^{«Полоска свинца, поднесенная Меркурию, чтобы тот отомстил за потерянные перчатки: пусть он отнимет кровь и здоровье у того, кто их украл, пусть он даст то, чего мы просим у бога Меркурия… как можно скорее тому человеку, который забрал эти перчатки» (табличка с проклятьем № 80). Перевод латинской надписи со свинцовой таблички из храма Меркурия, раскопанного в 1978 г., Вест-Хилл близ Ули, Глостершир}

Британская римлянка нацарапала проклятие вору, который украл ее перчатки. Заплатив храмовым жрецам или их помощникам, она бормочет последнее проклятие, обращаясь к богу — покровителю святилища, прибивает табличку, которая отражает ее надежду на отмщение, к деревянному столбу — некой доске объявлений для богов — и отправляется восвояси, веря, что ее врага постигнет какое-то несчастье. Мы не знаем ни ее имени, ни имени вора. Мы ничего не знаем об обстоятельствах, при которых перчатки были украдены — или потеряны, — как и о том, достигло ли ее проклятие цели или нет.

Машины времени не существует: мы не можем отправиться в прошлое и расспросить наших предков. Прошлое лежит как обрезки пленки, брошенные на полу в монтажном кабинете киностудии. Соедините эти обрезки в каком-то порядке — и вы увидите отрывочную бессвязную историю с нелепыми действующими лицами, с обрывками вновь и вновь повторяющихся песен из полузнакомого саундтрека… Вы разъединяете кусочки, скрепляете в другой последовательности, сматываете на катушку, заправляете в проектор, и там плывут титры, опять… и опять. С тем же успехом можно пытаться воссоздать дерево по его листьям или океан по каплям воды из протекающего водопроводного крана. Столь многое утрачено. Истина — это химера.

От тех двух веков истории Британии, что последовали за начавшимся около 400 года кризисом, предварявшим крушение Западной Римской империи, остались лишь крошечные фрагменты. Невозможно составить из них ясную последовательность, чтобы рассказать историю тех бурных, загадочных времен — историю того, как в Британии возникли первые королевства раннего Средневековья. И тем не менее гора фрагментов, собранных исследователями за последние десятилетия, поражает своими размерами. И даже если исходный сюжет восстановить не удается, стало возможно увидеть сцену, на которой игралась утерянная драма, и населить ее персонажами карнавала, изображенного неким изобретательным наблюдателем человеческой природы с богатой фантазией, кем-то вроде Брейгеля или Лаури.

На нашей сцене имеются такие диковины, как крытые соломой хижины, похожие на шатры, фантастические звери, вырезанные на дереве или выгравированные на золоте, незамысловатые приспособления для пахоты и ткачества, поросшие травой курганы, скрывающие парусные корабли, достойные королей, и ландшафт со множеством названий холмов и полей, лесов и пустошей, ручьев и болот. Людей из массовки — жителей Британии тех беспокойных времен — мы видим порой за довольно странными занятиями: вот они пробивают яму в когда-то красивых мозаичных полах, чтобы устроить кузнечный горн, везут с другого конца света амфоры с оливковым маслом любимого сорта, проклинают воров или соперников в любви, поклоняются безголовым ходячим трупам, спорят о том, чьи именно цветы дали нектар, собранный их драгоценными пчелами.

Даже от отдельных стоп-кадров трудно оторвать взгляд: это обрывки истории, начало которой теряется во тьме, а конец описан несколько столетий спустя прославленным книжником раннего Средневековья Бедой Достопочтенным. Сей образованный и любознательный монах из монастыря Ярроу на реке Тайн, который знал о мире почти все, что только можно было знать в его время, решил написать о том, как англосаксонские короли были избраны Богом, чтобы утвердить на острове единую общую церковь и создать единый народ. Он писал о нечестивых, глупых бриттах, которые, отвергнув благотворное влияние христианской Римской империи, отвернулись от Бога и от своих законных правителей и в итоге погрязли в междоусобицах и тирании. Он рассказывал о том, как предводители языческих германских племен начали войну против бриттов — и покорили их, как они создали новые могущественные королевства и как их, в свою очередь, обратили в истинную веру две христианские миссии, одна из монастыря на острове Иона, а вторая из Рима — примерно за три четверти века до Беды. История Беды убедительна — на самом деле это единственное достойное доверия повествование, не сгоревшее в тиглях раннего Средневековья Британии[2]. Мы можем сомневаться в его мотивах и в некоторых из его источников, но даже Беда мало что мог сказать о полутора веках, отделяющих последние письменные донесения из римской провинции Britannia от прибытия из Рима на остров Танет миссии Августина[3] в 597 году: этим полутора векам посвящено всего девятнадцать строк из 300 страниц современного английского издания его «Церковной истории народа англов»[4]. Однако даже если истинность рассказа Беды о том, как возникли первые христианские королевства, проверить нельзя, можно все-таки надеяться обнаружить гудящий пощелкивающий механизм, который вдохнул жизнь в эту драму, увидеть ее действующих лиц и наблюдать их трагикомическую историю.

Завершающие эпизоды этой истории будут знакомы тем, кто читал мою книгу «Король Севера» (The King in the North). Здесь, однако, они поданы в ином свете — не с ретроспективной точки зрения Беды, оценивавшего события из своего VIII века, а в контексте эпохи возникновения новых институтов и социальных связей, хотя участники этих событий оставили нам очень мало свидетельств. Повествование здесь превратилось в созерцательную историю.

Можно начать с того, что ранним утром, поднявшись над облачками тумана, зацепившимися за деревни, леса, поля с аккуратными живыми изгородями и речные луга долины Уайли выше Хейтсбери (Heytesbury), пролететь на воздушном шаре над меловыми холмами Солсберийской равнины. Впереди на севере лежит громадное пространство, изрытое воронками от снарядов и исчерченное меловыми следами танков, выделяющимися на зеленом фоне. Глядя вниз, можно видеть красные флажки, обвисшие на столбах: напоминание, чтобы вы держались подальше, потому что эта земля принадлежит британской армии. Вдали приземистая квадратная каменная колокольня средневековой церкви в окружении надгробий и памятников гордо возвышается над кучкой домов и сараев: картина вне времени.

При более внимательном взгляде на деревушку Имбер (Imber), чье древнеанглийское название, означающее «пруд Иммы», объясняет причину ее давнего появления и долгого существования на этом сухом плато, вы поймете, что все не так, как кажется[5]. Это — деревушка-призрак. Здесь никто не живет, хотя очертания пруда, который наполняется за счет крошечного пересыхающего ручья, все еще видны. Сохранившиеся здания защищены жестяными крышами. Раз в год, в сентябре, церковь заполняют прихожане, чтобы отметить день памяти ее покровителя, святого Джайлса (Эгидия). В этот день выстрелы на полигоне смолкают и слышны только церковные колокола, гимны и молитвы.

Имбер, символ мятущегося неспокойного мира XX века, впервые упоминается в грамоте короля Эдгара в 968 году[6]. Деревня пережила свой расцвет в начале XIV века, еще до того, как безжалостная Черная смерть выкосила треть населения Британии (и Европы). В 1943 году немногих остававшихся в деревне жителей выселили, чтобы разместить в домах дружественные американские войска: никому из местных так и не разрешили вернуться. Сейчас бывшая усадьба хозяина поместья, трактир «Белл Инн» и почта пустуют — кроме тех случаев, когда в ходе учений их требуется отбить у воображаемой армии другого государства.

На холмах Уилтшира есть и другие покинутые деревни, но их история гораздо более туманна. Менее чем в получасе полета воздушного шара на юг от Имбера мы увидим на пологом, залитом солнцем склоне безводной ложбины поросшие травой террасы, свидетельствующие, что некогда здесь было процветающее поселение. Нук-Даун (Knook Down), располагавшийся среди квадратных полей, неподалеку от неолитических длинных курганов, насыпей бронзового века и небольшого укрепления железного века, появился задолго до Имбера: на бриттском языке, от которого произошел средневековый валлийский, название Cnucc означает просто «холм». В этом месте 1500 лет назад стояли две деревушки, и между ними была тропа, утрамбованная копытами многих ходивших по ней стад. Нук-Даун не раскапывали современными методами археологии, однако антикварии XIX века, узнавшие о наличии этого древнего поселения благодаря усилиям кротов, выбрасывавших на поверхность монеты и керамику, порылись здесь своими лопатами. Они нашли следы домашних очагов, окрашенную штукатурку, основания печей для просушки зерна, а также украшения, относящиеся, если судить по монетам, ко II–IV векам н. э., когда Британия была ценной провинцией величайшей империи древней Европы[7].

Многие думают, что сельская местность Британии во времена Римской империи была усеяна виллами: особняками отставных военных, галльских чиновников, управляющих и представителей далеких императоров, местных богатеев, облачившихся в тоги. За три столетия римской оккупации были построены примерно 2500 роскошных вилл, многие из которых стали центрами обширных поместий. Однако археологические исследования, проводившиеся годами, показали, что такие резиденции были достоянием богачей, желавших продемонстрировать свой статус, и совершенно не типичны для жилого фонда римской Британии[8]. Сейчас на территории Британии известно около 100 000 сельских поселений, относящихся к периоду римского правления, причем многие — в таких районах, где никаких вилл не было. Сельские арендаторы и их несвободные подчиненные — батраки, гончары, ткачи, дровосеки и пастухи — жили со своими семьями по большей части либо на отдельно стоящих хуторах, либо в поселениях, включавших дома, загоны и подсобные строения. Эти поселения — например, на Солсберийской равнине — выглядят совсем как наши деревни с главными улицами, проулками и надворными постройками в окружении небольших полей и обширных открытых пастбищ за ними. Вероятно, и Нук-Даун в те дни отнюдь не был исключением.

По крайней мере еще одиннадцать, а может, и больше заброшенных деревень римского периода можно распознать на холмах Уилтшира по земляным сооружениям, которые впоследствии использовали пастухи, а в наше время — военные. Ни одно из них не исследовано в должной мере: археологам интереснее изучать руины имперской Британии — виллы, форты, города, Адрианов вал, Антонинов вал. Очень жаль. Какие истории из жизни простых бриттов — недовольных подданных империи или ее счастливых граждан — ждут нашего внимания?

В Чарлтон-Даун (Charlton Down)[9] на северо-восточном краю Солсберийской равнины по заросшим травой насыпям, разбросанным по территории 26 гектаров, можно определить как минимум 200 дворов — немаленький римский город. Здесь жители устроили водоем для хранения драгоценной воды (возможно, именно поэтому деревня выросла до таких размеров) и, предположительно, для привлечения диких птиц, которых потом ловили в силки или били стрелами влет. Можно различить улицы, извивающиеся между беспорядочно теснящимися домами, дворами и мастерскими. Многолюдный, шумный Чарлтон, наполненный запахами и звуками, доносившимися из хлевов и мастерских, наверняка был процветающим поселением: самым крупным во всей Британии в течение трехсот лет после ухода римлян. Даже поразительно большая монастырская община Беды в Ярроу по сравнению с ним выглядит скромно.

Дома, которые строились в Чарлтоне в течение трех с половиной веков римского правления, имели обычную для тех мест форму: круглые низкие каменные строения либо плетневые мазанки с коническими крышами, крытыми тростником или дерном. Вокруг них кипела жизнь: здесь стряпали, кормили младенцев, чинили и изготавливали инструменты, пряли… Дети гонялись друг за другом в проулках, родители бранили их — и одновременно настраивали ткацкие станки, стригли овец, створаживали молоко, подковывали скотину, вялили мясо на зиму. Утки крякали, свиньи хрюкали, волы мычали и фыркали, свежие кучи навоза испускали пар. Оставаясь у домашнего очага — центра жизни, — женщины все видели и обо всем знали. Фруктовые деревья цвели весной и приносили яблоки, сливы или мушмулу осенью, огороды, удобренные свиным, овечьим и козьим навозом, давали бобы, капусту, чечевицу, морковь, травы и репчатый лук (последнее — кулинарный вклад римлян). На полях попеременно выращивали то пшеницу или ячмень, то лен с нежно-голубыми цветами, который шел на изготовление льняной пряжи и льняного масла. Овцы паслись на окрестных холмах. Весной появлялись ягнята, в начале лета овец и баранов ощипывали или стригли, после чего выгоняли под присмотром пастухов на луга жиреть в теплые месяцы, а потом, когда начинались морозы и вершины холмов укрывал снег, возвращали в крытые загоны. Осень и зима — время молотьбы, заготовки запасов из излишков урожая, обрезки деревьев, ткачества, починки инструмента, рассказов у огня. Неотвязные мысли о неизвестном будущем, о судьбе, плодовитости и смерти заставляли людей приносить дары, давать обеты, читать заклинания, обращаясь к своему духовному пантеону — персоналиям римского, местного и, возможно, более экзотического восточного культов.

^{Холмики и кочки, сохранившиеся на военном стрельбище, выдают местоположение крупной зажиточной бриттской деревни времен римского владычества}

Пастухи, торговцы, мошенники, чиновники и сборщики налогов приходили и уходили, сплетники судачили о жизни друзей, врагов, возможных партнеров и родственников. На проходивших в свой черед праздниках и собраниях (нечто среднее между сельской ярмаркой и советом племени) разрешались споры, заключались браки, продавались и покупались кони, заключались и расторгались политические союзы. Новости о далеких событиях, должно быть, иногда доходили и сюда — огромные армии сражаются на границах чужих земель, очередной узурпатор смещает императора, орды варваров переправляются через Рейн, ирландские пираты похищают людей и живность из приморских и приречных селений, обесценивается монета, а вместе с ней и немногочисленные ценные безделушки, зарытые на заднем дворе… Ближе к дому: бунт в соседнем городе, назначение нового губернатора, известного своей жестокостью или продажностью, возведение городских стен… все это мало интересовало жителей меловых холмов, идущих с ведрами к деревенскому пруду за водой.

Почти ни в одном сельском поселении времен римского правления — будь то деревня, хутор или вилла — не обнаружено следов оборонительных сооружений или укреплений[10]. Это справедливо даже для последних десятилетий, когда Британия была «плодовита на узурпаторов» и подвергалась набегам со всех сторон[11]. Эта римская провинция, несмотря на большое количество преступников, тюрем, случаев самосуда и свирепых сторожевых псов, была (или считалась) безопасной землей, в целом спокойной и очень богатой.

Достаточно ли было окрестных пастбищ для благоденствия деревень на меловых холмах, или они в большей мере были связаны с внешним миром как центры производства гончарных и металлических изделий и, в первую очередь, тканей, предназначенных на продажу? Стал ли для них роковым ударом крах римской рыночной экономики? Когда-нибудь археологи смогут ответить на этот вопрос. Солсберийская равнина, где леса в основном были сведены еще задолго до нашей эры овцеводами бронзового века, активно обрабатывалась и в более поздние «доримские» времена, а также в течение всего периода римского владычества. Многолюдные деревенские поселения сами по себе говорят о процветании этого края. О том же свидетельствуют пустые безмолвные террасы и натоптанные дороги, которые сегодня видит воздухоплаватель. Но пока в этих деревнях не проведут раскопки, мы не сможем сказать, почему и когда их обитатели ушли, чтобы более не возвращаться. Очень редко археологам выпадает удача узнать (как в случае Имбера), что поселение полностью опустело в результате конкретного события, дата которого точно известна.

Помпеи, Геркуланум, удивительно хорошо сохранившиеся дома бронзового века в Маст-Фарме (Must Farm) на болотах в окрестностях Питерборо — редкие примеры, трагические свидетельства внезапных катастрофических событий. Чаще поселения деградируют медленно, незаметно — в итоге остается всего несколько семей, цепляющихся за прежний образ жизни, который уже не может обеспечить их существование, подобно последним жителям удаленного острова Сент-Килда в 1930 году. Возможно, один — последний — неурожай или вспышка какого-то мора среди скота окончательно убивает деревню. Нам неизвестно, почему пришли в запустение деревни на Солсберийской равнине.

По малозаметным насыпям в Нук-Даун судить о жизни людей, рождавшихся, живших и умиравших здесь в течение веков, неизмеримо сложнее, чем по постройкам в Имбере. Читателям и вдумчивым воздухоплавателям, которые надеются пробудить запахи, звуки, взаимоотношения людей прошлого, лучше бы обратиться к более известным, пусть и не столь давним примерам — скажем, таким, как пиренейская деревня Монтайю: жизнь ее обитателей-катаров, центром которой была foghana (кухня), подробно описана похотливыми протоэтнографами из инквизиции начала XIV века[12]. Ни одно собрание материальных артефактов не может конкурировать с богатой подробностями историей взаимоотношений, предательств, трагедий и выживания, запечатленной в показаниях героической Беатрис де Планиссоль, ее друзей, врагов, слуг и знакомых, — но у нас нет ничего подобного.

Невозможно определенно сказать, как осознавали себя жители деревень на меловых холмах. Скорее всего, их объединяло стойкое ощущение своей принадлежности к семье, домочадцам и клану в целом. Они также ценили свой статус, подтверждавшийся фибулой на плече, характерным узором тесьмы на кантах одежды, прической и фамильным сходством. Антропологи предполагают, что престиж человека зависел от возраста, семейного положения и роли в семье, а также от социального статуса самой семьи. Но считали ли жители, что принадлежат к некоему народу или культуре — клану или «пагу»[13] (pagus), подразделению одного из цивитатов[14] (civitates), то есть одной из навязанных административных единиц, которые признавали правители римских провинций? Считали ли они себя бриттами?

За двумя исключениями[15], ни в одной из деревень не видно следов представительного, богатого центрального дома — виллы, зала с колоннами, общинного круглого дома или укрепления, — так что мы не знаем, принадлежали ли земли их жителей большим поместьям, или их жизнь проходила в некотором смысле вне сферы влияния местных властей. Судя по немногим имеющимся на данный момент находкам, они имели доступ ко всем новейшим технологиям и достижениям своего времени: монетам, инструментам, моде, пище, украшениям. Но невозможно выяснить, как они именовали сами себя или как назывались — ни как сообщество, ни как часть более общих этнических или территориальных групп. Из римской Британии до нас дошло название одного-единственного пага, нацарапанное на деревянной оборотной стороне вощеной дощечки для письма с записью о судебном разбирательстве по поводу небольшого лесного участка в Кенте[16]: паг Dibussi, входивший в цивитат Cantiaci, столица которого, Durovernum, стала городом Кентербери. Однако этот единственный пример именования — лишь намек на ощущение принадлежности.

Названия, связанные с географическим положением и принадлежностью, возникшие после ухода римлян, — такие как Meanware в долине реки Меон в Гемпшире, Hroðingas в Эссексе или Magonsœte в долине реки Уай, — появились не раньше VII века[17]. В то время потомки жителей меловых холмов, видимо, уже принадлежали к Wilsœte[18], обитателям долины реки Уайли, чье именование (через название городка Уилтон) унаследовало графство Уилтшир. В анналы истории раннего Средневековья они попали в 552 году, когда после предполагаемой победы военного вождя Кюнрика у Сеаробурга (Searoburh)[19] англосаксы подчинили себе Солсберийскую равнину[20]. Позднее жители этих мест получили сомнительное преимущество считаться подданными разросшегося королевства Уэссекс.

Мы не знаем, кем считали себя жители меловых холмов в последние века владычества Рима — угнетаемым туземным меньшинством или гордыми членами панъевропейской цивилизации, при том что бритты считались гражданами империи со всеми юридическими привилегиями со времен правления Каракаллы (198–217). Они говорили на местном или региональном диалекте бриттского языка, возможно, наряду с поздней разговорной латынью, а некоторые из них, особенно занимавшиеся торговлей, были грамотны.

Имперские власти после завоеваний Клавдия в 43 году н. э. быстро установили на своих только что покоренных территориях должный средиземноморский порядок. Им нужно было знать, где находятся предметы и люди: минералы, древесина, хорошая земля для сельского хозяйства, судоходные реки, преодолимые горы, непроходимые болота и топи, а также потенциальные очаги местного сопротивления. Им нужно было определить, кто из местных вождей обладает властью над какими народами, чтобы наделять полномочиями, собирать дань, умиротворять или подавлять нецивилизованных варваров. Поэтому их географы идентифицировали некоторые племена, населявшие просторы этой новой земли: тринованты (trinovantes) и ицены (iceni) на востоке, бриганты (brigantes) на гористых Пеннинах, дуротриги (durotriges) и думноны (dumnonii) на юго-западе. Колониальные власти редко бывают достаточно внимательны, чтобы разобраться во всех нюансах, которые важны людям: представьте, как можно определить, где территория тех, кто называет себя джорди (уроженцами Тайнсайда) или макемами (жителями Сандерленда), или как на месте понять, где заканчивается Брам (Бирмингем) и начинается Черная страна (угледобывающие районы вокруг Бирмингема). В сохранившихся записях сборщиков налогов не указаны названия, которыми пользовалось местное население.

Многие поколения специалистов, изучающих Британию периода римского правления, пытались определить области расселения разных племен или территории цивитатов в этой провинции и начертить убедительные границы на картах римского завоевания. В последнее время принято считать, что территории племен были на самом деле разрозненными: власть и влияние сосредотачивались в центральных областях (числом около двадцати), окруженных большими периферийными районами с менее четкой принадлежностью, которые представляли собой не столько фронтиры или приграничные области, сколько области с более слабым племенным самосознанием, где понятие непринадлежности могло быть не менее важным, чем понятие принадлежности. Подобное ощущение знакомо жителям любых приграничных земель.

Нынешние Гемпшир и Уилтшир римские географы считали землями, принадлежащими союзу бывших галльских поселенцев — белгов. На самом деле неважно, были ли белги иммигрантами: их вожди потерпели поражение в кровавой битве с легионами, смирились с владычеством Рима, и римские военные губернаторы создали им столицу цивитата — Venta Belgarum, место встреч (вента) белгов. Там местные жители могли увидеть, как выглядят римская власть и привилегии, как выглядит цивилизация. Составной частью колониальной политики империи всегда была идея о том, что те, кто принимают Рим, становятся римлянами.

Если жители меловых холмов должны были административно принадлежать к ближайшей столице цивитата, то им следовало ориентироваться на Венту белгов (совр. Винчестер) в трех днях пути на юго-восток. Там можно было познать — или хотя бы изумленно осмотреть — многие удобства средиземноморского города: термы, форум с базиликой или зданием суда, алтари императорского культа, каменные и кирпичные городские дома с немалыми архитектурными претензиями. В последующие века вокруг города возвели внушительные стены — возможно, это была демонстрация гражданской гордости, а не реакция на скрытую военную угрозу. Не исключено, что Винчестер мог также похвастаться гинекеем (gynaecea) — имперскими ткацкими мастерскими (если Винчестер — это та Вента, где располагались мастерские, чей управляющий упомянут в позднеримском списке государственных служащих, Notitia Dignitatum)[21].

Гинекей (исходно греческое название женских покоев, где обитательницы женской половины дома ткали и пряли) производил шерстяную ткань для нужд имперского двора и армии в качестве дани от провинции — налога, взимаемого с покоренной территории для возмещения расходов на ее завоевание. Некоторые местные жительницы, а также несвободные женщины и мужчины из ближайших деревень и хуторов, скорее всего, могли выполнять какие-то работы для мастерских у себя дома. В IV веке непосредственно в гинекее (пока еще не обнаруженном при раскопках), вероятно, работали беглецы или осужденные под присмотром надзирателя, как в викторианском работном доме. Можно даже предположить, что гинекей был устроен в Venta Belgarum именно потому, что окрестные пастухи могли исправно снабжать мастерские шерстью от своих стад. Характерные шерстяные изделия из Британии — накидки с капюшонами (byrri) и очень красивые, пользующиеся большим спросом ковры, называвшиеся tapetia, — охотно покупали на другом берегу Fretum Gallicum, то есть Ла-Манша.

Город Акве Сулис (Aquae Sulis, совр. Бат) с популярными купальнями на горячих источниках, куда стекались деньги и богачи со всего региона, мог быть даже более притягательным для жителей меловых холмов с точки зрения сбыта продукции и социального взаимодействия с романизированным миром. Акве Сулис был очень удачно расположен: с устьем Северна (Sabrina fluvium) его соединял судоходный бристольский Эйвон, а проходившая здесь одна из лучших дорог Британии, Фосс-Уэй (Fosse Way), соединяла далекий Эксетер (Isca, столица цивитата думнонов) с колонией (colonia)[22] ветеранов у Линкольна (Lindum). Эта практически прямая дорога пересекала провинцию с севера на восток. Линкольн, в свою очередь, был связан с рекой Трент (Trisantona fluvium) и, следовательно, с прибрежной торговлей Северного моря каналом Фосс-Дайк (Foss Dyke) — удивительным, навязанным местным жителям подарком империи. Еще одна дорога, в более поздние века известная как Эйкман-Стрит (Akeman Street), соединяла Акве Сулис прямо со столицей провинции Лондинием (Londinium), проходя через Кориний, столицу цивитата добуннов (Corinium Dobunnorum, совр. Сайренсестер), и Веруламий (Verulamium, совр. Сент-Олбанс).

Храм и купальни в Акве Сулис детально изучали несколько поколений археологов и историков. Бриттской богине Сулис, которую римляне отождествляли со своей Минервой, поклонялись многие местные жители: ее горячие источники побуждали как к приношениям — в виде монет и небольших даров, — так и к подаче прошений, подобных мольбе возмущенной жертвы кражи перчаток из Ули, чью сохранившуюся табличку мы цитировали в начале этой главы. Не менее 130 посланий богине, нацарапанных на небольших металлических пластинках, были извлечены из источника: это самые подлинные голоса, долетевшие до нас из римской Британии, и среди них — единственный сохранившийся письменный образец бриттского письма. Многие послания — проклятия обманутой любовницы или ограбленного домовладельца — позволяют нам не только представить себе неприглядные детали городской жизни: преступления, похоть, неверность, — но и получить сведения о личной собственности, которую авторы посланий считали ценной: накидка, принадлежавшая некоему Доцилиану, туника, конская попона, полотно, оловянная посуда, чашки, зеркала, кольца и даже мул[23].

В III веке Акве Сулис был обведен внушительными каменными стенами — как и многие другие большие и маленькие города Британии того времени. Служители и посетители городских купален и храма, похоже, принадлежали к той социальной прослойке, которую археологи с долей иронии называют ультраримскими бриттами: люди, чьи семьи получили немалую выгоду от того, что их родина была включена в европейскую сверхдержаву, считавшие себя настоящими римлянами и высокоцивилизованными гражданами. Эти латинизированные горожане жили в каменных домах среди облагороженного ухоженного ландшафта, который к IV веку был усыпан сельскими поселениями, небольшими городами, роскошными виллами, испещрен множеством дорог со щебеночным покрытием. Они имели рабов, подписывали свои письма и купчие латинизированными патронимами, ходили в базилику в тоге и посещали театр. Они могли содержать небольшой домик в городе и дом побольше в сельской местности, как благородные зажиточные господа в английских графствах XVIII века или владельцы дач в России времен Толстого. К концу IV века, когда Британию, похоже, настиг панъевропейский экономический и политический кризис, многие ультраримские бритты позаимствовали модные внешние атрибуты и ритуалы христианства. Усвоив соответствующие нормы материального благополучия и социальные традиции, они стали воплощением гомогенной культуры колонизаторской средиземноморской сверхдержавы. Они были воплощением истории успеха.

Через два или, возможно, четыре поколения, сменившихся с той поры, как последнюю пластинку с латинским проклятием вместе с несколькими затертыми монетками на счастье бросили в Бате в источник, бриттский монах, известный нам как Гильда Премудрый, говорил о расцвете римской Британии, словно глядя на нее в перевернутый телескоп. В проповеди-предостережении, написанной на латыни и адресованной современным ему королям и духовенству, он сетует на грехи и слабости ультраримских бриттов: неблагодарные и самодовольные, они изгнали римских губернаторов, отринули их закон и защиту, отреклись от христианского Бога и в результате дорого заплатили за это. Гражданские войны, мор, вероотступничество, вторжения варваров-язычников со всех концов света повергли великолепие римской Британии в прах. Гильда писал, что в итоге пламя анархии охватило Британию от моря до моря, опустошив плодородный край, и лишь тирания смогла пустить корни в этой земле. Города лежали в развалинах, непогребенные тела, разлагавшиеся на улицах, становились добычей падальщиков. По словам Гильды, в Британии еще оставались правители и блюстители порядка, но они сгибались под бременем непосильных забот. Старый мир был сметен прочь.

Гильда и Беда рассматривали историю как назидательный божественный текст: вера и покорность Богу вознаграждаются спокойствием и процветанием, грех, слабость и невежество навлекают на провинившихся божественные кары, которые вершатся руками других глупых жестоких грешников и неверующих варваров. Ветхий Завет был для Гильды и Беды истинным vade mecum (путеводителем). Современные историки, как и Гильда, хотят понять, каким образом процветающее, упорядоченное, облагаемое налогами, хорошо управляемое высокоэффективное общество могло так стремительно деградировать и лишь после множества бедствий последующих веков смогло возродиться уже в ином качестве. Они ищут разгадку в археологических находках, в свидетельствах Гильды, в древнейших сводах англосаксонских, бриттских, ирландских законов, в обрывочных сведениях, которые спустя много веков собрал самобытный бриттский историк, известный нам под именем Ненний[24], в первых записях «Англосаксонской хроники». Они пытаются представить себе социальные и политические процессы, протекавшие в Британии в течение двух столетий: на пути от начальной точки — централизованного латинизированного военного государства — через его крах, его исчезновение в черной дыре истории — к появлению лоскутного одеяла из мелких, динамично развивающихся воинских королевств, одухотворенных жизненной и творческой силой церкви. Напрашивается вопрос: как описать период между 400 и 600 годами — как эволюцию или как революцию? В ворохе возможных описаний можно даже ухватиться за соломинку, носящую имя Артур.

Антропологи, рассматривающие руины и сравнивающие институты, языки и культурные особенности Британии времен римского владычества с культурой Уэльса, Шотландии и Англии времен раннего Средневековья, должны ответить на ряд взаимосвязанных вопросов. Как изменялась жизнь людей в те неспокойные времена? Какие существовали сообщества и социальные группы, в соответствии с какими социальными правилами и нормами они функционировали и развивались? Почему жители современной Великобритании называют свои города и деревни словами валлийского, гэльского и английского языков, а не по-латыни? Как местные бритты взаимодействовали с прибывающими в Британию захватчиками или иммигрантами — германцами, галлами, ирландцами? Почему похоронные обряды в какой-то момент сменились с захоронений в земле без погребального инвентаря на кремацию с погребальным инвентарем[25], а потом вновь вернулись к первоначальной форме? Самое богатое поле для антропологических изысканий — вопрос о том, как население Британии в конце римского владычества и их потомки V–VI веков использовали убранство зданий, личные украшения, различные атрибуты и погребальные церемонии, чтобы выразить и подчеркнуть свои идентичность, принадлежность и статус. Но даже если антропологи, имея в руках карты всех поселений и сведения обо всех артефактах, когда-нибудь смогут сказать, чем занимались люди тех потерянных поколений, они никогда не узнают, о чем они думали, глядя на угасающие угли своих очагов.

Географы, чья работа становится все более важной по мере того, как современный путник ищет дорожную карту, чтобы ориентироваться в тех смутных временах, стараются понять, как менялись — или не менялись — представления о территориальном делении (и их физическое воплощение). Некоторые видят преемственность на протяжении половины тысячелетия — от племенных союзов конца бронзового века (таких как добунны и кантиаки) через королевства раннего Средневековья типа Хвикке к привычным графствам вроде Кента. Однако в мозаике небольших политических, социальных и культурных образований (их опознано около 200) удается обнаружить и менее очевидные связи. Это элементы, укорененные в многообразных ландшафтах Британии, отзвуки имен, которые слышны в древних названиях и записаны в юридических документах: Arosætna — народ с реки Эрроу (Arrow) в Вустершире, Pecsætna — народ Скалистого края (Peaks Discrict) в Дербишире, Myrcna (мерсийцы) — жители окраинных земель (marches). Многие из этих названий сохранились в знаменитом, но загадочном документе VII или VIII века, известном как «Роспись племен»[26], — первой политической карте новой эпохи. Тем не менее важные части этой географической головоломки отсутствуют: мы видим не фильм, а отдельные кадры, и к тому же очень нечеткие.

Археологи, проводящие раскопки, также со все большей уверенностью отмечают преемственность на разных уровнях — от переделки и починки вещей и строений до общих тенденций в обустройстве поселений: разбитые обеденные тарелки тонкой работы не заменяли, а чинили, скрепляя медной проволокой, виллы служили жильем до середины V века, но уже не были прежними, городские центры превращались в мастерские, появлялись новые типы жилищ и экзотические ритуалы погребения. Археологи фиксируют изменения в географии распространения и форме материальных объектов, начиная с украшений и пряжек для поясов, заканчивая оружием и архитектурой, отслеживают перемещения керамики от анатолийской печи для обжига к валлийской крепости на холме, составляют описи инструментов, воссоздают ремесленные техники, реконструируют жизнь мужчин и женщин, перемещавшихся по дому и по двору.

Главное искушение археологов — их воображение. Они преуспели в реконструкции и описании материальных процессов: они могут рассказать, как обрушиваются стены, как зарастают илом канавы, могут датировать органические останки и по ним проследить изменения окружающей среды, описать рацион, болезни и травмы. Однако они не способны закрыть лакуны в пространстве и времени — те неведомые недели, месяцы, годы или столетия, что заполняют провал между мозаичным полом, тщательно выскобленным в последний раз, и лугом, который теперь его покрывает. Получив в свое распоряжение должные ресурсы, археолог сможет многое рассказать о том, чем занимались день ото дня жители Солсберийской равнины, но никогда не узнает, как, почему, когда именно они ушли. А история конца римской Британии — это прежде всего история оставленных поселений. Или, по крайней мере, она такой кажется.

В последние тридцать лет среди историков преобладает мнение, что максимальная численность населения Британии в первые четыре века нашей эры составляла более 2 миллионов человек. По более амбициозным (и детальным) оценкам, при городском населении примерно в 250 тысяч человек (если считать городами все поселения от Лондиния до придорожных селений меньше Нук-Дауна), 100 тысячах военных, живших в гарнизонах или рядом с ними, и более чем 3 миллионах человек, живших на хуторах и в деревнях, общая численность населения должна была составлять порядка 3,5 миллиона[27]. Даже если эти оценки неточны, они вряд ли сильно расходятся с истиной. Аэрофотосъемка, данные лидара[28], представленные в базе Portable Antiquities Scheme[29], и опубликованные результаты раскопок, проводившихся перед строительством новых зданий, существенно расширили перечень известных нам поселений римского периода в Британии (хотя обнаружены, по всей вероятности, еще далеко не все).

Ни один серьезный исследователь не станет утверждать, что подобная численность населения была характерна для эпохи Беды или любого другого периода, предшествовавшего Нормандскому завоеванию (даже если допустить, что многие поселения и места захоронений тех времен нам также неизвестны). Судя по свидетельствам Гильды, в Британии к тому моменту, когда он писал свою проповедь-предостережение «О погибели и покорении Британии»[30], — то есть между 490 и 540 годами, — рождаемость значительно снизилась или смертность существенно возросла (или и то и другое вместе). Очень жаль, что мы не можем точно датировать сочинение Гильды[31] и поэтому не можем определить, насколько быстро уменьшалась численность населения. Данные об оставленных поселениях — ненадежные свидетельства: отчасти потому, что они не говорят, куда ушли люди, или — если они умерли от голода или были поголовно истреблены — где лежат их останки.

Наиболее достоверный источник сведений об изменении окружающей среды раннего Средневековья — свидетельства пыльцевых диаграмм[32] по заболоченным территориям и озерам Британии и Ирландии — дает довольно парадоксальную картину. Скрупулезное исследование имеющихся в настоящий момент данных заставляет предположить, что ландшафт Британии в первые века после ухода римлян претерпел некую метаморфозу: количество культивируемых земель, в особенности пастбищ, почти не изменилось, но их стали использовать гораздо менее интенсивно[33]. Незначительное и отнюдь не повсеместное увеличение количества древесной пыльцы можно объяснить частичным прекращением вырубки молодой поросли. Таким образом, общеизвестная история, созданная на основании впечатлений от первых раскопок и книг Гильды и Беды и содержащая яркие образы запустения, — история о лесах, выросших на месте заброшенных полей, — неверна. Крупный рогатый скот, овец и, возможно, лошадей, теперь разводили и откармливали не для потребностей прожорливой централизованной военизированной экономики империи, а только для нужд местного сообщества. Мы видим, что численность населения постепенно уменьшается, производительность труда падает, излишки сельскохозяйственной продукции сокращаются — и, возможно, снижается рождаемость. Катастрофа? Не похоже. Географы, указывая на границы полей и угодий, со все большей уверенностью утверждают, что эти земли продолжали использоваться и во второй половине первого тысячелетия[34].

Чтобы разобраться в кажущихся весьма резкими изменениях политической и культурной ориентации, в результате которых римская Британия превратилась в англо-саксонскую Англию, валлийский Уэльс и пиктскую Шотландию, необходимо разрешить несколько серьезных противоречий. С одной стороны, имеется привычное повествование о брошенных жилищах, оставленных виллах и покинутых романо-бриттских городах, о прекращении монетного обращения, исчезновении крупного налаженного гончарного производства, об уходе римской армии, о появлении новых — вроде бы чужих — поселений и погребений, о повсеместном вытеснении из обихода даже не одного, а двух языков. С другой стороны, исследования изменений окружающей среды и ландшафта выявляют все больше признаков преемственности (правда, довольно мелких). Например: люди действительно покидают виллы — но лишь для того, чтобы поставить новые жилища всего в нескольких метрах от них; кустарное гончарное производство по-прежнему сохраняется; вновь возникают территориальные племенные сообщества, очень похожие на аналогичные сообщества бронзового века. Чтобы разобраться со всеми очевидными несоответствиями, нужно внимательно приглядеться к тому, что находится у границы наших возможностей и наших знаний, — к метафизически неуютной полосе, где мощеная площадь переходит в пашню, дверная стойка врезается в забытую могилу, пограничные канавы и изгороди теряют свое предназначение и становятся достоянием памяти. С точки зрения археолога — это граница хаоса.

Даже через 400 лет колониального правления (а на далеких северных и западных окраинах — попеременной оккупации, войны и торговли) Британия оставалась островом с очень разными региональными традициями и разным отношением к римскому вмешательству. Основа этого разнообразия — ландшафт и климат. Можно разделить Британию на четыре четверти — на юго-западе климат умеренный и влажный, на северо-западе — холодный и влажный, на северо-востоке — холодный и сухой, на юго-востоке — умеренный и сухой. Чем дальше на северо-запад, тем древнее скалы, холмистее ландшафт и беднее почвы. Наиболее удобные для судоходства реки находятся на юго-востоке. В марте и сентябре день равен ночи: солнце встает точно на востоке и заходит точно на западе. В день летнего солнцестояния точки заката и восхода максимально смещаются к северу, в день зимнего солнцестояния — к югу, смещение увеличивается с возрастанием широты. Лизард, самая южная точка Британии, лежит примерно на 50° северной широты, а Даннет-Хед — самая северная точка острова — почти на 59°. На севере летний вегетационный период короче, но световой день длиннее. Циклы приливов и отливов зависят от положения солнца и луны, от местных течений, формы береговой линии и расположения устьев рек, и умение учитывать эти особенности, полезные либо опасные, — ценная составляющая местного знания. Фазы луны и времена года задают естественный цикл, к которому привязаны многие церемонии, праздники и сельскохозяйственные практики.

Плодородие земель, на которых произрастают сельскохозяйственные культуры — пшеница, овес или ячмень, — а также лугов и пастбищ, где растет трава, зависит от основных характеристик почвы: толщины почвенного слоя, его средней температуры, кислотности, способности впитывать и отдавать влагу, содержания глины и песка, количества минеральных веществ. Земли широких речных долин, обогащенные ледниковым и наносным илом, — так называемые центры плодородия — хорошо дренированы, увлажнены, имеют толстый почвенный слой. Их распахивали древние земледельцы: убирали камни, пропалывали, удобряли, рыхлили, успешно прогревая, чтобы продлить природный вегетационный период[35]. Эти долины — maghs, maes и straths, если использовать местные термины, — давали пропитание основным заселенным областям, уже сложившимся к тому моменту, когда Юлий Цезарь возглавил пробное вторжение в Британию в 55 году до н. э. Разливы рек приносили дополнительное удобрение на заливные луга, сами же реки изобиловали рыбой, моллюсками, по берегам гнездились водоплавающие птицы. Окрестные холмы с давно расчищенными от леса склонами использовались как летние пастбища для овец и волов: первых выращивали в основном ради шерсти и шкур, вторых — как тягловую силу для плугов и повозок. Козы давали молоко, свиньи, быстро жиревшие осенью, шли на мясо, вяленое или соленое (источник белков на зиму). Племенные быки и жеребцы обычно были собственностью богатых и влиятельных людей.

На этих благодатных и плодородных территориях возникли политические образования, скрепленные некой общей идентичностью, которые со временем эволюционировали в то, что можно условно назвать мелкими королевствами или племенными княжествами. Можно предположить, что такого рода территориальные образования располагались в бассейнах рек Тей и Клайд, Тайн, Тис, Северн, Эйвон, Темза, а также, возможно, по берегам заливов Мори-Ферт и Солуэй-Ферт, рек Мерси, Уай и Солент, Нин, Уз, Кем, Ли и в верхнем течении Трента. Глубокие судоходные реки отнюдь не были препятствием — напротив, они служили объединяющим фактором для береговых сообществ, использовавших реки как источники пищи и пути сообщения. Эти мелкие «королевства» стали главными объектами колонизаторской политики римских императоров. К югу от Адрианова вала, построенного в начале II века, в период римского правления строились роскошные виллы, и местные аристократические семейства, прельстившиеся благами имперской цивилизации, жили в превосходных каменных городских домах, ставили латинские памятники своим родным и давали детям дорогостоящее классическое образование. Гильда был выходцем именно из такого семейства, как и святой Патрик.

Военные стратеги Рима быстро сообразили, как можно политически выхолостить и экономически эксплуатировать плодородные области, соединив главные судоходные участки крупных рек сетью дорог и разместив гарнизоны в стратегических точках[36]. Эта блестящая стратегия породила сложнейшую систему связей, непостижимую для провинциальных подданных Рима. Она превратила Британию в крепко связанную территорию, по которой можно было передвигаться с достаточной скоростью, что позволило Риму добывать ее минеральные сокровища, контролировать местное население, развивать торговлю и рынки, преумножать богатство: создавать Pax Romana.

Гористые или непокорные области — земли с тяжелыми глинистыми почвами, сухие меловые плато, закисленные холмы Уэльса, Пеннины, Северное нагорье, болота Восточной Англии, регулярно затопляемая долина Йорка, заброшенные торфяники северо-запада — были заселены не так плотно. Эти территории без определенной структурной принадлежности было сложнее разведывать и использовать. Иногда — с точки зрения римских армий — овчинка выделки не стоила: достаточно было построить несколько укреплений и дорог, отслеживать местную политику и демонстрировать свое присутствие. Порой когорты, патрулировавшие и усмирявшие эти спорные земли, сами получали хорошую трепку. Особое внимание римских властей привлекали районы, поставлявшие ценное сырье: соль из низинных болот Восточной Англии и соленых источников Западного Мидленда, свинцовые руды Пеннин и Мендип, железные руды и строевой лес Уилда и Дина, олово из Корнуолла, медь и золото из Уэльса.

Расположение и внешний облик поселений, выявляющихся в мозаике природных и искусственных ландшафтов различных областей, прекрасно соответствовали местной культуре и окружающей среде и были достаточно традиционны. В менее плодородных холмистых землях, где под рукой в изобилии имелись лишь камень, торф и вереск, мы обнаруживаем брохи[37] (broch), дуны[38] (dun) и кранноги (crannog)[39], корнуолльские «круги»[40], «террасные поселения»[41] (scooped settlements) на склонах Чевиот-Хиллс (Cheviot Hills), постройки из камня и круглые дома с торфяными стенами: как правило, несколько строений ставились по кругу или на прямоугольной площадке, но не были частью более крупных структур типа деревни. Жившие в этих поселениях семьи или группы близких родственников, связанные с соседями социальными и семейными узами, поддерживали связь с теми, с кем, по их мнению, были в родстве, и отделяли себя от тех, кого не считали родичами.

Многие общины, адаптируясь к сложным климатическим и природным условиям, практиковали полукочевой образ жизни: в холодное время года жили кучно в долинах, а летом перебирались на горные пастбища. Один из лучших источников наших сведений о материальной культуре тех мест, начиная с позднего железного века, — летние жилища элиты — кранноги, разбросанные по озерам нынешних Шотландии и Уэльса, а также знаменитые озерные деревни сомерсетских пустошей. Дома на сваях, соединенные с берегом деревянными мостками, построенные исключительно из органических материалов, прекрасно сохранились в анаэробной среде под водой после того, как были заброшены. Они дают поразительную картину жизни своих обитателей: постели и паразиты, инструменты и кухонная утварь позволяют судить о местном рационе и приемах ремесла, доказывая, что отсутствие дорогого стекла, роскошной керамики и каменных стен вовсе не обязательно свидетельствует о бедности — скорее об умелом использовании местных природных ресурсов.

На карте римской Британии ясно виден контраст между тем, что можно считать «романизированной» зоной с дорогами, укреплениями, виллами, городками, колониями и цивитатами, и территориями контроля и принуждения, где эти чудеса отсутствуют или редки. Центральные области римской Британии условно включают в себя земли к востоку от йоркширской реки Уз, к юго-востоку от реки Трент, к востоку от рек Паррет, Уай и Северн (за исключением Уилда в Кенте и Суссексе). Здесь имперским властям удалось превратить бриттов в римлян. Для остальных обитателей острова — то есть для жителей большей части Британии — Рим оставался просто далекой силой (которую, впрочем, нельзя было игнорировать): порой он давал о себе знать нежеланным военным, судебным или фискальным присутствием, порой был источником полезных связей, богатств и материальных благ. Раскапывая поселения на этих территориях, археологи для датировки объектов часто полагаются на случайные находки «римских» артефактов, соответствующих определенным периодам римской оккупации. В остальном же мы наблюдаем очевидную преемственность в архитектуре, экономике и социальных практиках с конца железного века до раннего Средневековья.

Между полностью романизированными бриттами и со-обществами, целиком сохранившими традиционный местный уклад, находилась «пограничная зона» — местные сообщества, выступавшие в качестве императорских подданных и союзников лишь время от времени. Они поддерживали тесные контакты и с империей, и со своими более консервативными соседями, что позволило им сформировать собственные намеренно двойственные позицию и идентичность. Они получали выгоду от взаимоотношений с Римом и в то же время сохраняли надежное положение в местном лагере.

На территории нынешнего Нортумберленда, где плодородные вулканические холмы и торфяные болота резко контрастируют с обширными ледниковыми долинами и гостеприимными равнинами побережий, римляне нашли союзников — племена, которые они называли селговами (selgovae) и вотадинами (votadini). На краткое время — в ходе амбициозных военных кампаний I и II веков н. э. — эти народы оказались в подчиненном положении. Однако бо́льшая часть плодородных земель и богатые запасы минерального сырья находились южнее, и с середины II века линия военных укреплений, отделявшая область имперского контроля от остальной Британии, проходила по Адрианову валу. После этого несколько племен, живших к северу от Адрианова вала, договорились о выгодном для себя статусе федератов (foederati). Большое количество поселений, от которых на пастбищах Чевиот-Хиллс сохранились остатки валов и каменных стен, свидетельствует об их процветании в период римского владычества — как и аналогичные сооружения в более южных районах.

^{Роскошь на сваях: восстановленный кранног на Лох-Тэй (Пертшир)}

В Гривз-Эш (Greave’s Ash), в верховьях долины реки Бримиш (Bromic в самых ранних источниках), расположены два близко соседствующих поселения с круглыми домами и аккуратными загонами для скота. Дороги и тропы расходятся от них к десяткам хуторов на холмах среди пашен и ухоженных пастбищ. Климат здесь на редкость благоприятный: с раннего утра и в течение всего длинного летнего дня юго-восточные склоны освещаются солнцем, вулканические почвы богаты и плодородны, хорошо дренированы, легко возделываются плугом или мотыгой. Обнесенные валом комплексы с остатками круглых каменных оснований множества домов, хранилищ и мастерских — видимо, построенные в расчете на «большие семьи»[42], — в окружении возделанных полей и тучных пастбищ, разграниченных изгородями, представляют собой очевидный пример значительного вмешательства в природный ландшафт и, соответственно, свидетельствуют о процветании местного сообщества. На склонах Чевиот-Хиллс хорошие пастбища. Долина реки Бримиш на востоке становится более сухой по мере того, как гряда холмов спускается к естественной гавани в бухте Бервика, откуда римская дорога, ныне известная как Дорога Дьявола (Devil’s Causeway), вела к укреплениям и городам Адрианова вала. Можно предположить, что местные жители поставляли излишки мяса, шерсти и зерна гарнизонам, стоявшим в крепостях вала[43]. Они могли также продавать ремесленные изделия в Кории (Coria, совр. Корбридж в долине реки Тайн), предположительно столице цивитата, и в других городах. Местные торговцы, будучи по определению варварами, были вынуждены отстаивать очереди на въезде в империю. Любопытное собрание находок из нортумберлендской деревни Грейт-Уиттингтон (Great Whittington), всего в миле от Адрианова вала, позволяет предположить, что там находилось нечто вроде перевалочного пункта, где гуртовщики, торговцы, просители, послы и путники, утверждавшие, что они якобы римские граждане, должны были останавливаться и доказывать свою благонадежность перед тем, как им будет позволено проехать[44].

В нескольких километрах к северу от Гривз-Эш, на двуглавом холме, нависающем над долиной Глендейл и равниной Милфилд, расположен труднодоступный форт Иверинг-Белл (Yeavering Bell). Эта система укреплений железного века и летняя резиденция были центром местной власти и местного культа. Вожди Иверинг-Белл, похоже, сохраняли свою власть и идентичность и в период римского владычества, и даже позднее: у подножия холма, на широком плато над рекой, располагалась резиденция королей Берниции, Иверинг (Беда именует ее Ad Gefrin), — превосходно проведенные в этом месте в 1950-х и 1960-х годах археологические раскопки показали, что здесь проходили королевские пиры, имелся громадный загон для скота и отправлялся культ мертвых[45].

Иверинг-Белл и долина реки Бримиш сохраняли свою территориальную обособленность и производственную значимость вплоть до возникновения королевства Нортумбрия, чьи властители правили в этом регионе. В VII веке один из нортумбрийских королей пожаловал долину Бримиш монахам Линдисфарне в бессрочное владение. В холодных бурных водах реки Глен прибывшие в 627 году римские миссионеры окрестили первых нортумбрийцев[46]. В форте Иверинг-Белл обстоятельные раскопки не проводились, но в другом аналогичном укреплении — Трапрейн-Лоу (Traprain Law), форте вотадинов в Восточном Лотиане, — археологи обнаружили следы восстановительных работ, относящихся к концу IV века, а также большой клад римского серебра V века общим весом 53 фунта (24 кг). Серебряные вещи были разрублены на куски, удобные для взвешивания. Считается, что это была плата вождю племени-федерата за будущее (или уже оказанное) содействие. Но даже если содействие было оказано, это не помогло спасти римскую Британию от ожидавшей ее судьбы.

Даже в самых плодородных областях новой провинции римляне сталкивались с неожиданными препятствиями, связанными с ее природными особенностями. Густые леса Уилда (Weald) в нынешних Кенте и Суссексе, богатые древесиной и железной рудой, были по большей части труднопроходимы. Они служили источником богатства для империи, но городов, вилл и укреплений там было так же мало, как в самых удаленных областях Уэльса, севера и юго-запада. Похоже, эти дикие края копателей и углежогов так и не были по-настоящему романизированы.

Еще более таинственным и пугающим для чужаков был Болотный край (Fens) — территории вокруг залива Уош (Wash), которые в те времена представляли собой обширный пояс заболоченных земель шириной примерно 40 километров (если считать от современной береговой линии), отделенный от Северного моря низменностью, образовавшейся за счет наносов. Небольшие местные поселения были разделены — или связаны — медленными солоноватыми реками, пополнявшимися водой во время прилива и часто выходившими из берегов. На болотах и заливных лугах густо росла трава, гнездились дикие утки и гуси. У местных жителей в изобилии имелись дичь, угри и прочая рыба, осока и тростник, соль и торф. Но в этих землях, где не было четких ориентиров и определенных границ, в краю, дрейфующем где-то между водой и небом и таящем множество опасностей для неосторожных, было невероятно трудно насаждать монолитную имперскую культуру.

Жители Болотного края были «другими» по культуре и мировоззрению, были теснее связаны с местными сообществами и использовали землю и природные ресурсы сообща. Одной из основных причин как младенческой, так и взрослой смертности здесь, видимо, была малярия. Болота и подпитывающие их реки — природный и культурный барьер между землями Мидленда и Восточной Англии. Даже в раннем Средневековье чужаки относились к Болотному краю со смесью благоговения, страха и отвращения, но тех, кто был с ним знаком, он в достатке обеспечивал необходимыми ресурсами. Римским губернаторам — возможно, включая и самого Адриана — эти места предоставили большие возможности: осушать, исследовать, завоевывать, покорять… цивилизовать.

Неподалеку от нынешнего Марча (Кембриджшир), на небольшом острове, который на западе и востоке соединялся насыпями с более сухой и возвышенной местностью, можно видеть руины укреплений железного века, расположенные на высоте всего 4 метра над уровнем моря: тем не менее они доминируют над плоским ландшафтом черных торфяных полей, перерезанных бесчисленными канавами и стоками. Возможно, именно здесь был последний оплот иценской армии Боудикки в 60 или 61 годах н. э.

Новое, аккуратно распланированное поселение, ныне именуемое Стони по названию ближайшей фермы Стони-Грейндж (Stonea Grange), было основано к северу от этих укреплений не позднее второй половины II века[47]. Это поселение не похоже на обычную маленькую деревушку: сеть улочек разделяла территорию поселка на квадратные участки со стороной 50 римских футов[48], где стояли дома и мастерские — собственность усердно работающих ремесленников. Храм располагался отдельно на противоположной стороне дороги Фен-Козуэй (Fen Causeway) на квадратном огороженном участке: громадная трех- или четырехэтажная каменная башня, обращенная фасадом к дороге, была построена из известняка, который доставляли баржами из карьера, располагавшегося примерно в 40 километрах, близ Питерборо. В храме имелись застекленные окна с круглыми арками и апсида, по сторонам которой находились коридоры и служебные помещения, с собственной топкой и гипокаустом[49]. Разнообразные находки из строительного котлована или отстойника, который при постройке храма использовали как яму для мусора, представляют собой интересные свидетельства повседневной жизни: деревянная лопата с железным краем, облепленным строительным раствором, доски и пучки ивовых прутьев, пара много раз латанных ботинок размера 9 1/2 (42–43). Эта наглядная демонстрация архитектурного и организационного превосходства должна была поражать, ошеломлять, подавлять. Невозможно было не почувствовать трепет, видя такое впечатляющее здание.

Башню было видно издалека: она прокалывала плоский ландшафт подобно тому, как его рассекали более поздние средневековые колокольни и церкви Болотного края. Римлянам удалось — как буквально, так и метафорически — прибрать к рукам эти дикие земли, игнорируя безжалостные ветра, трагические завывания кроншнепов и насмешливые крики куликов. Высказывались предположения, что комплекс Стони и поместье, в центре которого он стоял, — это личный проект, осуществленный в соответствии с пожеланиями далеких императоров: в спесивом эгоизме сравнимый с викторианскими оперными театрами в Амазонии.

Каковы бы ни были экономические функции этой архитектурной демонстрации силы, — был ли то центр для продажи и покупки шерсти, ягнятины, устриц, угрей, дикой птицы или соли, — он просуществовал недолго. Башню разобрали менее чем через 100 лет после ее возведения, примерно в 250 году: она лишилась своего официального статуса и покровительства, — возможно, из-за наводнения (подтвержденного многочисленными археологическими свидетельствами), а возможно, в силу какого-то закулисного политического кризиса. Оставшиеся от нее материалы разграбили, а участок позже был заново застроен — уже в более скромных масштабах. Однако поселение в Стони просуществовало до IV века, отчасти восстановило свое благополучие и пережило крах империи. Его рвы, ямы и колодцы все еще существовали, когда туда попали первые черепки керамики в англосаксонском стиле. Люди, которым принадлежали дома, где пользовались этой керамикой, могли быть как местными, так и пришлыми. Тем не менее и здесь имеется некий невидимый разрыв: социальные, экономические и, возможно, культурные изменения, нюансы которых нам неведомы, но которые повторяют судьбы всей империи.

В Стони — да и в сотнях других величественных сельских развалин, которые мы называем виллами, — поражает то, что по сути своей они принадлежат не сельской, а городской жизни. Римские города, как крупные, так и мелкие, были не просто административными центрами и местами, где проводились ярмарки и суды. Своей строгой планировкой и официальной архитектурой они рекламировали достижения римской культуры и социальные и политические амбиции ее куриалов[50]. Столицы покоренных областей, цивитатов, позволяли элите побежденных племен, лишившейся оружия и возможности снискать воинскую славу, приобщиться к величию цивилизации, тогда как более мелкие придорожные города и центры торговли, разбросанные по провинции, словно цепочка бусин на ожерелье мощеных дорог, позволяли ощутить культурную и экономическую мощь Рима. Сельские дома, построенные как увеличенные копии городских, демонстрировали покоренной провинции преимущества цивилизованной городской жизни: «блага цивилизации» выставлялись напоказ, хотя и не повсеместно.

Расцвет и упадок романо-бриттских городов — архетипов средиземноморского гражданского порядка и культурного самодовольства — служит безошибочным показателем достижений и неудач Рима. Города динамичны и постоянно меняются, и археологические раскопки неизбежно выявляют эту динамику. Некоторые романо-бриттские города ныне лежат под полями пшеницы или лугами, другие стали провинциальными городами средневековой Англии или крупными городами новой империи — уже Британской. В их побитых дождями или иссушенных солнцем руинах записана история конца римской Британии.

Третий этап истории римской Британии, последовавший за ее завоеванием и освоением, — переход от стабильности к кризису — известен нам по разрозненным упоминаниям в континентальных источниках. Их основная тема — военный кризис и узурпация. Затем, в первом десятилетии V века, картинно опускается занавес. Дальше — уже в конце V или самом начале VI века Гильда рисует горестную картину брошенных городов, гражданской войны и вторжения безбожных германцев. Беда Достопочтенный повторяет за Гильдой, а летописцы из более отдаленных мест — из Бретани и Константинополя в Восточной империи — подтверждают: когда римляне ушли из Британии, там воцарилась анархия.

До последних десятилетий XX века археологам, которым во время раскопок в наших плотно застроенных городах приходилось словно подсматривать в замочные скважины, и даже тем, кто исследовал более доступные римские города типа Силчестера, где нет средневековой или современной застройки, ограничивающей размеры раскопов, не удавалось найти никаких указаний на то, что хоть один романо-бриттский город в V веке оставался городским поселением. В Британии раннего Средневековья города появились только в конце IX века. В конце VII века святому Кутберту, гостившему в Карлайле (латинский Luguvalium, бриттский Caer Luel), показали примечательный римский фонтан в сохранившейся городской стене, — но то была лишь любопытная диковина[51]. Беда утверждал, что в его время (674–735) Лондон, бывшая столица римской провинции, был торговым центром, куда съезжались купцы, принадлежавшие к самым разным народам, но на самом деле Лунденвик (Lundenwic) VIII века представлял собой невзрачное поселение с гаванью на берегу Темзы чуть выше по течению от заброшенного римского города. Раскисший берег, к которому приставали торговые лодки, чтобы погрузить или выгрузить товар, теперь погребен под улицей Стрэнд. Торговцы вели свои дела в Олдвиче (буквально «Старый порт»).

Неясность археологических свидетельств, как и похоронный звон повествований, возвещающих о кончине римской Британии, вроде бы убеждают нас в ее смерти. Однако начиная с 1970-х годов появились явные признаки наличия у пострадавшей слабого пульса — отчасти потому, что археологи всерьез взялись за их поиски. В Роксетере, на территории современного Шропшира, на восточном берегу Северна в месте впадения реки Терн, во время чрезвычайно трудоемких раскопок, проводившихся Филипом Баркером, были выявлены следы внушительных строений, возведенных в V веке в римском городе Вироконий, столице цивитата корновиев (Viroconium Cornoviorum), — с классической планировкой, но построенных из дерева, а не из прочного камня[52]. В Веруламии (Verulanium), римском предшественнике Сент-Олбанса, обнаружены каменные здания, возведенные в конце IV века, которые сохранялись и переделывались в течение нескольких поколений[53]. В Силчестере, бывшей столице цивитата атребатов (Calleva Atrebatum), несколько десятилетий раскопок привели к схожим результатам: в числе прочего там найдены предположительные остатки ранней церкви к юго-востоку от форума[54].

На полу дома позднеримского периода в Кейсторе, к югу от Нориджа, часто поминаемая археологическая экспедиция 1930-х годов обнаружила останки как минимум тридцати жителей, «которые погибли насильственной смертью в самом начале V века». Однако недавний анализ не слишком качественных отчетов об этих раскопках заставляет предположить, что это не «тела, разлагавшиеся на улицах» (как говорится в самых пугающих описаниях), а, скорее всего, выброшенные куда подальше кости с расположенного неподалеку кладбища, распаханного в более поздние времена[55]. Археология заставляет нас трезво пересмотреть свидетельства Гильды, Беды и континентальных Кассандр, объявлявших, что Британия умерла в 410 году.

Богатые, но малодоступные пласты, лежащие под современными мелкими и крупными городами, невозможно изучать с помощью больших открытых раскопов, которые используют в поле. Эфемерные деревянные основания часто остаются за пределами узких и глубоких сложных траншей, а самые последние имперские монеты, попавшие в Британию, отчеканенные в правление Гонория (395–423) не позднее 400 года, дают только termini post quos — дату, после которой что-то произошло, но не дату, когда это произошло. Монеты преемников Гонория молчат: жизнь в римских городах V века скрыта от нашего взгляда.

Повсеместно встречающийся во многих городах слой так называемой «темной земли», лежащий поверх последних слоев, с очевидностью относящихся к периоду римской оккупации, и ниже слоев, относящихся к периоду более позднего расселения «чужаков» или «поселенцев», может служить подтверждением хаотичного смещения всех основ, на которое указывает и внезапное возникновение исторической лакуны. Однако он может говорить и о чем-то совершенно ином[56]. Накопление громадного количества почвы, обломков и камней на улочках когда-то благополучных городов часто считают свидетельством того, что города были заброшены, — практически знаком конца цивилизации. Но с иной точки зрения, «темная земля» говорит совсем о другом: о присутствии людей в городах позднеримского периода, о явных признаках человеческой деятельности. Очень легко сосредоточить внимание на известной, без труда опознаваемой материальной культуре романизированной бриттской элиты: на изящной столовой посуде, купальнях и мозаиках, разрушавшихся в течение нескольких десятилетий до и после 400 года, — возможно, быстро, а может, и нет. Их отсутствие не говорит о том, что общество перестало функционировать. Постепенно вырисовывается более сложная и полная новых нюансов картина: города становятся центрами владений местных правителей.

Британия, а в особенности южные и восточные королевства конца железного века[57] столкнулись с римской культурой и военной силой задолго до краткой вылазки Юлия Цезаря в 55–54 годах до н. э. Римские географы, в свою очередь, знали о Британии достаточно много, чтобы в общих чертах представлять себе ее географию. Им было известно о ее богатствах: скоте, мехах, золоте, свинце, меди, олове, о ее отличных охотничьих псах и о примитивных (по их мнению) народах, которые можно было бы впрячь в римскую колесницу. Их описания местных дикарей, порой довольно нелепые, — пример традиционной дегуманизации и принижения культур будущих объектов завоевания. На самом деле в Британии существовало развитое, сложное и культурно богатое общество — и хорошо связанное с окружающим миром.

Вторжение Клавдия в 43 году н. э. было по большей части политическим предприятием, имевшим своей целью — для начала — покорение земель триновантов и иценов в Восточной Англии и Эссексе: почва уже была подготовлена «соглашениями» с потенциальными союзниками и королями, признавшими власть римлян. Однако не все местные жители приняли план Клавдия с энтузиазмом. Ицены восстали против легионов в 47 году н. э., потом еще раз в 60 году под предводительством знаменитой Боудикки, нанеся ужасающий моральный и материальный ущерб имперским силам и едва родившимся городам новой провинции. После жестоких и долгих репрессий Восточная Англия отчасти выпала из сферы интересов империи, так что городов и вилл здесь было значительно меньше, чем в Эссексе и Мидленде.

Тем не менее военные победы над варварами обеспечивали престиж главнокомандующих, а трофеи, рабы, руда и зерно делали завоевания экономически оправданными. Pax Romana являл собой благо, даруемое удачливым народам. На этапе завоевания и освоения, не обходившемся, конечно, без неудач и зверств, создавалась инфраструктура, соответствовавшая нуждам военного правления: племена разоружали, укрепления сносили, земли конфисковали, непокорных переселяли. Города создавались на землях местных племен как средоточие власти и цивилизации, прямое налогообложение и экономический контроль за оборотом основных ресурсов привязали бриттов к римской администрации, раскинувшаяся по территории провинции сеть дорог изменила географию Британии. Время пошло быстрее. Иногда в Британии появлялись соперники далеких императоров[58], но в целом провинция была спокойной и себя окупала.

С точки зрения колонистов, «романизация» приносила мир и процветание удаленным провинциям и обеспечивала безопасность империи. С точки зрения местного населения, ситуация выглядела в лучшем случае неоднозначной. К середине II века вся территория к югу от Адрианова вала в определенном смысле была полностью романизирована. Поселения армейских ветеранов (coloniae) возникли рядом с военными крепостями в Линкольне (Lindum), Колчестере (Camulodunum), Глостере (Glevum) и Йорке (Eboracum). Столица провинции — город Лондиний (Londinium), получивший свой особый статус как удачно расположенный торговый порт, а не как военная крепость, — видимо, напоминала многие другие римские города с их форумами, храмами, термами, верфями и каменными домами. Столицы цивитатов, такие как Винчестер, процветали под покровительством местной знати, радостно принимавшей Pax Romana с его богатыми возможностями продвинуться в социальной и политической иерархии. Новые технологии, прямое налогообложение, с одной стороны, и постоянный спрос (в основном со стороны армии), с другой, способствовали развитию сельского хозяйства. Дороги соединяли ремесленные центры, поставлявшие гончарные изделия, соль, железо, свинец и другие ценные металлы, с рынками городов и фортов Британии, а из многочисленных морских гаваней эти товары везли дальше — на континент. Мясо, зерно, древесина, минералы и шерсть обогащали провинцию — и ее население росло. К началу III века ее жители уже имели статус граждан империи. Многим цивитатам было позволено самим вести свои дела (в той или иной степени), при условии, что налоги будут регулярно поступать.

Под властью Рима бриттам жилось лучше. Вернее, тем бриттам, у которых были купальни с теплой водой, мозаичные полы по последней моде, хорошее вино, рабы и возможность сплетничать на форуме. Отличная обстановка, архитектура и убранство самых богатых домов свидетельствуют, что их владельцы, которые ели досыта серебряными приборами из прекрасной посуды, наслаждались северной версией средиземноморской жизни, пусть даже борьба за возможность повысить свой социальный статус и получить новую должность вызывала разного рода трения, отразившиеся в претензиях и сетованиях, запечатленных на табличках из Акве Сулис.

Что же касается подавляющего большинства местных жителей, то все эти заморские блага и обычаи они могли наблюдать разве что издали. Рим был готов передать власть в цивитатах и сбор налогов влиятельным местным родам, но за это надо было платить. В результате местная знать, служившая римским властям, богатела за счет всего остального населения, не имевшего доступа к большинству благ. Как и в случае непривилегированных жителей британских колоний XVIII века, недовольство высокими налогами и нарочитая роскошь жизни «допущенных к пирогу» наверняка побуждали многих бриттов задаваться вопросом, не лучше ли было бы им жить без сомнительных благ империи. Чем дальше от купающихся в роскоши центров римской власти, тем бо́льшие отчуждение и зависть, вероятно, испытывали люди.

В III веке, когда городские советы (курии) римской Британии начали возводить стены вокруг городов, империя уже находилась в состоянии анархии и экономического упадка. При этом они, скорее всего негласно, соперничали друг с другом, утверждая свою самодостаточность, любовь к приватности и демонстрируя собственное богатство: однако нельзя не заметить, что выбор именно этого способа показать себя свидетельствовал о существовании некой подспудной напряженности между городом и деревней, богатыми и бедными, защищенными и незащищенными, причастными и лишенными привилегий. Во время так называемого кризиса III века Британия страдала от мятежей и периодических нападений с моря на прибрежные районы (в «Исповеди» святого Патрика, написанной двумя веками позже, мы видим рассказ потерпевшего о последствиях такого набега). Несомненно, спорадически также случались городские и сельские бунты, хотя подобные проявления социального недовольства не попадали в поле зрения континентальных историков. Но, несмотря на нестабильность, Британия оставалась такой же неотъемлемой частью империи, как и другие завоевания Рима.

Где же тогда начало конца? Разумеется, никак не раньше 306 года, когда Константин Великий облачился в императорский пурпур в Йорке, и, вероятно, даже не в 340-х годах, когда, согласно некоторым смутным свидетельствам, его сын Констант прибыл в Британию с небольшим отрядом, чтобы проверить донесения о проблемах в провинции[59]. На некие более значительные процессы указывает хроника последнего великого римского историка Аммиана Марцеллина[60], который описывает события после узурпации власти в Западной империи Магненцием в 350–353 годах. Магненция поддерживали многие военачальники и гражданские чиновники из Британии, поэтому император Констанций II отправил из Рима в Британию некоего нотария (и отчасти — инквизитора) по имени Павел со зловещим прозвищем Катена («Цепь»), чтобы тот доставил к нему на суд предполагаемых сторонников и помощников Магненция. По словам Аммиана, Павел был излишне суров, обвинял невиновных, фабриковал свидетельства и заковывал подозреваемых в кандалы. Когда Флавий Мартин, исполнявший обязанности префекта Британии, попытался вмешаться, его самого обвинили в измене. Последовала отчаянная борьба — и Мартин покончил с собой[61]. Богослов и историк Иероним, оглядываясь назад из первого десятилетия следующего века, приводит довольно длинный перечень узурпаторов из Британии, последовавших примеру Магненция[62].

Была ли то буря в стакане воды — или признак подспудно развивавшегося недуга, нашедшего отражение в общем ощущении династической нестабильности, характерном для Западной империи в IV веке? Может быть, сам факт, что Британия — остров, порождал здесь неискоренимую уверенность в своей независимости? Как бы то ни было, политическая нестабильность не сказалась на состоянии экономики Британии, находившейся в то время на взлете: строились новые роскошные виллы и массово перестраивались старые. Не прошло и десяти лет после грубого вмешательства нотария Павла в дела провинции — и император Юлиан (361–363) отправил в Британию сотни кораблей за грузом зерна для военной кампании на материке[63]. Британия оставалась богатой — но сколько можно было терпеть бесконечные посягательства богоподобных императоров, которых в Британии никогда не видели? И если в сельской местности дела шли неплохо, то крупные города уже давно миновали пору своего расцвета. Интерес к развитию городской инфраструктуры, о котором свидетельствуют гордые надписи на форумах, термах, храмах и статуях (с указанием сумм, потраченных на их возведение), постепенно угас, горожане все больше времени посвящали личным заботам. Археологи отмечают, что в городах становится меньше зданий, потребление падает, вообще остается меньше свидетельств городского образа жизни. Власть имущие, возглавлявшие цивитаты, похоже, стали уделять меньше внимания общественным нуждам, вкладывая деньги в обустройство вилл — сельского отражения городского великолепия, — и использовали имевшиеся возможности для обеспечения своих земель, семьи и собственной местной клиентеллы, не стремясь к продвижению по государственной карьерной лестнице. Налоги в позднеимперский период все чаще собирались на местах и выплачивались натурой, а не деньгами[64]. К середине IV века экономическую жизнь провинции обеспечивали десятки мелких городов и торговых поселений, а также уменьшившиеся гарнизоны приграничных крепостей, а не кипящие жизнью столичные административные центры. Не сократились ли пределы административной политической власти на местах от уровня цивитатов, которые были скорее искусственным изобретением римлян, до более естественного уровня пагов? Не возвращалась ли Британия к присущему ей изначально состоянию разнородности?

Классическую романо-бриттскую виллу обычно представляют себе как роскошно обставленный просторный одноэтажный дом с черепичной крышей, портиками, обеденными залами, коридорами с выходами в этикетный сад во внутреннем дворе и к фамильным алтарям: воплощение социального статуса и экономического благополучия, сдержанной открытости и тщательно оберегаемой приватности. Если рассматривать такие виллы в качестве единственного критерия сельской жизни, то мы получим одномерную, линейную картину социального и экономического взлета и упадка[65]. Их окончательное исчезновение из ландшафта Британии после расцвета империи во II веке выглядит как конец истории — ее трагический финал.

Но свидетельства менее очевидных взаимоотношений городов и деревень, владельцев и обитателей поместий, сельских поселений и хуторов показывают более сложную и интересную картину жизни общества и функционирования экономики. Чем обусловлено, например, такое проявление архитектурного консерватизма, как присутствие во многих процветающих сельских поселениях больших деревянных круглых домов, традиционных для железного века? Что можно сказать о жилищах менее внушительных, чем вилла, но бо́льших, чем обычный крестьянский двор?

Археологические данные показывают, что постройки и типы поселений в римской Британии позднего периода отличаются большим разнообразием. Виллы часто сравнивают с большими сельскими особняками XVIII и XIX веков, однако в их роскошных обеденных залах никогда не бывало многолюдных собраний и балов. В целом виллы не были центрами социальной жизни.

Самые внушительные строения в сельской местности, часто располагавшиеся поблизости от традиционных комплексов вилл, — это построенные из дерева или камня «длинные дома» или так называемые «амбары с центральным проходом» (aisled barns), которые во все большем количестве находят в южных районах Британии. Как и десятинные амбары (tithe barns) средневековой Англии, эти монументальные постройки свидетельствуют о мастерстве строителей и архитекторов. Некоторые из них представляли собой просторные сооружения с открытой планировкой, прямоугольные в плане, с колоннами, высокими потолками и очагами (напоминающие англосаксонские «медовые залы» (mead halls) или христианские базилики), иногда в несколько этажей; другие имели внутренние перегородки. Прямоугольные участки, на которых они располагались, хорошо идентифицируются при раскопках, но по ним невозможно реконструировать внешний вид этих зданий и понять, для чего они использовались. Однако иногда археологам везет. В Меонстоке (Meonstoke) в Гемпшире, в долине реки Меон, сохранилась обрушившаяся верхняя фронтонная часть такого здания. Отломившийся от нижнего яруса цельный кусок, упавший на землю снаружи стены, почти не пострадал. Он пролежал под землей более 1500 лет, прежде чем его откопали и с похвальной осмотрительностью и исключительным мастерством извлекли на свет целиком[66].

^{Меонсток: чудом сохранившийся второй ярус аркады «амбара с центральным проходом», хранящийся в Британском музее}

Меонстокский фасад начала IV века и другие находки, обнаруженные при раскопках в 1989 году, свидетельствуют, что это здание не было простым амбаром для сена: больше всего оно напоминает базилику с верхним рядом окон над приделами, слепыми аркадами над ними, декоративной каменной отделкой и фрагментами кладки из пустотелого кирпича и раствора[67]. Если традиционные виллы строились, чтобы продемонстрировать богатство владельца и принадлежность к избранным, то это здание — и другие, подобные ему, — сооружались, чтобы величие хозяина было видно не только близким друзьям и «своим людям», допущенным к трапезе за его столом, но гораздо более широкому кругу родственников и подчиненных. Можно вообразить, как в таком доме собирались так или иначе связанные с хозяином семьи и их слуги, и узы покровительства укреплялись вином и песней, танцами и болтовней: по атмосфере больше похоже на поместье в книгах Джейн Остен, чем на виллу с личной купальней.

Значит, в наших стандартных представлениях о римско-британском обществе позднего периода чего-то не хватает: похоже, мы упускаем из виду какие-то предвестья раннего Средневековья. «Амбары с центральным проходом», как и большие круглые дома, — возможно, наглядный показатель изменений в форме налогообложения: теперь вместо денежных выплат от каждой области империя требовала поставлять определенные товары и услуги. Это укрепляло местные социальные связи — краеугольный камень власти любого правителя раннего Средневековья.

Хотя Британию до поры не затрагивали тревоги, волновавшие разросшуюся империю в IV веке, в 360 году прозвучал первый сигнал. В этот год, как сообщает Аммиан Марцеллин, scotti (с другого берега Ирландского моря или из Аргайла) и picti (из Каледонии) нарушили свои договорные обязательства в отношении Рима и вторглись на территорию провинции на севере. Были ли эти действия чем-то спровоцированы или напавшие использовали представившуюся возможность — неизвестно; не исключено, что они заметили «дыры» в обороне некогда неприступных границ или просто набрались смелости. Император Юлиан отправил через Ла-Манш военачальника по имени Лупицин с войсками из провинций[68], однако о результате этой экспедиции ничего не известно[69]. С этого нападения началось десятилетие, в течение которого «пикты, саксы, скотты и аттакотты терзали непрерывными бедствиями Британию»[70]. Спустя семь лет, по словам Аммиана, до нового императора Валентиниана дошли вести о том, что «Британия[71] вследствие восстания оказалась в крайней опасности. Нектарид, комит морского побережья[72], убит, дукс[73] Фуллофавд попал во вражескую засаду»[74]. Этот отрывок из «Деяний» часто цитируют — как предвестье надвигающихся несчастий, а также потому, что имена обоих командующих указывают на их германское происхождение. Гибель двух высших военачальников римлян могла быть либо следствием огромного численного преимущества со стороны нападавших, либо результатом согласованных действий предводителей «варваров» на нескольких фронтах в сочетании с элементом внезапности. Сам по себе такой сценарий указывает на слабость обороны провинции и, вероятно, недостаточную численность войск. Это предположение подтверждается тем, что известно о последующих событиях.

Валентиниан, получивший доклады по пути из Амьена в Трир (Augusta Treverorum), первым делом отправил через Ла-Манш своего военачальника с небольшими силами, чтобы прояснить ситуацию. Первый командующий был отозван, второй попросил подкреплений. В 368 году хорошо зарекомендовавший себя военачальник по имени Феодосий отправился в Британию с четырьмя отрядами провинциальных войск (примерно 2000 воинов). Переправившись из Булони и высадившись в Рутупии (прибрежной крепости в Кенте, совр. Ричборо), Феодосий двинулся к Лондону. По дороге ему встретились шайки разбойников (по характеристике Аммиана) — возможно, пираты из дельты Рейна и более удаленных мест, которые везли с собой пленников и добычу. Он быстро с ними расправился и вошел в Лондон, где получил подробные сведения о многочисленных успешных нападениях варваров и дезертирстве из армии. Часть дезертиров он убедил вернуться в строй, после чего повел увеличившуюся армию на север, «повсюду занимая удобные для засад места»[75] — видимо, на вершинах холмов в Уэльсе, Пеннинах и Южной Шотландии. Тот факт, что ему удалось справиться с врагом сравнительно небольшими силами, показывает, что это были скорее грабители, жаждавшие добычи, а не захватчики, желавшие поселиться в отвоеванных землях. Что, в свою очередь, доказывает, что малочисленные приграничные гарнизоны уже не могли исполнять свою роль.

Феодосий также обнаружил, что живший в Британии политический изгнанник по имени Валентин готовился узурпировать власть. Хуже того — Феодосий разоблачил предательство особой службы, задачей которой было заблаговременно собирать сведения о передвижениях врагов за границей провинции. Вожди племен к северу от Адрианова вала то ли подкупом, то ли силой заставили milites areani[76] сообщать им о передвижениях имперских отрядов, то есть, говоря современным языком, «перевербовали». Сообщения о слабости гарнизонов за якобы неприступной оборонительной линией Адрианова вала отчасти стали поводом к вторжению 367 года[77]. Феодосий тут же распустил это подразделение.

Кризис 367 года был обусловлен как особым стечением обстоятельств, так и подспудно накапливавшимися проблемами. То, что группы пиратов с обоих берегов Ирландского моря и с противоположного берега Северного моря сумели скоординировать свои действия, говорит о существовании последовательного военного и политического противодействия империи в конце IV века. Однако кампания Феодосия не отмечена никакими военными победами: видимо, грабители поспешно ретировались с добычей, не рискуя вступить в открытое столкновение с профессиональными войсками империи. В те годы имперская армия еще была способна на решительное вмешательство. Спустя четыре поколения в распавшейся на части бывшей колонии уже доминировали культура и политика военных дружин.

Феодосий, которого во время британской кампании сопровождали его сын (будущий император Феодосий I) и племянник Магн Максим (будущий узурпатор), вернулся к императору с блестящей репутацией. Но можно усомниться в словах Аммиана, горячего поклонника Феодосия, когда он сообщает своим читателям, что командующий «восстановил города и укрепления… обеспечил границы стражей и сторожевыми постами», так что провинция «возвратилась к прежнему виду»[78]. У нас нет достаточных археологических свидетельств ни масштабных разрушений, ни восстановительных работ в городах и виллах римской Британии или в фортах Адрианова вала в 360-х годах, хотя примерно в этот период были действительно отремонтированы и перестроены три форта. В конце IV века на восточном побережье между Файли и Хантклиффом были возведены сигнальные маяки, но относить их постройку именно ко временам пребывания в Британии Феодосия — все равно что вынуждать археологию играть в салочки с историей.

Стены романо-бриттских городов не кажутся особенно надежными[79]. Единственное исключение — Кунецио (Cunetio, совр. Милденхолл в долине реки Кеннет в Восточном Уилтшире) — явно не тот город, который требовалось защищать от нападений со стороны Ла-Манша или с Ирландского моря. Городские стены, ворота и бастионы должны были демонстрировать влияние местных властителей и наличие у них лишних денег; кроме того, нет никаких свидетельств, что хоть один римский город был атакован или сильно разрушен в IV веке. Правда, не исключено, что в поздний период римские власти в Британии опасались, что сельская беднота может разворовать стратегические запасы провизии. Довольно много больших каменных строений, аналогичных зданию в Меонстоке, описанному выше, было возведено в IV веке внутри городских стен. После того как император Юлиан в 360 году вывез из Британии весь урожай зерна, голодные люди могли представлять реальную угрозу спокойствию провинции, однако несколько свор злобных псов и с полдюжины хорошо вооруженных стражей могли сдерживать мародеров не хуже стен. Как бы то ни было, большинство монументальных городских сооружений были построены задолго до кризиса 367 года, который, если говорить об археологии, почти не оставил следов.

В течение десяти или даже более лет после вмешательства Феодосия новости из Британии казались весьма незначительными по сравнению с тем, что происходило в континентальной Европе и в Африке. Отсутствие новостей — хорошие новости, как говорится. Однако Аммиан отмечает, что в 372 году Валентиниан отправил в Британию войско букинобантов (алеманнское племя с верхнего Рейна) под командованием их короля Фраомара[80]. Это — первое упоминание о применении в Британии римской политики переселения племен, точнее — переселения в другие провинции военных дружин в качестве союзных военных сил, называемых федератами (foederati). Потенциальные культурные, лингвистические и генетические последствия подобных действий не ускользнули от внимания историков и археологов, ищущих зерна «англосаксонской» воинской культуры в Британии до краха империи. Но гораздо большего внимания и количества чернил удостоился Магн Максим — рожденный в Испании племянник Феодосия, побывавший в Британии в 368 году. В 380 году, в возрасте сорока с лишним лет, он вновь отправился в Британию по приказу нового императора, Грациана (ум. 383), — возможно, в качестве командующего полевой армией (Comes Britanniarum) или главнокомандующего провинцией (Dux Britanniarum). История Магна Максима важна для нас как история преуспевшего узурпатора. После того как он разгромил силы пиктов и скоттов в 382 году, войска Максима провозгласили его императором. В 384 году он переправился через Ла-Манш с внушительным воинским контингентом из Британии и привлек на свою сторону немалую часть рейнской армии. Грациан стал отступать на юго-запад перед этой неодолимой угрозой, но преследователи схватили его и убили[81]. Победивший Максим заключил соглашение со своим кузеном и бывшим соратником Феодосием I, императором Восточной империи. Максим сделал своей столицей Трир на берегу Мозеля и оттуда управлял западными провинциями в течение следующих четырех лет.

Относительно политики Максима в Британии в течение этого периода почти ничего не известно. Отнюдь не идеальный более поздний источник говорит, что он вывел войска из Британии и других областей для своей неудачной военной кампании против Феодосия в 388 году[82]. Однако благодаря упоминаниям в приписываемой Неннию «Истории бриттов», в сочинении Гильды, в средневековой валлийской поэзии и в целом ряде якобы ранних генеалогий, вокруг фигуры Магна Максима сложилось множество спекулятивных гипотез, приписывающих ему лавры «настоящего Артура» и первого короля раннего Средневековья. Иногда даже пишут, что он поставил вассальных королей в цивитатах.

В 395 году Феодосий умер, предоставив своим сыновьям делить между собой империю. Правление Гонория в Западной империи (до 423 года) неразрывно ассоциируется с потерей контроля над Галлией, разграблением Рима вестготами Алариха в 410 году, разрушительными богословскими спорами и окончательным отделением или отпадением провинций в Британии. Последние монеты имперской чеканки, попавшие в Британию в значимом количестве, выпущены в 402 году. После этого повозки с армейскими деньгами больше не переправляли через Ла-Манш.

В панегирике поэта Клавдия Клавдиана, написанном ориентировочно в 396 году, военачальнику Флавию Стилихону — регенту двенадцатилетнего императора Гонория — наряду с решением прочих актуальных военных вопросов приписывается то ли реорганизация, то ли усиление гарнизона в Британии. Однако эти войска, похоже, были отозваны уже через несколько лет, и о принятых мерах или об их результатах сказать практически нечего. На экономике Британии, основанной на военных деньгах, отсутствие новых выплат отразилось не сразу: в обращении еще оставалось много монет и слитков, а армия уже не была столь же значимым источником спроса, как когда-то. В качестве ретроспективной границы, знаменующей конец римской Британии, ее исключение из континентальных денежных потоков становится значимой вехой, но в те годы вряд ли кто-то из бриттов или римлян серьезно полагал, что более чем трехсотлетнее колониальное правление вот-вот закончится.

В последний день 406 года, отмеченный совместным консульством Аркадия и Проба, силы вандалов, свевов и аланов переправились через Рейн[83]. Эдуард Гиббон, писавший свою монументальную «Историю упадка и разрушения Римской империи» во время американской Войны за независимость, проводил параллель между нею и крахом империи к западу от Альп. Он представил читателям пугающую картину: река замерзла, и полчища варваров беспрепятственно пересекают ранее неприступную северную границу империи[84]. На самом деле нет никаких свидетельств того, что Рейн замерз, и ничего не известно о размере войска, которое переправилось в Северную Галлию и дошло до Сены.

По словам Зосима, писавшего в конце V века в далеком Константинополе, но имевшего надежные источники, «они продвигались с таким кровопролитием и творили такие ужасы, что даже войска в Британии, которые тоже были укомплектованы варварами, под угрозой нападения выбрали себе узурпаторов»[85][86]. Марка и Грациана — то ли военачальников, то ли глав провинций — одного за другим признали императорами Британии. Не прошло и года, как обоих свергли и убили — то ли их политические соперники, то ли те, кого не устраивала их политика. Главных военачальников римских легионов к тому времени, видимо, отозвали из Британии на континент, а номинальных правителей — губернаторов провинций и викария диоцеза[87] — похоже, просто проигнорировали. Вместо них в пурпур облачили простого солдата с громким именем Константин. Он стал последним видевшим Британию императором — легитимным или нет. К концу 407 года, подобно своему предшественнику Максиму, он переправился через Ла-Манш в Галлию, где начал военную кампанию против рейнских захватчиков. Его успехи в Галлии легко можно проследить по его монетам: сначала местом их чеканки был Lugdunum (Лион), затем Augusta Treverorum (Трир) и Arelate (Арль), где он устроил свою резиденцию[88].

Если находившиеся в Британии военные и чиновники, еще сохранявшие легитимность, рассчитывали, что выдвижение собственного претендента на роль императора Западной империи укрепит их шаткое положение, то действия Константина в Галлии должны были их разочаровать. В 409 году Гонорий официально признал узурпатора «Константина III» своим соправителем в Арле. А спустя год, согласно записи в «Галльской хронике 452 года», произошло следующее событие: britanniae saxonum incursionae devastatae. Эта краткая запись на латыни говорит о разорении Британии вторгшимися саксами[89]. Громадный клад, содержащий почти 15 000 золотых и серебряных монет, дающий terminus post quem благодаря монете с именем Константина III, был зарыт в деревне Хоксн (Hoxne) в Суффолке примерно в это время[90]. На следующий год Гонорий отправил армию, осадил узурпатора в Арле и убил его.

Слова Зосима звучат как эпитафия Британии:

Они [варвары из-за Рейна] нанесли жителям Британии и некоторым из галльских народов такой урон, что те отложились от Римской империи, более не повинуясь римскому закону, а вернувшись к своим племенным обычаям. Бритты, однако, вооружились и, выказав немалую отвагу, обеспечили собственную безопасность и свободу своих городов от набегов варваров[91][92].

Более спорный фрагмент в истории Зосима, известный как «рескрипт Гонория», якобы отражает официальную реакцию имперского правительства в Равенне на глубокий политический кризис в Британии: «Гонорий направил послания городам Британии, призывая их позаботиться о себе своими силами…»[93] Многие обращали внимание, что у Зосима эта любопытная фраза появляется в контексте описания неудач Гонория в Италии: некоторые комментаторы считают, что Brettania у Зосима — описка, а имелись в виду Brettia или Bruttium в Южной Италии[94]. Как бы то ни было, Гонорий еще раньше узаконил самозащиту провинций[95], а реальность была такова, что большая часть пограничных войск (limitanei) уже состояла из солдат, набранных в тех местах. Рескрипт, если он действительно говорит о Британии, нельзя считать признанием того, что от провинции отказались, — только свидетельством, что у императора были более неотложные дела.

Какими бы ни были перипетии политической истории последних лет римской Британии, на основании сохранившихся отрывочных свидетельств из нескольких рукописей, по месту и времени далеко отстоящих от происходивших событий, невозможно составить более-менее цельное представление о случившемся. Сами по себе эти отрывки в общих чертах рисуют картину конфликта, опасности, бессилия империи, внутренних раздоров, военных переворотов и самоустранения светских властей. Действительно ли инсулярная[96] военная или гражданская элита, считавшая себя «бриттской» или «римской», формально вышла из-под власти Рима или просто оказалась предоставлена сама себе — неясно. Гильда, развивая в своей книге тему катастрофы, описывает, что случилось после ухода римлян: «будто грязные когорты червячков… мерзейшие банды скоттов и пиктов, нравами отчасти разные, но согласные в одной и той же жажде пролития крови», захватили весь север острова вплоть до Вала, где «ленивые в битве и неловкие в бегстве» гарнизонные отряды были захвачены на башнях и сброшены вниз. Тогда бритты оставили «города и высокую стену», а враги «словно овечек — мясники, раздирали бедных граждан на части»[97][98].

Археологи с энтузиазмом взялись за поиски следов нападений и бегства в крепостях Адрианова вала, в городах и сельских поселениях Британии. Какие находки могли бы подтвердить слова Гильды и смутные сообщения континентальных источников о набегах и раздорах? Скелеты со следами увечий, нанесенных мечами, особенно если тела оставили разлагаться на земле или сбросили в ямы, было бы несложно идентифицировать. Но ничего подобного пока не нашли ни в одном из мест, где могли вспыхнуть насилие и вражда: ни в крепостных башнях, ни на городских площадях, ни в обеденных залах вилл. Может быть, это случайность, но большинство археологов сейчас склонны считать, что доказательств массовой гибели людей, скорее всего, просто нет — или, по крайней мере, нет достаточных подтверждений. А как насчет опустошительных пожаров? Сгоревшие дотла дома и форты, которые потом не были восстановлены, кажется, явно свидетельствуют о том, что в стране свирепствуют война и анархия. Однако дом может сгореть и случайно: на самом деле это был один из основных недостатков городской жизни в то время — большинство строений, освещавшихся светильниками с открытым огнем, легко загорались, а vigiles[99], даже если имелись в городе, были очень плохо оснащены. Ни в одном городе или крепости Британии мы не находим следов того, что в конце IV — начале V века они были полностью разрушены, как Лондиний и Веруламий во время мятежа Боудикки в 60 году н. э.

^{Адрианов вал, Нортумберленд: символ военной мощи Рима… и в итоге — его слабости}

На данный момент у нас слишком мало данных, чтобы определить, с какой скоростью сокращалось население Британии. Гильда утверждает, что многие бритты бросили свои дома, и здесь он, очевидно, прав: у нас есть убедительные доказательства, что беженцы, спасаясь от смуты, переправились в Арморику (местность, которая позднее стала Бретанью) и поселились там, хотя о масштабах этой миграции историки все еще ведут споры[100]. Но чтобы убедить археологов в том, что множество домов, крепостей и городов по всей Британии были покинуты в спешке, поскольку люди бежали в страхе перед непосредственной опасностью, необходимы дополнительные данные.

Люди неряшливы: они копают ямы, выбрасывают мусор, бросают на произвол судьбы покинутые постройки, удобряют поля и приусадебные участки чем придется, — в целом они вообще не умеют скрывать свои следы. От многих занятий — таких как забой скота, обработка металлов, обжиг гончарных изделий — остаются чудесные характерные отходы, которые обнаруживаются при раскопках. Археологи называют их «первичным материалом» — это то, что оставляют лежать, где упало. Большинству людей неприятно жить в замусоренных комнатах, да и мастерские необходимо содержать в порядке, так что во все века домовладельцы, как правило, старательно подметали, прибирались, устраняли поломки, собирали мусор в специальных местах. Мусорные кучи растут, и ямы заполняются в результате деятельности, которую большинство из нас называет уборкой и считает совершенно необходимой. Такие отходы, обнаруженные при раскопках, называются «переотложенным материалом». Его находят во множестве в мусорных ямах, сортирах, мусорных кучах — но не на полах жилых комнат. Помойки дают основной массив данных для археологов, пытающихся понять жизнь людей прошлого на основе материальных остатков. Подобный мусор, обнаруженный в жилых помещениях, чаще всего относится к периоду после того, как дома были покинуты.

Перебираясь в новый дом, люди, как правило, — будь то в доисторический период или во времена Античности или Средневековья, — как и мы сейчас, более или менее тщательно очищали свое старое жилище, забирая с собой ценные предметы и все, что можно было увезти: одежду, мебель, инструменты, лампы, кухонную посуду. Для перевозки могло потребоваться несколько телег. Вещи, которые не имело смысла перевозить, — сломанные, не имеющие ценности, тяжелые или неудобные для перевозки — часто оставляли на прежнем месте: например, замки на дверях, кувшины с отбитыми краями, котлы, вкопанные в землю в качестве резервуаров, печи. Эти вещи, а также предметы, намеренно захороненные в земле (клады, вотивные клады, погребальный инвентарь), называются «археологическим материалом de facto».

Когда люди бегут от опасности или притеснений (а в современных новостях появляются красноречивые и пугающие свидетельства о перемещении целых народов), они в спешке берут только то, что способны унести, не больше: одежду, что-то из инструментов, возможно, какие-то постельные принадлежности, деньги или то, что можно продать, скажем украшения. Они могут надеяться, что когда-нибудь потом вернутся в свои дома. История учит нас, что оставленные беглецами ценные вещи — такие, как мебель, хозяйственные орудия, домашняя утварь, — как правило, становятся добычей победителей или мародеров. Но даже в таком случае то, что не представляет ценности, или то, что трудно унести, часто остается на месте — именно такие предметы археологи находят на полу комнат, в которых люди жили непосредственно перед бегством. Представьте себе Помпеи после извержения Везувия, или Припять после Чернобыльской катастрофы, или любой город, пострадавший от землетрясения. Припять и Вароша (заброшенная часть кипрского города Фамагуста, чьи жители бежали от турецких солдат в 1974 году) — интереснейшие археологические полигоны для наблюдения за подобными процессами.

Если жители римских городов Силчестер, Роксетер или Кейстор бежали, спасая свои жизни, мы должны были бы находить на их ныне безмолвных улицах осколки глиняных сосудов, брошенных там, где их уронили, гвозди и крепления от кроватей и столовой мебели, печи с караваями хлеба, обуглившимися от жара. Ничего этого нет. Ни один римский город в Британии не был покинут в спешке. Горожане продолжали изготавливать и использовать строительные материалы, металлические изделия, мебель, керамику и домашнюю утварь, пусть и в меньших масштабах, чем раньше. Городские дома изредка подновляли, возводились новые строения, на кладбищах и в склепах, располагавшиеся вне городов вдоль дорог, продолжали хоронить умерших. Бритты, насколько можно судить, никуда массово не бежали.

Значит, те существенные изменения в жизни романо-бриттских городов, которые происходят в конце IV века и далее, нельзя объяснить исключительно войной и раздорами. Эти изменения включают в себя: появление захоронений в черте городских стен (что категорически запрещалось римским законом); сооружение больших «общественных» зданий, которые перегораживали существующие улицы и площади; использование городских сооружений, таких как базилики, для ремесленных нужд; появление слоя плодородной (садовой) почвы (так называемой «темной земли») на руинах бывших домов; перемещение рынков и центров торговли из крупных городов — особенно из столиц цивитатов — в более мелкие придорожные поселения.

Археологам сложно понять причины этих изменений из-за отсутствия детальных и полноценных данных: ни один город не был полностью раскопан с использованием современных археологических методов, учитывающих тонкости экологии и стратиграфии, чтобы получить ясную картину того, что там происходило до и после 400 года н. э. Следствием вынужденно ограниченных масштабов большей части раскопок стало то, что следы изменений, затрагивавших целый город, признаки глубокой социальной и экономической эволюции (или революции) крайне сложно выявить и описать. Есть большой соблазн компенсировать недостаток данных, собрав отдельные результаты, полученные в небольших раскопах во множестве городов, в единую, пусть и неполную, но достаточно правдоподобную картину. Но в результате мы можем свести к удобному набору из нескольких стандартных историй все разнообразие городской жизни Британии в позднеримский период, когда реакция городских сообществ на динамичные политические изменения была совершенно различной. Подчеркивать сходные черты в судьбах романо-бриттских городов конца IV века — значит упускать из вида разнообразие; чрезмерно обобщать.

Например, очень много внимания уделяется судьбе Лондиния — столицы всего диоцеза Britannia — и судьбам четырех колоний (coloniae) армейских ветеранов: Глостера (Glevum), Колчестера (Camulodunum), Йорка (Eboracum) и Линкольна (Lindum)[101]. Четыре вышеназванных города были поначалу военными крепостями с примыкающими к ним поселениями, основанными ветеранами. Три из них потом стали столицами трех провинций, а столицей четвертой провинции стал Лондон[102]. Со временем они превратились в средневековые города, центры церковных епархий с широкими привилегиями. Во всех этих городах обнаруживаются признаки жизни в V и даже VI веках, но невозможно сказать, как именно они жили в течение почти двух веков, разделяющих рескрипт Гонория (410) и прибытие христианской миссии Августина (597).

Возьмем, к примеру, Линкольн. В 314 году епископ этого города присутствовал на церковном соборе в Арле, и, возможно, другой его епископ участвовал в соборе в Ариминии (совр. Римини) в 359 году. Раскопки у церкви Сен-Пол-ин-Бейл (St Paul-in-the-Bail), на территории бывшего римского форума, предоставили косвенные свидетельства существования здесь очень ранней деревянной церкви; на ее месте в VII веке была построена другая — возможно, та самая, которую основал миссионер Паулин (примерно в 630 году) и описывал Беда[103]. Исторические и археологические свидетельства, касающиеся христианства, важны и сами по себе, и в контексте политической истории, ведь даже если император в Равенне махнул на Британию рукой, папа в Риме этого не сделал. В Линкольне выявляются признаки ремесленной деятельности, относящиеся к концу IV века, имеются следы постройки в этот период крупных «общественных» зданий и больших частных домов, тогда же появляются накопления «темной земли». Защитные сооружения Линкольна были обновлены в первой половине IV века. То же самое характерно и для других крупных городов. Однако, согласно имеющимся на сегодняшний день данным, примерно после 425 года жизнь в городе прекратилась — или, по крайней мере, стала невидимой для археологов: там не обнаружено специфических ранних построек «англосаксонского» типа, таких как заглубленные grubenhäuser (землянки)[104], а черепков керамики раннего англосаксонского периода, найденных при раскопках в Линкольне, вряд ли хватит, чтобы наполнить даже одну тачку.

Получается, Линкольн прекратил существовать в качестве римского города самое позднее в начале V века. Однако раскопанная территория римского Линкольна составляет менее 1 % от общей площади городской застройки. Результаты раскопок указывают только на то, что торговля и ремесленное производство, характерные для римских поселений, превратившихся в современные города, в жизни Линкольна занимали не самое важное место. Таким образом, Линкольн кажется «безжизненным» из-за отсутствия данных, а не потому, что жизнь в городе действительно прервалась. Археологи вправе спросить: если Линкольн умер, то почему в VII веке он стал центром королевства Линдси и миссии Паулина? Похоже, мы и в самом деле что-то упускаем из вида.

В качестве обратного примера полезно рассмотреть менее известный и менее популярный у археологов город — Рате, столицу цивитата кориелтаувов (Ratae Corieltauvorum, совр. Лестер), где раскопки велись активнее, чем во всех остальных романо-бриттских городах, включая и два поселения в окрестностях Роксетера и Силчестера, на территории которых не было позднейшей застройки. Неудивительно, что в Лестере свидетельств того, что город был населен в IV, V и VI веках, на сегодняшний день обнаружено больше, чем в любом другом городе римской Британии[105].

В период римского правления дорога Фосс-Уэй (Fosse Way) соединяла Лестер с Сайренсестером (столицей цивитата добуннов), с Линкольном и северными областями. Лестер лежал в одном дне пути от Уотлинг-Стрит (Watling Street). Третья дорога шла через Лестер прямо в Болотный край и Восточную Англию, а река Сор, которая в римский период могла быть судоходной, соединяла город с рекой Трент — одним из важнейших торговых путей. В радиусе полусотни километров от Лестера в те времена было не менее шестнадцати крупных процветающих поселений или окруженных стенами городов: столица цивитата кориелтаувов располагалась в самом центре провинции.

Лестер, столица цивитата, был построен неподалеку от уже существовавшего в этом месте крупного поселения железного века. Во II веке город был обведен земляными укреплениями, а в конце III века — стеной. Фрагмент стены II века — возможно, ограждавшей территорию общественных купален — все еще возвышается на внушительные 8 метров в западной части старого города рядом с рекой[106]. В IV веке, возможно, были построены внутренние башни. Похоже, что окружавшая город стена сохранялась более-менее целой вплоть до Средневековья[107]. Улицы Санвей-гейт на северо-западе, Фрайер-лейн на юге и Черч-гейт с северо-восточной стороны современного города — это три части ее периметра.

В начале IV века форум в Лестере был перестроен, причем при раскопках здесь найдены свидетельства ремесленной деятельности. После пожара, случившегося в середине века, который приблизил конец и без того приходившего в упадок форума, на его территории появляются новые наслоения грунта. На полу лавки скопилась грязь с соседней дороги, стену снесли, положили новый пол поверх старого. Валяющиеся поверх этого всего куски стенной штукатурки и черепки говорят о том, что в конце концов помещение полностью забросили. Но на расположенном севернее форума крытом рынке (macellum) в IV веке все еще изготавливали стеклянную и металлическую утварь, и считается, что он продолжал функционировать в V веке и позднее. На территории купален находят изделия V века.

Одно место, где, возможно, находился храм, и одно здание, предположительно идентифицируемое как святилище, а также кладбища вдоль дорог, идущих из города, — небогатый урожай свидетельств духовной жизни для столь масштабных раскопок, но никто из археологов не отважится утверждать, что в Лестере проявляли меньший интерес к культу, религиозным обрядам или поминовению умерших, чем в других городах. И то, что в Лестере пока не обнаружено явных следов позднеримского христианства, нельзя считать доказательством того, что в городе не было христианской общины[108]. Епископская кафедра Лестера появляется относительно рано, в 680 году. Отсутствие археологического материала de facto на полах мастерских и на открытых пространствах говорит, пусть и косвенно, само за себя.

В более чем двадцати зданиях, считающихся «частными», обнаруживаются следы строительства или переустройства, происходившего в IV веке. Как минимум три из них, по-видимому, использовались в V веке. На римской улице, открытой при раскопках на Фрискул-лейн, было обнаружено несколько очагов, датируемых концом IV века. После этого на краю улицы возвели какое-то деревянное строение, и началось накопление «темной земли», содержащей как позднеримский, так и «англосаксонский» материал[109]. В других районах Лестера наблюдается та же картина: в северо-восточной части города, где проводилось больше всего раскопок, найдены остатки еще пяти деревянных строений, датируемых серединой — концом IV века, и на территории одного из них обнаружены черепки керамики раннего «англосаксонского» стиля.

Самое любопытное строение в этой части города — большой городской дом с внутренним двором, построенный в начале IV века, солидное прямоугольное каменное сооружение с фундаментом около 23×12 метров. В какой-то момент во второй половине IV века в его стенах были спрятаны несколько кладов, содержавших монеты и один свинцовый слиток. Клады принято считать самой показательной разновидностью археологического материала de facto — ценности, поспешно спрятанные в момент опасности, реальность которой доказывается тем, что владельцы клада так его и не забрали. Однако современные исследователи допускают, что прятать ценные предметы в укромных местах можно по многим причинам, — например, чтобы уклониться от уплаты налогов или в качестве добровольного подношения богам, чтобы снискать их благосклонность. Бо́льшую часть прямоугольного каменного строения впоследствии снесли, а помещения, выходящие на улицу, превратили в мастерскую по изготовлению костяных булавок и кузницу. В Лондоне, Колчестере и Линкольне имеются любопытные аналоги этого здания. К той же категории можно отнести деревянные «длинные дома» в Роксетере и здание базилики в Силчестере, приспособленное для других нужд, — и можно провести параллели с уже упоминавшимися «амбарами с центральным проходом» и «длинными домами» сельских поселений типа Меонстока.

Это парадоксальное пересечение частного и общественного, пространственного разделения и целенаправленной реорганизации, инноваций в домашнем хозяйстве, ремесле, а также, возможно, в сельском хозяйстве указывает, что рассматривать позднеримские города Британии как примеры упадка городской культуры столь же неправильно, как называть варварское искусство «примитивным». Кроме того, мы должны помнить, что наши представления о социальных и экономических изменениях в городах, о которых известно еще меньше, чем о Лестере, могут быть столь же неоднозначны и — главное — недостаточно очевидны, чтобы на их примере строить предположения о судьбе «типичного» позднеримского города. Скорее всего, «типичных позднеримских городов» вообще не существовало. Стремление объяснить динамичные процессы, происходившие в Лестере IV и V веков, вмешательством пиктов, скоттов, германских федератов или иммигрантов, при том что имеющиеся данные указывают на наличие внутренних причин для возникновения новых возможностей и неизбежных трений, похоже на попытку сокрытия важных улик.

Даже самые ярые сторонники рассказа Гильды о гладе, мече и огне должны согласиться, что трудно приписать германским или ирландским пиратам главную роль в удивительном превращении Роксетера (Wroxeter), располагающегося примерно в 80 километрах к западу от Лестера, из Вирокония, столицы цивитата корновиев (Viroconium Cornoviorum), в маленькую шропширскую деревушку, самое крупное современное здание которой — информационный центр «Английского наследия». Первыми масштабными раскопками римского города, проводившимися здесь в 1970–1980-х годах, руководил Филип Баркер. Он выявил едва заметные следы крупных деревянных строений, которые почти наверняка остались бы незамеченными, если бы раскопки велись в предыдущие десятилетия, или с меньшим размахом, или в городе, где позднейшее вмешательство в ландшафт в виде фундаментов и подвалов было более значительным. Его открытие полностью опровергло наши прежние представления о том, как и когда города римской Британии перестали существовать.

Город Вироконий вырос на восточном берегу реки Северн предположительно в 57 году н. э. рядом с фортом Рекин (Wrekin) — большим укреплением железного века на вершине холма. Вожди Рекина лишились независимости и оружия и в качестве компенсации получили возможность присоединиться к остальной Британии и тем самым ко всему римскому миру с помощью судоходной реки Северн и вымощенной камнем Уотлинг-Стрит. В период своего расцвета Роксетер предположительно имел население в 15 000 человек, будучи четвертым по величине городом римской Британии. Позднее в качестве территориального центра его сменил укрепленный бург, построенный в Шрусбери правительницей Мерсии[110] Этельфлед в начале X века, однако исконное бриттское название Рекина — Uiroconion — прошло через века, отразившись сначала в латинском Viroconium, затем в древнеанглийском Wrocansætna — названии народа из «Росписи племен» (VIII век).

В Роксетере, как и в Лестере, сохранилось много фрагментов римской каменной кладки — тоже остатки величественных купален, без которых ни один уважающий себя вождь корновиев или член городского магистрата не мог чувствовать себя счастливым. Территория города, составлявшая примерно 77,7 гектара, во II веке была обнесена насыпью с частоколом и обведена рвом. Обнаруженные при помощи геофизических методов исследования[111] и при дальнейших раскопках дома, сады, форум, храмы и мастерские свидетельствуют о том, что Роксетер был оживленным и процветающим городом. В IV веке он, вероятно, получил статус муниципия[112] (municipium), поскольку играл важную роль административного центра, ведающего управлением провинцией и сбором аннона (annonae), то есть натурального налога, выплачиваемого зерном, скотом, шерстью и т. п.[113]

Раскопки с применением современных технических средств проводились в Роксетере только на месте форума и купален (как и в Линкольне, на данный момент раскопанная территория составляет примерно 1 % от всей площади города), а потому такой сложной и детальной картины городской жизни, как в Лестере, у нас нет. Однако и здесь кое-что нашлось. Купальнями определенно продолжали пользоваться в конце IV века; но еще больше поражает размах и динамичность послеримской городской жизни Роксетера в V, VI и даже в VII веках. Детальные исследования Баркера показали, что в начале V века в купальнях была разобрана большая базилика — громадное здание с нефами длиной около 60 и шириной около 20 метров, — и на ее фундаменте возвели деревянное строение, а вокруг него, на местах ранее существовавших зданий или вдоль прежних улиц, появилось еще более 30 деревянных построек. Самое большое строение, сооруженное прямо на обломках разобранной базилики, возможно, имело два этажа. В домах вокруг него найдены остатки очагов и печей, некоторые строения идентифицированы как рыночные «лавки или ларьки». Фригидарий (frigidarium)[114] бывших купален стали использовать для других нужд — возможно, как церковь или зернохранилище, — а в гипокаусте в последующие века было захоронено двенадцать тел[115]. Надпись конца V века, выбитая на вторично использованном римском надгробии, увековечила память о CVNORIX MACVS MAQVI COLINE[116] — ирландском вожде и, видимо, христианине. Средневековая приходская церковь, основанная, вероятно, в VII веке, расположена в юго-западной части римского города неподалеку от реки.

Тот факт, что некоторые городские постройки Роксетера дожили до VII века, можно трактовать либо как редкое отклонение от стандартной модели «гибели позднеримского города», либо как указание на то, что случай Роксетера, скорее всего, не единичен. Археологи придерживаются различных мнений (на основании одних и тех же свидетельств) по вопросу о том, сохранил ли Роксетер часть своих городских функций или превратился в простую деревню, кормившую местного самозваного вождя. Судя по опыту раскопок в Лестере, мы должны быть готовы к тому, что и у Роксетера может быть более сложная история.

Очень соблазнительно поставить знак равенства между крахом Римской империи и запустением в городах. Не менее соблазнительно связать начавшиеся перемены и возникшие новшества с англосаксонской миграцией или вторжением. Эмоционально нагруженные слова — такие, как гибель, утрата, упадок, запустение, опустошение, крах, — используются для описания этих перемен; подобные образы возникают и в англосаксонских элегиях, таких как «Руины». Среди историков господствует мнение, что политическая, социальная и экономическая жизнь в романо-бриттских городах полностью угасла; считается, что отсутствие данных о какой-либо административной или общественной активности в городах подтверждает эту точку зрения. Получающаяся в результате картина логична и ясна: римские города пришли в упадок, население полностью отвергло городской образ жизни; государственная система рухнула; воцарилась анархия, началась гражданская война, власть захватили воспользовавшиеся случаем враги-чужеземцы — и все это полностью изменило ход истории Британии. В реальности, безусловно, ситуация была не столь однозначной и в большей мере определялась местными особенностями и обстоятельствами.

Тем не менее, если судьбы крупных городов и краткие упоминания континентальных источников о событиях в Британии и говорят нам о чем-то определенном, — то только о том, что во второй половине IV века центральная власть в Британии была слабой. Города все чаще предпочитали самостоятельно решать собственные проблемы. На северной границе, у Адрианова вала, где стояли основные войска, низкая и нерегулярная оплата, плохие условия службы, бездарное командование, оторванность от центров римской цивилизации и безразличие властей вызывали недовольство солдат и толкали людей к тому, чтобы искать себе более подходящих военачальников. За границей провинции, а также везде, где имперская власть была чисто номинальной, групповая идентичность формировалась или укреплялась[117] за счет антипатии к империи. Очевидная неспособность Рима защитить себя предоставляла желающим прекрасные возможности приобщиться к богатствам, которыми столь беззастенчиво хвастались удачливые римские граждане. Некоторые вожди получали внушительные дипломатические дары — или взятки — в обмен на то, что соглашались соблюдать нейтралитет или сдерживать притязания назойливых соседей. Набеги скоттов и аттакоттов из Ирландии и Аргайла и пиктов из Каледонии становились все более массовыми и организованными — в результате в 367 году разбойники подкупили приграничных разведчиков (areani), и те стали их соучастниками. Пираты, не обращавшие внимания на этнические различия, благополучно ускользнув от дозорных из береговых укреплений и от патрулирующих кораблей, безнаказанно грабили поселения на побережьях и по берегам рек, захватывая рабов, золото и серебро.

В столицах провинций забота об общегородских интересах, характерная для II и III веков, уступила место частным инициативам немногих влиятельных горожан. Зданий строилось меньше, но они были крупнее. Говоря современным языком, на смену общеимперским ценностям и рыночной экономике пришли утилизация ремесленной продукции для местных нужд, рыночное огородничество и садоводство, массовые заготовки излишков сельскохозяйственной продукции и прочие проявления местного сепаратизма. Вместо денежных выплат города собирали с окрестных поселений натуральный налог (annonae). Насколько можно судить, имперские чиновники высокого ранга, занимавшие высшие ступени в политической и социальной иерархии — губернаторы провинций, викарий[118], профессиональные дипломаты, — за которыми стояла сила закона и главнокомандующего, либо уезжали, теряли доверие императора, либо были смещены или убиты, либо (что еще хуже) в Британии их просто игнорировали. Кто же тогда управлял — и чем? Отделилась ли Британия от империи по своей воле или ее бросили на произвол судьбы? Были ли правители V века потомками древних правящих родов, представители которых теперь именовались магистратами, или были провинциальными чиновниками? Или то были честолюбивые и предприимчивые люди, возможно военачальники, сделавшие карьеру на имперской службе? А кое-где, вполне вероятно, — христианские епископы и священники, стоявшие на страже имперской власти и духовного благополучия ее подданных, или наемники — федераты из континентальных племен или местные уроженцы, пробившиеся наверх своими силами.

Жители отдаленных областей — например, меловых холмов Солсберийской равнины или Болотного края, — скорее всего, не заметили особых перемен, разве что сборщики налогов теперь приезжали реже, зато — для большей убедительности — в сопровождении вооруженных копьями воинов. Но что было делать, если (когда) имперские власти перестали приобретать их изделия и продукты — шерсть и ткани, соль, мясо и гончарные изделия? Только приспособиться к новой ситуации — или голодать. Теперь они держали небольшие стада овец и коров — лишь для собственных нужд и уплаты натурального налога, не для нужд ненасытного «коммерческого» рынка.

К концу последнего десятилетия IV века жившие при виллах и заботившиеся о них управляющие, домоправители, работники и арендаторы перестали гадать, вернутся ли отсутствующие хозяева, и начали преобразовывать поместья на свой манер: установив кузнечные горны или печки для сушки зерна или солода в комнатах величественных особняков с некогда оштукатуренными стенами, они теперь собирали собственную клиентеллу на празднества в своих «домах с центральным проходом».

В отсутствие легко поддающихся опознанию и датировке материальных атрибутов римской культуры (особенно предназначенной на продажу керамики и монет) археологи все внимательнее присматриваются к неясным свидетельствам того, что местные сообщества продолжали заниматься своими делами. Некоторые «римские изделия» все еще использовались: их чинили, передавали по наследству, хранили как памятные или семейные реликвии многие десятилетия. Строения конца IV века, которые были перестроены или переоборудованы (возможно, стараниями нескольких поколений), скорее всего, дожили до новой эпохи. С помощью новых методов, позволяющих проследить изменения на больших территориях, захватывая окружающий ландшафт, археологи могут показать, что между одним поселением, которое, как кажется, было заброшено, и другим, которое впоследствии возникло на том же месте, имеется преемственность.

Археологические данные, свидетельствующие о попытках местных общин на всей территории Британских островов приспособиться к новым реалиям, дают возможность судить о судьбах жителей Британии на переломе эпох. Порой труд какого-нибудь континентального ученого, интересовавшегося судьбами бриттской церкви, помогает пролить свет на давние события. На туманном темном фоне начала V века видны признаки жизни.

Имена трех христианок, живших в IV веке в Восточном Мидленде, дошли до нас выгравированными на дорогой церковной утвари. В 1975 году в Кембриджшире неподалеку от реки Нин при помощи металлодетектора было обнаружено так называемое «сокровище Уотер-Ньютона» (Water Newton treasure). Это была впечатляющая находка: несколько серебряных кувшинов и чаш (включая древнейший из известных на данный момент потиров), блюдо, ситечко, не менее восемнадцати небольших пластин (многие поврежденные), украшенных узором и надписями, выдавленными на тонких серебряных листках[119]. На нескольких предметах нанесена монограмма хи-ро (хризма), иногда по сторонам от нее расположены буквы A и W, то есть альфа и омега, начало и конец[120]. На одной чаше выгравировано имя Публиан и надпись, посвящающая ее церкви. Две женщины, крещенные как Инносенция и Вивенция, пожертвовали чашу, на которую нанесены их имена и хризма. Третья женщина, вероятно (И)амцилла (возможно, от ancilla, служанка Христа), отмечая исполнение обета, преподнесла небольшую пластинку (сейчас обломанную по краям), тоже с монограммой и расположенными в обратном порядке буквами — WA. Эти пластинки напоминают приношения, которые делались в «языческих» храмах Британии, таких как в Ули. Но мы сейчас говорим о христианская общине, щедрой и процветающей. Ее дальнейшая судьба и судьбы других подобных общин представляют собой ключевой сюжет в истории послеримской Британии.

С появлением христианства женщины стали заметнее — и для современников, и для историков. Из жизни и трудов святого Иеронима (347–420), создателя перевода Библии на латинский язык (Вульгаты), из «Исповеди» святого Патрика и поразительного дневника бесстрашной галльской паломницы по имени Эгерия, которая путешествовала по Святой земле в конце IV века, мы знаем, что в ранней церкви женщины были очень деятельными — как попечительницы и диаконисы, возможно, как полноценные диаконы — и, уж конечно, как активные члены церковной общины[121]. На так называемом «резервуаре Уэйлсби» (Walesby cistern) — одном из свинцовых романо-бриттских церемониальных сосудов, которые чаще всего находят в Восточной Англии и в Западном Мидленде, — изображено введение в христианскую общину новообращенной, собирающейся креститься, в сопровождении двух других совершающих церемонию женщин[122]. Одна из интереснейших живописных фигур на фризе в частной церкви виллы в Лаллингстоне (Lullingstone) в Кенте, возможно, изображает богатую женщину, такую как Вивенция или Инносенция. Женоненавистнические обличительные слова, которые в III веке богослов Тертуллиан адресовал модно и богато одетым христианкам, указывают на то, что даже до эдикта Константина Великого, провозгласившего в 313 году имперскую толерантность в отношении христианской веры, следившие за модой женщины могли принимать христианство — и что христианки могли открыто следовать моде. Однако непритязательные и ехидные путевые заметки, которые паломница Эгерия писала в Синае, Иерусалиме и Антиохии для своих далеких сестер на берегу Западного океана, опровергают предположение о том, что христианство в IV веке было просто «модным веянием»[123]. Христиане, в особенности паломники и отшельники, удалявшиеся в пустыню, самоотверженно исполняли долгие, физически тяжелые и эмоционально нагруженные ритуалы — особенно во время длительных пасхальных празднеств. Христианские богослужения подразумевали самоотдачу и внутреннее сопереживание, и крещение было не просто формальностью. Общины становились своего рода домашним кругом, в котором людей связывало не только совместное совершение ритуалов, но и тот общий эмоциональный и материальный вклад, который они вносили в дела своей церкви. И конечно, все верующие знали о преследованиях, которым подвергались христиане при враждебных им императорах III века.

Нам достоверно известны более десяти мест, где располагались позднеримские церкви в Британии: Силчестер, Колчестер, Линкольн, Кентербери[124] и Лондон, прибрежные крепости Ричборо (Richborough) в Кенте и Саут-Шилдс (South Shields) на реке Тайн, три укрепления Адрианова вала между рекой Тайн и заливом Солуэй-Ферт, вилла в Хинтон-Сент-Мэри (Hinton St Mary) с ее знаменитой мозаикой хи-ро, вилла в Лаллингстоне. В нескольких местах найдены предполагаемые купели, а в Лонг-Уиттенхеме (Long Wittenham) в Оксфордшире обнаружена редчайшая находка — сосуд с барельефными медными накладками, изображающими христианские сцены[125]. О существовании других христианских общин говорит элемент «Eccles» — от латинского ecclesia («собрание» или «церковь»), — местами встречающийся в топонимах на северо-западе бывшей римской провинции[126]. Но по одним только раскопкам здания церквей опознать сложно. Архитектура позднеримских церквей не обязательно отличается от других религиозных или мирских сооружений, так что каждый случай следует анализировать отдельно, ориентируясь на косвенные признаки. И тем не менее список объектов, которые предположительно можно идентифицировать как церкви, на данный момент уже весьма значителен[127]. Гипотезы о существовании семейных и домашних церковных общин, совершавших богослужения в похожих на базилики «домах с центральным проходом» или в гостиных собственных вилл, высказываются уже давно, а сокровище Уотер-Ньютона и постоянно пополняющийся перечень найденных свинцовых сосудов, подобных резервуару Уэйлсби, указывают на то, насколько деятельными они были.

^{MELI MEDICI FILI MARTINI IACIT. Надгробный памятник V или VI века лекарю Мели, сыну Мартина. Из церковного двора в Ллангиане (Карнарвоншир)}

Еще сложнее опознать христианские кладбища или христианские захоронения на кладбищах, поскольку по всей империи был распространен обычай ориентировать могилы в направлении запад — восток и хоронить без погребального инвентаря, подобного предметам из клада в Уотер-Ньютоне[128]. Каменные надгробия с надписями на латыни, а иногда огамическим ирландским письмом, встречающиеся по всему западному побережью Британии, от Корнуолла на юге до Аргайла на севере, указывают те места, где христианские общины сохранялись и действовали в течение V и VI веков. Такие же каменные надгробия (или их деревянные эквиваленты) могли ставить и во внутренних областях бывшей провинции, но если это и было так, то они не сохранились[129].

С точки зрения географии местоположение клада из Уотер-Ньютона весьма любопытно. Место, где он был найден, расположено совсем близко от (а с учетом недостаточности наших данных — возможно, непосредственно на территории) римского города Дуробрива (Durobrivae)[130], стоявшего на излучине реки Нин и контролировавшего переправу. Это был один из римских «придорожных» городов, совершенно не похожий на четко размеченные колонии ветеранов и столицы цивитатов с их прямоугольной планировкой и однотипными административными зданиями. Автомобилисты, едущие на юг мимо Питерборо по шоссе А1, взглянув на большое поле сразу за знаком съезда к деревне Уотер-Ньютон, зажатой между рекой и двухполосной дорогой, могут различить едва заметные изменения в характере растительности (crop marks) и повышение уровня почвы над скрытыми под землей стенами и улицами римского города. Прямо через центр Дуробривы проходила Эрмин-Стрит (Ermine Street), соединявшая Лондон с Линкольном и доходившая до Хамбера, дорога Фен-Козуэй (Fen Causeway) вела в Восточную Англию, а по реке Нин можно было добраться до Северного моря. В окрестностях города, на заболоченных землях, располагались солеварни и пастбища, холмы на западе были богаты железом, и повсюду имелись запасы хорошей глины. Систематических раскопок с использованием современных методов здесь пока не вели, однако аэрофотосъемка показала внутри городских стен присутствие плотного органического слоя, захватывающего отчасти и пригороды. Более десятка вилл располагались вдоль реки к западу от Дуробривы, а на другом берегу, севернее города, в II–IV веках процветало гончарное производство: из больших печей для обжига выходили высококачественные гончарные изделия с цветным покрытием[131]: стаканы, фляжки и миски, часто с рельефным узором и порой имитировавшие изделия терра сигиллата[132]. Керамику из долины реки Нин находят по всей территории римской Британии, вплоть до Антонинова вала, что свидетельствует об активной торговле, продолжавшейся и после того, как спрос со стороны военных упал или сошел на нет.

За гончарными мастерскими, на возвышенности примерно в полутора километрах к северу от реки, близ нынешней деревушки Кастор (Castor) в те времена стоял великолепный особняк, — возможно, тогдашний аналог Бленхеймского дворца герцогов Мальборо. В Касторе за последние два века проводились только локальные раскопки (зато во множестве — нечто вроде китайской «смерти от тысячи порезов»), но даже с помощью столь несовершенных методов удалось обнаружить огромный комплекс построек — гораздо более величественный, нежели простая вилла. Возможно, это был административный центр имперских владений в Болотном крае, заменивший в какой-то момент в этом качестве внушительное здание в Стони-Грейндж, примерно в 30 километрах к востоку. Так или иначе, по комплексу в Касторе можно судить, насколько богатой и изобильной была эта область[133]. Тот факт, что в IV веке здесь возникла преуспевающая христианская община, также говорит о благополучии и значимости данного региона, о характерном для него социальном динамизме. Было бы интересно узнать, заработали местные богатые христиане свое состояние на производстве соли или керамики или за счет плодородных угодий в Западном Мидленде. В Касторе продолжали жить как минимум до V века. Примечательно, что в кладке здешней средневековой церкви можно видеть римские угловые камни, фрагменты колонн и изразцы. Спустя три века на месте процветающего города римской эпохи возник монастырь, основательницей и покровительницей которого была Кюнебург, королева Мерсии[134]. Лакуна в материальных свидетельствах между этими двумя моментами — очередное темное пятно в истории Темных веков.

Письменные источники упоминают трех бриттских епископов, участвовавших в церковном соборе в Арле в 314 году, так что мы знаем, что церковные структуры и епархии появились в Британии до (или сразу же после) дарованной свыше победы Константина в битве у Мульвийского моста в 312 году и до официального признания христианства одной из религий империи согласно Миланскому эдикту 313 года[135]. Трех бриттских мучеников (вероятно, III века) упоминает Гильда. Несколько епископов из Британии присутствовали на соборе в Сардике (совр. София), состоявшемся в 343 году[136]. В документах собора, проходившего в Ариминии (совр. Римини) в 359 году, сообщается, что три бриттских епископа, которые там присутствовали, просили финансовую помощь из общего фонда[137]. Мы не знаем, сколько епископов приехали на собор за свой счет или на средства епархии, и сообщение романо-галльского христианского историка Сульпиция Севера можно трактовать двояко: либо те, кто просил возместить им расходы, принадлежали к аскетическим общинам, сознательно отвергавшим материальное благополучие, либо немногочисленные бриттские епископы и их епархии были бедны из-за экономических проблем в островной провинции. Следует, однако, вспомнить, что именно в то время император Юлиан потребовал от Британии несколько сот кораблей зерна. Кроме того, из Галлии в Ариминий прибыли 34 епископа, так, может, и из Британии приехали представители от каждого цивитата — десятка два или больше?

К 370-м годам на континенте возникло новое христианское движение. У его истоков стоял святой Мартин, офицер конницы, позднее ставший епископом Тура. Он прославился как основатель монастырей в Лигуже и Мармутье и благодаря своей безупречной жизни, а также множеству совершенных им чудес; он стал вдохновляющим примером для последователей аскетического идеала[138]. Ему были посвящены как минимум две церкви в Британии — одна в монастыре Уиторн (Whithorn) близ Керкубри, вторая, упомянутая Бедой, рядом с Кентербери. Мартин участвовал в яростных церковных и богословских спорах своего времени, представляющих собой религиозную параллель столкновениям между представителями имперских династий и узурпаторами. О том, какую роль сыграли в этих драмах выходцы из Британии, мы знаем по косвенным свидетельствам и беглым упоминаниям в источниках, из которых следует, что островную провинцию тоже затронуло противостояние фракций, религиозных течений и группировок, определявшее церковную политику на континенте в те годы, когда империя рушилась. Вероятно, к 400 году в Британии существовал как минимум один монастырь: обитель в Уиторне, которую Беда называет Candida Casa, основанная полумифическим Нинианом[139].

В 396 году, за год до смерти Святого Мартина в Туре и примерно в то время, когда Стилихон, молодой военный представитель Гонория на западе, отправлял флот, чтобы прекратить набеги через Ла-Манш и Ирландское море, епископ Руана Виктриций отплыл в Британию (возможно, из Гавра), чтобы положить конец некоему спору. «Святые епископы призвали меня туда, чтобы восстановить мир», — вспоминал он позднее[140]. Мы не знаем, что именно стало причиной раскола в бриттской церкви, но можно предположить, что споры были связаны с идеями неортодоксального бриттского[141] богослова по имени Пелагий[142].

Церкви крайне не нравились утверждения этого талантливого, высокообразованного и красноречивого мыслителя, что милосердие Божие, аскетичная жизнь и добрые дела — это все, что нужно для спасения души. Пелагий заявлял, что христиане могут рассчитывать на прямые отношения с Богом, без посредничества священника или церковных таинств. Идеи Пелагия, как и идеи святого Мартина и отцов-пустынников вдохновляли последователей монашеской жизни. В чем-то они предвосхитили гуманистические идеалы эпохи Возрождения. Однако для многих Отцов Церкви того времени — особенно для Августина, епископа Гиппона, как и для Иеронима в Палестине, — Пелагий был опасным схизматиком и ересиархом[143]. Приехав в Рим в 380 году, он сначала снискал себе славу блистательного проповедника, но потом вступил в глубокий конфликт с властями, усугублявшийся тем, что число его сторонников с каждым днем росло. Пелагий — архетипичный образ опасного либерального интеллектуала, можно сказать, Пьер Абеляр V века.

В 416 году Пелагия осудил папа Иннокентий I — незадолго до своей смерти. Два года спустя новый папа, Зосим (умерший в том же году), отлучил его от церкви. Карфагенский собор в 418 году осудил Пелагия, и тот отправился в изгнание в Египет[144]. Подозрение, что идеи Пелагия пустили корни на его родном острове, подтверждается двумя письменными источниками V века, в которых есть упоминания о событиях в Британии. Историк и богослов Проспер Аквитанский (ок. 390–455), твердый поборник ортодоксии, в своей хронике (Epitoma Chronicon)[145] излагает некую «официальную» версию событий. В течение почти двух десятилетий после 410 года, когда Британия была, по сути, независимым государством, Галлия также находилась практически вне имперского контроля. Проспер пишет, что в 425 или 426 году новый командующий, Флавий Аэций (391–454), попытался вернуть status quo, разбил в битве при Арле короля вестготов Теодориха, затем отвоевал у франков низовья Рейна. В 429 году он стал magister militum, то есть главнокомандующим всеми военными силами Западной империи.

Вследствие этих успехов, а также опасений по поводу популярности учения Пелагия в имперских провинциях, оказавшихся на периферии интересов властей, но весьма важных для Римской епископской кафедры, папы приложили усилия к восстановлению церковного управления. Проспер рассказывает, что в год возвышения Аэция (429) «пелагианец Агрикола, сын пелагианского епископа Севериана, совратил церкви Британии благодаря вкрадчивости своего учения»[146]. Однако по совету диакона Палладия папа Целестин отправил Германа, епископа Осера, как своего представителя в Британию, и тот, «низвергнув еретиков», вернул бриттов к католической вере[147].

Более подробный рассказ о том же событии, хоть и противоречащий первому, содержится в Житии святого Германа, написанном Констанцием Лионским примерно пятьюдесятью годами позже. Его целью было прославить святость, чудеса и достижения епископа Германа, который до этого был дуксом (dux; командующий военным округом) одной из провинций Галлии. Констанций, живший существенно позже описываемых событий, утверждает, что «из Британии прибыли посланцы… сообщить епископам Галлии, что бо́льшая часть их страны охвачена ересью Пелагия»[148]. По его словам, в ответ на полученные известия собор решил отправить в Британию Германа и Люпуса, тогдашнего епископа Труа, чтобы восстановить на острове правильную веру. Похоже, участники собора считали бриттских епископов своими подчиненными, тогда как пелагиане по всей империи, возможно, могли считать независимую Британию прибежищем, свободным влияния ортодоксальной церкви.

Кому бы ни принадлежала идея миссии, Герман, Люпус и их спутники отплыли из гавани Bononia (Булонь) и пересекли Ла-Манш. После плавания по бурному морю, во время которого Герман лил елей на бушующие волны (очевидно, символизирующие смятение душ в Британии), путешественники благополучно достигли берега, где «их встретила громадная толпа». В тексте нет никаких указаний на то, где они высадились и куда направились дальше. Скорее всего, как подсказывает логика, они могли посетить форт и гавань Рутупия (Rutupiae, совр. Ричборо), где обнаружены руины церкви (с вероятностью — IV века).

Для сочинения Констанция характерны типичные черты агиографического жанра: преувеличение добродетелей «главного героя», отсутствие важных (для нас) подробностей, таких как место высадки, имена бриттских епископов, встречавшихся с Германом, география этих встреч. Даже когда Констанций приводит детали, к ним следует относиться критически. Тем не менее его рассказ производит впечатление и содержит бесценные свидетельства. Констанций пишет, что галльские епископы встречались с множеством людей «в церквах и под открытым небом, на перекрестках и на дорогах». Очевидно, Герман и его спутники не ограничивались посещением городов и столиц цивитатов. В какой-то момент они предложили группе пелагиан устроить диспут, — значит, еще существовали места, где его можно было провести: театр или большой дом наподобие тех, что археологи находят в городах и на территории вилл. В Кентербери, Лондоне и Веруламии были театры. По словам Констанция, пелагиане отнюдь не скрывались, а «пришли, выставляя напоказ свое богатство, в роскошных и броских одеждах»[149]. Собралась огромная толпа как простых зрителей, так и заинтересованных лиц. В числе присутствовавших был военачальник высокого ранга «с полномочиями трибуна», попросивший епископа Германа излечить его слепую десятилетнюю дочь, — что тот и сделал, помолившись и приложив к ее глазам ладанку, которую носил на шее на цепочке. Можно истолковать образ слепой девочки как метафору слепой готовности бриттов следовать за еретиками, а ее возраст, возможно, указывает на длительность пелагианского кризиса[150]. Хочется соотнести образы роскошно одетых сибаритов-пелагиан с теми богатыми христианскими общинами, где нравы не отличались особой строгостью, зато блистала великолепием церковная утварь, — как та, что была найдена в Уотер-Ньютоне. Однако, поскольку Констанций всеми силами пытается представить противников Германа в невыгодном свете, его описаниям вообще нельзя доверять.

Далее в житии говорится, что, искоренив пагубную ересь, Герман смог посетить могилу святого Альбана. Если в целом география путешествия Германа нам неизвестна, то здесь мы можем хотя бы предположить, где находилась могила: на территории современного города Сент-Олбанс на юге Хартфордшира, под кафедральным собором (бывшей монастырской церковью), носящим имя святого. На самом деле Герман мог выдумать имя Альбан (буквально означающее «бритт») — как персонификацию совершившегося падения и возрождения Британии в качестве части ортодоксального римского христианского государства. В очень раннем тексте — «Страстях святого Альбана»[151] — сказано, что Герман положил мощи апостолов в гробницу святого после того, как этот мученик (предположительно III века) явился ему в видении[152]. Во времена Гильды бритты, похоже, не могли совершить паломничество к этому святому месту, путь к которому был прегражден «зловещим рубежом варваров»[153].

^{Собор Святого Альбана (Хартфордшир) стоит на холме над римским городом Веруламием. Герман был здесь у гробницы святого в 430 году}

Величественный романский храм Святого Альбана, возвышающийся над римским городом Веруламием, может служить своего рода символом. Веруламий, где при раскопках были обнаружены бесспорные доказательства того, что жизнь в городе продолжалась и в V веке[154], был расположен, как и Дуробрива, близ крупной дороги — Уотлинг-Стрит (др. — англ. Waexlingga Strate)[155]. Эта дорога соединяла Лондон с Роксетером и шла по водоразделу, который тянется почти через всю Англию[156]. Веруламий — один из первых городов, возникших в Британии: известно, что войско Боудикки полностью разрушило его в 60 году н. э. Его отстроили заново, и его общественные здания сохранялись и использовались как минимум до конца IV века — несмотря на очевидный упадок городской жизни. Несколько деревянных строений позволяют проследить историю города дальше краха империи. Большой амбар или дом V века, фундамент которого пересекает проложенная позднее деревянная водопроводная труба, располагался на месте более раннего комплекса городских зданий, и на основании этого можно предположить, что Герман и его спутники прибыли в город, где по-прежнему жили люди. Со сцены его общественного театра[157] Герман и Люпус могли с успехом наставлять в истинной вере городскую знать и христиан из округи. Как и в случае с другими римскими городами, раскопки затронули лишь очень небольшую часть территории Веруламия и проводились в основном до того, как археологи стали использовать современные принципы фиксации находок и выделять более мелкие вариации среди образцов римской кладки, сполий и отложений «темной земли». Веруламий также сильно пострадал от пахоты на его территории в последующие века. Тем не менее Беда, писавший в начале VIII века о мученичестве Альбана, сообщает, что «церковь дивной работы» над гробницей святого была местом паломничества и в его дни[158].

На обратном пути от святыни Герман упал и получил серьезную травму. Если дом, куда его доставили, находился в Веруламии и если рассказ Констанция сохранил подлинные детали, то мы можем примерно представить, как выглядело это здание. В житии сказано, что пожар охватил крытые камышом городские постройки, но дом, где лежал Герман, чудесным образом уцелел и даже не загорелся.

Возможно, Герман и его спутники провели зиму в Веруламии. Наименее достоверный и самый спорный эпизод рассказа относится к весне 430 года. В житии говорится, что войско саксов и пиктов угрожало армии бриттов, которая оказалась в окружении в своем лагере. Галльских епископов попросили о помощи. Они прибыли в расположение бриттской армии и покрестили там огромное множество воинов. Когда подошли враги, Герман, взяв командование на себя, расположил свои силы в долине «окруженной крутыми горами» (что, прямо скажем, не очень похоже на Хартфордшир). По его сигналу бритты издали ужасающий боевой клич «Аллилуйя», который разнесся эхом по узкому ущелью, обратив испуганных врагов в бегство. Многие утонули в реке. Эта победа поставила точку в войне против двух врагов Британии: захватчиков-варваров и ложного учения[159].

Что бы ни скрывалось за этим рассказом, — а много чернил было потрачено в рассуждениях о его возможных географических и военных привязках, — его, конечно, нельзя принимать за чистую монету. Можно только признать, что в описаниях подобных чудесных событий (неотъемлемой части любой провиденциальной истории) могут присутствовать крупицы исторической истины. Историк Ян Вуд высказал предположение, что, аналогично тому, как создавались «Страсти святого Альбана», историю путешествия Германа в Британию первоначально записали как tituli — пояснительные подписи к фрескам или картинам в крипте аббатства Сен-Жермен в Осере. Другими словами, материалом для сочинения Констанция послужил своего рода комикс, подобный гобелену из Байё[160]. Эта гипотеза кажется довольно убедительной, если принять во внимание, с одной стороны, туманность деталей, а с другой — четкие визуальные образы в описаниях событий.

Проспер Аквитанский не упоминает о второй поездке Германа в Британию, описанной у Констанция, так что датировать ее нельзя. Однако датировка, относящая эти события к концу 30-х годов V века (возможно, 437 год), кажется достаточно достоверной[161]. У Констанция сказано, что спустя некоторое время к Герману пришли вести, что немногие оставшиеся в Британии пелагиане вновь начали распространять свою мерзкую ересь. На этот раз Германа сопровождал в поездке Север, епископ Трира. Их встретил человек по имени Элафий, один из немногих бриттов V века, чьи имена до нас дошли[162]. По словам Констанция, он был «одним из самых влиятельных людей страны». Это туманное описание может вызвать досаду, хотя легко представить себе фреску в крипте Сен-Жермена с изображением этой сцены с подписью: «Здесь Германа встречает Элафий, вождь из этой страны». Как и человек «с полномочиями трибуна», который привел к Герману свою слепую дочь, Элафий попросил епископа благословить ребенка: своего сына, мальчика-калеку, у которого иссохли сухожилия. Это опять метафора: больной сын Элафия символизирует институциональную слабость бывшей провинции, которая не может стоять на ногах — или обрести исцеление — без поддержки галльской миссии. Подходящее к случаю чудо обеспечило мальчику выздоровление, ересь была обезврежена, и на этот раз проповедников пелагианства изгнали с острова. Если тут есть подтекст, то Констанций, возможно, намекает на то, что среди пелагиан главенствовали влиятельные миряне, чьи подопечные или сторонники нуждались в «исцелении». Островным епископам (о которых Констанций последовательно молчит) негласно отводится роль защитников ортодоксии и верных подданных империи. История Германа косвенно подтверждает, что события в послеримской Британии определялись борьбой политических фракций.

Христианская история и церковная политика дают самые убедительные свидетельства того, что жизнь в Британии продолжалась и шла своим чередом и после завершения имперского правления. Но нам известно всего несколько мест христианских богослужений того периода; вообще говоря, Иисус, мессия из Иудеи, появился в Британии достаточно поздно. Таинственные, уходящие корнями в глубокую древность традиционные религиозные практики оставили в сельской местности Британии гораздо более заметные следы. При раскопках в Глостершире на холме Вест-Хилл близ Ули (Uley) в Котсуолде (Cotswolds) было обнаружено большое святилище, процветавшее и эволюционировавшее и в течение доисторического периода, и в романо-бриттские времена, и даже позднее[163]. История святилища начинается в третьем тысячелетии до н. э., когда вершина лесистого холма была расчищена и стала местом проведения празднеств, — вероятно, в четыре ключевых дня солнечного года. На площадке, обведенной рвом, росли священные деревья или стояли тотемные столбы и менгиры (возможно, изображавшие предков). Поколение за поколением меняли это пространство и его монументы в соответствии со своими желаниями и потребностями: то было действующее священное место, и принесенные сюда или выброшенные предметы, извлеченные из ям и канав, свидетельствуют о контактах не только с духами потустороннего мира, но и с местными общинами и, возможно, с соседними областями.

Суммировав выводы этнографов и сведения из древних преданий и позднейших легенд, можно предположить, что среди верований бриттов преобладал анимизм: вера в духов, часто капризных, порой злобных, присутствующих повсюду. Духи могли вселяться в птиц и животных, в неодушевленные объекты — деревья и валуны, — могли жить в родниках, реках и темных омутах, в пещерах, в любых местах, где ощущается некая связь с иным миром, — на вершинах холмов, на перекрестках, в болотах, в лиминальных точках[164], в древних монументах, таких как хенджи[165] и погребальные курганы. Они одухотворяли материальный мир, придавая общий смысл человеческой жизни с ее возможностями и подстерегающими опасностями. С помощью приношений, заклинаний и посвящений можно было просить или призывать силы, управляющие любовью, рождением детей, здоровьем, урожаем, болезнями и удачей, чтобы они стали на сторону смертных. Посредники — называйте их как хотите: шаманы, друиды, ведуньи — входили в измененное состояние сознания, чтобы общаться с духами из другого мира или с предками членов общины. Природные циклы, определявшиеся сменой дня и ночи, лунным месяцем и солнечным годом, задавали естественные рамки, в которых проходила человеческая жизнь: празднества и церемонии, пахота и сбор урожая, изобилие и голод, браки, рождения и политика — все это соотносилось с ключевыми днями равноденствий и солнцеворотов.

К моменту римского вторжения на окруженной рвом территории святилища в Ули были возведены упорядоченно размещенные деревянные постройки; к этому же периоду относятся обнаруженные в ходе раскопок многочисленные захоронения младенцев. Во время церемоний, совершавшихся с непонятными (для нас) целями, в специальные ямы аккуратно складывали приношения: пищу, оружие, конскую упряжь, ручные мельницы, монеты, инструменты. Судя по количеству этих подношений, в церемониях принимало участие все племя. Накапливавшиеся веками, слой за слоем, остатки природных объектов и творений человеческих рук, которые использовались и переделывались в течение многих поколений, выходили из употребления, но не забывались полностью, создавали этому холму ореол совершенно особого места — возможно, церемониального центра племени добуннов. Хотя погребальные практики и захоронения железного века идентифицировать очень трудно, не исключено, что в святилище на Вест-Хилл имелись специальные подмостки — возможно, для экскарнации (воздушного погребения), что, предположительно, практиковалось и в других районах Британии.

В I и II веках н. э. в центре святилища была возведена внушительных размеров деревянная постройка, квадратная в плане, как и множество других церемониальных сооружений того времени, обнаруженных в Британии и на континенте. Затем на том же месте построили довольно величественный квадратный каменный храм; позднее вокруг него появился целый комплекс зданий: термы, ремесленные мастерские, магазины, ларьки. Если попытаться представить себе Ули в период расцвета, то возникают ассоциации со средневековыми мечетями или соборами, возведенными над гробницами святых: вокруг храма на рыночной площади теснятся таверны, магазины и прочие заведения, призванные избавлять ревностных паломников и отчаявшихся просителей от их богатств[166]. Между храмом и его окружением всегда существовало определенное противостояние, отчасти нивелировавшееся торжественностью религиозных церемоний, подношениями святому-покровителю, толпами людей на сезонных празднествах, танцами, пирами, торговлей, связями патроната. Свинцовые таблички с надписями, фигурки, украшения и безделушки, бритва, пряжки для обуви, туалетные принадлежности, потерянные или пожертвованные в Ули на протяжении столетий, доносят к нам далекие отголоски надежд и мечтаний своих владельцев, — как и пластинки из Бата, фляги паломников из Святой земли или особое кружево, изготовленное для пришедших поклониться святой Одри (Этельтрют) в Или, дешевые имитации которого считаются эталонной безвкусицей.

К концу IV века часть храма в Ули обрушилась; после этого его разобрали и перестроили в виде здания меньшего размера L-образной формы[167]. Еще пару поколений спустя, в V веке, на его месте появилась деревянная постройка, напоминающая базилику с баптистерием: возможно, это свидетельствует о том, что на смену римскому культу Меркурия пришел более модный имперский культ жертвенности и божественности, воплощавшихся в образе распятого Христа. Наглядным свидетельством и символом социально-психологической преемственности служат многочисленные сполии, использованные при строительстве нового здания, например фрагменты статуй и обтесанных алтарей прежнего храма: вместо полного отрицания нечистых языческих практик мы видим скорее попытку присвоить силу и эмоциональную значимость этого места[168]. Происходящее выглядит не как религиозная революция, а как эволюция лабильной исконной культуры.

Примерно в 320 километрах к северо-востоку от Котсуолда, вдали от городов и вилл ультраримских бриттов, над родником, чудом пробившемся из-под безводных меловых холмов Йоркшир-Уолдс (Yorkshire Wolds), был построен более скромный храм, видимо посвященный Церере, римской богине земледелия и плодородия. Здесь деятельные жители из сельских поселений на издавна заселенных холмах, обрамляющих долину Пикеринга[169], почти не обращали внимания на Pax Romana. Дервенцио (Derventio, совр. Малтон), вспомогательный форт, где размещался конный отряд, и обслуживающее его гражданское поселение располагались западнее, в половине дня пешего пути. В этих удаленных местах римляне почти ничего не строили: всего несколько вилл да сигнальный маяк IV века на побережье у Скарборо — вот и все, что здесь осталось от Рима. Колония ветеранов и ставка дукса Британии в Эбораке (Eboracum, совр. Йорк), в двух днях пути, должны были казаться местным жителям чем-то очень далеким, как едва различимая темная туча на горизонте.

Исконные жители этих мест, хранители святилища в Вест-Хеслертоне (West Heslerton), пасли скот на обширных пастбищах на склонах холмов. В их распоряжении была река Дервент и хорошие пахотные земли и луга между рекой и холмами. Похоже, им приносил пользу и магический родник, поскольку в середине IV века на подходе к нему возвели какую-то постройку, — возможно, пропускной пункт. Печи для хлеба и обильные следы трапез (раковины устриц, тысячи черепков от посуды) говорят о том, что, помимо религиозного культа, здесь процветала коммерция. Доминик Паулсленд, проводивший раскопки в Вест-Хеслертоне, считает, что толпы людей посещали святилище весной; в другие сезоны оно оказывало посильную помощь окрестным жителям в повседневных заботах натурального сельского хозяйства: разведении крупного и мелкого скота, пахоте, севе, прополке, сборе урожая, обмолоте зерна[170]. Возможно, родник в Вест-Хеслертоне считался особенным, потому что здесь вода словно по высшей воле текла из-под меловых холмов, где ее всегда было мало. По иронии судьбы, в конце IV века, в период более влажной и прохладной летней погоды и повышения уровня моря, долине Пикеринга стало грозить затопление, — как и Болотному краю, долине Йорка и эстуарию Темзы.

Вест-Хеслертон, как и множество других сельских поселений, находился на периферии римских интересов. В отличие от городов и крепостей, где хозяйственная деятельность и торговля зависели от военных поставок и в результате переживали резкие подъемы и спады в течение четырех столетий, такие поселения не испытали тех ударов судьбы, какие обрушились на города и виллы. Пусть со временем святилище в Вест-Хеслертоне утратило свою магию, но само поселение существовало еще несколько сот лет. И даже если археологи предпочитают называть его более поздних обитателей англосаксами, кто может сказать, кем они сами себя считали?[171]

Где же искать признаки жизни в более милитаризированных областях приграничья, на территории шириной в 150 километров между Йорком и Адриановым валом? Долина Йорка — низина, принимающая бо́льшую часть водных потоков с Северных Пеннин. Судоходная река Уз, по которой можно было добраться до Хамбера, Трента и Северного моря, была одновременно и жизненно важной артерией Йорка, и его уязвимым местом. С конца IV века Эборак часто страдал от сильных наводнений. Две римские дороги, по которым торговые обозы и войска из центральных областей провинции могли быстро попасть в ставку главнокомандующего в Йорке и дальше, в пограничные крепости, шли на север от Линкольна по двум сторонам долины — одна западнее, другая восточнее Трента. Восточная дорога, миновав стратегически важную паромную переправу через Хамбер у Петуарии (Petuaria, совр. Браф), подходила к Йорку по низкому отрогу, соединяющемуся с меловыми холмами Йоркшир-Уолдс, западная — по гребню конечной ледниковой морены. От Йорка обе дороги шли дальше на север параллельно друг другу — до Тайна, другой крупной реки на востоке Британии.

Внушительная гарнизонная крепость Йорка высилась на северо-восточном берегу реки Уз, на мысе при слиянии Уз с ее левым притоком, Фоссом. Колония ветеранов располагалась прямо напротив, на юго-западном берегу. Раскопки под средневековым собором, проведенные в 1960–1970 годах, показали, что принципия (principia), то есть ставка дукса Британии (главнокомандующего севера), на месте которой был возведен собор, еще функционировала в то время, когда ушли последние легионы, однако сам дукс к тому моменту уже практически утратил власть. В начале VII века король Нортумбрии Эдвин построил церковь на развалинах римских зданий; он проезжал по своим землям в сопровождении знаменосца, словно новый император[172]. Вероятно, он знал, что в этих краях примерно 300 лет назад провозгласили императором Константина, и сознательно использовал отсылки к легендарной мощи Рима, чтобы подкрепить свои новообретенные полномочия христианского властителя. Но похоже, что во времена Эдвина город был полностью заброшен: скорее всего, король стал обустраивать руины ради эффекта[173]. Ко времени Беды — то есть еще век спустя (и за два столетия до расцвета викингского Йорка) — предприимчивые фризские купцы завели торговлю в небольшом поселении на слиянии двух рек; по-видимому, они и были самыми деятельными его жителями.

Примерно в 160 километрах к северо-западу от Йорка, близ деревушки Гринхед (Greenhead), в Пеннинах находится перевал, открывающий путь из долины в верхнем течении нортумбрийской реки Тайн в долину ее камбрийской товарки реки Иртинг и естественным образом обеспечивающий связь Северного моря на востоке с заливом Солуэй-Ферт на западе. Мост военно-стратегического назначения был переброшен через Тайн примерно в 20 километрах от берега моря в Понс Элии (Pons Aelius, совр. Ньюкасл) и еще один — в 32 километрах выше по течению, в Кории (Coria, совр. Корбридж), тогда как многочисленные броды, паромы и мелкие мосты помогали поддерживать сообщение между окрестными поселениями. По двум основным мостам проходили дороги, соединявшие северную границу римской провинции со ставкой дукса в Йорке, а два крупных вспомогательных форта над устьем Тайна (на северном и южном берегах реки)[174] служили перевалочными пунктами, через которые на север отправляли войска, припасы и деньги, а на юг — зерно, скот, шерсть и свинец.

Император Адриан задумал осуществить грандиозный проект по строительству пограничной стены с валом в третьем десятилетии II века. Неудивительно, что военный рубеж проходил именно здесь, в самой узкой части Центральной Британии. Адрианов вал стал плацдармом для прямой военной экспансии на территорию непокорных горцев-бригантов и базой для гарнизонов более северных крепостей и дозоров. Он позволил римлянам полностью контролировать ценные месторождения свинца и серебра, располагавшиеся чуть южнее. От Корбриджа на запад, к Лугувалию (Luguvalium, совр. Карлайл) на судоходной реке Иден, позже ставшему столицей цивитата карвециев, была проложена дорога Стейнгейт (Stanegate). Вал имел как военное, так и политическое значение. Позднее, предположительно в 142 году, был реализован еще более амбициозный план по сооружению земляного Антонинова вала, пересекавшего узкую перемычку между устьями рек Форт и Клайд: эта линия укреплений была оставлена меньше чем через десять лет после ее постройки, затем восстановлена и вновь укомплектована гарнизонами в начале III века, а потом снова оставлена.

То, что Адрианов вал по-прежнему считался важным рубежом империи в конце IV века, на первый взгляд, кажется странным. Эта граница с ее гарнизонами, крепостями, фортами, сторожевыми башнями, валом и рвом позволяла контролировать въезд в империю и выезд из нее, но ее содержание требовало от провинции немалых и постоянных расходов. Конечно, эти траты компенсировались экономическим процветанием защищенных и безопасных южных районов, а также доходами с таможенных пунктов, где за каждое пересечение границы местные жители расплачивались наличностью и натурой — мехами, домашним скотом, зерном, шерстью, тканями и рабами. Но к тому времени вал уже перестал быть плацдармом для проведения наступательных операций — базой для усмирения непокорных племен Каледонии и расширения римских владений до естественных границ на пустынном побережье Северной Атлантики.

В 367 году у многих, вероятно, возникли сомнения в том, что вал по-прежнему необходим, когда объединенные силы скоттов и пиктов просто обошли его сторожевые посты. Еще лет двадцать назад, наверное, никто из археологов не стал бы утверждать, что Адрианов вал вообще продолжал функционировать после краха империи, однако раскопки, проведенные в нескольких крепостях и дополненные анализом географического контекста, говорят именно об этом.

Под перевалом у Гринхеда, через который можно попасть из долины в верхнем течении Иртинга к верхним водам Тайна, на современной границе Нортумбрии и Камбрии, на высоте примерно 150 м над уровнем моря находился один из фортов Адрианова вала — Банна (Banna, совр. Бердосвальд (Birdoswald), руины которого сохранились и по сей день. Дождевые тучи, наползающие с запада, нависают над перевалом, как низкий небесный свод. Зима здесь бывает длинной, лето — короткое, но световой день долгий. На юге, прямо под стенами форта, по заросшему густым лесом глубокому ущелью бежит Иртинг. Дальше — богатые свинцом Пеннины вздымаются на высоту около 500 метров. От ворот крепости открывается вид на север: кочковатые пастбища и торфяные болота с торчащими пучками травы, сейчас по большей части скрытые посадками хвойных деревьев. Стена, в которой были устроены северные ворота прямоугольного форта, — это стена Адрианова вала: граница была одновременно и оборонительным рубежом, и дверями имперской провинции.

Местность в окрестностях Банны не могла давать столько зерна, сколько требовалось полностью укомплектованному гарнизону. Припасы подвозили по Стейнгейту — их либо доставляли от устья Тайна через Корбридж, либо закупали у местных земледельцев с холмов Восточного Нортумберленда и плодородных прибрежных равнин. В силу негласных законов социального и экономического тяготения рядом с Банной, как и около ряда других военных крепостей, появилось гражданское поселение (vicus), прилепившееся к стенам форта с восточной стороны[175]. Солдаты уходили патрулировать на север и на юг, собирали плату за въезд и выезд, вершили имперский суд среди местного населения, женились на местных женщинах или сожительствовали с ними — и в конце концов полностью интегрировались в местное сообщество, подобно тому, как сам вал стал частью местного ландшафта. После II века в пограничных войсках (limitanei) служили в основном местные уроженцы под командованием профессиональных офицеров с Ближнего Востока или из-за Рейна. Часто сын занимал в гарнизоне место отца.

В конце III или начале IV века преторий (praetorium, резиденция командующего гарнизоном) в Бердосвальде был кардинально перестроен с учетом архитектурных новшеств; это может объясняться тем, что командир гарнизона взял на себя дополнительные социальные, судебные и административные функции в качестве губернатора данной местности или региона. В последние годы IV века немалая часть полевых армий Британии была выведена с острова для участия в военных кампаниях различных узурпаторов; апофеозом стала галльская авантюра Константина в 407 году. Численность гарнизона Банны сократили до последнего разумного предела. После 410 года в провинции не осталось имперской администрации. Вал стал бесполезен — по крайней мере, с точки зрения далеких императоров. Но те, кому он давал средства к существованию и защиту, возможно, считали иначе.

Гражданские чиновники, потрясенные и беспомощные, заламывали руки, удалялись в свои сельские хоромы или бросали Британию, оставляли ключи под ковриками у дверей своих вилл и отплывали на родину. Или — что даже более вероятно — пытались сохранить контроль над меньшими и удобными для управления территориями — исконными племенными землями цивитатов или окрестностями крупных городов. Епископы, за которыми еще стояла власть если не императора в Равенне[176], то папы в Риме, могли сохранить позиции с одобрения покровительствовавших им богатых землевладельцев и интеллектуалов — своей духовной родни. Некоторые поселения, наверное, не замечали особых изменений в действиях бесконечно далекой центральной власти. Но что было делать командующему гарнизоном, когда перестали прибывать повозки с армейскими деньгами?

Примечательно, что, за несколькими исключениями, исторические границы большинства городских округов[177], расположенных у Адрианова вала, не заканчиваются у линии вала (как можно было бы ожидать от столь значительной преграды), а проходят по обе стороны от него[178]. Специалисты по исторической географии установили, что многие городские округа обязаны своим происхождением практикам раннего Средневековья: люди, которые жили и вели хозяйство на определенной территории, были обязаны выплачивать натуральную подать и выполнять определенные обязанности в пользу местного центра власти. Местный властитель жил за счет этих податей и, в свою очередь, обеспечивал окрестным жителям защиту на случай войны, а также покровительство в мирное время — устраивал пиры, организовывал браки, разбирал тяжбы; резиденции властителей становились центрами, вокруг которых формировалась идентичность местного сообщества. Похоже, бывшие римские форты стали центрами таких территориально-административных единиц — так называемых виллов (vill), — возникших на месте бывшей границы[179].

Это объяснимо. Командиру гарнизона, который в какой-то момент (а тем более — регулярно) не может заплатить солдатам, грозят утрата власти, недовольство и бунт. Для того чтобы сохранить власть, он должен взять на себя именно те функции, которые в раннем Средневековье исполнял глава округа или поместья. Ему нужно кормить своих подчиненных и находить им какое-то дело (в конце концов, это профессиональные солдаты, чей главный враг — скука), убедить их, что он лучше всех подходит на роль предводителя. В противном случае, как на терпящем крушение корабле, каждый будет спасаться как может. Соблазн взбунтоваться и устроить резню (небольшую — если сравнивать с тем, что творили претенденты на роль британских императоров) был, вероятно, весьма силен. Однако солдаты и командиры гарнизонов к концу IV века уже стали частью местного сообщества и были сопричастны его судьбе. Воины из гарнизона и местные жители поддерживали взаимовыгодные отношения, были связаны общими интересами, обязательствами и, скорее всего, семейными узами. Самые практичные и способные командиры нашли выход в том, чтобы собирать натуральный налог с близлежащих земель и за счет его обеспечивать гарнизон крепости, кормить их семьи, а взамен могли предложить окрестным жителям защиту и дальнейшую ассимиляцию — точно так, как это делали местные вожди раннего Средневековья. Маловероятно, что подобные изменения произошли в одночасье, осознанно и повсеместно: в разрозненной и разнородной послеримской Британии каждая территория и каждое сообщество шли своим путем.

В Банне материальные свидетельства перемен достаточно очевидны, чтобы их можно было обнаружить при раскопках[180]. В четкой осевой планировке форта, такой же, как в большинстве фортов Адрианова вала, привычной для любого вновь прибывшего солдата или приезжей важной персоны, было место и для амбаров (horrea), где хранились съестные припасы. Это были большие каменные строения с гипокаустом, рассчитанные на хранение годового запаса сухих продуктов. Два амбара в Банне располагались внутри форта, к югу от западных ворот.

Интересующая нас последовательность событий начинается с большой вероятностью в середине IV века, когда гипокауст под южным амбаром засыпали и сверху вновь закрыли настилом. Примерно в это же время крыша второго — северного — амбара обрушилась, и здание стали использовать как источник строительных материалов или как свалку: классические признаки контролируемой утилизации. Гарнизону, похоже, больше не нужны были запасы в таком объеме (или их просто перестали доставлять), однако в форте по-прежнему оставались люди. В южном амбаре появляется каменный очаг: с одной стороны — явный признак того, что в крепости жили, с другой — указание на то, что амбар больше не использовался для хранения зерна (в помещении с очагом годовой запас пшеницы или ячменя мог погибнуть из-за пожара). Около очага были найдены потертая монета Феодосия I (ок. 395), черное стеклянное кольцо и золотая серьга, пролежавшие в земле 1500 лет.

Дальнейшая судьба северного амбара еще интереснее. Место расчистили, и на фундаменте старого здания построили новое — такой же планировки, но на этот раз из дерева; новый каменный пол положили поверх остававшихся обломков и мусора. Это напоминает историю амбара в Роксетере. Сколько простояло новое здание, сказать сложно, но затем его разобрали и перенесли примерно на пять метров севернее: новая постройка была ориентирована так же, как прежняя, но была чуть короче (примерно 23 метра в длину) и, что важнее, частично перекрывала via principalis — главную улицу форта, шедшую от западных ворот на восток. Благодаря этому новое строение, ставшее самым крупным в форте, оказалось расположено так же, как прежнее, относительно западных ворот, которые сдвинули к северу в III веке. Надо полагать, новое деревянное здание впечатляло приезжающих.

^{Бердосвальд: фундамент северного амбара и опоры деревянного здания, которое появилось на его месте. Не здесь ли начинаются «темные века»?}

Археолог Тони Уолмотт, исследовавший Бердосвальд, считает, что последовательные трансформации амбара происходили на протяжении нескольких веков — вплоть до VI века. Он усматривает параллель между перестроенным южным амбаром и архитектурой «англосаксонского» пиршественного («медового») зала. Неужели прототипом Хеорота — этого поэтического образа королевского дома, где чаша идет по кругу, где властитель раздает дары и поэт восхваляет героев, — был всего лишь перестроенный амбар, место, где поселился командир гарнизона, устраивавший пиры для своих товарищей по оружию и собиравший дань с жителей подчиненной ему территории?

Бывшей принципии (официальному центру) Банны, не соответствовавшей (в силу своего привилегированного статуса) новым взаимоотношениям командира, гарнизона и окрестного населения, возможно, нашлось новое применение. В Виндоланде (Vindolanda) — примерно в 13 километрах к востоку по дороге Стейнгейт, преторий (резиденция командующего) конца IV века, похоже, включал в себя церковь; постройка на переднем дворе принципии в Арбее (Arbeia, совр. Саут-Шилдс), неподалеку от будущего монастыря Беды в Ярроу, также предположительно идентифицируется как церковь. Может показаться, что Адрианов вал был далек от забот оживленных ремесленных и административных центров цивитата кориелтаувов, где Инносенция, Вивенция и Иамцилла щеголяли своим богатством и своей верой, заказывая надписи на серебряных чашах и пластинках, а в местах общих собраний горожан проводились богословские диспуты. Однако гарнизоны вала не оставались в стороне от модных тенденций в религиозной сфере, и Константин, император Британии, в начале IV века защищал христианство как солдатскую веру. Командирам крепостей и фортов приходилось приспосабливаться к странным новым временам не только практически, но и психологически.

Соблазнительно было бы попытаться вписать в этот контекст историю юного Патрика, будущего святого, сына и внука бриттских христианских священнослужителей (один из которых был также городским чиновником), до его судьбоносного похищения ирландскими работорговцами в возрасте примерно шестнадцати лет. Тексты Патрика — единственный несомненно бриттский источник, сохранившийся от V века. Они дошли до нас в виде позднейших копий. Его «Исповедь» — апологетическое автобиографическое сочинение пожилого человека, самопровозглашенного епископа Ибернии (Ирландии), в котором он отвечает на выдвинутые против него обвинения, — на его взгляд, незаслуженные. «Письмо Коротику» — предупреждение бриттскому королю, захватившему в плен христиан-ирландцев. Оба текста можно очень приблизительно датировать серединой или второй половиной V века. Годы жизни Патрика неизвестны (несмотря на многочисленные научные дискуссии и спекуляции). О своем происхождении он говорит настолько туманно, что невозможно установить детали. Однако он пишет, что его отцом был Кальпурний, декурион и дьякон, а дедом — священник по имени Потит, который «принадлежал городу [vico] Bannavem Taburniae: у него было неподалеку небольшое поместье [villula], и именно там меня захватили»[181]. Название Bannavem Taburniae занимало умы многих поколений филологов. Такого места в Британии римского периода мы не знаем, сама форма названия вызывает вопросы.

Чарльз Томас, ведущий исследователь раннего христианства в Британии, предложил разделить буквы в этом названии по-другому, предположив, что в процессе бытования текста Патрика в течение столетий была допущена ошибка — что само по себе вполне логично[182]. Он предложил более понятный вариант — Banna venta B(e)rniae[183]. Venta — центр города или рынок — часто встречающийся в топонимах элемент (ср. происхождение названий Винчестер, Кервент и др.). Banna — вполне убедительное бриттское слово, обозначающее отрог или уступ, вроде того, на каком располагался форт Бердосвальда, а слово Berniae или Burniae, которое выглядит как родительный падеж от названия области, указывает, где именно искать эту Банну.

На самом деле место с названием Bannaventa известно: это Уилтон-Лодж (Whilton Lodge) в Нортгемптоншире, неподалеку от Уотлинг-Стрит и современного города Давентри. Томаса смущает, что в этом случае villula, принадлежавшая семье Патрика, окажется так далеко от берега моря, что непонятно, откуда там могли взяться ирландские пираты. Он предпочитает другую Банну — форт Бердосвальд, расположенный в области, которая позже стала частью северного королевства Берниция (элемент bern в данном случае обозначает перевал или проход, вроде того, что находится около Гринхеда). Карлайл, расположенный примерно в 25 километрах к западу от Банны, был столицей цивитата, — именно там в VII веке святому Кутберту показывали достопримечательный римский фонтан. Кальпурний мог быть там гражданским чиновником (декурионом), а ирландские пираты вполне могли совершать набеги на побережье в этих краях и грабить поселения вдоль Стейнгейта. Где именно располагалось поместье семьи Патрика — вопрос другой.

Несмотря на то что лишь небольшое количество находок поддается уверенной датировке, археологи со все большей определенностью отмечают признаки жизни в городах, виллах и крепостях Британии конца римского периода. Но, опираясь на эти свидетельства, невозможно исчерпывающе описать жизнь большей части бриттов V века; картину существенно усложняют появляющиеся во второй четверти этого загадочного столетия постройки, захоронения, артефакты и поселения нового типа на юго-востоке бывшей провинции. Может, это и есть неоспоримые свидетельства присутствия в Британии нечестивых германских пиратов, о которых пишут Гильда и Беда, мифических врагов артуровских героев?

Местной элите городов, вилл и крепостей, гражданской администрации, церкви, армии и торговле нужно было быстро приспосабливаться к новой политической и социальной обстановке в бывшей провинции. Представители римских властей удалились на континент, где военачальники, епископы, философы и купцы еще сопротивлялись напору неукротимых носителей перемен. Вместе с власть имущими исчезли связи покровительства и ответные обязательства. Со второй четверти V века определяющими факторами в процессах упадка и трансформации центральной и местной власти в Британии стали экономические реалии, сила оружия и специфика отдельных областей и регионов.

Внутреннее содержание этих процессов окончательно проявляется только к концу VI века, когда становятся видны их результаты и нашим взорам предстает общество с совершенно иным политическим и социальным устройством. Насколько эти эпохальные события затронули бо́льшую часть населения — другой вопрос. Письменные источники, как правило, молчат о судьбах обычных людей, но их жизнь фиксируется в мелких археологических свидетельствах, не всегда поддающихся дешифровке: жилища, погребения, произведения искусства, ремесленные изделия доносят вести об этих людях, как море выносит на берег послание, запечатанное в бутылке. В настоящее время это послание расшифровано лишь частично; но кое-что уже ясно — в нем говорится, что жители Британии не были пассивными жертвами краха империи, а совместными усилиями творили новую культурную и социальную реальность.

Представить себе жизнь мужчины или женщины тех времен, или сообщества, к которому они принадлежали, — все равно что пытаться воссоздавать портрет из тысячи поблекших кусочков мозаики. Кем была женщина по имени Ситебед, чье имя когда-то в V веке было написано рунами на урне высотой 15 сантиметров, найденной на кремационном кладбище на холме Лавден-Хилл (Loveden Hill) в Линкольншире? Может, она изготовила эту урну? Или в ней захоронены ее останки? Или и то и другое?

Эти руны — одна из древнейших германских рунических надписей, найденных в Британии. Их наносил правша, плавно поворачивая сосуд по часовой стрелке после каждой руны, пока глина оставалась в кожетвердом состоянии. Две полоски отграничивают горлышко урны, чуть ниже выдавлен орнамент из повторяющихся элементов — кругов, в каждый из которых вписан крест. Урна сформирована из жгутов[186]; она сделана из глины, которая не встречается рядом с местом погребения. Ее обожгли на костре при сравнительно невысокой температуре. Широкое горлышко — всеми признанное отличие женских погребений, а форма выбрана так, чтобы руны и узор были видны при взгляде сверху.

В течение веков были обнаружены тысячи таких сосудов: иногда — в борозде из-под плуга, иногда — благодаря стараниям любознательных антиквариев или при раскопках перед началом коммерческого строительства в исторических центрах. Довольно часто их находят при снятии почвенного слоя перед добычей гравия: похоже, для того чтобы селиться и хоронить умерших, в V веке выбирали более податливые и хорошо дренированные почвы Восточной Англии и долины Темзы. За несколькими исключениями, практически все находки кремационных урн (в том числе крупные кладбища, как на Лавден-Хилл) относятся к восточным и центральным областям Южной Англии, лежащим между рекой Тис и эстуарием Темзы, то есть в центральной части бывшей римской провинции. Появление кремационных урн в начале V века[187] отражает новые (или возрожденные старые) представления о том, как нужно упокоить и почтить умершего. Кремационный погребальный обряд радикально отличался от имперской практики ингумации (захоронения в земле в могиле), характерной как для языческих, так и для христианских кладбищ позднеимперского периода, — хотя в более ранние эпохи кремацию в Британии практиковали довольно часто[188].

Кремационные захоронения могут многое рассказать об отношении общества к жизни и смерти, если мы сумеем расшифровать полученные свидетельства. Путь урны от гончарной мастерской до погребения следует круговороту природных начал: трансформации жизни — в смерть, земли — в огонь, повседневного — в небесное. Прежде было принято считать, что кремационные урны V–VI веков изготавливались специально для погребений; такие сосуды редко обнаруживают на территории поселений: их там гораздо меньше, чем простых неукрашенных горшков, кувшинов и мисок. Однако о том, как изготавливалась посуда и для каких целей ее использовали, известно многое: керамика — хлеб насущный археологов, особенно при отсутствии монет. Современные специалисты по керамике утверждают, что многие (или даже почти все) урны использовались для чего-то другого, прежде чем стали вместилищем праха. Новые методы исследования керамики позволяют гораздо больше узнать о жизни таких людей, как Ситебед.

Возьмем, к примеру, материалы, использованные при изготовлении сосуда. Глину в Британии можно найти практически везде: это наследие ледникового периода. Она различается по качеству, текстуре, цвету и поведению при обжиге. В первой половине V века, после прекращения массового гончарного производства, керамические изделия изготавливали местные мастера, без гончарного круга, и обжигали их без специальных печей — по сути, на костре. Для того чтобы глина стала более пластичной и могла выдержать перепад температуры при обжиге, в нее добавляли крупный песок, мякину, помет, кремневую крошку или другие измельченные минералы. Все это в Британии также имеется повсюду, но явно выраженные местные и региональные характеристики этих материалов дают археологам возможность определить и нанести на карту места добычи глины и изготовления посуды. Горшок из «чужой» глины, с «чужими» минеральными добавками, очевидно, переместился туда, где был найден, из места своего изготовления; а поскольку сами по себе горшки не передвигаются, — значит, перемещались люди.

Как ни странно, гончары V века и более поздних времен не всегда использовали самые лучшие из доступных материалов. Изучение местных приемов смешивания глины и формования изделий, подкрепленное большим количеством этнографических исследований по всему миру, показывает, что выбор формы, материала и способа декорирования определялся утилитарными нуждами, эстетическим вкусом и традицией: мы делаем так, потому что принято делать именно так. В этом можно углядеть и социальный консерватизм, и скромную демонстрацию региональной, местной и, возможно, даже семейной идентичности[189]. Порой в одном и том же поселении — но в разных его концах — можно найти керамические изделия, совершенно не похожие друг на друга по методу изготовления и декору. Люди не только пассивно воспринимали традиционные приемы, но и сами активно выбирали, что им нравится, а что нет. То же можно сказать и о местных и региональных традициях ткачества и прядения. Люди стремились выразить свою идентичность и принадлежность к определенному сообществу в зримых, материальных вещах и ремесленных приемах.

Наличие керамики не считается непременным признаком оседлой жизни, о чем свидетельствуют поселения и хутора в других районах Британии, где не было найдено ни одного раннесредневекового черепка. Однако изделия из глины — этого удивительно полезного пластичного искусственного камня — можно использовать для самых разных нужд, и к IV веку жители центральной части провинции привыкли задешево покупать разнообразные сосуды. Граждане римской Британии могли выбрать любую керамику: дорогую столовую посуду, ступки для перетирания и смешивания, амфоры для хранения и транспортировки жидкостей, чаши, кубки и кувшины для вина и эля, горшки всевозможных форм и размеров.

Изделия, которыми пользовались их потомки, тоже были удобными и разнообразными, но не такими броскими и эффектными: их изготавливали кустарными методами. В V–VI веках люди подвешивали над очагами в домах большие котлы с ручками, готовили и смешивали ингредиенты для кушаний в мисках, хранили зерно, сушеные припасы и жидкости в кувшинах. По объему горшков, форме края и основания, ширине горлышка можно судить не только о новой эстетике, но и об использовании посуды в хозяйстве. Из больших горшков с широким горлом было удобно разливать похлебку или доставать сухие продукты, например муку или горох. Из горшков с узким горлом и отогнутым краешком медленнее испарялась жидкость, их можно было накрыть тканью, закрепив ее бечевой, чтобы до содержимого (особенно жидкого) не могли добраться насекомые, домашние животные или чьи-нибудь шаловливые руки. Такие горшки могли пригодиться и для упаковки ценных продуктов — например, соли, если ее везли на продажу. Посуду с плоским дном было удобно ставить на твердый пол или на стол, посуду с округлым дном — нагревать на огне или поставить остужаться на холодную землю. У некоторых сосудов (не только у тех, что во множестве находят на территории поселений, но и у погребальных урн) в стенках ближе ко дну имеются небольшие отверстия: видимо, эти сосуды использовали для сцеживания — к примеру, сцеживания обрата из створоженного молока.

Жизнь оставляет на посуде свои следы: например, сажа на донышке показывает, что горшок когда-то использовали для готовки; многие сосуды за время их существования использовались то для одного, то для другого — до тех пор, пока не разбивались вдребезги. Черепки становились игровыми фишками, подставками, клиньями — или попадали в мусор. Однако сейчас археологи научились распознавать более мелкие признаки износа. Выщербины и мелкие трещинки на внутренней поверхности многих погребальных урн, которые до недавнего времени даже не считали нужным отмечать при описании находок, — указывают на то, что эти сосуды, вообще говоря, не изготавливали специально для погребений, а ранее использовали, скажем, для варки эля, причем не единожды (например, для погребального пиршества), а часто и в течение долгого времени[190]. В других урнах, судя по всему, изначально хранили припасы или готовили еду, а в некоторых, возможно, ставили подходить тесто.

Результаты многолетних научных исследований вкупе со статистическим анализом позволяют с уверенностью утверждать, что, хотя сосуды, в которых происходило захоронение останков после кремации, не изготавливали специально, их тем не менее тщательно подбирали для этой цели. Их форма и декор играли ключевую символическую и функциональную роль в продуманной системе обрядов, элементы которых удается лишь косвенным образом восстановить по тем крупицам, которые не сгорели в жарких погребальных кострах. По сути, исследующий кремационное кладбище археолог творчески переосмысляет судебную медицину.

Кремация умершего члена сообщества требовала эмоциональных, материальных и социальных вложений в ритуал, превращавший упокоившегося человека в нечто стихийное, затем — неосязаемое, затем — вновь материальное. Проводился ли обряд на определенном месте у хутора, на маленьком кладбище при деревушке или на большом общем кладбище, которое использовали сразу несколько поселений, — в любом случае он требовал строгой организации и должен был проводиться согласно определенному порядку. После смерти покойника облачали в соответствующие одежды. К поясу подвешивали нож, на рубахе закрепляли мелкие личные вещицы: гребень, заколки, возможно, фибулы. Вещи должны были соответствовать возрасту и полу умершего, возможно, его статусу в доме, а также семейным традициям. Затем тело перемещали — на похоронных носилках, телеге или повозке — к месту, где был сложен погребальный костер, который готовили очень тщательно: чтобы тело полностью сгорело, аккуратно сложенные поленья и хворост должны были дать очень высокую температуру и при этом не развалиться. Сцена сожжения ярко изображена в поэме «Беовульф»: воины вместе собирают дрова для костра, густой черный дым поднимается в небо, плач и горестные песни смешиваются с ревом пламени[191]. Кто именно принимал участие в зажигании погребального костра, мы не знаем, но судя по тому, сколько нужно было затратить на это времени и материалов, и по тому, что огонь и дым должны были быть заметны с большого расстояния, очевидно, что такой погребальный обряд считался общезначимым событием, знаменующим преображение, завершение и нескончаемый круговорот жизни, смерти и возрождения. В представлениях провожавших умершего людей V века пламя погребального костра разрушало тело и жизнь, а керамический сосуд, сам рожденный в огне, собирал их вновь[192]. Похороны были поводом продемонстрировать чувство общности, идентичность и статус, свои чаяния и горе и заодно — подумать о собственной смертности.

Умершего часто возлагали на костер вместе с каким-нибудь животным: коровой или собакой, изредка — лошадью; кости этих животных нередко обнаруживают в урнах. Иногда находят остатки того, что могло быть всего лишь куском мяса. Вероятно — и этнографические исследования говорят в пользу этой гипотезы — похороны сопровождались тризной, то есть общей трапезой, во время которой люди ели, пили, давали и получали подношения, демонстрировали свое богатство, преданность и родственные связи. Не исключено, что некоторые личные и ценные вещи, надетые и помещенные на тело покойного, представляли собой дары умершему от его родственников, от тех, кто пользовался его покровительством, и от других членов местного сообщества. Когда костер прогорал и остывал, кости человека и животного, украшения, дары и, возможно, дополнительно добавленные вещи (часто — небольшие предметы для личного пользования) собирали и укладывали в подходящую урну. Что-то участники похорон могли оставить себе на память. Сколько времени проходило до того, как урну закапывали в землю, — неизвестно; но мы очень редко находим следы погребальных костров на кладбищах или поблизости от них: каждая часть ритуала требовала собственного пространства и проводилась на своем месте. Урну помещали в землю и над ней возводили небольшой каирн из камней или холмик из земли и дерна. Место захоронения на кладбище определялось принадлежностью к определенному роду или поселению, либо выбиралось по иному, неизвестному (нам) признаку. Но по сути своей кремация, сопровождавшаяся ритуальным общением и потреблением, была социальным актом, во время которого формировалась память сообщества, укреплялась групповая и семейная идентичность.

Кажущийся внезапным переход от ингумации к кремации в восточной части Британии порождает массу вопросов: кто придумывал, организовывал и проводил эти обряды и каков их скрытый смысл (или смыслы), пока ускользающий от внимания археологов и антропологов? И относительно Ситебед стоит повторить уже заданный вопрос: была ли она гончаром, изготовившим сосуд, на котором начертано рунами ее имя? Или горшок сделали ей в подарок, — и, если так, то был ли он сделан с пониманием того, что однажды перестанет быть вместилищем молока или эля и будет хранить ее останки и память о ее жизни в V веке?

Почти нигде в научной литературе не обсуждается вопрос о том, кто изготавливал погребальные урны: мужчины, или женщины, или и те и другие. Мы с уверенностью говорим, что изготовлением тканей занимались преимущественно женщины; по наблюдениям антропологов и этнографов, в большинстве доиндустриальных обществ гончарным ремеслом также занимаются женщины[193]. Можно даже представить себе, что именно женщины-ведуньи V века, чьи захоронения порой удается идентифицировать, выбирали и продумывали основные детали погребального обряда — ритуалы, погребальный инвентарь, путь процессии к месту кремации (то есть исполняли роль, которую позже взяли на себя христианские священники, а затем — похоронные бюро)[194]. Можно вспомнить, что в англосаксонской поэзии именно женщины подносят воинам мед и эль в пиршественном зале. Может быть, Ситебед была местной ведуньей, организовывавшей церемонии прощания с умершими?

Если урна Ситебед интригует, то глиняная фигурка, изображающая сидящего мужчину в круглой плоской шапке, найденная на самом большом из известных кремационных кладбищ Британии (содержащем более 2000 захоронений), — Спонг-Хилл (Spong Hill) в Норфолке, — просто ставит в тупик. «Человек из Спонга» (Spong Man), как его принято называть, сидит выпрямившись на крепком стуле (или троне). Опершись локтями на колени, он поддерживает голову обеими руками и смотрит прямо перед собой, чуть подняв взгляд. У него крупный нос и глубоко посаженные глаза. По форме основания, на котором стоит стул, можно понять, что это — крышка погребальной урны с узким горлышком.

Скульптурные фигурки, датируемые периодом раннего Средневековья, в Британии находят редко. Кэтрин Хиллс, главный эксперт по Спонг-Хилл, проводившая там раскопки[195], отметила, что стул «человека из Спонга» по форме напоминает полноразмерное кресло, вырезанное из цельного обрубка ольхового ствола, найденное при раскопках корабельного погребения римского офицера в Фоллварде (Fallward) близ Куксхафена в Нижней Саксонии. Резные украшения кресла (или трона) из Фоллварда смотрелись бы вполне уместно на погребальной урне[196]. Вспоминаются и другие образы: трон короля Хротгара, хозяина Хеорота из поэмы «Беовульф», или так называемый «престол мира» (Frith stool)[197] в аббатстве Хексхэм в Нортумберленде[198]. Если «человек из Спонга» сидит именно на троне, то кого изображает эта одинокая задумчивая фигура? Чей прах вмещала ныне утраченная урна? Может быть, это староста небольшого поселения? Или великий воин, отправленный в изгнание? Поскольку урна была утрачена еще в древности, любые попытки связать фигурку на крышке с реальной личностью будут лишь игрой воображения: цепочка распалась.

^{Человек из Спонга: крышка погребальной урны с кладбища Спонг-Хилл в Норфолке — загадочная глиняная фигурка}

Если отбросить эмоции, то можно задаться вопросом: зачем люди намеренно кладут ценные вещи в могилы своих близких? Это представляется как минимум пустой тратой драгоценных ресурсов: в могилы клали инструменты и украшения, которые можно оставить на память, передать по наследству — или переплавить, в конце концов. Отличные ножи, оружие и посуда — казалось бы, с ними непросто расстаться. Археолог Мартин Карвер предположил, что, помещая ценные личные вещи в могилы и на погребальные костры (а также съедая большое количество пищи на тризнах), родичи и соплеменники умершего выплачивали тем самым некие добровольные подати или налоги[199]. Карвер считает, что после того, как далекие богоподобные императоры перестали править Британией и централизованно облагать ее налогом, ее жители, ощущая желание и потребность быть причастными к действию сил, управляющих плодородием, здоровьем и богатством, стали отдавать часть появившихся у них излишков в пользу иного мира. Если так, то огромные общественные кладбища, такие как Спонг-Хилл, были своего рода коллективным вложением населения в общее благополучие — своего рода духовной ставкой на максимальный выигрыш. При этом жители послеримской Британии воспроизводили похоронные практики своих предков бронзового века, погребавших усопших вместе с аналогичными вещами в курганах, которые во времена раннего Средневековья еще присутствовали и в окружающем ландшафте, и в коллективной памяти. Захоронения с погребальным инвентарем вновь исчезают в конце VI века, и это изменение хронологически совпадает с возобновлением официального сбора податей в пользу постепенно укрепляющейся центральной власти в соответствующих регионах.

В большей части Центральной Британии эти новые (или возрожденные старые) способы погребения не получили распространения. К настоящему моменту самые западные из обнаруженных кремаций найдены в поселении, которое было настолько римским и «центральнобриттским», насколько это вообще возможно. Деревушка Уоспертон (Wasperton; от др. — англ. «грушевый сад на заливном лугу») расположена на излучине реки Эйвон в нескольких километрах к северо-востоку от Стратфорда (Уорикшир). Римское поселение, располагавшееся на этом месте[200], ближе к Фосс-Уэй, раскопали в 1980-х годах, когда начали рыть котлован для добычи гравия[201]. Поблизости на прямоугольном поле (к счастью, заброшенном) было обнаружено ингумационное кладбище конца IV века. На его территории несколькими группами, — видимо, по принципу родства или принадлежности к одному дому, — расположены 23 захоронения. Здесь мы встречаем множественные следы языческих практик, включая ритуальное обезглавливание и погребение умерших в подбитых гвоздями сапогах. Ориентация тел различная, но в основном с севера на юг.

В конце IV века на кладбище были захоронены две урны с кремационным прахом; судя по всему, эти захоронения ничем не выделялись среди остальных погребений. В V веке еще 37 тел были захоронены в могилах, но без какого-либо погребального инвентаря — преимущественно в юго-восточном углу кладбища и с ориентацией восток — запад. По некоторым признакам можно предположить, что погребения проводились в каменных или деревянных гробах, что считается убедительным, хотя и не бесспорным доказательством того, что усопшие были христианами. В конце V века появляются новые кремационные погребения: они сосредоточены на небольшом участке, отгороженном от основной территории кладбища. В тот же период еще несколько человек были похоронены в могилах. Кладбище продолжали использовать и в VI веке: захоронения этого времени (ориентация преимущественно север — юг) содержат погребальный инвентарь, который принято идентифицировать как «англосаксонский». В 18 погребениях имеется оружие. Одновременно поблизости от кладбища — в очень древних доисторических курганах, предположительно еще заметных в те времена, — появилось несколько новых захоронений.

В процессе исследований был проведен изотопный анализ[202] скелетов двадцати человек, погребенных в Уоспертоне[203]. Чуть больше половины из них происходили из этой местности, еще четверо — предположительно из Западной Британии, и еще четверо (возможно, рабы) — из Средиземноморья. Никто не был уроженцем северо-западной континентальной Европы. Таким образом, несмотря на соблазн расценить захоронения VI века с новым погребальным инвентарем как доказательство того, что в долину Эйвона пришли чужаки-поселенцы, следует признать, что люди, умершие и похороненные в Уоспертоне в этот период, принадлежали к общине, существовавшей без изменений уже многие поколения. Жители Уоспертона пережили наступление новой эпохи и приспособились к радикальным переменам, совершившимся в Британии в V веке, сохранив свою местную и региональную идентичность. Они просто плыли по течению.

Долгое время считалось, что самые древние погребальные урны, найденные в Восточной Британии, имеющие прямые аналоги в Северной Германии и Южной Скандинавии, считаются доказательством этнической связи населения этих двух разделенных морем областей. Отсюда можно перекинуть красивый мостик к «Беовульфу» и апокалиптической истории Гильды. Казалось бы, появление «англосаксонских» кремационных погребений неопровержимо свидетельствует о вторжении германских культурных практик в Британию, то есть о том, что германские воины вытеснили бо́льшую часть местных жителей с их земель, а остальных поработили и угнетали. Это подтверждается и большим количеством археологических находок, в которых явственно прослеживается германское или скандинавское влияние, и неоспоримым фактом принадлежности английского языка к германской языковой группе, и определенно неримскими англосаксонскими законами, и свидетельством Беды, что в его время бритты и англосаксы жили обособленно и часто конфликтовали, соперничая по поводу территорий и власти. В языке англосаксов понятия «бритт» (то есть «валлиец») и «раб» обозначались одним и тем же словом — wealh.

Однако такая простая, удобная и привлекательная схема, лежащая в основе всех традиционных представлений об «английскости», в последние десятилетия многим стала казаться сомнительной. Конечно, мигранты приносят с собой разнообразные вещи и собственные культурные традиции. Однако местные жители могут позаимствовать у них и то и другое в результате более тонких и зачастую неочевидных процессов: за счет торговли, обмена дарами или попыток разного рода искателей социальных выгод уподобиться своим облеченным властью покровителям или влиятельным людям. Порой представления об идентичности и способах ее выражения меняются в силу каких-то непостижимых веяний времени. Возвращение к практике кремации в Британии в конце XIX века не было обусловлено ни чужеземным вторжением, ни действиями властей: причинами были прежде всего изменившиеся представления о гигиене и нехватка мест на церковных кладбищах. Конечно, и сами артефакты V века, и украшающие их орнаменты однозначно указывают на наличие глубинного сходства между сообществами, существовавшими в те времена по разные стороны Северного моря, но природу этого сходства объяснить нелегко: мы не можем просто сказать, что одна культура — порождение другой. Тем не менее уже сейчас можно утверждать с определенной уверенностью: значительные социальные изменения, которые мы отмечаем при раскопках кладбищ и поселений, возникли до начала германской миграции, общепринятая датировка которой основана на утверждениях Гильды, «Истории бриттов» и современных событиям континентальных источников[204]. Археология вставляет историкам палки в колеса.

Если принять, что кремация появилась (или возродилась) в Британии в начале V века, то нужно добавить, что одновременно с ней в восточных, центральных и южных областях появились постройки нового типа — опять же, имеющие аналоги на континентальной родине англосаксов. В V веке в Британии уже не закладывали новые виллы; не возводили новые города; было построено всего несколько новых фортов или укреплений. Свидетельства в пользу того, что позднеримские поселения продолжали существовать, сомнительны из-за проблем с датировкой, поэтому вполне естественно, что в этих новых строениях, появившихся одновременно с кремационными погребениями и в тех же местах, археологи увидели еще одно доказательство германской миграции. Спустя более 130 лет с той поры, как антикварии предположили наличие связи между кремационными захоронениями и древними германцами[205], археологи стали находить и другие, не столь впечатляющие следы «германских» жилищ и поселений. В 1921 году Э. Т. Лидс, проводивший раскопки в Саттон-Кортни (Sutton Courtenay) в Оксфордшире, обнаружил прямоугольные полости со скругленными углами, примерно 4 на 3 метра и глубиной около 1 метра (а порой и большего размера), часто со следами несущих столбов по периметру, — эталонные (для нынешних археологов) следы жилищ, которые принято называть grubenhäuser («ямные дома» или землянки). Предположив, что в этих убогих лачугах обитали деревенские жители, переселившиеся в Британию с континента, археологи принялись искать следы других, более прочных и искусных построек, в которых правители ранней англосаксонской Англии могли веселиться и пировать со своими воинами, как это описано в «Беовульфе».

«Длинные дома» (пусть и не столь внушительных размеров, как ожидалось, и без каких-либо архитектурных излишеств) были в конце концов обнаружены — после того, как появились новые методы проведения раскопок, позволяющие выявить остатки недолговечных органических материалов: следы ям, в которых крепились несущие столбы, следы очагов, тонкий слой отходов. Поразительно, но из этих эфемерных следов можно извлечь огромное количество информации. Почти у любого дома такого типа, построенного в V веке, вход был расположен в середине длинной стены. Такая конструкция не способствует сохранению тепла; но, скорее всего, она отвечала представлениям обитателей дома о должной организации общественного пространства. В некоторых постройках (где по длинным сторонам дома, похоже, имелись одинаковые несущие столбы) для поддержания крыши, скорее всего, использовали стяжки; в других — дополнительные ямы под столбы с наружной стороны стен указывают на применение наклонных подпорок, благодаря которым стены выдерживали давление тяжелой крыши (крытой дерном, соломой или камышом). Очаги, которые удалось обнаружить, как правило, расположены в центре строения: по словам специалиста по этнографии Генриетты Лейсер, «женщины, хлопотавшие у очага в течение дня, могли все видеть и всем распоряжаться»[206], а вечером вокруг очага собирались все члены семьи — пели или рассказывали истории об ушедших временах и чудесах — возможно, даже о далекой континентальной родине. Такие «дома с каркасом» (post buildings) существенно отличаются и от традиционных для Британии круглых домов, и от римских вилл, претенциозная планировка которых была рассчитана на то, чтобы позволить избранным гостям заглянуть в личные покои хозяина, специально предназначенные для демонстрации его влияния и богатства. Дома V века явно принадлежали семьям сельских жителей, ведущих собственное хозяйство; их дома ничем не отличались от домов их соседей. Эта архитектура не предполагает практически никакого личного пространства; здесь ничто не указывает на статус хозяина; и это полностью соответствует характеру кремационных захоронений того же периода, где не прочитывается никаких статусных различий.

^{Реконструкция раннесредневекового дома в Вест-Стоу (Суффолк). Дома V–VI веков, обнаруженные при раскопках, удивительно схожи между собой размерами и планировкой}

Сегодня никто из археологов уже не считает, что землянки (вышеупомянутые grubenhäuser) служили жилищами; равным образом, никто не отрицает, что деревянные несущие столбы, притолоки и двери прямоугольного «дома с каркасом» могли быть украшены искусной резьбой и росписью. Современные представления о том, как эти новые строения появились в ландшафте Британии и что они могут рассказать о жизни людей V века, возникли благодаря сотням новых объектов, обнаруженных (целенаправленно или случайно) с начала 1950-х годов. Наибольший интерес вызывают три места: Макинг (Mucking) над эстуарием Темзы в Эссексе; Вест-Стоу (West Stow) в Суффолке; и Вест-Хеслертон (West Heslerton) на севером краю йоркширских меловых холмов, где неподалеку от бывшего романо-бриттского святилища около родника[207] было обнаружено большое количество землянок.

Макинг раскапывали в 1970-х годах при очень скудном финансировании и в крайне сложных условиях — перед тем, как в этом месте приступили к устройству котлована для добычи гравия. Сейчас уже невозможно детально реконструировать поселение и его кладбище, так как многое из того, что могло сохраниться, было выброшено или разрушено экскаваторами. Тем не менее в течение долгого времени Макинг оставался единственным более-менее детально раскопанным поселением V–VII веков в Англии. Обнаруженные там десятки землянок и множество артефактов, аналогичных найденным на континентальных «германских» территориях, казалось бы, подтверждали по крайней мере одну часть истории Гильды — о том, что саксонские воины поселились в Британии в качестве наемников, чтобы защищать Лондон и нижнее течение Темзы от пиратов и грабителей. Макинг[208] расположен на гравийной аллювиальной террасе чуть ниже Ист-Тилбери. Оттуда открывается вид на болотистый полуостров Ху и эстуарий Темзы, дальше — море, а за ним — континентальная «родина». Рядом с Ист-Тилбери находится одно из самых узких мест в нижнем течении Темзы; здесь расположена переправа через реку.

Раскопки в Макинге дали поразительные результаты: примерно миллион (!) находок из 203 землянок, 53 деревянных «дома с каркасом», 468 кремаций и почти 400 ингумаций[209]. У археологов впервые появилась возможность проследить историю поселения V века с момента его основания — причем поселения с очевидными германскими культурными коннотациями. Ставший классикой план раскопок в Макинге (см. рис. 1) дает представление о планировке и структуре поселения, а также о хронологии его становления.

Самая интересная особенность Макинга заключается в том, что это поселение, раскинувшееся на площади приблизительно 6 кв. км, не имеет явно выраженного пространственного или зрительного центра (вроде господского дома с церковью в центре селения, окруженных другими домами и полями). Больше всего Макинг похож на барачный поселок или постоянный военный лагерь. Самые первые строения V века, сооруженные примерно через два века после того, как ранее существовавшее здесь романо-бриттское поселение миновало пору своего расцвета, группируются в южной части Макинга: в этом месте мы видим на плане россыпь землянок, напоминающую брошенные игральные кости. Поскольку поверхностный слой почвы здесь был срыт при земельных работах, мы не знаем, сколько построек бесследно исчезло — особенно это касается прямоугольных «домов с каркасом» вроде тех, что были обнаружены в центральной и северной частях Макинга, где археологи имели возможность провести более качественные раскопки[210]. Представляется, что со времени возведения в Макинге первых идентифицируемых построек (датируемых примерно 420–450 годами) поселение медленно и неуклонно расширялось в северном направлении в течение двух веков. Первые строения появились здесь, когда рвы и насыпи на границах римских полей еще были заметны, и недавний анализ позднеримской керамики, проведенный Сэм Люси, наводит на мысль, что новые (или переселившиеся в эти места) обитатели Макинга знали о своих предшественниках[211].

^{Рис. 1. План раскопанных строений раннесредневекового поселения в Макинге (Эссекс). Закрашенные участки — кладбища[212]}

Когда раскопки только начинались, многие исследователи полагали, что Макинг был поселением германцев-федератов, которых бриттские властители наняли для защиты Лондона и внутренних областей от их соплеменников, ищущих добычи в бывшей римской провинции. В пользу этого говорило и расположение поселения над эстуарием Темзы, и то, что новые постройки сооружались на новом месте, и то, что при раскопках в Макинге были найдены пряжки от военных ремней. Сейчас эта гипотеза уже не так популярна, однако свободная пространственная организация Макинга существенно отличается от планировки сельских дворов, вилл и придорожных поселений римского периода, организованных вокруг определенного центра. В Макинге, безусловно, происходило совсем не то, что в Уоспертоне.

Археологи рассчитывали, что находки, обнаруженные в землянках, помогут выяснить, для чего использовали эти строения, а данные о конструктивных особенностях большого числа раскопанных оснований позволят представить, как выглядела та часть, которая находилась выше уровня земли, и понять, почему эти странные сооружения пользовались такой популярностью на протяжении почти двух столетий. Известны двух-, четырех- и шестистолбовые землянки. У некоторых подземная часть имеет вертикальные стенки, что позволяет предположить, что их обшивали досками; многие землянки имели дощатые полы, под которыми оставалось пустое пространство — возможно, для вентиляции или просто чтобы в зимнее время можно было работать в сухом помещении. Теперь уже никто в археологическом сообществе не сомневается, что над «выемками», которые мы сейчас видим, располагались большие, — возможно, даже очень большие — надземные строения значительной площади, со стенами и крышами различных конструкций и разного вида. Скорее всего, они напоминали сложно устроенные стационарные шатры: строения, хорошо защищавшие от ветра и дождя, но без окон. Видимо, их главным достоинством было то, что их можно было построить очень быстро, из подручных материалов. Этнографам известны примеры использования подобных жилищ в новое время; кроме того, есть более или менее успешные попытки их реконструкции[213]. Не в обиду будь сказано их создателям, выглядели эти строения весьма «экологично».

Сейчас археологи уже отказались от прежних, в корне неверных представлений о сущности и функциях землянок[214]. Как говорилось выше при обсуждении вопроса об оставленных городах, только археологический материал de facto — то есть артефакты, оставленные или брошенные в период их непосредственного использования, — может свидетельствовать о предназначении здания. Археологи исследовали какое-то количество землянок, уничтоженных огнем: в некоторых из них были обнаружены ровные ряды или кучки глиняных грузиков для ткацких станков — натяжителей основы, использовавшихся для станка с вертикальной рамой. Судя по этим находкам, многие землянки были ткацкими мастерскими. По свидетельству «Естественной истории» Плиния Старшего, в его время (I век н. э.) германские женщины ткали «в выкопанных в земле ямах»[215]. Пряслица и грузики для ткацких станков, которые находили в Макинге по всей территории раскопок, показывают, что это поселение не было просто военным лагерем: здесь были женщины, которые ткали, пряли и занимались повседневными делами; и на двух обнаруженных кладбищах также захоронены и женщины, и мужчины.

Разумеется, не все землянки (а возможно, только немногие) служили ткацкими мастерскими. Некоторые археологи полагают, что помещения с дощатыми полами, под которыми имелось пустое пространство, идеально подходили для хранения зерна — и действительно в ямах и углублениях из-под несущих столбов были обнаружены зерна злаков. Это — первичный материал, состоящий из мелкого мусора, не требующего уборки; скорее всего, он свидетельствует о предназначении помещения. Некоторые строения, имевшие подземную часть, могли использоваться то для одного, то для другого: то как мастерские, то как хранилища для урожая, то как временное укрытие для скота или как загон для отела. Доски пола можно было убрать, если для работы требовалось пространство большей высоты. В нескольких землянках были обнаружены основания кузнечных горнов, вкопанные в образовавшийся ранее культурный слой, а также железный шлак; в других — следы работы с костью и рогом или даже свинцом[216]. Землянки, как и погребальные урны, служили для различных целей на протяжении своего долгого жизненного пути.

Тщательный анализ культурного слоя землянок позволяет выявить еще кое-что. В нескольких землянках в Макинге (и в целом это характерно не только для Макинга, но и для других раскопов, где были найдены землянки) в культурном слое присутствуют три пласта: темный нижний пласт, который археологи иногда описывают как «липкий» и идентифицируют как разложившийся дерн от провалившейся крыши или обрушившихся дерновых стен; над ним — менее органический гравийный пласт, возникший либо в результате эрозии, либо при заполнении выемки ранее вынутой из нее породой (в этом пласте присутствуют отходы жизнедеятельности и ремесленного производства); и, наконец, верхний наносной, или пахотный, пласт, заполнивший выемку, когда нижние пласты слежались[217]. Иногда присутствуют еще один или даже несколько дополнительных пластов, по которым можно проследить историю использования данных строений. Часто в культурном слое землянок находят крупные осколки грубой керамики и другие отходы, такие как кости (в том числе скелеты животных и мясные отрубы), и даже копролиты[218]. Это может указывать на вторичное использование выемок, оставшихся от землянок, в качестве удобных мусорных ям. Но результаты наиболее скрупулезных исследований, имеющиеся сейчас в нашем распоряжении, показывают, что содержимое этих выемок — как и содержимое погребальных урн — не было случайным: они заполнялись намеренно после того, как землянку разбирали[219]. Есть подозрение, что в некоторых случаях это были так называемые «закрывающие вложения», которые производились, когда жизнь дома умышленно прекращалась с помощью неких ритуальных действий, — возможно, включавших в себя трапезу. Если землянку действительно ритуально «закрывали» после смерти владельца, то остававшуюся на ее месте выемку можно рассматривать как аналог могилы. В нескольких землянках были даже найдены человеческие кости — обычно кости младенцев. Предположение, что ямы на месте разобранных домов засыпа́ли намеренно, подтверждается также и тем, что мы видим на плане Макинга: практически ни одна землянка не соприкасается с другими постройками и не располагается на месте ранее существовавших ранее строений. Макинг не был случайным скоплением временных укрытий; он представлял собой логично спланированное поселение, существовавшее на протяжении двух веков в том месте, где раньше находилось процветающее поселение римского периода. Хелена Хеймроу, подробно изучавшая данные по Макингу, предполагает, что его активное население составляло примерно 110 человек.

Те, кому интересно узнать, как выглядели поселения V века, могут посетить Вест-Стоу в Суффолке. Это более компактное и лучше сохранившееся поселение на песчаном холме над рекой Ларк на границе Брекленда (Brecklands), раскопанное в 1960–1970 годах, было частично реконструировано в ходе эксперимента по проверке различных гипотез относительно архитектуры здешних жилищ и образа жизни их обитателей[220].

Англосаксонский Вест-Стоу, расположенный в местности, активно заселявшейся с середины бронзового века (примерно в 1600–1000 годах до н. э.), в Средние века занесло песком, в результате чего археологи получили возможность стратифицировать здешний культурный слой в первозданном виде, не тронутый ни плугом при пахоте, ни экскаваторами при добыче минерального сырья. Ниже по течению реки Ларк, примерно в 13 километрах к западу от Вест-Стоу, у границы Болотного края находится Милденхолл (Mildenhall), где в 1942 году был найден поражающий воображение клад романо-бриттского серебра, датируемый IV веком. Над Милденхоллом, выше по долине реки и чуть ближе к Вест-Стоу, в деревушке Иклингем (Icklingham) в IV веке предположительно существовали церковь и кладбище, на месте которых при раскопках была найдена свинцовая купель с буквами альфа и омега (начертанными в обратном порядке) и помещенной между ними монограммой хи-ро. Еще ближе, прямо у северного края Вест-Стоу, проходит римская дорога, ведущая на восток, а с его западной стороны проходит одна из древнейших дорог Британии, доисторическая Икнилд-Уэй (Icknield Way), связывающая Норфолк с Уилтширом. Крупное кремационное кладбище VI века было обнаружено неподалеку, в Лэкфорде (Lackford).

Поселение в Вест-Стоу возникло в этой давно и довольно плотно заселенной местности в начале V века. В отличие от разбросанного по большой площади Макинга, в Вест-Стоу все постройки сконцентрированы на относительно небольшом участке; судя по плану раскопок (см. рис. 2), поселение в Вест-Стоу было больше похоже на маленькую деревню или хутор. Несколько прямоугольных «домов с каркасом» в окружении землянок выглядят как семейный дом или пиршественный зал, вокруг которого расположены хозяйственные постройки. Нечто подобное (с поправкой на форму дома) мы встречаем и в более ранние времена, в поселениях доримской Британии, где вокруг традиционного местного большого семейного круглого дома располагались постройки поменьше, служившие хранилищами и мастерскими, и позднее — в средневековых манорах. В V веке дома в Вест-Стоу строили по-новому, но жизнь их обитателей вряд ли сильно отличалась от жизни тех, кто населял эти места в течение железного века или период римского владычества.

По разнообразным и многочисленным находкам из Вест-Стоу археологи смогли получить представление о повседневной жизни этого процветающего поселения в период с V по VII век, а воссозданные «дома с каркасом» и землянки помогают реконструировать быт его обитателей. Жители Вест-Стоу держали скот в прочных загонах, пасли овец и коров на песчаных пустошах Брекленда, распахивали хорошо дренированные гравийные почвы долины Ларк. Они делали стилистически разнообразную глиняную посуду различной формы — для готовки, хранения запасов и прочих нужд. Они пряли пряжу и ткали ткани, делали булавки и иглы из кости, изготавливали ведра, чтобы носить воду и молоко, сами ковали инструменты, упряжь и оружие, а также — либо в обмен на что-то, либо за определенную плату — могли обзавестись стеклянными бусинами и украшениями из медных сплавов. Они выщипывали себе брови и подравнивали усы. Они вычесывали гребнями вшей из волос своих детей. Они вырезали из кости печатки, чтобы украшать горшки, и ковали ключи и замки, чтобы хранить ценные вещи. С течением времени они перестраивали свои мастерские и жилища, но в целом планировка поселения, включавшего предположительно пять или шесть хозяйств, оставалась неизменной. Здесь жили ремесленники, земледельцы, кузнецы, гончары[221], ткачи, сапожники, дровосеки и охотники: самодостаточная, деятельная и готовая к переменам группа, включавшая представителей нескольких семейств и имевшая связи с другими поселениями округи. Чаще всего (если не всегда) они хоронили умерших на близлежащем кладбище; при этом преобладала ингумация, а не кремация. У них хватало времени и сил, чтобы создавать вещи не только функциональные, но и радующие глаз. Со временем представители одного из семейств, похоже, обрели большее богатство (и, вероятно, большее влияние), чем другие члены сообщества: нивелирование социальных различий постепенно сменилось возвышением одного из родов.

^{Рис. 2. План некоторых раскопанных строений поселения Вест-Стоу (Суффолк), предположительно 440–600 годов: ранние «дома с каркасом» и относящиеся к ним подсобные строения. Точками обозначены следы столбов (чем темнее оттенок, тем к более поздней фазе они относятся)[222]}

Специалист по исследованию текстильных материалов Пенелопа Уолтон Роджерс тщательно изучила находки из Вест-Стоу, связанные с ткачеством, и благодаря проведенному анализу мы получили бесценную возможность представить себе повседневную жизнь местных женщин[223]. В сообществе, жившем, по сути, натуральным хозяйством, изготовление собственного тканого полотна для одежды, постелей и прочих домашних нужд было одной из важнейших задач. Ткани из растительных волокон и шерсти, как и керамика, — важнейший источник сведений о статусных различиях, моде, культурных контактах и быте исследуемого периода. Но от самих тканей, в отличие от керамики, с течением времени не остается почти ничего: в некоторых случаях — лишь фрагментарный отпечаток плетения на ржавчине, покрывшей металлические изделия, захороненные с умершими. Тем не менее технологии крашения, прядения и ткачества раннего Средневековья можно довольно точно восстановить по сохранившимся инструментам, менее подверженным воздействию времени, — таким, как веретена и пряслица[224], бральницы[225], челноки, грузики для основы. До нас дошло огромное количество приспособлений для ткачества: ценнейшая коллекция, позволяющая проследить взаимосвязь ремесленных приемов с внешним видом и областью применения тканых изделий. Если попробовать оценить, сколько тканого полотна требовалось поселению для житейских нужд, станет ясно, что для его изготовления необходимо очень много пряжи — и действительно, пряслица обнаружены практически во всех раскопанных поселениях и во многих женских погребениях. Эти находки, как и более поздние средневековые иллюстрации, подтверждают, что прядение было повседневной обязанностью женщин всех возрастов и любого социального статуса.

^{Реконструкция ткацкого станка в Вест-Стоу (Суффолк). В землянках обнаруживают глиняные грузики (натяжители основы) для станков}

Основными материалами для изготовления пряжи были шерсть, лен и конопля. Хлопок был практически не известен, а шелк могли себе позволить лишь самые богатые жители Британии. Овец стригли (или, по большей части, ощипывали) в начале лета. Руно привозили на двор и обрабатывали: промывали, чесали, сортировали по качеству и тонкости — и за всем этим присматривала хозяйка дома[226]. Летом собирали лен, чуть позже его — коноплю. Лен нужно было мять, трепать и чесать (это была довольно неприятная и тяжелая физическая работа), чтобы получить волокна, которые можно прясть. Для изготовления разных типов полотна и для разных способов ткачества предназначались различные виды пряжи, отличающейся по мягкости, прочности, количеству сплетенных нитей, способности пропускать (или не пропускать) воду; пряжу пряли вручную при помощи веретена с пряслицем.

В Вест-Стоу пряслица найдены практически во всех землянках (но не в домах). Видимо, если пряслице теряли или роняли в жилом помещении, его подбирали или выбрасывали из дома при уборке, тогда как в землянках и на земле вокруг них подобные легко теряющиеся предметы естественным образом накапливались. Глиняные грузики для основы, имеющие форму пончика, наоборот, были обнаружены лишь в нескольких местах, — судя по всему, в каждом из хозяйств одна из больших землянок служила ткацкой мастерской: там стоял ткацкий станок с вертикальной рамой, а рядом, на деревянных прутах, хранились подобранные по весу грузы, предназначенные для того, чтобы обеспечивать равное натяжение вертикальных нитей основы. Тонкие бральницы, по форме напоминающие сигару, изготовленные из кости или рога, находят в землянках или рядом с ними, как и пряслица: вероятно, женщины носили эти предметы с собой (и теряли), занимаясь повседневными делами. По-видимому, бральницу использовали как мультитул для различных нужд и носили с собой, заколов ею волосы или заткнув за пояс. Каждое хозяйство в Вест-Стоу, таким образом, само изготавливало одежду и другие необходимые вещи: половики, занавеси, толстые одеяла, простые рабочие рубахи, а также узорчатую тесьму для кантов и обшлагов, которую, скорее всего, ткали на ткацких дощечках вечерами при свете очага.

Хотя мы можем достаточно подробно описать жизнь обитателей Вест-Стоу, тем не менее о местах, где они находили свой последний приют, известно сравнительно мало. Два небольших кладбища были обнаружены неподалеку в середине XIX века в процессе добычи гравия, но о найденных тогда скелетах (числом около сотни) до нас дошли только не очень достоверные рассказы. Известно, что скелеты лежали головами на юго-запад. Многочисленные артефакты были изъяты из погребений без фиксации контекста: о том, как располагался погребальный инвентарь относительно захороненных тел, можно судить лишь по аналогии с другими кладбищами того же периода. Среди находок — какое-то количество римских монет (в четырех из них проделаны отверстия, чтобы использовать их как подвески), более пятидесяти фибул, различные браслеты и кольца, два меча, гребни и другие туалетные принадлежности, почти 200 бусин и разнообразные приспособления для ткачества и прядения. Таким образом, погребения можно идентифицировать как «языческие», поскольку в христианских захоронениях погребальный инвентарь не приветствовался.

При анализе погребальных практик или индивидуальных патологий на материале кладбищ в Макинге и Вест-Стоу мы сталкиваемся с определенными трудностями, обусловленными изъянами в организации первоначальных раскопок или физическим состоянием раскопа. Археологи смогли исследовать только одно поселение V–VII веков с кладбищем, сохранившимся в исходном виде, — Вест-Хеслертон. Раскопки, проводившиеся здесь в 1980–1990 годах, дали столь богатый и разнообразный материал, что полный отчет об их результатах до сих пор не опубликован. Тем не менее находки из землянок, домов, загонов для скота, свалок и захоронений Вест-Хеслертона уже сейчас позволяют опровергнуть многие традиционные представления о том, что происходило в Британии в течение нескольких веков после ухода римлян. Впервые удалось получить ответ на один из самых сложных вопросов археологии послеримской Британии: откуда родом были жители этих поселений нового типа?

В Вест-Хеслертоне, около родника, пробившегося из-под меловых холмов Йоркшир-Уолдс, и ручья, стекавшего от родника на север к реке Дервент по торфяникам, глинистым отложениям и песчано-галечным ледниковым наносам долины Пикеринга, в годы римского владычества располагалось большое святилище[227]. В конце IV века в Британии наступил продолжавшийся несколько десятилетий период более прохладной и влажной погоды, приведший к повсеместным наводнениям в Болотном крае и долине Йорка. К середине V века почти все низменности между Йоркшир-Уолдс и рекой Дервент стали непригодными для жилья. Люди, которые в римский период жили в многочисленных деревушках на южной стороне долины Пикеринга, покинули их и перебрались в более сухие возвышенные места ближе к источнику и святилищу. Тогда и возникло здесь крупное многолюдное поселение, раскопанное нынешними археологами (как обычно, перед началом добычи гравия) «открытым» методом[228] по самым современным высоким стандартам.

Постройки в «англском» поселении в Вест-Хеслертоне стояли тесно, но в соответствии с определенным планом: для жилищ, мастерских, загонов для скота и кладбищ были предусмотрены отдельные места (см. рис. 3). По обоим берегам ручья, берущего начало от родника, располагались десятки землянок, предназначенных для хранения зерна и огороженных прямоугольными изгородями или канавами. Водяная мельница на ручье молола зерно, которое обмолачивали и хранили поблизости. Ниже по течению на западном берегу находился участок, где трудились мастера по работе с металлом, костью и другие ремесленники. Большая группа прямоугольных «домов с каркасом» с окружавшими их землянками располагалась напротив мастерских, на восточном берегу ручья. Между жилищами и загонами для скота находилась небольшая рощица, в которой могли быть и плодовые деревья. Это поселение с продуманной планировкой, где каждому виду деятельности отводилось определенное место, просуществовало с начала V века не менее 200 лет[229]. Это не был временный лагерь; и это была не маленькая деревушка, как в Вест-Стоу, а оживленная и процветающая деревня с большим количеством жителей, работавших сообща и получавших максимум выгод, используя свою землю и собственные таланты. Вест-Хеслертон чем-то похож на деревни Солсберийской равнины. Когда будет опубликован полный отчет о результатах раскопок, мы получим не имеющие аналогов сведения о жизни этого поселения: о рационе и повседневных занятиях его жителей, об их домашних животных и посевных культурах, о типах построек и видах керамики. Мы сможем поэтапно проследить эволюцию этого сообщества в разные периоды его жизни — в самые таинственные времена в истории Британии за последние две тысячи лет. Археологи, которые будут раскапывать Нук-Даун на Солсберийской равнине, возможно, отыщут там такие же богатства. Вест-Хеслертон за все время своего существования не имел ни вала, ни частокола и тем не менее не был разграблен и разрушен: уже исходя из этого мы должны признать, что представления об опасностях и насилии как основном факторе в истории бывшей провинции после окончания римского правления не соответствуют действительности.

^{Рис. 3. План раскопанного англского поселения в Вест-Хеслертоне (Северный Йоркшир)[230]}

Скончавшихся жителей послеримского Вест-Хеслертона хоронили на столь же четко структурированном кладбище, расположенном примерно в 400 метрах к северо-востоку от деревни (сейчас его пересекает шоссе A64, соединяющее Йорк со Скарборо). Выбор участка для кладбища, по-видимому, был связан с какими-то местными поверьями (возможно, с тем, что здесь стояли могильные камни, оставшиеся с доисторических времен), порожденными глубинным ощущением принадлежности к этой земле и чувством «преемственности», столь характерными для этих мест, если судить по археологическим свидетельствам. Умерших хоронили в могилах с погребальным инвентарем, включавшим личные украшения (например, фибулы), по стилю и технике исполнения отчетливо напоминающие находки того же периода из Скандинавии и Северной Германии. Довольно необычно, что младенцев, детей и подростков часто хоронили рядом со взрослыми мужчинами и женщинами. Можно также отметить, что погребения не показывают существенных различий в статусе и богатстве умерших, но как и в Уоспертоне, похоже, сгруппированы по принципу принадлежности к одному хозяйству.

Вполне естественно, что, имея возможность получить столь значительный объем информации, археологи воспользовались новейшей методикой изотопного анализа, чтобы проверить теории относительно происхождения местного населения[231]. Были исследованы останки 40 человек из «англских» захоронений, включая младенцев и детей, а также нескольких человек из доисторических могил, где безусловно были похоронены местные уроженцы. Предполагалось сравнить данные, полученные при исследовании доисторических погребений, с результатами анализа «англских» захоронений, в которых был обнаружен «континентальный» погребальный инвентарь (например, скандинавские застежки для рукавов и северогерманские «подвески-ведра»).

Результаты исследований зубной эмали показали, что не только в материале, взятом из доисторических погребений, но и в большинстве проб из «англских» захоронений Вест-Хеслертона преобладают «местные» изотопы стронция. Лишь в некоторых случаях данные изотопного анализа указывали на то, что умершие выросли в другой местности, — причем среди этой группы были и мужчины, и женщины, и двое детей. На нынешнем этапе по результатам изотопного анализа невозможно определить, из какой именно части континентальной Европы или Британских островов они были родом, но очевидно, что они не были уроженцами Северо-Восточной Англии. Даже те люди, чей «изотопный след», вероятно, связан со Скандинавией или континентальной родиной англов, скорее всего, переселялись в Британию небольшими группами в течение нескольких поколений, а не в ходе единовременной массовой миграции[232]. «Англское» поселение в Вест-Хеслертоне основали не иммигранты из Европы, а местные уроженцы, чьи предки поколениями жили в этих краях. То, что давно подозревали археологи, можно с некоторыми оговорками считать доказанным: «чужой» погребальный инвентарь не связан с этнической принадлежностью людей, в могилы которых он помещен. На кладбище в Вест-Хеслертоне не чувствуется никакого социального «апартеида»: «чужеземцев» не хоронили рядом друг с другом, на каких-то особых почетных местах. В планировке и архитектуре деревни также нет никаких признаков существования элиты. Конечно, с помощью изотопного анализа невозможно выявить детей мигрантов: для этого нужно проводить детальный анализ ДНК всех умерших, захороненных на «семейном» участке кладбища. Однако мне кажется, что у нас есть более важные проблемы.

Результаты раскопок в Вест-Хеслертоне заставляют усомниться в истинности многих традиционных представлений, касающихся первых десятилетий (и последующих веков) после окончания римского правления в Британии, — а также представлений о том, как следует проводить такие раскопки. Тем не менее на данный момент Вест-Хеслертон остается единственным в своем роде. Типичны ли наши свидетельства об этом процветающем раннесредневековом сообществе, укорененном в доисторическом и римском культурном ландшафте и принявшем небольшое количество пришельцев из других мест, для всех земель, впоследствии ставших Англией? Этого мы пока не знаем. В конце концов, Вест-Хеслертон был лишь одним из небольших поселений на периферии римской провинции Британия.

Если его обитатели были по большей части потомками местных жителей, но при этом заимствовали и усвоили совершенно новые обычаи и культуру, — то как тогда можно осмыслить (или переосмыслить) традиционный исторический нарратив, повествующий об англосаксонском вторжении и массовой миграции, о которых свидетельствуют и письменные источники, и, похоже, практически повсеместное появление новых типов построек, захоронений, керамики и металлических изделий? Однако все прежние доводы, надежно подкрепленные не только десятилетиями исследований, посвященных лингвистическому триумфу древнеанглийского языка, но и зияющим «пробелом» в истории романо-бриттских городов, вилл и других поселений, были основаны, как теперь выясняется, на определенных допущениях относительно идентичности, этнической принадлежности и материальной культуры контактировавших народов, а также на убедительных (пожалуй, даже чересчур убедительных) свидетельствах немногочисленных и весьма необъективных письменных источников. Для разрешения данного противоречия требуется порядком исхитриться. Либо наши свидетельства недостоверны (в этом случае мы подвергаем сомнению устоявшиеся основы некоторых научных дисциплин), либо мы неправильно их толкуем.

Стоит, наверное, на время забыть про Гильду, Ненния, Беду, «Англосаксонскую хронику», «Галльскую хронику 452 года», древнейшие своды английских законов и многочисленные краткие упоминания о событиях в Британии в континентальных текстах, а также оставить пока в стороне лингвистику, — и «возвратиться к истокам», вдуматься в суть археологических доказательств миграции и вторжения. Моды, архитектурные стили и похоронные обряды меняются под воздействием многих социальных факторов: в этих процессах важную роль играют не только первопроходцы и властители дум, но и представители элиты и государственные чиновники. Никто не пытается объяснить присутствие миллионов «римских» артефактов и «римских» культурных практик в Британии тем, что, начиная с I века н. э., туда массово переселялась италийская элита. На самом деле в Британии известно только одно погребение римского периода, в котором захоронен человек, действительно родившийся в Риме[233]. Повальное распространение по всему миру американских напитков и фастфуда или японских автомобилей не свидетельствует ни о массовой миграции, ни о завоевании. Пример бывших европейских колоний также весьма показателен, поскольку позволяет выявить больше нюансов во взаимодействии иноземцев и местного общества. В Южной Америке, Индии и Африке, например, присутствие немногочисленной элиты, включавшей гражданских чиновников, коммерсантов и военных, — помимо того, что принесло много зла, — способствовало пересмотру местных законодательных норм, внедрению новых технологий и значительным изменениям в языке. Однако начавшаяся в XVII веке массовая иммиграция европейцев в Новый Свет привела к маргинализации местных культур оседлых земледельцев, охотников-собирателей, племен Великих Равнин и пуэбло и их последующему исчезновению в результате агрессии, ассимиляции и узаконенного угнетения. И все же на это потребовались столетия, а не несколько коротких десятилетий.

В противовес этим историческим — никоим образом не прямым! — аналогиям исследователи предложили целый ряд гипотез, позволяющих объяснить, почему часть населения Британии приняла новые (или возродила старые) похоронные обряды, позаимствовала новые типы построек, покинула виллы и города, а также более плодородные земли, где прежде было множество романо-бриттских поселений.

Самая популярная гипотеза, в целом соответствующая сведениям Гильды и «Истории бриттов» (и вдохновленная этими свидетельствами), предполагает, что предводители германских военных дружин (чьи погребения идентифицируются по оружию) прибыли в Британию и через брачные союзы породнились с влиятельными местными семьями[234]. Они совершили политический и социальный переворот, в результате которого местная бриттская элита оказалась в подчиненном положении; и при этом повсеместно вошли в обиход германские топонимы: Родинг, Бейзинг, Баркинг и т. д[235]. Некоторые археологи, в частности Дж. Н. Л. Майрс, считают появление новых типов керамики и «военных» поясных пряжек убедительным доказательством того, что в римских городах и ключевых береговых поселениях уже в конце IV века были расквартированы германские федераты[236]. Поселение в Макинге над эстуарием Темзы в его первоначальном виде хорошо укладывается в эту схему, предвосхищающую более позднюю и гораздо лучше задокументированную историю появления скандинавской военной элиты в Северной Британии в первую волну викингских нашествий (приблизительно 796–950).

Другие исследователи — сторонники гипотезы о более масштабной миграции — стремятся найти подтверждения рассказу Беды о переселении, в котором участвовали три народа: англы, саксы и юты[237]. Они ссылаются на очевидное уменьшение населения в исконных землях этих племен на континенте и одновременное появление их культурных атрибутов в Восточной Британии в начале и середине V века. Явные региональные различия в типах керамики, тканей и металлических изделий, а также в погребальных обрядах говорят в пользу этой гипотезы, хотя точные датировки, необходимые для ее окончательного подтверждения, отсутствуют.

Одним из следствий появившегося в XX веке интереса к теории миграций и сопутствующего ему изучения исторических примеров эмиграции (например, из Европы в Америку или из Азии в Европу) стало возникновение концепции так называемой «цепной миграции»: за немногими мигрантами-первопроходцами переселяются их родственники и социально зависимые от них люди; это долгий процесс, иногда растягивающийся на несколько поколений: не столько революция, сколько эволюция. Такие мигранты старательно сохраняют культуру и обычаи своей родины, поддерживая ощущение собственной национальной идентичности, и очень медленно перенимают местные культурные практики (если вообще это делают), не стремясь к интеграции. При реализации такого сценария может оказаться, что дети и внуки мигрантов говорят на языке, едва понятном их бабушкам и дедушкам. Такая гипотеза позволяет разносторонне трактовать крайне сложные и противоречивые свидетельства, полученные при раскопках поселений и кладбищ. Но она не учитывает реакцию местного населения на новых соседей.

Самая радикальная гипотеза предполагает, что никакой иммиграции с континента вообще не было (или она была пренебрежимо мала), а социальные и культурные нововведения V века порождены крахом империи, а также общественными и природными изменениями, определявшими их динамику[238]. Недавно высказанная идея о существовании некой «торговой зоны Северного моря» со свободным перемещением населения и германским языком в качестве лингва франка показывает, что для разрешения множества очевидных парадоксов, с которыми сталкиваются археологи и историки, несомненно, требуется воображение[239]. И наконец, можно предположить, например, что большие группы германских воинов и сопровождавших их зависимых людей приходили в Британию на какое-то время, достаточное, чтобы оказать определенное воздействие на культурные практики местного населения, а затем уходили (причем это могло повторяться неоднократно), на что указывает отрывок из сочинения Гильды, на который редко обращают внимание[240].

Отличительной чертой этих очень разных гипотез, каждой из которых предстоит выдержать сопоставление со все увеличивающимся количеством новых археологических свидетельств, кажущихся несовместимыми, видится не то, что все они могут быть ошибочными, а то, что все они могут оказаться правильными. Похоже, ни одна из гипотез или даже их комбинаций не может объяснить все имеющиеся данные. Для большей части споров, разворачивающихся в археологическом сообществе, характерно стремление участников идти от частного к общему: каждый предлагает одну модель, исключая из рассмотрения все остальные. С учетом того, что климат, почвы, обычаи, коллективная память и ощущение идентичности в Британии существенно изменяются от места к месту, логично предположить, что у каждого сообщества бывшей римской провинции имелись свои проблемы, свои возможности и свои способы выживания. При отсутствии прямого принуждения люди часто принимают новые культурные ценности и материальные выражения идентичности просто потому, что считают это социально выгодным. Воины, пираты, беженцы, экономические мигранты и переселяющиеся следом их родичи — все занимают свое место в формирующихся местных сообществах Британии раннего Средневековья. Нынешнее неистребимое (буквально родственное одержимости) стремление рассматривать все происходившие процессы в терминах этничности (либо местной, либо германской) уже само по себе интеллектуально нездорово: оно попахивает ментальностью конца Викторианской эпохи, зацикленной на происхождении формирующихся «наций» и рас. А почти повсеместное использование терминов «древние англосаксы», «бритты», «период миграции» при описании археологии Восточной Британии V и VI веков уже загоняет исследователей в слишком жесткие рамки.

Да, у нас имеются доказательства, что в тех районах, где археологи находят землянки и большие общие кремационные кладбища, — то есть в Восточной Англии, Западном Мидленде, Линкольншире и Эссексе, — в течение ста лет, начиная с 400 года, возникали постоянные поселения мигрантов, родиной которых были земли за Северным морем, — вот и все, что можно сказать. Это немного; но сказать больше — значит выдавать желаемое за действительное.

Жители восточных, центральных и южных областей бывшей римской провинции нашли для себя много привлекательного — и знакомого — в воинских ценностях, идеологии и материальной культуре народов, живших по другую сторону Северного моря, находившихся в постоянном противостоянии с Римской империей, но не испытавших на себе всей тяжести ее навязчивого колониального интереса и непомерных налогов. Эти народы торговали и смешивались с бриттами и до римского вторжения в I веке н. э., и в период расцвета римской Британии, и впоследствии. Историк культуры Майкл Дж. Энрайт убедительно показывает, что так называемые кельтские и германские народности имели много общего — и в социальной сфере, и в материальной культуре; они заимствовали друг у друга представления, мифологию и формы их материального воплощения[241]. Культурные связи между народами Северной Европы и жителями северо-западных островов были столь же прочными и древними, как связи между народами Средиземноморья.

Кардинальный поворот в истории Восточной Британии V века мог быть обусловлен не столько добровольным принятием или насильственным насаждением скандинавской и германской культуры, сколько отторжением того, что ассоциировалось с Римом: городской жизни, вилл, демонстрации собственного богатства и статуса, броской роскоши, непомерных налогов, военного правления, коррупции и хозяев, годами не посещавших свои владения. Недовольство имперской политикой, проводившейся в ущерб местным интересам, возможно, и стало основной мотивацией, определившей отношения жителей острова и их континентальных соседей. При нынешнем уровне наших знаний об этом интереснейшем и загадочном периоде после краха Римской империи мы не можем детально описать происходившие процессы и осознать их суть. Но в их частных проявлениях — в истории отдельных вилл, городов и крепостей, — очевидно, сокрыта хотя бы часть возможных ответов.

Политическое и культурное отторжение Рима не решило проблем, возникших в экономике и инфраструктуре Британии после прекращения монетного обращения, исчезновения государственного налогообложения, профессиональной армии и имперской администрации. Если на востоке Англии, в рамках небольших сообществ, в горниле истории постепенно зарождались политические реалии раннего Средневековья, то в северных и западных регионах, где прежде антипатии к Риму были сильнее всего, латинская римская культура в итоге парадоксальным образом обрела вторую жизнь. Пути начали расходиться в V и VI веках; эти явления оставили свои следы: едва заметные — в некоторых труднообъяснимых археологических находках и более явные — в историях, искаженные версии которых дошли до нас в повествованиях Патрика и Гильды, в преданиях, которые записали Беда и составитель «неннианских» текстов. Это — истории о гражданской войне, вероломстве, таинственных и мифических событиях, подпитывающие непреходящий интерес к поискам истоков средневековой Британии.

Представим себе ландшафт Британии ближе к концу V века. На обширных равнинах и пологих холмах раскинулись прекрасные пастбища и плодородные поля, дающие обильный урожай, луговые цветы своими красками радуют глаз, вода чистых ручьев питает реки, струящиеся с нежным лепетом. Картину всеобщего благоденствия дополняют многочисленные города, защищенные стенами и башнями с надежными воротами, застроенные прочными домами. Это — Британия, не ведающая бедствий войны, мора и глада; родина, где путник, прилегший на берегу озера или реки с освежающим током живой воды, может спокойно наслаждаться сладким сном.

Британия в этом описании не случайно похожа на Землю обетованную: автор, описывающий подобным слогом свою родную страну, мыслит образами Ветхого Завета. При известных допущениях такую идиллию, наверное, можно соотнести с некоторыми картинами, которые позволяет увидеть археология, — с отдельными «кадрами» из жизни обитателей Вест-Хеслертона, Макинга и Вест-Стоу, деятельных и скромных, как и положено жителям блаженных земель. Но такая картина совершенно не вяжется с длинным перечнем бед и разрушений, которые тот же автор приводит в жесткой отповеди, адресованной его современникам.

«О погибели и покорении Британии» — сочинение, написанное на латыни бриттским монахом, известным под именем Гильда, — основной письменный источник по истории Британии послеримского периода[242]. Оно представляет собой отчасти проповедь, отчасти — аллегорическую биографию нации, отчасти — историю о божественном возмездии. Гильда повествует о том, как упрямые бритты, отринувшие цивилизованную мощь Рима, стали легкой добычей для завоевателей, как они восставали и как были обращены в рабство. Он рассказывает, как в Британии расцвели ереси и тирания, за которыми последовали разорение, глад и мор, и пламя разрушения охватило остров от моря до моря.

Подобно Констанцию, который, создавая Житие Святого Германа и, возможно, черпая вдохновение в стенных росписях, предпочитал яркие образы точным историческим фактам, Гильда, не смущаясь, давал волю своему непомерному воображению, — и нужно приложить определенные усилия, чтобы отделить плевелы его вымысла от зерен исторической истины. На основе семи (из 110) коротких глав, в которых якобы описывается судьба бриттов после крушения империи, поколения историков сотворили великолепную драму — и перенесли риторику Гильды на страницы научных трудов. Краткое содержание сочинения Гильды, очищенное от библейских аллюзий и риторических фигур, выглядит следующим образом.

После ухода римской администрации «мерзейшие банды» скоттов (из Аргайла или с другого берега Ирландского моря, из Ибернии) и пиктов (из Каледонии) начали грабить северную часть Британии; они приставали к берегу на своих «курахах» (ладьях), горя жаждой кровопролития[243]. Они овладели севером острова «до самой стены». Защитники Британии, слишком ленивые, чтобы сражаться с врагами, погибли. После этого города были разграблены; горожане, покинув свои разоренные жилища, бежали; начался голод. Затем «жалостные оставшиеся» бритты написали римскому главнокомандующему в Галлию, умоляя о помощи. Гильда якобы цитирует это письмо: «Агицию, трижды консулу, — стон британцев». Далее следует жалоба: «Варвары гонят нас к морю, гонит море к варварам; мы зарезаны или утоплены между этими двумя родами погибели!» Однако помощи они не получили[244].

В стране свирепствовал голод. Затем, после нескольких лет грабежей, бритты одержали победу, умерив тем самым наглость своих врагов. Ирландские пираты вернулись на родину, а пикты «успокоились в отдаленнейшей части острова». Теперь страна жила в изобилии и роскоши, однако развратных бриттов постигло наказание за их грехи — блуд, убийства, ложь, пьянство: «чумное поветрие смертоносным образом поразило глупый народ», и умерло столько людей, «сколько живые не могли похоронить»[245].

Tum omnes consiliarii una cum superbo tyranno («затем все советники вместе с надменным тираном») решили призвать саксов, которые были «введены, словно волки в овчарню, на остров для сдерживания северных народов»[246]. Саксы приплыли на трех «киулах» (длинных кораблях); следом прибыл второй, более многочисленный отряд, после чего войско саксов запустило «ужасные свои когти» в восточную часть острова. Какое-то время наемники получали регулярные ежемесячные пособия (Гильда использует три специфических латинских термина — epimenia, annonae и munificentia). Вскоре они обнаружили, что этого недостаточно, и, «приукрашивая отдельные случаи своей хитростью», пригрозили мятежом. Мятеж перерос в грабеж: города были разрушены, пожары распространились по всему острову до западных берегов. «И ничего не было вообще, кроме руин домов, погребений внутри чрев животных и пернатых»[247].

После этого кто-то из бриттов оказался в рабстве, другие бежали в горы или эмигрировали. Затем, когда «жесточайшие хищники отступили домой», выжившие объединились под предводительством человека по имени Амвросий Аврелиан, чьи родители, «одетые, бесспорно, в пурпур», были убиты во время конфликта. Народ собрался с силами, бросил вызов врагам — и победил. Война, судя по всему, продолжалась несколько лет, в течение которых обе стороны то одерживали победы, то терпели поражения, вплоть «до года осады Бадонской горы» и «немалой резни преступников»[248]. Гильда говорит, что «теперь» (спустя сорок три года после его рождения в год той самой осады) в стране все спокойно, но тем не менее города покинуты и лежат в руинах: эта картина являет собой яркий контраст идиллическому описанию Британии во введении к исторической части его книги.

Текст Гильды настолько сложен для интерпретации, что над ним бьются уже многие поколения ученых. Кто такой Агиций, которого, казалось бы, несложно идентифицировать по упоминанию о его третьем консульстве? Если знаменитая битва у Бадонской горы состоялась за сорок три года до «теперь», то какой год «теперь»? Кто такие «надменный тиран» и его неразумные советники? Командовал ли Амвросий Аврелиан бриттами у Бадонской горы? Где происходили битвы, чьи армии в них сражались? Какова была численность войск? До какой степени можно верить свидетельствам Гильды, если он так туманно излагает события, но так щедро украшает рассказ мелодраматическими деталями? И почему нет упоминаний об Артуре, которого позднейшие бриттские историки представляли как архетипичный образ местного военного вождя?

Начнем с главного: Гильда — ненадежный свидетель, поскольку в своем путаном рассказе о римской Британии он демонстрирует откровенное невежество. Он не был профессиональным историком, и, даже если в его распоряжении были какие-то хроники или летописи, он обращался с ними весьма вольно. Он знал о Магне Максиме и упоминает о чем-то похожем на рескрипт Гонория 410 года, в котором тот призывал бриттов позаботиться о себе собственными силами, — но при этом Гильда относит строительство Адрианова вала (построенного в начале II века) к тому же периоду. Однако утверждения Гильды о прямой связи между уходом римлян и появлением ирландских и пиктских пиратов могут быть основаны на воспоминаниях, передававшихся из уст в уста. Есть все основания предполагать, что хорошо засвидетельствованные набеги конца IV века продолжались и в V веке: история святого Патрика, увезенного в Ирландию (если принять, что это произошло в первой половине V века), подтверждает, что заморские пираты действительно посещали Британию. Безусловно важно, что Гильда упоминает о письме с прошением к римским властям в связи с набегами с севера, а не с какими-либо пиратскими экспедициями через Ла-Манш. География конфликта в этой части его исторического повествования исключительно северная.

Много внимания уделялось письму к Агицию[249]. Единственный известный нам Агиций (точнее — Эгидий), живший в тот период, — это magister militum per Gallas (главнокомандующий Галлией) и возможный правитель Суассонского королевства, автономной римской территории в Северной Галлии в окружении варварских племен. Эгидий умер примерно в 465 году; однако он никогда не был консулом. Большинство историков полагают, что Гильда — или один из переписчиков на одном из этапов бытования текста[250] — неправильно услышал или записал имя: возможно, имелся в виду Аэций, знаменитый римский полководец, который в конце 420-х — начале 430-х годов отвоевал для императора бо́льшую часть Галлии. Аэций действительно был консулом трижды: в 432, 437 и 446 годах. Если Гильда цитирует реальное письмо, то его можно датировать 446 годом или несколькими годами позже — по сроку третьего консульства Аэция. Эта общепринятая датировка текста, который сейчас традиционно называют «Письмом к Аэцию», задает удобный terminus post quem для истории о саксонских наемниках. Однако, скорее всего, Гильда знал о письме только из чьих-то рассказов: авторами письма были «жалостные оставшиеся» бритты, а не какие-либо поименованные официальные лица. Единственное, что мы можем сказать с уверенностью: прошение к Аэцию, скорее всего, было отправлено после того, как он в 430 году установил контроль над Западными провинциями. Обращение к Аэцию в письме как к «трижды консулу» может быть просто позднейшей интерполяцией.

Действительно, с учетом визитов Германа в Британию в конце 420-х и в 430-х годах, первое консульство Аэция (432 год, когда казалось, что Рим сможет вернуть себе Галлию) — вполне подходящий момент для того, чтобы просить о помощи. Впервые с 410 года Британия могла надеяться на военную помощь империи в борьбе с набегами с севера и востока, как это не раз бывало в прошлом[251]. В 420-х годах бриттские дипломаты еще пересекали Ла-Манш, — о чем свидетельствует обращение епископов из Британии к своим галльским «коллегам». Однако в данном случае надежда на помощь оказалась напрасной. Если гражданские и военные власти Равенны, подобно церковным властям в Риме, имели какие-то планы по возвращению Британии, им это сделать не удалось.

Альтернативный вариант решения проблем, вставших перед бывшей провинцией, — размещение на острове федератов для защиты — был опробован еще в IV веке. Саксы славились как умелые и бесстрашные моряки и пираты, услуги которых можно было купить. Однако сомнительно, чтобы саксонских федератов наняли для защиты Британии от пиктов и ирландцев, орудовавших на севере. Гарнизоны, еще стоявшие в фортах Адрианова вала или за ним, имели позиционное преимущество и больший опыт участия в подобных операциях; археологические данные из Бердосвальда указывают на то, что по крайней мере часть гарнизонов сохраняла боеспособность. Кроме того, Гильда утверждает, что к тому времени, когда совет «надменного тирана» пригласил отряд саксов, прибывших на трех «киулах», угроза на севере была устранена. Скорее угрозу представляли пираты (включая самих саксов), приплывавшие через Ла-Манш и Северное море с побережий от Ютландии до Бретани. В Житии Германа говорится, что он якобы защитил бриттов от пиктов и саксов. Римские власти, надо полагать, стремились, насколько возможно, сделать Ла-Манш безопасным для торговли и путешествий.

Сидоний Аполлинарий, галльский дипломат и поэт второй половины V века, наследие которого включает в себя также множество писем, писал своему другу, командиру военного корабля, адмиралу Наматию:

История о том, что для защиты южных и восточных берегов Британии от морских нападений была заключена некая сделка, которая впоследствии сорвалась из-за жадности, недоверия или недопонимания с обеих сторон, кажется вполне правдоподобной. Позднее, в эпоху викингов, такие соглашения заключались неоднократно и практически всегда заканчивались крахом. Поручить вору поймать другого вора — рискованная стратегия; это стратегия отчаявшейся, беспомощной элиты. Однако подобная практика широко применялась в римских военных подразделениях. Саксонских моряков вполне могли нанять, как обычно нанимали военные отряды «варваров» в поздней империи — с соблюдением всех формальностей, с установленным размером выплат и содержания[255].

Гильда был религиозным проповедником, консервативным и пристрастным. Его источники кажутся крайне сомнительными, поскольку для самого Гильды события, которые он излагает в апокалиптической риторике Ветхого Завета, были сравнительно отдаленными (и по времени, и по месту). Хронология у Гильды гуляет туда-сюда, конкретных деталей практически нет. Тем не менее — и в расчете на то, что археологические свидетельства это когда-нибудь подтвердят, — по его рассказу можно реконструировать некоторые политические реалии.

После безрезультатного обращения к главнокомандующему Галлии (это событие, если оно действительно имело место, я предположительно отношу к 430-м годам) власти бывшей провинции на общем совете решили нанять небольшую флотилию патрульных кораблей, чтобы защищать опорные пункты на юго-восточном побережье (каковые и по сей день остаются стратегически важными с точки зрения британской военно-морской политики). К наемникам присоединились их соплеменники — возможно, в большом количестве: родственники, прежние соратники и подчиненные, беженцы, спасающиеся от стихийных бедствий и военных конфликтов, потрясавших земли к северу от Рейна. Со временем наемники решили, что могут потребовать более выгодные условия контракта, — не исключено, что они запросили дополнительные ежемесячные выплаты (epimenia) для своих людей, однако с не меньшей вероятностью они могли потребовать земли, где можно будет разместить родных, домочадцев и подопечных, и право самим собирать с местных жителей налоги натурой (annonae). Начавшиеся трения вылились в бунт. На юге Британии уже несколько веков не было собственных войск, поэтому отряды федератов в итоге захватили какие-то области, отстранили от власти местную элиту и стали править сами. Именно так поколение Гильды помнило происходившее в те далекие времена.

В какой-то момент у бриттов появился предводитель, возглавивший сопротивление, — сын аристократа, занимавшего высокий пост в бывшей провинции. Доказательством, что такой человек действительно существовал, становится то, что Гильда называет его по имени, — единственного из бриттов того периода. Гильда не говорит, где жил Амвросий Аврелиан, кто были его соратники и когда он сделал военную карьеру, однако его послужной список, несомненно, был достаточно впечатляющим, раз его имя сохранилось в народной памяти и ему приписали такие важные победы — пусть даже его участие в осаде Бадонской горы ничем не доказано. В последующие века он стал персонажем патриотических легенд, как нежданно явившийся защитник бриттов, отступавших под натиском врагов-саксов[256].

Гильда ничего не говорит об Артуре. Это может объясняться одной из трех причин: либо он об Артуре не знал (возможно, Артур был известен лишь в одной местности; или еще не успел прославиться в то время, когда Гильда писал); либо в биографии Артура имелись какие-то неприятные подробности (возможно, исключительная жестокость или вольность нравов, как у тиранов из сочинения Гильды); либо Артур — плод поэтического воображения более поздних веков.

Если бы сочинение Гильды удалось датировать, мы бы смогли существенно уточнить этот схематический очерк политической истории Британии V века. Гильда указывает свой возраст — сорок три года — и пишет, что битва у Бадонской горы (знаменитая победа прославленного командующего Амвросия) состоялась в год его рождения[257]. Датой смерти Гильды — благодаря упоминанию в «Анналах Камбрии» (компиляция IX века) — принято считать 570 год. В тех же анналах битва у Бадонской горы датируется 516 годом, так что продолжительность жизни Гильды (пятьдесят четыре года) выглядит вполне правдоподобно. Эти даты подтверждает и погодная статья, сообщающая, что во время эпидемии в 547 году умер Маэлгун, король Гвинедда, один из пяти тиранов, которых Гильда бичует за их бесчисленные грехи[258]. Да, все выглядит довольно складно. Однако в последнее время у историков возникли серьезные сомнения относительно достоверности «Анналов Камбрии», как и «Истории бриттов». «Анналы» были составлены спустя несколько сотен лет после событий, о которых они сообщают, в откровенно националистической атмосфере, характерной для Уэльса IX века, и их известия в целом не подтверждаются другими независимыми источниками.

Стоит добавить, что Гильда, похоже, получил классическое латинское образование, какое давали в риторских школах. Его вычурный текст изобилует техническими терминами (например, epimenia, annonae и munificentia), и многим историкам сложно принять, что это писал человек середины VI века. И наконец — если суммировать развернутые аргументы и контраргументы тех, кто многие годы изучал «О погибели Британии», — по рассказу Гильды о северных грабежах, письме в Галлию, гладе, море и мятеже саксов, не складывается ощущение, что все эти события заняли хотя бы столетие, не то что полтора века, особенно если принять 430 год за дату отправки прошения римским властям. Даже если допустить, что война длилась пару десятков лет, за которыми последовало сорок три года мира, вряд ли Гильда жил существенно позднее 500 года[259].

Континентальные источники могут в какой-то мере подкрепить шаткие свидетельства Гильды. «Галльская хроника 452 года» под 441–442 годами сообщает, что бритты, «вплоть до этого времени томимые различными бедствиями и происшествиями, отдаются во власть саксов»[260]. В другой летописи, так называемой «Хронике 511 года», то же событие относят к 440 году[261]. В принципе нет ничего невероятного в том, что, не получив ответа от римских властей в начале 430-х годов, бритты разместили на побережье Ла-Манша наемников, которые затем восстали и в течение следующего десятилетия установили свой контроль (пусть и в ограниченных пределах) над некоторыми областями на юго-востоке.

Такой упрощенный рассказ о возникновении английской нации уместен, быть может, в учебнике для начальной школы или в низкопробной националистической брошюре, но он совершенно не согласуется ни с пестрой картиной, какую мы получаем в результате археологических раскопок, ни с косвенными указаниями из жития Германа и «Истории бриттов», свидетельствующими о политической и религиозной разнородности бриттского истеблишмента. Если не пытаться изобразить завоевание Британии как давнишний аналог молниеносного покорения империи ацтеков Эрнаном Кортесом в 1520 году, то нужно предложить версию, учитывающую бо́льшее количество нюансов.

Два инсулярных источника вроде бы дополняют рассказ Гильды точными указаниями на место и время событий, а также называют имена их участников. В «Англосаксонской хронике», составленной при Уэссексом дворе в правление короля Альфреда (предположительно в 890-х годах), приводятся даты сражений, якобы происходивших более пятисот лет назад, во второй половине V века: битвы при Ægelesthred (455), при Creganford (457), у ручья Wippedesfleot (465), в каком-то неназванном месте в 473-м, затем — на побережье Cymenesora (477), у ручья Mearcredesburna (485), в Andredesceaster (491) и на побережье Certicesora (495)[262]. В каждом из этих известий сообщается, что вождь саксов (названный по имени) сражался с войском бриттов или валлийцев. Места сражений разбросаны по территории Британии от Эйлсфорда (др. — англ. Ægelesthred) на реке Медуэй на севере Кента до римской береговой крепости Певенси (др. — англ. Andredesceaster) в Восточном Суссексе; некоторые топонимы идентифицировать не удалось. По именам названы Хенгест, Хорса, Эск, Элле, Кисса (на стороне «саксов») и Вортигерн (на стороне «бриттов»). Амвросий не появляется.

«Англосаксонская хроника» составлялась при дворе Альфреда с определенными целями; ее свидетельства в отношении раннего периода не подтверждены независимыми источниками. В «Хронике» (как и в других летописных компиляциях IX века) события прошлого представлены в рамках этнического конфликта («западные саксы» против «чужаков»). Из-за очевидных неточностей в хронологии и ясно прочитывающихся политических мотивов ее составителей исследователи относятся к ранней части «Хроники» скептически и даже пренебрежительно[263]. Разумеется, ни у одного языческого германского вождя не было в дружине латинского церковника, который записывал бы на восковых табличках даты его великих деяний Anno Domini (в любом случае этот способ датировки изобрели только в VI веке), чтобы потом их можно было перенести в подробную общую летопись. Происходившие битвы в лучшем случае могли фиксироваться в контексте перечней правителей[264], составленных теми, кто, по выражению Беды, «исчисляет сроки королей»[265][266]. К таким перечням без сведений о том, где и когда они впервые были составлены, следует относиться с должным скепсисом. По мнению современных историков, многие имена в ранних погодных статьях «Хроники» представляют собой эпонимы для объяснения характерных названий некоторых мест. И тем не менее, сделав все подобающие оговорки, можно отметить: эти записи рассказывают о долгой (пусть и не непрерывной) череде сражений, оставшихся в памяти благодарных потомков как победы военных вождей, сражавшихся на стороне «саксов», над бриттами.

Если же говорить о том, как воспринимали события V века бритты, то в нашем распоряжении есть одно совершенно аутентичное свидетельство — «Исповедь» святого Патрика[267]. Это не историческое повествование с провиденциальным подтекстом, а искренняя личная история горестей и испытаний, маленький яркий самоцвет, сохранившийся с тех бурных времен. Увезенный из дома в возрасте шестнадцати лет «со многими тысячами людей»[268], Патрик шесть лет прожил в Ирландии в рабстве, пася овец своего хозяина. В двадцать с небольшим лет, вдохновленный видением, он бежал и пробрался на корабль. Плавание длилось три дня. Судя по всему, Патрик плыл с большим количеством спутников, однако он ничего не говорит ни о том, куда направлялся корабль, ни о цели путешествия. Может быть, капитан корабля, подобно современным нелегальным перевозчикам беженцев, переправлял беглых рабов через Ирландское море за плату, которую те могли предоставить, а потом высаживал на пустынном берегу, не задавая вопросов? Как бы то ни было, Патрик и его спутники оказались в безлюдных местах, где скитались месяц, не находя человеческого жилья, и выжили лишь благодаря тому, что нашли дикий мед, а также наткнулись на стадо диких свиней, которых забили. Позже Патрик во второй раз попал в плен, но был «освобожден» спустя два месяца.

Нет возможности узнать, где Патрик высадился на берег после побега из рабства и трехдневного плавания. За три дня пути, скажем от Стренгфорд-Лох[269], если плыть на север — можно добраться до Аргайла, а если на юг — до Уэксфорда на юге Ирландии или до побережья Пемброкшира в Уэльсе. Есть множество спекуляций по поводу того, что Патрик якобы провел несколько лет в Галлии и, возможно, посетил Тур, где его подготовили к принятию сана, однако туманные намеки в его «Исповеди» в действительности не дают оснований для подобных выводов.

После «нескольких лет отсутствия» Патрик смог вернуться к семье. Это поражает: как юноша, похищенный из дома в шестнадцать лет, смог найти дорогу без карт и дорожных знаков, зная только названия мест в окрестностях своего дома? Но в конце концов еще одно видение заставило его вернуться в Ирландию, чтобы начать долгую и порой нелегкую карьеру местного епископа. Период, когда Патрик жил и проповедовал среди ирландцев, чему, собственно, и посвящена его «Исповедь», можно соотнести с относительно спокойным временем, когда, по утверждению Гильды, прекратились набеги ирландцев и пиктов. Однако произведения и деятельность Патрика можно датировать лишь в широком диапазоне нескольких десятилетий в пределах V века. Как и Гильда, он порицал королей и собратьев-церковников за их слабости. В отличие от Гильды он не получил классического образования: его латынь, по его признанию, была вульгарной. И в его время произвол и насилие, непомерное богатство и крайняя нищета, доброта и жестокость оттенялись деятельностью грамотной и организованной церкви, способной вести дела с дочерними церквами за Ирландским морем. Хотя Патрику нечего сказать о важных событиях, происходивших далеко на юге и востоке, понимание этих парадоксов может стать ключом к разгадке тайн V века.

Самым сложным, непонятным и любопытным источником для этого периода считается текст IX века, часто приписываемый Неннию[270]. В самой ранней рукописи[271], датируемой началом XII века, в конце «Истории бриттов» приведены генеалогии англосаксонских королей и крат-кая хронология, далее вставлены (другим почерком) «Анналы Камбрии» и генеалогии валлийских правителей, затем — перечень двадцати восьми городов, затем — «О дивах дивных Британии, острова Моны и Ирландии»[272]. Ни один из этих текстов нельзя считать непосредственным и достоверным свидетельством. Автор «Истории бриттов» мог собрать разрозненные и противоречащие друг другу фрагменты воедино не раньше первой половины IX века — лет на пятьдесят раньше «Англосаксонской хроники», и в похожей атмосфере патриотического подъема (хотя и с противоположной направленностью).

Исследователям, стремящимся конкретизировать расплывчатую и схематичную картину, возникающую из повествования Гильды, «История бриттов» кажется, на первый взгляд, золотой жилой. «Надменный тиран» Гильды получает имя — Вортигерн (Guorthigirnus)[273]. Названы два вождя федератов-саксов, приплывшие на трех «киулах», — Хенгест и Хорса. Они высадились на берег в восточной части Кента как изгнанники и получили «во владение остров, который на их языке называется Танет, а на языке бриттов Руим»[274][275]. До Средних веков остров Танет (Thanet) был отделен от кентского берега судоходным проливом Уонтсам (сейчас это небольшая речушка, которую автомобилисты переезжают по мостам, даже не замечая)[276]. По обоим концам этого пролива стояли крупные римские крепости, защищавшие вход в Ла-Манш, — Rutupiae (совр. Ричборо) на юго-востоке и Regulbium (совр. Рекалвер) на севере. Если считать, что свидетельства «Истории бриттов» имеют какое-то отношение к реальности, получается, что задачей воинов, прибывших с побережья континентальной Европы, было охранять вход в Темзу и обеспечивать безопасность торговых кораблей, направлявшихся через Ла-Манш в Кентербери и другие порты Кента. То, что они были расквартированы практически изолированно, на собственном острове, представляется правдоподобным.

В «Истории бриттов» прямо говорится, что, согласно заключенному Вортигерном договору, федераты получали провизию и одежду (то, что соответствует epimenia Гильды), а за это должны были защищать его земли от врагов. Затем еще шестнадцать кораблей прибыли в качестве подкрепления. В дополнение к новой договоренности (которая в тексте представлена как результат опьянения, вымогательства и обмана) Вортигерн взял в жены дочь Хенгеста, а Хенгест в обмен получил целую страну — Canturguoralen (то есть земли кантиаков, Кент), король которой — Гвирангон — был смещен. Затем было заключено третье соглашение: сын Хенгеста Окта и его племянник Эбисса должны были привести в Британию сорок кораблей и разместиться «на севере близ стены», чтобы сражаться с ирландцами[277].

Далее, после рассказа о легендарном происшествии в Сноудонии, «История бриттов» повествует о войне между Вортимером, сыном Вортигерна, и саксонскими федератами. Саксов оттеснили на Танет и там осадили, а они послали на родину за новыми подкреплениями. После этого война длилась довольно долго. В «Истории бриттов» упомянуты три битвы: на реке Дарент (течет на север и впадает в Темзу у Дартфорда); у брода Рид-ир-Афаел (Rhyd yr afael), который «на их языке» (то есть на английском) называется Эписфорд, — в этом сражении погибли Хорса и сын Вортигерна Катейрн; и битва «на поле близ камня с могильною надписью на берегу Галльского моря» (Ла-Манша), в которой Вортимер победил саксов. Была еще и четвертая битва, но о ней ничего не сообщается.

После смерти Вортимера стороны заключили мир, по которому Вортигерн был вынужден отдать Хенгесту несколько областей (regions plurimae), а именно Est Saxum и Sut Saxum (Эссекс и Суссекс)[278]. Короткий, но важный фрагмент, не входящий в основное повествование и известный как «хронология»[279], отсчитывает двенадцать лет с начала правления Вортигерна до ссоры между Амвросием и Виталином, — «а именно до Гволоппа» (то есть до битвы при Гволоппе). В хронологии также указано, что саксы прибыли в Британию в 4-й год правления Вортигерна, которое началось в год консульства Феодосия и Валентиниана (то есть в 425 году), за год до визита Германа; битва при Гволоппе датируется 437 годом, приблизительно временем второго визита осерского епископа. Согласно этим датировкам, битва при Гволоппе состоялась за восемнадцать лет до первого сражения, зафиксированного в «Англосаксонской хронике» под 455 годом. Конфликт опять-таки разворачивается в 430-х годах — за десять лет до общепринятой даты adventus Saxonum (прихода саксов), указанной у Беды и в континентальных хрониках, — и приходится на то время, когда имперские силы одерживали победы в Северной Галлии. Не исключено, что именно эти успехи империи побудили военных вождей саксов искать новые возможности за морем.

Ясно видно, что «неннианские» тексты подтверждают (а возможно, повторяют) рассказ Гильды: договор между советом бриттов и силами федератов, разрыв соглашения в результате измены или случайности, последовавшая за этим война. Составитель этих текстов, очевидно, был знаком с сочинением Гильды, так что ссылки на Амвросия и его роль в гражданской войне, отразившиеся в легендарной Сноудонской истории Эмриса (бретонская форма имени Амвросий), нельзя считать независимым свидетельством[280]. При этом хронология, согласно которой начальная фаза конфликта относится к 420-м и 430-м годам, судя по всему, составлялась по анналам, использовавшим датировки по консульствам, так что она может рассматриваться как отдельный источник[281]. Несовпадение перечней битв, упоминающихся в «Истории бриттов» и в «Англосаксонской хронике», может быть результатом различия традиций: каждая сторона помнила о победах своих вождей, случившихся в разное время. Однако, как указывали многие историки, имена типа Вортигерн (возможно, прямой перевод superbus tyrannus Гильды на бриттский язык), Хенгест (древнеанглийское «жеребец»), Хорса («конь») наводят на мысль, что эти персонажи — просто герои легенд.

Особое внимание исследователей в течение многих лет привлекала 56-я глава «Истории бриттов». В ней рассказывается, что «в это время» численность саксов возросла. Окта, сын Хенгеста, пришел на юг после смерти отца, «и от него происходят» короли Кента. А потом на сцене появляется Артур, который вместе с королями бриттов ведет битвы с саксами в качестве главнокомандующего (dux bellorum). Далее следует перечень двенадцати сражений:

Большая часть битв происходила у рек с бриттскими названиями; их невозможно точно идентифицировать, как и гору Агнед. Одна битва была в лесу, который, похоже, должен находиться в Шотландии (Кelidon, как «Каледония»), еще одна — в бывшем римском городе (вероятно, Карлеон, но может быть, и Честер), и еще одна — в крепости, которую также невозможно идентифицировать. Последняя битва произошла на горе Бадон (она датирована 516 годом в «Анналах Камбрии») — это вроде бы перекликается со свидетельством Гильды. Еще одна запись в «Анналах Камбрии» — под 537 годом — сообщает о гибели Артура в битве при Камланне (возможно, Camboglanna — форт к западу от Бердосвальда на Адриановом валу). Получается, что с момента конфликта Амвросия и Виталина прошло сто лет. Что-то здесь не так. Как и при традиционной датировке сочинения Гильды, на основе которой исследователи выстраивают хронологию его жизни и войн в Британии, события, описанные в «Истории бриттов», растягиваются на неправдоподобно долгий срок. Ничего не складывается.

Нет смысла добавлять еще одно исследование к массе работ, в которых на основании весьма скудных свидетельств «неннианских» текстов прослеживается зарождение и развитие артуровской мифологии, с которой они с тех пор неразрывно связаны[283]. Какая бы реальность за этим ни стояла, перед нами два параллельных мифа, относящиеся к одному и тому же периоду и созданные сообществами, которые идентифицировали себя с «бриттским» или «саксонским» наследием и для которых к VIII–IX векам национальная идентичность стала важным орудием политического объединения.

Несмотря на усилия множества историков и археологов и целой армии пустословов, о судьбах реальных Артура, Амвросия, Вортигерна и остальных участников конфликтов V века мы по-прежнему ничего не знаем. Единственное, что можно сказать: если не существовало Артура, то, скорее всего, были Артуры — те, кто принял (или взял на себя) командование пехотой или всадниками и защищал города, торговые пути, а также интересы правящей элиты того времени. Примерно то же можно сказать о предводителях десятков отрядов федератов или пиратов, которые приплывали из континентальной Европы, и о политиках, чьи решения и действия оставили недобрую память у последующих поколений. Это не значит, что из текстов Гильды и Патрика или составителя «неннианской» компиляции нельзя извлечь никаких полезных сведений — они содержат другие бесценные свидетельства.

Упорные поиски мест предполагаемых сражений раннего Средневековья (занятие малоосмысленное) долгое время отвлекали внимание исследователей от реальных мест, где люди V века действительно жили — и временами сражались. Но все же постепенно изображенная Гильдой идиллическая картина сельской местности того времени становится более четкой. Поля, леса и деревни, открывающиеся нашему мысленному взору из корзины воздушного шара, заполняются людьми. Почти все занимаются своими повседневными делами, не ведая о большой игре, которую ведут их правители, исполняют роль, издревле предопределенную нуждами сельскохозяйственного года и круговоротом рождений и смертей. Многие до сих пор распахивают поля, расчищенные в железном веке или в период римского правления. Другие ведут первые борозды по целине, но скорее всего, неподалеку от домов своих дедов. Поселения уже не такие крупные и стабильные, как в римский период, они меньше зависят от центральных рынков и указаний имперских сборщиков налогов. Земля используется менее интенсивно. Власть слаба. То в одном, то в другом месте вспыхивают конфликты. Соперничество и удача меняют судьбы многих людей — и оказавшихся в рабстве из-за бедности, совершенного преступления или попавших в плен, и тех, кто разбогател благодаря древнему ремеслу торговли человеческим товаром. Другие ценные ресурсы — соль, драгоценные металлы, привозная экзотика (растительное масло и вино) — тоже стоят того, чтобы за них сражаться. Тот, кто желает править соседями, находит способы навязать свои требования.

В тысячах мужских погребений V и VI веков мы обнаруживаем копья, щиты, короткие мечи, кинжалы. Никому из граждан Римской империи не положили бы в могилу оружие; и если не брать профессиональных военных, то мало кто в империи вообще его имел. Многие владельцы мечей и копий похоронены рядом с женщинами и детьми — очевидно, членами семьи — на новых кладбищах неподалеку от поселений, подобных Макингу и Вест-Стоу, в которых выявляются и новая планировка, и новые типы построек, что считается доказательством прихода «чужих». Некоторых хоронили в древних курганах, возможно, чтобы утвердить связь с прежними воинскими и родовыми традициями. Идея о том, что в V–VI веках местные сообщества ощущали реальную или гипотетическую угрозу со стороны чужаков, согласуется с тем, что в это время в Британии, особенно в юго-западных районах нынешних Англии и Уэльса, вновь начинают использовать укрепления (форты) железного века на вершинах холмов (hillforts) — как здесь не вспомнить нарисованную Гильдой картину бегущих в горы горожан! За массивными валами железного века в Саут-Кэдбери (South Cadbury) в Сомерсете во время раскопок, проводившихся Лесли Алкоком в 1960-х годах, был обнаружен деревянный «длинный дом» внушительных размеров, который построили внутри отремонтированных укреплений в V–VI веках[284]. На Динас-Эмрис (Dinas Emrys), каменистом холме на одном из южных отрогов Сноудона, археологи раскопали сооружения, которые могут соотноситься с легендарным конфликтом Вортигерна с Эмрисом (Амвросием)[285]. Южнее, на небольшом холме Динас-Повис (Dinas Powys), расположенном на северном берегу над эстуарием Северна, имеется система укреплений, построенных в V–VI веках; при раскопках здесь были обнаружены следы больших деревянных построек, а также множество ювелирных изделий, дорогих украшений, стекло и керамика с континента. По другую сторону от эстуария Северна люди, обосновавшиеся в укреплениях железного века на холме в Кэдбери-Конгресбери (Cadbury Congresbury) в Сомерсете, как и их соседи из Динас-Повис, получали предметы роскоши из Восточного Средиземноморья, несмотря на то что в этот период Британия исчезла из поля зрения римских властей[286]. Артефакты и постройки, найденные в Тинтагеле (Tintagel) на северном побережье Корнуолла, — на величественном скалистом мысе, который сама природа сделала неприступным, — свидетельствуют о том, что торговые связи, богатство и власть были прерогативой обитателей этих мест в течение столетий. За границами имперских территорий укрепления на побережье близ Керкубри, в Восточном Лотиане, Стратклайде, Мори и Аргайле неплохо иллюстрируют концепцию трайбализма[287] железного века, активно обсуждающуюся в историографии.

^{Тинтагель: скалистый мыс на севере Корнуолла — сюда привозили товары из Средиземноморья; в раннем Средневековье здесь, вероятно, находилась королевская резиденция}

Эти форты на вершинах холмов, мастерски использующие естественные особенности рельефа, радуют археолога, пролетающего над ними в корзине воздушного шара, не только своим поражающим воображение видом, но и своими легендарными и мифологическими коннотациями. Рассекающие мирный ландшафт загадочные многокилометровые земляные валы и рвы еще яснее свидетельствуют о социальных и политических конфликтах, охвативших Британию после ухода римлян: Уонсдайк (Wansdyke) — вал со рвом на меловых холмах Уилтшира, Флим-Дайк (Fleam Dyke) — вал со рвом в Кембриджшире, построенный, очевидно, чтобы перекрыть старые дороги, существовавшие с доисторических времен, а также римскую дорогу между Восточной Англией и Юго-Восточным Мидлендом, Уотс-Дайк (Wat’s Dyke) вдоль северной части границы с Уэльсом — предшественник монументальных приграничных укреплений, воздвигнутых в VIII веке королем Оффой, и многие другие, разбросанные по территории бывшей провинции; в целом возникает ощущение, что их возводили в процессе совместных (возможно, вынужденных) попыток продемонстрировать военную мощь. Новейшие методы термолюминисцентного датирования[288], позволяющие археологам определить, когда тот или иной пласт почвы подвергался воздействию солнечных лучей, дают возможность датировать эти сооружения, — и в перспективе это наверняка будет сделано.

У подножия внушительных укреплений средневекового замка Ричмонд (Северный Йоркшир) бурные воды реки Суэйл впечатляющим каскадом устремляются вниз по расщелине, промытой в массивной скале. Во время зимнего половодья вода оглушительно ревет на уступах речных катарактов (высоких речных порогов). Суэйл течет на восток, затем сворачивает на юг и близ Боробриджа впадает в Ур — еще одну реку, текущую с Пеннин. Но ниже Ричмонда, вырвавшись на простор долины Моубрей, Суэйл становится спокойнее. Неподалеку от деревни Бромтон-он-Суэйл он мирно несет свои воды под современным шоссе A1 и бежит дальше, к деревне Каттерик (Catterick).

Через Каттерик, который во времена римского правления именовался Катарактоний (Cataractonium), проходила дорога Дир-Стрит (Dere Street), шедшая от Йорка через Изурий (Isurium, совр. Олдборо), столицу цивитата бригантов, к Корбриджу на севере и Карлайлу на северо-западе. Окруженный стенами Катарактоний, расположенный между дорогой и рекой и защищавший важную переправу, вероятно, был назван в честь ричмондских водопадов, потому что в этом месте в русле Суэйла уже нет порогов. Как и многие другие римские города, расположенные на ключевых переправах и стратегических дорогах, он продолжал как-то функционировать в V и VI веках: в числе прочего, здесь были обнаружены землянки и «воинские» захоронения[289]. В конце VI века здесь состоялось крупное сражение, воспетое в поэме Анейрина «Гододдин», повествующей о последнем героическом, но закончившемся трагически военном походе «людей Севера» (валл. Gwŷr y Gogledd), которые пытались изгнать из Нортумбрии королей англов[290]. В VII веке, как говорит Беда, римский миссионер-епископ Паулин окрестил множество людей в очистительных водах Суэйла близ Каттерика[291]. Позднее город стал королевской резиденцией, а еще позже — местом королевских бракосочетаний[292]. Похоже, что Каттерик был в большей степени ориентирован на северо-восток, в сторону плодородной долины реки Тис и Северного моря, а не на юг, в сторону находившегося у него в тылу Йорка, и не на юго-запад, где располагались земли бригантов. Выше Ричмонда в долине Суэйла были обнаружены странные земляные сооружения, видимо, перегораживавшие дорогу из Каттерика через Пеннины. Весь ландшафт наводит на мысль о нестабильной конфликтной ситуации.

Масштабные системы земляных валов часто называют оборонительными укреплениями: считается, что они строились, чтобы преграждать путь вооруженным вражеским отрядам. Но в реальности подобные сооружения довольно сложно использовались для этих целей. Захватчики могут перебраться через них или просто обойти при необходимости. Как правило, внушительные «длинные насыпи» (linear earthworks) исполняли другую роль, не связанную непосредственно с обороной. Их главным предназначением было показать возможным недоброжелателям высокий статус и силу их создателей, подобно тому, как массивные каменные стены и кованые ворота, преграждавшие вход в загородные парки усадеб XIX века, подчеркивали престиж и авторитет владельца манора. Даже укрепления железного века на вершинах холмов служили скорее для демонстрации мощи, а не для противодействия реальной военной угрозе. Они недвусмысленно свидетельствуют о стремлении обособиться, о возможности использовать богатые ресурсы и рабочую силу.

Земляные сооружения могут быть также физическим воплощением неких договоров о взаимном признании границ (хотя в формировании границ главная роль, конечно, принадлежит рекам). В доримской Британии[293] было множество границ: в этом качестве выступали ручьи и речки, ряды курганов, отмечающих водоразделы, канавы или небольшие каменные или земляные насыпи. Чаще всего они отмечали границы пастбищ, а заодно предупреждали, чтобы посторонние (такие, как, например, юный Патрик или Кутберт) не пускали туда своих овец, или уж пеняли на себя. Иногда границы устанавливались в одностороннем порядке: рвы и валы обозначали запрет — но преграда была скорее психологической (и, возможно, юридической), чем физической.

Если же говорить о физических преградах, то нужно отметить, что системы земляных насыпей раннего Средневековья с наибольшим успехом ограничивали перемещение скота. Небольшие отряды воинов могли перебраться через ров и вал, а вот коровам и овцам трудно преодолеть высокую насыпь, такую как Уонсдайк, особенно если их поспешно перегоняют грабители: скот в те времена был мерой богатства, и средством уплаты дани, и, естественно, объектом воровства. Грабители-пикты могли миновать Адрианов вал по морю, но для того, чтобы забрать свою четвероногую добычу домой, нужно было найти ворота — и желательно открытые.

В нескольких местах в Британии цельные системы земляных сооружений раннего Средневековья сохранились практически полностью. Эндрю Флеминг, изучавший валы и рвы в долине Суэйла, показал, что эти земляные сооружения, перегораживавшие долину около современных деревень Рит (Reeth) и Мьюкер (Muker), сейчас практически неразличимы в гораздо более поздней системе прямоугольных пастбищ, обнесенных невысокими каменными стенами. Зеленые пастбища, овчарни и сложенные всухую каменные ограды — привычный глазу ландшафт этих мест. Раннесредневековые насыпи, по мнению Флеминга, свидетельствуют о территориальных конфликтах между местными сообществами в послеримские века[294].

Долина Суэйла была расчищена от валунов и разделена на прямоугольные участки, нарезанные перпендикулярно к реке, еще в середине железного века, возможно в III веке до н. э.[295] В этих местах, как и на пастбищах Солсберийской равнины, Йоркширских меловых холмов и Чевиот-Хиллс, сельскохозяйственный цикл определялся нуждами скотоводства: на зиму коров и овец размещали в долине вблизи человеческого жилья; небольшие поля удобряли навозом; весной стада отгоняли на ухоженные низовые пастбища, а летом перегоняли выше, на вересковые пустоши. Судя по сохранившимся фрагментам невысоких стен, которые (как можно видеть сверху) складываются в характерную прямоугольную сетку, многолюдные романо-бриттские поселения вели хозяйство по традиционному местному укладу и процветали в течение всего периода римского правления. Но три группы валов, сохранившихся в долине Суэйла, не вписываются ни в доримскую, ни в римскую систему полей, ни в более позднюю средневековую или позднейшую систему. Один вал перегораживает узкий заливной луг между Суйэлом и его притоком Аркл-Бек выше Рита. Второй перегораживает долину чуть ниже Рита, у слияния этих двух рек, близ деревень Гринтон (Grinton) и Фремингтон (Fremington). Фрагмент третьего вала сохранился примерно в 4 километрах ниже по течению на южном берегу Суйэла неподалеку от деревни Мэррик (Marrick). Эти валы, расположенные под прямым углом к реке, в каждом случае дополнены рвом, проходящим вдоль восточной стороны насыпи (то есть ниже по течению). Другими словами, жители верхней части долины Суйэла адресовали это предупреждение тем, кто мог прийти с востока, от Ричмонда и Каттерика.

Флеминг показал, что эти земляные сооружения, скорее всего, появились позже романо-бриттских поселений в Дайкхаус-Клоз (Dykehouse Close), но раньше, чем Гринтон и Фремингтон обрели свои англосаксонские названия. Он считает, что древнее название долины — Swar (от древнеанглийского Swalwe, «стремительная вода, водоворот») — эквивалент латинского топонима Cataractona, относящегося и к реке, и к римскому городу. Он предполагает, что Swar было англским названием небольшого политического образования — мелкого королевства — в верхней части долины, границы которого он восстанавливает на основе средневековых документов и территориальных делений. В более ранние, бриттские времена эта область, возможно, именовалась yr Erechwydd — название сохранилось в поэмах, которые приписываются знаменитому валлийскому барду Талиесину: оно означает, опять-таки, «водопад» или «речная стремнина». Выдающийся исследователь творчества Талиесина, сэр Ивор Уильямс, считал, что легендарный военачальник Уриен, который в посвященной ему поэме именуется Udd yr Erechwydd, то есть лорд Эреквидда или Регеда, — это тот же человек, что и Llyw Catraeth из поэмы «Гододдин»[296]. Если принять, что эта поэма имеет какую-то историческую основу, то в ней рассказывается о конфликтах конца VI века. В любом случае на данном примере можно видеть, как детальные археологические изыскания в сочетании с историческим анализом позволяют определить места, где оставили след послеримские конфликты — войны, которые помнило поколение Гильды; иногда мы не замечаем эти следы просто потому, что не даем себе труда посмотреть внимательнее. Другой вопрос, можно ли на основании этого воссоздать историю этнической вражды и жестоких междоусобиц.

Схожие следы вмешательства в ландшафт обнаруживаются не только в менее развитых областях на севере и западе Британии. Близ Кембриджа, между границей Болотного края и холмистой северо-западной оконечностью Эссекса, сохранились валы и рвы, которые, судя по всему, должны были (в какой-то период между концом IV века и VI веком) контролировать — или перекрывать — сообщение между Восточной Англией и многочисленными поселениями Чилтернских холмов в глубине бывшей провинции[297]. Четыре линии земляных сооружений — Брэн-Дитч (Bran Ditch), Брент-Дитч (Brent Ditch; перегораживает римскую дорогу, шедшую на северо-восток от небольшого римского города у Грейт-Честерфорда), Флим-Дайк (Fleam Dyke) и весьма внушительная и абсолютно прямая Гримз-Дайк (Grim’s Dyke) — пересекают под прямым углом узкую полосу земли, возможно служившую некогда северной границей цивитата триновантов. Похоже, они также перекрывали несколько доисторических дорог, включая Икнилд-Уэй.

Как и насыпи долины Суэйла, эти валы и рвы имели определенный политический смысл в историческом контексте, о котором можно только догадываться, — но сам факт их наличия, безусловно, свидетельствует о политических трениях на местном уровне[298].

Масштаб этих земляных сооружений дает некоторое представление о степени политического влияния тех, кто их строил, и о доступных им ресурсах. Насыпь Уотс-Дайк тянется примерно на 40 километров на юг от устья реки Ди до Шропшира. Еще внушительнее выглядит более знаменитая Уонсдайк на юго-западе. На самом деле Уонсдайк — это две отдельные высокие и массивные насыпи, которые прежде могли быть частью единой системы земляных сооружений в рамках некоего общего грандиозного замысла. Восточная часть Уонсдайк (длиной 21 километр) тянется вдоль высокого гребня меловой гряды, ограждающей с севера долину Пьюси. Если смотреть на север, то с насыпи хорошо видны знаменитые доисторические памятники долины реки Кеннет — Эйвбери (Avebury) и Силбери-Хилл (Silbury Hill). В некоторых местах вал и ров образуют труднопреодолимую преграду шириной около 30 метров и высотой 7 метров. Западная часть Уонсдайк (длиной примерно 14 километров) начинается у берега Бристольского Эйвона южнее Бата, вновь подходит к берегу к западу от Бата и там пересекает — или перекрывает — Фосс-Уэй под прямым углом. Таким образом, рвы и валы, представляющие собой одновременно и элементы местного и регионального ландшафта, и часть локальной и общерегиональной политики, рассказывают о народах, чья идентичность и ощущение безопасности, как это бывало и в другие исторические периоды, возможно, определялись не столько тем, кем они были, сколько тем, кем они себя считали.

^{Насыпь Уонсдайк, протянувшаяся по гребню холма Тэн-Хилл близ Эйвбери (Уилтшир), вид с запада}

Любое исследование крупных и мелких земляных сооружений Британии должно затрагивать вопросы, связанные не только с их использованием и датировкой, но и с организацией и ресурсами, требовавшимися для их создания. Идея о реализации такого рода проектов, требовавших совместных усилий многих людей, не могла возникнуть без ощущения принадлежности к месту и связи с ним. Далее уже можно было полагаться на принуждение (рабов или побежденных врагов), оплату, систему обязательств или представлений об общей цели. Но прежде всего — земля должна была давать достаточно излишков, чтобы можно было освободить какое-то количество людей от повседневных трудов в хлеву или в поле. Если насыпи и рвы строили не только пленные (хотя и этот вариант не исключен), значит, жители таких поселений, как Вест-Стоу, Макинг и Вест-Хеслертон, должны были покинуть свои дома, чтобы несколько недель подряд, добровольно или по принуждению, трудиться с лопатой или мотыгой в руках. Более поздние свидетельства, показывающие, сколько усилий пришлось приложить королю Альфреду в IX веке, когда он столкнулся с длительной и серьезной угрозой со стороны викингов, дают представление о том, сколь неохотно люди исполняли общественные обязательства, насколько их оскорбляли любые попытки давления. Механизмы управления, позволявшие содержать в порядке и подновлять форты на холмах и ветшающие городские стены, строить «длинные насыпи», чинить римские мосты и дороги, сформировались (или возродились) в V веке. Чтобы понять и воссоздать эти механизмы, нужно исследовать антропологию власти раннесредневековых правителей: антропологию пиршественных залов и очагов, родственных связей и обязательств, ткацкого станка, медовой чаши, копья и щита.

350 — Магненций узурпирует императорскую корону (до 353); в числе прочих его поддерживает провинция Британия. Император Констант убит в результате заговора; его брат Констанций II становится единоличным императором (353–361).

351 — Магненций сражается с Констанцием II близ Мурсы (Хорватия) и терпит поражение в одной из самых кровавых битв в истории Рима.

353–354 — Во время правления Констанция II имперский нотарий Павел Катена («Цепь») жестоко карает правящую верхушку Британии после поражения Магненция (Ammianus RG); Флавий Мартин, исполнявший обязанности префекта Британии, совершает самоубийство; император отправляет своих людей расследовать многочисленные злоупотребления в провинции.

359 — Юлиан Отступник строит в низовьях Рейна флот из 800 судов для перевозки зерна из Британии (Zosimus HN). Епископы из Британии присутствуют на соборе в Ариминии (Римини), созванном Констанцием II, но трем из них потребовалось вспомоществование из общественных средств.

360 — Пикты и скотты атакуют северную границу провинции. Юлиан отправляет в Британию подкрепления. К этому времени в Британии уже широко распространилось христианство, однако при Юлиане происходит официальное двухгодичное отступничество (361–363).

367 — Так называемый «заговор варваров»: племена, живущие к северу от Адрианова вала, переходят через него при содействии гарнизонов. Дезертиры и беглые рабы мародерствуют в сельской местности (Ammianus RG).

368 — В Британию направлен комит Феодосий; по пути из Ричборо в Лондон ему встречаются шайки разбойников. Феодосий входит в Лондон, наводит порядок и восстанавливает укрепления.

369 — Феодосий расправляется с захватчиками (возможно, пиратами из дельты Рейна) и начинает укреплять северную границу. Римские войска полностью покидают территории к северу от вала. Видимо, в это время строятся сторожевые башни и сигнальные маяки между Файли и Хантклиффом на йоркширском побережье.

371 — Мартин становится епископом Тура; годом позже он основывает монастырь Мармутье.

372 — Валентиниан I отправляет в Британию Фраомара, которого он ранее поставил королем одного из алеманнских племен в Галлии, в качестве командира алеманнского легиона (Ammianus RG).

375 — Валентиниан I умирает. Императорами совместно становятся Валент, Грациан и Валентиниан II.

ок. 375 — Бриттский священнослужитель Пелагий отправляется в Рим.

379 — Феодосий I (Великий), сын комита Феодосия, наследует Валенту на Востоке; позже (с 392 года) он наследует Валентиниану II на Западе. После победы над узурпатором Евгением в 394 году Феодосий I стал последним императором, правившим обеими частями империи, — в течение нескольких месяцев перед смертью.

380 — Магн Максим, рожденный в Испании племянник комита Феодосия, прежде служивший под его командованием, направлен в Британию.

— Фессалоникийский эдикт: Феодосий I объявляет христианство государственной религией империи. Эдикт был подписан его соправителями — Грацианом и Валентинианом II.

381–384 — Паломничество галльской женщины Эгерии в Святую землю: ее дневник частично сохранился (так называемый Itinerarium Egeriae).

382–383 — Магн Максим, главнокомандующий Британией, отплывает из Британии в Галлию с частью провинциальных войск; он узурпирует трон у императора Грациана (375–383). Грациан убит (по разным источникам, около совр. Лиона или Белграда). Магн Максим отправляется в Италию; его встречает армия, отправленная Феодосием I.

384 — По договору с Феодосием I Магн Максим становится императором Британии и Галлии. Он правит из Трира в Галлии.

— Ориентировочно к этому времени святой Иероним завершил работу над латинским переводом текста Библии, известным как Вульгата.

388 — Феодосий I направляется в Италию с Валентинианом II, который годом раньше бежал от Магна Максима. Они наносят поражение Магну Максиму в битве у реки Савы (совр. Хорватия). Максим отступает в Аквилею, там его берут в плен и казнят.

389–390 — Император Феодосий I посещает Рим: первый восточный император, сделавший это после Констанция II, посещавшего Рим в 357 году. Предположительно в этот год происходит «первая пиктская война», о которой пишет Гильда.

ок. 391 — Феодосий I закрывает все языческие храмы империи и декретом запрещает все языческие культы.

395 — Император Феодосий I умирает. Власть переходит к его сыновьям Гонорию (на Западе до 423 года) и Аркадию (на Востоке до 408 года). Военачальник Стилихон (вандал по происхождению) становится регентом при юном Гонории.

ок. 396 — Виктриций, епископ Руана, посещает Британию, чтобы положить конец спору между епископами, — возможно, по поводу идей Пелагия.

397 — Смерть св. Мартина Турского (по свидетельству Сульпиция Севера).

396–398 — Стилихон по приказу императора Гонория отправляет флот против пиктов и скоттов и наносит поражение морским силам саксов и скоттов. Пикты побеждены (на суше?) во «второй пиктской войне» (по свидетельству Клавдиана, придворного поэта Стилихона)[299].

ок. 400 — Эстуарий Темзы затоплен морем. Позже сходные наводнения происходят в Болотном крае и других районах.

401 — Стилихон отзывает войска из Британии для войны с вестготами Алариха в Италии. Сторожевые башни на йоркширском побережье заброшены (свидетельство Клавдиана).

402 — Римские монеты этого года чеканки еще находят в Британии в значимых количествах; далее их поступление, видимо, прекращается, что говорит о нарушении имперского механизма платежей. Возможно, это повлекло за собой роспуск регулярных войск.

403 — Римский монетный двор чеканит монету VRBS ROMA FELIX. В Британию эти монеты в значимых количествах не попадают.

405 — Ирландский военный вождь Ниалл Девяти Заложников совершает набег на южный берег Британии.

— Вандалы, свевы и аланы вторгаются в Галлию, перейдя замерзший Рейн в последний день этого года (или 406 года) (Prosper EC).

406 — или позже Войска в Британии поднимают бунт и провозглашают императором Марка, затем убивают его и возводят на трон Грациана (который мог быть бриттом[300]). Спустя четыре месяца Грациана тоже убивают; его преемником провозглашают простого солдата, узурпатора «Константина III» (Zosimus HN).

407 — Константин III переправляется в Галлию с войсками из Британии (Zosimus HN); он захватывает префектуру Галлия и Испанию.

408–409 — Гонорий признает Константина III соправителем. Войска из Британии восстают против Константина III; (?) бритты выходят из-под власти Рима (Zosimus HN).

410 — Император Гонорий призывает бриттов защищаться самостоятельно. Британию разоряют вторгающиеся саксы (CG 452); бритты объединяются против варваров и успешно защищаются (Zosimus HN).

— Король вестготов Аларих разграбил Рим.

411 — Смерть Константина III при осаде Арля. Рим возвращает под свой контроль Галлию, но не Британию (Procopius BG).

— Церковный собор в Карфагене, созванный Гонорием, отлучает от церкви Целестия, соратника Пелагия.

413 — «В это самое время бритт Пелагий вместе с Целестием и Юлианом [из Эклана] измыслил против веры Христа учение своего имени, введя многих в свое заблуждение» (Prosper EC).

415 — Предполагаемая дата рождения св. Патрика.

418 — Собор в Карфагене осуждает пелагианство.

423 — Смерть императора Гонория. Ему наследует (в 425 году, после казни узурпатора Иоанна) его племянник Валентиниан III (425–455), сын соправителя Гонория Констанция III и дочери Феодосия I Галлы Плацидии.

425 — Вортигерн приходит к власти в Британии (Nennius HB: Chronography).

428 — Саксы под предводительством легендарного Хенгеста приглашены в Британию; они прибывают туда «на трех киулах» (Nennius HB).

429 — Герман Осерский посещает Британию, чтобы помочь справиться с пелагианской ересью, распространяемой Агриколой, сыном пелагианского епископа Севериана (Prosper EC). По воле случая Герман принимает командование в сражении с напавшими саксами и пиктами, и с его помощью бритты одерживают победу (Constantius VG).

— Аэций становится magister militum (главнокомандующим всеми военными силами Западной империи).

430 — Аэций устанавливает контроль над Западными провинциями.

431 — Епископ Палладий, рукоположенный папой Целестином, отправляется в Ирландию к «верующим в Христа» (Prosper EC).

— Возможная дата похищения Патрика пиратами, продавшими его в рабство в Ирландию.

430-е — Каперские операции Окты и Эбиссы против пиктов и скоттов в северных водах (Nennius HB).

432 — Патрик: предполагаемая дата возвращения в Ирландию и начало его служения там (AU).

— Аэций становится консулом в первый раз.

— Первая запись о нападении саксов на Ирландию (AU).

437 — Битва при Гволоппе по хронологии «Истории бриттов» (Nennius HB); (?) гражданская война в Британии: ссора Виталина и Амвросия

— Возможная дата второго визита Германа в Британию.

441–442 — В погодной статье «Галльской хроники 452 года» говорится, что Британия попала под власть саксов.

446 — Третье консульство Аэция. Предполагаемая дата (Bede HE и ASC[301]) письма бриттов к Агицию/Аэцию с мольбой о помощи (но возможно, скорее 432 год).

449 — «Легендарная», то есть вычисленная Бедой (Bede HE и вслед за ним ASC) дата прибытия Хенгеста и Хорсы в Кент. Войны с Вортигерном (однако см. 428–429 годы).

450 — Самая ранняя возможная дата осады Бадонской горы, основанная на внутренних свидетельствах Гильды.

— В этом десятилетии начинается масштабная эмиграция из Британии в Арморику, упомянутая галльскими хронистами того времени.

454 — Возможная дата рождения св. Бригитты.

455 — Хенгест и Хорса сражаются с «Вортигерном» у Эгелестреда (Ægelesthred; Эйлсфорд (?) в Кенте) (ASC); возможно, это вторая битва Вортимера, сына Вортигерна, упомянутая в «Истории бриттов» (у брода Эписфорд) (Nennius HB).

457 — Хенгест и Эск сражаются с бриттами у Креганфорда (Creganford; совр. Крейфорд, Кент) (ASC), где они убивают четыре отряда[302]. Бритты бегут в Лондон. Возможно, это первая битва Вортимера, упомянутая в «Истории бриттов» (на реке Дергвентид, совр. Дарент) (Nennius HB).

— Возможная дата смерти св. Патрика: записана в «Анналах Камбрии» как его «уход ко Господу» (AC) (однако см. 493 год).

458 — Хильдерик, сын (полулегендарного) Меровея, становится вождем франков.

461 — Мансует, «епископ бриттов», присутствует на церковном соборе в Туре.

— Эгидий объявляет о создании Суассонского королевства.

465 — Хенгест и Эск сражаются с валлийцами у ручья Виппедесфлеот (Wippedesfleot) и убивают двенадцать валлийских «элдорменов»[303]; там убит «их тэн Виппед» (ASC). Возможно, это третья битва Вортимера, упомянутая в «Истории бриттов» («на поле на берегу Галльского моря») (Nennius HB).

— Смерть Эгидия, римского военачальника в Галлии, бывшего magister militum per Gallas (главнокомандующего Галлией) под командованием Аэция, правителя (короля) Суассона с 461 года. Ему наследовал его сын Сиагрий, второй и последний король Суассона.

470 — или позже Риотам правит в Бретани: ему адресовано письмо Сидония Аполлинария.

473 — Хенгест и Эск сражаются с валлийцами и захватывают бесчисленную добычу; валлийцы бегут (ASC).

475 — или позже Приблизительная дата возобновления прекратившегося после ухода римлян импорта из Средиземноморья в юго-западные области Британии и на побережье Ирландского моря.

477 — «Легендарная» дата прибытия в Суссекс Элле и его трех сыновей — Кюмена, Вленкинга и Киссы: они приплыли на трех кораблях на побережье Кюменесора (Cymenesora, близ залива Селси) и сразились с бриттами (ASC), убив множество валлийцев. Оставшиеся бежали в лес Андредеслег (Anredesleag).

ок. 480 — Письмо Сидония Аполлинария своему другу адмиралу Наматию с предостережением относительно саксонских пиратов.

480 — Самая ранняя возможная датировка написания «О погибели Британии» Гильды. Возможная датировка «Исповеди» св. Патрика.

481 — Хильдерик, король франков, умирает; ему наследует его сын Хлодвиг (правит до 511 года).

485 — Элле сражается с валлийцами у ручья Меаркредесбурна (Mearcredesburna) (ASC).

486 — Битва при Суасоне. Хлодвиг побеждает Сиагрия, последнего римского «префекта» Северной Галлии и второго короля Суассона.

488 — Эск становится королем (Кента (?)) и правит тридцать четыре года (ASC).

491 — Элле и Кисса осаждают Андредескеастер (Andredesceaster; совр. Певенси — один из фортов «саксонского берега»); все находившиеся в нем бритты убиты (ASC).

493 — Возможная дата смерти св. Патрика, согласно «Анналам Ульстера» (AU).

495 — «Легендарная» дата прибытия Кердика и его сына Кюнрика в Уэссекс на пяти кораблях на побережье Кертикесора (Certicesora) (ASC; но в перечне правителей Уэссекса, предваряющем «Англосаксонскую хронику» в рукописи «А», — 494 год); высадившись, они сражаются с бриттами.

?496 — Битва при Толбиаке: франки сражаются с алеманнами; затем Хлодвиг принимает христианство.

Археологи, ведущие раскопки сельских поселений V и VI веков, ищут следы тех, кого можно назвать «большими людьми», — то есть людей, которые были раннесредневековыми аналогами более поздних эсквайров и владельцев маноров, — «правителей» и «судей» Гильды, декурионов Патрика; тех, кого писавший на рубеже VII–VIII веков Беда называет reges и principes. В Вест-Хеслертоне, Макинге, Вест-Стоу, Уоспертоне и прочих подобных местах пока ничего не обнаружено. В этих поселениях люди жили в домах примерно одного размера; на близлежащих кладбищах нет ничего, напоминающего мавзолеи или роскошные погребальные камеры. Вписать в ландшафт середины V века большие «дома с центральным проходом» или загородные виллы, принадлежавшие процветающим местным властителям позднеримского периода, — задача не из простых. Археология мало что может сказать о таких личностях, как Вортигерн, Хенгест, Артур или Амвросий, хотя подобным представителям правящего класса, наверное, можно приписать планирование и строительство насыпей и рвов, обсуждавшихся в предыдущей главе. Вновь заселенные форты на холмах — наглядное подтверждение материального благополучия их хозяев и мастерства строителей — свидетельствуют о присутствии таких властителей в Уэльсе, Шотландии и на юго-западе Британии; однако в центральных и восточных районах бывшей римской провинции, среди однотипных домов и кладбищ с семейными захоронениями, нет ничего похожего на резиденции элиты. Возможно, мы обнаружим что-нибудь в заново отделанных домах и общественных зданиях «заброшенных» городов Британии, но пока мы ничего не нашли.

Степень социально-экономического неравенства, мерилом которого прежде была колоссальная пропасть между императором и рабом, после краха империи значительно уменьшилась. Люди, жившие в сельской местности Британии в V веке, особенно в ее восточной части, похоже, неплохо справлялись с повседневными делами и без королей или несметно богатых землевладельцев III века. Конечно, погребальный инвентарь в захоронениях бывает богаче или беднее, однако не очень ясно, насколько это отражает различия в статусе, который люди имели при жизни. Жители сельских поселений вполне обходились без благ развитой рыночной экономики. В их домах и захоронениях нет и намека на личную исключительность, неизменно бросавшуюся в глаза при обустройстве вилл и городских домов — своеобразных резерваций власть имущих в имперский период. Община домочадцев (household), включавшая большую семью и, вероятно, некоторое число несвободных зависимых людей, была основной и, похоже, универсальной формой социальной общности. Ингумационные захоронения, как ни трудно разглядеть за ними социальные реалии, указывают на существование иерархии среди домочадцев, но не на различия между семьями: это мир хозяев, хозяек и слуг, а не соперничающих династий[305]. Самые крупные кремационные кладбища также свидетельствуют скорее об ощущении принадлежности к местному сообществу, чем об отличиях в статусе.

Однако имеются и свидетельства того, что некая централизованная власть существовала в Британии вплоть до середины V века, а возможно, и дольше. В 430-х годах (или даже позднее) некий правитель — superbus tyrannus Гильды, Вортигерн из «Истории бриттов» — мог принимать важные политические решения при поддержке советников, скорее всего представлявших цивитаты. В том же десятилетии Герман Осерский имел дело с некими «вождями», а также с людьми, которые, по утверждению Констанция Лионского, обладали «полномочиями трибуна». Судя по словам Гильды (пусть и весьма нелестным), в конце V века на западе Британии правили некие властители, которых он называет «тиранами». Он перечисляет пятерых правителей, чья власть распространялась на территории, находившиеся примерно в границах прежних цивитатов, не затронутых гипотетическим саксонским завоеванием. Гильда также косвенным образом указывает на то, что организованная, хотя и неблагополучная бриттская церковь получала административную поддержку. И его судьба, и история Патрика свидетельствуют о существовании в Британии некоего подобия классического латинского образования. В дни Гильды на западе Британии по-прежнему были «правители» или «судьи» (rectores) и «стражи»[306] (speculatores)[307]. В западных областях конкуренция за ценные ресурсы (крупный рогатый скот, овец, рабов, соль, лесные выпасы), а также местные племенные традиции, связанные с осуществлением властных функций и не претерпевшие особенных изменений со времен доримских вождей, способствовали сохранению мелких королевств и их соперничающих династий.

Война, которая, как считает Гильда, полыхала по всей провинции до его рождения и периодически вспыхивала и позднее, о которой в полулегендарной форме свидетельствуют дошедшие до нас хроники, подразумевает наличие в стране профессиональных военных контингентов или ополчения под командованием предводителей — Артуров из «Истории бриттов» или Амвросиев из сочинения Гильды и «неннианского» хронологического фрагмента. Но где же тогда материальные свидетельства существования военной элиты, о которой говорят исторические источники? Можно, конечно, сказать, что действия узкого круга представителей элиты никак не влияли на жизнь обычных людей и что тираны Гильды правили в своих крошечных королевствах где-то на периферии. Однако для функционирования любой иерархической структуры и административного аппарата требуется собирать налоги, затрагивая тем самым — и порой очень сильно затрагивая — интересы простых людей. За чей счет нанимали отряды федератов за морем, кормили и обеспечивали всем необходимым работников, трудившихся на строительстве впечатляющих «длинных насыпей» на границах? Кто обеспечивал подобающую жизнь правителям и епископам? Как и с кого взимались налоги и подати в первой половине V века, если имперские механизмы в бывшей провинции уже не работали? Как и когда возникла новая система сбора налогов и податей? Если «большие люди» V века жили за счет излишков продукции сельских поселений, то археологи должны были бы найти какие-то свидетельства присутствия элиты. Если мы сможем реконструировать тогдашние механизмы налогообложения и сбора податей, то сможем и проследить развитие социальных и политических институтов раннесредневековых королевств.

Даже в период экономического расцвета II века жители сельской местности производили продукты и материалы в основном для внутреннего потребления и выплаты налога, а не для рынка. После краха имперской монетарной экономики, ориентированной на поддержание верховной власти метрополии и военной мощи и порождавшей при этом огромное социальное и материальное неравенство, сельские сообщества продолжали вести натуральное хозяйство: обходились своими силами. Возможно, в отсутствие налогового гнета их материальное благосостояние даже возросло. Однако и в существенно сузившемся мире связи сохранялись. В рамках одной области или целой провинции торговля продукцией местного производства (например, керамикой), специальными товарами вроде соли[308], ремесленными изделиями тонкой работы, в частности ювелирными украшениями, продолжалась, пока остатки государственной системы еще как-то функционировали, — еще лет тридцать или даже больше.

В течение двух десятилетий перед визитом Германа (429), до предполагаемого приглашения федератов, в бывшей провинции, видимо, еще хватало запасов драгоценных металлов — монет, фамильного серебра, слитков, — чтобы обеспечивать государственные нужды. Нижним эшелонам социальной и политической иерархии для продолжения своих политических игр достаточно было вернуться к древней системе отработок и натуральных налогов, взимаемых с арендаторов и социально зависимых людей. При отсутствии иных данных нетрудно представить себе такую систему для всего V века — для этого нужно просто экстраполировать линию хозяйственно-политического развития, наметившуюся при последних императорах.

В основе этой системы — понятие, называвшееся на древнеанглийском языке «феорм» (feorm), на латыни — «югум» (iugum)[309], на бриттском — «трет» (treth). В отличие от денег, выплачивавшихся из имперской казны в качестве содержания и взимавшихся в форме прямого налога на рынках, натуральный налог, состоявший в основном из скоропортящихся продуктов (эль, мед, мясо, сыр и т. д.), а также зерна, шерсти, полотна, хвороста, древесины и ремесленных изделий, нельзя было перевозить на значительные расстояния. По сути, производство и потребление происходили в рамках местной системы связей. Отработки — перевозка дерева, зерна и сена, починка крыш, оказание гостеприимства — также осуществлялись на местах. Связь данников с их повелителями могла поддерживаться двумя способами: продуктовую подать доставляли лично (что имело смысл только в тех случаях, когда дорога занимала не более дня), или повелитель, объезжая свои территории, сам собирал продукцию либо использовал ее прямо на месте. Кроме того, данники непосредственно участвовали в выполнении общественных работ, — возможно, посезонно. Император Диоклетиан (284–305) узаконил натуральный налог, собиравшийся местной или региональной властью в провинциях, так что в V веке уже не понадобилось изобретать ничего нового[310]. Все имеющиеся свидетельства функционирования этой системы указывают, что дань собиралась с основной социальной единицы — с каждого хозяйства с его мастерскими, службами, полями, лугами и лесными выпасами.

Крепость Банна (Бердосвальд) — один из фортов Адрианова вала[311] — дает, наверное, наиболее четкую картину генезиса механизмов власти местных раннесредневековых правителей. Последние повозки с армейскими деньгами, вероятно, прибыли туда в конце 390-х годов; к этому же десятилетию, видимо, относится и последний визит Dux Britanniarum. В V веке командиры Банны, оказавшись в новой ситуации, перестроили одно из бывших зернохранилищ и превратили его в большое жилище, где можно было, помимо прочего, хранить и распределять собранные в окру́ге припасы и использовать их во время общих трапез[312]. Второе зернохранилище крепости, разрушенное и восстановленное в тот же период, но уже из дерева, просуществовало, вероятно, до VI века: здесь мы видим явный прообраз «медового зала» раннего Средневековья — воплощение заново выстроенных связей командующего/повелителя и его людей. Создается впечатление, что в приграничных областях возле вала на местном уровне возникают новые механизмы, обеспечивавшие защиту местного населения, поддержание дисциплины в гарнизоне и снабжение всем необходимым командира и его воинов (вместе с их женами, детьми и дальними родственниками).

Отчасти эти механизмы базировались на практиках, принятых у племен по ту сторону вала, где не было централизованной власти, а также на местных обычаях, существовавших одновременно с более искусственными имперскими установлениями, которые навязывались приграничью. Нельзя точно определить, на протяжении какого периода происходили перемены, — были ли они внезапными или очень постепенными. Однако процесс адаптации к новым реалиям, видимо, начался задолго до конца IV века, — по мере того, как имперские монеты становились все менее качественными и стоили все меньше, и жалованье военных оказывалось все более низким. В VI веке монеты и слитки уже оценивались просто на вес, как куски металла, а основной валютой и главной составляющей дани, взимавшейся с отдаленных местностей, стал скот.

Даже в разгар имперской экспансии экономика Европы основывалась на натуральном сельском хозяйстве. Как писал профессор экономической истории Кит Хопкинс, крестьяне производили большую часть того, что потребляли, и потребляли большую часть того, что производили[313]. Археологам, исследующим руины времен расцвета монетарной экономики, ее конец кажется более резким и катастрофическим, нежели это было на самом деле. Институты власти среднего уровня (вплоть до уровня цивитатов) сохранялись в Британии практически неизменными до 430-х годов. Но к концу V века политические институты на уровне цивитатов и выше уже функционировали лишь частично (если функционировали вообще); механизмы власти продолжали работать на уровне крепости, города, пага, сельского поместья. В течение жизни четырех поколений постепенно накапливавшиеся изменения привели к коренному преобразованию всей политической системы, — однако внутреннее содержание этих процессов скрыто от нас, подобно содержимому «черного ящика».

Здесь работают основополагающие принципы. Солдатам и командирам Бердосвальда, их женам и детям нужно было что-то есть и получать необходимые вещи. И сельским жителям по-прежнему нужно было стричь и пасти овец, доить коров, варить эль, прясть пряжу, ткать полотно, шить одежду, сеять, жать, обмолачивать зерно, делать муку, чтобы печь хлеб, и овсяную крупу, чтобы варить кашу. Здания, дороги и мосты по-прежнему нужно было чинить, по крайней мере, чтобы форт мог функционировать. Древесину для отопления и строительства нужно было регулярно заготавливать на давно устроенных и специально поддерживаемых вырубках. Кузнецы и шорники должны были изготавливать и чинить инструменты, колеса, телеги и фургоны, оружие, упряжь, подковы. Солдаты должны были делать свое дело: выходить на патрулирование и, так сказать, демонстрировать свое присутствие. Время от времени, когда урожай был плохим или на столе у командира не было мяса, его подчиненные, вероятно, отправлялись грабить, как это делали их наследники риверы[314] тысячу лет спустя.

Гарнизон крепости защищал местных жителей от грабителей из других фортов вала и от вооруженных налетчиков с севера и из-за Ирландского моря (похищавших юнцов вроде Патрика прямо из их домов). Взамен окрестные хозяйства, в соответствии с римской системой, отдавали десятую часть своих ежегодных излишков: именно эти припасы хранились в бывшем амбаре[315]. Выплата дани — особенно в годы плохого урожая или эпидемии скота, — возможно, могла дополняться или заменяться выполнением определенной работы: готовить и подавать еду для командующего, делать уборку в его жилище, возделывать его личные поля, ухаживать за его небольшим стадом или отарой, чинить его изгороди или ремонтировать крыши в крепости; возможно, присматривать за его детьми. Он, в свою очередь, был обязан решать местные споры (при необходимости апеллируя к армейским законам) и не давать разрастаться мелким конфликтам. Между гарнизоном и платившими ему дань окрестными хозяйствами возникали и поддерживались социальные связи. Дружба и вражда между семьями сохранялись в последующих поколениях, за помощь платили ответными благодеяниями, о полученных дарах или нанесенных обидах помнили долгие годы; и так из легенд, историй, песен и личных воспоминаний складывалось общее культурное наследие.

Невозможно определить, сколь велика была область, «принадлежавшая» Банне, однако размеры исторического городского округа, в котором расположен Бердосвальд, могут дать некоторую подсказку. Сейчас округ называется Уотерхед (Waterhead): его территория, ограниченная с юга и с востока рекой Иртинг, на севере некогда доходила до речки Кинг-Уотер, а на западе — до сторожевой башни Адрианова вала, которая на современных картах отмечена как башня 52A[316]. Таким образом, мы получаем территорию примерно 26 квадратных километров: большой земельный участок, включающий естественные и окультуренные пастбища, лес и небольшое количество пахотной земли, пригодной для выращивания ячменя и овса. Сейчас здесь работают лишь около дюжины семейных фермерских хозяйств. Это — земля для сильных людей и выносливых животных. К середине V века сюда уже вряд ли доставляли виноград, инжир, абрикосы и миндаль, которые прежние поколения солдат могли покупать в гарнизонной лавке[317]. Можно предположить, что, в зависимости от того, насколько урожайным (или неурожайным) выдавался год, размеры подати, выплачивавшейся Бердосвальду, и территорий, с которых она собиралась, менялись таким образом, чтобы ее хватало для обеспечения нужд обитателей форта.

Осенью и зимой, когда забивали слабых животных, чтобы сэкономить запасы корма, в удачные годы зерна и мяса было в изобилии, и мудрый командир приглашал данников и подчиненных в свой большой зал в крепости, чтобы посидеть у очага, рассказать истории об этом годе и о былых временах и вкусить плодов земных: мяса, эля и хлеба. Солдаты приходили с семьями; три поколения людей, связанных социальными и экономическими узами, пировали, радуясь результатам своих трудов. И даже если солдаты снимали старые римские воинские одеяния, чтобы отдыхать и веселиться с родными, их щиты и оружие, развешанные по стенам, ярко сверкали в отблесках пламени осеннего или зимнего очага, напоминая о том, что в зале пирует местная элита: люди, находящиеся под командованием и покровительством самого влиятельного человека в этих краях.

^{Дир-Стрит, абсолютно прямая римская дорога, идущая прямо на юг от крепости в Бинчестере к Пирсбриджу, графство Дарем}

Умный командир мог хранить в своем доме запас зерна, чтобы раздавать его в неурожайные годы. Плохого командира могли сместить. Археолог Дэвид Питерс предполагает, что в позднеримский период командиры гарнизонов могли выступать и в качестве военачальников, и в качестве местной знати — так сказать, одновременно были и офицерами, и джентльменами[318]. Но имевшиеся в арсенале мужчин V века формы демонстрации достоинства и статуса — пиры, гостеприимство, оружие, внушительные деревянные дома — гораздо менее вещественны, чем величественные каменные стены больших городов и роскошные личные покои римских вилл. И женщины той эпохи, чья новообретенная идентичность, сопряженная с чувством уверенности в себе, воплощалась в одежде, прическе, возможно, в словах, которыми они описывали отношения в семье и обществе, тоже гораздо менее заметны, чем богатые христианки, когда-то писавшие свои имена на церковной утвари. Чтобы узнать хоть что-то об изменившихся представлениях и мотивах этих людей, нужно найти их погребения, а в фортах Адрианова вала пока не обнаружили могил командующих и их жен[319].

История Бердосвальда — прекрасная иллюстрация процесса превращения военной крепости в местный центр власти, но в приграничных областях на севере Англии можно найти и другие сходные примеры. Под стенами большого римского форта Виновия (Vinovia, совр. Бинчестер) в графстве Дарем, неподалеку от того места, где дорога Дир-Стрит пересекает реку Уир[320], располагалось крупное гражданское поселение, в котором продолжали жить и после 400 года[321]. Во время недавних раскопок там было обнаружено множество костей животных — убедительное доказательство того, что основой экономики форта и поселения оставалась продуктовая подать; что римский форт превратился, по сути, в центр здешнего вилла (округа). Судя по найденным в поселении обломкам костей и осколкам характерных сосудов для питья, регулярные пиры, во время которых съедались излишки собранного урожая, были неотъемлемой частью жизни поселения; именно такие находки, в числе прочего, позволяют археологам идентифицировать резиденции властителей послеримского периода.

Можно предположить, что подобные небольшие замкнутые местные сообщества, возникшие вокруг римских военных фортов на севере бывшей провинции, существовали также в Арбее (Arbeia, совр. Саут-Шилдс близ устья реки Тайн), Виндоланде (Vindolanda, на римской дороге Стейнгейт в долине Тайна), в Катарактонии (Cataractonium, совр. Каттерик) и в Магисе (Magis, совр. Пирсбридж в графстве Дарем, где дорога Дир-Стрит пересекает реку Тис)[322]. Командиры фортов, расположенных на важных переправах, через которые проходили римские дороги, имели возможность не только собирать дань с окрестных территорий, но и контролировать — и, следовательно, облагать налогом — региональную торговлю ценными товарами, такими как соль и шерстяные ткани. Римская крепость и поселение Дервенцио (Derventio, совр. Малтон) на реке Дервент в Восточном Йоркшире, возможно, представляют собой показательный пример того, как подобный территориальный центр позднее превратился в «столицу» (или главную резиденцию) области, ставшей впоследствии королевством Дейра. В настоящее время можно с уверенностью утверждать, что военные гарнизоны провинциальных фортов, пусть и сильно уменьшившиеся по сравнению с периодом расцвета римской Британии, в V веке все еще сохраняли свое значение.

Однако в большей части бывшей провинции — к югу от реки Трент и к востоку от реки Северн — к концу IV века было мало действующих крепостей. У нас имеются археологические свидетельства, что некоторые из них, сохранившиеся до наших дней на высоких прибрежных скалах вдоль Ла-Манша (Порчестер, Певенси, Брадуэлл, Бранкастер, Дувр и Ричборо)[323], продолжали использоваться и после 400 года, однако по имеющимся сейчас данным невозможно делать выводы о специфике каждого конкретного поселения, не говоря уже о том, чтобы идентифицировать их как резиденции местных властителей[324].

Где еще можно пытаться искать местные центры контроля и власти? Считается, что города римской Британии пришли в упадок еще до кризиса 400-х годов или во время его; но думать так — значит оценивать их судьбу с позиций средиземноморского урбанизма (или современных представлений о том, как должны выглядеть и функционировать города). Новые построенные (или перестроенные) дома, использование общественных городских помещений для личных нужд и явные признаки ремесленной деятельности во многих городах Британии V века указывают на то, что города продолжали играть важную (хоть и не такую, как прежде) роль в те странные новые времена. Сохранение церковной структуры с центрами в столицах цивитатов и меньших городах подтверждается и свидетельствами Патрика, и визитом Германа, и самим фактом существования богатых и хорошо организованных христианских общин. Имя бриттского епископа Мансуэта упоминается в документе, датированном 461 годом[325]. Можно ли на основании этого заключить, что в V веке некоторые города продолжали функционировать как территориальные центры власти, подобно фортам и крепостям запада и севера?

Действительно, хотя уже к концу IV века города представляли собой лишь бледную тень того, чем они были раньше, это не значит, что в них не было городской администрации. Отец Патрика занимал гражданский пост. Советники «надменного тирана» из сочинения Гильды, очевидно, представляли элиту цивитатов. От Кории (Coria, совр. Корбридж) на севере до Новиомага регнов (Noviomagus Regensium, совр. Чичестер) на юге насчитывалось примерно пятнадцать столиц цивитатов. Если добавить к ним города, которые не были центрами бывших племенных территорий, — Колчестер, Линкольн, Глостер и Йорк, — и еще Лондиний, столицу всей провинции, мы получим около двадцати крупных центров власти, чья сфера влияния простиралась на восток до Венты иценов (Venta Icenorum, совр. Кайстор Сент-Эдмунд близ Нориджа), на запад до Моридуна (Moridunum, совр. Кармартен) и на юго-запад до Иски думнонов (Isca Dumnoniorum, совр. Эксетер). В «неннианской» компиляции IX века перечислены двадцать восемь городов, что, возможно, указывает на разделение некоторых прежних цивитатов. Кажется вполне естественным, что влиятельные семьи каждого из цивитатов стремились заключить союз с местными епископами или возвести на епископскую кафедру своего кандидата: епископы, продолжавшие и в V веке поддерживать связи с Римом — если не с Равенной, — обладали и мирской, и духовной властью. Можно даже предположить, что некоторые из советников, решавших дела вместе с «надменным тираном», были епископами и — одновременно — представителями главенствующих городских семей (можно отметить, что Герман в Осере имел такой же двоякий статус).

Несомненно, все влиятельные семейства Британии, занимавшие высокое положение в последние десятилетия имперского правления, имели возможность распоряжаться ресурсами крупных сельских и городских усадеб — как землей, так и людьми. Они имели право — и должны были — собирать налоги (с которых получали немалую прибыль), контролировать рынки и торговлю полезными ископаемыми, выносить вердикты по поводу совершенных преступлений и разбирать гражданские тяжбы, представлять свой цивитат в советах провинции, а также, возможно, назначать (или предлагать кандидатуры) епископов, собирать ополчение и нанимать дополнительные военные контингенты для обороны. Скорее всего, они отвечали за поддержание в порядке дорог, мостов и городских укреплений — эти работы рассматривались как часть дани (iugum).

Несмотря на политический кризис, угрожавший провинции, и крах монетарной экономики в первые десятилетия V века, трудно поверить, что эти семейства, на которые замыкалась развитая система покровительства и эксплуатации, с легкостью отказались от своего статуса. Они были вынуждены приспосабливаться. Выставлять напоказ претенциозные излишества на больших виллах теперь было невозможно (как по материальным, так и по политическим причинам); массовый импорт предметов роскоши с континента, строительство новых городских стен, великолепных мавзолеев, щедрые пожертвования на нужды романо-кельтских храмов или на возведение городских статуй — все это отошло в прошлое. Как и командиры фортов Адрианова вала, главы этих семейств должны были собирать дань с местного населения, защищать собственность (при необходимости — с применением силы) и создавать (или воссоздавать) социальные и политические связи с многочисленными потомками своей бывшей клиентеллы. Кроме того, им приходилось бороться за ценные ресурсы с другими влиятельными родами городской элиты. В крупных городах проделать все это было значительно труднее, чем в крепостях, где давно укоренились и нормы воинского поведения, и в целом система военного командования. Тем не менее археологи могут рассчитывать найти свидетельства аналогичных преобразований и в городах.

Появление ремесленных мастерских в бывших общественных городских помещениях обычно интерпретируют как свидетельство деятельности чужаков-переселенцев, но, возможно, разумнее трактовать это как побочный результат перехода к натуральному налогообложению. В мастерских разнообразный утиль, представленный в уплату налога (свинцовые трубы, инструменты, стекольный бой, монеты и дорогая столовая утварь), перерабатывался и превращался в новые изделия — в новые драгоценные символы богатства и статуса: фибулы, оружие, «подвесные чаши» (hanging bowls)[326], бусы и другие украшения, ставшие новой валютой при установлении связей покровительства и «смазкой» для механизмов политического влияния раннего Средневековья. Изменение функций общественных городских зданий может свидетельствовать, помимо прочего, о попытках представителей городской элиты распространить свое влияние на обладавших ценными и редкими умениями ремесленников — кузнецов и, возможно, гончаров[327]. Итак, вместо того чтобы трактовать совершавшиеся изменения как доказательства «упадка» и «запустения» в городах, археологи теперь склонны видеть в них — как и в обнаруженных следах регулярных пиршественных трапез — первые шаги на пути превращения городов в резиденции раннесредневековых властителей.

Крупные деревянные и каменные постройки, появившиеся в некоторых городах в конце IV века и позднее, предположительно могли использоваться — как и перестроенные амбары в Банне — для хранения припасов, собранных в виде дани, и/или для многолюдных собраний, масштаб которых определялся размером данного городского округа. К настоящему времени большие нежилые здания, возведенные в конце римского периода, обнаружили в Роксетере, Колчестере, Лестере и Лондоне. Роксетер (бритт. Uiroconion, лат. Viroconium) с его длительной послеримской историей и впечатляющими деревянными постройками позже дал свое имя небольшому королевству Врокансете (др. — англ. Wrocansæte). В Лестере, который изучен лучше прочих романо-бриттских городов[328], мы находим свидетельства того, что здесь жили и в V веке, и позднее: об этом говорит, в частности, присутствие землянок, а также то, что большой «склад» на территории города продолжали использовать[329]. На большом позднеримском кладбище в Паундбери, близ Дурноварии (Durnovaria, совр. Дорчестер), по-видимому, и в V веке хоронили умерших горожан[330]. Что же касается отложений «темной земли», то вместо того, чтобы считать их доказательством запустения, их наличие можно объяснить иначе: ведь скот, попавший за городские стены в качестве дани или по особому распоряжению хозяина земли, давал не только мясо, но и навоз; таким образом, владельцы частных домов могли удобрять свои огороды, возделывая их на безопасной территории, под защитой городских укреплений[331].

Появление в V веке во многих городах (или в их окрестностях) землянок и захоронений «англосаксонского» типа также можно объяснить по-разному. Традиционные интерпретации предполагают либо массовую миграцию в Британию германских племен из-за Северного моря, в результате чего местное бриттское население было вытеснено в гористые западные области нынешних Уэльса и Корнуолла, либо захват власти отрядами германских наемников, приглашенных для защиты городов. Сейчас мало кто из археологов верит в массовую германскую иммиграцию, хотя, несомненно, в течение всего первого тысячелетия люди мигрировали через Ла-Манш в обоих направлениях. Однако свидетельства в пользу частных договоров с наемными военными контингентами медленно, но неуклонно накапливаются.

В первом из «варварских» континентальных сводов законов, Кодексе Эйриха (Codex Euricianus, ок. 480), упоминаются свободные люди, так называемые букелларии (bucellarii), стоявшие в социальной иерархии ниже знати; они могли переходить от одного господина к другому и обычно исполняли роль военного эскорта[332]. Некоторые полувоенные украшения — например, круглые фибулы (quoit brooches)[333] и пряжки в «зверином» стиле, найденные в захоронениях конца IV века и V века близ Лондона, Винчестера, Дорчестера-на-Темзе, а также на «сельских» кладбищах, таких как в Макинге, — возможно, принадлежали букеллариям, которых наняли городские советы или влиятельные семейства[334]. Даже небольшой отряд, получавший обеспечение за счет дани, собиравшейся с окрестных территорий, мог гарантировать безопасность семьям городской элиты, чьи данники, словно оголодавшие домашние питомцы, с жадностью поглядывали на запасы своих хозяев. Такой эскорт — так называемый комитат (comitatus)[335] — не только способствовал эффективному сбору налога, но и красиво смотрелся во время торжественных выездов. В некоторых случаях комитату, по-видимому, полностью препоручали сбор дани. Со временем воины комитата — комиты (comites) — получали от господина (или каким-то другим путем) землю, на которой могли обустроиться и завести семью. Этот процесс, хоть и в меньшем масштабе, в целом воспроизводит события, описанные у Гильды и в «Истории бриттов». Некоторые исследователи отмечают, что первые материальные свидетельства, указывающие на частные инициативы такого рода, соотносятся с довольно ранним периодом, предшествующим любым исторически оправданным датировкам миграции или вторжения[336].

Недалеко от границы Эссекса и Кембриджшира, на римской дороге, перегороженной несколькими большими насыпями V или VI веков[337], расположен город Грейт-Честерфорд (Great Chesterford). В этой области перекрестков и рубежей, где каменистые глинистые плато Северо-Западного Эссекса граничат с заболоченными равнинами Кембриджшира, некогда проходили границы племенных земель триновантов, иценов и катувеллаунов. Грейт-Честерфорд стоит на восточном берегу реки Кем чуть ниже ее верхней границы судового хода: таким образом, его жители имели выход к заливу Уош через Болотный край. В римский период город, похоже, контролировал узкую полосу земли между плато и болотами, по которой шло сообщение между Восточной Англией и центром провинции. Местность, лежавшая на стыке трех разных областей с собственными идентичностями и традициями, с конца железного века и вплоть до раннего Средневековья имела свои характерные особенности, отразившиеся в материальной культуре, техниках строительства и формах управления[338].

Грейт-Честерфорд — типичный пример города, первоначально строившегося как крепость, но позже ставшего городским поселением, которое благодаря оживленной торговле и развитию ремесел пережило многие более крупные города региона, пришедшие в упадок в IV веке. В терминах современной логистики это место назвали бы перевалочным пунктом: товары, доставленные водным путем, здесь сгружали с судов, чтобы везти дальше по суше, и наоборот. От пристаней реки Кем товары везли через Болотный край, мимо величественной каменной башни в Стони[339] и дальше — на юг, на запад и на восток, вглубь провинции. К тому времени, как Грейт-Честерфорд обзавелся городскими стенами, он уже был вторым по величине поселением в этих краях после колонии ветеранов в Колчестере. По обеим сторонам от старого форта выросли два крупных гражданских поселения (vici), также обнесенные стенами; в одном из них имелся большой крытый рынок (macellum) (обнаружен при геофизическом исследовании). Во время раскопок, эпизодически проводившихся в Грейт-Честерфорде, на его территории были обнаружены следы землянок и какое-то количество ранней «англосаксонской» керамики; в 1950-х годах археологи нашли здесь два кладбища с захоронениями римского и послеримского периодов[340]. Такие находки заставляют задаться вопросом о судьбе города после 400 года. На одном из кладбищ на территории поселения у юго-восточного угла старого форта в Средние века находилась приходская церковь; возможно, в позднеримский период в этом месте располагалась ее предшественница. В конце IV века там же по соседству возвели большое каменное здание.

В изданном в 2011 году сводном обзоре результатов раскопок в Грейт-Честерфорде находки послеримской эпохи интерпретируются в рамках традиционной этнической парадигмы как доказательства германской иммиграции. Автор обзора предполагает, что Грейт-Честерфорд был либо «приграничным городом» той территории, которая все еще находилась под контролем бриттов, укрепившихся на Чилтернских холмах, либо центром этнического конфликта[341]. Но некоторые исследователи обращают внимание на то, что исторические границы местных городских округов, зафиксированные в XIX веке, образуют радиальную структуру с центром в Грейт-Честерфорде. Стивен Бассет, занимавшийся историей возникновения англосаксонских королевств, предположил, что эта структура приблизительно очерчивает границы большого территориума (territorium)[342] (примерно 77,7 кв. км), с которого город взимал дань в форме натурального налога и отработок; по мнению Бассета, археологические находки V и VI веков свидетельствуют о мирном сосуществовании в городе прежнего и пришлого населения[343]. При всех достоинствах «миграционной» теории с ее концепцией этнических различий и конфликтов, сама возможность выделить определенную территорию вокруг укрепленного позднеримского города указывает на то, что здесь могла сложиться некая новая форма власти раннесредневекового типа, что позволило «второстепенному» городу сохраниться в качестве независимого центра. Именно в таких городах археологи могут надеяться обнаружить следы тех самых «больших людей» Центральной Британии V века, которых пока недостает в общей картине.

^{Форт на холме в Саут-Кэдбери, возможно, преемник романо-бриттского города Илчестер, — центр власти раннего Средневековья. Здесь был пиршественный зал}

Если же говорить о юго-западном регионе, то весьма показателен в этом плане Илчестер (Ilchester) в Сомерсете. Город, расположенный в том месте, где реку Йоу пересекают две большие дороги (Фосс-Уэй и другая важная дорога, соединявшая Дорчестер с эстуарием Северна), в позднеримский период получил статус второй столицы в цивитате дуротригов (Civitas Durotrigum Lendiniensis)[344]. В Илчестере раскопки практически не проводились, но, по имеющимся сведениям, там был найден осколок привозной средиземноморской керамики[345]. Река Паррет, притоком которой является Йоу, служила естественной региональной границей[346] и важной водной артерией, соединявшей Илчестер с Бристольским заливом. Город окружали принадлежавшие ему возделанные поля, пастбища на холмах, водоемы и заливные луга — плодородная местность, там и сям усеянная руинами римских вилл. Илчестер, видимо, утратил свой официальный статус и значение в V веке, но роль центра власти в этих краях мог унаследовать мощный форт на холме в Саут-Кэдбери (South Cadbury), расположенный примерно в 10 километрах к востоку.

Впечатляющие доисторические укрепления Кэдбери обновили и перестроили примерно в 475 году: внутренний вал укрепили с помощью бревен и камня. Над входом в форт возвели деревянную башню, а внутри — как минимум два больших деревянных здания[347]. Одно из них представляет собой «длинный дом» (примерно 20×10 метров) с дверями посередине каждой из длинных стен, внутренней перегородкой и чуть закругленными боковыми стенами — сильно увеличенный вариант «длинных домов» Вест-Стоу, Вест-Хеслертона и Макинга. Он был построен на месте меньшего по площади круглого строения, которое, возможно, использовалось, пока шла перестройка укреплений. Найденные здесь осколки привозной керамики и стекла свидетельствуют о том, что обитатели «длинного дома» имели возможность получать экзотические товары с континента — и поводы использовать их во время пиршественных трапез, подобающих раннесредневековым владыкам. Тот, у кого хватило ресурсов, чтобы вложиться в возрождение Кэдбери, несомненно, был могущественным властителем. Но если Кэдбери — одна из самых внушительных резиденций V века — воплощает собой высшее достижение местной власти того периода, то очевидно, что горизонты римской Британии постепенно сжимались. Бывшее римское государство понемногу приватизировали.

Сохранить социальные связи на территориях вокруг крупного города, не говоря уже о бывших племенных территориях цивитатов, — очевидно, гораздо более сложная задача, чем управлять землями вокруг небольшой крепости с опытным действующим гарнизоном. Бывшие правители римской провинции — даже если после 410 года они сохранили свой статус в рамках прежних или каких-то новых институтов — постепенно утрачивали влияние, теряли давние связи с городской администрацией и элитой, которые прежде были основной опорой их политической власти. У нас практически нет свидетельств того, что к началу VI века крупные города продолжали функционировать в качестве административных центров (Кентербери и Роксетер — скорее всего, исключения).

Но если сферы влияния политической и экономической элиты бывшей провинции сокращались, если классические римские города с их социальными функциями и многолюдными рынками утрачивали свое значение, то археологи и географы могут пытаться выявить более мелкие территории, в рамках которых сельские поселения объединялись под властью некоего центра. Грейт-Честерфорд дает общее представление о том, как это могло быть. Что же касается процветающих поселений в Вест-Стоу и Макинге, то границы принадлежавших им областей пока не удается определить. А вот в долине Пикеринга в Северном Йоркшире, где располагался Вест-Хеслертон, мы находим убедительные подтверждения существования такого территориального деления.

Долина Пикеринга тянется примерно с востока на запад от Файли на берегу Северного моря до гряды Хамблтон-Хиллс (Hambleton Hills); с севера она ограничена заболоченным плато Норт-Йорк-Мурс (North York Moors), а с юга — меловыми плато Йоркшир-Уолдс (Yorkshire Wolds). На южном берегу реки Дервент — от поймы до подножий холмов, вверх по склонам (где около родников вдоль линии выхода на поверхность грунтовых вод располагалось большинство поселений), до меловых уступов и верхних выпасов на меловом плато — в распоряжении местных жителей имелось все необходимое для жизни: река, заливные луга, пахотные земли, пастбища, леса и, наконец, обширные летние выгоны. Уже в бронзовом веке курганы на плато отмечали границы выпасов, принадлежавших различным поселениям. По всему южному краю долины примерно через каждые 1,5 километра доисторические земляные насыпи и сохранившиеся ряды ям разделяют ее территорию на поперечные полосы — таким образом, чтобы каждое поселение получало доступ ко всему спектру ресурсов. Расположение небольших фортов железного века, построенных на каменистых уступах вдоль всей гряды через определенные промежутки, и даже позднейших приходских церквей и главных домов маноров вписывается в ту же структуру. Границы административных приходов все еще повторяют рисунок древних границ. Группы землянок, обнаруженных вдоль южного края долины, разделены примерно такими же интервалами, — и это со всей очевидностью свидетельствует, что данная структура территориального деления сохранялась и в раннем Средневековье[348].

Предположительные границы податной территории Грейт-Честерфорда отражают другой — более централизованный — вариант отграничения земель, с которых можно было получать дань. В Кенте и Суссексе сложная география густо поросшего лесом Уилда привела к появлению веерообразной структуры территориального деления (в Суссексе ее территориальные единицы называются рейпами (rapes), в Кенте — лейтами (lathes)): при таком делении каждое из местных сообществ, группировавшихся вокруг отдаленного центра, имело доступ к основным богатствам региона — строевому лесу, лесным выпасам, залежам железной руды.

Некоторые исследователи пытались выявить сходные территориальные образования вокруг тех или иных римских вилл, предполагая, что они были преобразованы в самостоятельные поместья, способные успешно функционировать в условиях натурального хозяйства — основной экономической модели, возникшей (или возродившейся) в Британии в течение V века. Границы римских землевладений очень сложно определить, но те виллы, которые, согласно имеющимся данным, не были заброшены после краха империи, вполне могли стать центрами местной власти. Об этом свидетельствует, например, появление на их территории больших построек, наподобие «амбаров с центральным проходом» в Меонстоке (Гемпшир), Райвенхолле (Эссекс) и некоторых других местах, или переоборудование жилых помещений под ремесленные или сельскохозяйственные нужды (примерами могут служить кузнечный горн, установленный в выемке, пробитой в мозаичном полу виллы в Лафтоне (Сомерсет), или обнаруженные в нескольких виллах печки для сушки зерна или солода). Эти находки показывают, что между скромным излишком сельскохозяйственной продукции, данью, переплавкой металла, пирами и пивом имеется определенная связь: возможно, арендаторы доставляли на виллу припасы и какие-то изделия, рассчитывая получить у ее владельца покровительство и защиту. Распорядившись собранной данью, владелец — или управляющий — мог обеспечить нужды своего поместья, возможно, с помощью небольшого отряда букеллариев. В Ортон-Холле (Orton Hall) близ Уотер-Ньютона в Восточном Мидленде, в Бартон-Корт-Фарме (Barton Court Farm) в Оксфордшире, в Фросестере (Frocester) в Глостершире мы видим ясные подтверждения того, что некоторые римские виллы продолжали функционировать и в V веке; возможно, в других местах аналогичные свидетельства пока еще просто не обнаружены[349]. Латинские слова, сохранившиеся как элементы топонимов, — например, wicham, camp, funta и port — также указывают на возможную преемственность[350].

Один из наиболее вероятных территориумов, центром которого могла быть вилла, располагается на берегах реки Колн в ультраримском Котсуолде примерно в 10 километрах к северо-востоку от Кориния, столицы цивитата добуннов (совр. Сайренсестер), на развилке Фосс-Уэй (идущей на северо-восток к Линкольну) и Эйкман-Стрит (главной дороги между Лондоном и Батом). Доисторический вал на южном берегу реки в Эблингтоне (Ablington) охватывает участок примерно в 4 гектара. Примерно в полутора километрах ниже по течению, в Байбери (Bibury), в XIX веке была обнаружена большая богатая вилла, пока практически не исследованная. На территории административного прихода Байбери, включающего районы по обе стороны от реки (примерно 26 кв. км), к VIII веку появилась большая церковь, при которой жила община священнослужителей; позднее Байбери стал центром сотни[351]. Историк Кристофер Дайр полагает, что главная резиденция средневекового манора была непосредственной преемницей римской виллы (и ее возможного предшественника — форта железного века в Эблингтоне) в качестве центра власти[352]. Хотя на вилле в Байбери раскопки не проводились, другая вилла, в близлежащем Барнсли-Парке (Barnsley Park) (3 километра на юго-запад), была исследована в 1950–1960-х годах. Методы проведения этих раскопок и интерпретации полученных данных вызывают вопросы[353], но их результаты так или иначе свидетельствуют, что к концу IV века большой двор II и III веков превратился в скромную виллу, которую продолжали использовать и последующие поколения, — что подтверждает возможную историческую преемственность между разными территориальными центрами. Барнсли-Парк — одно из немногих исследованных поселений того времени, вокруг которого сохранилась система полей и межевых границ; высказывались предположения, что в послеримские столетия бывшая вилла в Барнсли-Парке стала местом собраний[354].

Если поместье в Байбери, получавшее дань от хозяйств типа Барнсли-Парка, выросло из римской виллы, то каковы были его взаимоотношения со столицей цивитата в Сайренсестере? Возможно, оно принадлежало влиятельному и упорному семейству из местной элиты, сумевшему сохранить позиции, вернувшись в сельское имение и успешно управляя им, как небольшим территориумом?

Не все землевладельцы и хозяева поместий были мужчинами: в Британии позднеримского периода женщины могли управлять значительными владениями, унаследованными от отцов или мужей[355]. В Британии известны как минимум две такие женщины. Мелания, прославленная покровительница христиан, баснословно богатая римлянка, выданная замуж за своего двоюродного брата Валерия Пиниана, в начале V века владела землями в разных частях империи, в том числе и в Британии. Историки знают о ней только потому, что не кто иной, как Августин Гиппонский, убедил ее и ее мужа пожертвовать бо́льшую часть их имущества церкви. Затем Мелания подвизалась в Палестине как мать-пустынница, о чем повествует ее житие, составленное в середине V века. Очень маловероятно, что она посещала Британию. Еще одна очень богатая женщина, жительница Думнонии на юго-западе Британии, имела обширные владения на территории нынешнего Девона[356]. Есть подозрение, что полулегендарные христианские мученицы, такие как святая Ютвара (которая, возможно, получила в наследство виллу в Холстоке в Дорсете) и святая Винифред (с северо-востока Уэльса), могли быть хозяйками больших поместий с виллами. Богатые христианки, которые жертвовали все свое состояние или его часть на создание христианских общин, могли привлечь к себе нежелательное внимание завистливых мужчин. Обе — и Ютвара, и Винифред — были обезглавлены[357]. Только в VII веке такие женщины становятся более заметными фигурами при королевском дворе и в церкви — как «пряхи мира»[358] и религиозные деятельницы: об этом свидетельствуют не только строки «Церковной истории народа англов» и поэмы «Беовульф», но и роскошные женские захоронения на ложах (bed burials).

Некоторые виллы — в частности, известнейшую виллу в Лаллингстоне (Lullingstone) в Кенте с роскошно украшенными комнатами, купальней и домовой церковью — идентифицируют как резиденции губернаторов провинции, и было бы странно, если бы какие-то представители этой высшей элиты не попытались превратить свои сельские владения в небольшие личные княжества после ухода или изгнания имперской администрации. Часть вилл отождествляют с резиденциями отставных военачальников — в этих случаях, возможно, возникшая социальная структура не очень отличалась от того, то мы видим в Бердосвальде. Поместья, которые остались «ничьими» в вихре превратностей V века, могли присвоить более решительные и предприимчивые соседи. Можно даже представить себе, что какие-то брошенные поместья захватывали «сквоттеры», о присутствии которых так любят говорить археологи; в других случаях место хозяев могли занять управляющие поместьями, то есть лица, стоявшие на верхней ступени местной социальной иерархии. В этой связи можно вспомнить франкскую династию Каролингов, ведущих свой род от майордомов (старших дворцовых сановников) династии Меровингов, или шотландских стюардов (управляющих за́мками), ставших в итоге Стюартами.

Мы не имеем никаких конкретных сведений о жизни «больших людей», правивших в Британии, однако из Галлии V века до нас дошли не только имена и обрывки различных историй, но и большое количество личных оценок и наблюдений. Сидоний Аполлинарий (ок. 430–489), сын галльского префекта, обожал писать письма. Этот поэт, дипломат и епископ вращался в высших кругах, плел интриги, много путешествовал, всем интересовался и получал от жизни удовольствие[359]. Его мир еще оставался узнаваемо римским: галльская провинция, несмотря на свою изменчивую судьбу, в V веке сохраняла все связи с империей. Из своего поместья Авитак (Avitacum; возможно, на озере Айда в современном департаменте Пюи-де-Дом), которое он получил в приданое за своей женой, дочерью будущего императора Авита, он писал об изматывающей летней жаре, о своих просторных купальнях — роскошных, но без претенциозных украшений, только белая штукатурка, — о «рабочей комнате», где служанки ткут, о зимней части виллы, где жарко горит огонь, о том, что из «малой столовой залы» можно наблюдать, как рыбак скользит в лодке по озеру и закидывает сети[360]. Он до обидного мало говорит о размерах своих владений: окрестности виллы «поросли рощами, раскиданными там и сям»; поблизости есть «луга, покрытые цветами, пастбища с их стадами и пастухами, богатыми своей бережливостью»[361], — в целом поместье явно достаточно большое, чтобы обеспечить владельцам роскошную жизнь. Пусть даже желание Сидония вернуть старые добрые времена империи совершенно не соответствует духу его эпохи, каким он представляется нам издалека, но в V веке, во все еще процветающей части ультраримской Британии — на холмах Котсуолда или в долине Северна — люди, подобные Сидонию или консервативному церковнику Гильде, могли по-прежнему жить припеваючи. Может быть, владелец поместья Байбери, как некий бриттский Сидоний, тоже сетовал на судьбу в своей переписке с властителями и торговцами в провинции и за ее пределами?

^{Англосаксонская деревня Вест-Стоу, реконструированная на месте раскопок; ее жители благополучно избежали внимания королей и могущественных местных властителей}

Рисуя картины буколического золотого века, когда Британия, освобожденная от угнетателей, благоденствовала под властью добрых сельских эсквайров, следует помнить, что и в V веке политика, как правило, была грязным делом. Даже если Гильда сгустил краски, описывая правителей своего времени как воплощение всех зол и пороков, едва ли он все это полностью выдумал. Тираны и судьи Британии грабили и притесняли людей, вели войны, бросали в темницы своих политических противников, давали ложные клятвы[362]. В Галлии борьба за политическую власть и земельные угодья бывала безжалостной и кровавой. Небольшие поселения на периферии бывшей римской провинции, лежавшие вне поля зрения участников больших политических игр, — такие как Вест-Стоу или деревни Солсберийской равнины и, возможно, Болотного края, — могли благоденствовать и преуспевать, но даже землевладельцы средней руки и командиры гарнизонов могли быть втянуты в конфликты — либо выполняя свои обязательства перед вышестоящими, либо защищая интересы своих людей.

Письма Сидония Аполлинария снова оказываются полезны. В одном из писем он ходатайствует за своего друга Донидия, лишившегося земель, которые он бросил из-за вторжения варваров и теперь хочет вернуть[363]. В другом, очень известном письме Сидоний хвалит своего шурина Экдиция, занимавшего в Галлии должность главнокомандующего (magister militium, как ранее Аэций), вспоминая, как тот защитил город Августонемет (совр. Клермон-Ферран), столицу Оверни, во время нашествия вестготов и спас горожан, удерживавших полуразрушенные стены, имея «солдат не больше, чем бывает гостей у [Экдиция] за столом»[364]. Подобные подвиги могли стать основой историй о легендарных военачальниках V века — об Амвросии или, возможно, Артуре. Действительно, Сидоний Аполлинарий переписывался с одним из немногих бриттских командующих конца V века, о военных успехах которого сохранились довольно точные сведения. Риготам (если пользоваться его бретонским именем) или Риотам (как называл его Сидоний) был бриттским полководцем, действовавшим в Арморике (будущей Бретани) в 470-х годах; согласно независимому свидетельству Иордана в «Истории и деяниях готов», Риотам привел из Британии (или Бретани?) значительный контингент на помощь римлянам в войне против готов[365]. Сидоний лишь косвенно ссылается на роль Риотама как военачальника: его заботит проситель, который жалуется, что бретонцы сманивают у него рабов, и Сидоний просит Риотама вмешаться и рассудить это дело[366]. Риотама периодически предлагают рассматривать как прообраз либо «исторического» Амвросия, либо легендарного Артура; но на самом деле в этом нет никакой необходимости[367].

Так где же искать дуксов Британии, то есть командующих военными округами? Можно было бы ожидать, что командиры, имевшие под своим началом значительные военные контингенты и сражавшиеся с политическими противниками — внутренними или внешними, — базировались в укрепленных городах или гарнизонных крепостях северной границы, хотя на данный момент в исследованных городах и фортах не обнаружено никаких следов вооруженных конфликтов. На некоторых кладбищах вне городских стен найдены захоронения с погребальным инвентарем, якобы подтверждающим присутствие германских наемников, но эти данные можно интерпретировать по-разному[368]. Материальные свидетельства войн, описанных в сочинении Гильды, в «Истории бриттов», в «Англосаксонской хронике», по традиции ищут в крепостях Уэльса и Юго-Западной Англии — отчасти из-за истории Артура и довлеющей над умами идеи об идентификации Бадонской горы, отчасти потому, что при раскопках в нескольких доисторических фортах в этом регионе были обнаружены убедительные доказательства того, что их заселили и отремонтировали в течение двух веков после краха Рима. Результаты раскопок, проводившихся Лесли Алкоком в Саут-Кэдбери (Сомерсет) и Динас-Повисе (Гламорган), Филиппом Ратцем и другими в Кэдбери-Конгресбери (Сомерсет), Хьюбертом Сейвори в Динас-Эмрисе (Гвинедд), подтверждают, что эти форты на холмах использовались как резиденции властителей: об этом свидетельствуют «длинные дома», обновленные укрепления и присутствие товаров с континента[369]. Но, несмотря на всевозможные допущения и жонглирование сомнительными топонимическими данными, только одно место сражения, произошедшего в Британии в период между уходом римлян и началом эпохи викингов, удалось выявить (да и то без полной уверенности) по надежному критерию — наличию множества тел с нанесенными клинковым оружием ранами[370]. Кровавая бойня, следы которой Алкок нашел в Саут-Кэдбери, произошла значительно раньше — в начале периода римского владычества.

Уже несколько десятилетий исследователи спорят о роли фортов на холмах (hillforts) в доримской Британии. Более крупные форты римляне называли oppidum: латинское слово, обозначающее небольшой укрепленный город, в котором, помимо жилых домов, имеются культовые постройки и торговые площади. В доримские времена такие форты, по-видимому, имели статус административных и религиозных центров окрестных территорий, размеры которых были сопоставимы с размерами цивитатов. Сотни мелких фортов, разбросанных по всем возвышенностям Шотландии, Уэльса, Юго-Западной Англии, Пеннин и Чевиот-Хиллс, среди небольших изолированных деревушек, жители которых вели хозяйство на старинный лад, больше похожи на хутора, построенные в более защищенных местах. Остальные форты на холмах, по-видимому, использовались лишь периодически или сезонно — как места сбора дани, летних общих и клановых собраний и ярмарок. Когда речь заходит об их возрождении в V веке, сразу возникают вопросы об их статусе, продолжительности их существования в новом качестве и о том, стали ли они вновь территориальными центрами или остались просто укрепленными пунктами, которые местные или региональные военные силы использовали во время конфликтов. Некоторые исследователи полагают, что в послеримскую эпоху в Британии возродились традиционные племенные собрания для выплаты дани, другие — что некоторые из этих фортов стали королевскими резиденциями «больших людей», подобных тиранам Гильды[371]. Вердикт в отношении этих гипотез пока не вынесен.

Ответить на вопрос, где именно в Западной Британии правили пять тиранов, которых Гильда клеймит позором, можно лишь очень приблизительно[372]. Длинный обличительный монолог Гильды начинается сразу после исторической части его сочинения: таким образом поведение тиранов противопоставляется благородным деяниям Амвросия Аврелиана. Будь Гильда поэтом, он мог бы изложить свои претензии в форме сонета, как сделал поэт Перси Биши Шелли, критикуя представителей династии Ганноверов начала XIX века: «Король, старик, презренный и слепой, — подонки расы отупело-праздной, обжоры-принцы, грязь из лужи грязной, — правители с пустою головой…»[373][374]

Константин, которого Гильда обвиняет в прелюбодеянии и убийстве двух юных принцев, назван «тираническим детенышем нечистой думнонской львицы»; соответственно, с большой вероятностью он правил на Юго-Западном полуострове между Эксетером и Лендс-Эндом. Археологи только начинают выявлять раннесредневековые поселения в Девоне и Корнуолле; раскопки еще нигде не проводились[375], и пока только в одном месте найдены артефакты, сравнимые с находками из Кэдбери-Конгресбери и Саут-Кэдбери, указывающие на существование возможной королевской резиденции. Находки, сделанные в крепости на романтическом скалистом мысе Тинтагель, которую совершенно напрасно связали с артуровской легендой, свидетельствуют, что ее обитатели продолжали поддерживать тесные связи с континентом даже после ухода римлян из Британии: Тинтагель предположительно можно идентифицировать как резиденцию светских правителей Думнонии. Если большинство обнаруженных здесь прямоугольных каменных зданий относятся к V и VI векам (о чем говорят найденные артефакты), то крепость на мысе Тинтагель представляла собой весьма оживленное место: даже не дворец, а настоящий город-крепость, вероятно, не имевший аналогов на Британских островах. Найденные предметы роскоши — прекрасная посуда, стекло, украшения — доказывают, что здесь жили властители самого высокого уровня, хотя обычно военные вожди V века (как и их преемники VII века) проводили бо́льшую часть времени в разъездах, и, чтобы обнаружить их следы, впору разыскивать не дворцы, а временные лагеря.

Второй тиран Гильды, Аврелий Канин, — вероятно, один из недостойных внуков Амвросия, не оправдавших ожиданий современников. Гильда обвиняет его в разжигании гражданской войны, отцеубийстве и прелюбодеянии: его преступления — «словно нахлынувший прилив»[376]. Гильда не говорит, где он правил, но Ник Хайем, занимавшийся детальным анализом текста «О погибели Британии», предположил, что Канина можно соотнести с Кунигном, имя которого присутствует в памятной надписи на надгробии его дочери Авитторгии: AVITORIA FILIA CUNIGNI[377]. Надпись, вырезанная латинским письмом и огамом, была обнаружена на фрагменте надгробия, найденном в Кармартеншире, во дворе церкви Святой Маргариты в Эглвискуммине (Eglwyscummin) в конце XIX века. Если это так, то территория Аврелия Канина граничила с землями третьего тирана Гильды, стареющего Вортипора, правителя деметов, — седовласого «негодного сына доброго короля», которого Гильда обвиняет во множестве убийств и прелюбодеяний[378]. Цивитат деметов, как и цивитат думнонов, располагался на территории нынешнего Пемброкшира. Эти народы, жившие далеко от центров государственной и военной власти, сохраняли свою независимость в большей степени, нежели другие племена римской Британии. Возможно, им не пришлось в V веке заново изобретать идеи, связанные с королевской властью, — они их и не забывали. В Кастелл-Дуиране (Castell Dwyran) в соседнем Кармартеншире было найдено и другое надгробие — с крестом, вписанным в круг, и надписью латиницей и огамом: MEMORIA VOTEPORIGIS PROTICTORIS[379], что позволяет соотнести территории Вортипора с этой областью. Protictoris означает «страж», и это слово заставляет вспомнить утверждение Гильды: «Есть у Британии правители, есть наблюдатели» (habet britannia rectores, habet speculatores)[380]. Впрочем, отождествление Вотепорига с Вортипором вызывает возражения у лингвистов, которым в данном случае кажется крайне маловероятным выпадение «R»[381]. Как бы то ни было, Вортипор определенно правил где-то на юго-западе Уэльса.

Кунеглас, четвертый тиран, пороки которого обличает Гильда, — это, скорее всего, Кинлас Гох, чье имя присутствует в генеалогиях правящей династии королевства Рос, располагавшегося на северном побережье Уэльса, к востоку от реки Конуэй[382]. Согласно Гильде, Кунеглас (латинский эквивалент бриттского имени) — «возничий колесницы — прибежища Медведя, пренебрегающий Богом… на римском языке — рыжий мясник», ведущий войну «с гражданами»[383]. Выдвигались предположения, что Брин-Эврин (Bryn Euryn) — форт на холме над заливом Колуин, где не так давно были обнаружены массивные укрепления (пока не датированные), — мог быть твердыней Кунегласа. Аргументом в пользу такого предположения служит то, что Брин-Эврин расположен на территории округа, который в Средние века назывался Динейрт — «Медвежья крепость»[384]. Но скорее всего, это произвольные домыслы. Тем не менее любопытно, что Брин-Эврин находится всего в 5 километрах от еще одного форта, Касл-Деганви (Castle Deganwy), расположенного на двугорбом каменистом холме над устьем реки Конуэй. В свое время Касл-Деганви, видимо, охранял подходы к реке и богатым медным рудникам Грейт-Орм (Great Orme).

Этот форт предлагали на роль возможной резиденции Маглокуна — Маэлгуна Гвинеддского, «островного дракона» Гильды. Будучи последним в его списке тиранов, он тем не менее был «первым во зле»[385]. Касл-Деганви исследовал Лесли Алкок в 1960–1961 годах, и его находки относятся к нужному периоду. Но, как указывал сам Алкок, этот форт вряд ли мог быть основной резиденцией первых королей Гвинедда. С гораздо большей вероятностью их местом пребывания была крепость, обнаруженная в Аберфрау (Aberffraw) на острове Англси (валл. Inis Môn), за проливом Менай — именно там располагалась столица королей Гвинедда в IX–XIII веках[386]. Гильда предъявляет Маглокуну длиннейший перечень претензий, несмотря на то что, по его мнению, он был «выше почти всех вождей (дуксов) Британии». В юности Маглокун убил своего дядю. Захватив власть в королевстве, он публично поклялся стать монахом, но клятву не исполнил. Он женился, потом сделал любовницей жену племянника, после чего убил их обоих. В тексте сказано, что Маглокун «имел своим наставником изящного учителя всей Британии», и можно заподозрить, что здесь Гильда имеет в виду себя.

Имя этого короля появляется в нескольких генеалогиях, а его кончина во время «великой смерти» (чумы) упомянута в «Анналах Камбрии» в погодной статье за 547 год. Если эта дата верна и если Маэлгун был современником Гильды, то можно установить время жизни самого Гильды, — что позволило бы выстроить хронологию и других событий, включая битву у Бадонской горы. К сожалению, сейчас мало кто из ученых считает, что указанные в «Анналах Камбрии» даты верны[387]. Современные детальные подсчеты, проводившиеся с учетом всех погрешностей и допущений, позволяют датировать «О погибели Британии» периодом между 485 и 545 годами. Такой большой хронологический разброс должен напомнить всем пытающимся вписать историю Гильды (а также Бадонской горы — и Артура) в четкие хронологические рамки о необходимости быть осторожнее в своих построениях.

Однако глупо прийти на бега и не сделать ставку. Я ставлю на то, что Гильда писал свое сочинение ближе к концу V века, — и вот почему. Он прямо говорит, что он — современник внуков Амвросия Аврелиана, родители которого «носили пурпур» и, следовательно, занимали высокое положение в провинции до 410 года. Один из немногих фрагментов «Истории бриттов», по всей вероятности, восходящий к подлинным анналам V–VI веков, — хронология, приведенная в конце текста в главе 66. В ней упоминается битва при Гволоппе (Гемпшир), в которой Амвросий сражался с не известным нам ни по каким другим источникам Виталином[388] предположительно в 437 году, через 12 лет после начала правления Вортигерна в год консульства Феодосия и Валентиниана (425)[389]. Это может быть выдумкой составителя текста, однако датировки по консульствам с бо́льшей вероятностью могли быть взяты из какого-либо современного событиям источника[390], нежели ретроспективно вычисленные датировки от Рождества Христова, вошедшие в обиход позднее. Отлично: предположим, что деятельность Амвросия (как и Германа, Вортигерна, Виталина и Аэция) относится к 430-х годам. Его родители занимали высокое положение поколением раньше, в первом десятилетии V века, когда Британия была «плодородной на тиранов». Подсчет поколений на основе произвольных усредненных сроков — от двадцати пяти до тридцати лет — это типичная игра в «угадайку», но если взять за основу получающиеся цифры, то внуки Амвросия, современники Гильды, должны были быть взрослыми к концу V века. Я предлагаю датировать «О погибели Британии» примерно 500 годом: эта дата соответствует тому, что мы знаем о культурном багаже и образовании Гильды, и не позволяет растягивать тонкую ткань его исторического повествования до точки разрыва. Но это только одна из многих возможных гипотез, и не более того.

Области, где правили «короли», перечисленные в сочинении Гильды, явно располагались на западе Британии, на территориях, где никогда не строились землянки. В Уэльсе и в юго-западной, периферийной части римской провинции, похоже, сохранились древние политические институты (в том числе королевская власть) и механизмы сбора дани. Однако во всем этом есть нечто странное: если общепринятые идентификации верны, то в Британии Гильды был один «король» в землях думнонов в Юго-Западном Корнуолле, два «короля» — в Юго-Западном Уэльсе и два — на севере Уэльса. Между ними остаются огромные «незанятые» промежутки, и в такой ситуации две пары географически соседствующих королевств выглядят неестественно. Возможно, Гильда, выбирая адресатов своих гневных инвектив, руководствовался определенным принципом, который мы не понимаем, или, возможно, его «перечень тиранов» неполон по каким-то иным причинам. В любом случае список Гильды не столь надежное свидетельство, как хотелось бы думать историкам.

Гильда ничего не пишет о том, где проживает он сам, а география областей, где властвовали его тираны, неаккуратна. Однако похоже, что территории, которые они контролировали, более-менее соотносились с территориями цивитатов, а также известных нам раннесредневековых королевств Западной Британии. Поэтому очень соблазнительно связать эти области с той структурой власти, которая в исторической части рассказа Гильды представлена фразой «советники вместе с надменным тираном». Однако ошибочно связывать названия областей с размерами соответствующих цивитатов: во времена Гильды тираны могли возглавлять существенно меньшие территории — на самом деле размеры их владений определялись способностью правителей распространить свою власть на прежние племенные земли. «Короли» деметов и думнонов к концу V века могли править землями, по площади сравнимыми с округом Бердосвальда или территориумом Грейт-Честерфорда. И их резиденции (если считать таковыми комплексы, обнаруженные в фортах типа Динас-Повис) определенно были не намного роскошнее простых домов Макинга или Вест-Стоу.

Если вернуться в восточную часть Британии, где в итоге наследие Рима было практически полностью отвергнуто, то до недавнего времени исследователи даже не задавались вопросом, где в этом регионе мог жить сам «надменный тиран» Вортигерн. Вряд ли в Лондоне, который к концу V века якобы был заброшен и опустел. И конечно, не в Кентербери в Кенте, который он якобы отдал во владение двум ничтожным пиратам, свергнув его законного короля Гвирангона. Тогда где же?

Большие дома поздней постройки, которые вполне могли служить резиденцией правителя, были обнаружены в нескольких местах — в таких городах, где расположение центра власти давало бы стратегические преимущества. Ставка дукса Британии в Йорке — очевидное место, где мог бы находиться политический центр милитаризованного государства, особенно при наличии угрозы со стороны пиктов и скоттов; но во второй половине V века Йорк, скорее всего, стал малопригодным для жизни из-за частых затоплений. Можно предложить Веруламий — третий по величине город римской Британии. До прихода римлян он был «столицей» племени катувеллаунов. В I веке его сожгли ицены Боудикки, но он был восстановлен и процветал. Позже он стал одним из двух городов Британии, получивших статус муниципия[391]. В Веруламии были обнаружены поздние строения (вероятно, V века); он упоминается в связи с визитом Германа, его уникальный театр мог быть местом собраний[392]. Через Веруламий проходила Уотлинг-Стрит, одна из важнейших дорог бывшей провинции; кроме того, располагавшаяся в городе могила святого Альбана, привлекавшая паломников, придавала ему дополнительный вес в качестве религиозного центра. Внушительные насыпи к востоку и югу от Веруламия, которые перекрывали дороги, ведшие к Лондону и к Восточной Англии (или позволяли контролировать передвижение по ним), подчеркивали важную роль этого города в формирующихся структурах власти V века. Он мог быть тем самым городом Каер Минкип, который назван в перечне двадцати восьми крупных городов Британии в приписываемой Неннию компиляции.

Однако анализ результатов недавних раскопок в Восточной Англии привносит совершенно новые краски в нарисованную нами картину возникновения новых центров власти в городах, фортах и — на западе — в сохранившихся цивитатах. Рендлшем (Rendlesham) — небольшая деревня на судоходной реке Дибен в Суффолке — ассоциируется с находками золотого века англосаксонского гламура. Беда упоминает Рендлшем как место крещения Свитхельма, короля Эссекса VII века[393]; гораздо важнее — что в 6 километрах ниже по течению находится Саттон-Ху (Sutton Hoo), где было найдено знаменитое корабельное погребение. Для того чтобы пресечь изыскания «черных археологов» с металлоискателями, в середине 2010-х годов на территории деревни и в ее окрестностях провели масштабные раскопки, в процессе которых были обнаружены ценные артефакты V–VIII веков, очевидно принадлежавшие людям высокого статуса, и здания тех же времен. Находки распределены по площади, сравнимой с территорией Вест-Хеслертона и Макинга[394]. Найденные монеты императора Гонория, пряжки военных ремней и обтесанные серебряные монеты[395] позднеримского периода относятся к категории артефактов, связанных, как говорят археологи, с «осуществлением власти». Впоследствии в этом же месте появились землянки, затем — «длинные дома», затем — villa regiae, где в начале VII века располагался двор короля Редвальда: таким образом, похоже, что в Рендлшеме мы впервые получили возможность наблюдать некую непрерывную преемственность власти. Рендлшем стоит на реке, неподалеку от побережья, откуда можно быстро попасть на континент; он рано оформился как высокостатусный центр власти. По совокупности этих факторов можно предположить, что Рендлшем возник как более ранний аналог викингского longphort[396], то есть пиратской базы. Интересно, что к VI веку властители Рендлшема (если они действительно были властителями, а не просто пиратами) получали бо́льшую часть своих драгоценностей из меровингской Франции и еще более дальних краев, из Византии. Действовали ли они на свой страх и риск, добывая богатство самостоятельно, или подчинялись более могущественным повелителям с другого берега Ла-Манша? Мы не знаем.

Итак, похоже, следы «больших людей» V века можно найти в определенных местах: в римских крепостях, где, согласно археологическим свидетельствам, в V веке еще оставались гарнизоны; в некоторых (возможно, во многих) небольших городах, имевших свой территориум; в некоторых виллах; в фортах на вершинах холмов на западе и севере; на берегах судоходных рек, выводящих на побережья, откуда было удобно плавать на континент. Когда археологи и географы научатся лучше распознавать и интерпретировать имеющиеся данные, можно будет составить примерную карту. Бо́льшая часть рассмотренных вариантов отражает внутренние процессы, происходившие в бывшей римской провинции. Все вышесказанное подводит нас к логическому выводу, что в целом Британией V века управляла формирующаяся местная элита, — однако единый сценарий при этом отсутствовал; мы видим множество разных вариантов приспособления к изменившейся действительности, каждый из которых имел свои социальные, экономические и политические последствия, которые попадают в поле зрения историков лишь в тот момент, когда большая часть этого разнообразия уже теряется, — ближе к началу VII века. Найдется ли в этом мозаичном полотне место для великого переселения германских воителей и их дружин?

В какой-то момент в VI веке на кладбище на острове Танет похоронили мужчину с копьем, боевым кинжалом, щитом и кувшином, в котором могло быть пиво. Конечно, хотелось бы знать, кто положил к нему в могилу эти вещи — и почему. Видимо, покойный принадлежал к преуспевающему семейству, — возможно, он был главой семьи. На его похоронах, скорее всего, присутствовали многочисленные представители его рода, а может быть, и старейшины племени. Он говорил на языке народа, который позже будут называть «люди Кента» (или «кентцы»); его одежда и способ погребения считались подобающими для человека его возраста, статуса и происхождения. Его оружие принадлежало ему точно так же, как он сам принадлежал семейству и клану. А еще он принадлежал земле, которую обрабатывал, за которую, возможно, сражался и в которой его похоронили. Он, скорее всего, унаследовал свое оружие и право его носить так же, как унаследовал свой язык и культуру.

В дописьменных сообществах чувство принадлежности — к своей семье и дому, к более дальней родне и клану, к племени, объединенному общими традициями и культурой, — тесно связано с ощущением прошлого, с устными преданиями, хранящими память о земле и людях, с представлениями о предках и мире духов. Чтобы представить себе эти нематериальные реалии, археологам приходится разбирать зашифрованные послания, закодированные в принадлежавших людям вещах: имуществе, которое теряли, выбрасывали, передавали по наследству следующим поколениям, хоронили вместе с умершими. Но, как известно даже студентам-археологам, горшки — это одно, а люди — совсем другое. Мы знаем кое-что о жизни владельцев вилл благодаря дошедшим до нас письменным свидетельствам — например, письмам Сидония Аполлинария. Жители Вест-Стоу, Вест-Хеслертона, Макинга молчат — у нас есть только оставшиеся после них постройки, памятники, ремесленные изделия. Между черепком от горшка и живым человеком — пропасть, которую археологи не в состоянии преодолеть. Этнография, история искусств и лингвистика помогают заполнить эту лакуну: понять, что это значило — принадлежать и владеть, и как это было в течение нескольких веков после падения Рима.

^{Аберлемно II: величественная сцена битвы или охоты, вырезанная на каменной плите, найденной в церковном дворе Аберлемно (Ангус). Загадочный зигзагообразный жезл, зеркало и гребень — символическое отражение статуса и/или родства}

Оглядываясь назад из VII века или более поздних времен, поэты и историки Британии мифологизировали свое прошлое, мастерски вплетая смутно помнившиеся героические предания в канву социальных и этнических иносказаний. Короли дарили своим соратникам кольца, устраивали пиры, чествовали героев у себя за столом, давали им земли, где рождались новые поколения воинов. Соратники приносили клятву верности своему господину, обещая хранить ее до смерти, и следовали за ним в битву или в набег за скотом, стяжая славу, почет и добычу. Охотиться, слагать и исполнять песни, оказывать гостеприимство — все это были достойные занятия, которые и тысячу лет спустя по-прежнему изображались на пиктских надгробиях и высоких каменных крестах. Представители знати ездили верхом и сражались мечами, у простых людей были ясеневые копья и боевые ножи, иногда щиты. Принимать повелителя у себя дома было почетно, подчиняться и платить дань — недостойно. И дарение, и кража требовали ответа: дар — за дар, хвала — за хвалу, за кражу — преследование; ударивший получал ответный удар; за оскорбление полагалась месть, а за убийство — кровная вражда, и так по кругу. В династических историях и поэзии фигурируют также и знатные женщины — иногда как воительницы, но чаще — хозяйки, подающие чаши пирующим воинам, пророчицы и «пряхи мира»: ценный дипломатический капитал, который можно было использовать при заключении союзов. Женщины украшали своим присутствием «медовые залы», чествовали героев и подталкивали робких к действиям.

Результаты раскопок показывают, что простые люди — керлы и их жены, хозяева небольших дворов, — занимались земледелием, скотоводством, обыденными ремеслами. Судя по сохранившимся монастырским грамотам (самые древние из которых относятся к VII веку), сельские жители платили дань за пахотные земли и выпасы главе местного вилла (округа) — продуктами или в форме отработок. Мужчины были обязаны следовать за своим повелителем в битву и обеспечивать его всем необходимым. Древние законы покровительства подразумевали, что сопровождавшие господина люди, чувствуя, что и на них падают отблески его славы, радовались этому ощущению причастности. И сами они, в свою очередь, были повелителями своих домочадцев — детей, незамужних женщин, стариков и несвободных.

Кузнецы изготавливали прекрасные клинки и великолепные украшения: некоторые из них сохранились до сих пор и изумляют посетителей музеев; гончары делали кувшины и чаши. Поэты слагали песни, знахарки и ведуны лечили, предсказывали, проклинали и руководили церемониями и похоронами, — если верить более поздним сказаниям. Мальчишки становились мужчинами, как только усваивали, как управляться с копьем, девочки становились женщинами, выйдя замуж. Самые первые писаные законы свидетельствуют, что несвободные трудились на земле, на которой они рождались и умирали, и принадлежали ей в той же мере, как своему сообществу и своему господину или госпоже. Мужчины пахали и сеяли, женщины пряли и ткали, по осени они всей семьей отгоняли скот в лес откармливаться желудями и буковыми орешками. Они заготавливали бревна, чтобы строить дома, рубили сучья и ветви, чтобы делать изгороди, инструменты и древесный уголь, собирали где и как могли хворост для очагов, грузили в повозки и на телеги припасы для своих господ. Томасу Гарди, если бы он, переместившись во времени, попал в Британию V века, жизнь ее обитателей наверняка показалась бы странной: без привычных ему рынков, церквей, сельских джентльменов, городов и маноров.

Мужчины и женщины принадлежали семье, семья — роду, клану или пагу, род или клан — племени, у которого был свой «тотемный символ»: кабан, козел, олень, медведь. Они почитали своего легендарного прародителя (он мог быть воином или богом или совмещать то и другое), рассчитывая на его поддержку и помощь. Мифологические родословные уходили в далекое прошлое, к поколениям предков, похороненных под темными курганами в давние дни, когда обратившиеся ныне в руины стены и города, построенные исчезнувшей расой гигантов, гордо вздымались в небо.

Дошедшие до нас эпические повествования и поэмы ирландских, валлийских, камбрийских и англосаксонских поэтов рассказывают о деяниях королей, королев, воинов, о судьбах их народов, о смелых набегах и сказочных богатствах, о встречах людей с удивительными живыми существами и своенравными духами. В ирландской скеле «Похищение быка из Куальнге» рассказывается о войне уладов (жителей Ульстера, одной из четырех исторических провинций Ирландии) с Айлилем и Медб, яростной и воинственной королевой Коннахта, пытавшимися угнать великолепного и сказочно плодовитого быка, и о том, как юный и очень кровожадный герой Кухулин дал им отпор, а также о вмешательстве сверхъестественных существ, принявших обличья людей[397]. Средневековое собрание валлийских легенд, по-видимому сохранившее истории более давних времен, прославляет отважных воинов — Герайнта, который скачет в кровавую битву на быстром коне, держа в руке сверкающее копье, или даже римских узурпаторов вроде Магна Максима, чей образ поэтически переосмыслен в сказании «Сон Максена Вледига»[398]. К той же традиции относится и камбрийская поэма «Гододдин», повествующая о неудачном военном походе союза «людей Севера» (Gwŷr y Gogledd) против англов из Катраэта (Catraeth; Каттерик, римский город, контролировавший вход в долину Суэйла)[399]. Величайшая англосаксонская героическая поэма «Беовульф», названная по имени ее главного героя, рассказывает о его славной победе над ужасным чудовищем Гренделем, затем — о том, как спустя много лет он геройски погиб в последней битве с драконом, и завершается образцовым описанием его погребального костра и похорон[400]. В других англосаксонских поэмах говорится об изгнании и печали, рассказывается о кровной мести и хитроумных кузнецах. Древние повествования тех земель, которые сейчас зовутся Шотландией, до нас не дошли; пиктский язык никогда не был письменным, но в выразительных резных изображениях на камне мы обнаруживаем образы и темы, типичные для всех народов атлантических островов: охотники, воины, плодовитые быки, фантастические водяные звери, — мироощущение воинской знати, основу жизни которой составляли статус и слава, пиры, родственные связи и взаимные обязательства.

Эти истории содержат определенный культурный багаж, включающий язык, чувство общности и привязанности к родным местам, обычаи и законы, почтение к властителям и ремесленные традиции. Воплощенные во всех инсулярных преданиях представления и системы ценностей очень похожи, несмотря на культурные барьеры, которые принято расставлять между бриттами и англосаксами, или между срединными и восточными саксами, или между жителями приграничья и Болотного края. Несмотря на острое ощущение местной и региональной идентичности, народы Британских островов были скорее похожи друг на друга, нежели друг другу чужды. Это неудивительно: их языки и культуры имели общие индоевропейские корни[401]. Их заботило право на землю и домашний скот, ход времени, возмещение за увечье, причиненное намеренно или случайно, нарушение границ (включая технически сложный вопрос относительно нарушающих границу пчел)[402], брак и развод, плодовитость, социальная иерархия, а также цена — всего, вплоть до размера компенсации за свинью, которая умерла до того, как ее откормили на осеннем урожае желудей[403]. Ход времени и путь человека по дуге жизни отмечались празднествами и церемониями в соответствии с движением Солнца, Земли, Луны и приливов. Дошедшая до нас поэзия таит в себе практическую мудрость, загадку и ироничную философию:

Mæst sceal on ceole… sweord sceal on bearme. Мачте место на корабле… мечу место на коленях[404].

Можно даже предположить, — поскольку нет возможности доказать, — что семьи и местные сообщества имели свои традиции, касающиеся песен и танцев, и передавали их из поколения в поколение. Мудрый археолог, работая лопатой и совком, грезит о сельских плясках и карнавалах в духе Брейгеля.

Беда Достопочтенный, писавший в первой половине VIII века, перечислил пять языков, на которых говорили на острове Британия: ирландский, бриттский, пиктский, английский, а также латынь. Он, видимо, и сам владел как минимум тремя из них[405][406]. По его мнению, на этих языках (кроме латыни) говорили четыре различных народа (лат. gens). Беда утверждает, что gens Anglorum (народ англов) прибыл в Британию в середине V века во время adventus Saxonum — массовой миграции трех могучих германских племен: англов, саксов и ютов. Этничность — идея о принадлежности человека к определенному gens — была неотъемлемой чертой мировоззрения Беды, в соответствии с которым (и, очевидно, в согласии с христианской ветхозаветной парадигмой) он приписывал моральные прегрешения целым народам. Бритты, например, все были виновны в том, что отказались проповедовать христианство поселившимся в Британии англам — за два века до Беды.

Беда также считал, что всякое общество представляет собой жесткую социальную иерархию, верхние и нижние ступени которой разделяет непреодолимая пропасть[407]. Его представления об иерархии находят свое отражение в том, как он описывает социальное устройство известного ему светского общества, выделяя отдельные группы: короли (reges), их приближенные (principes), гезиты[408] (дружинники), свободные земледельцы (керлы) и, наконец, несвободные (paupere vulgo или rustici). Судя по раннесредневековым ирландским законам, церковники учитывали и еще более тонкие иерархические различия, хотя сомнительно, что их подробные «табели о рангах» отражали социальные реалии. В церковном мире папа был аналогом императора, архиепископы — аналогами королей, епископы — гезитов, священники — керлов, а светские люди — их несвободных подданных[409].

Лучший пример, иллюстрирующий представления Беды о правилах социальной иерархии, — рассказанная им история человека по имени Имма[410]. Имма был ранен в сражении на реке Трент (679), в котором погиб брат нортумбрийского короля Эгфрида. Очнувшись после того, как битва закончилась, он обнаружил, что лежит окровавленный, но живой, среди неподвижных тел на поле брани. Имма стал искать товарищей, которые помогли бы ему, но его обнаружили дозорные противника и привели к своему повелителю — гезиту или тэну из дружины мерсийского короля Этельреда. На вопрос, кто он такой, Имма ответил, что он бедняк и женатый человек, а его обязанностью было доставлять провизию воинам его господина.

Такой человек по рангу стоял ниже гезита и, следовательно, не был достоин того, чтобы потребовать за него выкуп или убить ради кровной мести. Люди, захватившие Имму, залечили ему раны и заковали в цепи, чтобы он не убежал, однако цепи не желали на нем держаться. Беда не объясняет, почему нескованный Имма не убежал, хотя очевидно, что он включил историю Иммы в свое сочинение именно из-за этого чудесного эпизода. В конце концов люди, сторожившие Имму, поняли «по его обличью, одеянию и речи», что он отнюдь не бедняк, а принадлежит к благородному роду. Гезит призвал Имму к себе и велел ему честно открыть свое происхождение, пообещав, что не причинит ему вреда. Имма признался, и гезит сказал, что должен был бы убить его, отомстив таким образом за своих родичей, погибших в битве. Но, не желая нарушать слово, он пощадил пленника и в итоге продал его фризам в Лондон. Очевидно, что моральные дилеммы приходилось решать даже по отношению к людям более низкого статуса.

Беда также понимал, что общество должно быть способно интегрировать тех, кто исходно к нему не принадлежал, то есть по каким-то причинам не был встроен в существующую светскую социальную иерархию. Когда в 597 году в Кент прибыл миссионер Августин, посланец папы Григория, король-язычник Этельберт толком не знал, как с ним быть, несмотря на то что его королева, Берта, была франкской христианкой. Этельберт держал Августина и его спутников на расстоянии, на острове Танет, пока обсуждал ситуацию со своими приближенными (и можно вообразить, что дебаты велись не только в общем зале, но и в супружеской спальне)[411]. В конце концов роль прибывшего как главы большого посольства, явившегося от могущественного владыки (папы), и, возможно, псевдовоинский символизм христианских атрибутов посла убедили короля в том, что положение Августина соответствует рангу владеющего землей воина: поэтому он дал Августину «подходящие» земли, где тот мог поселить своих спутников[412]. Фактически Этельберт стал его повелителем, защищая христианскую миссию своей властью от недоброжелателей и воров. Повелители должны были знать тех, кто связан с ними социальными обязательствами, свободные керлы и несвободные должны были знать, кто их господин.

Представления историков об обществе раннего англосаксонского периода сформировались во многом под влиянием сведений о культурных традициях и нормах поведения, просматривающихся в историях Беды и подкрепленных текстами героических сказаний (немалая часть которых романтически ретроспективна), а также идеями XIX века относительно расы, статуса и генетического превосходства. С того момента, как в XVIII веке археологи-любители выявили и опознали захоронения раннего Средневековья, и до настоящего бума, последовавшего за сенсационной находкой корабельного погребения в Саттон-Ху, обнаруженного накануне Второй мировой войны, археологи искали — и находили — следы этих предполагаемых культурных традиций и норм. Считалось, что доминировавшая мужская воинская германская элита практически полностью определяла культуру ранней англосаксонской Англии. Захоронения с погребальным инвентарем в восточных и южных районах Англии предоставляют богатый материал археологам и историкам, желающим подкрепить или проверить общепринятые гипотезы относительно идентичности, социальных связей и общественной иерархии. Наличие среди погребального инвентаря множества артефактов, очень похожих по стилистике на предметы с континентальных побережий Северного моря, вроде бы подкрепляет исторические свидетельства о переселении (возможно, сопровождавшемся завоеванием) народов Северо-Западной Европы в Британию в V веке.

Примерно с середины V века и до середины VI века умерших из gens Anglorum чаще всего хоронили в земле: обычно с погребальным инвентарем, порой — с оружием. Кремационных погребений, особенно на больших кладбищах, становилось все меньше. Типичным примером воинского захоронения может служить погребение конца V или начала VI века в Лейкенхите (Lakenheath) в Суффолке[413]: там похоронен мужчина (в данном случае тридцати с небольшим лет) с копьем, боевым ножом («саксом»), щитом и тяжелым «узорным» мечом (изготовленным посредством так называемой узорной сварки). Лейкенхит расположен на северо-западе Суффолка, на границе Болотного края и норфолкского Брекленда: в дне ходьбы к западу от него находится город Или, примерно на таком же расстоянии к юго-востоку — Вест-Стоу. В этих краях обнаружено много поселений и захоронений доисторического, римского и раннесредневекового периодов.

В могиле лейкенхитского воина были обнаружены не только меч, копье и щит, но и останки коня и упряжь, бадья с металлической окантовкой (возможно, в ней был эль для погребального пира или для путешествия в мир иной) и кости животных (скорее всего, от помещенных в могилу мясных отрубов). Могилу окружает кольцевой ров, свидетельствующий о том, что, скорее всего, здесь был насыпан могильный холм или курган, закрывавший могилу и отмечавший место последнего упокоения. Конь, принесенный в жертву и похороненный вместе с хозяином, получил сильнейший удар в голову, расколовший череп и смявший детали узды. Мужчина был ростом 177 см, физически крепок, без признаков тяжелых ранений или болезней — таким мог бы быть легендарный Беовульф. Помимо прочего, данное погребение отличается от большинства захоронений того же периода еще и тем, что вокруг него обнаружены остатки нескольких детских могил (в некоторых из них также было оружие). Анализ скелетов показывает, что это могли быть дети лейкенхитского воина.

Судя по тысячам исследованных захоронений конца V–VI века в Восточной и Южной Англии, обычно людей хоронили с небольшим количеством достаточно скромного погребального инвентаря: взрослые мужчины забирали с собой ножи, женщин хоронили с веретенами, иногда — с ключами или миниатюрными туалетными принадлежностями, изредка — с бусами. Очень часто в захоронениях обнаруживают емкости, в особенности небольшие сосуды для питья или готовки. Гораздо реже в погребальном инвентаре присутствуют более ценные предметы: застежки для рукавов и украшения у женщин[414], мечи, копья, щиты у мужчин. Если в более ранних ингумационных и кремационных захоронениях не прослеживается никаких признаков социальных различий, то с конца V века некоторых людей стали намеренно хоронить отдельно от всех остальных — в курганах или рвах, окружавших доисторические тумулусы.

На первый взгляд, иерархические различия очевидны: чем больше отличается место погребения от мест «обычных» захоронений, чем разнообразнее погребальный инвентарь, тем меньше людей, которые благодаря своему богатству или статусу заслужили подобное погребение. Считается, что воины и знатные женщины VI века принадлежали к элите — достаточно многочисленной общественной страте предположительно германского происхождения, нужды которой обеспечивали свободные, но не знатные керлы и несвободные (часто, судя по всему, местные) поселяне вроде того, кем прикинулся Имма. Ингумационные и кремационные захоронения с погребальным инвентарем предоставили богатый материал для исследований методами процессуальной археологии[415] и изучения социальной антропологии раннего Средневековья. В опубликованных работах предлагались реконструкции самого разного толка — от представлений о загробной жизни до домашнего уклада жителей Британии VI века[416].

Географически область распространения захоронений с погребальным инвентарем примерно совпадает с районами распространения землянок и кладбищ с кремационными урнами, из-за чего сложилось вполне логичное и практически общепринятое мнение, что в этих могилах похоронены потомки англов, саксов и ютов, — те самые гезиты, которых описывал Беда: воины, которые в смерти, как и в жизни, отличались от исконных обитателей этих мест внешностью и обычаями, а также, несомненно, языком, на котором говорили они сами и те, кто их оплакивал. По скелетам можно установить, что люди, которых хоронили с оружием, в среднем были на 2,5 см выше людей, похороненных без него, и на основании этого был сделан вывод, что генофонд владельцев оружия отличался, — проще говоря, что они были потомками континентальных германцев. Несмотря на все оговорки насчет того, что «горшки — это одно, а люди — совсем другое», эти археологические данные было принято считать подтверждением рассказа Беды об adventus Saxonum, — доказательством, что говорящая на германских языках воинская элита поработила и подчинила себе носителей местной культуры. Однако примеры, рассмотренные в предыдущей главе, позволяют предположить, что возможны и другие интерпретации.

Был ли мужчина, похороненный в Лейкенхите, германским воином? В каком-то смысле дать ответ легко: изотопный анализ его зубов показывает, что он был местным уроженцем[417]. Но это далеко не исчерпывающий ответ: возможно, он был сыном иммигрантов, но сам рос в Восточной Англии, ел то, что здесь выросло, пил здешнюю воду. Что же касается его воинской доблести и жизненного пути, тут все не так просто. Проведенный Генрихом Хёрке анализ сорока семи кладбищ V–VIII веков (суммарно почти 4000 захоронений) показал, что почти в половине мужских ингумационных захоронений присутствовало какое-либо оружие[418]. Процент таких захоронений от общего числа погребений увеличивается с конца V века (когда и был похоронен лейкенхитский воин), достигает максимума во второй четверти VI века, затем постепенно снижается. Маловероятно, что половина всех мужчин того времени были профессиональными воинами; а если и так, то вряд ли они были элитой. Нормальное распределение статистических данных указывает скорее на массовое распространение ставшего «модным» обычая и последующий спад интереса к нему, чем на реакцию, свидетельствующую о возрастании уровня насилия в обществе или ведении военных действий.

С учетом того, что во времена династических войн конца VI–VII века, когда основной воинской силой были дружины вождей, захоронений с оружием становится меньше или они вообще исчезают, утверждения, что каждый мужчина, похороненный с оружием, был профессиональным воином, кажутся сомнительными. Хёрке отмечает, что в захоронениях практически никогда не присутствует полный комплект вооружения: чаще одна или две вещи. Наконец, есть еще один убедительный аргумент: в некоторых детских захоронениях также находят оружие, хотя похороненные мальчики вряд ли могли быть закаленными в боях воинами. Менее 2 % людей, похороненных в известных нам погребениях конца V–VI века, имеют следы ран, нанесенных холодным оружием[419]. При этом у людей, похороненных с оружием, встречаются признаки разных физических патологий, включая сильный артрит, — а на скелетах некоторых из тех, кто не заслужил погребения с оружием, напротив, имеются очевидные признаки насильственных действий, например следы резаных ран на черепе.

^{Набор оружия из захоронения в Гримторпе на меловых холмах Йоркшир-Уолдс, обнаруженного Джоном Мортимером в конце XIX века, зарисованный его сестрой Агнес}

Сейчас большинство археологов полагают, что оружие и другие статусные предметы в погребениях не просто были приметами воинских заслуг, но выражали сложный комплекс представлений о социальной идентичности и не соотносились с биографией умершего напрямую. Другими словами, захоронения с оружием, как и использование керамики определенного стиля, были одним из аспектов габитуса[420] — признанным знаком принадлежности к традиции и культурного сродства. Подобный способ захоронения мог указывать на привилегированное положение усопшего, возможно — на престиж и богатство его рода. Не исключено, что такая честь подобала лишь главе дома. Или, возможно, копье или боевой нож могли положить в могилу в надежде на то, что человек, не имевший определенных привилегий при жизни, получит их в мире ином. Или провожающие отдавали их в качестве дара (или дани) духам иного мира или прародительнице-земле. Наверняка среди похороненных с оружием были и опытные воины, и бывшие дружинники, но это обстоятельство не было необходимым условием для подобного захоронения.

И еще одно соображение. Члены профессиональных военных отрядов (комитатов) составляли немногочисленную элиту, но доблесть и сверкающее оружие требовались мужчине не только для того, чтобы сражаться за своего господина на поле брани. Там, где не было иных пастбищ, кроме лесных выпасов, и скота было мало, на горных выгонах и вересковых пустошах, в обширных лесах, окружавших многие поселения, охота с копьем и щитом — на кабанов, оленей, волков, диких быков — давала возможность мужчине, мечтавшему о воинской славе, проявить свою доблесть и обеспечить домочадцев дополнительной мясной пищей. Оружие, положенное в могилу такого человека — защитника и кормильца — как символ его заслуг, как знак причастности к сообществу, как часть ритуала перехода, может быть скрытой отсылкой к более сложной истории, нежели романтическая легенда о подвигах благородного воина. Впервые за много поколений появился новый идеал мужества — одновременно и охотник, и ривер-налетчик, и эсквайр, и воин. Возможно, мужчина, удостоившийся роскошного погребения на границе Болотного края в Лейкенхите, был воином — а может, и нет. Не исключено, что он был одним из «больших людей», по частям унаследовавших приватизированную власть почившей Римской империи, и управлял своей территорией, собирая внушительную дань. Люди, устраивавшие его похороны, сочли, что он готов к битве.

По понятным причинам исследователи уделяли гораздо меньше внимания тем сообществам, где умерших хоронили с малым количеством погребального инвентаря или без него. До появления в середине XX века метода радиоуглеродного датирования[421] датировать захоронения без погребального инвентаря было крайне сложно. В западных и северных областях римской Британии зачастую трудно отличить погребения римского периода от более поздних захоронений. Воинов и маркитантов, рабынь и знатных женщин — всех хоронили в одинаковых могилах, и лишь сохранившиеся надгробия порой помогают определить статус умерших и язык, на котором они говорили. Иногда, как в случае надгробия Вотепорига Защитника, имеется прямое указание на статус. Изредка надпись на надгробии сообщает, к какому местному сообществу покойный себя причислял: например, христианин по имени Алиорт, похороненный на кладбище валлийской деревни Лланалхирн (Гвинедд), был Elmetiacos, то есть говорившим по-бриттски уроженцем Элмета (в нынешнем Западном Йоркшире)[422]. Еще один интересный памятник из Кередигиона (за западе Уэлльса) отмечает место последнего упокоения Корбаленга (имя ирландское) из цивитата ордовиков, территория которого находилась чуть севернее[423]. В одном случае мы получаем сведения о профессии: Meli Medici fili Martini iacit («Мели, лекарь, сын Мартина, лежит здесь»)[424]. Все это позволяет узнать интереснейшие подробности из жизни отдельных развивающихся сообществ, но материал слишком скуден, чтобы можно было представить себе устройство всего общества: помимо прочего, почти никогда не удается соотнести обнаруженные останки (позволяющие выявить шрамы, получить сведения о болезнях и изучить красноречивый генетический материал) с надгробным камнем. Как правило, многие кладбища, особенно находящиеся вблизи римских городов или вилл, классифицировали как «позднеримские». Но всегда оставались подозрения, что некоторые из них использовали в V веке и даже позже[425].

Сомерсетская деревня Каннингтон (Cannington) на западном берегу судоходной реки Паррет расположена в нескольких километрах от места ее впадения в Бристольский залив. Неподалеку на холме находится небольшой доисторический форт. Между ним и современной деревней расположено пока не исследованное романо-бриттское поселение. В начале 1960-х годов бо́льшая часть размещавшегося рядом с поселением кладбища была разрушена при разработке карьера; археологам осталось исследовать только сохранившийся участок. За долгое время существования кладбища там могли похоронить несколько тысяч человек: более 500 погребений удалось обнаружить при раскопках[426]. Бо́льшая часть — типичные захоронения, какие находят поблизости от позднеримских городов и на окраинах бывшей римской провинции. Могилы в основном расположены рядами, ориентированы примерно по линии восток — запад, что согласуется с христианской практикой, но никоим образом не становится исключительным признаком, характерным только для христианских погребений. Некоторые могилы облицованы камнем, подобно древним цистовым захоронениям[427]. Судя по данным, полученным с помощью радиоуглеродного датирования, а также отдельным характерным артефактам из немногочисленного погребального инвентаря, на этом кладбище умерших хоронили более-менее одинаково на протяжении длительного периода — с IV по VIII век, примерно полтысячи лет. Что могут рассказать безмолвные захоронения Каннингтона о том, кем считали себя покоящиеся здесь люди, об их имуществе и занятиях, об их якобы воинской культуре, описанной позднейшими бриттскими историками, воспетой в героических песнях и увековеченной в руинах фортов на холмах?

Похоже, что на большом кладбище Каннингтона хоронили жителей территории, центром которой был соседний форт: возможно, там была резиденция вождя небольшого племени или клана, с которым обитателей этих мест связывали узы господства и родства. Форт на холме и расположенное рядом поселение толком не исследовали. Однако в других сомерсетских фортах этого периода проводились масштабные раскопки: можно вспомнить Саут-Кэдбери (самый известный из них), а также Кэдбери-Конгресбери чуть севернее Каннингтона, расположенный в очень похожем месте — на реке Конгресбери-Йоу, впадающей в Бристольский залив. Если где-то и можно обнаружить следы воинской элиты, то, скорее всего, именно здесь — в тех краях, где заброшенные в ранний период римского правления форты на холмах были заново заселены и отремонтированы в V–VI веках.

Именно здесь можно рассчитывать обнаружить Амвросиев и Артуров, если таковые существовали. Но что делать, если могилы великих воинов и повелителей этих мест не отличаются от могил их сельских данников, обеспечивавших вождя и его дружину всем необходимым? Похоже, что после смерти все различия между ними стирались. Что это говорит о социальной иерархии и представлениях об идентичности? Отремонтированные форты на холмах, как и впечатляющие захоронения с оружием на востоке, слишком хорошо вписываются в традиционный нарратив эпического конфликта, составляющий главное очарование героической эпохи. Но это иллюзия: частоколы, валы и крепкие ворота, как и стены римских городов, и погребения с оружием, могут свидетельствовать просто об амбициях властителей, а не о постоянных войнах.

В подавляющем большинстве обычных поселений V–VI веков нет никаких следов защитных сооружений, а в тех немногих случаях, когда на скелетах обнаруживаются признаки насильственной смерти (следы от холодного оружия, переломы черепа), можно предположить, что травмы были получены на охоте или в пьяной драке, а не в сражении. Но сказанное, конечно, не исключает того, что в V веке в Британии правили разбойники.

Итак, хотя поиски Хенгеста, Хорсы или Артура методами археологии или антропологии не дают ожидаемых результатов, сторонники идеи о миграции германской элиты или даже о полном вытеснении исконного бриттского населения ордами язычников (то есть германскими пиратами и крестьянами) могут утешиться тем, что свидетельства топонимики и языка, безусловно, на их стороне. По крайней мере, так всегда считалось.

К 500 году в большинстве областей бывшей римской провинции определенная (возможно, значительная, хоть и меньшая) часть населения говорила на языке, родственном древнефризскому или древнесаксонскому, в то время как все остальные говорили на поздней латыни и/или бриттском. «Германские» поселенцы хоронили умерших в земле с личными украшениями и оружием, схожими с теми, какие находят во Фризии, Скандинавии, Франции, Северной Германии. Сейчас большинство археологов отвергают идею массового вторжения в Британию германских племен из-за Северного моря под предводительством военных вождей, предполагая в качестве альтернативы, что небольшая группа иммигрантов, принадлежавших к воинской элите, смогла быстро подчинить (и фактически поработить) местное население, разучившееся сражаться или слишком ослабевшее от голода, чтобы сопротивляться. Кое-кто, спекулируя на идеях расовых идеологов XX века, говорит о появлении в Британии социального апартеида[428]; другие, напротив, утверждают, что изменения в составе населения были пренебрежимо малы[429]. Надежды на археогенетический и изотопный анализ не оправдались, поскольку полученные данные, не будучи исчерпывающими, в свою очередь становятся объектом критики. Пока мы не найдем достаточного количества захоронений англов, саксов, ютов, датчан и шведов (не только в Британии, но и на континенте), этнический вопрос остается открытым.

При этом лингвисты и специалисты по топонимике поддерживают гипотезу о полном вытеснении прежнего местного населения, считая, что бесследное исчезновение бриттского языка и латыни на востоке и юге Британии и замена их языками, которым предстояло стать древнеанглийским, иначе объяснить нельзя[430]. В древнеанглийском очень мало слов, заимствованных из поздней латыни или из бриттского, в особенности относящихся к реалиям повседневной жизни (сельское хозяйство, домашняя утварь, инструменты, дни недели). Говорят, что в современном английском сохранилось всего десять бриттских слов[431]. Для сравнения: в средневековом французском очень много заимствований из латыни, несмотря на то что, согласно надежным свидетельствам источников, в V веке в Галлию вторглись армии франкских королей, говорившие на германских языках. В средневековом валлийском, прямом потомке бриттского, также сохранился большой пласт латинских заимствований[432]. Кроме того, лингвисты отмечают, что никакие характерные особенности бриттского языка (скажем, его фонетика или синтаксис) не оказали влияния на древнеанглийский, — хотя этого следовало бы ожидать при наличии нескольких поколений двуязычных носителей бриттского/фризского/саксонского[433]. Иначе говоря, если бы говорившие на германских наречиях иммигранты обучили местных жителей своему языку, те говорили бы с определенным акцентом, позволяющим моментально отличить носителя языка от человека, выучившего язык в качестве второго; впоследствии подобная ситуация наверняка отразилась бы на развитии формирующегося древнеанглийского языка. Самые уважаемые специалисты по топонимике утверждают, что практически полную замену бриттских названий поселений и топографических элементов в центральных областях Британии английскими топонимами (названия рек — такие как Уз, Дервент, Эйвон, — примечательные исключения) нельзя объяснить иначе, как только появлением большого числа иммигрантов относительно низкого социального статуса — германских керлов, вытеснивших местное население. Они считают, что повсеместное изменение названий поселений и элементов ландшафта не могло быть следствием перехода власти к немногочисленной воинской элите и, следовательно, любые гипотезы о пренебрежимо малой германской иммиграции просто несостоятельны[434].

Однако новое, недавно опубликованное исследование грозит перевернуть эти устоявшиеся представления с ног на голову, точно так же, как находки в Рендлшеме заставляют переосмыслить уже сложившиеся идеи о способах возникновения центров власти. Питер Схрейвер, специалист по кельтским языкам, показал, что, хотя в древнеанглийском языке в том виде, в каком он появляется в письменных источниках в начале VII века, не заметно никакого влияния так называемого горного бриттского (языка, на котором в свое время говорили в западных и северных районах Британии, реконструированного по сохранившимся надписям и последующему развитию древневаллийского), тем не менее некоторые особенности древнеанглийского звукового строя все-таки были заимствованы из местного (ныне утраченного) языка. Схрейвер реконструирует этот утраченный язык (который он называет «равнинным бриттским»), отмечая, что подтверждения его существования можно найти, как это ни странно, в древнеирландском[435]. Несмотря на отсутствие в древнеанглийском лексических заимствований из «равнинного бриттского», специфические особенности древнеанглийского произношения указывают на продолжительный контакт представителей германских племен и бриттов. Другими словами, на древнеанглийском действительно говорили с местным бриттским акцентом. Древнеанглийская манера растягивать гласные пошла от местных жителей, а не от чужеземцев. Один из столпов гипотезы о полном физическом вытеснении исконного населения Британии англосаксонскими захватчиками и поселенцами дал трещину.

Общее место в истории возникновения английской нации — считать, что германские завоеватели рассматривали бриттов как людей, стоящих ниже по социальной лестнице[436]. Беда (который был предвзят) подразумевает, что так и есть. В законах уэссекского короля Ине (конец VII — начало VIII века) проводится различие между теми, кого называют wealh или wilisc, и englisce mon. Вторые, очевидно, имели более высокий юридический статус, когда речь шла о вире и принесении клятв. Слово wealh (мн. ч. wealas) означает «валлиец»; но первоначально оно имело значение «чужак» и, соответственно, «бритт», а потом стало использоваться для пренебрежительного обозначения несвободного человека, раба. Поскольку во многих английских топонимах — например, Walcott и Walton — это слово встречается в сочетании с терминами, обозначавшими мелкие поселения, обычно считается, что такие места могли быть небольшими анклавами поселян, говоривших по-бриттски, в тех областях, где доминировало германское население.

Тем не менее утверждение, что законы Ине якобы отражают социальную дискриминацию местного населения, можно оспорить. Во-первых, законы Ине сохранились только в составе свода законов, составленного в IX веке при дворе короля Альфреда: вполне возможно, что переписанный спустя два столетия текст не вполне точно отражает юридическую практику даже времен Ине, не говоря уже о социальных и юридических реалиях V века. Во-вторых, в самых ранних из дошедших до нас сводов законов — из Кента, где, согласно легенде, высадились первые отряды коварных англосаксонских захватчиков, — ничего подобного нет. В-третьих, есть вероятность, что ассоциация между местным происхождением и низким социальным статусом могла возникнуть и в результате прямо противоположного процесса: возможно, не бритты стали низшей кастой, а эпитет «бритт» стали применять в негативном смысле для обозначения людей самого низкого социального положения. Причастность и непричастность — две стороны идентичности.

Упрощенные представления о социальном доминировании, многие из которых основаны на уместных (или неуместных) исторических аналогиях с колониализмом, часто описывают процесс выбора и выражения своей причастности к определенному месту, племени, социальному слою, еще чему-нибудь слишком примитивно. Мы слишком мало знаем о социальных процессах V и VI веков, чтобы исчерпывающе объяснить, как могли произойти столь существенные изменения в культуре и языке. То же можно сказать и о концепции германской миграции. Люди перемещались морским путем между континентальной Европой и Британскими островами с тех самых пор, как ледниковые воды затопили соединявший их некогда перешеек. В течение трех с лишним веков люди со всех концов Римской империи приплывали в Британию и селились там, и многие поселенцы наверняка были родом из ближайших к Британии прибрежных областей Европы. Легионы и когорты, служившие в Британии, набирались по всему «римскому миру». Двое известных нам старших командующих, с которыми в конце IV века приключились неприятные истории, носят германские имена: Фуллофавд и Нектарид[437]. Тот факт, что множество разных предметов материальной культуры доставляли в Британию через Ла-Манш и Северное море (как до, так и после ухода легионов), как и позднейшее доминирование древнеанглийского языка, предполагает наличие динамичных контактов между народами, но детально описать эти контакты, скорее всего, никогда не удастся. Торговцы привозят из своих поездок не только товары. Мода меняется. Не исключено, что в Нидерландах через несколько поколений английский язык полностью вытеснит голландский — вследствие культурного доминирования английского языка, а не потому, что захватчики из Эссекса прогонят голландцев из их земель. С дистанции в полторы тысячи лет сложно оценить социальные выгоды от принятия нового языка и обычаев.

Эта глава посвящена представлениям о принадлежности и причастности в самом широком смысле: от права обладания имуществом до ощущения связи и сродства с местом, родом и обществом. Человек принадлежал земле, на которой родился. Он принадлежал к своему кругу домочадцев и подданных своего господина, к своему клану или пагу, к более широкой группе, объединенной родством, к племени и, возможно, к традиции, отразившейся в практике захоронений, ремесленных приемах, планировке поселений. Человек также принадлежал к некой социальной группе, что, как правило, определяло его жизненный путь и возможности. Раннесредневековое общество было жестко стратифицировано. Однако оно было динамичным, со всеми тонкостями и нюансами, как и любая современная культура. Взгляните на картину, где изображена жизнь позднесредневековой фламандской деревни: вот играющие дети, вот нищие-попрошайки, флагелланты, пилигримы, чудаки, калеки, торговцы, ремесленники — все занимаются обыденными делами, все совершенно человечны в сложностях и превратностях своей жизни, действуют порой в согласии со здравым смыслом, а зачастую — нет. Разве антрополог в состоянии выявить такое разнообразие социальных ролей и общественных проявлений, имея в своем распоряжении лишь древнюю могилу или осколки горшка, валяющиеся на земле? Даже если бы можно было расспросить самих жителей Британии V–VI веков, они могли и не знать всего — или не захотеть рассказывать.

Историки и археологи, работающие в основном с артефактами патриархальной элиты и сочинениями церковников, проводивших жизнь в узком мужском кругу, порой предлагают своей аудитории поверхностные идеи, недооценивая или вообще игнорируя роль, которую играли женщины. Примитивная модель общественного устройства, согласно которой люди, работавшие на земле, выплачивали дань в пользу кочующей с места на место воинственной элиты, дает возможность аккуратно разделить островное население на англов, саксов, пиктов и бриттов, но не позволяет изобразить реально существовавшее общество, гораздо более сложное и открытое для социальной конкуренции. Обычно считается, что в V и VI веках в центральных областях Британии общество было патрилокальным и патрилинейным, иначе говоря, после заключения брака супруги жили с семьей мужа, а собственность и права передавались по мужской линии. Социальные и культурные следствия такой системы трудно переоценить: замужние женщины жили в отрыве от своих кровных родственников; они уходили из дома родителей и вынуждены были приспосабливаться к образу жизни и обычаям родни мужа. Они трудились на земле своего мужа и для его блага. Но не следует забывать, что — по крайней мере, в рассматриваемый период быстрых социальных изменений — существовали и альтернативные варианты, в частности матрилокальность, когда муж переселялся в семью жены и возделывал ее землю. В сохранившихся сводах законов средневекового Уэльса и раннесредневековой Ирландии есть указания на то, что подобные вариации были возможны, что женщины могли владеть собственностью (в основном — ткацким и сельскохозяйственным инвентарем, но также и землей), что вопрос о разводе решался более справедливо, чем в позднесредневековый период, что вдовы могли наследовать имущественные права своего супруга[438]. Немаловажно и то, что погребальный инвентарь в ингумационных и кремационных женских захоронениях в равнинной части Британии богаче, чем в мужских. Материальные свидетельства социального статуса женщин (прически, вышивки, ткани и прочее) практически не сохранились, но это не повод считать, что их не было: наверняка они отражали реалии той бурной эпохи не менее ярко, чем воинские побрякушки.

Лингвисты утверждают, что в ситуации выбора родители растят детей так, чтобы те говорили на социально более выгодном языке. Однако в раннем Средневековье родители далеко не всегда сами растили своих детей: их отдавали на воспитание в другие семьи в качестве подтверждения неких взаимных обязательств и покровительства; иногда это делалось при заключении политического союза — в этом случае воспитанник был отчасти учеником, отчасти — заложником. Эдвин, сын Элле, изгнанный наследник королевского рода Дейры, позднее — король Нортумбрии (ум. 632), англоговорящий язычник с севера Британии, воспитывался и рос при дворе правителей Гвинедда и, возможно, Регеда, среди говоривших на валлийском языке христиан[439][440]. Его дочь Эанфлед воспитывалась — также в изгнании — как христианка при дворе королей Кента, затем — у короля Дагоберта I в Париже[441]. Ее знакомство с тонкостями франкской политики позже сыграло ключевую роль в становлении Нортумбрийского королевства. Освальд, потомок королевской династии Берниции, язычник, также оказался в изгнании и получал образование вдали от родной Нортумбрии, среди говоривших на ирландском языке королей и церковников Дал Риады в Аргайле. Его приобщение к вере, которую исповедовали настоятели монастыря на острове Иона, существенно повлияло на всю историю Британии. Неясно, насколько широко была распространена практика воспитанничества в средних и низших социальных слоях, но ее роль в увеличении мобильности населения и приобщении к новым культурным ценностям можно себе представить. Помимо прочего, женщины, приносившие свои семейные и культурные традиции в дом мужа, были не менее важными агентами перемен, чем купцы и воины. Мать может решать, какой язык выучат ее дети.

Представления о политической принадлежности определялись властью и покровительством. Община домочадцев и комитат (ее элитный аналог) были основными социальными единицами. Но мировоззрение людей издавна формировалось также за счет общения с шаманическими фигурами: ведуньями и ведунами, которые были посредниками между своими сородичами и духами, населявшими окружающий мир, проводили церемонии, отмечавшие рождение, смерть, заключение брака, заботились о благополучии местного сообщества. Несколько захоронений, с вероятностью принадлежащих подобным личностям, были найдены при раскопках. Самые известные раннесредневековые погребения такого рода на территории Британии — могила женщины из Байдфорда-на-Эйвоне (Bideford-on-Avon) и могила мужчины у входа в большой «длинный дом» в королевской резиденции Иверинг (Yeavering) в Нортумбрии. В обоих захоронениях было обнаружено «профессиональное» снаряжение: «подвески-ведра», странные треугольные медные пайетки, мешочек с магическими вещицами у женщины и тонкий железный жезл у мужчины[442]. В V веке, во времена резких социальных и экономических перемен, такие личности, должно быть, играли важную роль в жизни сообщества, помогая людям понять и пережить всевозможные сложные ситуации — от массовых переселений до голода, смуты, смерти детей, неуверенности в будущем. С помощью чар и заклинаний, умилостивительных даров и благоразумных обращений к предкам они повышали (или считалось, что повышали) шансы на хороший урожай и приплод, удачу в делах и благоприятную погоду. В современной западной культуре ценится рациональность: сейчас, как правило, косо смотрят на любые проявления измененного состояния сознания, будь то религиозный фанатизм, хипповская страсть к перемене мест или творения «сложных» художников. Культура раннесредневековых обществ — с цветистыми зооморфными орнаментами и фантастической геометрией, чудесами и знамениями, оборотнями из потустороннего мира — была готова признать визионарный потенциал разума и менее склонна разделять магический и реальный миры. Входившие в транс шаманы и жрецы, постящиеся монахи, люди, страдающие мигренями, эпилептики, надышавшиеся испарениями кузнецы и вдохновенные обладатели поэтического дара — все они, вероятно, имели — и описывали — опыт соприкосновения с иной реальностью, обогащая культурный багаж своих земляков.

Можно предположить, что изменение погребальных обрядов, которое мы наблюдаем практически повсеместно на юге и востоке Британии, происходило при участии этих «специалистов по духовным делам», помогавших членам местных сообществ обрести понимание, какая именно церемония подобает (или подходит) для погребения и поминовения умерших. Ситебед — женщина, чье имя вырезано рунами на погребальной урне, — могла быть именно такой личностью. Шаманизм, имевший дело с переходами из одного состояния в другое, выступал связующим звеном между практическим, осязаемым повседневным миром и доступным (при определенных условиях) миром предков, магии, богов и судеб, чьи логичные и непротиворечивые законы позволяли людям превращаться в деревья, зверей и птиц. Погребальный обряд V века был структурированным, формализованным и коллективным, и в то же время в каждом случае имел индивидуальные особенности, подобающие именно этому случаю. Кремационные кладбища, возникшие в начале V века как места захоронений и памяти членов местного сообщества, судя по всему, специально размещали на вершинах холмов (можно вспомнить Лавден-Хилл в Линкольншире и Спонг-Хилл в Норфолке), где могли проводиться и другие общественно значимые собрания и ритуалы[443]. Властители, шаманы, представители разных родов и семей могли, таким образом, периодически встречаться, чтобы подтвердить ощущение общности через совершение погребальных обрядов и, возможно, посредством заключения браков и политических союзов, торговли и установления законов. Такие города, как Грейт-Честерфорд и Анкастер, с большими кладбищами вне городских стен, также могли сохраниться в качестве центров, где возникали и укреплялись связи не только с живыми, но и с умершими: очевидная параллель с возродившимися фортами на холмах, ставшими фокусом местной и региональной идентичности на севере и на западе Британии. В трудные времена людям особенно сильно хотелось знать, кому и чему они принадлежат. Если в бронзовом веке некоторые погребения рассматривались как инвестиция в землю, как один из аспектов владения и ответственности, то и в новую «доисторическую» эпоху подобные инвестиции могли иметь важное значение. Язык, искусство, церемонии и обычай — все становилось способом сохранения идентичностей — даже когда сами идентичности переосмыслялись с наступлением новых времен.

Изменения в языке, погребальных обрядах, форме построек, материальной культуре были обусловлены как внешними факторами, так и механизмами сбора feorm и treth — дани, предоставлявшейся центру в виде продуктов и отработок. Подати должны были выплачиваться и собираться, а поскольку существование таких механизмов подразумевает определенную систему социальных отношений, археологам необходимо понимать, что это за отношения. Для этого в их распоряжении имеются повседневный мусор, включающий брошенные и потерянные вещи, архитектура и техника строительства, погребальный инвентарь (а также те представления, которые можно воссоздать по этим сильно формализованным подношениям). Ремесленные изделия, такие как керамика и ткани, как и ритуалы, связанные с погребением, были традиционным выражением идентичности и сродства, габитуса. При этом некоторые произведения, созданные смешанными сообществами, включавшими уроженцев Британии и северо-западного побережья Европы, поражают своей красотой, колоритностью и мастерством испол-нения. Сомнительно, что такие произведения могли быть созданы в морально опустошенном обществе, находящемся в состоянии упадка или охваченном анархией; напротив, они свидетельствуют о вдохновении и фантазии, о чудесах и тайнах — и о практическом опыте и техническом мастерстве.

Для существования искусства, как и для функционирования власти и организованных религиозных институтов, требуется, чтобы некоторые люди были свободны от необходимости целыми днями возделывать землю, обмолачивать зерно, пасти скот, прясть, поддерживать огонь в очаге. Искусство — это прежде всего упорный труд. Творчество требует времени. Горны, печи для обжига и ткацкие принадлежности, которые археологи находят в городах и сельских поселениях, подразумевают затраты времени — не только на то, чтобы придумать и изготовить задуманное, но и на развитие и совершенствование ремесленных навыков, обучение учеников, а также на приобретение нужного сырья. А поскольку ювелирные изделия, стекло, детали архитектурного убранства, посуда с орнаментом и роскошные ткани, насколько можно судить, не выставлялись на продажу на городских рынках, их изготовление должно было обеспечиваться покровительством в форме подарков и заказов. Властители приобретали оружие, соль, вино, фибулы, поэтов и породистых охотничьих псов: большую часть этого они держали при себе и выставляли напоказ, остальное раздавали в виде даров, подтверждавших связь между покровителем и его людьми. Те, кто читал англосаксонскую поэму «Беовульф», знают, что покровительство скрепляло связь между властителем и его окружением с одной стороны и его данниками — с другой. В обмен на продукты и труд властители обеспечивали своим людям доступ к престижным вещам, земле, почетным позициям в иерархии и выгодным бракам, а подопечные, в свою очередь, восхваляли и поддерживали своего господина, обеспечивая себе защиту и почет за счет его репутации как воина, судьи и дарителя.

Повелители, нужды которых обеспечивала поступавшая дань, как и шаманы и занимавшиеся не менее таинственным ремеслом кузнецы, принадлежали к особой социальной страте; они с рождения обучались искусству правления, ответственности за своих подданных, публичному поведению, воинскому ремеслу, использованию привилегий, церемониальному этикету. Связи, скреплявшие жестко упорядоченное раннесредневековое общество, были основаны на взаимном обмене дарами, помощью и услугами в замкнутом цикле, где долг и обязательства никогда полностью не исчерпывались.

Невозможно сказать с уверенностью, каковы были механизмы власти в V веке, хотя, начиная с VIII века, описывающие прошлое хроники и поэмы изображают их якобы во всей полноте. Однако социальные механизмы, определявшие основные принципы их функционирования, сформировались в меньших и более тесно связанных местных сообществах, сложившихся вокруг таких центров власти, как, например, гарнизон Бердосвальда, городской совет Грейт-Честерфорда или вилла в Котсуолде. На этом уровне продукты доставляли прямо в центр (в центральное здание), и там же потом использовали, и там же осуществлялись отработки. Сеть установленных отношений обмена и покровительства была очень плотной: она включала в себя небольшое количество связей с проверенными людьми из числа родичей и подопечных с учетом их пола и возраста; и возникавшее в итоге сообщество в какой-то мере напоминало общину. Археологи могут увидеть эту систему связей, когда исследуют жилища, свалки и захоронения, географы — когда устанавливают границы территориумов, этнографы — когда изучают современные родоплеменные общества.

^{Англосаксонские женщины забирали в могилу свои драгоценности: эти вещи, возможно, указывают на роль хозяйки дома или ведуньи. Предметы из захоронения в Гартон-Слэк (Восточный Йоркшир), обнаруженного Джоном Мортимером в конце XIX века, зарисованные его сестрой Агнес}

Дом и его внутреннее убранство, одежда и украшения, поэзия и песни, красивое дорогое оружие, пиры, обряды и воинские подвиги — все это позволяло человеку обозначить свой воинский и социальный статус в кругу домочадцев или в местном сообществе, а также продемонстрировать свою связь с родом и повелителем. По качеству, древности и форме фибулы можно было судить о многом; возможно, еще больше мог сказать способ, которым она крепилась к одежде, и другие детали. Пара фибул в форме колец с латенскими[444] спиралями, закрепленными на плечах, или фибула в форме креста, приколотая на груди, — это практически краткая биография. Такие украшения можно было получить в наследство или, что более вероятно, как свадебный дар, знак взаимного уважения двух семейств. Предметы, прикрепленные к поясу женщины, характеризовали ее как хозяйку дома, или ткачиху, или ведунью. Небритое лицо мужчины, грубоватая речь и неказистая одежда, плохое качество ножа, висящего на поясе, выдавали раба или кого-то из младших слуг. Одежда — в той же мере, как эрудиция, речь и акцент, — подтверждала, родич ли человек, может ли стать другом или партнером, указывала на более высокий или более низкий социальный статус. После смерти статус покойного подтверждался наличием (или отсутствием) в захоронении ценных вещей и повседневных туалетных принадлежностей, оплакиванием и поминальным пиром: с точки зрения живых, все это можно было толковать как вложения в существующую систему служения и покровительства.

Относительно скромное, но тщательно обустроенное жилище на вершине высокого холма, окруженное валом, частоколом и рвом, демонстрировало властные полномочия хозяина столь же ясно, как и мощные каменные стены города или шикарная столовая виллы. Использование определенной посуды для подачи эля, выбор определенной пряжи и ткани для изготовления одежды были такими же показателями статуса и моды, как сейчас — выбор тренера, домашней обстановки или мест летнего отдыха. Сложные погребальные обряды восточных и южных областей Британии дают редкую возможность заглянуть в мир, полный вещественных символов, церемоний, ритуалов, сконструированных идентичностей и детально продуманных представлений о жизни и смерти. Разнородные местные сообщества доримской Британии строились именно на таких принципах, и сверхцентрализованная латино-средиземноморская культура империи лишь чуть-чуть прикрыла эту реальность тонкой вуалью единообразия.

Власть V века и более поздних времен существовала за счет натурального налога и отработок, взимавшихся с сельских хозяйств, которым принадлежали определенные земельные участки. Насколько мы знаем, feorm[445] (дань, взимавшаяся с земли) была фиксированной вне зависимости от плодородности почвы, поэтому площади участков должны были сильно различаться, — что подтверждается сохранившимися сведениями о границах исторических округов. Размеры податных областей можно лишь очень приблизительно оценить по более поздним сотням, кантрефам и ширам (графствам); о том, какими они были на уровне крепостей, вилл и городов, остается только гадать. Судя по свидетельствам Гильды, самые крупные области могли достигать размера цивитата, хотя возможно, даже в его время они делились на более мелкие части. Кремационные кладбища Восточной Англии и ингумационные кладбища наподобие каннингтонского свидетельствуют о том, что ощущение принадлежности могло сохраняться на уровне клана или пага даже в отсутствие единого центра власти. Однако центром, на уровне которого формировались (или продолжали существовать) власть и социальная идентичность, могло стать и поместье с виллой; ту же роль мог играть город под управлением самых разных лиц — местных магистратов, епископов или авантюристов. Нельзя исключать возможность (или, скорее, вероятность) того, что некоторые предприимчивые пришельцы из-за Северного моря правдами и неправдами присвоили себе территории различного размера и привлекательности — такие, как остров Танет, названный в «Истории бриттов», или упомянутый Бедой Бамбург, или Рендлшем, обнаруженный археологами. Те, кто предпочитает какую-то одну модель формирования раннесредневековых структур власти в ущерб остальным, скорее всего, заблуждаются: разнообразие местных особенностей, о котором свидетельствуют исторические источники, подразумевает, что на территории Британии могли — и должны были — реализовываться всевозможные варианты формирования связей господства и подчинения.

Но если новыми центрами становились преимущественно места, рассмотренные в главе 6, — города, крепости, виллы, форты на холмах, поселения типа Рендлшема на берегу моря или реки, — значит, новые формирующиеся структуры власти были, в основе своей, местного происхождения. Реальные или потенциальные угрозы могли стать стимулом для концентрации власти в отдельных центрах, но очень редко можно доказать, что властитель какой-то области прибыл непосредственно из-за моря. В IV веке права в отношении собственности, земли и людей были вполне понятны. Нет оснований полагать, что люди, пользовавшиеся этими правами, массово бросили свои вотчины. Возможно, на протяжении двух-трех веков сотни (или даже тысячи) людей поодиночке или целыми семьями приплывали в Британию и покидали ее в поисках новых возможностей или спасаясь от бед. Если не привязываться к идее вторжения и завоевания, то большинство сценариев сводится к тому, что почти все локальные и региональные структуры власти формировались на местной основе — за счет старых родов и отдельных лиц, реализовывавших уже имевшееся у них право управлять другими.

Есть все основания предположить, что в условиях социальной и экономической конкуренции местные и региональные властители пользовались, говоря современным языком, услугами частных охранных служб, — то есть людей, которые в континентальных источниках называются букеллариями. Иногда их могли нанимать на месте, в других случаях — иноземные наемники могли предлагать свои услуги за плату или за право собирать дань, чтобы обеспечивать свои нужды[446]. Посредники и торговцы, которые вели дела по обе стороны Северного моря, могли способствовать заключению сделок (в итоге ставших основой классического нарратива о вторжении и завоевании) между более скромными вариантами superbus tyrannus и множеством мелких Хенгестов. Ригидная и недостаточно обоснованная гипотеза о захвате власти германской военной элитой предполагает, что чужеземцы вытеснили местную знать и духовных лиц с привилегированных позиций. Но более вероятно, что в большинстве случаев власть оставалась в руках местных уроженцев. Обычаи и быт резиденции властителя менялись под воздействием представлений о романтике военного братства (или комитата), позаимствованных из легенд, и в течение трех-четырех поколений могли обрести примечательные германские или скандинавские черты, — и процесс этот мог зайти так далеко, что местные семейства, воспринявшие общий культурный код побережий Северного моря, постепенно стали считать себя частью именно этого мира, а не старой империи.

Для местной элиты Восточной Британии привлекательность нового языка, полузнакомых обычаев и предметов материальной культуры, завозившихся с континента торговцами, посредниками и букеллариями, могла заключаться, помимо прочего, в том, что все это было одновременно и экзотическим, и определенно не римским. Повсеместный отказ от христианских практик на юге и востоке Британии к началу VI века мог быть следствием тех же настроений. На западе и севере консервативно настроенные круги, похоже, склонили многих представителей элиты к тому, чтобы подчеркивать свою римскую идентичность, — как ни парадоксально, даже сильнее, чем во времена империи. Как бы то ни было, археологи не пытаются выработать единую модель для описания жизни Британии V века. Представляется, что в этот период существовало множество путей адаптации к новой реальности и определения своей идентичности.

Есть подозрение, что в Британии, где отличия и своеобразие подчеркивались с таким же энтузиазмом, как и единство, на протяжении трех столетий римской военной и культурной оккупации конфликты внутри местных сообществ и между ними удавалось сдерживать только благодаря вмешательству властей. К началу VI века решающим фактором в социально-политических взаимодействиях стало наличие воинской элиты, от удачных войн и набегов которой зависела судьба местного сообщества, рода и региона. Соперничество между сообществами, время от времени выливавшееся в столкновения между комитатами разных властителей, укрепляло чувство единения и сродства у их подданных. Существующие социальные механизмы — брачные и политические союзы, обычное право и традиция — обеспечивали стабильность общества; чтобы навсегда изменить траекторию его развития, необходимо было вмешательство новой силы.

Вдали от формирующихся центров власти, воспринявших культуру континентальных военных отрядов, местные сообщества выбирали различные способы выражения своей идентичности — как обращаясь к прошлому, так и устремляя взор в будущее. Где-то возрождали издревле помнившиеся обычаи и, чтобы проложить путь через неизведанные воды грядущего, спешили воздать должное поражавшим воображение мирам шаманов, искусных мастеров и поэтов, отвергая многое из того, что, по слухам, происходило в мире за пределами местных горизонтов. Возможно, где-то люди в течение многих поколений жили безбедно, никому не подчиняясь и никого не подчиняя: мы этого не знаем. Сколько бы современные археологи и антропологи ни пытались реконструировать реалии тех туманных далеких времен с помощью мысленных экспериментов, если бы какой-нибудь человек той эпохи попал в наше время, он бы, скорее всего, решительно заявил, что мы все поняли не так.

В древнеанглийской рукописи, датируемой XI веком, содержится перечень, составленный, вероятно, для сбора дани, которую тридцать четыре королевства и народа должны были выплачивать неизвестному нам верховному правителю. Выглядит этот перечень как список в записной книжечке рэкетира (только размах побольше). Исследователи сходятся в том, что он был составлен в VII или VIII веках, хотя не исключено, что позднее его несколько раз редактировали и исправляли королевские управляющие[447]. Некоторые названия из списка, например Myrcna (Мерсия) или Westsexena (земля западных саксов), нам хорошо знакомы. Другие, скажем область Hwicce (Хвикке) в низовьях Северна, можно идентифицировать благодаря грамотам, фиксировавшим дарение земли, или по упоминаниям в сочинении Беды. О третьих, таких как Wixna, у нас нет никаких сведений, но их можно локализовать по скоплению топонимов, сохранившихся на современных картах. А о некоторых вообще ничего не известно: например, Ohtgaga и парный топоним Noxgaga, расположение которых на карте раннесредневековой Британии определяется только гипотетически.

В «Росписи племен» (Tribal Hidage)[448] для каждой области указано число гайд[449], видимо определявшее размер дани, которую каждое королевство, провинция или область должны были выплачивать верховному правителю. Этот перечень нельзя считать полным или последовательным описанием народов и регионов раннесредневековой Британии. Однако, несмотря на многие проблемы, связанные с данным текстом, в нем содержатся бесценные подсказки, позволяющие уяснить, как возникали первые королевства Англии, а если копнуть еще глубже — то позволяющие разобраться, как и где развивались самые ранние региональные и местные территориальные общности в V и VI веках[450]. «Роспись племен» — это окаменевший отпечаток одной из ступеней политической и административной эволюции.

Можно представить себе пышный пир, устроенный верховным властителем, на котором все, кого он победил, — в битве или тонкой дипломатией, — клянутся ему в верности и преподносят дары (точнее, трофеи), соразмерные их могуществу и богатству. В ответ властитель тоже одаривает их драгоценностями, почестями, восхваляет, принимает на себя союзнические обязательства, обещает уступки и компенсации. Порядок размещения за столом — очень тонкий вопрос: обиды запоминаются, привилегии ценятся. Писец — грамотный церковник, владеющий древнеанглийским, — царапает стилом по вощеной дощечке, записывая провозглашаемые имена королей и старейшин, их родословные и размер дани. Супруга верховного короля, «госпожа с чашей меда»[451], подобно королеве Вальхтеов из поэмы «Беовульф», следит за церемониалом, в строгом порядке подносит чашу каждому из вождей, присутствующих на пиру, говорит лестные слова, смазывает шестеренки социального механизма. Позже список переносят на пергамент, чтобы зафиксировать принятые установления до конца времен. Прежде подобные договоренности, видимо, просто проговаривались и запоминались, но в VII веке, в эпоху интеллектуального возрождения и христианских королей, когда деревянные церкви перестраивались в камне, а в качестве наличности все чаще использовались королевские монеты, а не слитки и скот, безупречный письменный текст оказался предпочтительней подверженной ошибкам памяти.

«Роспись племен» делится на две части, каждая — с итоговой суммой в конце. Вторая сумма в имеющейся у нас рукописи подсчитана неверно, что указывает на некую ошибку при переписывании. Первыми в списке названы земли, «которые сначала называли Мерсией», то есть исконные земли мерсийцев: они составляют 30 000 гайд. Иными словами, король Мерсии должен был выплатить дань в размере установленной подати с 30 000 дворов. Нужно понимать, что эти подсчеты производились не на основе реального размера королевства или области: подсчитывались излишки, которые подчиненная территория должна была предоставить в виде дани в соответствии с ее богатством и статусом; или, возможно, как в случае Уэссекса, — с ее провинностями[452]. Соотнести гайду с какой-то фиксированной (в нашем понимании) суммой налога невозможно — только с определенным количеством материальных ценностей, рассчитанным в головах скота или в весовых мерах золота или серебра.

«Роспись племен» выстроена по четкой географической и нумерологической схеме[453]. После Мерсии в первой части более-менее по часовой стрелке, начиная с запада, перечислены следующие территории и племена: Wrocansætna (жители Рекина с центром в Роксетере) — 7000 гайд; Westerna (видимо, земли к западу от Северна) — также 7000 гайд; Pecsœtna (народ Скалистого края в южной части Пеннин) — гораздо более скромные 1200 гайд; затем Lindes Farona (Линдси и Хатфилд) — 7000 гайд; Suð-Gyrwa и Norþ-Gyrwa (к югу от Линдси на западной границе Болотного края) — обе по 600 гайд; и так далее вплоть до самых маленьких территорий типа Gifla (на северо-востоке Бедфордшира) и Hicca (Хитчин) в Хартфордшире — каждая всего по 300 гайд. Некоторые названия в «Росписи племен» обозначают географические единицы, другие — названия народов.

Вторая часть списка в основном содержит названия более южных областей и королевств, включая Восточную Англию (оцененную, как и Мерсия, в 30 000 гайд), восточных и южных саксов (по 7000 гайд) и Кент (15 000 гайд). Особняком стоит королевство западных саксов — Westsexena, оцененное в 100 000 гайд. Историки полагают, что такая схема ранжирует подчиненных королей и королевства по значимости: 15 000 гайд или больше — более крупные, богатые и политически значимые королевства, способные собрать мощные военные отряды; 7000 гайд — меньшие королевства; остальные — менее значимые территориальные единицы, provinciae и regiones Беды, и еще ниже по значимости — возможно, отдельные земли на уровне пагов. Некоторые историки считают, что приписанные западным саксам 100 000 гайд были карательной мерой: возможно, огромная дань была наложена после серьезного военного поражения[454]. Нет никаких оснований предполагать, что какие-то из королевств, упомянутых в «Росписи племен», возникли ранее середины VI века. Местом составления перечня считают Мерсию (потому что она открывает список) или Нортумбрию (потому что ее в списке нет)[455].

Многие мелкие территории позже были поглощены более крупными королевствами так называемой гептархии[456] в VII или VIII веках. Самая ценная информация, которую можно извлечь из «Росписи племен», связана с присутствием в перечне мелких регионов или областей, не дотягивавших до уровня королевств: из этого можно заключить, что некоторые независимые владения — возможно, отдельные центры власти V века — просуществовали достаточно долго, прежде чем оказались в подчинении у могущественных королей, а затем вошли в состав их королевств. Память о территориальных границах сохраняется гораздо дольше, чем политическое деление, поэтому многие названия даже самых мелких областей сохранились как наименования административных единиц до времен «Книги Страшного суда» и даже дольше. Барвик-ин-Элмет и Шерберн-ин-Элмет в Западном Йоркшире — топонимы, в которых сохранилось название королевства, переставшего существовать еще во времена Беды.

^{Барвик-ин-Элмет (Западный Йоркшир): в этом топониме сохранилось название королевства из «Росписи племен», завоеванного Нортумбрией и вошедшего в ее состав в VII веке}

Удобное ранжирование областей по количеству гайд, — например, 300, 600, 1200, — позволяет выявить небольшие территории, сохранявшие независимость до VII века, в то время как мелкими королевствами считались области в 7000 гайд, более крупными — в 15 000 гайд, а область в 30 000 гайд уже напоминала королевские владения, которые легендарный Беовульф получил за верную службу королю Хигелаку. Области, оцененные в 300 гайд, были настолько малы, что не имели внутренних делений; более крупные, судя по свидетельствам грамот, представляли собой конгломераты мелких областей и кланов: таким образом, «Роспись племен» позволяет выявить какую-то часть базовых политических структур, — так сказать, отдельные клеточки периодической таблицы элементов англосаксонской политической географии. Так, обширное, но небогатое (соответствовавшее 600 гайдам) королевство Элмет в нынешнем Западном Йоркшире[457] включало в себя территории вокруг Лидса (Loidis в сочинении Беды) и вокруг бывшей столицы цивитата бригантов в Олдборо (Burghshire в «Книге Страшного суда»). Хвикке, 7000-гайдовое королевство в низовьях Северна, территориально примерно совпадавшее со средневековой епархией Вустера, включало народы и области, именовавшиеся Husmerae (вокруг Киддерминстера, территория, которая позже стала Уинчкомбширом), Eorlingas (Арлингем в Глостершире), Beansœte и Stoppingas. 7000-гайдовое королевство восточных саксов также делилось на множество более мелких территориальных и племенных единиц (в названиях некоторых из них можно видеть германские корни): Rodingas, Deningœ, Berecingas, Haningas, Hœferingas, Wigingas. В свое время считалось, что эти названия сформировались очень рано и, соответственно, представляют собой прямое указание на присутствие в регионе германских мигрантов[458]. В действительности в дошедшем до нас виде они, скорее всего, датируются VII или VIII веком, но географические единицы, получившие эти названия, наверняка существенно древнее.

^{Река Эрроу близ Элсестера (Уорикшир): римский город и река в центральной области раннесредневековой территории Arosætna}

В некоторых случаях историкам удается с достаточной точностью установить границы подобных мелких территориальных единиц. Stoppingas, область, входившую в королевство Хвикке, территориально можно отождествить (на основе грамоты VIII века) с группой средневековых приходов в верховьях реки Алн в Уорикшире с центром в деревне Вуттон-Уовен (Wootton Wawen)[459]. Из эссекских областей в научной литературе чаще всего упоминается Rodingas, поскольку ее география до сих пор прослеживается на земле[460]. Исток реки Родинг, которая под именем Баркинг-крик впадает в Темзу за лондонским районом Доклендс, находится прямо у северо-восточного конца взлетно-посадочной полосы аэропорта Станстед в Эссексе. Плавно петляя по заливным лугам, небольшая речушка течет на юго-запад, следуя за римской дорогой, которая некогда шла к столице провинции, Лондону. Родингс (the Rodings) — восемь соседствующих административных приходов со средневековыми церквами и резиденциями владельцев маноров — цельная территория, естественным образом образовавшаяся вдоль реки: каждый приход включает земли в прибрежной полосе и участки на склонах по обоим берегам[461]. Вместе эти селения, похоже, составляли небольшой паг или «регион» (лат. regio) вроде тех, что в «Росписи племен» соответствуют 300 гайдам. Каждое хозяйство, по-видимому, платило дань центру своего вилла, но при этом, возможно, они все вместе обеспечивали более крупного властителя. Неизвестно, существовал ли на самом деле легендарный основатель этой области — Хрота (Hroða; англосаксонское уменьшительное имя типа Эд или Боб); тем более нельзя сказать, считал ли он себя римлянином, германцем, бриттом или чистокровным эссекским парнем. Но независимо от того, существовал он или нет, географические образования типа Родингс позволяют предположить, что в V и VI веках были возможны и другие модели формирования территориальных единиц, помимо рассматривавшегося выше появления (или возвращения) «больших людей». В таких поселениях можно было собрать значительную продуктовую дань: и небольшая река с притоками, и прибрежные луга, и лежащие выше распаханные поля, и лесные выпасы давали ресурсы, за счет которых можно было обеспечивать нужды местного властителя и поддерживать его могущество. Территориальное единство порождало общее ощущение преданности и принадлежности, скреплявшее взаимоотношения данников и господина. Судя по другим островным свидетельствам, можно предположить, что каждое хозяйство (или каждые несколько хозяйств) должны были снаряжать одного вооруженного воина для эскорта (комитата) властителя[462]. Господин, в свою очередь, обязан был привести свой военный отряд на помощь верховному повелителю, данником которого он был.

Если присмотреться к наименованиям более мелких областей[463], скрытых под общими региональными названиями в «Росписи племен», можно выявить еще несколько территориальных образований в речных долинах: Grantesæte на реке Гранта в нынешнем Кембриджшире (возможно, территориум Грейт-Честерфорда), Bromic в долине реки Бримиш в Нортумберленде, Dunutunga на реке Дент в Камбрии, Meanware на реке Меон в Гемпшире, Temesæte в долине реки Тим в Западном Мидленде, Stursæte на реке Стур в Кенте и еще несколько подобных территорий в Восточной Англии. В самой «Росписи племен» можно найти более крупные территории, располагавшиеся в долинах рек: оцененные в 600 гайд Arosœtna жили на реке Эрроу в Уорикшире, East-Willa и West-Willa располагались вдоль реки Олд-Уэлл в Кембриджшире, Gifla — на реке Айвел в Бедфордшире. Приводились доводы в пользу того, что некоторые из более крупных ранних королевств, такие как Берниция на реке Тайн и Хвикке в низовьях Северна, возникшие как целостные географические и политические образования в послеримские века, имели в своей основе древние центры плодородия[464]. Что касается Arosœtna, то одна из частей этой территории в более поздние времена называлась Halsœte, то есть жители римского города Элсестер (Alcester)[465]. Если бассейны некоторых рек представляли собой естественные центры плодородия, то римские города, изначально построенные для того, чтобы эксплуатировать местные ресурсы, позднее также могли стать удобными базами для формирования властных структур.

В главе 1 мы обсуждали понятие «центры плодородия», введенное специалистом в области исторической географии Брайеном Робертсом: суть этой концепции состоит в том, что с глубокой древности усилия людей по окультуриванию и обработке плодородных и удобных для возделывания земель создавали ядро, вокруг которого формировались территориальные общности (в академическом языке их иногда именуют «племенными вождествами»). Поскольку эти земли обеспечивали урожай и были социально и экономически целостными, у населения возникало представление об общей идентичности и принадлежности. Реки скорее объединяли поселения на обоих берегах, чем служили границами. К началу VII века (а возможно, уже во второй половине VI века) судьбы таких центров плодородия оказались неразрывно связаны с личностью их властителя: их процветание напрямую зависело от его успехов в хозяйстве и войне, а также способности обеспечить наследование.

В современном ландшафте центры плодородия не играют значительной роли, будучи вытеснены на периферию другими аспектами человеческой деятельности: добычей угля и гравия, урбанизацией, внешней торговлей, мелиорацией, послевоенным индустриальным освоением ранее не использовавшихся сельскохозяйственных земель. Но их по-прежнему можно идентифицировать по наличию корней tun (поселение) и leah (вырубка) в топонимах раннего периода, зафиксированных в «Книге Страшного суда» и других средневековых документах[466]. В наши дни археологическое наследие древних ландшафтов повсеместно приносится в жертву современности: что-то сровняли с землей, что-то зарыли или попросту забыли. Древние памятники, поселения и границы проступают как смутные тени при аэрофотосъемке или проведении археолого-геофизических исследований в засушливое лето или случайно обнаруживаются во время строительных или сельскохозяйственных работ. Сейчас трудно представить себе центры плодородия такими, какими они были когда-то. Для того чтобы увидеть их воочию, нужно отправиться в менее освоенные края.

В знаменитом сборнике статей «Происхождение англосаксонских королевств» (The Origins of Anglo-Saxon Kingdoms), изданном в 1989 году под редакцией Стивена Бассета, известный специалист по ранней валлийской и ирландской литературе Томас Чарльз-Эдвардс предложил исследователям ранних британских королевств обратиться к многочисленным ирландским литературным и археологическим памятникам этого периода. Предвосхищая исследования Брайена Робертса, он писал, что «основой власти типичного ирландского короля была небольшая территория: часто один хорошо возделанный участок земли, называемый magh (мах) или campus»[467]. Одна из таких областей — Мах-Тохуир (Magh Tóchuir)[468] — упомянута в источниках как место, где святой Патрик заложил церковь[469]. В позднем «Трехчастном Житии» святого Патрика фигурирует церковь под названием Domnach Mor Magh Tóchuir — «мать-церковь дорожной равнины»; ее предположительное местонахождение — городок Карндона (Carndonagh[470]) на полуострове Инишоуэн в графстве Донегал.

^{Мах-Тохуир: «дорожная равнина» на полуострове Инишоуэн. Доисторический и раннесредневековый центр плодородия, ландшафт которого еще хранит память о королях и святых}

Инишоуэн, ромбовидный полуостров между фьордами Лох-Суилли на западе и Лох-Фойл на востоке, простирается от болотистых окраин Дерри до самой северной точки Ирландии, мыса Малин-Хед. В середине первого тысячелетия здесь базировались преуспевающие властители из династии Cenél nÉogain, представители которой время от времени даже были верховными королями в Таре. Люди, жившие в Мах-Тохуир, принадлежали к одному из множества племен, или туатов (др. — ирл. túatha) раннесредневековой Ирландии. Эта область, окруженная с севера и юга поросшими вереском холмами, питается водами трех рек, текущих на северо-запад к заливу Траубрега, который выходит в бурную Северную Атлантику. Четыре доисторических форта на вершинах окрестных холмов над вересковыми пустошами и торфяниками охраняют расстилающиеся внизу пастбища, леса, пашни — и виднеющийся вдали залив. Еще на памяти ныне живущих в местные реки в изобилии заходил лосось. Мегалиты в окрестностях Мах-Тохуир — свидетельства древних эмоциональных и физических инвестиций в землю предков, подтверждавших права на ее ресурсы. Круглые форты, раты (rath)[471] и сутеррены (souterrain)[472] — знаки причастности и принадлежности — дополняют ландшафт этого природного амфитеатра.

Мах-Тохуир — одна из четырех небольших древних территориальных общностей Инишоуэна, каждую из которых можно соотнести со своим центром плодородия, фортами на холмах и главной церковью. То, что здесь располагалось несколько древних монастырей, от которых теперь остались только кладбища и одинокие высокие кресты, — дополнительное свидетельство постоянно поддерживаемой духовной связи с землей. Эти кресты — словно вечные символы плодородия и покровительства[473]. Земли Мах-Тохуир и соседних областей были расчищены, заселены и возделаны задолго до предполагаемого визита Патрика в V веке. О власти (и о том, что властители получали дань в форме продуктов и отработок) здесь свидетельствует каждый памятник, луг, кладбище, каждый высокий крест. В Ирландии, где устная традиция, археология и ранняя литература переплетаются теснее, чем где бы то ни было еще, соединяя прагматическое и метафизическое, преемственность в таких центрах плодородия ясно ощутима — почти осязаема.

На территориях, которые когда-то были римской Британией, многие мегалиты были выворочены из земли и без долгих раздумий разбиты на строительный камень или использованы в качестве воротных столбов. Реформация отсекла церкви от средневековых корней даже там, где сохранились церковные приходы; форт на холме разглядывают как древнюю диковинку, а не живое свидетельство. Никто не воспринимает встающие над горизонтом курганы на вересковых пустошах и меловых холмах как места захоронений непрерывной череды своих предков; эти связи давно разорваны. Названия народов раннего Средневековья — тех, кто жил на берегах реки Эрроу, потомков Хроты, людей Гододдина из героической поэзии — забыты или лишены культурных коннотаций. Тем не менее — при всем недостатке данных и с соблюдением необходимой осторожности из-за неполноты и сомнительности источников — перед нами начинают постепенно вырисовываться материальные и географические контуры формирующихся центров власти и идентичностей V и VI веков.

В главе 6 я высказал предположение, что в качестве первых центров власти могли выступать столицы некоторых цивитатов, позднеримские города и крепости, некоторые виллы и, возможно, пиратские базы на берегу моря или реки. Ряд территорий, упомянутых в «Росписи племен», представляют собой убедительные примеры, подтверждающие эту идею. Роксетер (где в результате раскопок Филипа Баркера были обнаружены ясные свидетельства того, что жизнь в городе продолжалась после краха империи), носящий название, связанное с крепостью железного века на вершине высокого холма Рекин, в «Росписи племен» записан как Wrocansæte. Westerna из «Росписи племен» в других источниках ассоциируется с небольшим королевством Magonsœte, земли которого, видимо, располагались вокруг римского города Магнис (Magnis, совр. Кенчестер близ Херефорда). Чуть южнее центром раннесредневекового валлийского королевства Ercyng (не упомянутого в «Росписи племен»), по-видимому, был римский город Ариконий (Ariconium)[474]. Небольшой народ из срединных саксов, названный брахингами (Brahingas), впервые упоминается в грамоте начала IX века: его территории располагались вокруг римского города, который сейчас называется Брофинг (Braughing), к северо-западу от Бишопс-Стортфорда. Ondred — небольшая область в землях южных саксов, упомянутая в Житии святого Вилфрида (составленном в начале VIII века), — могла быть территориумом бывшей римской крепости Андерида (Anderida) на побережье близ Певенси[475]. Центром области, где жили Wœclingas (по имени которых названа Уотлинг-Стрит) — народ, чьи земли составляли часть области Cilternsœte[476], — мог быть Веруламий, игравший важную роль в политике V века. Caesterware, один из шести лейтов, или «регионов» Кента, непосредственно соотносится с укрепленным римским городом Дуробрива (Durobrivae, совр. Рочестер на реке Медуэй)[477]. Сам Кент в римские времена был цивитатом, созданным на основе племенной области железного века. Созвучие названий королевства Дейра, реки Дервент и римской крепости Дервенцио (Derventio, совр. Малтон в Восточном Йоркшире) позволяет предположить связь между римскими крепостями, размещенными в стратегических точках, исконными земельными общностями, составлявшими их территориум, и плодородными речными долинами.

Гораздо сложнее выявить мелкие территориальные единицы, которые можно приравнять к сельским пагам римского периода. Небольшой народ Dibussi, чье название сохранилось только в римском документе о продаже участка леса, жил где-то в Кенте. Земли Hœmele (в районе современного города Хемел-Хемпстед (Hemel Hempstead) в Хартфордшире) упоминаются в грамоте 704 года как паг, возможно принадлежавший к области Cilternsœte[478]. Сколько еще мелких областей, чьи сохранившиеся названия, как и Родингс, отсылают нас к именам их властителей (по-видимому, германского происхождения), считаются бывшими пагами, обеспечивавшими этих мелких властителей данью в конце римского периода и вплоть до раннего Средневековья?

Не все народы и области обязательно находились в чьем-то непосредственном подчинении. В Вест-Хеслертоне не обнаружено ничего похожего на жилище вождя, да и роскошных захоронений там тоже нет. Но это поселение, как и его соседи, по-видимому, обладало признанными правами на определенные земли, включая ценные летние пастбища на окрестных холмах и плато. В итоге — хотя далеко не сразу — его властителями стали короли Дейры. Жители меловых холмов Солсберийской равнины, с которыми мы познакомились в главе 1, по-видимому, тоже прекрасно обходились без всяких поместий, исполняющих роль местных центров власти. Десяток деревень в западной части меловой гряды вполне могли — и в римский период, и позднее — иметь в общем пользовании пастбища на центральном плато без всякой защиты (и без поборов) со стороны местного вождя, который заглядывал бы поселянам через плечо и жадно считал их стада.

Там, где важнейшие ресурсы — лесные выпасы, заливные луга, летние пастбища — распределялись между несколькими сообществами, взаимные права и обязательства, вероятно, оговаривались в соответствии с общими интересами по защите, сохранению и использованию этих ресурсов. Члены сообществ, скорее всего, распоряжались своими ресурсами совместно, решали спорные вопросы на суде, где были представлены все местные поселения, как в нынешнем совете вердюров Нью-Фореста, и воинственно отстаивали свои привилегии. Уникальный пример, относящийся к раннему Средневековью, сохранился в записях «Книги Страшного Суда» касательно шести кентских лейтов, как минимум три из которых — Burghware (территориум римского города Дуроверний (Durovernum, совр. Кентербери), Weowara и Limenweara — имели права на лесные выпасы в чащах Уилда, несмотря на то что, например, Burghware могли попасть туда только через территорию соседей. Такие права могли появиться в период римского правления или даже еще раньше, в железном веке. Проходящие по этим землям древние дороги, и поныне помеченные на картах, подтверждают эти права.

Следует подчеркнуть, что земли, свободные от власти местного вождя, тем не менее могли быть данниками какого-либо внешнего, «верховного» правителя. Проведенный недавно детальный анализ раннего «англосаксонского» материала из Кента и Суссекса показал, что плодородные прибрежные земли и богатые железом лесные выпасы Уилда были источником ресурсов — и, возможно, даже находились под политическим контролем — франкских королей по ту сторону Ла-Манша[479].

Давно замечено, что в «Росписи племен» присутствует большое количество мелких территорий, расположенных в Восточном Мидленде и Болотном крае вокруг залива Уош. Эти области, или «регионы», не сохранившиеся до более позднего времени в виде независимых королевств, можно назвать ключом к пониманию эволюции политической географии Англии раннесредневекового периода. Первыми в этой группе значатся парные Suð-Gyrwa и Norþ-Gyrwa: Южная и Северная Гюрвы, по 600 гайд каждая, располагавшиеся к югу от королевства Lindes Farona (Линдси) и не оставившие никаких следов на современных картах. Беда пишет, что монастырь в Medehamstede (совр. Питерборо) находился в землях Северной Гюрвы. Возможно, обширные угодья, которые этот монастырь получил в дар в VII веке, как раз соответствовали ее границам[480]. Беда также называет одного из правителей Южной Гюрвы: Тондберт, чья вдова Этельтрют, прославленная основательница монастыря на острове Или и святая, в конце VII века вышла замуж за короля Нортумбрии[481]. Итак, во времена Беды земли на западной границе Болотного края, включая окрестности Дуробривы, где в свое время было множество великолепных вилл, гончарных мастерских и богатых христиан, были известны как Гюрвы. Очень уместное наименование: тот же корень, что и в названии монастыря Беды в Ярроу (Jarrow; др. — англ. Gyrwum), означающий «грязь» или «болото».

Далее в «Росписи племен» значатся East-Wixna и West-Wixna: Восточная и Западная Виксны, оцененные в 300 и 600 гайд соответственно. Сьюзен Остхёйзен, занимавшаяся историей Болотного края раннего Средневековья, считает, что эти области, скорее всего, располагались на реке Уисси (Wissey)[482] и простирались на запад до устьев рек Уз и Нин, впадающих в залив Уош близ Уисбича (Wisbech). Видимо, та же местность — под названием Wisse — упоминается в Житии святого Гутлака (составленном в VIII веке)[483]. Западнее Виксны и севернее Гюрвы находилась Спалда (Spalda) — родина «живущих у реки» (память о них сохранилась в названии городка Спалдинг в Южном Линкольншире) — 600 гайд топких низменностей, ограниченных с северо-востока заливом Уош, и несколько виллов на наносной полосе, отделяющей внутренние заболоченные земли от моря.

Вигеста (Wigesta), 900-гайдовая территория где-то на границе Болотного края, не локализуется с достаточной определенностью, — возможно, потому, что она входила в состав королевства восточных англов; но следующая в списке более крупная 1200-гайдовая область Херефинна (Herefinna) сохранилась до Cредних веков в виде двух территориальных единиц (сотен) с названием Хюрстингас (Hyrstingas). Корень hyrst («лес») указывает на то, что жители этой области имели права на лесные выпасы на возвышенностях к северу от реки Грейт-Уз; кроме того, им, возможно, принадлежали богатые ресурсами участки на юго-западе Болотного края. По соседству на северо-западе располагалась скромная 300-гайдовая область Свеодора (Sweodora), имя которой сохранилось в названии Сорд-Пойнт (Sword Point), как именовался мыс с южной стороны озера Уиттлси-Мер[484], находившегося во владении аббатства Соутри (Sawtry) в Средние века.

Итак, в «Росписи племен» перечислены области разного размера на границах Болотного края, которые в VII веке были данниками верховных королей Мерсии или Нортумбрии; но ничего не сказано о центральной части Болотного края, которую пересекала римская дорога Фен-Козуэй. Эта центральная область когда-то управлялась из Стони-Грейндж, а в конце VII века здесь выделилось несколько экономически важных «островов». Сьюзен Остхёйзен, дополняя аккуратный, но неполный перечень «Росписи племен» на основании сведений из сочинения Беды, называет недостающую территорию Elge[485], — по ее мнению, эта область была ядром тех земель, которые королева Нортумбрии Этельтрют (она же святая Одри) в 673 году даровала основанному ею монастырю на острове Или (Ely)[486]. Кроме того, Остхёйзен выявляет еще несколько территорий на периферии Болотного края: Meahala, Ælm, Gruntifen и еще две области, жители которых именовались Bilsingge и Beorningas[487]. Ни одного из этих названий нет в «Росписи племен»: возможно, это более мелкие территориальные единицы (может быть, паги) в составе более крупных поименованных «регионов».

Вышеприведенные названия областей Болотного края сами по себе рассказывают о многом. Некоторые описывают топографию: острова, топи, границы, реки. Другие — не вполне ясные топонимы, включающие бриттские корни: об их происхождении можно только гадать, но они показывают, что в более поздние времена существовали сообщества, по-прежнему говорившие на местном языке. Несколько названий указывают на то, что существовала определенная система территориального деления: например, название Oundle — область в Нортгемптоншире, где святой Вилфрид в конце VII века основал монастырь, — происходит от слова Inundulum[488], означающего «дележка», «доля» или, возможно, «неделимый»[489].

Многие древние области поименованы либо по названиям территориальных центров (таких, как римские крепости типа Андериды на побережье Суссекса, например), либо согласно тому, как назывались жители этих мест. Топонимы, заканчивающиеся на — inga (из которых более двух десятков зафиксированы до VIII века), как правило, представляют собой производные от личных имен: Хрота (Rodingas в Эссексе), Дене (Deningœ на полуострове Денги в том же графстве) и т. д.[490] Эти топонимы, по-видимому, появились в период возвышения отдельных родов в мелких поселениях. Впоследствии такие семейства могли распространить свою власть сперва на соседей, а позже — на все окрестные земли. Топонимы на — inga вряд ли относятся к V веку, поскольку нигде в исследованных на данных момент поселениях и кладбищах этого периода не обнаружено никаких признаков, свидетельствующих о доминирующем положении какого-то одного семейства или о существовании социальных градаций среди членов сообщества. Более вероятно, что эти топонимы относятся к середине VI века или более позднему времени, когда — как на поздних этапах существования Вест-Стоу — один местный род возвысился над остальными. Взяв имя давно умершего (если не выдуманного или полулегендарного) основателя-предка в качестве родового именования своего семейства и «региона», род и династия, претендующие на власть и получение дани на этой территории, могли утверждать, что такое право было у них всегда. Области и сообщества Болотного края, как и кентские лейты, поддерживали свою идентичность в том числе за счет прав, которые они с незапамятных времен предъявляли на богатства окрестных топей и безлюдных заболоченных низин: солеварни, торфяники (торфяные разработки), богатые рыбой озера и ручьи, заливные луга, а также на сено, тростник и осоку, которые там росли в изобилии.

Удивительно, что общинные права как явление кое-где сохранились до наших дней — в частности, потому что в XII веке были закреплены в Лесной хартии. Короли нормандской династии, которые в свое время выбрали, присвоили и взяли под охрану так называемые «королевские леса» (охотничьи угодья — участки леса, перемежающиеся обширными вересковыми пустошами), вошли в конфликт с местными жителями, защищавшими свои древние права на эти ресурсы. Вердюры Нью-Фореста в конце концов успешно отстояли (и отстаивают до сих пор) права на общинные выпасы, заготовку дров, добычу торфа и глины, на плодокорм (желуди и буковые орешки для осеннего откорма свиней) и папоротник. Жители административных приходов Эппинг-Фореста имеют аналогичные права под «властью» муниципального совета лондонского Сити.

Приблизительную географию областей и мелких территорий Болотного края можно восстановить ретроспективно, благодаря тому что общинные права этих поселений еще существовали во время составления «Книги Страшного суда» в 1086 году; и даже более поздние средневековые документы (земельные описи, манориальные реестры и проч.) показывают, что местные общины в течение веков ревностно защищали свои права от поползновений соседей и жадных властителей[491], Сохранение множества древних топонимов может служить дополнительным подтверждением предложенной ретроспекции.

Для других регионов бывшей римской провинции невозможно выявить столь же детальные сведения о местных сообществах и ресурсах, которыми сообща владели местные жители. Но можно обратить внимание, например, на то, что территории административных приходов по краю Солсберийской равнины так же «режут» ландшафт на характерные полосы, как на северном краю меловых холмов Йоркшир-Уолдс и в некоторых других местах. Судя по всему, жители Солсберийской равнины, как и Болотного края, Уилда, Йоркшир-Уолдс и, возможно, пустошей Дартмура, использовали общинное право (в частности, на летние выпасы на плато), ориентируясь на местные обычаи и традиционное знание не в меньшей степени, чем на установленные границы[492].

Тот факт, что Или и еще некоторые территории Болотного края не упоминаются в «Росписи племен», отражает определенные проблемы, с которыми начиная с VII века сталкивались королевские управляющие при попытке уложить реальную географию района, области и провинции в строгую административную схему. Правители Уэссекса, Кента и Гюрвы явно стояли на разных уровнях социальной иерархии. Непомерную дань, затребованную с западных саксов, их король, вероятно, должен был лично представить в виде монет или слитков на торжественной (и несколько унизительной) церемонии, во время которой он был обязан признать власть верховного короля и принести ему клятву верности; властитель же Южной Гюрвы, скорее всего, даже не имел права сидеть на одной с ним скамье на пиру и при всем желании не мог бы выплатить дань в виде драгоценностей или слитков, подобно королю Уэссекса. В каждом случае дань отражала возможности региона: альтернативой могли служить дорогостоящие кони, крупный рогатый скот и овцы, ценные предметы и продукты местного производства (соль, рыба, оружие, украшения). Не исключено, что королевские управляющие, помимо прочего, недостаточно четко представляли себе географию территорий, с которых взималась дань: именно поэтому области в «Росписи племен» иногда приводятся в логичной последовательности, а иногда — нет. У них не было карт, по которым можно ориентироваться. Но они все же пытались следовать логике и вводить категории: Гюрву для удобства поделили на северную и южную, оценив одинаково, тогда как Виллу и Виксну поделили на восточные и западные области, при этом неравные.

Территории Болотного края, перечисленные в «Росписи племен», суммарно дают 6900 гайд — другими словами, они приблизительно соответствуют «стандартному» небольшому королевству типа Суссекса, Линдси и Хвикке. Семь тысяч гайд — похоже, «нижняя граница» для территорий, властители которых считались королями (reges Беды), ведущими род от героических предков — основателей династии, а не просто вождями (principes Беды). Однако сомнительно, чтобы эти умозрительные построения отражали представления местных жителей о самих себе и о том, как их следует называть.

К сожалению, внутренняя политическая география более крупных королевств VII века, оцененных в «Росписи племен» как единое целое, остается неясной. Верховному властителю — королю Нортумбрии Эдвину или, возможно, мерсийским королям Вульфхере или Этельреду — удобнее было иметь дело с одним королем-данником, даже если на самом деле этот король властвовал (или утверждал, что властвует) над целым конгломератом разнообразных регионов и областей. Когда в 577 году король западных саксов Кеавлин пошел войной на соседей, он убил трех бриттских королей, чьи территории, видимо, располагались вокруг бывших римских городов Бат, Глостер и Сайренсестер (по крайней мере, так говорится в «Англосаксонской хронике»). В более поздние времена Глостер и Сайренсестер относились к королевству Хвикке из «Росписи племен», тогда как Бат, по-видимому, располагался вблизи от границы Хвикке с западными саксами. По утверждению Беды, когда король Мерсии Пенда погиб на реке Винвед в битве со своим заклятым врагом королем Нортумбрии Освиу в 655 году, с ним пало не меньше тридцати его соратников, которых Беда называет «дуксами» (duces)[493]. Одним из них был союзник Пенды, король Восточной Англии Этельхере. Остальные «дуксы», вероятно, правили какими-то областями в составе Мерсии, названий которых мы никогда не узнаем[494].

Очень соблазнительно видеть в этой мозаике мелких и крупных политических образований один из этапов постепенной эволюции политической системы от маленьких независимых местных владений к конгломератам провинций и регионов под властью все более могущественных королей — и сказать, что такие верховные короли впервые появились именно в середине VI века. Но это может оказаться иллюзией. Подобные политические объединения чаще всего были временными, возникали при удачном стечении обстоятельств, а при изменении ситуации распадались или могли быть уничтожены более сильными (на данный момент) соседями. Местные общности испытывали на себе воздействие самых разных дифференцирующих и агломерирующих сил, о которых мы можем судить, как правило, только по косвенным признакам. Тем не менее самая примечательная особенность «Росписи племен» — это, пожалуй, то, что описанная в ней территория географически более-менее соответствует центральной части римской провинции, границами которой некогда были долины рек Паррет, Уай и Трент и долина Йорка, — то есть бывшему региону городов и вилл. Похоже, первые короли этих земель во многих отношениях были прямыми наследниками Римской империи.

За пределами территорий, структура которых представлена (с определенными допущениями) в «Росписи племен», возможностей воссоздать политическую карту Британии V и VI веков еще меньше. Рассказ Гильды (хоть и весьма пристрастный) о западных тиранах[495] свидетельствует, что по крайней мере четыре прежних цивитата сохранились, пусть и в урезанном виде, под властью номинально христианских правителей: Думнония (Dumnonia) под властью Константина; цивитат деметов (Demetae) — Дивед, возможно поделенный между Аврелием Канином и Вортипором; цивитат декеанглиев (Deceangli), позже именовавшийся Тегейнгле, а затем Рос, где правил нечестивый Кунеглас; и цивитат ордовиков (Ordovices), который потом стал Гвинеддом — владения могущественного Маэлгуна.

В поэме валлийского барда XII века Кинделва Бридида Маура описываются семь кантрефов Диведа (примерный валлийский эквивалент пагов и англосаксонских сотен)[496]. Названия других областей на территориях бывших цивитатов упоминаются в некоторых поздних источниках: Gangani в Гвинедде; Gwŷr, Ystrad Tywi и Cedweli в Диведе на побережье Бристольского залива. Названия еще ряда других территориальных образований, возможно возникших в V или VI веке, появляются в текстах начиная с VIII века: Gwrtheyrnion и Buellt к западу от реки Уай (их король якобы вел свой род от самого Вортигерна); Brycheiniog, король которого построил резиденцию на единственном кранноге Уэльса в озере Ллангорсе; Gwent — земли силуров с центром в столице их цивитата, Венте силуров (Venta Silurum, совр. Карвент). Что же касается Думнонии, то высказывались предположения, что в ее землях некоторые средневековые сотни (например, Penwith, Pydar, Trigg, Kerrier) могут соответствовать более старым территориальным делениям[497].

Как это ни странно, в рассказе Гильды не упоминается обширная территория в центральной и восточной части Уэльса, которая когда-то принадлежала цивитату корновиев с центром в Роксетере, а позднее превратилась в могущественное раннесредневековое королевство Повис. Название Powys происходит от латинского pagensis, «сельский люд»; возможно, это наименование изначально относилось к западной части цивитата корновиев, в то время как его восточная часть упоминается в «Росписи племен» как Wrocansœtna. То, что названия, бытовавшие в римский период, сохранились и в последующие века, подтверждается надписью на надгробном камне Корбаленга Ордовика[498]. Непонятный и существенный пробел в валлийской географии Гильды наводит на подозрения, что его знакомство с политическим ландшафтом Западной Британии ограничивалось прибрежными районами: возможно, он получал свои сведения от информантов, перемещавшихся по морю.

Ранние политические структуры Уэльса — будь они нам известны — могли бы показать, как именно позднеримская система налогообложения была адаптирована к местным представлениям о власти, дани и общинных правах. К сожалению, самые «ранние» имеющиеся у нас свидетельства — очень поздние: бо́льшая их часть относится к XII веку. Однако грамоты, фиксировавшие пожалования и права, которыми короли наделяли основанные ими церкви (в том числе земельные угодья и продуктовые подати от определенных поместий), могут содержать сведения о некоторых ранних территориальных делениях: по сути, аббаты наследовали права на отработки и натуральный налог с тех земель, которые переходили под их контроль. Томас Чарльз-Эдвардс в процессе анализа довольно сложного комплекса документов выявил, что в Уэльсе в какой-то момент существовала прямая зависимость между размером земельного владения (для его исчисления использовалась римская мера площади — унция (uncia) и размером подати, которую получал владелец (для исчисления податей использовались другие римские единицы — модии (modii[499]). Другими словами, владение, оцениваемое в определенное количество унций, приносило своему хозяину строго определенное количество модиев эля, ячменя, мяса, меда или пшеницы. Связь была настолько четкой, что со временем модий тоже стал расцениваться как мера площади: 12 модиев составляли 1 унцию[500]. Венди Дэвис, специалист и по валлийскому землеустройству, и по «Росписи племен», полагает, что римский термин «унция» использовался во времена империи для исчисления наследных владений куриалов (городской элиты цивитатов), к числу которых принадлежал, например, отец святого Патрика[501].

Если предположить, что аналогичная система — то есть прямая зависимость между размером владений и количеством подати — существовала и в центральной части бывшей римской провинции в V веке, то дольше всего она должна была сохраняться в бывших территориумах таких городов, как Кентербери, Линкольн, Лестер, Грейт-Честерфорд, Роксетер и Элсестер. В раннем Уэльсе идентифицировать территории, складывавшиеся на основе совместного пользования ресурсами (пастбищами, реками и лесами), довольно сложно. Однако похоже, что в процессе формирования крупных владений, состоявших из нескольких трефов (эквивалент городских округов, или виллов, подобных отдельным административным приходам на территории эссекских Родингс), и объединения разнообразных ресурсов в одних руках границы возникавших областей определялись нуждами отгонного скотоводства: расположенные в низинах участки, где размещались зимние поселения с небольшими огороженными пастбищами, загонами, унавоженными полями, лугами и реками, смыкались (или соотносились согласно обычаю, как в случае Burghware в Кенте) с дальними летними пастбищами. Возможно, целые поселения проводили лето наверху, на обширных плато[502].

Дошедшие до нас сведения относительно территориальной географии Каледонии очень скудны. Можно предположить, что политические и экономические центры, превратившиеся в сильные королевства в VII веке и позже, существовали в Стратклайде, где центром королевской власти была крепость на величественном базальтовом холме Дамбартон-Рок, или Алклут (Alclut), над рекой Клайд; в землях Wœteras (позднее Фортриу) у залива Мори-Ферт; и, вероятно, в Стратхерне, в землях южных пиктов. О других территориях и народах можно говорить лишь предположительно: Aeron на территории исторического округа Айршир; Fib (нынешний округ Файф) на востоке; Athfotla (исторический округ Атолл); Cait (Кейтнесс и Сатерленд); Ce (Абердиншир); Manau на южном берегу Ферт-оф-Форт; Gododdin в Лотиане. К тому времени, как упоминания о землях Западной Каледонии, где говорили на гэльском языке, стали появляться в письменных источниках, королевство Дал Риада, сформировавшееся как могущественная федерация из нескольких кланов (cenéla), уже претендовало на земли по обе стороны Северного пролива. Именования этих кланов приведены в написанном на древнеирландском языке источнике X века под названием «История людей Шотландии» (Senchus Fer n’Alban), где рассказывается об их происхождении; для шотландских (и ирландских) кланов называются имена легендарных основателей династий и их исконные земли: для Cenél nGabráin — полуостров Кинтайр, полуостров Коуэл, острова Бьют и Арран; для Cenél nŒngusa — острова Джура и Айлей; для Cenél Loairn — Северный Аргайл и остров Малл. В «Истории» сказано, что все общины домочадцев королевства Дал Риада имели военные обязательства и должны были выделять вооруженных гребцов для морских походов своих королей[503].

Более мелкие территориальные деления этого региона (эквиваленты виллов или городских округов, которые в Англии выявляются достаточно детально) не упоминаются в письменных источниках вплоть до того времени, когда ученые монахи стали включать географические указания в жития святых. Проведение раскопок и датировка поселений раннесредневековой Шотландии представляют немалые сложности. Однако в Шотландии сохранились многочисленные каменные изваяния, а также руины бесчисленных дунов, брохов, сутерренов и кранногов, свидетельствующие о существовании в этих краях жизнеспособной системы власти — вне сферы римского влияния. Результаты раскопок раннесредневековой королевской резиденции в окрестностях Райни[504] (Rhynie) в Абердиншире, на Шетландских островах и — в особенности — на Оркнейских островах, с их долгими летними днями, плодородными почвами и крепким строительным камнем, свидетельствуют о поразительно высоком уровне развития сельского хозяйства и строительных техник в поселениях, существовавших как до начала первого тысячелетия, так и позднее[505]. Основу сельской жизни составляло скотоводство: домашний скот был источником мяса, молока, сыра, кожи, шерсти и кости; его использовали как тягловую силу при пахоте и бороновании, при перевозке зерна, бревен и хвороста; как «валюту» для выплаты дани; как сокровище, которое можно было преподнести в дар; как мерило богатства и статуса и как повод для гордости за дом и родню[506]. В ирландских житиях святых и юридических трактатах часто присутствуют случаи, связанные с животными; аналогичным образом и в древнейших шотландских житиях святых есть множество эпизодов, отражающих взаимосвязь и взаимную зависимость жизни людей и домашних животных. Быков и жеребцов часто изображали в качестве магических символов плодовитости и животной силы, что нашло свое отражение в ирландском сказании «Похищение быка из Куальнге». Помимо скотоводства, здесь занимались собирательством, охотой и рыбной ловлей. Широко распространенная практика перегона скота на летние пастбища оставила свой след в виде сотен кранногов, разбросанных по всей Шотландии. Остатки сутерренов (подземных хранилищ или убежищ, судя по всему, принадлежавших представителям здешней элиты) встречаются в основном в более плодородных районах Ангуса, Перта и Абердиншира. О существовании некой земельной меры (вроде валлийской унции), определявшей территорию, с которой можно было получить весь набор ресурсов, необходимых для жизни сообщества в течение года, свидетельствует древнее название единицы площади — дабах (dabhach): термин, производный от dabh («скот») и, видимо, обозначавший участок земли, обеспечивавший содержание определенного количества волов.

Благодаря тому что в пограничных областях между Каледонией и территорией бывшей римской Британии традиционные институты ренты и отработок, как и границы земельных владений, сохранялись почти неизменными и в таком виде были зафиксированы в средневековых источниках, политическую географию этого региона — по крайней мере начиная с VII века — можно воссоздать более детально. В Северном Нортумберленде, как и в других местах, очень недолгое время находившихся под прямым римским правлением, сформировалась система сбора дани с участков земли, включавших разнообразные ресурсы: реки, заливные луга, пахотные земли, лесные выпасы и летние пастбища. Некоторые области — такие, как Бромик (Bromic) в верхнем течении реки Бримиш — располагались в речных долинах, население которых, по-видимому, было связано родственными узами, подобно кланам Ирландии и Аргайла. Дань в виде продуктов и исполнения определенных обязательств (отработок и военной службы) взималась с более мелких областей (которые позднее стали называть виллами или городскими округами) в пользу королевской резиденции, которую в VII веке стали именовать villa regia (королевский округ). В начале VII века, когда короли Берниции даровали обширные земельные владения находившемуся под их покровительством ирландскому монастырю на острове Линдисфарне[507], они могли четко описать, что включают в себя эти земли и где проходят их границы[508].

Группы соседствующих виллов с королевским округом в центре назывались ширами (shire)[509]. Так, монастырю Линдисфарне были дарованы земельные угодья, включавшие собственно территорию острова, где он располагался (позже Айлендшир), и область вокруг villa regia в Норхеме на реке Твид (позже Норхемшир). Эти территории делились на виллы, которые названы «добавлениями» (appendiciis) к ширу. Таким образом, шир был, с одной стороны, удельной политической и экономической единицей, а с другой — объединением отдельных примыкающих друг к другу виллов. Археолог Стивен Дрисколл предполагает, что в тот же период сходная система существовала у южных пиктов: «танство» (thanage) было аналогом шира, и вся система строилась на тех же принципах контроля над земельными и социальными ресурсами, а ее основными элементами были cain (излишки сельскохозяйственной продукции) и conveth (обязанности гостеприимства)[510]. Кольм О’Брайен реконструировал систему раннесредневековых широв, составлявших северную часть Берниции, и показал, что один из них, Гефриншир, ранее был территорией королевского округа Ad Gefrin (Иверинга, резиденции королей Берниции) — территориальной общности, существовавшей в этих местах еще во времена вотадинов, в дохристианском прошлом. Эта область, описанная в рассказе Беды о судьбах королей Берниции как villa regia, не только обладала именно таким набором ресурсов, какой требовался независимому центру власти, — но и была тесно связана с древней традицией (над ней возвышается двуглавый холм с фортом Иверинг-Белл) как место собраний и отправления культа[511].

Раннесредневековые королевства не были порождением хаоса, их правители не изобретали новых правил по ходу дела. Они сформировались в результате более или менее естественного развития фундаментальных механизмов, с помощью которых местная власть обеспечивала свое существование в землях, где не было прямого государственного управления, но действовала безупречная логика древней системы, основанной на смене времен года, насущных потребностях земледельцев и скотоводов и давних вложениях в центры плодородия, сделанных многими поколениями предков.

При взгляде на пеструю мозаику владений и территорий, сообществ, прав, границ и ландшафтов становятся понятны суть и причины конфликтов V и VI веков. Гильда, живший на периферии, на западе бывшей провинции, видел этнические и династические противоречия, ставшие подоплекой моральной и социальной деградации, которой не могли воспрепятствовать его «правители» и «судьи», в то время как сами «бриттские короли» и церковники были ответственны за те политические и религиозные ошибки, свидетелем которых он был. Нынешние географы и историки, глядя в прошлое, видят еще яснее: они различают некоторые механизмы, порождавшие напряженность в центральных областях бывшей римской провинции.

Местные сообщества соперничали за право получать свою долю самых ценных ресурсов: лесных выпасов для откорма свиней, овец и крупного рогатого скота; заливных лугов, плодородие которых поддерживалось за счет ежегодных наносов ила в весеннее половодье; рыхлых и хорошо дренированных почв, удобных для вспашки; соляных источников и солеварен. В некоторых регионах, согласно древним обычаям, традиционно поддерживались и соблюдались общинные права. Ощущение общности интересов выражалось в строительстве однотипных жилищ и одинаковых захоронениях на общих кладбищах, служивших также местами собраний. Там, где такие сообщества выдерживали внутреннее и внешнее давление, подталкивавшее их к взаимной конкуренции, местности и области сохраняли очень давние (часто бриттские) названия вплоть до того времени, когда они были зафиксированы в письменных источниках: Spalda, Gyrwa, Arosœtna. В других случаях конфликты внутри сообществ и между ними, не утихавшие на протяжении ста и более лет, могли способствовать возникновению моды на воинские захоронения или помочь возвышению какого-то одного семейства. Десятки названий на — inga — яркое подтверждение действия описанных механизмов на местном уровне.

Совершенно иные представления о власти и контроле над территориями воплотились в судьбах небольших позднеримских городов, где элита присвоила власть над окрестностями и право собирать с них дань. Отчасти эти права могли передаваться отрядам букеллариев, нанятым для защиты экономических интересов элиты и, как это ни смешно, само́й «римской» идеи. На границах бывшей провинции командиры крепостей, лишившиеся политической, гражданской и военной поддержки, договаривались с местными жителями или тем или иным способом вынуждали их подчиниться. В других местах шайки пиратов из-за Северного моря отвоевывали себе территории и собирали дань с окрестностей, а на западе и на севере бывшей провинции из остатков племенных цивитатов рождались новые королевства, где правили нечестивые «тираны», так возмущавшие Гильду.

В истории нет ничего предопределенного, но совершенно неудивительно, что при отсутствии государственного контроля все эти бесчисленные стратегии начали конфликтовать друг с другом. Болезни, ухудшение климата, этнические распри, чувство обиды, социальная конкуренция, столь явственно отразившаяся в языке, оружии и погребальных обрядах, вносили все большую напряженность и в отношения между соседями, и во взаимоотношения между властителями и их данниками. Военачальники и их комиты пытались расширить свои владения, с которых можно получать дань, стремились демонстрировать силу, — но прежде всего рвались воевать, чтобы хвалиться своими победами перед соседями и соперниками. Притязания на определенные территории вызывали вражду между семействами и в итоге, вероятно, становились причиной разрушения или смешения клановых идентичностей и имен, — хотя этот процесс не обязательно был линейным или необратимым. Жители сельских поселений отстаивали свои права от притязаний чужаков; местные сообщества не желали выплачивать дань «посторонним» властителям. Небольшие самодостаточные сообщества возникали и поглощались более удачливыми соседями; порой бывало, что впоследствии они опять выходили из-под «внешней» власти. Разрешение (или сохранение) конфликтов между властителями, требующими от местных сообществ выплачивать дань и исполнять определенные повинности, и людьми, защищающими свои исконные права, — это, по сути, и есть история Средних веков.

В мире, охваченном социальными и политическими конфликтами, знаки приверженности германской культуре — в восприятии собственной идентичности, в языке и бытовых вещах — давали значительные преимущества многим сообществам и потенциальным властителям. Примечательно, что в процессе эволюции политического ландшафта бывшей римской провинции почти по всей ее территории стандартной земельной мерой стала гайда[512]: не единица измерения площади, а размер облагаемых податью ресурсов. Термин familia, который использует Беда в качестве латинского эквивалента гайды, проясняет связь между данью и основной социальной единицей Британии — общиной домочадцев. Когда первые короли делали пожертвования церкви в начале VII века, то в грамоте записывалось право получать дань со стольких-то гайд, или «фамилий», число которых было, как правило, кратно десяти. География, отразившаяся в дарениях церкви начиная с VII века, хранит память о многих конфликтах и о процессах, которые их породили.

Поднимитесь на вершину Рекина, поросшего лесом холма высотой 400 метров, на котором когда-то располагалась гордая крепость корновиев, — вам откроется широкая панорама — от вершины Кадер-Идрис у залива Кардиган (в 90 километрах к западу) до ланкаширского леса Боуленд (в 130 километрах к северу), от Бирмингема (в 48 километрах к юго-востоку) до гряды Брекон-Биконс и вересковых пустошей Лонг-Минд на юго-западе. Ближе — в часе ходьбы, не более, — если иметь под рукой хорошую карту, можно найти приземистую квадратную колокольню церкви Апостола Андрея в Роксетере, расположенную в тихом уголке некогда процветавшего римского города на берегу глубоководной и быстрой реки Северн. Англосаксонская крепость Шрусбери (Shrewsbury)[513], построенная дочерью короля Альфреда Этельфлед в начале X века и в каком-то смысле заменившая Роксетер, расположена дальше, еще в часе ходьбы, в излучине реки, образующей перед крепостью дополнительную естественную преграду. Северн соединял Роксетер с городами ниже по течению, с морем, и — в итоге — с главным городом римского мира.

С вершины Рекина можно увидеть дюжину графств Англии и Уэльса, и сам холм виден даже из Манчестера, Ланкашира и Глостершира, как напоминание о том, что горизонты жителей Британии V и VI веков не всегда ограничивались исключительно скотным двором и полем. Конечно, горизонты большинства обитателей сельских поселений, располагавшихся в его тени, были не столь широкими. У западного подножия Рекина лежит деревушка Раштон (Rushton) — пара десятков домов, стоящих вдоль пятляющей туда-сюда улицы. Из деревни выходит (или входит в нее) пять муниципальных дорог и пешеходных троп. Судя по этим радиально расходящимся дорогам и корню — tun в названии, в начале своего существования Раштон был центром небольшого поместья, важнейшим ресурсом которого был тростник (rush): из него делали подстилки на пол в доме и в хлеву, а также крыши. Выходящие из Раштона дороги охватывают скромную область около 4 гектаров. Жителям расположенных здесь деревень и хуторов, чтобы исполнить свои обязательства в отношении главного хозяйства, достаточно было пройти всего километра полтора. Возможно, некоторые местные жители могли за всю свою жизнь так и не потрудиться (или не найти времени) подняться по крутому склону Рекина и посмотреть вокруг. Хотя не исключено, что в ключевые дни года на Рекине проходили празднества и что несколько раз в году жившие в его окрестностях люди смотрели с вершины и гадали, что находится за горизонтом. А некоторым из них, возможно, выпадала возможность это узнать.

^{Сохранившаяся кладка общественных купален в Роксетере с Рекином на заднем плане}

В Средние века Раштон относился к приходу Роксетера, и в «Книге Страшного суда» приписан к сотне Wrockwardine[514]. Если местные хозяйства платили дань мелкому владетелю в Раштоне, то Раштон, в свою очередь, был данником Роксетера. Как показывают раскопки и сведения из «Росписи племен», главная резиденция королевского поместья области Wrocansœtna даже через несколько столетий после 400 года являла собой гораздо более внушительное зрелище, чем сейчас. Мелкий владетель Раштона мог проехать километров пять, чтобы выразить свое почтение вождю Wrocansœtna и доставить свои телеги с тростником, которым заново перекроют крышу в деревянном «длинном доме» властителя.

Мир обитателей Вест-Хеслертона у северного подножия йоркширских меловых холмов выстраивался вдоль пары перпендикулярных осей. Их земельные владения длинными полосами шириной около полутора километров тянулись на юг от поросших кустарником торфяников у реки Дервент к лежащим выше более сухим землям, где сейчас расположены современные дороги и поселения — и где обитатели раннесредневекового Вест-Хеслертона жили и хоронили своих умерших. Оттуда на поросшее травой меловое плато шли дороги и тропы: некоторые — прямо вверх по склонам, другие — для телег и скота — более пологим серпантином. С меловых холмов на север открывается великолепная панорама: лесистые склоны и пустынные плато Норт-Йорк-Мурс и более топкая часть долины Пикеринга. Если отойти от обрывистых склонов чуть дальше на плоскогорье, где летом паслись стада, возникает иллюзия уединения и оторванности мира: отсюда не видны ни побережье Северного моря между Скарборо и Файли, ни Малтон, где располагалась римская крепость Дервенцио. Хотя люди долины Пикеринга могли провести бо́льшую часть жизни на узкой полоске собственной земли, пользуясь ее обильными ресурсами, нет сомнений, что иногда они отправлялись на восток или на запад по дорогам, соединявшим их деревню с соседними поселениями. Этими путями когда-то двигались паломники с дарами, направлявшиеся на празднества у священного родника Вест-Хеслертона. Дороги соединяли поселения друг с другом, с королевским поместьем, возможно, существовавшим в Малтоне в более поздние времена, а также с побережьем, в одном дне пути на восток.

Маршруты более длительных сезонных переходов — дороги, по которым скот отгоняли на летние пастбища и обратно, — все еще можно проследить, скажем, в долине реки Уэйвни (Waveney) в Норфолке или в Восточном Кенте, где десятки параллельных дорог и троп хранят память о том, что жители кентских лейтов имели право пасти своих свиней, коров, лошадей и овец на пустошах Хай-Уилда. Жители Мидленда — Spaldingas, Gyrwe, Sweodora и другие — пользовались общинными правами на летние пастбища в Болотном крае, что также оставило след в рисунке местных дорог и границ. Меловые холмы Солсберийской равнины, плато Пеннин, Чевиот-Хиллс, Дартмура и Эксмура расчерчены сетью древних путей, ведущих за горизонт, в другие земли, к другим людям. Путники и пастухи, перегонявшие стада, пересказывали дорожные истории, приносили новости, а также, возможно, ремесленные изделия на продажу и экзотические редкости издалека.

Ключевые локации — форты на холмах, святилища и храмы, кладбища, курганы, древние межевые знаки, королевские поместья — были точками, вокруг которых выстраивался общий культурный ландшафт, подобный окрестностям форта Саут-Кэдбери или землям Мах-Тохуир. В практическом плане такие ландшафты формировали — и даже определяли — пространство жизни людей: именно здесь шла сельскохозяйственная и ремесленная деятельность, велась торговля, происходила выплата дани, проходили общие собрания. Эти ландшафты вдохновляли поэтов, описывавших горести и радости скитальцев. Быть изгнанным из родных мест, жить без родни и защиты властителя — это приносило почти физическую боль[515], несмотря на то что желание отправиться за горизонт так же старо, как род человеческий. Мегалиты, внушительные насыпи и рвы, городские стены, курганы бронзового века и круги-хенджи вписывались в общую картину: в представлении раннесредневековых поэтов их построило исчезнувшее племя гигантов[516]. На скалистых вершинах, в бездонных озерах и волшебных родниках, в особых деревьях, в извилистых реках обитали духи, благожелательные или враждебные к людям, чьи прихоти следовало исполнять, чтобы обеспечить себе безопасную дорогу, хороший приплод у скота и обильный урожай. Практические заботы большинства людей ограничивались экономикой и политикой сельского двора и вилла, реалиями власти и дани, но воображение пересекало границы множества взаимосвязанных ландшафтов — реальных и потусторонних.

Жители раннесредневековой Британии были внимательны к топографии и деталям ландшафта. Об их умении подмечать мелкие особенности очертаний, форм, значений и возможностей использования природных объектов свидетельствуют тысячи топонимов бриттского, латинского, древнеанглийского, гэльского и древнескандинавского происхождения. Путники раннего Средневековья внимательно разглядывали ландшафт и описывали дороги, по которым странствовали, делились полезными сведениями и знаниями о диковинных вещах, которые встретились им по пути[517]. Конечно, полезно знать, что впереди ждет крутой подъем, где не смогут пройти воловьи упряжки, или что холм характерной формы (отразившейся в названии) придется обходить вокруг, или что дальше путь лежит через реку и там есть брод[518]. Поселение, расположенное у брода, где реку пересекала римская дорога, часто получало наименование, оканчивающееся на — ford («брод»), например, stræt-ford (нынешний Стратфорд)[519]; но многие названия, помимо простого упоминания о переправе, отражали ее важные особенности: сложность/простота брода, его проходимость/непроходимость в определенное время года[520], даже характер русла[521]. Эти свидетельства систематического устного картографирования густой сети троп, дорог и судоходных рек показывают, что горизонты обитателей послеримской Британии были шире, чем можно предположить. Топонимы — настоящий кладезь различных сведений, а их тщательный анализ — одно из главных достижений исследователей раннесредневековой Британии.

И бритты, и их англоговорящие наследники использовали множество слов для описания очертаний холмов и долин: холмы с плоской вершиной, плавно переходящей в склоны, которые по мере спуска становятся либо более пологими, либо более крутыми (—ofer или —ora); большие округлые холмы (—beorg); холмы, поросшие лесом; долины с отвесными склонами и долины в форме чаши; узкие ущелья; а также особые места, где водились выдры, волки, лисы или гуси. Там, где пролегали привычные морские пути, заметные с воды береговые ориентиры получали описательные названия, помогающие морякам их опознавать. Топонимы сообщали о местах, очищенных от деревьев (—leah), и о заросших кустарниками пустошах, о лесах, где по осени кормились свиньи (bœr-), о поселениях по берегам рек, где корабельщики могли найти помощников для волока или выгрузить свои грузы (—hyth). Леса и рощи (обычно — wudu) описывались самыми разными способами: это могли быть маленькие леса (—bearu: например, Багбеар (Bagbear) в Девоне — «лесок с барсуками»); специально поддерживаемые вырубки (—grœfe, как во многих названиях, заканчивающихся на — grove); леса, расположенные на склоне (—hangr: например, Моггерэнгер (Moggerhanger) в Бедфордшире); леса, растущие узкой полосой (—sceaga: например, Уизеншоу (Wythenshaw) в Чешире) или состоящие из деревьев одного вида (—holt: Бёрчхолт (Bircholt) в Кенте — «березовая роща»). Обширные лесистые плоскогорья, труднопроходимые, таившие угрозу, описывались словом wald или weald.

Названия поселений часто говорили об их местоположении и степени доступности — то есть о наличии или отсутствии ведущих к ним дорог. Названия, заканчивающиеся на — strœt, практически всегда относились к поселениям на римских дорогах, на — peth или — weg — к поселениям на местных или дальних дорогах соответственно; корень — anstig или названия типа Эйнсти (Ainsty) означали крутую дорогу, которая будет сложной для тягловых животных, впряженных в телегу или повозку. Более крупные поселения, местные центры, где можно было найти приют на ночь или что-то отремонтировать, часто имели в названии корень — tun; некоторые топонимы содержали указания на отдаленность (например, Стэнхоуп (Stanhope) в графстве Дарем — «далекое каменистое место»). Корень —ecles — от латинского ecclesia (церковь), — встречающийся в некоторых названиях, говорит о том, что бриттская церковь с говорящей на латыни паствой просуществовала до раннего Средневековья[522], тогда как названия с корнем — wicham (содержащие латинский элемент vicus[523], например Уикен-Бонхант (Wicken Bonhunt) близ Грейт-Честерфорда в Эссексе) указывают на то, что поселение, идентифицируемое как римское, существовало здесь и в более поздние века[524].

Невозможно сказать, сколько топонимов из многих тысяч названий, сохранившихся в обширном корпусе документов земельной переписи 1086–1087 годов, получившем наименование «Книга Страшного суда», восходят к V или VI векам. Только 224 топонима сохранились в источниках, относящихся к периоду ранее 730-х годов, когда Беда писал свою «Церковную историю»[525]. Подавляющее большинство известных нам ранних топонимов сохранились в грамотах, фиксирующих дарения церквам и монастырям, и относятся к местам, связанным с деятельностью церкви. До прибытия первой христианской миссии в конце VI века они могли вовсе не существовать или называться иначе. Также среди самых ранних топонимов очень мало названий, заканчивающихся на — tun: похоже, они стали появляться лишь начиная с середины VIII века. Некоторые названия, особенно имеющие бриттские или латинские корни (например, — funta (источник, родник) в топониме Чалфонт (Chalfont), можно отнести к периоду как до, так и после 400 года; другие, с корнями —leah (лес, лесной выпас или вырубка) и —ham (хутор, двор), достаточно широко представлены в источниках до времен Беды, и потому их можно считать ранними. Многие названия, описывающие дороги или придорожные поселения, вероятно, относятся к периоду после VII века, когда короли, их домочадцы и воины, а также торговцы и церковники начали активно странствовать по Британии. Историки не могут с уверенностью сказать, продолжали ли жители Британии использовать римские дороги после 400 года, или они были заново открыты и восстановлены в позднейшие времена, когда по ним стали перемещаться англосаксонские короли и торговцы: в этот период римские дороги получили название herepath («дорога, пригодная для войска»). Но сложно представить, что современники Гильды и Патрика (который в конце концов смог добраться домой из Ирландии или Галлии) не пользовались римскими или даже более древними дорогами — вроде Икнилд-Уэй или Риджуэй.

Исследователи топонимики, по вполне понятным причинам, принимают как аксиому то, что древнеанглийские названия селениям и элементам природного ландшафта дали германские поселенцы, которые, исследуя новые земли, как бы наносили новый узор на уже существующую канву бриттских, латинских, пиктских и ирландских названий. При этом мы не знаем, какой процент среди древнеанглийских названий составляли переводы более ранних местных топонимов, а какой — придуманные заново. Лучшим примером названия, изменявшегося в ходе столетий, в том числе и по смыслу, служит Йорк. Caer Ebrauc (на бриттском — «город тисового дерева») стал латинским Eboracum, затем Eoforwic (на древнеанглийском — «торговое поселение кабана»: видимо, привыкшие к английской речи уши услышали eofor («кабан») вместо eburos («тис»), а потом уже превратился в древнескандинавский Yorvik. Иссиня-черные реки, протекающие по торфяникам, назывались на бриттском Dubhglas; это слово превратилось в Divilis, и в итоге мы получили название Девилз-Уотер (Devil’s Water, «дьявольские воды»). Многие тысячи названий были забыты или сохранились только как местные имена полей, рощиц или хуторов.

Идея полной смены географических названий после прибытия чужеземных поселенцев не нравится археологам, которые не видят свидетельств этнической миграции такого масштаба. Подобное расхождение в интерпретации данных может возникнуть по нескольким причинам. В первую очередь, судя по указаниям Беды, даже в его дни, когда доминирующей версией прошлого стал нарратив твердого и добродетельного англосаксонского христианства, многие поселения все еще имели по нескольку названий на разных языках: чаще — на английском и бриттском, порой — на латыни или ирландском языке[526]. В такой ситуации любой человек, переехавший в незнакомую область Британии или Ирландии, мог почувствовать себя неуютно, осознав, что местные уроженцы не только иначе произносят названия мест[527], но зачастую используют для их обозначения свои, непонятные чужаку имена, передающиеся по традиции из уст в уста. Должностные лица редко учитывают такие тонкости: достаточно посмотреть на списки названий, составленные служащими Картографического управления в XIX веке[528]. Можно предположить, что поселения и элементы ландшафта имели по нескольку названий, но в письменных источниках VIII века и более поздних сохранились только «официальные» варианты. За 300 лет, прошедших со времени ухода римлян до той поры, когда Беда писал свою «Историю», сменилось много поколений; старые названия могли выйти из употребления и смениться новыми, более соответствующими новому политическому и социальному климату.

Многие топонимы были созданы путниками как отражение возникших ассоциаций, воспоминаний и эмоций — как «узелки на память», мнемонические подсказки или «тропы сновидений» австралийских аборигенов[529]; другие могли появиться вследствие разговоров с соседями, которые и себя, и свои поселения могли называть как-то иначе (скажем, более лестно, чем Калдикот (Caldicot, «холодная хижина») в Монмутшире или этнически уничижительное именование бриттов — wealas[530]).

Специалисты по топонимике чаще всего не готовы обсуждать социальные и политические реалии, определявшиеся географией и антропологией локальных центров власти и сбора дани в тот период, когда сформировалось большинство названий. Они считают, что так называемые «функциональные» топонимы со вторым корнем — tun стали отражением общественного устройства VIII века[531][532], и полагают, что они появились в этот период. Но более вероятно, что их фиксация в письменных источниках просто закрепила традицию именования, сложившуюся в предыдущие века. Наречение имен в пространстве своего мира — столь же неотъемлемое свойство человеческой культуры, как и поиск знакомых образов в облаках.

Мелкие властители получали бо́льшую часть продуктовой дани и отработок от окрестных жителей; радиально расходящиеся дороги и тропы вокруг многих ранних поместий свидетельствуют о том, что в течение долгого времени они исполняли роль центрального вилла. Дань в форме продуктовой подати и отработок порождала замкнутые сообщества. Но горизонты властителей были шире. Обильные ресурсы Британии распределены неравномерно. Места, где имеются дерево, железо, соль, хорошая глина, сланец и гагат, а также свинец, серебро, медь и олово, не вписываются в идеальную систему концентрических кругов, возникающую в головах специалистов по исторической географии. Реки, болота, холмы и римские дороги искажают простую модель распределения ресурсов и поселений раннего Средневековья самым причудливым образом. Высокое мастерство ремесленников и особые местные традиции ткачества, строительства, ювелирного и гончарного дела ценились в то время не меньше, чем сейчас. Властители V и VI веков, желавшие жить так, как, по их мнению, подобало жить людям их положения, стремились получить ценные вещи, привезенные издалека, и с этой целью обращали свои взоры вдаль.

Дройтвич-Спа (Droitwich Spa; «грязный рынок» или, может быть, «благородный рынок») расположен на реке Солуорп (Salwarpe; «вода, выбрасывающая соль»), притоке Северна на севере Вустершира. Это поселение на перекрестке римских дорог, некогда носившее латинское название Салина (Salinae), в ранний период играло важную роль как необычайно продуктивный и чистый источник дешевой соли, добывавшейся из бьющих здесь соленых ключей[533]. И в доримский, и в римский период соль была ходовым товаром. Ее добывали также в солеварнях Болотного края и в нескольких соленых источниках на побережье. Соль использовали как консервант для сливочного масла, сыра, мяса и рыбы и добавляли в пищу. Латинское слово salarium, от которого произошло современное salary (зарплата), напоминает о том, что солью иногда платили солдатам.

Соляные источники Дройтвича особо ценились, потому что здесь содержание хлорида натрия в десять раз превышало его количество в морской воде[534]. Добыча соли в Салине, как и разработка других месторождений минеральных ресурсов, была монополией империи, но, вероятно, имперские власти передали эти права торговцам и местным куриалам. Судя по тому, что в начале VIII века поселение у соляных источников, входившее в состав королевства Хвикке, носило название Солтвич (Saltwich), оно сохраняло прежнюю роль[535]. В IX веке составитель «Истории бриттов» назвал эти источники одним из чудес Британии[536].

Чтобы получить соль из раствора, его кипятили до испарения воды, используя в качестве топлива древесный уголь или дрова; полученный осадок сортировали и просеивали в корзинах[537]. По поводу прав на добычу и продажу соли разворачивалась яростная борьба, а те, кто их добивался, ревностно их отстаивали. В XI веке сорок поместий, записанных в «Книге Страшного суда», предъявляли права на долю доходов от производства и продажи соли, и не исключено, что короли считали соль королевской привилегией, достойной быть частью дани и даже поводом для войны.

Сведения о региональной торговле в Британии V и VI веков практически неоткуда получить. Остатки недолговечных товаров не обнаруживаются при раскопках; гипотеза о том, что производство керамики на продажу продолжалось в Британии даже после исчезновения имперской рыночной экономики, не получила дальнейшего развития: гончарные изделия производились традиционными способами, и при отсутствии регулярной чеканки монет (попадающихся в культурном слое или кладах) керамику сложно датировать. Но археологи находят все больше подтверждений того, что в V–VI веках местные гончары продолжали успешно работать; а поскольку черепки специфической местной керамики, такой как чернолощеная керамика из Юго-Восточного Дорсета, находят в самых разных местах, можно предполагать, что в Британии сохранялись торговые связи, выходившие далеко за местные границы. Судя по форме многих изделий, их изготавливали не как самостоятельный товар, а как тару для перевозки ценных продуктов. Некоторые исследователи предполагают, что гончарное производство сохранялось благодаря торговле солью[538]. В качестве подтверждения этой гипотезы ландшафтный археолог Делла Хук на основе имеющихся фактов[539] составила карту маршрутов, по которым соль доставлялась из Дройтвича в соседние поселения, в другие области и по Темзе — еще более далеким потребителям[540].

Соль обычно перевозили на вьючных мулах, караван вез до 2–3 тонн[541]. У перевозки соли в мешках имелся очевидный недостаток: вспоминается история Эзопа, в которой торговец нагрузил на ленивого осла тяжелые мешки с солью, а тот научился окунаться в воду на броде, избавляясь от большей части своей ноши. В запечатанных керамических сосудах одинакового объема, подходящего для нужд тех, кто мог себе позволить такую покупку, можно было без ущерба перевозить ценный товар на далекие расстояния. Торговля солью, в свою очередь, способствовала обмену другими товарами. Для изготовления чанов для вываривания соли требовался свинец — возможно, добывавшийся в мендипских шахтах или посредством утилизации ставших ненужными водопроводных труб из римских городов и вилл; наличие на соляных маршрутах поселений, в названиях которых имеются элементы — grœfe и — tun, позволяет предположить, что чаны с рассолом кипятились на дровах, которые привозили возвращавшиеся домой вьючные караваны[542]. Возможно, в будущем археологам удастся прямо связать гончарные мастерские с солеварнями.

На дальние расстояния путешествовали не только торговцы, возившие в другие регионы сырье и изделия местного производства — соль, красильную марену, ткани или гончарные изделия, — но и мастера, странствовавшие в поисках заказчиков. Гильда жалуется, что паломники не могут добраться до могил почитаемых мучеников, таких как святой Альбан, из чего следует, что подобного рода путешествия были вполне реальны[543].

Археологи, пытающиеся определить этническую принадлежность людей, захороненных с оружием или украшениями, порой забывают, что не только люди, но и ремесленные приемы, материалы и готовые изделия могли попадать из одной местности в другую. Лучшие мастера, умевшие делать мечи, шлемы, золотые фибулы с красным камнем и отличные бронзовые котлы, скорее всего, путешествовали, останавливаясь в резиденциях разных властителей. Несколько важных дорог обеспечивали путешественникам доступ в отдаленные части бывшей провинции: в первую очередь доисторическая Икнилд-Уэй, ведущая от побережья Ла-Манша в Дорсете к Норфолку — по беркширским холмам и по краю Чилтерн-Хиллс; и Фосс-Уэй, римская дорога, протянувшаяся примерно на 290 километров между Эксетером и Линкольном. Многие крупные римские дороги — в частности, Уотлинг-Стрит, Эрмин-Стрит и Дир-Стрит — и судоходные реки — Северн, Трент, Уз, Темза и реки Болотного края, такие как Нин и Уэлланд, — по-прежнему использовались как транспортные пути: по ним передвигались паломники и епископы, торговцы солью, гончарными изделиями и экзотическими товарами, послы и гонцы, военные отряды и гуртовщики[544]. В этом контексте можно предположить, что некоторые «длинные насыпи» служили преградами, для преодоления которых требовалось уплатить пошлину, или преграждали путь торговцам и мастерам из других областей, которых расценивали как конкурентов. Около 600 года посланник папы Григория, Августин Кентерберийский, похоже, без труда организовал собор с участием бриттских епископов где-то на границе между Уэссексом и Хвикке; мы не можем идентифицировать это место, но поколению Беды оно было хорошо известно[545]. Статья в законах кентского короля Вихтреда[546] показывает, насколько путешественнику было важно демонстрировать свои добрые намерения:

Gif feorran cumen man oþþe frœmde buton wege gange…

Если человек издалека или чужак идет без дороги и не кричит и не трубит в рог, он должен считаться вором и его можно убить или захватить и потребовать выкуп[547].

Рынков (лат. emporiae), какими мы их себе представляем, — специальных мест на перекрестках торговых путей, где встречались и заключали сделки ремесленники, скупщики и торговцы, — до конца VI века в Британии не существовало. Но уже в самом начале VII века появились (видимо, под покровительством королей) торговые поселения (wic), поддерживавшие постоянные связи с аналогичными центрами на континенте (Дорстад на Рейне, Квентовик близ Этапля на реке Канш, Рибе на полуострове Ютландия): Hamwic (рядом с современным Саутгемптоном), Lundenwic (на берегу Темзы у Олдвича), Gipeswic (Ипсуич) и Eoforwic (Йорк), — и практически одновременно началась чеканка королевской монеты.

Говоря о возрождении более-менее организованной международной торговли в начале VII века, мы не имеем в виду, что в предыдущие 200 лет британские торговцы и ремесленники были изолированы от континентальной Европы. Это далеко не так. Многочисленные мелкие центры торговли возникали и исчезали — часто в небольших бухтах или на побережьях, где было удобно пристать к берегу. Как правило, такие торговые гавани появлялись под присмотром какого-нибудь заинтересованного властителя. Местоположение некоторых из них выдают характерные скопления названий на — wic на берегах Камбрии и Нортумберленда — между Бамбургом и Бервиком, в устье Северна, на побережьях Йоркшира, Эссекса и Кента[548]. Другие возможные торговые порты, такие как Бентам (Bantham) в Южном Девоне и Лонгбери-Бэнк (Longbury Bank) близ Тенби в Южном Уэльсе, идентифицируются по археологическим находкам: найденные там артефакты не могли быть изготовлены на Британских островах. Тысячи находок были выброшены на берег морскими волнами или обнаружены при раскопках на неприметных песчаных отмелях рядом с деревней Мелз (Meols) на полуострове Уиррал[549] в Чешире. Судя по хронологическому и географическому диапазону находок, ценные товары из разных частей бывшей Римской империи — включая такую диковину, как паломническая фляжка для святой воды из базилики Святого Мины в Египте, — привозились сюда в течение сотен лет[550].

Волей судеб до нас дошла история о приключениях невезучего — или, возможно, неумелого — египетского морского капитана, который отправился из Александрии в Британию в начале VII века. Александрийским патриархом тогда был святой Иоанн Милостивый (ок. 610–619), чьи святость и милосердие описаны в двух житиях, составленных людьми, лично его знавшими[551]. Один из них, Леонтий, епископ Неаполиса (совр. Лимасол) на острове Кипр, рассказывает, что однажды некий капитан пришел к патриарху, моля о помощи, поскольку его постигла злая судьба. Иоанн дал этому человеку пять фунтов золота, и капитан купил на них некий товар, однако его корабль потерпел крушение в прямой видимости от знаменитого Александрийского маяка на острове Фарос. Он вернулся к патриарху, который сурово порицал его за грехи (вероятно, с грузом было что-то не так), и получил еще десять фунтов золота с повелением потратить их с умом. Капитан снова купил товар — и его корабль опять попал в неприятности. На этот раз он потерял и груз, и судно. Здесь нужно заметить, что подобные истории о горестях и упорных просителях — не редкость в раннесредневековой агиографии. Святой Иоанн, обладавший поистине безграничным терпением (о чем говорит и его прозвище), дал злосчастному капитану еще один шанс. На этот раз, видимо отбросив осторожность, он поручил его заботам один из своих кораблей, груженный 20 000 бушелями зерна.

Как рассказал по возвращении капитан, он вел корабль двадцать дней и ночей по бурному морю под порывами ветра и не мог понять, где находится. Затем, на исходе двадцатого дня, корабельщики увидели остров Британия, жители которого в то время страшно страдали от великого голода. Пристав к берегу, капитан сообщил «главе города» о своем драгоценном грузе. В обмен на зерно «глава» предложил капитану либо одну nomisma (монетку) за каждый бушель (то есть оплату наличными), или груз олова. В чудесной развязке истории говорится, что на обратном пути в Александрию капитан сделал остановку, чтобы продать часть олова своему давнему напарнику в Пентаполисе[552], и там обнаружил, что олово превратилось в серебро. Едва ли стоит принимать подобный рассказ за чистую монету, но даже если это выдумка, она свидетельствует о том, что в VI и VII веках александрийские торговцы знали о Британии и перевозили морем дорогие товары, стоимость которых окупала столь длительные и опасные путешествия. А если в Александрии знали о Британии и ее ценных месторождениях меди и олова, значит, и жители Британии знали об Александрии. Очень хотелось бы узнать побольше о «главе города» — какого города и где? — и о том, когда в Британии был этот сильный голод, который больше ни в каких источниках не зафиксирован[553].

Капитан из жития Иоанна Милостивого перевозил товары, «невидимые» для археологов: зерно употребляют в пищу, олово сплавляют с медью, чтобы получить бронзу. Вещи из драгоценных металлов позднеримского периода впоследствии переплавляли, чтобы отлить новые украшения, фигурки или монеты. Теоретически при раскопках в Британии когда-нибудь могут быть найдены обугленные зерна африканской пшеницы, но более весомым подтверждением существования морской торговли становятся осколки стеклянных сосудов и керамических емкостей, в которых купцы привозили оливковое масло и вино жаждущим бриттским властителям, желавшим продемонстрировать свое богатство.

Гончарные изделия, характерные для Восточного Средиземноморья и Северной Африки, в существенных количествах были впервые найдены в Британии при раскопках Тинтагеля в Корнуолле, которые в 1930-х годах проводил Рейли Радфорд[554]. По форме найденная керамика — расписанные ангобом обеденные тарелки, чаши и амфоры для перевозки жидкостей — напоминала посуду, которую привозили в Британию в позднеримский период. Но при более внимательном рассмотрении оказалось, что эти изделия отличаются от более древней керамики техникой изготовления и использовавшимся сырьем: ничего подобного не встречается в последних стратиграфических слоях римских городов. Разумеется, возник вопрос: если мелкие властители Лондона, Бердосвальда, Лестера, Веруламия и Грейт-Честерфорда больше не могли пить приличное вино и есть с красивых тарелок, то откуда брали эти предметы роскоши жители скалистого мыса на Корнуолльском берегу?

В течение следующих десятилетий артефакты из Средиземноморья были обнаружены и в других местах — хоть и не в таких количествах, как в Тинтагеле, где были найдены груды выброшенных старых черепков. География этих находок весьма показательна. При раскопках в Саут-Кэдбери Лесли Алкок нашел средиземноморскую и галльскую керамику. В Кэдбери-Конгресбери на берегу Бристольского залива были обнаружены амфоры с пробками: что говорит о том, что в Британию привозили не случайные ностальгические редкости, а полные запечатанные сосуды с вином или маслом. В других фортах на холмах, таких как Динас-Повис в Уэльсе, Дунадд в Аргайле, Моут-оф-Марк в Дамфрисшире и Касл-Деганви в Северном Уэльсе также нашли привозную керамику. В Ирландии, а также на острове Мэн ее иногда находят даже вдали от моря. Континентальная керамика также была обнаружена в монастырях в Уиторне и на острове Иона.

Привозные гончарные изделия все чаще обнаруживают в совершенно непримечательных местах на Атлантическом побережье и в бассейне Ирландского моря (примерами могут служить городок Пил (Peel) на острове Мэн и остров Далки (Dalkey) близ Дублина). В небольших бухтах или там, где суда могли встать на якорь или пристать к берегу, периодически (если не регулярно) появлялись торговые корабли с юга. Как показали раскопки, Бентам — небольшой форт в Южном Девоне в устье реки Эйвон, впадающей в залив Бигбери, — был важным центром торговли, где разгружали корабли, обрабатывали сырье и в больших количествах потребляли привезенные товары. Неподалеку от Бентама со дна моря были подняты сорок четыре слитка олова, — видимо, груз корабля, затонувшего в VI веке (возможно, направлявшегося в Александрию)[555].

Вдали от западных морских путей и восточнее Эксетера[556] средиземноморская керамика и стекло практически не встречаются. Недавний анализ всех имеющихся свидетельств, проведенный Марией Дагген, показал, что в 470–550 годах сосуды с вином и иными жидкостями, труднее поддающимися идентификации, доставлялись из Восточного Средиземноморья и Северной Африки через Гибралтарский пролив и вдоль иберийского побережья в Виго на северо-западе Испании[557]. Из этого крупнейшего центра торговли (emporium) корабли шли вдоль побережья Бискайского залива в Бордо, потом иногда пересекали Ла-Манш и направлялись к Британским островам и Ирландии. Вполне возможно, что корабли из Британии шли тем же маршрутом в обратном направлении. После 550 года (или около того) торговля прекратилась — по не вполне понятным причинам[558]. Позднее, в последней трети VI века, возникла новая торговая сеть с центром в Бордо. Частично ее маршруты совпадали с прежними путями средиземноморской торговли, но были и существенные изменения: например, в Тинтагеле вообще не найдено керамических изделий, изготовленных в районе Бордо (так называемая керамика E-ware), которыми обычно пользовались сами торговцы. В любом случае больше нет оснований считать, что к скалистым берегам Британии в V–IV веках подходили только случайные корабли, вроде груженного зерном заблудившегося быстроходного парусника, который так прозорливо отправил в море Иоанн Милостивый.

Если оказаться на острове Треско весной, во время отлива, то можно увидеть, как сдвигается занавес, открывая ландшафт полуторатысячелетней давности: 6 метров воды, скрывающие центральную равнину Силли, уходят как сквозь дуршлаг. Острова, образующие субтропический архипелаг Силли, нигде не поднимаются выше 50 метров над современным уровнем моря. Небольшие поля защищены от соленых атлантических ветров невысокими холмами, на внутренних склонах которых, обрамленных по верхнему краю золотым песком, растут удивительные цветы и деревья; туристы со всего мира стремятся в эти края, чтобы на них поглядеть. Внешние склоны и прибрежные валуны, седые от океанской соли, открыты всем ветрам. Разделяющие острова мелководные проливы нефритового цвета так и манят пуститься в путь. Но в период весенних отливов все кораблики, которые перевозят туристов, товары и почту между десятком главных островов Силли, исчезают: хозяева швартуют их у бакенов и пирсов. Круизные лайнеры, идущие в Средиземноморье или Скандинавию и обратно, на ночь останавливаются вдали от берегов на более глубоких местах. В отлив ландшафт меняется словно по мановению жезла легендарного ветхозаветного вождя: море отступает, и люди, почти не замочив ног, проходят по песчаным наносам на соседние острова — чтобы навестить друзей, воспользоваться бесплатной переправой или просто так[559]. Несколько дней в году на несколько часов нормальное течение жизни прерывается: там, где была вода, открываются покрытые водорослями руины древних круглых домов и сложенные всухую каменные ограды, и архипелаг вновь превращается в целый остров (вероятно, называвшийся Эннор на бриттском), каким он был в римский период и вплоть до VIII или IX века.

^{Весенний отлив на островах Силли обнажает затопленные равнины Эннора — острова, который был цельным участком земли в римский и раннесредневековый периоды}

Главная гавань Эннора в римскую эпоху находилась, видимо, на ныне затопленной территории в районе пролива Грейт-Инглиш-Айленд-Нек между островом Сент-Мартин и островком Норнур. В те времена маяк, предположительно располагавшийся у святилища на холме Чэпл-Даун (Chapel Down)[560] (на нынешнем острове Сент-Мартин на восточном краю архипелага), был виден от маяка в Сеннен-Ков (Sennen Cove) у мыса Лендс-Энд в Корнуолле, удаленного от Сент-Мартина примерно на 45 километров. Наличие двух маяков облегчало сообщение между островом и побережьем Корнуолла[561]. Силли (или Эннор) служил ориентиром на пути через Ирландское море и торговыми вратами Атлантического побережья Британии. Возможно, он сохранял этот статус и после окончания имперского правления в Британии в начале V века.

Трудно сказать, можно ли соотнести Силли с Касситеридами — Оловянными островами, о которых упоминают древнегреческие географы: олова там нет. Но Эннор мог быть перевалочным пунктом для торговцев, везущих олово из корнуолльских месторождений, а также медь, золото, серебро и свинец из разных мест по берегам Ирландского моря: желание прибрать к рукам эти залежи драгоценных металлов привело римлян в Британию в I веке н. э. На севере архипелага, на островах Сент-Хелен и Тин обнаружены остатки ранних церквей, располагавшихся на возвышенностях и потому не затопленных морем в конце первого тысячелетия; при раскопках на нескольких островах были найдены средиземноморские и галльские гончарные изделия: таким образом, можно предположить, что для Британии и Ирландии Эннор был не только вратами в мир морской торговли, но и местом контактов с материковой позднеантичной церковью. Эти контакты еще сыграют свою роль в ранней истории островного христианства и в век святых. Изучая центры торговли, археологи рано или поздно задаются вопросами о политике, экономике и антропологии власти V и VI веков — и оказываются лицом к лицу с нечестивыми тиранами Гильды.

Обычаи социума, построенного на покровительстве и ответной выплате дани, требовали, чтобы властители устраивали для своих данников пиры и вознаграждали их дарами. Перестроенное зернохранилище Бердосвальда с очагом напоминает о таких (в данном случае — очень скромных) демонстрациях единения, которые были неразрывно связаны с общими пиршествами, проводившимися за счет излишков урожая, а также с воинской культурой, требовавшей принесения клятв, выпивки и похвальбы, воспетых в «Беовульфе» и «Гододдине». При раскопках в прибрежном торговом поселении в Бентаме в Южном Девоне были найдены свидетельства сельскохозяйственной и ремесленной деятельности, характерной для резиденции властителя, а также кости домашних животных, обугленные зерна, раковины съедобных моллюсков и другие следы многочисленных трапез[562]. Черепки амфор, стеклянных сосудов, посуды тонкой работы, найденные в фортах на холмах, превращенных в элитные резиденции (Дунадд, Саут-Кэдбери, Кэдбери-Конгресбери, Динас-Повис и др.), — это материальные свидетельства пиров, устраивавшихся властителями, возможно, во время главных годовых праздников.

В бриттских источниках ничего не говорится о том, что для таких пиршеств специально приобретали вино и кубки из Бордо и Средиземноморья, но в ирландских текстах начиная с VIII века можно найти многочисленные отсылки, связанные с виноторговлей. В частности, упоминаются сосуды определенного типа, escop fina, которыми галльские и франкские торговцы отмеряли вино. Ирландское слово, обозначавшее город или место собраний, bordgal, по общему мнению, представляет собой производное от латинского Burdigala — Бордо[563]. Вино в Ирландии считалось роскошью, и его подавали только на самых роскошных пиршествах[564]; по фрагментам изящных стеклянных кубков, найденным в тех же местах, где были обнаружены обломки привозных амфор и бордоской керамики (E-ware), можно идентифицировать резиденции богатых и могущественных повелителей. Христианам нужно было вино для причастия и, возможно, оливковое масло для миропомазания. Другие ценные товары — пурпурный краситель, пряности и драгоценные камни, а для христиан — египетский папирус для письма, — скорее всего, доставлялись небольшими партиями вместе с другими дорогими товарами; в этих случаях властитель, в землях которого находился порт, несомненно, претендовал на право выбирать первым. Торговцы с атлантических побережий бороздили северные воды ради олова из Корнуолла, свинца из Мендип, меди, серебра и золота из Уэльса и Ирландии, соли из Дройтвича. С севера можно было привезти и другие товары, пользовавшиеся спросом в южных регионах: хороших охотничьих собак, тюленьи шкуры, моржовый клык, меха, а также рабов — должников, пленных или жертв пиратских налетов. Легенда гласит, что именно появление северного раба-англа на невольничьем рынке Рима побудило папу Григория Великого изречь каламбур насчет англов и ангелов (non angli sed angeli!) и отправить Августина обращать в истинную веру жителей Кента в конце VI века[565].

Самые ранние находки гончарных изделий из Восточного Средиземноморья в Британии датируются периодом около 475 года плюс-минус пять лет. Если Гильда писал в конце V века, то, скорее всего, именно его тираны покровительствовали торговцам и покупали у них предметы роскоши, — а значит, имели для этого достаточно ресурсов. Владения Константина, Аврелиана Канина, Вортипора, Кунегласа и Маэлгуна располагались (насколько мы можем об этом судить) в прибрежных районах, где имелись один или несколько центров морской торговли. Приобретая и раздаривая экзотические товары, повелители бывших цивитатов демонстрировали свой особый статус, щедрость и богатство, а также поддерживали лестные для себя (или хотя бы воображаемые) связи с Восточной империей[566]. Можем ли мы называть этих властителей «королями» — другой вопрос. Если их резиденции не располагались в стенах бывших римских городов (а пока в Честере, Эксетере и Карвенте не нашли ни привозной керамики, ни других континентальных артефактов в значимых количествах), значит, они жили в деревянных «длинных домах» в заново укрепленных фортах на холмах на западе Британии. Но в этих местах (за возможным исключением Тинтагеля) нет ничего, сравнимого по масштабам с корабельным погребением в Саттон-Ху начала VII века или с королевскими резиденциями в Иверинге в Нортумбрии или Дунадде в Аргайле.

Стандартная модель территориальной власти предполагает, что повелитель покупал (или приобретал каким-то другим способом) предметы роскоши, а затем дарил их влиятельным людям, находившимся под его покровительством, близким и дальним родичам и зависимым от него данникам в знак милости или отдавал в награду за службу тем, кто ходил с ним в военный поход, прислуживал ему за столом, сопровождал его на охоте или воспитывал его детей. Но можно представить себе и иной вариант: некие предприимчивые люди[567], не оставившие следов на страницах истории, могли самостоятельно установить связи с заморскими торговцами и пользоваться плодами торговли, передавая местным и региональным властителям часть полученных товаров (или вырученных за них средств) в качестве дани. В Западной Британии, где поселения послеримских веков очень похожи на поселения бронзового века и римского периода, при отсутствии других способов датировки именно фрагменты привозной керамики и стекла, иногда попадающиеся при раскопках, позволяют составить определенное представление о жизни тех, кого сейчас называют «средним классом»: преуспевающих семейств из стабильных процветающих местных сообществ. В Ирландии найдено более 40 000 небольших, обнесенных оградами элитных жилищ, называемых ратами (rath). В Шотландии в кранногах в Бьюстоне (Buiston) в Айршире и на озере Лох-Глашан (Loch Glashan) в Аргайле были обнаружены привозные гончарные и стеклянные изделия. В Корнуолле найдены сотни так называемых «кругов», но только один был полностью исследован и описан археологами в соответствии с современными требованиями[568].

Третерджи (Trethurgy)[569] находится примерно в 3 километрах к северу от залива Сент-Остелл. Радующий своим разнообразием окрестный ландшафт — пестрый ковер полей, раскинувшихся у подножий каменистых холмов, рассеченных узкими лесистыми долинами, — сейчас местами обезображен отходами шахт и фарфорового производства. Эта земля с мягким влажным климатом, хорошо подходящая для выращивания зерновых и молочного скотоводства, была достаточно густо заселена еще в бронзовом веке. Неглубокий ров и монументальный земляной вал с элементами каменной кладки, ограждающие круглый участок примерно 60 метров в диаметре, были построены в Третерджи во II веке н. э. Широкий входной проход с двустворчатыми воротами был вымощен и облицован камнем: дугообразные царапины на камнях мостовой показывают, где створки ворот терлись о камень, когда открывались внутрь. Вокруг центрального двора располагались пять домов овальной формы, примыкавших к внутренней стороне вала. Большой хлев, амбар, подсобные строения и мастерские были втиснуты в оставшееся пространство, а странное небольшое многоугольное строение с западной стороны вала предположительно идентифицируется как святилище. Как показали раскопки, за четыреста лет существования этой резиденции периоды ее активного обновления и перестройки несколько раз сменялись периодами стагнации, видимо связанными с перипетиями судеб ее обитателей. Среди первичного материала в хлеву (в слое IV века или более позднем) нашли слиток олова, — возможно, припрятанный на всякий случай.

Последние римские монеты, найденные в Третерджи, относятся к концу IV века; следуя общепринятой логике, можно было бы счесть, что резиденция опустела именно в это время. Но присутствие стекла и керамики из Средиземноморья и Галлии, а также скудные данные, полученные с помощью радиоуглеродного анализа, опровергают эту гипотезу. Осколки амфор, фрагмент характерно украшенного конического стеклянного кубка, скорее всего изготовленного в Бордо, и один черепок галльской керамики (E-ware), которая не попадала в Британию приблизительно до 570-х годов, позволяют предположить, что в Третерджи жили примерно до 600 года, после чего резиденция действительно обезлюдела, — возможно, в результате голода, свидетелем которого стал заблудившийся капитан александрийского патриарха.

Овальные дома строились в этом регионе на протяжении более чем 1000 лет донормандской истории. На каменные стены сухой кладки укладывались стропила, которые, вероятно, образовывали четырехскатную крышу с коньком и закругленными торцевыми скатами. На рейки, проложенные между стропилами, клали дерн или связки тростника. Широкие (2 м) двери в одном из концов дома впускали свет, а тепло давал очаг. Дым просачивался сквозь кровлю. Снаружи, в пристройках или круглых мастерских, обрабатывали железо, пряли, ткали и держали скотину. На окрестных полях сеяли хлеб и пасли скот. Бо́льшая часть посуды, использовавшейся для хранения и готовки, для еды и питья, для приготовления эля и отцеживания творога представляла собой обычную для Корнуолла габроидную керамику. Но в Третерджи привозили и чернолощеную керамику, которую в V веке изготавливали в Юго-Восточном Дорсете. Каким-то образом сюда попал также горшок из Оксфордшира: видимо, резиденция в Третерджи имела обширные связи. Зерно мололи при помощи зернотерок и ручных жерновых мельниц, а ступки использовались для более тонкого помола, — возможно, для редких пряностей. Удивительные каменные чаши, изготовленные в местных мастерских (известные как чаши Третерджи), видимо, — скеоморфная[570] копия сосудов, делавшихся из олова: детали ручек, припаянных к краю оловянных оригиналов, были точно скопированы мастерами, вырезавшими эти чаши из цельного камня. Если бы метод влажного просеивания для поиска остатков зерна, мелких костей и других материалов естественного происхождения входил в стандартный протокол археологических исследований в 1970-х годах, когда проводились раскопки в Третерджи, мы могли бы получить более полную картину повседневной жизни его обитателей.

Имеющиеся в картине лакуны гипотетически можно заполнить благодаря сохранившимся в анаэробной среде органическим остаткам из кранногов Шотландии; но еще лучше — на основании результатов раскопок схожей локации в графстве Антрим в Северной Ирландии, проводившихся в 1980-х годах. В прекрасно сохранившемся рате VII–X веков в Дир-Парк-Фармз (Deer Park Farms) были обнаружены деревянная лопасть и ось мельничного колеса, фрагменты деревянных крепежных элементов и даже плетни из ореховых прутьев, некогда соединявшие опорные столбы двойных стен круглых домов. Эти находки, как и другие сохранившиеся во множестве органические материалы, показывают, сколь богатой и разнообразной была повседневная жизнь обитателей рата. В числе находок — шерстяная ткань ромбовидного саржевого переплетения, окрашенная в красный цвет подмаренником или мареной, детали кожаной обуви и колодки для ее изготовления, игральные фишки, деревянные кадушки, масса мелких инструментов и приспособлений, а также кости домашних и диких животных; нам остается только сожалеть о том, сколь многое было утеряно в процессе раскопок в других местах[571]. Даже паразиты, обитавшие в кишечнике жителей рата, стали предметом изучения палеобиологов. Данные раскопок подкрепляются и дополняются информацией, которую можно почерпнуть из ранних кодексов ирландских законов, где имеется множество отсылок к объектам живой природы и периодам сельскохозяйственного года и сведений о всех предметах и всех созданиях — больших и малых — и об их стоимости[572].

Несколько семейств, которые так хорошо устроились в Третерджи, наверняка были похожи на сотни других, живших в похожих поселениях: им всем удалось пережить крах империи без дурных последствий. На Юго-Западном полуострове пока не обнаружены римские дороги, поэтому нет доказательств, что легионы контролировали здешние территории. Если римские власти установили монополию на производство олова, то после их ухода (или изгнания) местные жители смогли свободно распоряжаться своими ресурсами. Олово встречается в Корнуолле в виде окатышей касситерита (двуокиси олова) в руслах и по берегам ручьев и рек. Слиток, найденный в Третерджи, могли выплавить поблизости в топке или просто в жарком костре — для этого необходимы скромные 600 °C[573]. Олово — и море — обеспечивали связь полуострова с широким миром, жаждущим ценного металла. Короткие прибрежные маршруты и более сложные, но заманчивые путешествия в дальние страны открывали преуспевающим обитателям Третерджи доступ ко всем материальным благам прибрежных регионов Атлантики.

Как это ни странно, достаточно редкие контакты западной части Британии со Средиземноморьем и Атлантикой привлекают внимание историков в гораздо большей степени, чем постоянное сообщение между ее восточными и юго-восточными областями и континентальной Европой, сохранившееся после разрыва официальных связей с империей. Очевидное сходство большого количества самых разнообразных артефактов, найденных в Британии в захоронениях V и VI веков, с североевропейскими и скандинавскими изделиями, наводит исследователей на мысль о миграции, а не о торговле. Но предполагаемые переселенцы наверняка должны были иметь представление о том, куда и зачем они направляются. Северное море, как и Ирландское море, — это большой океанский залив, по которому корабли ходили (иногда с большим риском) в течение всего первого тысячелетия. Опасаясь приливов и сезонных течений, корабельщики предпочитали круговые маршруты; знания о том, где расположены удобные бухты и устья рек, места, где можно вытащить корабль на берег, природные ориентиры и центры торговли, передавались среди моряков из поколения в поколение. Капитаны, которые вели свои суда вдали от берегов, ориентируясь по звездам, птицам, скоплениям облаков и характеру волн, течениям и приливам, прекрасно знали морские просторы и бассейны судоходных рек. Фризские торговцы VII века и предприимчивые скандинавы VIII и IX веков хорошо представляли себе, какие народы и земли находятся на другом берегу Ла-Манша и Северного моря и куда приведут попутные течения и ветра в разное время года.

Корабли того времени — редкие находки. Самые известные из них — датируемые приблизительно 300 годом н. э. так называемые Нидамские ладьи (Nydam vessels) из Шлезвига в Южной Ютландии — узкие, обшитые внакрой гребные суда с рулевым веслом[574] и почти одинаковыми носом и кормой. По сути, у них не было киля, поэтому они не могли нести мачту для квадратного паруса. Но поскольку в Британии и Ирландии было множество местных традиций постройки судов, рассчитанных на каботажное плавание, и местные мастера сооружали корабли самых разных типов и размеров, я не удивлюсь, если однажды в болотах Эссекса или в морском иле у берегов Ирландии обнаружат небольшое парусное судно раннего послеримского периода. Небольшие гребные суда — четырехвесельные лодки (похожие на скандинавскую faering), плоскодонки, лодки-долбленки или кораклы — наверняка были привычным зрелищем на реках и в эстуариях Британских островов: это могли быть паромы, рыбацкие лодки и торговые суда, ходившие на небольшие расстояния. Люди, знающие местные условия, возможности и опасности, ценятся в любых землях, в любых морях. Знаменитый рассказ о плавании святого Брендана, которое воспроизвел Тим Северин со своей командой в 1970-х годах, доказывает, что для морских путешествий требовались недюжинная отвага и стойкость[575]. Уоллес Кларк со своей командой в 1963 году прошел на веслах от Дерри до Ионы меньше чем за неделю; на берегу у развалин монастыря Святого Колумбы их встречала толпа болельщиков, в том числе архиепископ Кентерберийский Майкл Ремзи[576].

Находки керамики — лучшие свидетельства, указывающие на существование международных торговых связей. Чернолощеную керамику из Юго-Восточного Дорсета находят во многих местах в Северной Франции; сейчас считается, что ее продолжали изготавливать и в V веке, поэтому эти находки свидетельствуют о сохранявшихся торговых контактах через Ла-Манш; в свою очередь, галльская керамика, известная как céramique à l’éponge[577], могла попадать на север через пролив таким же образом[578]. И если, как полагают археологи, бо́льшая часть украшений, фибул, пряжек и других подобных артефактов в «германском» стиле, считающихся красноречивым аргументом в пользу гипотезы об англосаксонской колонизации юго-востока Британии, на самом деле производилась местными британскими мастерами, значит, образы и идеи, которыми они вдохновлялись, как и традиции кремационных погребений и постройки землянок, были заимствованы у жителей противоположного берега Ла-Манша и Северного моря. Утверждая, что быстрое распространение континентальных погребальных обычаев, методов строительства, материальной культуры не обязательно предполагает масштабную иммиграцию, мы вынуждены допустить, что постоянный и интенсивный взаимный обмен идеями, товарами и людьми, безусловно, имел место.

^{Остров Иона: восстановленные постройки средневекового монастырского комплекса над монастырем Святого Колумбы 560-х годов, располагавшегося на перекрестке морских путей единого атлантического мира, объединенного торговыми, политическими и культурными связями}

Личные вещи купцов — весы и гирьки, найденные в захоронениях начала VI века и более позднего времени в восточной части Кента и в верховьях Темзы, — позволяют задуматься о том, какие именно товары перевозили торговцы между Британией и континентом[579]. Скандинавские артефакты, в особенности — украшенные застежки для рукавов, которые находят в захоронениях в Восточной Англии, свидетельствуют о постоянном сообщении через Северное море. Франкское оружие и украшения, найденные в кентских погребениях, могут свидетельствовать об иммиграции или дипломатических контактах; некоторые историки предполагают, что франкские короли в какие-то периоды имели верховную власть над Кентом[580]. Властители на обоих берегах Ла-Манша наверняка были заинтересованы в том, чтобы обезопасить морские пути в проливе и привести здешнее пиратство к более-менее приемлемому уровню; кроме того, нельзя исключать, что какие-то представители галльской элиты или франкские знатные вожди пытались сохранить или предъявить права на земельные угодья на юге Британии. Недавние исследования показали, что среди грузов, доставлявшихся кораблями по Темзе и далее через Ла-Манш, значительную часть, скорее всего, составляло железо, выплавленное в кричных горнах Дина и кентского Уилда или полученное из переработанного лома римского периода[581]. Торговля солью, рабами и шерстяными тканями из маленьких местных мастерских обеспечивала нужды местных властителей и одновременно способствовала установлению и поддержанию связей с далекими землями. Как известно, в конце VI века в Кент прибыли франкские принцессы — невесты кентских королей. Подобные брачные союзы не могли заключаться без взаимных даров, и им, очевидно, предшествовали многочисленные визиты торговцев и дипломатов.

^{Средневековая церковь внутри римской крепости в Рекалвере (Северный Кент), защищавшей вход в пролив Уонтсам и в эстуарий Темзы}

В XIX веке обширное кладбище с ингумационными захоронениями было частично раскопано в деревне Сар (Sarre) на острове Танет в Восточном Кенте. Пролив Уонтсам, который вплоть до конца Средних веков отделял Танет от кентского берега, во времена Беды можно было перейти вброд всего в двух местах[582]. Деревня Сар (от бриттского sarn, переход, проход, гать) расположена у обрыва, с которого сейчас открывается вид на осушенные поля и дорогу на Кентербери. Когда миссионер Августин в 597 году прибыл в Британию, чтобы обратить короля Кента в христианскую веру, ему пришлось ожидать на острове Танет, пока король Этельберт удостоверится в добрых намерениях прибывших и обдумает сделанные ему предложения[583]. Идея о том, что послы и торговцы должны останавливаться в некоторых лиминальных — то есть в каком-то смысле нейтральных — местах, изолированных от остальной территории, вполне разумна: в конце концов, именно так возникли Сингапур и Гонконг. В местное сообщество, членов которого хоронили на кладбище в Саре, входили торговцы. В захоронении 26, помимо столярного инструмента (редкая находка!), обнаружили отлично сохранившиеся весы с девятнадцатью гирьками для взвешивания мелких дорогих предметов, — скорее всего, монет[584]. В целом кладбище в Саре подкрепляет теорию, что географическое положение Кента благоприятствовало контактам с Францией, Фризией и Скандинавией — не только потому, что Кент расположен у самой узкой части Ла-Манша, но и потому, что его властители получали выгоду от торговли в долине Темзы. Капитаны, желавшие избежать опасной отмели Нор, могли через спокойный пролив Уонтсам выйти в эстуарий Темзы у Рекалвера. Еще несколько торговых весов были найдены в верхнем течении Темзы[585]. Центры торговли Сар и Фордвич (Fordwich) на реке Стур — старая гавань Кентербери — были удобными портами назначения.

Ландшафты раннесредневековой Британии — от пролива Уонтсам до затонувших равнин Силли, от Третерджи на побережье Корнуолла до Саут-Кэдбери в сердце Сомерсета, от поселений, названия которых указывали на возможность ночлега или опасную переправу, до старых римских дорог — были хорошо известны ее обитателям. Властители и воины, торговцы и святые, земледельцы, гончары и лодочники странствовали по ее землям, сплавлялись по ее рекам, ходили по окрестным морям, изучали их и передавали знания следующим поколениям. Жизнь большинства людей, вплетенная в сеть социальных связей небольшого владения, проходила в пространстве между полем и домом, соседним холмом и ближайший ручьем. Но многие местные сообщества, не теряя ощущения собственной принадлежности и идентичности, осознавали, что за горизонтом лежит обширный, странный и сложный мир: к началу VI века они уже были готовы принять идеи и институты, которые в итоге вывели Атлантику в авангард развития европейской культуры.

501 — Прибытие вождя по имени Порт в Портчестер/Портсмут с двумя сыновьями, Биедой и Маэглой. Он убивает высокопоставленного бритта (ASC).

505 — Предположительная дата крещения Хлодвига архиепископом Ремигием в Реймсе.

507 — Хлодвиг побеждает вестготского короля Алариха II Тулузского в битве при Вуйе.

508 — Кердик и Кюнрик сражаются с бриттами в битве при Natanleoga (Нетли-Марш, Гемпшир) и убивают их короля Натанлеода (ASC).

— Император Анастасий делает Хлодвига почетным консулом и патрицием; Adventus (торжественный въезд) Хлодвига в Туре (Gregory HF).

514 — Стуф и Вихтгар прибывают на трех кораблях в Cerdicesora и наносят поражение бриттам (ASC).

516 — Битва у горы Бадон (Mons Badonicus), «где Артур носил крест… на своем плече (щите?), и бритты победили» (AC).

519 — Кердик (и Кюнрик) начинают править западными саксами: битва при Cerdicesford (ASC) и основание королевства Уэссекс.

520 — Дата рождения Колума Килле (святого Колумбы) в Донегале (Lacey 2013).

521 — Смерть святой Бригитты (AC).

525 — Дионисий Малый составляет свои пасхальные таблицы и вводит датировку от Рождества Христова (Anno Domini), которую использует Беда в своей «Церковной истории народа англов».

527 — Кердик и Кюнрик побеждают бриттов в битве при Cerdicesleaga (ASC).

— Юстиниан становится императором Восточной Римской империи (до 565).

530 — Кердик и Кюнрик захватывают остров Уайт и убивают множество людей в Wightgarasbyrig (ASC).

531 — Прокопий упоминает эмиграцию из Британии в земли франков (Procopius BG).

533–534 — Войска Восточной Римской империи под командованием Велизария отвоевывают Северную Африку у вандалов (Procopius BV)[586].

534 — Смерть Кердика, ему наследует его сын Кюнрик (правит до 560). Они передают остров Уайт двум своим nefan[587], Стуфу и Вихтгару.

535 — Войска Восточной Римской империи под командованием Велизария отвоевывают Сицилию и Далмацию. Велизарий с триумфом входит в Сиракузы, бросая золото собравшимся толпам (Procopius BG).

536 — Войска Восточной Римской империи под командованием Велизария отвоевывают Неаполь (Procopius BG).

— Возможное временное изменение климата в Северном полушарии, по-видимому вызванное крупными извержениями вулканов в тропиках, приведшими к выбросу большого количества пепла в атмосферу. Суровые зимы и неурожай. Предположительно в это же время происходит эпидемия Юстиниановой чумы. Значительное ухудшение климата как минимум до 542 года, заметное по годичным кольцам деревьев.

537 — Битва при Камланне, в которой пали Артур и Медраут (Мордред). Чума в Британии и Ирландии (AC).

538 — Войска Восточной Римской империи под командованием Велизария отвоевывают Рим[588] (Procopius BG).

539 — Рождение франкского историка Григория Турского (ум. 594).

— «Нехватка хлеба» (AU); упомянута в AT как perdition panis под 538.

540 — Войска Восточной Римской империи под командованием Велизария отвоевывают Равенну.

— По общепринятой версии, примерно в это время жил Гильда (если датировка смерти Маэлгуна из Гвинедда в «Анналах Камбрии» верна).

— Юстинианова чума, первая mortalitas magna в Ирландии (AT).

544 — Вихтгар умирает, его хоронят в Wihtgarabyrg (ASC).

545 — В «Анналах Ульстера» упомянут «первый мор, названный bléfed» (AU).

546 — Основание Daire Coluim Cille (Дерри) (AU), возможно, его родичем Фиахрой мак Киараном (Lacey 2013, 55).

547 — Общепринятая дата прибытия Иды в Бамбург (Bede HE, ASC), но 560 год более вероятен (авторская генеалогия королей Берниции[589]).

— Смерть Маэлгуна из Гвинедда от чумы (AC).

548 — Cluain Moccu Nois (монастырь в Клонмакнойсе) основан святым Киараном (AU).

549 — Mortalitas magna, то есть эпидемия (AU), возможно рецидив Юстиниановой чумы.

552 — Битва при Searobyrg (Олд-Сарум в Уилтшире): Кюнрик побеждает бриттов (ASC). В этой же погодной статье приведена генеалогия Кердика.

— Войска Восточной Римской империи под командованием Нарсеса отвоевывают Северную Италию и Балканы.

554 — Вспышка эпидемии sámthrosc в Ирландии: скорее всего, проказа (AU).

556 — Битва при Beranbyrg (Барбери-Касл, Уилтшир), войско бриттов терпит поражение от западных саксов под предводительством Кюнрика и Кеавлина.

— Mortalitas magna в этот год (AU).

558–560 — В Италии восстановлена власть Восточной Римской империи.

558 — Пикты под предводительством Бруде мак Мелхона оттесняют скоттов Дал Риады (AU) в их крепость Дунадд. Габран, сын Домангарта, король Дал Риады, убит (в 558 по AC и AU, либо в 560). Ему наследует Коналл мак Комгалл (до 574).

560 — Элле, сын Иффы, наследует королевство Дейра (ASC), Ида захватывает Бамбург (авторская генеалогия королей Берниции).

— Кеавлин становился королем Уэссекса (до 593) (ASC).

— Битва при Cuil Dreimne между южными Уи Нейллами под предводительством короля Диармайта мак Кербелла и северными Уи Нейллами (AU; либо 561).

562 — Колум Килле изгнан из Ульстера и высаживается на острове Иона у западного берега Шотландии (563 году по AU, 562 правильно в AC).

565 — Основание монастыря на Ионе Колумом Килле (ASC).

— Этельберт наследует королевство Кент (ASC).

— Смерть императора Византии Юстиниана (правил с 527 года), ему наследует Юстин II (до 578).

568 — Кевлин и Кута (Кутвульф) сражаются против Этельберта и оттесняют его в Кент; они убивают Ослака и Кнеббу у Wibbandun (ASC): первый конфликт между англами.

570 — Смерть Гильды, «мудрейшего из бриттов» (AC, AU); однако, возможно, он умер пятьюдесятью годами раньше.

571 — Кута/Кутвульф (брат Кеавлина) сражается с бриттами в битве при Bedcanforda. Он умирает в этом же году (ASC).

— Возможная дата смерти Иды, в Берниции ему наследует Глаппа (авторская генеалогия королей Берниции).

572 (?) — Смерть Глаппы; ему наследует Адда (авторская генеалогия королей Берниции).

573 — Битва при Arfderydd (? Артурет в Камбрии) между бриттскими подчиненными королями в Регеде, легендарное безумие Мерлина (AC).

574 — Смерть короля Коналла мак Комгалла (Дал Риада), который отдал Колуму Килле остров Иона (AU). Аэдан мак Габран становится королем в Дал Риаде после видения Колума Килле; его благословляют на Ионе (Adomnán VC).

575 — Встреча в Друим-Кетт (AU) между Аэданом мак Габраном и Аэдом мак Айнмиром, на которой была подтверждена независимость королевства Дал Риада от ирландских Уи Нейллов. Возможно, встреча была организована Колумом Килле.

577 — Битва при Deorham (вероятно, Дирем в нынешнем Южном Глостершире); победа Кеавлина, короля Уэссекса, над бриттами, в результате которой он захватил Глостер, Сайренсестер и Бат. В битве убиты трое бриттских королей, названных по именам: Койнмейл, Кондидан и Фаринмейл (ASC).

580 (?) — Смерть Адды; ему в Берниции наследует Этельрик (авторская генеалогия королей Берниции).

580–581 — Аэдан мак Габран из Дал Риады ведет морскую войну против пиктов или ирландцев близ Оркнейских островов (AU).

582–583 — Аэдан мак Габран дает сражение либо Ману, либо Манау из Гододдина (AU).

584 — Смерть Бруде мак Мелхона, короля пиктов (AU).

— Битва при Fetanleag (Сток-Лайн, Оксфордшир): Кевлин и Кута сражаются с бриттами (ASC); Кута убит (но см. 571); Кеавлин захватывает много деревень и добычи и в гневе возвращается на свои территории.

— (?) Смещение Этельрика в Берниции; власть берет Теодорик (авторская генеалогия королей Берниции).

588 — Элле из Дейры умирает (ASC), возможно, убит Этельфритом: ему наследует Этельрик (?).

590 — Возможная дата осады Линдисфарне Урбгеном (Уриеном из Регеда), Урбген предан и убит своим союзником королем Морганом (Nennius HB).

— Григорий Великий (Двоеслов) занимает папскую кафедру после Пелагия II.

— Возможная дата битвы при Катраэте, войска Регеда и Гододдина терпят поражение от войска англов; гибель последнего большого войска бриттов воспета в знаменитой поэме Анейрина «Гододдин».

592 — Кровопролитное сражение при Woddenesbeorge — Могиле Адама (Алтон-Прайорс, Уилтшир): Кеол изгоняет своего дядю Кевалина (ASC).

592–593 — Этельфрит наследует Дейру (?). Он берет себе в жены/наложницы Беббу из Берниции (?) (авторская генеалогия королей Берниции).

593 — Смерть Колума Килле на Ионе (Lacey 2013); его преемником становится Байтене.

— Смерть Кеавлина, Квикхелма и Кридды (ASC). Кеавлину наследует Кеол (до 597 года); imperium переходит к Этельберту.

596 — Смерть франкского короля Хильдеберта II, ему наследуют его внуки Теодеберт и Теодорих, регентом становится их бабка Брунхильд.

— Письма папы Григория Теодеберту, Теодориху и Брунхильд с призывом помогать миссии Августина.

— Августин отправляется в Британию, поворачивает назад, но после увещеваний папы Григория продолжает путь (Bede HE).

597 (?) — Смерть Фреодвальда, короля Берниции. После него правит Хусса до 604 года.

— Прибытие миссии святого Августина в Кент.

— Смерть Кеола; королем Уэссекса становится Кеолвульф (до 611, ASC): «Он побеждал всех, с кем сражался, будь то бритты, англы, пикты и скотты».

601 — Папа Григорий отправляет Паулина и Меллита в Британию; Паулин привозит паллий Августину.

— Письма папы Григория Августину, Берте и Этельберту Кентскому.

604 (?) — Смерть Хуссы, короля Берниции; ему наследует Этельфрит (до 617 года).

— Этельфрит, король Дейры (?), наносит поражение Аэдану мак Габрану, королю Дал Риады, в битве при Дегсастане. Дейра и Берниция объединяются в единое королевство, когда Этельфрит женится на Акхе из Дейры. Эдвин (сын Элле и брат Акхи), вероятно, изгнан в Гвинедд, которым правит Кадфан ап Иаго.

— Августин встречается с бриттскими епископами; они отвергают его предложение объединиться с только что созданной кентской церковью.

— Смерть папы Григория Великого.

— Смерть Августина (между этим годом и 610); его преемником в Кентербери становится Лаврентий.

607 — Кеолвульф сражается против южных саксов (ASC).

611 — Смерть Кеолвульфа, короля западных саксов, королем становится Кюнегильс (до 642 года).

615–616 (?) — Битва при Честере: Этельфрит разбивает войско Солона, сына Конана из Повиса, и, возможно, присоединившееся к Солону мерсийское войско под началом короля Кеарла.

— Эдвин находит убежище у королевского семейства Восточной Англии.

616 — Смерть Этельберта, короля Кента. Королем становится Эадбальд (до 640 года). Он женится на своей мачехе и отвергает христианство, однако возвращается к христианской вере предположительно в 617 году.

617 — Этельфрит погибает у Баутри на реке Айдл (сейчас — Южный Йоркшир) в битве с войском Редвальда, короля Восточной Англии. Освальд, сын Этельфрита, бежит в Нортумбрию и находит убежище при дворе королей Дал Риады. Эдвин, сражавшийся вместе с Редвальдом, становится королем Дейры.

619 (?) — Эдвин покоряет бриттское королевство Элмет (Nennius HB).

— Постройка приливной мельницы в монастыре Нендрам, графство Даун.

624–625 (?) — Король Восточной Англии Редвальд умирает; вероятно, он похоронен в корабельном кургане Саттон-Ху (близ Вудбриджа, Суффолк); он — четвертый из английских королей, которых в Англосаксонской хронике называют bretwalda (погодная статья 827 года, в действительности относящаяся к 829 году).

625 — Король Эдвин женится на христианке Этельбург, дочери кентского короля Этельберта.

626 — Возможная самая ранняя дата составления «Росписи племен».

— Во время Пасхи Эдвина пытается убить человек, подосланный Квикхельмом, королем Уэссекса (Bede HE). Эдвин выздоравливает после ранения и идет войной на Квикхельма.

— (?) Рождение Эанфлед, дочери Эдвина и Этельбург.

627 — Епископ Паулин крестит короля Эдвина в новой деревянной церкви в Йорке. Массовое крещение нортумбрийцев в реке Суэйл и в королевской резиденции в Иверинге.

632 — Эдвин убит Пендой Мерсийским в битве при Хэтфилд-Чейзе.

633 — Нортумбрия распадается на отдельные королевства; Кадваллон, король Гвинедда, разоряет Нортумбрию.

634 — Освальд возвращается из изгнания, чтобы предъявить права на Нортумбрию, (возможно, с братом Освиу и войском, собранным с помощью властителей Дал Риады и монахов Ионы). Он воздвигает крест на Хевенфильде и после этого побеждает в битве и убивает короля Кадваллона в битве у Денисесбурна. (Bede HE).

635 — Король Освальд призывает ирландского аббата/епископа Айдана из монастыря Иона, чтобы основать монастырь на острове Линдисфарне.

Можно сказать, что археологические исследования королевской власти в Европе начались с поразительного открытия погребения франкского военного вождя, которое датируется приблизительно 481 годом. Вероятность найти останки реального исторического персонажа этого периода, которого можно идентифицировать по содержимому захоронения, стремится к нулю. Однако в 1653 году каменщик по имени Адриан Кенкен, работавший около церкви Сен-Брис в Турне[591], случайно обнаружил предметы из гробницы короля Хильдерика, родоначальника династии Меровингов, первых правителей Франции. В числе найденных сокровищ были франциска (франкский боевой топор), меч с золотой рукоятью, 200 золотых монет, фибулы, пряжки и детали конской упряжи, примерно три сотни золотых пчел, выполненных в технике перегородчатой эмали, украшение в виде головы быка и золотой перстень-печатка с портретом своего владельца, названного по имени — Childerici Regis: безбородый, с длинными волосами, расчесанными на пробор по центру, с копьем в правой руке; все найденные в погребении предметы были откровенно языческими и варварскими[592]. К счастью, захоронение и все его содержимое были почти сразу детально описаны и зарисованы; в противном случае доказательств существования этого сокровища практически не осталось бы: почти все вещи были похищены из Национальной библиотеки в 1831 году и переплавлены[593]. Сохранились только достаточно точная копия печатки и две пчелы.

То немногое, что мы знаем о Хильдерике, рассказано в «Истории франков», написанной Григорием Турским ближе к концу VI века[594]. Хильдерик, сын полулегендарного Меровея — франкского аналога Хенгеста, — навлек на себя гнев соплеменников тем, что совращал их дочерей; опасаясь за свою жизнь, он бежал в Тюрингию. Проведя несколько лет в изгнании, он вернулся и укрепил свое положение, сражаясь на стороне последних военачальников Западной Римской империи против короля вестготов Теодориха II. По-видимому, Хильдерик воевал в долине Луары, однако его владения — скорее всего, полученные на правах федерата — располагались севернее, в области, которую римляне называли Belgica Secunda со столицей в Турне. Хильдерик был союзником Эгидия (ум. ок. 465), главнокомандующего имперскими силами в Галлии, которого Гильда ошибочно упоминает в историческом вступлении к своему сочинению[595]. Эгидий служил под командованием Аэция, того самого трижды консула, которому бритты якобы адресовали оставшееся без ответа жалобное письмо. Общими усилиями Хильдерик и Эгидий заставили Теодориха отступить от Луары.

Это практически все, что нам известно. После того как Хильдерик отправился в свою роскошную гробницу, на исторической сцене появляется его сын Хлодвиг. Григорий не говорит ничего определенного о его тридцатилетнем правлении, но изображает Хлодвига так, как Беда спустя полтора столетия описал бернисийского вождя Этельфрита: как орудие Божьего промысла. В 481 году, через пять лет после начала своего правления в землях франков, Хлодвиг нанес серьезное поражение своему северному соседу Сиагрию, сыну Эгидия, правителю королевства Суассон. Григорий с удовольствием повествует о том, как безбожник Хлодвиг взял Сиагрия в плен и потом тайно убил, как нечестивые армии Хлодвига вели войны, одерживали победы и грабили храмы. Он пишет, что Хлодвиг женился на бургундской принцессе-христианке Клотильде, которая попыталась убедить его в преимуществах христианской веры и уговаривала принять крещение. По словам Григория, Хлодвиг упорно сопротивлялся, но в 496 году, на пятнадцатом году своего правления, перед лицом неизбежного катастрофического поражения в сражении при Толбиаке (в современной земле Северный Рейн — Вестфалия), он воззвал к Богу своей жены с мольбой о спасении. Подобная (порой довольно долгая) трансформация, в результате которой языческие военные вожди осознавали ограничения и возможности, даруемые обращением в христианство, служит мостом между поздней Античностью и Средневековьем.

Обращение раннесредневековых королей в новую веру редко бывало следствием личного озарения: властитель должен был взвесить потенциальные выгоды и политические риски; поиск компромиссов с главными советниками и военачальниками мог длиться месяцы или годы. Старых богов и старые обычаи нельзя было просто отбросить: следовало завоевать сердца и умы. Григорий в своей «Истории франков» описывает крещение Хлодвига, совершенное красноречивым епископом Реймса Ремигием примерно в 505 году, как триумфально-судьбоносную церемонию, христианизацию целого народа: король радостно подходит к купели «подобно новому Константину»; епископ обращается к своему земному господину с высокопарным призывом «почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал»[596][597].

Рассказ Григория об обращении Хлодвига традиционен для сочинений такого рода, однако само событие имело колоссальное значение для европейской истории. За этой церемонией угадывается тонко просчитанная политика, целью которой было связать варвара Хлодвига с христианской, платящей налоги, грамотной галльской элитой и одновременно приобщить самых свирепых из его воинов к добродетелям христианской веры. В представлении Григория, народ франков, объединившийся вокруг своего вождя в Галлии, выступил провозвестником политического и социального объединения носителей варварской воинской культуры с позднеримской провинциальной правящей элитой[598]. Обращение Хлодвига имело и другие положительные последствия: оно узаконило духовное и политическое влияние галльской церкви, которая была также богатым и влиятельным землевладельцем, и при этом новоиспеченные христианские франкские короли могли рассчитывать на признание со стороны далекого императора в Византии, чьим покровительством и политическим весом — даже на таком расстоянии — можно было воспользоваться.

Через два года, в 507 году, в битве при Вуйе, в нескольких километрах к западу от Пуатье, войско Хлодвига одержало победу над Аларихом II, королем вестготов, власть которого распространялась на бо́льшую часть нынешнего юга Франции и Испании[599]. Григорий пишет, что Хлодвиг лично убил Алариха. Торжественно въехав в Тур, Хлодвиг принес щедрые дары церкви, основанной святым Мартином более чем за сто лет до этого[600].

Историки всегда с большим интересом читают отрывок из сочинения Григория, в котором описываются результаты этой победы:

Этот краткий отрывок описывает целый спектр противоречий, проблем и возможностей, открывавшихся перед варварскими военными вождями, ставшими впоследствии королями бывших римских провинций, и перед императорами, которым приходилось приспосабливаться к новым опасным реалиям, недоступным для их непосредственного вмешательства: он показывает, как в сложной игре интересов рождается и кристаллизуется средневековая королевская власть.

Ральф Матисен, детально проанализировавший битву при Вуйе и ее последствия, предположил, что император, официально оказавший почести Хлодвигу, в действительности вел тонкую политическую игру. Хлодвиг получил статус почетного консула, не сопряженный с административными полномочиями; но в дополнение к этому он получил статус патриция, то есть был официально допущен в высший слой римской аристократии[602]. Императорская грамота, пурпурная туника, возложение венца, конная процессия, приветствия толпы и раздача денег — все должно было напоминать о знакомой римской коронационной церемонии или церемониальном въезде (adventus) императора. Результатом этого дипломатического маневра стало то, что, хотя Хлодвиг официально получил полномочия римского военного губернатора, император уклонился от признания его королевского статуса, который отец Хлодвига, язычник Хильдерик, запечатлел в надписи на своем перстне[603]. После военных побед в Галлии Хлодвиг легко мог отвергнуть такое покровительственное обращение и объявить себя королем галльских франков; тот факт, что он этого не сделал, многое говорит об амбициях раннесредневековых военных вождей и их взаимной любви-ненависти с империей.

В данном случае напрашиваются очевидные параллели между возникновением династии Меровингов, описанным Григорием в его истории христианского королевства франков, и судьбами бернисийской династии Идингов, с которой Беда связывает свой рассказ о превращении Нортумбрии в доминирующую военную и политическую силу в Британии столетием позже. Легендарный родоначальник этой династии, Ида, захватил территории в окрестностях прибрежной крепости Бамбург в конце 540-х годов[604]. В самом начале VII века внук Иды Этельфрит распространил власть Идингов на все области нынешней Англии к северу от Хамбера и на большую часть Шотландии южнее перешейка между заливами Форт и Клайд. Беда называет Этельфрита «сильнейший и славнейший король»[605] и описывает его как проводника Божественного возмездия, подобного «хищному волку». Беда рассказывает, что от рук воинов-язычников Этельфрита пали более 1000 монахов, которых он приказал на всякий случай убить перед сражением с христианскими королями бриттов в Честере, предположительно в 616 году; по мнению Беды, то была Божья кара, постигшая заблуждавшихся бриттских епископов, которые отвергли миссию Августина в 604 году. Этельфрит погиб через год после сражения в Честере в битве со своим шурином Эдвином (тоже язычником на тот момент). Эдвин, как и Хлодвиг, принял крещение, поддавшись на уговоры жены и ее духовника, но после его смерти в 632 году нортумбрийская знать отступилась от веры.

В итоге роль короля-крестителя выпала Освальду, сыну Этельфрита. С двенадцати лет он рос в изгнании при дворе гэльских королей Дал Риады в Дунадде в Аграйле, учился и был крещен в монастыре Колума Килле на острове Иона. С помощью своих северных союзников он разбил в битве Кадваллона Гвинеддского и в 634 году вернул себе власть над Берницией. Освальд привел с собой ирландскую христианскую миссию; монахи с Ионы основали дочерний монастырь на острове Линдисфарне, познакомили народ Нортумбрии с Богом, а англичан в целом — с прочно утвердившейся идеей христианской государственности. Довольно скромный и, по-видимому, незапланированный adventus самого Освальда имел место во время пасхального пира, когда множество бедняков «из всех областей» пришли просить у короля милости. Освальд приказал отдать им лучшие яства, стоявшие перед ним, и велел, чтобы само серебряное блюдо, на котором ему подали еду, было разрезано и распределено между бедняками. Одобривший его поступок ирландский епископ Айдан поднял вверх правую руку короля, благословил ее и произнес пророчество о том, что она будет нетленной[606]. Для Беды этот момент рождения королевской власти у народа англов был столь же значимым, как раздача золота новоиспеченным консулом Хлодвигом для Григория.

На самом деле процесс становления христианских королевств на Британских островах был гораздо более сложным и неоднозначным, чем его изображает Беда, считающий предшествующее VII столетие золотым веком. Судьбы Этельфрита, Эдвина и Освальда — это финальные эпизоды истории первых королевств: бывшие варварские военные вожди с благословения Бога и пишущего о них церковного историка устанавливают прочные связи между церковью и монархией: на подобной основе, собственно, строилась вся королевская власть в Европе в Средние века. Но о более ранних этапах этого процесса мы знаем не так уж много, особенно когда речь идет о политической истории Британии и Ирландии.

В структурах власти и территориальных владений, которые удается реконструировать для V века, когда подати обеспечивали существование локальной элиты, нет и намека на будущие достижения могущественных королей. Территориум Грейт-Честерфорда или форта Саут-Кэдбери несравним по масштабам с обширными территориями, по которым могли перемещаться войска Хлодвига, бросая вызов возможным захватчикам и ведя переговоры с императором в Византии. Хенгест и Хорса, Амвросий Аврелиан, Вортигерн, пять тиранов Гильды и еще менее понятные фигуры вроде Виталина, Гвирангона и Артура находятся где-то посредине. В наших представлениях о становлении структур власти имеются значительные пробелы, и даже пути развития церковных структур, понимание которых так важно для истории раннего Средневековья, кажутся столь же неясными.

Некоторые властители V века могли править довольно большими территориями: наглядным подтверждением служат внушительные системы насыпей и рвов, для сооружения которых требовались немалые человеческие и материальные ресурсы. Пять тиранов Гильды, по-видимому, унаследовали или отвоевали права на земли бывших цивитатов. Но про них так мало известно, что невозможно сказать, имелись ли у них собственные обширные аллодиальные[607] владения, или их власть сводилась к исполнению действий, о которых говорит Гильда: военные походы, пиры, установление законов, принятие и принесение клятв, обеспечение защиты и оказание покровительства. Если строения, обнаруженные в Динас-Повисе, Динас-Эмрисе, Касл-Деганви и Брин-Эврине, адекватно отражают достаток своих владельцев, то сфера экономического влияния тиранов кажется весьма ограниченной. Они могли быть вождями племен, не будучи при этом крупными землевладельцами: скорее предводители военных отрядов, а не короли. Никто из них, насколько можно судить, не расширял свои территории за счет завоеваний. Имена некоторых тиранов могли быть высечены на каменных памятниках (обеспечивая им своего рода бессмертие), но своей славой они обязаны в основном обличениям Гильды: их имена если и присутствуют в генеалогиях более поздних бриттских королей, то просто упоминаются походя, наряду с прочими.

Еще с десяток вождей, правивших бывшими цивитатами и населявшими их народами, могли властвовать где-то в Западной Британии, — заполняя тем самым лакуны в географии Гильды. Коротик, адресат письма Патрика, возможно, был властителем бриттов Алклута; наверняка были и другие вожди, имена которых нам неизвестны, — например, потребители дорогих напитков, восстановившие крепости в Саут-Кэдбери, Кэдбери-Конгресбери и другие форты на холмах и превратившие их в свои резиденции. Правители Тинтагеля — Константин из Думнонии и ему подобные — получали дорогие континентальные товары, используя торговлю как средство, чтобы поднять свой престиж.

Власть Вортигерна (если он был реальной исторической фигурой) с вероятностью распространялась на существенную часть бывшей римской провинции. Скорее всего, он имел обширные земельные владения, но установить географию или характер его власти без серьезных натяжек невозможно: его гробница и печатка не найдены. Хенгест, Хорса и их противники или союзники (если они существовали в действительности) захватили свои земли силой или получили их как федераты по договору. По словам составителя «Истории бриттов», Хенгест получил Кент, сместив короля Гвирангона. Ответ на вопрос, что именно подразумевала подобная «королевская власть», так же туманен, как и личности этих правителей, хотя, по словам Беды, монумент, воздвигнутый в честь Хорсы, в VIII веке еще стоял[608]. Владения пиратов — таких как Порт, Кюмен и Вихтгар, победы которых бегло перечислены в «Англосаксонской хронике», а имена похожи на эпонимы, — тоже всего лишь клочья тумана.

Зарождающиеся территориально-политические образования, о которых шла речь в предыдущих главах, могли быть трех видов: область или конгломерат областей вокруг единого центра, где правили бывшие имперские чиновники, армейские командиры или семьи элиты; земли, захваченные пиратами (возможно, как в Рендлшеме); либо общности, возникшие на основе совместных прав на ресурсы, добывавшиеся в определенных местах — в лесах, на болотах, на пустошах, в речных долинах. Мозаика политических и социальных ландшафтов бывшей римской Британии опосредованно отражена в «Росписи племен», и при тщательном анализе источников и свидетельств можно выявить те механизмы, посредством которых мелкие правители могли консолидировать и расширять свои владения и которые в конечном итоге способствовали возникновению более крупных провинций.

Конфликты между правителями, их семействами, их соперниками из соседней области, их свободными и несвободными подданными, изменение климата и истощение земли, падеж скота и прочие превратности судьбы давали некоторым властителям возможность распространить свое влияние на земли более слабых соседей. Новые территории можно было приобрести за счет политических и брачных союзов или получить в наследство: у нас имеются подтверждения того, что подобные процессы имели место. Предводитель наемного военного отряда мог жениться на дочери своего «работодателя»; влиятельные семейства могли заключить брачный договор, в котором право сбора податей с определенной области выступало в качестве приданого или вдовьей доли[609]. В одной из глав «Истории бриттов» (не внушающей, впрочем, особого доверия) рассказывается о том, как Вортигерн, напившись, отдал отцу красивой девицы королевство Кент (на которое, похоже, не имел никаких прав)[610].

Эти процессы имеют поразительные аналогии в церковной истории: многие прославленные ранние святые действовали как властители определенных территорий, расширяя свои земные paruchiae за счет земель, даруемых в награду за чудеса, в честь военной победы или в обмен на право управлять монастырем или находить в нем убежище. «История общины святого Кутберта в Линдисфарне»[611] ясно показывает, как успешная деятельность харизматичных святых приводила к возвышению их церковных общин; светской власти это порой казалось угрожающим — например, в случае Вилфрида, нортумбрийского епископа, который к моменту своей смерти в 705 году имел такие обширные владения, что ему мог бы позавидовать король небольшого королевства.

Святая Бригитта Килдарская, которая, по-видимому, была на поколение младше святого Патрика и на поколение старше Колума Килле[612], расширяла свои земные владения (и укрепляла свою репутацию защитницы, способной накормить людей в голодные времена), совершая в нужный момент чудеса. В одном из двух житий, описывающих ее дела и благочестие, рассказывается, как однажды, когда она гостила в монастыре у святой Лассари[613], туда прибыл Патрик с большой группой спутников. В общине испугались, что не смогут принять такое количество гостей должным образом, поскольку приготовили только двенадцать хлебов, немного молока и одну овцу, чтобы накормить Бригитту и тех людей, которые прибыли с ней. Бригитта не стала повторять библейское чудо с хлебами и рыбами, а пригласила приехавших помолиться вместе и почитать Священное Писание, после чего оказалось, что еды более чем достаточно: гости съели то, что им дали, — и не хотели больше[614]. Но соль истории в том, что после этого святая Лассарь и ее община «навечно передали себя» Бригитте. Именно так летописцы основанного Бригиттой монастыря в Килдаре спустя много столетий объясняли, как и почему монастырь Святой Лассари — Кил-Лайсре — стал дочерним монастырем Килдаре.

Разумеется, чаще всего властители расширяли свои территории за счет военных побед, хотя, как это ни странно, исторических упоминаний о таких событиях очень немного. Захваты земель пиратами, описанные в «Истории бриттов» и в «Англосаксонской хронике», вероятно, были скорее исключением, нежели правилом. Это отчасти связано с тем, что военные вожди, захватившие некую территорию, вряд ли могли выстроить в только что завоеванных землях систему связей господства и покровительства, которая обеспечивала прочность власти. Даже в X веке очень влиятельные короли Уэссекса с трудом добивались верности народов, недавно «избавленных» от господства викингов. Похоже, есть тонкое различие между навязыванием более слабому соседу податей в обмен на защиту (как происходит при рэкете) и созданием в чужой земле целой системы связей покровительства и служения, на которой основывалась королевская власть раннего Средневековья. Впрочем, быть может, это лишь современная иллюзия. Для территориальной экспансии конца V века, которая прослеживается в очень небольших масштабах, историки предпочитают использовать термин «экстенсификация». Захват целых территорий, сопровождавшийся полным подчинением или казнью их властителей, скорее всего, начался лишь с появлением верховных королей в VI веке. А затем, в гораздо лучше документированном VII веке, уже наблюдается не только консолидация, но также разделение или распад королевств. При этом на местном уровне нельзя исключать и того, что в некоторых случаях расширение происходило в результате добровольного подчинения небольшой области, города или пага могущественному властителю в обмен на защиту и покровительство или что какие-то земельные участки могли быть «куплены» в обмен на сокровища.

Властители, постепенно подчинявшие своей власти все более обширные территории и таким образом открывавшие для себя новые экономические, социальные и политические возможности, должны были найти способ управлять обширными землями и многочисленными подданными, многие из которых желали присоединиться к их комитату; им теперь приходилось вершить суд, раздавать дары и содержать свой путешествующий двор. Продуктовую подать сложно перевозить на большие расстояния, а для отработок нельзя уводить людей слишком далеко от дома.

Возможный выход состоял в том, чтобы подати выплачивались, как и раньше, местным центрам власти — поместью, крепости или городу, — а властитель посещал их по очереди, используя собранную подать на месте. Путешествующие короли и королевы Средних веков сохраняли — в силу традиции или экономической целесообразности — эту древнюю практику, возникшую из реалий V века. На самом деле процесс расширения сфер влияния местных правителей за счет соседних территорий не зафиксирован ни в каких письменных источниках; грамоты VII века, показывающие, что короли даруют обширные поместья своим любимым святым, отражают уже окончательно сложившуюся систему. Беда мимоходом отмечает, что в конце 620-х годов король Эдвин и его епископ Паулин провели тридцать шесть дней в королевском поместье (villa regia) Иверинг в Берниции, где окрестили нортумбрийскую знать в реке Глен[615]. Археолог Кольм О’Брайен в интереснейшей статье о развитии земельных владений высказал догадку, что число тридцать шесть — не случайно, а обусловлено действовавшей на тот момент системой сбора дани[616]. Тридцать шесть дней — это десятая часть года. Королевский двор Эдвина оставался в Иверинге достаточно долго, чтобы воспользоваться продуктами и трудом, составлявшими 10 % от всей подати (feorm), которую король получал с земель, находящихся под его властью. О’Брайен реконструирует область, с которой была собрана эта подать, и отождествляет ее с Гефринширом, одним из ранних нортумбрийских широв, границы которого можно проследить по средневековым документам[617]. По логике вещей, королю Нортумбрии нужны были минимум десять таких территорий, чтобы обеспечивать в течение года королевский двор и комитат, а также окружение королевы. На самом деле, крупнейший из широв, центром которого был Бамбург (Bamburgh), крепость на скалистом берегу Северного моря, мог обеспечивать подать, которой хватало на два или даже три месяца, так что двор мог оставаться там зимой, когда перемещаться было сложно. По крайней мере еще одно королевское поместье в Нортумбрии удалось выявить с помощью аэрофотосъемки: Спраустон (Sprouston), в историческом графстве Роксбершир на южном берегу реки Твид, близ Келсо[618]. Другие можно указать лишь гипотетически, опираясь на позднесредневековые административные деления. Таким образом, на примере Берниции можно проследить механизм превращения расширившихся территориальных владений в королевство.

Двигаясь от большего к меньшему, то есть от королевства к ширу[619] и далее к виллу, можно представить себе, каковы были территориальные образования, предшествовавшие королевству в Берниции: их составными элементами были полуширы и ширы, состоявшие, как правило, из шести или двенадцати виллов соответственно. Если говорить о более южных регионах, то можно вспомнить эссекские Родингс с тринадцатью манорами, зафиксированными в «Книге Страшного суда», или гипотетический территориум Stoppingas, сохранившийся в виде одиннадцати средневековых округов с центром в Вуттон-Уовене в Уорикшире[620]. В средневековом Россе (на севере Шотландии) «танства» (thanages) часто состояли из кратного шести числа дабахов (dabhach)[621]. В средневековых законах Уэльса, сохранивших память о gwestfa (то есть обязанности принимать короля и его двор во время их визитов два раза в год), сказано, что один коммот[622] (commot) состоял из двенадцати «разных поместий»[623]. Если территориальные единицы из шести и двенадцати виллов были теми «кирпичами», из которых складывались «расширенные владения», напрашивается вывод, что они сформировались существенно раньше V века. Турист, путешествующий сейчас по Британии (если у него нет карты Национального картографического управления), пересекает границы административных приходов, городских округов, тунов[624] и общин, не замечая их, — но на самом деле это основные единицы исторического ландшафта, возникшие более 2000 лет назад, а может, и раньше. Формы и границы этих территорий соотносятся с определенной мерой ресурсов, за счет которых жили многие поколения земледельцев, ремесленников и воинов, связанных со своей землей ощущением принадлежности.

Хотя тенденция к расширению владений обеспечивалась действием могущественных социальных сил, противоположная ей тенденция к разделению тоже имела место: время от времени существующие объединения виллов и широв распадались и соединялись по-новому; династии слабели и приходили в упадок; мятежи, политическая или военная слабость вынуждали правителей выбирать между неизбежным завоеванием или союзом с более сильными соседями — в обоих случаях часть территорий переходила из рук в руки. Некоторые мелкие области (вроде тех, что мы обнаруживаем в Болотном крае), успешно защищавшие общинные права на ресурсы, смогли сохранить свою независимость достаточно долго, чтобы попасть в «Роспись племен». Аналогичным образом могли сохраняться и небольшие военные локации, на существование которых указывают легенды о Хенгесте и Хорсе и раскопки в местах типа Рендлшема: пиратские прибрежные города, подобные лонгфортам эпохи викингов[625], жившие за счет торговли, рабовладения и ресурсов окрестных территорий. Нынешние столицы некоторых ирландских графств — Уотерфорд, Вексфорд, Дублин, Лимерик и Корк — обязаны своим происхождением селившимся в этих местах викингам, и, судя по археологическим данным, подобные прецеденты имели место и в VI веке на руинах бывшей римской Британии. Укрепленные римские города, такие как Грейт-Честерфорд и Элсестер, — равнинные аналоги фортов на холмах — тоже могли довольно долгое время сохранять независимость.

Если представленная пестрая картина различных типов владений — цивитатов и пагов, виллов и широв, лонгфортов и территориумов — в целом верна, то и типы властителей, правивших в этих владениях, должны быть столь же разнообразны: среди них могли быть тираны из сочинения Гильды, федераты-пираты из «Истории бриттов», влиятельные люди, упомянутые в Житиях Германа и Иоанна Милостивого, и предприимчивые святые вроде Бригитты.

В связи с этим напрашивается вопрос: какое место в подобной галерее властителей занимает dux bellorum артуровской традиции? Из наших сведений об Артуре лишь два упоминания могут считаться (с натяжкой) подлинными историческими свидетельствами: фрагмент из «Истории бриттов» и две погодные статьи в «Анналах Камбрии». Так называемый артуровский фрагмент в «Истории бриттов» повествует о том, что после смерти Хенгеста «саксы возросли в численности» в Британии, и сын Хенгеста Окта прибыл с севера, чтобы основать королевскую династию в Кенте. «В те дни», говорится далее, Артур воевал против них (кто такие «они» — неясно: правители Кента? саксы?) вместе с королями бриттов, однако он один был их вождем в битве (dux erat bellorum). Далее следует хорошо известный перечень двенадцати сражений[626], географию и военную значимость которых обсуждали многие поколения историков и фантазеров, — практически без особых результатов[627]. Последней в перечне названа битва около (так и не найденной) Бадонской горы, что позволяет соотнести этот фрагмент как с повествованием Гильды, так и с двумя погодными статьями из «Анналов Камбрии».

В погодной статье за 516 год сказано:

Погодная статья за 537 год гласит:

Оставив в стороне патриотический посыл данного текста, составленного в первой четверти IX века, и предоставив другим исследователям обсуждать достоверность его предполагаемого источника[629], можно задаться вопросом о том, какова была природа власти Артура и ему подобных личностей. В «Истории бриттов» Артур — не король, а военачальник, который сражается вместе с королями или за них. В отличие от тиранов из сочинения Гильды и пиратских предводителей из «Англосаксонской хроники» и «Ирландской хроники»[630], правивших землями, которые они завоевали или унаследовали, Артур представлен исключительно как полководец, ведущий военные кампании в разных местах. У него нет ни «говорящей» генеалогии, ни «своей» территории, поэтому его нельзя ставить в один ряд с потомственными тиранами Гильды. Его карьера (если она реальна) лучше вписывается в систему военного командования последних десятилетий империи, чем в структуры власти, сформировавшиеся к началу VI века. Историческая память о нем как о командире, ведущем войска бриттов к победе с кличем «аллилуйя», с большей вероятностью могла бы сохраниться в хронологическом фрагменте неннианской компиляции или в Житии Германа[631]. Артур — современник Амвросия и Виталина кажется гораздо более реалистичной фигурой, чем Артур — современник военных вождей первых трех десятилетий VI века, которые были не только предводителями воинских отрядов, но и так называемыми hlafweardenas[632], обязанными кормить своих спутников и домочадцев. В компанию властителей, разными способами расширявших свои владения, dux bellorum никак не вписывается. Поэтому историю Артура можно оставить в стороне, — даже не потому, что, возможно, она просто выдумана, а потому, что она не дает нам никакой информации о развитии структур и механизмов власти в Британии в V–VI веках.

Властители обширных территорий сталкивались с определенными трудностями из-за того, что подчиненных им местных правителей и подданных становилось все больше, а расстояния между резиденцией повелителя и локальными центрами сбора подати увеличивались. Система покровительства успешно работала в небольших областях, благодаря тому что реализовывалась напрямую. Подданные (воины/земледельцы) находились рядом со своим господином, исполняли работу у него в доме, отдавали своих детей на воспитание в его дом, сражались как члены его комитата. Он устраивал для них пиры и защищал их, пользовался плодами их трудов, судил за проступки и вознаграждал за преданность, даровал им славу и трофеи в битве и почести в смерти.

В больших владениях, включавших много виллов или несколько широв, дистанция между повелителем и его подданными росла. Они видели своего господина реже, подати надо было собирать с учетом расстояний и сроков — и все это имело свои социальные последствия. Археологи находят свидетельства того, что едва наметившаяся в V веке социальная дифференциация, на которую указывает появление домов более сложной конструкции и более богатых захоронений, становится намного более явной и структурированной в ходе следующего столетия. В таких поселениях, как Макинг и Вест-Стоу, где поначалу иерархия существовала только внутри общин домочадцев, некоторые семейства постепенно возвышаются над соседями — возможно, за счет того, что им удалось удачно вписаться в многоступенчатую систему расширившихся территориальных владений нового «верховного» повелителя. В Каудриз-Даун (Cowdery’s Down) в Гемпшире и Пенниленде (Pennyland) в Букингемшире (где имеются различные культурные слои, начиная с бронзового и железного веков) при раскопках культурных слоев VI–VII веков были обнаружены следы нетипичных «длинных домов» более сложной конструкции, отличающихся, в частности, наличием деревянного настила на полу и перегородки в одном или обоих концах дома. Некоторые дома перестраивались несколько раз на протяжении этого периода, и каждый раз их площадь увеличивалась почти вдвое[633]. От той эпохи не осталось ни дневников, ни писем, ни учетных книг, по которым мы могли бы нарисовать портрет преуспевающего семейства Пастон[634] VI века. Тем не менее в житиях святых, а также в законах и грамотах VII века нам предстает общество с четко выстроенной иерархией, основу которого составляли общинное право, традиции и экономическая необходимость; общество, где нарушителей ждало суровое наказание, а также — что было, возможно, еще страшнее — бесчестье и изгнание: потеря покровительства господина.

По обычаю, сложившемуся к VII веку, сыновья важных семейств[635] служили в комитате (др. — англ. dryht) своего повелителя в качестве его воинов-соратников, комитов. Статус их семьи, сохранение и расширение ее земельных владений и добрые отношения с господином во многом зависели от их военных заслуг. Скандальный нортумбрийский епископ, предприимчивый монах Вилфрид в юности был обязан прислуживать гостям в доме своего отца, «будь то спутники короля или их рабы»[636]. Затем, в четырнадцать лет, он получил одежду, коня и оружие, соответствовавшие его статусу, чтобы служить при дворе королевы Эанфлед; там его приняли в соответствии с социальным статусом его отца, несомненно обладавшего определенным политическим весом и влиянием, и с того времени его жизнь строилась на связях и соперничестве с молодыми людьми «его круга». Гостеприимство и военная служба считались почетными обязанностями. В интересном, хоть и не слишком надежном источнике (сохранившемся только в рукописях не ранее XV века), известном как Senchus Fer n’Alban («История людей Шотландии»), перечислены обязательства кланов Дал Риады[637]: указывается, в частности, что каждые 20 хозяйств должны предоставить 14 моряков (то есть две скамьи по семь гребцов) для службы в королевском флоте; шесть хозяйств, не предоставлявших гребцов, видимо, отвечали за постройку и оснащение судов.

Властители и их дружины много путешествовали — отчасти по собственному желанию, отчасти по необходимости. В отсутствие профессиональных имперских армий, а также в соответствии с давней практикой, существовавшей за границами империи, дружина властителя была своего рода «школой» для молодых воинов, в которой шлифовались их навыки социального поведения: то было одновременно и мужское братство, скрепленное пирами и попойками, и личный эскорт господина, и его исполнительная власть. Воинская культура порождала свои легенды, воспевавшие сражения и воинскую доблесть. Ее «кодекс чести» запечатлен в «Беовульфе». Порой комиты действовали так же, как их потомки-риверы в XV веке: по сути — налетчики с полуофициальными полномочиями, грабившие слабых и сражавшиеся с соперниками в бесконечной кровной вражде и дележке территорий, но тем не менее — привилегированные господа. Иерархия в доме властителя была столь же строгой, как в доме любого хозяина сельского двора. По мнению антрополога Майкла Энрайта[638], cупруга властителя, подобно королеве Вальхтеов из «Беовульфа» или лирической героине «Плача жены» из «Эксетерской книги», играла ключевую роль в управлении комитатом: она руководила сложными пиршественными церемониями, связывавшими комитов и их господина как членов одной семьи. Она говорила от лица своего супруга, утверждала ранг и статус воинов, в строгом порядке называла имя каждого из пирующих и подносила ему чашу с медом, поддерживая внутреннюю иерархию. Она также могла призвать дружину к оружию или прекратить ссору в пиршественном зале. Хорошо зная, что ткачество (и пивоварение) — женское ремесло, она сплетала нити прошлого, настоящего и будущего в четко выверенный узор жизни комитата.

Тем не менее насилие было повседневной реалией жизни воинского братства. Святой Гутлак (ум. 715), который в итоге поселился в древнем кургане в унылых болотах Кроуленда и стал отшельником, наверняка не был исключением: многие юные христианине знатного рода начинали свою карьеру с кровавых военных походов, предвосхищая «подвиги» литературного антигероя из псевдосредневекового романа Германа Гессе «Нарцисс и Златоуст». В Житии святого Гутлака (составленном в VIII веке) говорится:

И когда его юные силы возросли и благородное стремление к власти загорелось в его юной груди, он вспомнил отважные деяния героев древности и, словно очнувшись от сна, изменил свои намерения и, собрав отряды последователей, взял оружие… он опустошал города и жилища своих врагов, их деревни и крепости огнем и мечом и, собрав соратников из различных народов и мест… получил громадную добычу[639].

Сколько воинов было в дружине? Если отвечать коротко: мы не знаем. Косвенные указания в ранних законах, смутные упоминания в письменных источниках, логистика снабжения могут дать основу для построения гипотез, — но не более того. Сказано, что Августин, прибывший на остров Танет в 597 году, путешествовал с сорока спутниками. Вилфрид, еще один Божий человек, возглавлявший отряд milites Christi (воинов Христовых), со 120 соратниками отразил нападение южных саксов, хотя это библейское число вызывает у историков вполне оправданные сомнения[640]. Экдиций, шурин Сидония Аполлинария, снял осаду с города Августонемет, имея в своем распоряжении отряд воинов, по численности не больше числа гостей, которых он мог усадить у себя в столовой: красивая (хотя и невольная) метафора пиршественного зала и комитата. Часто цитируемая статья в законах короля Уэссекса Ине (правил в 689–726) различает вооруженные формирования следующим образом:

Мы используем слово «грабители», если число людей не больше семи, «разбойничья шайка», если их от семи до тридцати пяти. Все, что больше, — это налетчики [др. — англ. here][641].

Размер войска, находившегося в распоряжении властителя, должен быть как-то связан с количеством гайд, с которых он мог набрать подходящих людей и вооружение. Самые ранние английские законы, в которых идет речь о податях, — законы короля Ине[642], где основной единицей расчетов служит владение в десять гайд[643]. Если предположить, что подать Уэссекса оценивалась не в 100 000 гайд (видимо, карательная мера), как указано в «Росписи племен», а в реалистичные 30 000 гайд (как у Мерсии), то количество хозяйств в центральных территориях Британии, представленных в «Росписи племен», будет составлять примерно 172 000 дворов (или familiae). Если далее предположить, что с каждых десяти гайд в войско властителя должен был приходить один вооруженный воин, то получится, что все королевства и территории, упомянутые в «Росписи племен», вместе могли выставить приблизительно 17 000 воинов. Номинальная численность мерсийского войска VII века в таком случае будет составлять 3000 человек (30 000 гайд, поделенные на 10). По словам Беды, король Пенда в битве на реке Винвед в 655 году имел под своим началом тридцать дуксов (duces). Если в том неудачном сражении с силами короля Нортумбрии Освиу участвовало все гипотетически возможное мерсийское войско, то в распоряжении каждого дукса было около 100 воинов. Самые удачливые дуксы могли привлечь под свои знамена наемников: вероятно, таких горячих юнцов, как Гутлак. К числу участников военной кампании можно также прибавить маркитантов — pauperi, одним из которых попытался прикинуться Имма двадцать лет спустя. Но все это только догадки. В середине VI века это была, вероятно, максимально возможная численность войска. Но в первой половине V века dux bellorum — Амвросий Аврелиан, Виталин или Артур, — если они имели в провинции какие-то официальные полномочия и могли рекрутировать сыновей тех солдат, которые служили в пограничных войсках (limitanei) или в армиях Dux Britanniarum, — располагали значительно бо́льшими силами.

Вооружение воина, судя по свидетельствам письменных источников и обнаруженному в различных захоронениях погребальному инвентарю, включало копье, щит и меч. Принято считать, что гезиты выезжали на поле битвы верхом на конях, похожих на английских горных пони: некрупных, но крепких и выносливых. На некоторых пиктских резных изображениях мы видим всадников с копьями — возможно, в военном строю; на основании стихов из поэмы «Гододдин» некоторые исследователи предполагают, что у бриттов, живших на севере, была легковооруженная конница, — хотя в отсутствие стремян (они были изобретены позднее) всадники не могли наносить достаточно сильные удары копьем. Коней использовали во время набегов, а в крупных битвах большинство воинов сражались пешими. Классическое англосаксонское построение — «стена щитов», которая предположительно противостояла войску Вильгельма Завоевателя в битве при Гастингсе в 1066 году, — было символом воинской солидарности, дисциплины и мощи; но на резных изображениях VI–VII веков щиты небольшие, больше подходящие для свободного построения, — возможно, для схватки один на один. Если изначальное построение распадалось и сражение дробилось на отдельные поединки или превращалась общую свалку, при отступлении мог начаться хаос — как и произошло в сражении на реке Винвед в 655 году, когда в ее бурных водах погибло больше людей, чем в битве[644]. Лучники иногда принимали участие в мелких стычках и в обороне укреплений, на поле боя они особой роли не играли.

После сражения мертвым отрубали головы, руки и ноги, победители искали добычу и мародерствовали. Тела двух королей Нортумбрии расчленили на поле боя. В обоих случаях части тел впоследствии удалось возвратить: король Освиу во время военного похода в Мерсию вернул голову и руки своего брата Освальда, а голову Эдвина привез и похоронил в Йорке преданный ему священник. Стаффордширский клад дает некоторое представление о том, как поступали с ценными военными трофеями, которые потом можно было раздать, переплавить или выплатить по весу в качестве подати. Победители хорошо разбирались в стоимости лома, но не особенно интересовались эстетикой.

Места сражений — по крайней мере, те, что удается идентифицировать по косвенным признакам, — выбирались не случайно. Как минимум шесть битв VII века произошли у речных переправ на главных римских дорогах. Отчасти это было продиктовано практическими соображениями: по дорогам вооруженное войско передвигалось быстрее; но кроме того, как можно понять из «Похищения быка из Куальнге», броды считались «правильным» местом для сражений, поскольку там обитали боги, которым можно было принести жертвы. Иногда местами сражений становились римские крепости, — возможно, из-за исторических ассоциаций, или потому, что такой ландшафт подходил для битвы, а также потому, что в них было удобно обороняться.

Властитель должен был созывать своих воинов, чтобы вести их на битву или в набег за скотом, делить с ними трофеи, добытые в сражении или набеге, и увеличивать численность комитата, расширяя свои владения. Комиты имели высокий социальный статус в своем сообществе и, в свою очередь, покровительствовали владельцам сельских дворов, ремесленникам и домочадцам. Обязанность и право носить оружие и ездить верхом подтверждались звучавшими на пирах клятвами верно служить господину в жизни и в смерти. Комиты делили со своим повелителем удачи и превратности судьбы. Когда после ссоры с королем Альдфритом епископ Вилфрид был изгнан из Нортумбрии, предполагалось, что его milites Christi последуют за ним в изгнание, словно члены комитата[645]. Властитель воплощал в себе также судьбы и чаяния сообщества — фолка, пага, цивитата или туата, идентичность которых строилась на связи с правящим родом. Жители поселений, областей и регионов, носивших имя основателя династии (например, Родингс в Эссексе или Cenél nGabrain в Аргайле), инвестировали свой социальный, экономический и репродуктивный капитал в военные и политические успехи своего комитата — олицетворения власти и инструмента для сбора дани.

События жизни Вилфрида, которым можно найти параллели в судьбах святого Мартина в конце IV века, Германа в V веке, святого Кутберта, и святого Гутлака, и многих других воинов Христовых раннего Средневековья, ясно напоминают о том, что христианство, власть, покровительство и военная сила были различными проявлениями одних и тех же социальных и политических сил. Церковь, так же как институты местной власти, развивалась в период явных и скрытых конфликтов, из-за которых в IV веке империя оказалась на грани развала. Деятельность церковных структур, тесно связанных с городами и городскими епископскими кафедрами, составляла резкий контраст социальной конкуренции в армии, в гражданской администрации и в императорском доме и давала возможность для удовлетворения духовных потребностей и социальных нужд. Со времен обращения Константина в IV веке и до обращения Хлодвига в VI веке христианский Бог обещал верующим — а в особенности, видимо, duces bellorum — и вечное спасение, и успехи на поле брани. Епископы были мастерами социального церемониала и умели организовывать впечатляющие религиозные празднества. Они решали богословские споры и наставляли в добродетели, — но, выступая в роли носителей власти как покровители своей паствы и зачастую как собственники земельных владений, они вели себя (и воспринимались) как предводители комитатов. Именно этим объясняется и отношение Этельберта к Августину в 597 году, и уверенность англосаксонского книжника Альдхельма, что сторонники Вилфрида будут вести себя как дружина вождя в изгнании, и то, что Герман во время визита в Британию с легкостью взял на себя военное командование.

Однако в христианстве всегда существовали и маргинальные рефлексивно-интеллектуальные течения, — начиная с гностиков и пелагианцев и заканчивая отшельниками Синайской пустыни. Антоний Великий, галльская паломница Эгерия, святой Бенедикт Нурсийский — все они, по примеру Христа, проведшего 40 дней в пустыне, жаждали уединения, богопознания и простой жизни, следуя по стопам апостолов и других посвященных. В Западной Европе представителем этого направления был святой Мартин, против воли ставший епископом Тура и в конце IV века основавший монастыри в Лигуже (департамент Вена во Франции) и в Мармутье на Луаре напротив Тура. Ирония судьбы заключается в том, что у отшельников, живших праведной аскетической жизнью, появлялись ученики и последователи, а также богатые покровители, жаловавшие им земли и богатые дары: волей-неволей отшельники превращались во владетельных господ.

Гробницы отцов-пустынников и отшельниц становились религиозными центрами, привлекавшими множество паломников, ищущих исцеления у святых мощей. Церкви, возникавшие рядом с этими святынями, обогащались и часто превращались в крупные монашеские общины, богатые и не отличавшиеся строгостью нравов, — воплощение всего того, от чего пустынники бежали. Устав общежитийного монашества, составленный святым Пахомием (ум. предположительно в 348), ранее служившим в имперской армии, во многом воплощал в себе идеи воинского братства: монастырская община представляла собой словно некий духовный военный отряд[646]. Во времена святого Иеронима (предположительно 347–420) городские церкви привлекали также состоятельных покровителей, в том числе многих женщин, вроде тех богатых христианок, которые даровали роскошную утварь церковной общине в Уотер-Ньютоне, или модниц, вызвавших гнев женоненавистника Тертуллиана. Противоречия между благонравием и выгодой, духовным авторитетом и мирской властью возникали в жизни любой общины, провинции и народа, где христиане играли активную роль. Парадоксально, что социальный контракт христианской королевской власти и церкви на Британских островах был заключен во второй половине VI века благодаря усилиям монахов, в то время как иерархичная диоцезная церковь не сумела использовать свои связи с королями.

Святым приходилось удерживать шаткий баланс между духовной независимостью, традиционными религиозными обязанностями и взаимодействием с властителями[647]. Патрику пришлось защищаться от обвинений в том, что он принимал неподобающие дары или брал плату за рукоположение, а его взаимоотношения с королями свидетельствуют, что он проповедовал среди элиты[648]. Гильда припоминает библейского грешника Симона Волхва, обвиняя своих современников-епископов в том, что они покупают сан у тиранов[649]. На самом деле эти священнослужители — часть достаточно хорошо реконструируемого церковного ландшафта конца V и начала VI века. Если в сочинении Гильды вынести за скобки обвинения в лицемерии и продажности, то нашему взору предстанет живая динамичная картина церковной структуры. Епископы и другие священнослужители борются (недостойными способами) за посты в церковной иерархии; паства заполняет церкви; имеются школы; проповедники учат милосердию к бедным, а паломники посещают гробницы мучеников. По косвенным указаниям можно понять, что существуют мужские и женские общины, живущие по монашескому уставу, и кто-то даже отправляется в святые земли за божественным озарением[650].

Помимо описаний Гильды, у нас имеются и материальные свидетельства жизни (и смерти) некоторых церковных иерархов и кого-то из их привилегированной паствы. Путешествуя по древним землям Уэльса, Юго-Западной Шотландии и бывшей Думнонии, можно прочитать их имена, высеченные на латыни и иногда ирландским огамом на надгробиях, удивительно похожих на доисторические каменные скульптуры, — словно надписи на обломках изваяния Озимандии, «царя царей» в сонете Перси Биши Шелли. В церкви Святого Хивина (St Hywyn) в Абердароне на полуострове Ллин можно видеть надгробные памятники VERACIUS PBR HIC IACIT[651] и SENACUS PRSB HIC IACIT DNEM FRATRUM PRESBYTER[652][653]. Среди ностальгически-зеленых холмов полуострова Ринс-оф-Галлоуэй на древнем кладбище у ныне пустующей церкви в Киркмадрине (Kirkmadrine) есть памятный камень с отбитым краем, символом хи-ро в круге и надписью SCI [Sancti] FLORENTIUS; другой камень, тоже с источенными временем краями, украшен крестом, вписанным в круг, и надписью HIC IACENT SCI ET PRAECIPUI SACER DOTES IDES VIVENTIUS ET MAVORUS[654]. Очевидно, что эти люди были образованны, знали латынь и входили в диоцезную иерархию, аналогично тому, как это было в Галлии и других областях на континенте, тогда как имеющиеся на многих памятниках надписи огамом свидетельствуют о прочных языковых и культурных связях с Ирландией. В Уэльсе также есть множество памятников со схематичными крестами, кроме того, за последние несколько десятков лет археологи обнаружили целый ряд предположительно ранних церквей и кладбищ[655]. Чарльз Томас во время раскопок на острове Ардуолл (Ardwall) в заливе Уигтаун в Галлоуэе обнаружил несколько захоронений рядом с остатками ранней деревянной молельни, на месте которой впоследствии была построена каменная церковь, предположительные остатки святилища из каменных плит и фрагмент переносного каменного алтаря[656]. Подобные ранние святилища обнаруживаются по всему берегу Ирландского моря вплоть до островов Силли на юге. Обитавшие в этих местах самоотверженные анахореты избрали суровую отшельническую стезю, но даже их образ жизни не шел ни в какое сравнение с почти самоубийственной аскезой пустынников, размышлявших о смертном и божественном, вдыхая просоленный воздух на скалах островка Скеллиг-Майкл (Skellig Michael) в 11 километрах от побережья графства Керри.

Надгробные памятники с именами людей, хотя и не имевших сана, но, видимо, принадлежавших к землевладельческой христианской элите, также встречаются по всему западу и северу Британии. Ни один не датируется периодом до падения Западной империи. Интересно, что в Центральной и Восточной Британии христианские памятники раннего периода с латинскими надписями не найдены[657]. Похоже, что к концу V века в центральных районах бывшей провинции диоцезная церковь перестала существовать. Это не значит, что христианские общины и сообщества с монастырским укладом исчезли, но пока археологам не удалось обнаружить их следы или найти определенно христианские захоронения и строения[658].

Топонимы, особенно содержащие элемент Ecles- (от лат. ecclesia), а в Уэльсе и Корнуолле — Llan- или Lan-[659], указывают на то, что христианские общины вписывались (возможно, весьма причудливым образом) в общий ландшафт территориальных владений в регионах с преобладанием бриттского языка и субримской культуры. Большие организованные христианские общины, скорее всего, существовали в Гластонбери-Тор, Лландо и на острове Келди, а также в других местах — там, где умерших хоронили в длинных каменных саркофагах на больших кладбищах: в частности, в Южной Шотландии, где, по мнению Чарльза Томаса, сохранилась диоцезная церковь, как в Уэльсе и Корнуолле[660]. Группы надгробий с латинскими надписями в Абердароне и Ллангиане на полуострове Ллин, в Киркмадрине и Ллантрисанте в Гламоргане, возможно, свидетельствуют о том, что в этих местах существовали небольшие монастыри[661]. В некоторых позднеримских виллах, таких как Фросестер, Чедуорт и Хальсток, предположительно имелись домашние церкви: видимо, некоторые землевладельческие семейства предпочитали служить Богу приватно. Количество небольших поселений в Корнуолле и Северном Уэльсе, носящих имена малоизвестных святых, наводит на мысль о том, что семьям элиты было положено иметь под покровительством собственного святого или святую[662]. Если на востоке богатство и статус ассоциировались с отказом от всего римского, принятием нового языка, пышными погребальными пирами и пестрыми «германскими» украшениями, на западе и на севере могущественному достойному властителю полагалось быть покровителем святого, или церкви, где находились его мощи, или его общины. Нередко такие местные святые были членами семьи властителя: те самые аскеты и паломники, которых высмеивает Гильда. Подобный способ утверждения своего благочестия и власти вряд ли мог удостоиться большего, чем краткая сноска на полях истории, если бы не сыграл ключевую роль в интеллектуальной революции, которая привела к возникновению новой формы власти в VI–VII веках[663].

Лишь немногие локации, гипотетически связанные с церковью, поделились своими тайнами с археологами. Важнейшее исключение — Уиторн (Whithorn) над заливом Уигтаун в Галлоуэе, напротив острова Ардуолл; с запада, из Киркмадрина до этих мест можно дойти на лодке за день, если грести быстро. Беда, писавший в 731 году, рассказывает, что епископ Ниниан, получив наставления в Риме, проповедовал христианскую веру пиктам Южной Шотландии в своей церкви Святого Мартина, именовавшейся по-латыни Candida Casa, а на древнеанглийском Hwitœrn, то есть «Белый дом»[664]. По словам Беды, церковь была выстроена из камня; высказывались предположения, что камень был оштукатурен известковым раствором, что придавало зданию характерный белый цвет[665]. Во времена Беды Уиторн был процветающей монашеской обителью под властью епископа Нортумбрии. При этом сам святой Ниниан — крайне туманная фигура: его житие, Miracula Nyniae Episcopi, написанное не ранее конца VIII века, представляет собой собрание традиционных сюжетов, лишенных исторической основы[666]. Но не исключено, что христианская община существовала в Уиторне уже в V веке. Обнаруженный здесь памятник, первоначально находившийся, вероятно, на монастырском кладбище, считается самым древним в Шотландии. Трогательная надпись гласит: TE DOMINV(M) / LAVDAMVS / LATINVS / ANNORV(M) / XXXV ET / FILIA SVA / ANN(ORUM) IV / (H)IC SI(G)NUM / FECER(V)NT / NEPVS / BARROVA / DI: «Тебя, Господа, славим. Латин 35 лет и его дочь 4 лет. Племянник/внук Барровада поставил»[667].

Неясно, был ли Уиторн, превратившийся в Средние века в крупный монастырский комплекс (наподобие Армы в Ирландии), изначально церковным центром или трансформация произошла позднее. При раскопках к юго-западу от разрушенной средневековой церкви были обнаружены следы нескольких деревянных построек и плетневых мазанок, располагавшихся сразу за границей внутреннего участка, окруженного неглубоким рвом[668]. Здесь были найдены фрагменты домашней утвари, сельскохозяйственных и ремесленных орудий. Строения были почти одинаковые: длиной 7–8,5 м, с выгнутыми наружу стенами, как в Третерджи в Корнуолле. Эти находки относятся к раннему этапу существования поселения, до появления первых захоронений на тесном церковном кладбище, — к периоду, в течение которого в западную Британию завозили средиземноморскую керамику и стекло: примерно 475–550 годы. Хотя Уиторн располагался в некотором отдалении до моря, примерно в 6 км к юго-востоку от него находилась удобная гавань Айл-оф-Уиторн, откуда можно было добраться до других раннесредневековых поселений на побережье Галлоуэя и далее. Среди прочих находок, обнаруженных в Уиторне, — привозные галльские изделия конца VI века, свидетельствующие, что в этом месте, пока его не начали использовать для погребений, жили, пировали и занимались ремеслами. Самые ранние захоронения непосредственно предшествуют появлению кладбища. Бо́льшая часть участка, как и большинство территорий средневековых монастырей, недоступна для раскопок.

^{Раннесредневековая резиденция властителя и/или монастырь в Уиторне: «Белый дом» Беды}

На примере Уиторна можно показать некоторые проблемы, встающие перед археологами, которые пытаются отличить центры светской власти от церковных центров. Был ли Уиторн резиденцией властителя? Если да — то где его дом? Был ли он центром епископской власти, вокруг которого складывался местный культ Ниниана, или обителью монашеской общины? Возможно, нет смысла проводить подобное разграничение: во всех случаях присутствовали и связи покровительства, и демонстрация статуса и могущества, как бы ни претило подобное смешение духовного и мирского строгим ортодоксам вроде Гильды и Беды. Вино для пира и причастия могли наливать из одной и той же амфоры. Форты на холмах, епископские резиденции и монастыри — с их четкими границами, с окружающим их ореолом привилегированности и исключительности — имели много общих черт. Структуры власти формировались из этой смеси.

Торжественный «въезд» (adventus), шествие и — фактически — коронация Хлодвига в 508 году — поворотный момент в развитии европейской государственности. Приняв ортодоксальное римское христианство и получив — формально — должность в имперской иерархии, Хлодвиг соединил мощь и воинственность варварской культуры с провинциальной галльской сентиментальностью и идеалами организованного грамотного правления. Франкское государство Меровингов превратилось в могучую политическую силу. В Британии такой выбор будет сделан только к концу VI века, и поначалу с оговорками. Решающие события происходили в течение тридцати лет и без явного участия империи. Христианская королевская власть в Британии оказалась гибридом, скрещенным с еще одним гибридом.

В начале VI века мы не обнаруживаем нигде в Британии привычных атрибутов королевской власти: тут нет роскошных захоронений, подобных гробнице Хильдерика, или погребениям начала VII века в Саттон-Ху, Снейпе или Приттлвелле. Мы пока не знаем, что представляли собой в то время королевские резиденции типа Иверинга, сведений о политической истории этого периода практически нет, а предполагаемые родоначальники более поздних династий, претендующих на древние родословные, — это всего лишь легендарные имена, стоящие в начале сомнительных генеалогий.

Как показывает инвеститура Хлодвига, королю недостаточно быть просто военным вождем; он должен держать свой скипетр и носить свой украшенный боевой шлем согласно божественному праву, будь то христианский Бог или какой-то еще. Он должен убедить окружающих, что его предки всегда были королями и что территории, на которые распространяется его власть, всегда принадлежали его династии. Ему нужно спроецировать нынешние реалии в прошлое, творчески переосмыслить минувшее, изобрести традицию. Проанализировав, каким образом складывались эти ключевые атрибуты королевской власти в Британии, можно многое понять о раннесредневековом обществе, его стремлениях и механизмах функционирования.

Генеалогии правителей составляли барды и скопы[669], жившие при королевском дворе; их помнили, передавали из уст в уста следующим поколениям, зачитывали, приветствуя нового короля, пересказывали на собраниях, погребальных церемониях и пиршествах с данниками. Вместе с генеалогиями запоминались сроки правления, так что теоретически книжники более поздних времен могли, по известному высказыванию Беды, «исчислять сроки королей»[670]. Родословные, иногда с датами правления, присутствуют в «Истории бриттов», так что современные любители «исчислять сроки» могут попытаться реконструировать хронологию событий, относящихся к правлению каждого из королей. Их дополняют перечни королей, сохранившиеся в собрании английских генеалогий[671]. В распоряжении составителей «Англосаксонской хроники», видимо, имелись подобные перечни, хотя до середины VI века они, мягко говоря, не внушают доверия. В королевствах Северо-Западного и Юго-Западного Уэльса сроки правления могли быть указаны на полях пасхальных таблиц, использовавшихся для расчета дат празднования Пасхи; и, хотя ни одна ранняя пасхальная таблица в Уэльсе в подлиннике не сохранилась, по мнению Лесли Алкока, сведения из них могли войти в «Анналы Камбрии»[672].

В «Англосаксонской хронике» в погодной статье за 552 год говорится, что вождь западных саксов Кюнрик сражался «с бриттами» у Searobyrg — крепости Олд-Сарум (Old Sarum) рядом с Солсбери. Составитель хроники, живший почти на 350 лет позже, счел уместным вставить в эту же погодную статью родословную Кюнрика: он был сыном Кердика, сына Элесы, сына Эслы, сына Гевиса, сына Вийа, сына Фреавине, сына Фритугара, сына Бранда, сына Белдега, сына Водана[673]. В более поздние времена короли западных саксов — в том числе Альфред, при дворе которого в 890-х годах была составлена начальная часть «Англосаксонской хроники», — считали Кердика родоначальником своей династии; его потомки — и только они — могли быть по праву рождения королями Уэссекса. Даты Anno Domini высадки Кердика на южном побережье, его битв и смерти писцы вставили спустя несколько сотен лет. С этого момента эта хронология была зафиксирована в письменной истории.

Даже если оставить в стороне непростой вопрос о том, насколько надежны датировки «Англосаксонской хроники» для раннего периода, включенные в нее генеалогии сами по себе вызывают подозрения. При более внимательном рассмотрении родословной Кюнрика и генеалогий правящих династий других королевств на Британских островах мы обнаруживаем подозрительные повторы и выдуманные имена, исторические нестыковки и вполне очевидное отражение политической ситуации, в которой представители династий впервые записали свое происхождение[674]. Королевские родословные подтверждали долгую историю рода и законное право его представителей на королевскую власть; поэтому короли и их придворные поэты не смущаясь придумывали героических предков, которые вели происхождение от богов, и напрямую заимствовали наиболее привлекательные фрагменты генеалогий у своих соперников. Эту богатую вышивку, украшающую королевские облачения, надо осторожно распороть.

Достоверность ранних погодных статей «Англосаксонской хроники» вызывает сомнения хотя бы из-за таких историй, как прибытие в 477 году Элле, предполагаемого основателя правящей династии южных саксов. Он высаживается в Cymenesora с тремя сыновьями: Кюменом, Вленкингом и Киссой. Эти сведения вызывают подозрение, поскольку все три имени кажутся эпонимами[675], придуманными для объяснения топонимов: имя Кюмен напрямую связано с Cymenesora (берег, предел Кюмена), два других объясняют происхождение названий Ленсинга и Чичестера соответственно. Кердик, родоначальник королевской династии западных саксов, якобы прибыл в Британию со своим сыном Кюнриком и пятью кораблями в место, называемое Cerdicesora, в 495 году и «в тот же день сразился с валлийцами» (то есть местными бриттами). После серии погодных статей, сообщающих о битвах и прибытии на южное побережье основателей других династий, «Хроника» говорит о том, что в 519 году (спустя 24 года после прибытия) Кердик и Кюнрик одержали победу при Cerdicesford и утвердили свою власть над западными саксами. Согласно «Хронике», Кердик умер в 534 году, почти через сорок лет после прибытия, и ему наследовал Кюнрик (до 560 года). Даже если оставить в стороне сомнительность датировок, вопрос об эпонимах и топонимах и тот факт, что Кюнрик получает власть в весьма преклонном возрасте, остается еще один очень существенный вопрос: имя Кердик — это англизированный вариант бриттского имени Каратикос (Caraticos)[676].

Возникает подозрение, что прибытие Кердика с пятью кораблями было выдумано, исходя из утверждений Беды о континентальном происхождении «народа англов», чтобы предать забвению «неудобные» воспоминания о местной бриттской династии. Соединение в одной истории имен Кердика и Кюнрика выглядит так, словно это были единственные два имени, смутно запомнившиеся от того периода, когда множество предводителей местных и пришлых военных отрядов бились за верховенство над весьма скромными территориями. Эти подозрения кажутся оправданными, если принять во внимание, что, согласно перечню властителей западных саксов, предваряющему рукопись «А» «Англосаксонской хроники»[677], Кердик и Кюнрик высадились у Cerdicesora в 494 году и спустя шесть лет покорили королевство западных саксов, после чего Кердик правил шестнадцать лет (до 516 года)[678]. Расхождение между «перечнем» и основными записями «Хроники», согласно которым Кердик становится королем в 519 году и умирает в 534 (пятнадцать лет спустя), может говорить о том, что в «перечне» прибытие Кердика (если оно имело место), датировано ошибочно на девятнадцать лет раньше[679].

Ранние датировки, внесенные в «Англосаксонскую хронику» и «Анналы Камбрии», вряд ли могут быть точными по еще одной причине. Систему исчисления лет Anno Domini — от Рождества Христова — первым предложил в 520-х годах Дионисий Малый (и, как оказалось, ошибся в расчетах); Беда использовал такой способ датировок в своей «Церковной истории», но практически никто из современных ему летописцев этот метод не принял. Конечно, составители анналов (вроде тех, которые велись на Ионе в VII веке и затем вошли в «Ирландскую хронику») могли внести известия о смертях или битвах, записанные на полях пасхальных таблиц, в свои летописи с датировками Anno Domini. Возможно, что какие-то погодные статьи в «Англосаксонской хронике» и «Анналах Камбрии» также составлены на основе таких записей, однако без подтверждения другими источниками мы не можем считать их достоверными. Кроме того, в «Анналах Камбрии» всего шесть погодных статей относятся к первой половине VI века, и в «Англосаксонской хронике» их около десятка. Даже дав волю воображению, увидеть за ними общий ход политической истории невозможно. В любом случае летопись королевства западных саксов не могла писаться из года в год до середины VII века, когда короли начали покровительствовать грамотным епископам. В ранней части «Англосаксонской хроники» (в отличие от «Ирландской хроники») практически нет упоминаний о событиях, имевших сиюминутное значение, таких как смерть известных людей, распри соперников, суровые зимы и болезни, — которые придали бы ей достоверность. Если такие детали появляются, они обычно заимствованы из других источников, например из короткой хроники в конце «Церковной истории народа англов» Беды.

Представленная в «Хронике» картина ранней истории западных саксов становится еще более запутанной из-за того, что погодная статья 514 года сообщает о прибытии в Британию «западных саксов, Стуфа и Вихтгара» (имя Вихтгар (Wihtgar), видимо, эпоним названия острова Уайт (Wight), Vectis, бывшей римской провинции). Эти двое получили остров Уайт в дар от своих родичей, Кердика и Кюнрика, в 534 году. Таким образом, имеются две версии основания уэссекской династии во втором десятилетии VI века. В какой-то момент предпочтение было отдано легенде, в которой главное место отводилось гипотетическому германизированному Каратикосу; в итоге, чтобы обеспечить ему первенство, его «появление» перенесли почти на два десятилетия вперед, сохранив, однако, противоречащие этому сведения в погодной статье 519 года. Тот факт, что в исторической памяти остались обе легенды, свидетельствует о том, что история династии западных саксов придумывалась и переделывалась задним числом. Итак, с точки зрения политической истории повествование «Англосаксонской хроники» о раннем периоде истории королевства западных саксов не внушает доверия. Писавший в VIII веке Беда указывал, что западных саксов «в старину называли» Gewisse; происхождение этого названия туманно, но эпонимичный Гевисс был вставлен в уэссекскую генеалогию тремя поколениями раньше Кердика. Можно смело утверждать, что в конце IX века Кердик и его предки считались достаточно воинственными и героическими германскими персонажами, чтобы возводить к ним родословную королевской династии[680].

Генеалогии династий Берниции и Дейры, а также Линдси, Мерсии, Кента и Восточной Англии, составленные на основании разных, иногда противоречащих друг другу источников и дошедшие до нас в том виде, в каком их записали в IX веке, тоже начинаются с Водана. Только короли восточных саксов, чья родословная сохранилась в одном источнике, не связанном с остальными собраниями, претендовали на происхождение от другого представителя германского пантеона: прародителя народа Сеакснеата (Seaxneat)[681]. В следующих за Воданом поколениях в родословных королевских династий обычно перечислялись мифологические и легендарные прародители народа, однако составители генеалогий иногда «заимствовали» имена более удачливых предков у других родов. Несколько имен в уэссекской генеалогии взяты из бернисийской родословной, а в кентской — из родословной Дейры[682]. Генеалогии, сохранившиеся в более поздних источниках, были приглажены: в них нет соперничающих претендентов, совместных правлений или свидетельств захвата власти.

Если попытаться, тщательно проанализировав все имеющиеся материалы, составить генеалогическое древо династий, благополучно существовавших в VII веке и далее, можно понять, какому редактированию подвергались дошедшие до нас родословные. Кентские Ойскинги (или Эскинги) традиционно возводили свой род к Водану. Через пять поколений после их божественного предка появляется Хенгест, который, несмотря на сомнения историков в его историчности, может похвастаться тем, что упомянут во всех имеющихся у нас источниках как предводитель первого отряда германцев, высадившегося на острове Танет в первой половине V века. Тем не менее королевская династия Кента именовала себя не Хенгестингами, а Ойскингами по имени предполагаемого внука Хенгеста. Ойск (или Эск) может по праву считаться историческим родоначальником королевского рода Кента. Однако между ним и Этельбертом, королем Кента, — первым действующим лицом, появляющимся реально на исторической сцене, — лежат три или четыре поколения. Имена предков Хенгеста, заимствованные из родословной Дейры, были, видимо, вставлены в генеалогию в то время, когда династии Дейры и Кента скрепили свой союз династическим браком между Эдвином (617–632), королем Дейры (и всей Нортумбрии) и сестрой тогдашнего кентского короля Этельбург.

Многие ранние генеалогии забывались, когда мелкие территории подпадали под власть более сильных и агрессивных соседей, поскольку их не записали (либо записи были утрачены). Имена преемников Элле и его сына Киссы, возглавлявших южных саксов до конца VII века, нам неизвестны: в генеалогиях имеется разрыв в 150 лет или более.

Некоторые родословные и в исторической части содержат имена, не упомянутые ни в каких других источниках. Генеалогия королевской династии Линдси короткая: всего одиннадцать поколений после Водана, и последнее содержащееся в ней имя, Альдфрит, больше ни в одном письменном источнике не встречается. Если повелители мелких областей и народов, названных в «Росписи племен», и составляли генеалогии для своего рода, эти родословные были утеряны до того, как добросовестные историки вроде Беды их зафиксировали. Скажем, Pecsæte были независимыми слишком недолго, чтобы родословная их властителей сохранилась, если она вообще существовала. Из королей, правивших на территории Wrocansæte (чаще упоминаемых в источниках), очень гипотетически можно назвать только одного: это «Кунорикс, сын Макви Колина», чье имя высечено на памятнике из Роксетера[683]. Имена некоторых правителей зафиксированы в грамотах, которые они свидетельствовали как subreguli или principes. Тондберт, правитель Южной Гюрвы в Болотном крае, известен только потому, что после его смерти его вдова, Этельтрют, вышла замуж за короля Берниции Эгфрида, а позже основала монастырь Или[684]. Область Хвикке, чьи земли располагались в низовьях Северна, с середины VIII века входила в состав Мерсии, но ее властители (возможно, потомки прежней королевской династии) подчинялись мерсийским королям на сто лет раньше (предположительно, с 628 года). Их родословная не сохранилась, но имена трех «бриттских» королей, правивших в этих землях, упомянуты в погодной статье «Англосаксонской хроники» за 577 год, сообщающей о сражении у Дарема. В этой битве, согласно «Хронике», Кеавлин, король западных саксов, убил трех бриттских королей: Койнмейла, Кондидана и Фаринмейла, резиденциями которых, по-видимому, были римские города Бат, Глостер и Сиренсестер. Были ли эти люди последними «местными» правителями Хвикке, неизвестно.

Не менее двадцати генеалогий правящих домов старого запада и севера, сохранилось в той же рукописи Harley 3859, где содержатся самые ранние версии «Истории бриттов» и «Анналов Камбрии». Эти родословные, восходящие к легендарным прародителям и содержащие подлинные имена вперемешку с вымышленными, так же сложно интерпретировать, как и англосаксонские генеалогии. В данном случае у нас нет «перечней правителей» с указанием сроков правления, так что хронологию приходится восстанавливать (если удается) по весьма сомнительным указаниям. Генеалогия королей Диведа, включающая около тридцати поколений предков короля Овайна (Owain, Ouein)[685], правившего в начале IX века, дает нам любопытные сведения об амбициях властителей того времени. За одиннадцать поколений до Овайна обнаруживается имя Артура, еще тремя поколениями ранее записано имя Гуортепира — Вортипора, современника Гильды. Имя Максима Гулетика, жившего за семь поколений до Вортипора, напоминает о прошлом Диведа как цивитата Demetae, ибо Максим Гулетик, то есть «Максим Великий» — это не кто иной, как Магн Максим, который помог подавить заговор 367 года и узурпировал власть в римской Британии в конце IV века. Согласно родословной, его отцом был Протек, сын Протектора (Protec map Protector), что напоминает о титуле Вортипора на памятнике; возможно, в этих странных именах отразилась память о том, что после того, как Магн Максим отправился в свою роковую экспедицию на континент, центральная власть в провинции сохранялась на уровне цивитатов. Даже Константин Великий удостоился упоминания в королевской родословной Диведа[686].

Имена других тиранов из сочинения Гильды также фигурируют в валлийских генеалогиях. Маглокун (Маэлгун из Гвинедда) присутствует в генеалогии еще одного Овайна — короля из гвиннедской династии, правившего в IX веке; в качестве родоначальницы этой династии названа Дева Мария. Маэлгун отстоит на четырнадцать поколений от Овайна, а его прапрадед, согласно генеалогии, звался Кунеддой[687]. Согласно «Истории бриттов», Кунедда и его восемь сыновей прибыли с севера, из страны, названной Manaw Gododdin[688], за 146 лет до правления Маэлгуна. Говорится, что Кунедда в жестоком сражении изгнал ирландцев из будущего Гвинедда[689]. Еще один тиран Гильды, Кунеглас, появляется как Кинглас в родословной королей Роса. Аврелий Канин — возможно, один из порочных внуков Амвросия, — предположительно фигурирует как Киннин или Кинан в довольно скромной генеалогии королей Повиса. Константин (его имя служит слабым указанием на имперское прошлое) принадлежал к династии, генеалогию которой можно воссоздать только приблизительно из фрагментов, содержащихся в разных, более или менее сомнительных источниках, включая жития святых и сочинение Гальфрида Монмутского. Последним известным королем Думнонии был Герайнт, героический персонаж средневековой валлийской поэзии, умерший в начале VII века[690].

Генеалогия королей Повиса, унаследовавших западную часть цивитата корновиев, также фрагментарна; помимо короткого текста в Harley 3859, она дошла до нас в надписи, выбитой на стеле (или на каменном кресте, от которого сохранилась только нижняя часть) неподалеку от разрушенного аббатства Валле-Круцис (Valle Crucis) к западу от Лланголлена. «Столп Элисега» был воздвигнут в период патриотического подъема первой половины IX века. Он стоит на доисторическом кургане, словно уходя корнями в древнее прошлое корновиев. Во время гражданских войн середины XVII века солдаты армии парламента повалили его, но сохранившаяся верхняя часть была установлена вновь в 1779 году. Сейчас надпись невозможно прочитать, но в 1696 году валлийский антикварий Эдвард Луид переписал ту часть надписи, которую на тот момент можно было разобрать. В ней говорилось, что этот монумент воздвиг король Повиса Кинген ап Каделл[691] в память о своем прадеде Элиседде ап Гвилоге. Среди неполных латинских строк, которые удалось прочитать Луиду, есть такие: «Максим… из Британии… Бридв, сын Гвертхирна [Вортигерна], которого благословил Герман и которого родила ему Севира, дочь Максима короля, который убил короля римлян…»[692] Королям Повиса IX века хотелось думать, что они — истинные наследники легендарных властителей, о которых рассказывала созданная примерно в это же время «История бриттов», — властителей, которые, опираясь на имперскую силу Римского государства и ортодоксальной церкви, были законными правителями всех кимров[693] V века. Однако созданную в IX веке надпись нельзя использовать для воссоздания реалий V века, даже если в ней сохранилась некая смутная подлинная память о происхождении династии Повиса от римского узурпатора.

Если не брать в расчет тиранов Гильды, первых королей, которых можно считать реальными историческими фигурами, отделяют от легендарных прародителей королевских династий несколько поколений, и почти никого из них нельзя поместить во времени ранее второй половины VI века. Для того чтобы определить, в какой момент некоторые предприимчивые и удачливые военные вожди получили королевский статус, нужно ответить на два вопроса: что делало королей королями в VI веке и что отличало пиратских предводителей, якобы высадившихся на южном побережье Британии, от богоданных королей Беды или правивших в цивитатах тиранов Гильды? Возможно, королями были признаны те, кто правил территориями, которые стали королевствами?

Тираны Гильды — а он мог использовать это слово как каламбур, с намеком на бриттское слово tigernus, означавшее «король»[694], — это классические примеры племенных вождей, в представлении Гильды — греховных и преступных. Он ожидал, что, будучи наследниками имперской государственности в Британии, они будут христианами, хотя бы номинально. Маэлгун принес монашеские обеты, а потом отрекся от них. Константин из Думнонии и представители других бриттских династий сознательно заимствовали имя императора, которого провозгласили в Британии и который признал христианство одной из разрешенных религий империи. Христианские короли времен Гильды приносили клятвы на церковных алтарях (даже если потом их и нарушали). Когда они грешили, они грешили против христианских заповедей. Перечни их грехов показывают, как реализовывалась их власть: они вершат суд (пусть и неправедный), ведут войны (пусть и с соотечественниками), возвышают военных соратников, комитов. Они отправляют в тюрьмы и держат в заточении политических противников и расправляются с соперниками из королевского рода. Это — универсальные проявления власти, описанные в макиавеллиевском «Государе», присутствующие в деятельности верхних эшелонов элиты любого средневекового и современного государства и засвидетельствованные во всей полноте Григорием Турским в его истории королевства франков VI века.

Легитимность власти короля определялась двумя факторами: военными успехами и принадлежностью к роду, три-четыре поколения которого были королями (или хотя бы могущественными властителями). В Ирландии это право по рождению называлось rigdomna: право править. Тот, у кого такого права не было, захватывал власть силой. Чем более удачливым или умелым военачальником был король, чем более щедро он вознаграждал членов своего комитата дарами и пирами, тем дольше его род оставался у власти и тем легитимнее эта власть становилась.

Потомки Хлодвига считали его основателем династии Меровингов[695], потому что итогом его военных побед и завоеваний стала понятная как галлам, так и франкам церемония коронации и инаугурации в качестве имперского сановника, с вручением символов власти и щедрой раздачей милостыни, пурпурным одеянием и церковным благословением. Великолепная гробница его отца, обнаруженная случайно, показывает, что погребение короля — по крайней мере, языческого короля — должно было отражать его высокое положение: его хоронили под курганом, с конем, оружием, шлемом, рогом для питья, сокровищами и с пышной церемонией. Беовульф, умерший в солидном возрасте как король, удостоился именно таких похорон. То же можно сказать и о короле Восточной Англии, похороненном в Саттон-Ху в начале VII века. Однако самые ранние королевские захоронения в Англии — корабельные погребения в Таплоу (Taplow) и Снейпе (Snape), курганы в Бенти-Грейндж (Benty Grange) в Дербишире, в Эшфилде (Ashfield) в Оксфордшире и в Брумфилде (Broomfield) в Эссексе, камерное захоронение в Приттлуэлле (Prittlewell) — датируются не ранее чем концом VI или началом VII века[696]. Означает ли это, что официальная церемония, подтверждавшая превращение военного вождя в короля своего народа, появляется в Британии в конце VI века, спустя три поколения после коронации Хлодвига во Франции?

В раннесредневековом Уэльсе, где притязания на легитимность обосновывались через преемственность с имперским и псевдоимперским прошлым, довольно искусственно вписанным в королевские генеалогии, ни один правитель, насколько нам известно, не удостаивался такого роскошного погребения; однако в средневековой валлийской легенде «Килхух и Олвен» — одной из самых ранних в собрании, называемом «Мабиногион», — перечислены традиционные атрибуты правителя: меч, нож, точило, рог для питья, котел, доска для шашек, плащ и прочее[697]. Пиры, игры, выпивка — так коротали время представители элиты, которые не работали на полях, а проводили жизнь в сражениях, охоте, разъездах и потреблении всего того, что получали от своих данников. Обязательным атрибутом и символом роскошного королевского пиршества был рог для питья, который нельзя поставить на стол: его непрерывно передавали по кругу и наполняли, пока участники оставались в сознании. Но в отсутствие захоронений с погребальным инвентарем, подобных Саттон-Ху, отыскать материальные свидетельства появления королевской власти гораздо сложнее.

Где еще историки и археологи могут найти такие свидетельства? Важной прерогативой раннесредневекового короля была чеканка монеты; но в Британии первые королевские монеты появились во второй половине VII века, хотя, возможно, старые римские континентальные монеты имели хождение в течение предыдущих двух веков. Самые ранние королевские законы, сохранившиеся в письменной форме, — законы, составленные в Кенте королем Этельбертом в начале VII века. В них[698] вергельд (вира) за проступок (драку, нанесение увечья, кражу или нарушение гарантий безопасности), затрагивающий короля, его домочадцев или слуг, выше обычного вергельда за то же преступление в несколько раз[699]. Король находился на вершине социальной и экономической пирамиды. На следующей ступени находились эрлы; затем — юные королевские воины и те, кто по прошествии лет покинул дружину, получив от короля землю; затем — свободные мужчины и женщины и три группы лично свободных, но зависимых от господина лэтов. К несвободным относятся королевские кузнецы и посланники, служанки, esnе, рабы и рабыни разных (не вполне понятных нам) категорий (каждая со своим вергельдом).

В ранних кентских законах упоминаются проступки, совершенные в cyninges tune (королевском поместье) или в присутствии короля на пиру в доме у кого-то из его подданных, что позволяет нам увидеть реалии существования странствующего королевского двора[700]. Таким образом, в обществе VII века люди, стоявшие на разных ступенях социальной иерархии — от короля до раба, — отличались друг от друга образом жизни и повседневными обязанностями, размером вергельда, а также объемом законных прав на защиту и правосудие, однако неясно, насколько далеко в прошлое уходят эти различия.

В поисках материальных следов функционирования зарождающейся королевской власти, которые могли бы подтвердить или опровергнуть свидетельства письменных источников — анналов и законов, археологи ищут остатки королевских поместий, которые Беда называет villae regiae. Другими словами, они ищут комплексы строений, конструкция и масштабы которых свидетельствуют, что их владельцы обладали достаточной экономической и политической властью для того, чтобы получить материальные ресурсы и рабочую силу (в том числе ремесленников и землемеров), необходимые для претворения их планов в жизнь. Важными признаками такого рода локаций служит наличие четкой планировки, а также построек специального, возможно, церемониального назначения, и особый — периодический — характер пребывания, который бы соответствовал перемещениям королевского двора. Этим критериям полностью соответствует поместье Иверинг (см. рис. 4), обнаруженное в продуваемой ветрами, ныне пустынно-прекрасной долине близ границы Англии и Шотландии. Иверинг — королевское поместье Гефрин (Ad Gefrin) у Беды — расположен на берегу реки Глен под двугорбым холмом, на котором расположен форт железного века Иверинг-Белл. Оно было обнаружено в 1949 году с помощью аэрофотосъемки; в 1950–1960 годах его исследовал и описал прекрасный ученый Брайен Хоуп-Тейлор, чьи таланты как исследователя и рассказчика достойны этого удивительного места. От самой древней постройки на территории Гефрина сохранилось два параллельно идущих рва (возможно, от частоколов), ограничивавшие область в форме многоугольника, примерно 40 метров в поперечнике; с двух сторон от широкого входа рвы расходятся, образуя круглые площадки, — на одной из них находилось прямоугольное здание длиной более 12 метров[701]. Так называемое «большое ограждение», похоже, служило загоном для скота (возможно, полученного от зависимых правителей в качестве подати) или местом общих собраний.

Второе прямоугольное строение (A5–7) располагалось западнее ограждения — позднее на этом месте были возведены последовательно несколько зданий, все большего размера и все более сложной конструкции; все они, как и первая постройка, располагались вдоль оси восток — запад. Еще одно здание (D 6) с четырьмя расположенными напротив друг друга входами (как и у A5–7) стояло приблизительно в 30 метрах к северо-западу. В юго-западной части комплекса, рядом с небольшим бугром, располагалось круглое святилище, в центре которого был установлен столб диаметром 30 сантиметров (примерный диаметр ствола сорокалетнего дерева). Святилище когда-то окружал ров в форме незамкнутого кольца, в котором, по мнению Хоуп-Тейлора, стояли мегалиты — возможно, символические памятники династическим предкам. Камни в какой-то момент выкопали, и за рвом поставили квадратное деревянное заграждение, в котором были обнаружены более двадцати радиально ориентированных захоронений. На примере этого кладбища внутри кольцевого рва мы видим, как могли выглядеть королевские погребения до конца VI века: без материальной роскоши, но наделенные глубоким ритуальным смыслом. Можно представить себе, что на ранних этапах существования Иверинга во время ежегодного религиозного празднества короли приносили жертву богам своего племени и предкам и выводили напоказ лучший скот и коней, приведенных данниками; а воины комитата, разгоряченные пиршеством и медовухой, соперничали друг с другом, хвастаясь своим боевым искусством.

^{Рис. 4. Поместье королей Берниции в Иверинге (Нортумберленд): раскопанные строения. Объекты, отмеченные штриховкой и более темным фоном, относятся к самым ранним этапам становления Иверинга как королевской резиденции[702]}

Кажется, что в этот период, во второй половине VI века, ничто не предвещало великолепное будущее Иверинга как королевской резиденции Эдвина и Освальда, где имелись церковь, королевские палаты и место для собраний с помостом, поднимающимся на манер трибуны современного стадиона. Возможно, это аберрация зрения, связанная с характером наших свидетельств. Если короли со своим странствующим двором и дружиной проводили в Иверинге определенное время, их передвижной лагерь с шатрами археологи не обнаружат; между тем во время пребывания короля могли проходить многолюдные празднества и собрания, тем более что само место и форт на холме были средоточиями давней племенной идентичности. Но, так или иначе, до начала VII века мы не находим в Иверинге ничего, сравнимого с впечатляющими сооружениями более поздних королей. Еще одна резиденция, сопоставимая по масштабам с Иверингом, найдена близ реки Твид у Спраустона (Sprouston): ее идентифицировали при аэрофотосъемке, но пока не исследовали[703]. Еще один подобный комплекс был обнаружен с воздуха на юге, в Этчеме (Atcham), недалеко от Роксетера.

Изучая археологию королевской власти, стоит вспомнить о сельских сообществах, за счет которых она в конечном итоге существовала. На территории Берниции удалось найти (не говоря уже о том, чтобы исследовать) очень немного поселений, относящихся к периоду расцвета Иверинга. Севернее, в Лэнтон-Куэрри (Lanton Quarry), на противоположном берегу реки Глен, были обнаружены остатки прямоугольных домов и землянок; скорее всего, их обитатели — земледельцы и ремесленники (возможно, зависимые и несвободные) — своими трудами обеспечивали Иверинг[704]. В Терлингсе (Thirlings), на реке Тилл ниже ее слияния с рекой Глен, была найдена предположительно усадьба знатного человека (обнесенная частоколом резиденция хозяина и жилища работников и слуг), возможно, служившего в комитате королей Берниции. Строения в Терлингсе скромнее и несколько более поздние, чем ранние постройки Иверинга, однако расположены в четком порядке: судя по планировке, этот комплекс мог быть центром поместья[705].

Короли Берниции, которые смогли в конце VI и начале VII века покорить и обложить данью всю территорию Британии между Хамбером и Фортом, должны были обладать солидными экономическими ресурсами. Королевскому двору и войску нужны были хлеб, эль, мясо, мед, дрова, оружие и украшения; и чем больше становилось королевское окружение, тем больше всего этого требовалось. Король, прибывший в очередное поместье, чтобы провести там десятую часть года, ожидал, что амбары будут полны зерна, а в загонах он найдет откормленный скот и коней; его кузнецы получат достаточно угля и железного лома, серебра или бронзы; а ткачи — шерсть, лен и материалы для красок. В Иверинге и других королевских поместьях в отсутствие короля всем распоряжался герефа (gerefa): королевский управляющий. Эти люди (и их «коллеги» в более мелких виллах) структурировали материальные ресурсы королевства.

Бо́льшую часть сельскохозяйственной продукции Берниции давала узкая, но плодородная приморская равнина, легкие для пахоты почвы бассейна реки Тилл и широкие плоскогорья вулканический возвышенности Чевиот-Хиллс, где долгими летними днями пасли коней, овец и коров, а пчелы собирали нектар с цветущего вереска. Где же тогда поселения, в которых жили земледельцы и скотоводы? Если Берниция своим богатством могла соперничать с другими сильнейшими королевствами, как соперничала с ними размерами и влиянием, тогда ее хозяйства, предоставившие королям войско, победившее тридцать мерсийских дуксов короля Пенды в 655 году, составляли примерно те же 30 000 гайд.

Большинство археологов полагают, что мы не можем обнаружить поселения (с кладбищами), которые обеспечивали всем необходимым властителей бернисийской династии, либо потому, что ищем не там, где надо, либо потому, что не в состоянии их распознать. Нортумбрия, самое преуспевающее из ранних англосаксонских королевств, наверняка имела достаточно продуктивное и организованное сельское хозяйство, однако мы можем идентифицировать сельские поселения только по грамотам, фиксирующим дарения церкви в VII веке, и в основном по косвенным свидетельствам[706]. Не исключено, что многие поселения, идентифицированные как римско-британские (вспомним Гривз-Эш, Ингрем-Хилл и Хейстек-Хилл в долине Бримиш, Хакоу в центральной области Нортумбрии, крепости Адрианова вала в Тайндейле, деревни долины Пикеринга в Дейре), продолжали процветать и платить подать королям Берниции в VI веке, если не позднее.

Географию формирующейся королевской власти на севере Британии дополняют форты на холмах, в которых обнаруживаются артефакты VII века и более поздние; некоторые из этих фортов — такие, как Иверинг и Бамбург, — упоминаются в источниках в связи с конкретными королевскими династиями. Дунадд, вздымающийся как кулак из болот Мойн-Мхора в Килмартене, был королевской резиденцией и, вероятно, местом инаугурации королей Дал Риады (см. рис. 5). Думбартон-Рок (Алклут на бриттском) был резиденцией королей Стратклайда в течение более чем 300 лет. Подобно Тинтагелю, Саут-Кэдбери, Бамбургу и Дунадду, он главенствовал над окрестными землями — бывшим эстуарием Клайда. Дальше на северо-восток властители пиктского королевства Фортриу правили своими землями из Крейг-Фадрейга на побережье Бьюли-Ферт и из Бургхеда на мысу в заливе Мори-Ферт. Раскопки королевской резиденции близ Райни в Абердиншире дали интереснейшие результаты, которые позволяют поставить ее в один ряд с Иверингом и с укрепленной королевской резиденцией в Клохере в графстве Тирон в Северной Ирландии[707]. В южных землях пиктов, на холме в верховьях реки Эрн, расположен форт Дандерн, вероятно контролировавший верхнюю часть долины; внутри его был обнаружен трон, вытесанный из цельного камня подходящей формы. В более поздние времена здесь был центр владений королей Альбы с их инаугурационным курганом в Сконе на реке Аппер-Тей и королевской резиденцией в Фортевиоте. Присутствие в Дандерне каменного трона подтверждает гипотезу о возникновении раннесредневековых королевств из древних племенных центров за счет расширения их территорий.

^{Рис. 5. План земляных сооружений на месте королевской резиденции Клохер (графство Тирон)[708]}

Форты на холмах, каменные скульптуры, местоположение самых древних церквей и историческая география широв дают необходимые свидетельства для воссоздания процесса развития институтов королевской власти на территории нынешней Шотландии[709]. В южной Британии в качестве королевских резиденций известных нам королей VII века можно с большей или меньшей вероятностью назвать Рендлшем, Лайминдж в Кенте, Каудери-Даун в Гемпшире, Саттон-Кортни в Оксфордшире, Аберфрау на острове Энглси, и с меньшей уверенностью некоторые другие места. Также, судя по всему, в конце VI века одна из королевских резиденций располагалась в Кентербери.

Обнаруженный в Роксетере комплекс больших и сложных построек с четкой планировкой позволяет считать его наиболее вероятным примером превращения столицы цивитата в центр власти, а затем — в королевскую резиденцию. Каттерик, возможно, представляет собой аналогичный пример для Йоркшира, хотя пока там не обнаружено крупных строений. В римских крепостях, которые в V–VI веках превратились в местные центры власти (как Бердосвальд), мы не находим следов королевских палат или захоронений; однако в VII веке и позднее короли даровали земли, где располагались эти крепости, «своим» монастырям; исходя из этого можно предположить, до этого в течение какого-то времени они были центрами королевских поместий[710].

Приблизительно с 560 года картина политической истории Британии становится яснее. В этот год, согласно «Англосаксонской хронике», король Кеавлин унаследовал от Кюнрика власть над западными саксами. На севере, в Дейре, королем стал Элле, сын Иффы (не имеющий никакого отношения к упомянутому ранее предводителю южных саксов). Прибытие Иды, родоначальника династии королей Берниции, о котором в «Хронике» сообщается под 547 годом, следует отнести к 560 году, если это событие вообще имело место[711]. Через пять лет, в 565 году, Этельберт унаследовал королевство Кент. Пенда, первый из мерсийских Иклингов, игравший значимую роль в политической истории, умер в 655 году, однако Икел, родоначальник мерскийской династии, отстоящий от Пенды в генеалогии на пять поколений, жил предположительно во второй половине VI века. Редвальд, король Восточной Англии (скорее всего, именно его похоронили в Саттон-Ху в корабле) умер около 625 года; Вуффа (или Уффа), который дал свое имя династии Восточной Англии, жил двумя поколениями раньше. Составители ирландских анналов относят к 560-м годам такое важное событие как основание Колумом Килле (который сам был в родстве с королевским домом Cenél Conaill) монастыря на острове Иона, имевшего тесные связи с королями Дал Риады[712]. Если институты королевской власти раннего Средневековья уходят корнями в V век, то их юные ростки впервые становятся видны во второй половине VI века.

Можно бесконечно рассуждать и спорить о социальных и экономических факторах, которые способствовали появлению типичных раннесредневековых королевств и институтов королевской власти в Британии во второй половине VII века — почти через сто лет после того, как подобные процессы имели место во франкской Галлии. Но очень соблазнительно связать возникновение островных королевств с так называемым «событием 536 года». В этот период на все сообщества, существовавшие за счет натурального хозяйства, обрушились беды: суровые долгие снежные зимы, неурожаи, засуха, голод, мор и наводнения. В ранних анналах и житиях святых упоминаются во множестве мрачные знамения, предвещавшие эти несчастья: молнии, кометы и затмения, огненные драконы в небе, странные нашествия насекомых, дождь из рыбы. Житие Святой Бригитты рисует картины бедности и лишений, когда людей спасает только божественное вмешательство, являемое через чудеса святой. У Гильды идиллическое описание плодородных холмов и лугов Британии контрастирует с горестным рассказом о внутренних раздорах и социальных конфликтах. Павших воинов в «Гододдине» пожирают голодные волки и вороны. В надежде обеспечить благополучие земледельцев, скотоводов, воинов, охотников, беременных женщин и больных детей, люди приносили умилостивляющие дары ручьям и родникам, искали помощи у богов и шаманов; а судьбы королей были воплощением удачи (или неудачи) их рода или клана.

В середине VI века византийский историк Прокопий, повествуя о войнах императора Юстиниана против варварских королей, правивших немалой частью бывшей Западной империи, описал ужасающее знамение, которым был отмечен десятый год правления Юстиниана (т. е. 536 год).

И в этом году произошло величайшее чудо: весь год солнце испускало свет как луна, без лучей, как будто оно теряло свою силу, перестав, как прежде, чисто и ярко сиять. С того времени, как это началось, не прекращались среди людей ни война, ни моровая язва, ни какое-либо иное бедствие, несущее смерть. Тогда шел десятый год правления Юстиниана[713][714].

Возможно, Прокопий преувеличивает; но отзвуки этих страшных событий мы слышим во множестве других источников. «Анналы Ульстера» сообщают о «гибели хлеба» в 536 году, и снова — в 539 году. Смертельное поветрие началось в Египте через четыре года после великого затемнения солнца и быстро распространилось по торговым путям Средиземноморья. Современные исследования определили, что патоген, вызвавший эпидемию, которую назвали «юстиниановой чумой», — это та же переносимая блохами бактерия yersinia pestis (чумная палочка), что вызвала смертоносную эпидемию чумы XIV века — Черную Смерть. Болезнь пришла в Византию в 542 году.

В Византии болезнь продолжалась четыре месяца, но особенно свирепствовала в течение трех. Вначале умирало людей немногим больше обычного, но затем смертность все более и более возрастала: число умирающих достигло пяти тысяч в день, а потом и десяти тысяч и даже больше. В первое время каждый, конечно, заботился о погребении трупов своих домашних; правда, их бросали и в чужие могилы, делая это либо тайком, либо безо всякого стеснения. Но затем все у всех пришло в беспорядок. Ибо рабы оставались без господ, люди, прежде очень богатые, были лишены услуг со стороны своей челяди, многие из которой либо были больны, либо умерли; многие дома совсем опустели[715].

В том же 542 году чума, описанная в «Анналах Тигернаха» как mortalitas magna, пришла в Ирландию. Скорее всего, ее привезли торговцы вместе с амфорами вина и масла и красивой посудой, которую стремились получить властители на западных островах. Ирландские анналы сообщают о новых вспышках болезни в 545 и 549 годах, а «Анналы Камбрии» (менее авторитетный источник) — о чуме в 537 году, а также в 547 — под этим годом сообщается о смерти самого страшного тирана Гильды, Маэлгуна[716].

Считается, что десятилетия, последовавшие за «событием 536 года», были самыми холодными за последние 2500 лет: об этом можно судить по ледниковым кернам и древесным кольцам того времени. «Событие», похоже, было глобальным, и после долгих дискуссий его сочли следствием многочисленных крупных вулканических извержений, в результате которых выброшенное в атмосферу громадное количество пепла и пыли создало пелену, затмевавшую солнечный свет во многих регионах мира[717].

Историки не склонны объяснять политические события природными причинами. Ни Григорий Турский, ни «Англосаксонская хроника» не упоминают ни о «событии 536 года», ни о последовавшей за ним эпидемии[718]. Однако психологические и социальные последствия нескольких неурожаев подряд, на которые накладываются болезнь и сокращение численности населения, очевидны. Прокопий видел их воочию. Обезлюдевшие дома означают мародерство, пустые рынки — голод. У несвободных мужчин и женщин, оставшихся без хозяев, не было больше ни дома, ни защиты. Властители, лишившиеся своих работников и слуг из-за голода или мора, искали способы восстановить status quo или пытались противостоять притязаниям соперников. Земли, оставшиеся без властителей, без законов или без дееспособного населения, приходили в запустение или оказывались в руках новых, более удачливых повелителей. Физические тяготы и психологическое напряжение, вызванные двумя или более неурожаями за пять лет, за которыми последовала чума, вполне могли вызвать конфликты внутри областей или местных сообществ и между ними; при этом люди как никогда нуждались в надежной власти и религии. Последние привозные товары из Средиземноморья попали на берега Британии примерно в 550 году; морская торговля с Галлией возобновится только через десять или двадцать лет.

Если правящие династии крупных королевств начинают складываться в середине VI века, то можно предположить, что природные катаклизмы этих десятилетий, создававшие широкие возможности для расширения территорий, способствовали превращению наиболее удачливых, — другими словами, самых агрессивных и умелых, — военных вождей в признанных всеми королей. В ситуации, когда размеры территорий, находившихся под властью таких преуспевающих повелителей, существенно увеличились, стала формироваться многоступенчатая иерархия власти, предполагавшая, что верховный властитель главенствует над подчиненными ему вождями; но для того, чтобы эта система была стабильной, требовалось, чтобы верховный владыка отличался от других чем-то бо́льшим, нежели военное могущество, — чтобы он приобрел ореол богоподобного существа, облеченного властью свыше.

Трудно сказать, появились ли королевские прерогативы и атрибуты, потому что это требовалось для управления увеличившимися территориями; или же сами территории превратились в королевства, потому что их властители приобрели соответствующий церемониальный статус. К моменту составления «Росписи племен» в VII веке на территории Британии сосуществовали разные народы и политические образования. Крошечные области Болотного края, Sweodora и Wixna, оцененные в 300 гайд каждая, возможно, еще сохраняли независимость за счет того, что яростно отстаивали общинные права, но рядом с агрессивными властителями Нортумбрии, Уэссекса и Мерсии их местные мелкие правители были анахронизмом. Некоторые прежде независимые территории и народы уже были поглощены расширяющимися королевствами или объединились в более крупные территориально-политические единицы. От некоторых народов, не имевших четких территориальных привязок, вроде срединных англов и срединных саксов, не осталось генеалогий: возможно, они не успели создать свои королевства до того, как попали под власть верховных королей Восточной Англии и Мерсии[719]. Нам, скорее всего, никогда не удастся определить территории, из которых образовалось королевство Мерсия, хотя три династии, боровшиеся за власть в Мерсии в следующие несколько столетий, вполне могли быть потомками властителей трех крупных областей с центрами в Уинчкомбе в Глостершире (бывшая территория Хвикке), в Бридоне в Лестершире и в Тэмуорте в Стаффордшире (от этой династии осталась королевская усыпальница в Рептоне). В Восточной Англии у северного народа (north folk) и южного народа (south folk), которые дали свои имена современным графствам Норфолку и Суффолку, могли быть собственные маленькие королевства или какие-то другие формы независимой территориальной власти, которые к VII веку уже перестали существовать. Рендлшем, обитатели которого определенно имели отношение к королевскому захоронению в расположенном поблизости Саттон-Ху, можно идентифицировать как одну из ранних королевских резиденций; но очевидное сходство археологических находок в этой локации с артефактами из Скандинавии и земель франков заставляет некоторых исследователей предполагать, что большая часть Восточной Англии с достаточно раннего времени подчинялась королям с другого берега Ла-Манша или Северного моря. Уже была высказана гипотеза, что Кент был доминионом франкских королей[720].

До сих пор непонятно, из каких областей сформировалось королевство западных саксов. Множество германских артефактов было найдено в верхнем течении Темзы (возможно, это были исконные земли гевиссов); остатки поселений и кладбищ обнаружены на побережьях Солента в Гемпшире и на острове Уайт; при этом трудно отказаться от мысли, что возвышение Уэссекса в конце VII века произошло за счет территориально-политических образований, возникших ранее на основе богатых цивитатов дуротригов (с центрами в Дорчестере и Илчестере), белгов (с центром в Винчестере) и атребатов (с центром в Силчестере). Летописцы западных саксов очевидно преуменьшают могущество своих соперников — местной династии Думнонии (Девона и Корнуолла), при том что эти территории сохраняли независимость и вели завоевательные военные кампании даже в VIII веке. Ранее в этой главе высказывалось предположение, что Кердик и его народ — гевиссы — могли быть уроженцами одного из «местных» территориальных образований. Генеалогии также показывают, что западные бриттские королевства, которыми в конце V века правили тираны из сочинения Гильды, сохраняли свое влияние и в более поздние века. Их короли сыграли немалую роль в политических процессах VII–VIII века и позднее.

На востоке Британии королевства и династии с бриттскими культурными корнями существовали до первой половины VII века. В «Истории бриттов» говорится, что Керетика, последнего властителя королевства Элмет (занимавшего территорию примерно совпадающую с частью Йоркшира к западу от Йорка) изгнал король Дейры Эдвин в 620-х годах[721]. О королевствах к западу от Пеннин, население которых говорило на бриттском, мы знаем очень мало. Одним из них был Кравен, территориально-политическое образование, название которого сохранилось в «Книге Страшного Суда» и наименовании современного административного округа с центорм в Скиптоне[722]. Второе, Регед — наверное, самое эфемерное из всех королевств раннего Средневековья. На примере Регеда можно увидеть трудности, с которыми сталкиваются географы, когда пытаются нанести на карту королевство, границы которого никогда не фиксировались, или восстанавливаются по указаниям в более поздних документах. Если считать, что самые древние территориальные образования возникали вокруг естественных центров плодородия, в частности, речных бассейнов с плодородными землями вроде Мах-Тохуир, долин Эрроу и Тиса, бассейна Твида и нижнего течения Северна, то можно предположить, что границы первых королевств проходили по водоразделам: гряда холмов или возвышенность представляли собой ясный топографический знак территориально-политического деления.

Ко времени Беды границы королевств, скорее всего, проходили по крупным рекам: например, по Дону в Южном Йоркшире, по Твиду или Темзе. Расширение территорий от рек как центров к рекам как границам может быть связано с тем, что короли (как говорилось выше), предпочитали для сражений места на переправах. Современные историки, пытаясь определить границы ранних королевств, часто тратят силы попусту, ведь средоточием и воплощением самой идеи королевской власти была не четко ограниченная территория, а система главных королевских поместий, временных резиденций странствующих властителей — при этом границы переферийных территорий легко могли изменяться и смещаться. Для Берниции историки уже выявили большую часть villae regiae (совпадающих почти наверняка с центрами более древних территориальных владений) и принаждлежавших им земель; и в этом случае гораздо проще сказать, на какие именно королевские поместья претендовали описанные Бедой короли на протяжении столетий, чем указать, где заканчивалась Берниция и начиналась Дейра на юге, или Гододдин на севере (там где позднее располагался Лотиан), или Регед на западе. Дальше к югу, судя по более поздним историческим источникам, переферийные области, такие как леса Селвуда, Дина и Уилда, удаленные от мест, где пролегали традиционные маршруты королевского двора, странствующего из одного поместья в другое, могли представлять собой приграничную полосу, не поддающуюся более четкому размежеванию.

Мы сталкиваемся со всеми перечисленными выше сложностями, когда пытаемся решить проблему Регеда[723]. Это название не упоминают ни Беда, ни «История бриттов». Имеется топоним Дунрагит (Dunragit), «Крепость Регеда», близ Гленлуса в Галлоуэе, хотя единственное значительное земляное сооружение неподалеку от этой деревни — это странный искусственный холм под названием Маунд-оф-Драудал (Mound of Droughdull), чем-то напоминающий Силбери-Хилл (Silbury Hill) в Уилтшире. Он вполне подходил бы на роль места королевской инаугурации — если бы у археологов были еще какие-то свидетельства, позволяющие идентифицировать эту область как центр Регеда. Историки также пытались, действуя по аналогии с другими бриттскими королевствами запада и севера, соотнести Регед с цивитатом карвециев, столицей которого был Лугувалий (совр. Карлайл). В этом месте в реку Иден впадает ее главный приток Иртинг; далее Иден течет по равнине к широкому заливу Солуэй-Ферт; топографически бассейны этих рек, охватывающие территорию между Озерным Краем, Пеннинами и Южным нагорьем, вполне подходят на роль центра плодородия или маха (magh). Однако у нас нет никаких указаний на связь Карлайла и Регеда. Карлайл (Caer Luel на бриттском) нортумбрийские короли в VII веке даровали общине Линдисфарне. В тот момент он, очевидно, был королевским поместьем властителей Берниции, но какие земли входили в его территориум и кому он принадлежал до того, как предприимчивые короли Берниции прибрали его к рукам, неизвестно.

Регед занимает мысли историков, поскольку в собрании средневековой валлийской поэзии, известном как «Книга Талиесина», содержится несколько поэм, посвященных властителю по имени Urien Erechwydd, то есть Уриен Регедский. Эндрю Флеминг связывает название Erechwydd с долиной Суэйла[724], поскольку оно представляет собой бриттский эквивалент валлийского Catraeth и латинского Cataractonium — «несущаяся вода»; от этого же корня происходит название Каттерик[725]. В валлийской поэме «Гододдин», которая повествует о героическом и роковом сражении союза «людей Севера» против сил Нортумбрии у Каттерика в конце VI века, мимоходом упоминается Уриен — отец Овайна, героя поэмы. Он также появляется (под именем Урбген) в «Истории бриттов», где говорится, что он вместе с Риддерхом Хеном (королем бриттов Стратклайда), Гвалауком (возможно, королем Элмета) и Морганом (возможно, правителем Гододдина) сражался против бернисийского короля Деодрика при осаде острова Метхауд (Линдисфарне)[726]. В той же главе «Истории бриттов» содержится странное, но важное утверждение, что король Дейры Эдвин (617–632) был крещен Руном, сыном Уриена, — видимо, в молодости, когда он жил как изгнанник у бриттов. Позднее другой король Нортумбрии, Освиу (642–670) имел двух детей от Риейнмелт (Риммелт), дочери Ройда, сына Руна[727], видимо, ставшего данником Берниции в результате союза Берниции и Регеда[728].

Значит, короли Регеда то враждовали, то взаимодействовали более конструктивно с королями англов Нортумбрии, а их родословную, восходящую к легендарному Коэлу Хену можно частично восстановить по ряду источников. Тогда где же находился Регед? Лежали ли центральные земли Регеда западнее Каттерика в долинах Пеннин, или включали Дамфрис и Галлоуэй, или окрестности Солуэй-Ферта? Археолог Майк Маккарти, проводивший раскопки в Карлайле и его окретстностях, относится скептически к идее, что Регед мог включать в себя все побережье Галлоуэя, Карлайл и земли к востоку от Пеннин[729]. Недавно было высказано предположение, что раннесредневековый форт, частично раскопанный у Трастиз-Хилл (Trusty’s Hill) близ города Гейтхаус-оф-Флит (Gatehouse of Fleet), мог быть королевской резиденцией Регеда, однако, скорее всего, археологи в данном случае проявили излишний оптимизм[730]. Если посмотреть на данные раскопок на побережьях Солуэя с иной точки зрения, можно представить себе, что Регед представлял собой не некую единую территорию, а систему королевских поместий, экономических и религиозных центров, разбросанных от западной оконечности Галлоуэя до Карлайла и далее и соединенных друг с другом морскими путями. Можно вспомнить христианские надгробные камни в Киркмадрине и Киркмейдене на полуострове Риннс-оф-Галлоуэй; а также древний монастырь или королевскую резиденцию в Уиторне над заливом Уигтаун, напротив которой, на противоположном берегу залива, расположен Трастиз-Хилл и неподалеку от него — древняя церковь на острове Ардуолл. Добавим к этому перечню монастырь в Ходдоме (Hoddom) у реки Эннен, по преданию связанный со Святым Мунго, или Кентигерном; внушительные системы укреплений на холмах в Бернсваке (Burnswark) и Тинрон-Дуне (Tynron Doon) и расположенный чуть восточнее важный (хоть и небольшой) прибрежный центр ремесла и торговли в Моут-оф-Марк (Mote of Mark); возможную факторию на другой стороне залива Солуэй-Ферт в Мерипорте (Maryport); а также большую монашескую обитель, существовавшую в Карлайле в конце VII века. Возникает ощущение, что все эти, казалось бы разрозненные, элементы образуют цельную структуру, связанную морем, которое соединяло их не только между собой, но и с островом Мэн на юге и Ирландией на западе. Если Регед плохо вписывается в стандартные модели королевской власти того периода, то, возможно, причина в том, что эти модели несовершенны.

Первые раннесредневековые королевства в Британии не были реализацией некоей общей исторической, географической или философской модели или схемы: они возникали в результате поисков новых форм власти, позволявших управлять сложившимися спонтанно народами и регионами, собирая производимые ими излишки для удовлетворения потребностей странствующих властителей и их военных отрядов. В конце концов, принципы на которых строилась и передавалась из поколения в поколения королевская власть, свелись к набору четких правил и обычаев. Однако первые королевства представляли собой изменчивые и разнородные плоды экспериментов.

Борьба, которую вели военные вожди, устанавливая, а затем отстаивая свою власть и распространяя ее на новые территории, отражена очень поверхностно в имеющихся у нас источниках: она описана как прямые этнические конфликты между бриттами и их врагами — англами, саксами, людьми из Уэссекса или, используя обощенное наименование из валлийских текстов, Lloegr — жителями равнин. К концу VI века некоторые властители смогли установить imperium, то есть верховную власть над другими королями благодаря военному превосходству, политической дальновидности и удаче. Самым влиятельным из них пришлось создавать механизмы управления своими обширными и разнородными владениями и одновременно находить достойные места в иерархии для все большего количества соперников из числа собственных родичей. В данном случае, как и в процессе становления королевств, поиски новых политических инструментов для решения сложных задач начались с более или менее удачных экспериментов. Те короли, которым удалось создать или заимствовать такие инструменты и использовать их в своих целях, неосознанно выстраивали схему новой исторической драмы.

Раннесредневековые короли должны были сражаться, защищать и расширять свои территории и выставлять напоказ собственные успехи, как того требовали обычаи. В поэме «Беовульф» описано нечто подобное. Хродгар, король данов, побеждает в битвах, и его войско растет:

Молодые воины и родовитые изгнанники из враждебных королевств — те, у кого не было шансов преуспеть дома, — стремились попасть в окружение удачливых вождей, предлагая свой меч и верность в обмен на богатство, славу и почетное право сражаться и, возможно, умереть за прославленного короля-воина. Золотые вещи и отличное оружие, хранившиеся в изобилии в королевской сокровищнице, позволяли королю привлечь в свою дружину лучших воинов и одновременно лишить такой возможности своих соперников. Если главной целью правителя было защитить свои владения — как в случае взаимоотношений короля Нортумбрии Освиу с его южным соперником мерсийским Пендой — богатства позволяли откупиться от врага, предоставив ему «неисчислимые дары из королевской сокровищы в качестве цены мира»[733]. Позднее, после поражения Пенды в катастрофической битве на реке Винвед в 655 году Освиу стал верховным королем всех южных королевств. Получил ли он обратно свои сокровища, неизвестно, однако его власть, покровительство и возможность сбора дани охватывали теперь территорию, не имевшую себе равных[734]. Верховная власть была тем фактором, который определял сейсмические сдвиги в структурах королевской власти и исторические судьбы королевств.

Добрые короли были «хранителями сокровищ», «дарителями колец», «друзьями золота». Дурные короли копили сокровища, словно драконы[735]. Беовульф, благородный воин, который вызвался (или согласился) сразиться со смертоносным врагом Хродгара, чудовищем Гренделем, в итоге получил собственное королевство. Однако риск был велик: колесо судьбы вечно вращалось, вознося короля на вершину власти и повергая в бездну; единственное поражение приводило к катастрофе, а вражда могла вспыхнуть в любой момент[736]. Короли и их сыновья часто гибли в сражениях — иногда друг с другом. Победитель мог поставить своего кандидата в королевстве, где возможный наследник был юн или слаб, или навязать положение данника новому королю, у которого не хватало военной мощи для сопротивления. Короли заключали союзы — часто игнорируя «этнические» или «национальные» границы — чтобы защититься от общего противника или напасть на него. А когда один король побеждал другого или получал над ним политическое превосходство, их отношения строились по четким правилам. Ни в одном из сохранившихся английских, валлийских или шотландских источников не описаны подобные отношения: самые ранние англосаксонские своды законов говорят о взаимных обязательствах повелителя и его воинов или данников, а не верховного короля и подчиненных ему властителей (subreguli). Тем не менее набор правил, по которым строилось взаимодействие в таких случаях, можно воссоздать с достаточной уверенностью, посмотрев на истории королей, получивших imperium над другими властителями, и тщательно проанализировав географию верховных королевств.

Каждая победа на поле брани увеличивала политический вес короля, меняла прежний порядок, приносила победителю новые территории или поддерживала статус-кво. В погодных статьях «Англосаксонской хроники» за вторую половину VI века зафиксировано не так много сражений (видимо, лишь те, память о которых сохранялась спустя двести лет); в действительности их было существенно больше, особенно если учитывать набеги и стычки местного масштаба. После предполагаемой победы Кюнрика над бриттами у Searoburg в 552 году[737] он сражался против них снова в 556 году вместе со своим сыном Кеавлином у Beranburg (Барбери-Касла), внушительной крепости на Риджуэй в Уилтшире. «Англосаксонская хроника» не сообщает ни о каких битвах в течение следующих двенадцати лет, до того момента, когда Кеавлин и его сын Кута оттеснили Этельберта в Кент после схватки в неизвестном месте под названием Wibbandune, где были убиты два «элдормена». Это первый известный нам конфликт двух соперничающих «английских» королевств. К тому моменту королевские династии с родословными правят в Берниции и Дейре, Дал Риаде, Гвинедде и Фортриу — они станут главными персонажами на политической сцене следующего века.

Согласно «Англосаксонской хронике», сын Кеавлина Кута и его брат Кутвульф одержали еще одну победу в 571 году при Bedcanforda (видимо, в нынешнем Букингемшире). Затем Кеавлин дважды разбил бриттов: в 577 году у Deorham (убив трех бриттских королей) и в 584 году на Feþanleag (Оксфордшир). В результате битвы в Bedcanforda Кеавлин захватил четыре королевских поместья (tunas), а после Feþanleag — кровавой брани, в которой был убит его сын, — «захватил много поместий и несчетное количество добычи и в гневе ушел восвояси». География этих военных походов свидетельствует об амбициях Кеавлина, но тут, судя по всему, неполный список: «Хроника» не фиксирует поражений, которые король западных саксов, очевидно, терпел не один раз в ходе своей долгой военной карьеры. Она дает лишь главные вехи, притом выбранные пристрастно. В ирландских анналах содержится более полный и, вероятно, более достоверный рассказ о соперничестве королей по другую сторону Ирландского моря, в том числе — сообщения о многочисленных убийствах; эти свидетельства дают более детальную картину взлетов и падений династий, чем источники из Британии. «История франков» Григория Турского повествует о столь же кровавом политическом и территориальном соперничестве на противоположном берегу Ла-Манша, и нет оснований считать, что островные короли были менее воинственными или коварными.

История долгого правления Кеавлина в Уэссексе — с 560 по 592 годы, — тем не менее, весьма показательна. Он первым из уэссекских королей с успехом добивался покорности от своих противников и грабил их земли. Однако если посмотреть на географию его побед, становится понятно, что он воевал не ради захвата территорий, а ради подчинения их властителей. Глостер, захваченный после битвы в Деорхаме, не стал частью Уэссекса, так же как Бедфордшир или Кент. Победы Кеавлина приносили ему почет и славу, добычу, чтобы наполнить сокровищницу и вознаградить воинов, и право собирать дань с деревень, «городов» и областей, властители которых погибли или сдались ему на поле боя. Прочитанная таким образом история Кеавлина дает представление о целях правителей, которым предстояло стать верховными королями в Британии.

По сути, imperium давала своему носителю не больше выгод, чем победоносная война за сферу влияния или рэкет. Ни один король до Константина II в Альбе[738] или Этельстана в Уэссексе в X веке не пытался объединить завоеванные территории в некое подобие национального государства типа «Англии», «Уэльса» или «Шотландии» — и едва ли мог вообразить себе нечто подобное. Короли раннего периода пытались — любыми возможными способами — получить право верховного главенства над другими королями и их королевствами. Они практически никогда не пытались присоединить покоренную территорию к своим владениям, чтобы править ею как частью собственной державы. Подобная аннексия обычно приводила к долгим конфликтам (иногда на протяжении нескольких поколений). Два королевства, составлявшие Нортумбрию — Берниция и Дейра, — большую часть времени находились под властью одного короля (и одной династии), но сохраняли свою идентичность и враждовали в течение нескольких столетий, несмотря на все усилия королей и книжников типа Беды, пытавшихся объединить населявшие их народы в рамках общей исторической памяти. Сомнительно, чтобы Кеавлин считал себя «королем Уэссекса», хоть и полагал себя главным среди королей южных племен. Тем не менее Беда, основываясь на списке, вероятно, составленном в Кенте в конце VII века[739], назвал Кеавлина вторым из тех, кто имел верховную власть — imperium — над другими королевствами юга[740]. В IX веке составители «Англосаксонской хроники» повторили список Беды и дали королям-носителям imperium титул Bretwalda — это древнеанглийское слово означает либо «широкий правитель», либо «правитель Британии»[741], однако историки считают, что такого титула во времена Кеавлина существовать не могло, хоть его имя и стоит вторым в списке. Первым в перечне значится Элле, военный вождь, который якобы подчинил прибрежные территории южных саксов и правил ими в конце V века. Масштабы его imperium, очевидно, были невелики. В титуле «бретвальда» слышится далекий отголосок superbus tyrannus Гильды; не исключено, что Маэлгун, король Гвинедда, по словам Гильды, «превосходящий многих могуществом» послужил примером для будущих верховных королей англов[742].

Кеавлин может по праву считаться самым знаменитым королем своего поколения. Список его побед и завоеваний за почти тридцать лет впечатляет, и после победы на Feþanleag сила и численность его дружины, несомненно, еще возросли. Однако гибель сына, похоже, стала для него роковым ударом. К тому моменту, когда Кеавлина сместил его племянник Кеол в 592 году, он, возможно, уже утратил права главенства над другими королями. И, в любом случае, в это время он был уже слишком стар, чтобы вести свой комитат в битву.

^{Современный памятник королю Этельберту у городских стен Кентербери. Он был верховным королем южной части Англии и принял миссию Августина в 597 году}

Третий король в списке Беды — Этельберт, которого Кеавлин оттеснил в Кент в 568 году. В «Англосаксонской хронике» сообщается, что Этельберт начал править в Кенте в 565 году, а по сведениям Беды, его правление началось в 560-м. Поскольку известно, что умер он в 616 году, историки считают обе эти датировки сомнительными. Так или иначе, Этельберт остался в исторической памяти как король, правивший долго; он женился на франкской принцессе Берте, дочери короля Хариберта (ум. 567), и при нем, в 597 году, в Кент прибыла миссия Августина[743]. В те времена, как и много веков спустя, властитель, отдавая свою дочь (в качестве «пряхи мира») замуж за другого короля, заключал с ним союз, предполагавший политическое доминирование над зятем. Если жители южных областей в той или иной форме признавали Этельберта верховным королем, то он, в свою очередь, признавал своими повелителями франкских королей. Дочери королей и знатных людей и их приданое были материальным и социальным символом союза, в котором покровительство предоставлялось в обмен на военную помощь и дань — в виде драгоценностей и торговых привилегий.

Из всех раннесредневековых королей, получивших imperium, Этельберт — единственный, кто получил этот статус не в сражении, победив короля-конкурента. Ни «Англосаксонская хроника», ни Беда, получавший сведения от своих «коллег», кентских священнослужителей, не упоминают ни о каких победах — да и вообще ни о каких сражениях Этельберта. Поскольку основой власти раннесредневековых королей было их военное могущество, этот факт требует объяснений. Не исключено, что это просто аберрация, связанная с характером источников: древних кентских летописей не сохранилось, а память о сражениях Этельберта могла со временем потускнеть. Однако можно предложить два других объяснения. Первое состоит в том, что традиционный статус Кента как первого англосаксонского королевства, династия которого восходила к Хенгесту, придавал его властителям некий мистический ореол, позволявший им претендовать на главенство. Второе заключается в том, что благодаря давним связям с Галлией, а затем с франкскими королями[744] кентские правители унаследовали отчасти политический или, по крайней мере, моральный авторитет старой империи. Тот факт, что франкские властители могли распространять свою верховную власть на противоположный берег Ла-Манша, не вызывает сомнений и подтверждается континентальными источниками[745], как и то, что (насколько можно судить) эти притязания никогда не реализовывались с помощью военной силы, по крайней мере до 1066 года. Главенство Кента среди англосаксонских королевств признавали последовательно западные саксы (как можно заключить из молчания «Англосаксонской хроники» после 584 года); Нортумбрия (по крайней мере, временно) — ее король Эдвин взял в жены Этельбург, дочь Этельберта и сестру правившего в то время короля Эадбальда; Восточная Англия (ее король Редвальд был крещен при дворе Этельберта)[746]; восточные саксы (их король Себерт был сыном сестры Этельберта Рикулы и также официально обратился в христианство в Кенте); и, возможно, если верить Беде, даже короли Мерсии[747].

Помимо взаимодействия с римскими миссионерами в 597 году, нам мало что известно о деяниях Этельберта как верховного короля. Центрами власти кентских королей были как минимум три места: Кентербери, где располагался древний римский театр, хорошо подходивший для собраний, Лиминг, где во время недавних раскопок был обнаружен большой «медовый зал», и Рочестер, где располагалась одна из первых епископских кафедр. Скорее всего, в какой-то момент у Этельберта были резиденции во всех шести лейтах королевства. Как именно и когда король перемещался между ними, неизвестно, как неясны и подробности его отношений с подчиненными королями. Если Редвальд и Себерт крестились при его дворе, то они должны были приехать к нему (что само по себе было актом подчинения), привезти дары и выказать свое почтение, принести клятвы перед гезитами обоих королевств и обменяться с Этельбертом заложниками знатного (если не королевского) рода в знак долгосрочных добрых отношений. Они должны были являться со своими дружинами по призыву верховного короля и идти с ним на битву. Поскольку Этельберт, похоже, войн не вел, военные аспекты его союзов нам неизвестны. В его своде законов — самом древнем из сохранившихся английских уложений — не говорится об отношениях с королями-данниками, хотя существование этого кодекса само по себе свидетельствует о масштабах его королевских прерогатив.

Сведения о Нортумбрии позволяют точнее понять сущность ранней англосаксонской imperium. Беда рассказывает, что во время правления короля Эдвина, пятого в списке верховных королей южных королевств, его mund — королевская власть, даровавшая мир и защиту его народу, — была такова, что мать с новорожденным младенцем могла передвигаться по всему острову без всякого для себя вреда. Во времена Беды ходила также легенда, что король Эдвин приказал повесить на кольях бронзовые чаши там, где близ дорог били источники пресной воды. Путники могли утолить жажду и при этом задуматься о богоподобной власти своего верховного правителя. Никто не осмеливался унести эти чаши или использовать не по назначению — такой страх и такую любовь вызывал у своих подданных король. Кроме того, как писал Беда, даже «в дни мира, когда он объезжал города, поместья и области со своими приближенными, перед ним всегда следовал знаменосец», словно перед императором[748].

Шурин Эдвина Этельфрит, его яростный противник и предшественник в качестве верховного короля Нортумбрии, который в «Истории бриттов» назван Flesaur (Хитрец), не искал политических союзов, устанавливал свою власть над всеми королевствами между Хамбером и Фортом за счет военной мощи и безжалостно уничтожал соперников, убивая их на поле битвы или посылая к ним убийц. Он принадлежал ко второму поколению после Иды, полулегендарного пирата, который захватил власть над Берницией и сделал своей резиденцией Бамбург — крепость на продуваемом всеми ветрами побережье Нортумбрии — примерно в 560 году. Кровавая и впечатляющая карьера Этельфрита (если по скудным источникам составить нечто вроде связной истории), похоже, началась с того, что он вместе со своим отцом Этельриком отправился в изгнание. Предположительно в 588 году Этельрик сместил и убил своего южного соперника, Элле, короля Дейры, и в течение пяти лет правил двумя королевствами. Спустя пару лет, около 590 года, Этельрик и Этельфрит отразили нападение трех объединившихся вождей северных бриттов: яростная и трагическая осада Катраэта (Каттерика) воспета в поэме «Гододдин». Примерно в 592-м или 593 году Этельфрит унаследовал Берницию. Спустя двенадцать лет он собрал достаточно сил, чтобы объединить Дейру и Берницию под своей властью, хотя детали нам не известны. Его брак с дочерью Элле, Акхой, должен был обеспечить его потомкам легитимную власть в обоих королевствах.

Этельфрит получил imperium над всеми северными королевствами южнее территории пиктов в 604 году после решительной победы у Дегсастана[749] над Аэданом мак Габраном, который был верховным королем Дал Риады — королевства, охватывавшего территории современных Аргайла, Кинтайра и архипелага Внутренних Гебридских островов[750]. К 616 году Этельфрит был верховным королем Дейры, Регеда, Гододдина (Лотиана с главной крепостью Дун-Эйдин — Эдинбург), Дал Риады и, возможно, также Линдси. Он мог безнаказанно провести войско по землям Мерсии. Тем не менее его нет в списках верховных королей Беды или «Англосаксонской хроники»: Уэссекс, Кент, Восточная Англия, Эссекс и бриттские королевства Уэльса не подпали под его власть. Кроме того, даже в момент наивысшего триумфа Этельфрита его власть над севером и будущее его династии находились под угрозой, источником которой был законный претендент на корону Дейры — его шурин Эдвин, сын короля Элле, убитого Этельриком предположительно в 588 году.

Хотя Акха, сестра Эдвина, видимо, имела какое-то влияние на своего мужа, Эдвин провел детство и юность в изгнании, и нигде не чувствовал себя в безопасности. Суммируя обрывочные сведения из «Истории бриттов», «Анналов Камбрии» и сочинения Беды, можно предположить, что он жил при дворе властителей Регеда, а потом Гвинедда под покровительством христианских королей бриттов[751]. В какой-то момент он женился на Коенбург, дочери мерсийского короля Керла. В результате он имел обязательства как минимум перед тремя королями, каждый из которых рассчитывал, что Эдвин будет сражаться в его дружине против его врагов, а если отвоюет себе Дейру, то в благодарность за помощь заключит с ним союз как король-данник. Однако короли, предоставившие кров столь важному изгнаннику, навлекли на себя гнев Этельфрита. Предположительно в 616 году он повел свое могучее войско по сохранившимся имперским дорогам[752] к границам Уэльса и разбил Селифа ап Кинана, короля Повиса, у Честера: эта битва запомнилась из-за убийства сотен монахов, которые пришли с войском бриттов, чтобы молиться за победу[753]. Неизвестно, было ли целью Этельфрита захватить Эдвина или отомстить тем, кто его приютил, но не прошло и года с момента битвы при Честере, как изгнанник покинул (по собственной воле или по принуждению) своих покровителей-бриттов, чтобы искать убежища там, куда, как он считал, Этельфрит добраться не сможет. Имя Редвальда, короля Восточной Англии (похороненного в корабле в Саттон-Ху) стоит четвертым в перечне Беды; по-видимому, он был признан верховным королем южных англов после смерти короля Кента Этельберта в 616 году.

Расстояние в 600 километров, отделявшее двор Этельфрита в Бамбурге от резиденции Редвальда в Рендлшеме в Суффолке, было непреодолимой преградой даже для могучего войска Берниции. Тем не менее до Бамбурга вскоре дошли вести о том, что Эдвин встал теперь под знамена Редвальда — и игнорировать эту угрозу было нельзя. Теперь Этельфрит решил использовать дипломатические средства: подкуп и угрозы. Беда, у которого имелись надежные источники, рассказывает, что Этельфрит отправил к Редвальду посольство, предлагая ему большую награду за то, что он выдаст Эдвина или убьет его[754]. После того как первому посольству было отказано, Этельфрит отправил новых гонцов, предлагая еще больше серебра и угрожая в случае отказа пойти на Редвальда войной. Король восточных англов, похоже, был уже готов уступить — то ли из жадности, то ли из страха, — но передумал после весьма интимного и, возможно, непростого разговора в королевской спальне. Беда, описывая этот эпизод, очевидно, многое не договаривает:

Когда он по секрету пересказал (случившееся) королеве… она переубедила его… Негоже такому великому королю продавать лучшего друга за золото… и поступаться честью, которая дороже всех украшений[755].

Точно так же, как в «Беовульфе» королева Вальхтеов вдохновила героя на схватку с Гренделем, публично поднеся ему чашу с медом, так и безымянная королева Редвальда в переносном, если не в буквальном смысле положила меч мужу на колени: вызов, от которого ни один воин не смог бы отказаться. Честь королевы тоже была под угрозой. Прямое вмешательство женщин королевской крови в политические дела — не такое редкое явление в истории раннего Средневековья, хотя далеко не всегда оно бывало настолько открытым[756]. Редвальд после этого собрал свое войско и вместе с Эдвином и его сторонниками — а также, возможно, с войсками королей-данников с юга — двинулся на север, встретив силы Этельфрита у Баутри в нынешнем Южном Йоркшире, где римская дорога пересекает реку Айдл: два могущественных верховных короля сражались за первенство. Войско Нортумбрии потерпело сокрушительное поражение, Этельфрит был убит, и его imperium была уничтожена вместе с ним на поле боя.

В результате этих перипетий Эдвин получил королевство Нортумбрия. После победы он вынужден был признать верховенство Редвальда, оставить при его дворе знатных заложников, отправлять дары, достойные тех почестей, которые ранее оказывал ему Редвальд и (по крайней мере, в теории) появляться на собраниях и пирах. Чудесно украшенный огромный бронзовый котел, найденный в Саттон-Ху, напоминающий нам о ремесленных традициях бриттского севера, мог быть создан мастером в Нортумбрии. Возможно, это был один из даров, которые Эдвин преподнес своему покровителю в знак благодарности за верность и дружескую военную помощь? После смерти Редвальда верховным королем южных земель был признан Эдвин.

Роскошное корабельное погребение под курганом на берегу реки Дебен в Суффолке дает археологам уникальную возможность увидеть в деталях материальные атрибуты власти могущественного короля. Сейчас большинство исследователей согласны с тем, что это великолепное захоронение принадлежит королю Редвальду, умершему около 625 года; однако, поскольку среди сокровищ Саттон-Ху не оказалось его останков, непонятно, был ли он похоронен именно здесь или кремирован где-то в другом месте. Главным предметом погребального инвентаря служит сам корабль: церемониальная скользящая по волнам колесница могущественного владыки. Эдгар (943–975), первый англосаксонский король, собравший под своей властью в середине X века некое подобие объединенной Англии, после коронации заставил своих subreguli грести на его корабле, пока он шел по реке Ди у Честера: великолепная демонстрация политического превосходства. Лишь самые могущественные короли могли владеть такими ценнейшими изделиями тонкой работы, как богато украшенный парадный шлем (имеющий как минимум два аналога, найденные в Йорке и Бенти-Грейндж и датирующиеся также началом VII века). Резной каменный брусок, кошель, чаши, ложки, большая золотая пряжка и другие подобные вещи — все это, несомненно, атрибуты влиятельного и богатого властителя: сокровища, трофеи, захваченные в военном походе или принесенные в дар зависимыми королями. Брусок длиной 60 см, увенчанный фигуркой оленя (многозначный символ, напоминающий в том числе о тотемном звере), похож на консульский скипетр позднеримского периода и, возможно, был знаком верховной власти. Смутные ассоциации с имперским прошлым едва ли могли ускользнуть от внимания тех, кто сражался за право считать этот артефакт своим.

Если Ник Хаейм прав и «Роспись племен» была составлена при дворе Эдвина в 620-х годах, тогда список подчиненных королевств и областей — это первое непосредственное свидетельство того, как англосаксонские верховные короли осуществляли свою власть[757]. Данные «Росписи племен» отражают как политический, так и экономический статус подчиненных правителей: «королевские» владения должны составлять минимум 7000 гайд. В Мерсии и Восточной Англии, оцененных в 30 000 гайд, видимо, правили верховные короли, власть которых связывала разрозненные территории в нечто единое[758]. Тот факт, что Кент оценен в 15 000 гайд, подкрепляет давнее предположение, что когда-то он был двумя отдельными королевствами. Хайем считает, что непомерно большая оценка для Уэссекса вызвана тем, что Эдвин хотел наказать западных саксов за то, что их король Квихельм подослал к Эдвину убийцу, который едва не заколол его кинжалом в пиршественном зале на Пасху 626 года. Из «Росписи племен» можно понять не просто территориальные градации, но и место властителя в иерархии, его относительный политический и военный вес, дополнительные прерогативы давних союзников и унижение побежденных противников. От этих (изменчивых) характеристик зависело, какое место отведут королю или вождю на собрании у верховного правителя и в пиршественных церемониях и где он сможет разбить лагерь во время общего военного похода.

Самая ранняя из немногочисленных грамот, освещающих дипломатические отношения верховных королей с их subreguli, относится к 670-м годам (спустя два поколения после Эдвина). В ней Фритувольд «из провинции людей Суррея, subregulus Вульфхере, короля мерсийцев», жертвует землю монастырю в Чертси[759]. Короли Берниции в середине VII века часто ставили своих сыновей править в качестве подчиненных властителей в Дейре — для укрепления власти династии, в качестве подготовки к наследованию и для того, чтобы следить за потенциальными молодыми соперниками. В IX–X веках (для которых известны детальные маршруты перемещений королей западных саксов) subreguli должны были сопровождать своих повелителей в их странствиях, заверять их грамоты, напиваться на пирах и — хотели они того или нет — легитимизировать их власть.

Англосаксонские короли не изобретали «правила игры» заново — в их распоряжении имелось достаточно прецедентов из племенных традиций Британии и Ирландии, римских законов и обычаев германцев, франков и скандинавов, которые можно было использовать или отвергнуть. Записывать эти правила не было нужды, и потому историкам приходится осторожно распутывать нити косвенных свидетельств. По описаниям Беды кажется, что обязательства subreguli — касались ли они военных обязанностей, податей или брачных союзов — были односторонними. Однако на примере Ирландии, где сложная иерархия верховной власти для приблизительно 150 мелких королевств выстраивалась на протяжении многих веков, можно увидеть, что в отношениях верховного повелителя и подчиненных ему королей было множество тонкостей. Поэма «Хартия Айргиаллы» (Airgíalla Charter) в дошедшей до нас форме датируется началом VIII века, однако может включать материал, восходящий к VI веку. В ней описываются взаимоотношения конфедерации восьми народов, живших на исторических территориях Ульстера, и их верховных королей, северных Уи Нейллов[760].

Поэма напоминает, что с давних дней Айргиалла и их более могущественные соседи состоят в родстве. Согласно правилам наследования, принятым в Ирландии, землю делили между всеми королевскими сыновьями, и в результате их потомки были одновременно и соседями, и родичами. Для того чтобы избежать конфликтов, которые могли привести к кровной вражде, приходилось договариваться и вырабатывать правила, определявшие компенсации за причиненный ущерб, права доступа на чужие территории, необходимый надзор за поведением домашних животных и требования взаимного гостеприимства[761]. Дополнительные нормы регулировали взаимоотношения населения и военных вождей, перемещавшихся с места на место со своими отрядами: характер и способ предоставления дани, военные обязанности, наказания за проступки и взаимные знаки уважения властителя и его подчиненных. Подобные обязательства — обмен дарами, участие в комитате и гостеприимство — подразумевали, по сути, взаимоотношения союзников, имевших разный статус, но происходивших от общего предка, и считались скорее почетными, нежели унизительными. Если у повелителя и его данников не было общего (или считавшегося таковым) предка, например на территориях, захваченных во время войны или в результате кровной мести, условия были более жесткими и менее благоприятными для слабой стороны.

В «Хартии Айргиаллы» подчеркивается уважительный характер взаимоотношений Айргиаллы с Уи Нейллами, короли которых представляли династию Cenél nÉogain с полуострова Инишоуэн — одного из известных нам территориальных владений в Ирландии[762]. Айргиалла занимали почетное место подле верховного короля Тары во время собраний в Тайльтиу (совр. Телтаун в графстве Мит). Срок их военной службы составлял четыре недели раз в три года, и — по крайней мере теоретически — они не обязаны были выставлять войска для битвы во время сева и сбора урожая. Айргиалле полагалось существенное возмещение за родичей, павших в битве, и большая доля военной добычи. Их особый статус защищал их от любых притязаний во времена войны или мира. Признавались ли все эти привилегии их верховными королями — уже другой вопрос, но люди Айргиаллы считали себя вправе их требовать как родичи и давние союзники.

Законники Айргиаллы, в свою очередь, признали права своих верховных королей. Уи Нейллы имели право на «вставание» — то есть на то, чтобы их подчиненные короли и другие подданные вставали, когда они входят в общий зал или другое помещение. Такие дипломатические тонкости были важны среди союзников не в меньшей мере, чем среди врагов: игнорирование подобных обычаев могло привести к очень серьезным конфликтам. Самым ярким примером служит роковая ошибка, совершенная посланником папы и первым архиепископом Кентерберийским, Августином, во время встречи с собором бриттских епископов в 604 году[763].

В качестве более весомой прерогативы верховные короли из династии Уи Нейллов могли потребовать от подчиненных властителей войска для военных походов против их старинных врагов, уладов из северо-восточных областей Ульстера. Они также имели право на гостеприимство во время путешествий по зависимым территориям и на всевозможную дань как от своих непосредственных подданных, так и от подчиненных королей. На практике это означало, что короли Айргиаллы должны были передавать часть причитающейся им дани своим верховным повелителям, и это ограничивало их возможности накапливать ресурсы[764]. Дань предоставлялась продуктами — как это было изначально при формировании территориальных структур власти. Наиболее известный перечень продуктовой дани, которая ожидалась от одной земельной меры, содержится в очень подробных законах короля Ине, правившего в Уэссеке в конце VII — начале VIII века. Вот что включала продуктовая подать, выплачиваемая ежегодно с каждых десяти гайд земли:

Десять кадок меда, 300 караваев, 12 амберов[765] валлийского эля, 30 амберов очищенного эля, 2 взрослые коровы или 10 баранов, 10 гусей, 20 кур, 10 сыров, полный амбер сливочного масла, 5 лососей, 20 фунтов фуража и 100 угрей[766].

Этот фрагмент дает некоторое представление о составе и количестве продуктов, которые властители получали от своих данников.

Помимо продуктовой дани, Уи Нейллы имели право реквизировать «дорожный скот»: скотину, которая служила пищей для идущего по территории Айргиаллы войска. Они могли потребовать от подчиненных королей предоставить рабочую силу для ремонта дорог и постройки домов и укреплений или заставить их принять участие в поимке пиратов и конокрадов. Уи Нейллы могли даже вводить «мареновую подать»: то есть специальный налог на очень дорогой красный краситель. Верховные короли решали судебные дела на территориях подчиненных королей, следили за соблюдением правил при проходе войск и разбивке лагерей, а также за своевременным предоставлением возмещения за поля, поврежденные во время военных кампаний.

Хотя до VIII века едва ли кто-то из королей бриттов, пиктов или англосаксов составлял (или позволял своим подданным составить) подобную хартию, правила, регулировавшие отношения верховных королей с подчиненными королевствами, скорее всего, обсуждали во всех деталях: обе стороны ревностно отстаивали свои права, воспринимая любое их нарушение как оскорбление, а на уважительное отношение отвечали щедрыми дарами и преданностью. Воины, сменившие одного повелителя на другого, считались дезертирами; их ждало суровое наказание — кровная месть. «Роспись племен» — это всего лишь вспомогательный документ в контексте подобных отношений.

Захоронений раннесредневековых верховных королей английских королевств мы практически не знаем. Нам неизвестно, как умерли Кеавлин и Элле. Этельберт, по словам Беды, был похоронен рядом со своей королевой Бертой в только что построенной церкви Святых Петра и Павла, восточнее римской стены, окружавшей Кентербери. Редвальда, возможно, похоронили в Саттон-Ху, однако в погребении нет его останков. Этельфрит, самый могущественный военный вождь севера, разделил судьбу трех следующих верховных королей из списка Беды: он потерпел поражение и был убит в сражении в 617 году. Судя по тому, что нам известно о двух его преемниках, правивших в Нортумбрии, враги, скорее всего, обезглавили и расчленили его тело, чтобы его нельзя было похоронить. О теле короля Эдвина, сраженного на торфяных равнинах Хэтфилд-Чейза в Линдси в 632 году, имеется чудесная история. В самом раннем анонимном житии Григория Великого говорится, что некоему священнику было видение, которое подсказало ему, где найти голову Эдвина, лежавшую в укромном месте вблизи от поля боя[767]. После того как ее таким чудесным образом нашли, голову Эдвина захоронили на новом монастырском кладбище в Уитби, где позже сформировался его культ. Голова короля Освальда была насажена на кол в месте, которое с мрачной иронией получило название Croesoswald, то есть Древо Святого Освальда: Освестри на англо-валлийской границе. Ее отыскал его брат и преемник Освиу — опять-таки после того, как ее местонахождение выяснилось чудесным образом спустя год после сражения 642 года, в котором погиб Освальд. Голову доставили в монастырь на острове Линдисфарне, а руки и торс были отданы в другие монастыри. Не исключено, что фрагменты черепа, которые по-прежнему лежат вместе с мощами святого Кутберта в кафедральном соборе Дарема и из которых когда-то можно было составить череп со смертельной раной в три пальца, принадлежали Освальду; в таком случае это единственные телесные останки, сохранившиеся от героических верховных королей.

На радость археологам многие раннесредневековые верховные короли Британии демонстрировали свое богатство и могущество, возводя впечатляющие архитектурные сооружения. Навыки каменной кладки и составления строительного раствора были утеряны за два столетия, прошедшие после краха Римской империи; но королевские данники по-прежнему могли, поглядывая на величественные древние крепости, римские стены, театры и купальни, выкапывать тонны земли, возводить высокие стены, делать крепежные элементы из дерева. «Медовый зал» верховного короля должен был не только вмещать всех членов его двора и подчиненных властителей, но и производить на них надлежащее впечатление — как поражали любого гостя величественные палаты Хродгара в «Беовульфе». Верховному королю следовало иметь больше скота, собрать больше сокровищ, демонстрировать бо́льшую военную мощь и быть щедрее, чем другие короли; то есть по возможности уподобиться легендарным древним императорам, которые (в представлении властителей VII века) ходили по дорогам империи с непобедимыми армиями и сидели при полном параде на многолюдных собраниях разных народов и племен.

Постройки короля Этельфрита в королевском поместье Иверинг (см. рис. 4) свидетельствуют, что он мыслил, в сущности, как очень богатый скотовод. Насколько мы можем судить, в его дни единственными постройками (не считая, возможно, временных шатров) были пиршественный зал (D 2 с останками бычьих черепов); два «длинных дома» меньшего размера (D 6 и A5–7) и громадный загон для крупного рогатого скота, куда его подданные и subreguli, видимо, пригоняли животных, предназначавшихся ему в качестве дани, чтобы он их принял, а потом использовал[768]. Древний форт на холме над Иверингом и культовое кладбище — которое само по себе было своеобразным воплощением социальных, духовных и материальных инвестиций в землю, сделанных прародителями Этельфрита (реальными или присвоенными), захороненными вокруг тотемного столба с соблюдением древних ритуалов, — были основными элементами ландшафта, придававшими значимость этому месту. Более внушительные постройки, скорее всего, были воздвигнуты в Бамбурге на прибрежном утесе, образующем своего рода природную крепость; но их пока не удалось отыскать под руинами средневекового замка и зданиями XIX века, которые мы видим сегодня. Резиденция Этельфрита в Иверинге, на первый взгляд, кажется достаточно скромной. Но любой, кому довелось испытывать благоговение, ощущение причастности и одновременно одиночества в присутствии множества людей — во время паломничества в Мекке, на музыкальном фестивале или на финальном матче чемпионата, — способен понять, сколь сильные чувства может испытать человек в толпе, собравшейся, чтобы совершать праздничные церемонии, пировать и приносить дань культовой фигуре, верховному королю. Представьте себе несколько сотен кожаных и тканых шатров, скопище повозок, коней, знамен, звон оружия, дым и яркое пламя костров, отблески на наконечниках копий, «медовые чаши» и песни — и вы поймете суть. Такие персонажи, как Этельфрит, были не просто военными и духовными вождями своего народа: будучи физическим воплощением общей идентичности и судьбы, они были неразрывно связаны с поддаными в жизни и смерти, в победах и поражениях.

Брайен Хоуп-Тейлор в свое время попытался соотнести повествование Беды с планировкой и хронологией Гефрина[769]; если его гипотеза верна, то при Эдвине, преемнике Этельфрита, весь облик королевской резиденции претерпел существенные изменения. Во время своего долгого изгнания наследник династии Дейры повидал в Британии больше мест, чем практически любой из его современников. Он разглядывал стены и амфитеатр Честера, проехал немало миль по римским дорогам и ночевал в разрушенных крепостях. Его вторая жена Этельбург была христианкой; она выросла в Кентербери, где все еще стоял римский театр, а двоюродные братья ее матери были франкскими королями. На своем долгом пути к обращению в христианскую веру Эдвин общался с людьми, которые знали Рим и видели его поблекшее великолепие. Он знал, что Константина Великого провозгласили императором в Йорке; именно благодаря Эдвину в этом городе на руинах principia была воздвигнута первая послеримская церковь. Если верить утверждению Беды, что Эдвин странствовал в сопровождении знаменосца, то он, скорее всего, видел себя наследником не только имперского величия Рима, но и его роли главного центра христианства.

Исходя из этого, логично соотнести уникальное сооружение (некое подобие трибуны современного стадиона), обнаруженное Хоуп-Тейлором в Иверинге, с правлением Эдвина и — в особенности — с рассказом Беды о том, как король и его духовник Паулин провели тридцать шесть дней в этом поместье, крестя жителей Нортумбрии в очищающих водах реки Глен. По схеме Хоуп-Тейлора, именно на этом этапе на месте прежнего здания, располагавшегося между только что построенной «трибуной» и «большим ограждением» были возведены новые, более внушительные строения; судя по их расположению, в работе участвовали архитектор (кем бы он ни был) и землемер[770]. Глядя на скучные (для непосвященных) схемы расположения отверстий от столбов, сложно вообразить себе нечто более изящное, чем деревенский сарай, — однако современные реконструкции «длинных домов», вдохновленные более поздними образцами эпохи викингов, представляют собой весьма сложные и причудливо украшенные строения. Палаты Эдвина служили наглядным воплощением его могущества и богатства и одновременно показывали всем, сколько древесины, строителей и умелых ремесленников имеется в распоряжении властителя Гефриншира. Иверинг Эдвина был удивительным местом, где древнее наследие бриттов, англов и римлян в соединении с христианскими традициями вписывалось в простой ландшафт, включавший небо и землю, воду и огонь, животных и чаши меда, звон щитов и боевые песни. Тот факт, что эти постройки не были обнесены валом или частоколом, говорит о самоуверенности их хозяев. В действительности Иверинг дважды сгорал дотла — ясное напоминание о том, что самонадеянный властитель редко правит долго, — и тем не менее короли Нортумбрии успешно защищали свое право главенства от притязаний соперников в течение большей части VII века — на протяжении жизни трех поколений[771].

^{Реконструированный «длинный дом» эпохи викингов в Фиркате в Ютландии показывает, насколько сложными в архитектурном плане могли быть королевские палаты, воплощавшие могущество и богатство их хозяев}

География верховной власти в Ирландии в тот период несколько иная. Более 100 королевств соперничали и сотрудничали друг с другом в сложной и постоянно менявшейся системе союзов. В основании пирамиды власти находились общины домочадцев, жившие под защитой небольших круговых укреплений, — земляных ратов или каменных кайселов, общим числом около 40 000, — регулярно подвергавшиеся налетам сыновей местной знати, развлекавшихся кражей скота[772]. Они имели обязательства перед мелкими вождями, которые, в свою очередь, заключали союзы с верховными королями, такими как Уи Нейллы. Королевские резиденции были очень разными: от защищенных водой кранногов до скромных на вид укреплений на скалистых мысах. Главной локацией в символической географии власти в Ирландии был комплекс на холме Тары в графстве Мит: древнейший центр, легендарная история которого уходила в незапамятные времена, духовный родник и место инаугурации Ард Ри, то есть верховного короля Ирландии[773]. Три кургана Тары — duma nan giall («курган заложников»), forrad («высокое сиденье») и ráith na senad («крепость собраний») — были, скорее всего, местом проведения ритуалов инаугурации в середине первого тысячелетия[774]. На практике раннесредневековым ирландским королям редко удавалось сохранять главенство в течение сколько-нибудь значительного времени; а верховные короли, которые обретали свой статус на волне христианизации ирландских королевств в VI веке, предпочитали проходить инаугурацию в Тайльтиу, не имевшем столь явных языческих коннотаций.

Ирландские аналоги Иверинга занимают промежуточное положение между Тарой и скромными круговыми крепостями мелких ирландских королей. В Mag Llemna — Долине Вязов в графстве Тирон — расположен Клохер (Clogher), древний центр Айргиаллы, через который проходила одна из главных древних дорог, соединявших Восточный и Западный Ульстер (см. рис. 5). Современный городок расположен на друмлине[775], в южной оконечности которого находится церковь, расположенная на бывшей территории средневекового монастыря, и «замок» — комплекс земляных укреплений, насыпей, курганов, полей и проходов: монументальное воплощение королевской власти, столь прагматично представленной в поэме «Хартия Айргиаллы»[776]. Первый вал, ограждавший прямоугольный плоский участок размером приблизительно 100 на 170 метров, был насыпан в Клохере в конце первого тысячелетия до н. э.[777] Около 600 года н. э. — в тот период, к которому, возможно, восходит «Хартия Айргиаллы», — укрепления Клохера были перестроены: там возвели более скромный овальный рат шириной около 60 метров. С восточной стороны укреплений имелся проход с надвратной башней на шести внушительных опорах, под ней посыпанная щебнем дорога пересекала узкий ров с очень крутыми стенками. Вход был облицован камнем. Внутри нового вала располагалось громадное круглое здание диаметром около 40 метров, которое проводивший здесь раскопки Ричард Уорнер определил как rigtech, то есть королевский дом[778]. Этот дом, судя по всему, служил местом пиров, о чем свидетельствуют находки амфор из Восточного Средиземноморья (тип B-ware) и более поздней галльской керамики (тип E-ware) — типичная тара торговцев вином и оливковым маслом. Южнее рата был насыпан курган треугольной формы: на его постройку пошли земля и камни, выкопанные там же на месте. Внутри вала обнаружены остатки литейного производства со следами бронзы — то есть следы вторичной переработки металла (отчасти римского). Приблизительно в тот же период старые прямоугольные насыпи и рвы, окружавшие вершину холма, внутри которых стояло круговое укрепление и огромный дом, были переделаны таким образом, что в восточной части образовался узкий проход, ведущий вниз по склону на юго-восток. У подножия холма он превращался в дорогу, которая шла через болотистую торфяную низину к еще одному круглому укреплению на противоположной стороне долины. Ричард Уорнер считает, что наружное ограждение служило загоном для скота[779]. Можно представить себе, как окружение короля смотрело с высоты на казавшуюся бесконечной вереницу животных, которых перегоняли с одного на другой край болота. А потом, годы спустя, изумленным гостям рассказывали: «В дни старого короля, говорят, скота было столько, что последний бык еще не выходил из крепости, когда первый уже доходил до другой стороны…»

Королевская резиденция в Клохере, возведенная на месте древнего форта, с ее домом для пиров и специальной территорией, отведенной для скота, явно напоминает Иверинг. Та же картина возникает из анализа свидетельств (медленно, но неуклонно появляющихся) о резиденции верховных королей пиктов в Фортриу (Fortriu). О пиктских властителях, современниках Эдвина, мы практически ничего не знаем из-за отсутствия письменных источников — за исключением житий святых, неполных генеалогий и редких упоминаний в ирландских анналах. Однако короли пиктов, Дал Риады, северных бриттов и англосаксов взаимодействовали — сражаясь или заключая союзы. Эанфрит, старший сын Этельфрита, женился на дочери короля пиктов; их сын Талоркан унаследовал королевство в Южной Пиктавии[780]. Короли Дал Риады периодически воевали со всеми своими соседями, а Житие Колума Килле рассказывает, что в конце VI века святой отправился из монастыря на Ионе в крепость короля Бруде мак Мелхона (ум. ок. 580) в Грейт-Глене (возможно, это Крейг-Фадрейг близ Инвернесса) с политико-религиозной миссией. Бруде, похоже, правил северными пиктскими королевствами (включая Оркнейские острова) как верховный король из своих исконных земель в Фортриу на берегах залива Мори-Ферт.

Mag Fortrenn был центром территорий северных пиктов; их резные камни с многообразными, непонятными нам символами, орнаментами и изображениями воинов, зверей и фантастических существ встречаются во множестве севернее перешейка между Клайдом и Фортом и на востоке Шотландии. В последнее время в центре внимания археологов, ищущих следы верховной королевской власти пиктов, находится Райни (Rhynie) в Абердиншире; он кажется более подходящим кандидатом на эту роль, чем Крейг-Фадрейг с хорошо сохранившимися раннесредневековыми валами, внутри которых были найдены черепки галльской керамики (тип E-ware), и Бургхед с его резными быками[781]. Райни, расположенный на перекрестке дорог, ведущих от Мори-Ферт в восточные области Центральной Шотландии, не упоминается в письменных источниках, но в его названии содержится элемент rīg, «король». В этих местах была найдена значительная группа так называемых «пиктских резных камней типа I»[782], в том числе Кроустейн (Crawstane) — стоящий на вершине холма камень с изображением лосося на спине фантастического водного зверя. На одном из доисторических мегалитов в какой-то момент была вырезана мрачно-решительная фигура бородатого воина с оскаленными зубами, вооруженного топором[783]. Еще одна (плохо сохранившаяся) фигура на недавно найденном камне (Райни 3) описана как воин с копьем, хотя предмет этот больше напоминает землемерный отвес.

В конце 1970-х годов аэрофотосъемка показала, что Кроустейн — единственный резной камень, еще оставшийся на месте, — стоит у входа в скрытые под землей остатки ограждения, которое охватывало площадь с поперечником почти 60 метров; последующие раскопки позволили отнести его к V и VI векам. Два концентрических ограждения, определяющиеся по остаткам рвов, находятся внутри. Практически в центре внутреннего ограждения находилось здание; сохранившиеся углубления от деревянных столбов образуют прямоугольник 9 на 5 метров, но за счет стен из дерна и двускатной крыши его реальные размеры могли быть значительно больше. Другое большое здание было позднее построено на засыпанных рвах, так что вход в него находился непосредственно у Кроустейна. В культурном слое на полу другого здания к востоку от входа были найдены железные детали конской упряжи и позднеримская амфора[784].

Хотя Райни выглядит скромно по сравнению с Иверингом и даже Клохером, он также расположен в фокусной точке местности, где обнаружено множество доисторических и раннесредневековых захоронений, укреплений и резных камней. Как возле Иверинга имеется Иверинг-Белл, так и у Райни примерно в полутора километрах к северо-западу есть форт Тэп-О’Нот (Tap O’Noth) площадью 21 гектар, возвышающийся почти на 550 м[785]. Еще два форта расположены на «командных высотах» на холмах в радиусе все тех же полутора километров. Следы литейного производства и многочисленные остатки пиров также говорят о роли Райни как центра власти — возможно, верховной власти. Археологи нашли более семидесяти черепков амфор позднеримского периода — по количеству подобных находок с ним могут сравниться только Клохер и Саут-Кэдбери[786]. Галльские стеклянные сосуды и множество отливочных форм и остатков тиглей для производства украшений соседствуют с повседневными ремесленными орудиями типа пряслиц и мельничных жерновов. Райни был связан с широким миром теснее, чем окрестные области, но, принимая во внимание его упадок во второй половине VI века, можно предположить, что властителей, вкладывавших в него столько ресурсов, покорили более могущественные правители, появившиеся в стране пиктов и за ее пределами.

С конца VI века история становления институтов власти в Британии неразрывно связана с интеллектуальной революцией, определившей идеологию и формы средневековой государственности. Спустя век после общепринятой даты смерти Колума Килле и прибытия в Кент в 597 году Августина все короли Британии были христианами и правили как Божьи помазанники, земные subreguli Господа, верящие в свое грядущее вечное блаженство на небесах. Христианские короли и королевы и их святые создали новую впечатляющую модель верховной власти, убедительно подкрепленную письменным словом.

История и законы верховной власти VI века были написаны кровью на полях сражений, воспеты в поэмах и увековечены в величественной архитектуре королевских резиденций. Верховные жрецы от имени своего короля взаимодействовали с пантеоном богов: божествами, воинами и кузнецами, богами грома и плодородия. Духов, живущих в камнях, колодцах, реках, пещерах, домашних очагах, зверях и птицах, надо было призывать, умиротворять и питать. Ведуньи и ведуны читали руны, интерпретировали знамения, приносили в жертву животных, провидели будущее, пели заклинания и делали должные подношения в своих тайных лесных святилищах, чтобы обеспечить своим повелителям и родне удачу.

Военные победы и политические успехи, измеряемые в количестве дани и добычи, гарантировали, что знать будет хранить верность своему королю и его законным преемникам — пока они живы. Если король терпел поражение (даже если он оставался жив), его власть слабела, и он оказывался уязвимым перед лицом внутренних и внешних соперников. Военная катастрофа могла нанести глубокую травму целому народу: Беда пишет, что страшное время анархии и кровопролития в Нортумбрии (в 632–633 годах) был в прямом смысле вычеркнут из истории[787]. Преуспевание подданных было неразрывно связано с личностью короля, и после его смерти любая imperium, которую он мог иметь над другими королями, обращалась в прах.

Согласно яркому описанию Беды, в мироощущении язычника жизнь человека была подобна полету воробья, залетевшего в пиршественный зал и улетевшего прочь: тепло освещенного зала соответствовало краткому пребыванию человека на земле, а все, что было до и будет после, окутывала холодная тьма неведомого[788]. Если жизнь короля и его достижения были столь непрочными, то деяния его шаманов — тем более. До нас дошло имя только одного королевского жреца, Койфи, — да и то потому, что он очень разумно и вовремя поддержал своего короля Эдвина на его извилистом пути к обращению в христианскую веру[789].

Языческие короли не были иррациональными глупцами. В своих действиях они руководствовались неписаными правилами чести, взаимными обязательствами и прагматическими соображениями. Они взвешивали ситуацию так же хладнокровно (и с такой же суеверностью), как любой политик или футбольный тренер, который в любой момент может утратить свое положение. На их стороне также были законы и обычаи. Однако когда в 685 году имя короля Эгфрида было высечено на краеугольном камне новой монастырской церкви в Ярроу на реке Тайн, грамотные каменотесы аббата Кеолфрита отвели своему повелителю промежуточное место в иерархии, отдав его под покровительство Бога и святого Павла. Они уловили дух нового социального, экономического и политического эксперимента. Христианские короли, описанные Бедой в «Церковной истории», сознательно вернулись к идее государственности, отвергнутой вождями V века. И, подобно Исааку Ньютону, который почти через тысячу лет после них великолепно определил силы, управляющие движением планет, законотворцы VII века сумели в одной блестящей сентенции выразить суть нового мира, над созданием которого они трудились:

Этот простой социальный договор, по которому церковь освобождалась от дани в обмен на молитвы (и политическую поддержку), можно считать проектом новой разновидности постоянно действующей государственной службы, которую осуществляли образованные люди. Ее представители начали (впервые за 300 лет) вкладывать ресурсы в экономику острова; ее деятельность вызвала к жизни каролингское возрождение, Крестовые походы, Реформацию; от нее проистекали проблемы Генриха II с непокорным архиепископом Беккетом, надпись Dei Gratia (Милостью Божьей) на английских монетах и сложное отношение Британии к Европе.

В VII веке во всех королевствах Британии появляется множество монастырей, основанных на землях, пожалованных королями, и поддерживавших связи с правящими династиями; эти процессы в целом напоминают процесс формирования мирских территориальных владений, основанных на праве требовать и собирать дань с земель и местных сообществ — но с одним важным отличием. Исключительная гениальность нового социального договора заключалась в следующем: если земли, которые короли даровали своим тэнам и гезитам с пожизненным правом владения (так называемые фолкленды), после смерти владельцев возвращались в собственность короля (или его преемников); то в случае, если дарения делались церкви, они превращались в бокленд (владение с абсолютным правом собственности). Бокленд — то, что мы называем «свободным владением», — подтверждал связи, которые должны были сохраняться вечно, — и на земле, и на небесах. Абсолютное право собственности позволяло церкви вкладывать физический труд и материальные ресурсы в постоянные поселения, освобожденные от военной службы и податей, капитализировать сельское хозяйство и технологии. За счет этого формировалась грамотная институционализированная каста церковников, представители которой сумели в итоге формализовать обязательства короля по отношению к его народу[791].

Географию раннесредневековых христианских королевств еще можно увидеть воочию. На улице Минстер-Ярд в Йорке туристы позируют у бронзового памятника императору Константину на фоне величественного средневекового собора. Где-то у них под ногами, среди руин военной ставки римского города Eboracum, лежит фундамент первой церкви короля Эдвина. А если немного пройти по улице Питергейт к Кингз-Сквер, то вы окажетесь на том месте, где, возможно, располагалась его резиденция. Примерно в 240 километрах к северу от Йорка можно подняться на стены замка Бамбург, древней крепости языческих и христианских королей Берниции. Когда рассеется морская дымка зимнего утра, вы увидите примерно в шести километрах к северо-западу окаймленные прибоем очертания Линдисфарне, приливного Святого острова аббатов/епископов золотого века Нортумбрии.

Нужна карта или лодка, чтобы понять не столь очевидную, но не менее важную связь между островом Иона, лежащим у юго-западного окончания острова Малл, и Дунаддом — крепостью королей Дал Риады в Аргайле. Святым с этого острова приходилось пересекать на своих лодочках опасные воды пролива Ферт-оф-Лорн и преодолевать предательский водоворот Корриврекан между островами Джура и Скарба, чтобы попасть в защищенную бухту Лох-Кринан, откуда можно было добраться до Дунадда через болота Мойн-Мхор.

В истории Дал Риады и Нортумбрии мы ясно ощущаем то взаимное притяжение и отторжение духовного и мирского, вечного и преходящего, креста и меча, которое определяло пути формирования новых социальных и политических структур. Богоданные короли Британии и Ирландии, опираясь на традиции, умело использовали возможности, которые предоставила им христианская концепция королевской власти. Они решали проблемы в духе нового века. Каменные церкви, кресты и руины некогда процветающих монастырей оставили свой неизгладимый след в ландшафтах Британии.

^{Дунадд: крепость королей Дал Риады у входа в долину Килмартин-Глен. Крепость на вершине скалы была символом земной и божественной власти}

На авансцене первого акта этой драмы возникает величественная фигура Колума Килле — Святого Колумбы — аббата-основателя монастыря на острове Иона и харизматичного духовного наставника королей Дал Риады. Единственный источник сведений о его жизни — Житие святого Колумбы, составленное Адомнаном в середине VII века в соответствии с агиографическими канонами, политическими реалиями его времени и желаниями христианской аудитории, считавшей, что в арсенале любого святого должен быть стандартный набор чудес, пророчеств и свидетельств праведности. При всем этом Колум Килле был связующим звеном — если не сознательным посредником — между очень разными мирами, и, отталкиваясь от его биографии, можно понять, что вдохновляло создателей новой концепции королевской власти.

Колум Килле (в латинизированной форме Колумба — Голубь) родился на северо-западе Донегала (по общепринятой версии, в Гартане) примерно в 520 году — как раз в то время, когда в Килдаре умирала одна из первых основательниц монастырских общин святая Бригитта. Позднейшая легенда гласит, что при рождении ему дали имя Кримтанн (Лис)[792]. Он входил в клан Конейлл, правящую династию Северных Уи Нейллов, и был двоюродным братом короля Аэда мак Айнмира (ум. 598). Колума Килле отдали на воспитание священнику по имени Круитнехан; затем его обучали два учителя: Гемман в Лейнстере, познавший, как говорили, «божественную мудрость», а после — человек, которого называют то Финнио, то Финдбарр, то Уинниау[793]. В 560 году, на сороковом году жизни, Колум Килле каким-то образом участвовал в сражении в Кул-Дремне в графстве Слиго между северным союзом кланов Коннахта, Эогайн и Конейлл с войском короля Диармайта мак Кербелла, который был тогда верховным королем Тары. Согласно поздней легенде, именно молитвы Колума Килле позволили северному союзу одержать великую победу — и стали причиной его вражды с королем-язычником Диармайтом.

Спустя два года Колума Килле отлучили от церкви — по позднейшей легенде, из-за того, что он переписал какую-то книгу без разрешения. Адомнан говорит, что проступок был не очень серьезным и что за Колума Килле заступился Брендан из Бирра, очень уважаемый настоятель монастыря. Поспешный отъезд Колума Килле из Ирландии в 562 году интерпретируется по-разному[794]. В житии говорится, что он отправился в Британию в паломничество с двенадцатью сотоварищами-воинами[795] и там удостоился аудиенции у Коналла мак Комгелла, короля Дал Риады (предположительно 559–574). В результате этой встречи Колум Килле получил в свое распоряжение островок Иона в архипелаге Внутренних Гебридских островов (либо получил подтверждение достигнутой ранее договоренности по этому поводу). Там он основал монастырь, который со временем превзошел своей славой все прочие монашеские обители. Здесь, на архипелаге, лежавшем на границе сфер интересов и влияния Ирландии, Дал Риады и пиктов, откуда морские пути вели в любую точку Британских островов и широкого мира, новый монастырь Колума Килле сформировал свой territorium.

Житие рисует нам портрет многогранной личности, отличавшейся невероятной харизмой и предприимчивостью. Колума Килле запомнили как примерного монаха и аббата, дисциплинированного, милосердного, глубоко набожного и одаренного свыше поразительными видениями. Он все видел и все знал. Из всех традиционных форм ирландской аскезы, которая вдохновляла монахов на то, чтобы пересекать Северную Атлантику на судах из шкур и строить похожие на пчелиные соты кельи на отвесных, продуваемых ветрами скалах, отгородившись от материального мира, Колум Килле и его святые комиты избрали отстраненность. Они жили отдельно от всех — но не как безучастные зрители. Помимо описания многих чудес, которые можно воспринимать как литературную агиографическую условность или как истинную правду — как больше хочется, — в житии имеются достаточно прозрачные намеки на действия Колума Килле как шамана: он мог видеть отдаленные события, когда «охват его сознания чудесным образом расширяется»[796][797], мерился силами с колдунами[798], создавал видимые астральные проекции[799] и произносил пророчества в адрес злодеев, напоминавшие таблички с проклятиями, брошенные в римскую купальню[800].

Во взаимоотношениях с королями Колум Килле выступает как умелый политик. В последней книге жития сказано, что после смерти Коналла в 574 году Колум Килле находился в дочернем монастыре Ионы на острове Инба[801], и ему явился ангел со стеклянной книгой, содержавшей указания по поставлению королей[802]. Ангел велел Колуму Килле благословить Аэдана мак Габрана из Дал Риады (кузена Коналла), и в конце концов святой, вопреки собственному желанию, выполнил пожелания ангела. Он отправился на Иону, где его уже ожидал Аэдан, благословил его и возложил руку на голову новоиспеченного короля. Передавая династическим потомкам Аэдана свою духовную силу и политический капитал, Колум Килле изрек пророчество: «никто из противников твоих не сможет тебе противиться, если ты не совершишь обман по отношению ко мне и моим наследникам»[803]. Так был сформулирован новый договор между королями и их духовными наставниками.

В 575 году, через год после благословения Аэдана, знаменательное собрание, происшедшее по инициативе Колума Килле или организованное при его участии, состоялось в Друим-Кетте неподалеку от нынешнего Лимавади близ Дерри. Два короля, Аэдан мак Габран и родственник Колума Килле Аэд мак Айнмир из северных Уи Нейллов создали военный союз против общих соперников в Ульстере, согласились освободить заложников, а также решили изгнать из Ирландии бардов и ученых людей, потому что их стало слишком много. Говорят, что Колум Килле вступился за бардов[804] и что он благословил Домналла, сына Аэда, тем самым легитимизировав его как наследника королевства[805]. Колум Килле играл роль, которая в более поздних исторических драмах получит название «делатель королей». Спустя столетие такую же роль по просьбе принцессы из Берниции сыграет святой Кутберт[806].

В Житии Колумбы также содержатся упоминания о его связях с королем Алклута (Стратклайда) и королем Фортриу Бруде мак Мелхоном. Во второй книге жития, в главе 35, рассказывается, что когда Колум Килле впервые пришел ко двору короля Бруде, то, поднявшись по крутой дороге к королевской крепости[807], он обнаружил, что массивные ворота закрыты: с точки зрения дипломатии это было как минимум оскорбление. Колум Килле осенил ворота крестным знамением, после чего приложил к ним руку, и тогда «засовы сильно отступили назад и [створки] очень быстро открылись». Король вышел приветствовать святого с должным уважением и почестями[808]. Это — политический театр, знакомый каждому, кто видел, как «Черный жезл» (парламентский герольдмейстер) стучит в двери палаты общин после того, как они, согласно церемонии, захлопнулись перед речью королевы. В таких церемониалах главное — зрелище, а святой с Ионы был подлинным мастером в этом деле.

Третья составляющая биографии Колума Килле, меньше отраженная в житии, касается его деятельности в роли властителя территории. Он основал несколько дочерних монастырей, включая знаменитый монастырь в Дарроу (Durrow) в графстве Лиишь и как минимум две обители на Внутренних Гебридах. Он назначал аббатов, вмешивался в споры, отстаивая интересы своих людей, и давал убежище изгнанникам[809]. Он пользовался ресурсами земель, принадлежавших монастырю (например, строительными материалами), но предоставлял возмещение тем местным жителям, которые чувствовали себя ущемленными[810], и защищал собрата-монаха от subregulus Оркнейских островов[811]. В каком-то смысле Колум Килле был духовным преемником древнего отца-пустынника Пахомия[812]. Его монахи были также его соратниками-воинами. Монашеская община с «большим домом» была зеркальным отражением комитата с «медовым залом» в королевской резиденции; с дополнительной защитой в виде крепостной стены, игравшей роль духовной границы и символической преграды.

Находки, обнаруженные за несколько сезонов раскопок в монастырском комплексе на Ионе, свидетельствуют, что монахи и данники Колум Килле занимались строительством, сельским хозяйством, литьем металла, кожевенным и столярным ремеслом, строили лодки и работали в скриптории[813]. Найдены также остатки водяной мельницы — подобное вложение ресурсов в землю, дарованную лишь в пожизненное владение, сложно себе представить; а из одного эпизода жития следует, что на Ионе смогли вывести или приобрести сорта рано поспевающего ячменя[814].

Первые водяные мельницы на островах Атлантики, похоже, появились у ирландских монахов. Самая древняя из них была сооружена в 619 году в монастыре Нендрам (Nendrum) на маленьком острове в сообщающемся с морем озере Стренгфорд-Лох: большое колесо с горизонтальными лопастями приводилось в движение за счет прилива — специальная дамба задерживала прибывающую воду, которую затем спускали через специальный шлюз[815]. Столь масштабные затраты труда и ресурсов были возможны лишь при наличии неотъемлемых прав на землю, обеспечивавших стабильность: именно за счет этой стабильности крупные монастырские комплексы существенно превосходили в экономическом плане своих светских соперников.

Центр комплекса на Ионе располагался внутри прямоугольного рва и насыпи (vallum) на защищенной от ветров восточной стороне острова; на юге, за проливом лежал полуостров Росс-оф-Малл. У Колума Килле была собственная очень скромная келья на небольшом холме с видом на монастырскую церковь. В «большом доме», упомянутом в житии, могли собраться вместе все члены общины. Кладбище Рейлиг-Одрейн располагалось южнее монастыря и со временем стало местом упокоения многих шотландских монархов и как минимум одного короля Нортумбрии. В амбарах хранили запасы зерна, в мастерских изготавливали нужные вещи. Чаши, вырезанные из ольхи, повторяли формы галльской керамики (E-ware), также обнаруженной при раскопках, — наглядное доказательство того, что галльские купцы посещали эти места. В более поздние века в окрестностях монастыря были поставлены десятки, а возможно, и сотни резных каменных крестов.

Одним из самых удивительных элементов наследия, которое оставила нам община Ионы, считается книга, написанная Адомнаном, агиографом Колума Килле и названная De Locis Sanctis («О святых местах»). Она содержит описание храма Гроба Господня, полученное, можно сказать, из первых рук. Адомнан — в то время аббат Ионы — услышал этот рассказ в 690-х годах от франкского епископа Аркульфа: корабль, на котором тот возвращался из паломничества, на обратном пути во Франкское королевство сбился с курса и был унесен к берегам Шотландии[816]. Адомнан преподнес копию книги своему другу, королю Нортумбрии Альдфриту (мать которого, Фина, была принцессой из клана Эогайн); в нортумбрийских монастырях книгу стали переписывать, в итоге она разошлась по Европе и в каком-то смысле стала «типовым» текстом раннего Средневековья.

^{Остатки дамбы приливной мельницы у монастыря Нендрам (VII век) на острове в озере Стренгфорд-Лох (графство Даун): неотчуждаемые права на землю способствовали капитальным вложениям в технологии пищевого производства}

Приобретя для своего монастыря Иону практически в вечное пользование, Колум Килле смог создать особую разновидность территориального владения, правители которого предоставляли своим верховным повелителям не военную силу и дань, а политическую и духовную поддержку. Идея о том, что благословение святого обеспечивает легитимность власти, и представление о неприкосновенности монастырских владений следовали из учения церкви, основанного на прецедентах из Ветхого Завета. Когда Колум Килле в 574 году благословил на Ионе короля Аэдана, совершив, возможно, первое в Европе миропомазание христианского короля, он, видимо, сознательно аппелировал к помазанию царя Саула, совершенному пророком Самуилом[817]. Верховные короли Дал Риады и их святые общими усилиями соединили в единое целое ключевые компоненты раннесредневековой христианской королевской власти — кирпичи государственности, которая обеспечивала (теоретически) преемственность и разумность светской и духовной власти.

При раскопках Дунадда, который традиционно считается главной резиденцией верховных королей Дал Риады, не было найдено практически никаких материальных свидетельств тесных связей его обитателей с Ионой, да и вообще с христианством (см. рис. 6). На каменистых склонах Дунадда не обнаружено остатков церквей или крестов, которые взирали бы с высоты на окрестные земли, чьи древние памятники хранят память и ощущения дохристианской эпохи. Там, как в любой королевской резиденции VI–VII веков, сложно представить себе что-то похожее на скрипторий, а тем более — приливную мельницу. «Каменный след» Дунадда, видимо использовавшийся в ритуалах инаугурации, и вырезанный рядом с ним пиктский бык имеют очевидно языческие коннотации[818]. Дунадд раскопан только частично и был стратиграфирован задолго до появления современных методов археологических исследований. Соответственно, датировки различных этапов создания внушительных каменных ограждений и внутренних построек очень ненадежны. Дунадд обязан своей известностью в первую очередь уникальному расположению (он вздымается из болота на выходе из ущелья Килмартин-Глен) и найденным в нем многочисленным артефактам[819]. Там трудились искусные мастера, работавшие с железом, медными сплавами, золотом и свинцом: при раскопках были найдены сотни фрагментов их инструментов, тиглей и форм для отливки фибул. Также было обнаружено довольно много черепков разнообразной галльской керамики[820]. Судя по осколкам стеклянных сосудов, в крепости проходили пиры. Очень необычная сланцевая пластинка, на которой вырезан узор и некое подобие фигуры животного, видимо, представляет собой результат творческого эксперимента. Все это свидетельствует, что хозяева Дуннада, могущественные и богатые властители, не жалели ресурсов на покровительство и поддержание связей. Только два ничем не примечательных предмета могут указывать на связь Ионы и Дунадда: точильный камень с вырезанным крестом с расширенными концами и небольшой сланцевый диск с вырезанным словом inomine[821].

^{Рис. 6. Крепость Дунадд (Аргайл): земляные насыпи и валы, гипотетический «длинный дом» и укрепления природного происхождения[822]}

Короли, связанные с монастырем на Ионе, — гэльские верховные короли Дал Риады — сохраняли и укрепляли свое влияние на другом берегу Северного пролива, в Ульстере как за счет своевременного военного вмешательства[823], так и благодаря политическому и династическому влиянию аббатов Ионы. По свидетельству Адомнана, Колум Килле выступал в роли посланника Коналла, а позже Аэдана при контактах с королями пиктов и с более близкими соседями — королями Алклута в бассейне реки Клайд. Хотя Беда утверждает, что Колум Килле обращал пиктов в христианскую веру, у нас нет никаких свидетельств того, что монахи Ионы пытались проповедовать христианство в Британии до времен Адомнана или что короли Дал Риады стремились навязать свою религию покоренным врагам. Но, предоставив убежище юному изгнаннику Освальду Идингу, который жил под их защитой с 617 года (когда Эдвин убил его отца Этельфрита в битве при Баутри) до того момента, когда он смог претендовать на трон в 634 году, властители Дал Риады и Ионы прозорливо сделали ставку на его политическое будущее — и эта ставка оказалась даже более удачной, чем они рассчитывали. Когда Освальд вернулся в Бамбург, чтобы основать монастырь Линдисфарне, он был на 100 % ирландцем и на 100 % христианином[824].

Сочинение Гильды и история Патрика со всей убедительностью показывают, что институциональная церковь в Британии просуществовала как минимум до конца V века, хотя ее отношения с королями были, мягко говоря, непростыми. Памятники, кресты, посвящения ранних церквей, жития, прославляющие святых, и топонимы — все свидетельствует о существовании процветающих христианских общин, пользовавшихся покровительством светских властителей. Немногочисленные монастыри, которые можно с уверенностью датировать VI веком, располагались на хороших, плодородных землях[825]. В начале VII века бриттские короли все еще были номинально христианами, а их епископы в ответ на миссию Августина могли собрать собор, на который пригласили многих ученых духовных лиц. Беда сообщает, что в 616 году перед Честерской битвой более 1200 монахов собрались, чтобы молиться за победу бриттов над войском Нортумбрии[826]. Возможно, король Эдвин, проводивший свою молодость в изгнании, был крещен Уриеном из Регеда. Складывается впечатление, что институциональная бриттская церковь в каком-то виде продолжала существовать и поддерживала связи со светскими властями. Но, судя по всему, в бриттской церкви не было традиции проповеднической деятельности — и ее представители не пытались, как с обидой отмечает Беда, привести к Богу англоговорящие народы, населявшие восточные (по отношению к ним) области.

В римской Британии (как и везде в империи) церковная организация была городской и епархиальной: епископские кафедры располагались в столицах цивитатов, и границы областей, на которые распространялась административная власть епископов, совпадали с границами светских административных единиц. В Ирландии, где не было цивитатов и их административных центров, а о папской юрисдикции едва ли знали, роль епископов была не очень понятна. Истории Колума Килле, Бригитты и других харизматичных духовных лиц показывают, что ирландские аббаты и аббатисы были властителями своих территориумов и имели прямые связи с Богом и со своими королями-покровителями. Бриттские епископы VI века также вели свою деятельность фактически независимо от папства, хотя, похоже, имели какие-то связи с латинским христианским миром за счет торговли, свидетельства которой обнаруживаются в Бентаме, Тинтагеле и других местах.

Географию ранних бриттских церквей и монастырей можно проследить по валлийским названиям с корнем Llan-, указывающим на ограду[827], и по надписям на могильных плитах на латыни и огаме. На Юго-Западном полуострове также сохранились названия на Lan-, но в Корнуолле и на Силли их значительно меньше, чем топонимов, связанных с именами местных святых, позднее полностью забытых, что парадоксальным образом подтверждает древность этих названий[828]. Надежнее всего ранние церкви можно идентифицировать по круглым стенам, окружающим кладбище, особенно если там найдено хотя бы одно древнее надгробие[829]. Связи между монастырями и центрами светской власти, которые так ясно прослеживаются на примере гэльской церкви, где монастыри святых основывались на расстоянии (но не слишком далеко) от королевских резиденций, в Британии менее очевидны. Самые прославленные святые, например Самсон, были еще большими аскетами, чем Колум Килле и, очевидно, гораздо меньше интересовались светской политикой или обращением язычников. Тем не менее Самсон, в удивительной биографии которого проявились как его приверженность отшельнической жизни, так и его предприимчивость (чтобы не сказать авантюризм), во время своего долгого пребывания в Бретани[830] весьма активно участвовал в королевской политике. Житие святого Самсона (Vita Sancti Samsonis), составленное в VII–IX веках, рассказывает, что, основав монастырь в Доле (Бретань), Самсон заступился перед королем Хилтбертом (Хильдебертом I) за Юдуаля, сына убитого и низложенного законного правителя Бретани, и своими молитвами принес поражение узурпатору Коммору[831].

Можно с уверенностью утверждать, что Давид (Dewi Sant), святой покровитель Уэльса, жил во второй половине VI века: его смерть датируется в «Анналах Камбрии» 601 годом, а в «Ирландских анналах» — 589 годом, однако его житие было составлено только спустя половину тысячелетия. Географически его история привязана к городу в Диведе, который носит его имя, хотя говорится, что он основал также церкви в Думнонии и Бретани. Он был известен суровостью по отношению к собственным монахам, его знали и почитали ирландские священнослужители[832]. Сложившийся позднее культ святого Давида заслонил реальные подробности его биографии, но не похоже, что изначально его авторитет и репутация были обусловлены связями с королями.

^{SELUS IC IACT: Здесь лежит Селус (возможно, святой Селевен, корнуолльский святой VI века). На обратной стороне камня изображен крест хи-ро. Приходская церковь Сент-Джаста}

Неясно, жили ли многочисленные мелкие монашеские общины на западе Британии за счет своих трудов и добровольных подношений мирян или собирали подати со своих очень небольших угодий. Возможно, местные правители в Думнонии и Уэльсе покровительствовали «своим» святым, демонстрируя этим собственное могущество, а потомки знатных родов, не получившие в наследство земли или потерявшие их по каким-то причинам, считали простую, но спокойную жизнь священника, окормляющего небольшую местную паству, хорошим вариантом карьеры. По примеру своих верховных повелителей властители валлийских кантрефов стремились иметь при себе церковников, чья ученость и знание латыни, подобно хвалебной поэзии бардов, льстили их самолюбию и смутно напоминали о римском прошлом. Пожалования церквам и монастырям считались полезными для души, о чем свидетельствует множество раннесредневековых грамот. Покровительствуя монастырям, властители расширяли сеть своих социальных связей и, соответственно, социальное и политическое влияние. Церковная карьера была удобным способом пристроить младших сыновей и незамужних дочерей из знатных семейств, особенно тех, чьи склонности и вкусы были далеки от военных подвигов и пиров или рождения детей и роли хозяйки «медового зала». Самые интеллектуальные властители и их жены — даже короли и королевы — могли по своей воле уйти в монастырь, чтобы, приняв постриг и облачившись в темные одеяния, предаваться созерцанию: они приносили в свою общину дары в виде земель и, возможно, книг и богатой церковной утвари, а заодно повышали ее престиж.

Некоторые крупные и богатые монашеские общины в политике, несомненно, участвовали. Названия с Llan- и латинские надписи на памятниках встречаются во множестве в центральных областях цивитатов, где правили тираны Гильды; и на памятниках мы читаем имена не только членов церковной иерархии — священников и епископов, — но и потомков знатных светских семейств. На острове Мон (Англси), где находилась защищенная самой природой крепость Маэлгуна («островного дракона» Гильды), топонимы с Llan- и латинские надписи на надгробных камнях найдены в большом количестве. Земли на западной и восточной оконечностях острова связаны с именами двух святых VI века — корнуолльским Киби и Сейриолом из Роса. Оба были сыновьями королей, и оба находились под покровительством королевского дома Гвинедда. Киби, как и многие английские святые VII века, получил в свое распоряжение развалины бывшей римской крепости в Холихеде (ее старое название — Каер-Киби) и основал там монастырь. Можно предположить, что ему было дано также и право собирать дань с прежнего территориума крепости. Сейриол, как считается, основал монастырь на мысе Пенмон, но стремясь, подобно святому Кутберту, к отшельнической жизни, со временем переселился на небольшой скалистый островок примерно в километре от мыса: Гланнаук или Инис-Сейриол, позднее — Пристхолм.

Свидетельством того, что короли Гвинедда связывали свое личное благополучие после смерти с церковью, служат их могилы, расположенные на монастырских кладбищах. В Ллангадваладре (Llangadwaladr), отделенном песчаным устьем реки Афон-Фрaу от резиденции средневековых королей Гвинедда в Аберфрaу, сохранилось встроенное в северную стену церкви каменное надгробие, увековечившее память короля Кадфана аб Иаго (ум. 635):

Catamanus rex sapientisimus opinatisimus omnium regum. Кадфан, мудрейший и славнейший из всех королей[833].

В юности Кадфан, возможно, был приемным отцом Эдвина, «взращенного» на острове Мон, то есть жившего под королевским покровительством при венедотском дворе в обмен на то, что в будущем он будет служить Кафдану как верховному повелителю и сражаться в его дружине против его (и собственных) врагов. Кадфан наследовал своему отцу, Иаго ап Бели в год Честерской битвы (616), хотя ни тот ни другой не участвовали (что показательно) в военной кампании против Этельфрита. Согласно свидетельствам «Анналов Камбрии» и «Валлийских триад», Кадваллон, сын и наследник Кадфана, вынужден был отправиться в изгнание на Инис-Сейриол, потерпев поражение от своего совоспитанника Эдвина. Позднее, в 632 году, Кадваллон убил Эдвина на поле боя: что наводит на мысль о давней вражде этих двух принцев. По иронии судьбы бесчинства Кадваллона в Нортумбрии, продолжавшиеся весь следующий год, в итоге дали возможность Освальду — протеже Ионы и поборнику ирландского христианства — вмешаться в ход событий.

Если у бриттских королей были непростые отношения с церковью, то короли Дал Риады и их ионские святые — преемники Колума Килле — использовали выпавшую им возможность и в 634 году помогли Освальду, когда тот решил отвоевать отцовское королевство. Освальд был известной личностью, и Дал Риада и Иона вполне могли поспособствовать осуществлению его планов, предоставив ему небольшой военный отряд и политическую поддержку. Они рассчитывали на лояльность Освальда в будущем и превращение Берниции под его властью из врага и соперника в верного союзника в войнах против пиктов, Стратклайда и Ульстера. Более того, во время своего изгнания Освальд приобрел определенную репутацию. Его ирландское прозвище Lamnguin может переводиться как «яркий клинок», «белый клинок» или даже «благословенная рука». Аббат Ионы Сеген (с 623 по 652), у которого установились прочные личные связи с бернисийским наследником, также оценил перспективы, которые открывало возвращение Освальда домой. Сеген был уверен, что в отвоеванных Освальдом землях найдется подходящее место для создания дочернего монастыря Ионы, чьи епископы/аббаты принадлежали бы к paruchia Ионы, чтобы церковное единение дополняло почетный союз светских правителей. Судя по рассказу Беды, Освальд с энтузиазмом взялся за выполнение этой задачи. В 635 году — не прошло и года с тех пор, как он стал править в Берниции, — он послал в монастырь Иона за епископом. Король даровал своему новому епископу, Айдану, не менее трех широв и лично заботился о преуспевании монастыря на острове Линдисфарне. Начиная с правления Освальда христианская королевская власть в Нортумбрии утвердилась окончательно.

У миссионеров, отправленных папой Григорием Великим[834] в 596 году к Angli, дела складывалась иначе. Беда, как и неизвестный автор самого раннего Жития папы Григория, говорит, что на отправку миссии Григория подвигла встреча с какими-то светловолосыми, светлокожими юношами в Риме. Он спросил, к какому народу они принадлежат.

Они ответили: «Народ, к которому мы принадлежим, называется англами». — «Ангелы Божии», — повторил Григорий. Потом он спросил: «А как зовут короля этого народа?» Они сказали: «Элле»; после чего он заявил: «Аллилуйя, там должны слышать хвалу Богу». Затем он спросил о названии их племени, на что они ответили: «Дейра»; и он сказал: «Они должны бежать от Божьего гнева (De ire Dei) к вере»[835].

В распоряжении Беды имелись некоторые письма Григория, кроме того, он переписывался со священнослужителями из Кента, у которых имелись сведения о миссии. Эти современные событиям свидетельства, на основе которых Беда выстроил свой пристрастный, но поддающийся объективному прочтению рассказ, возвращают раннесредневековую Британию в основное русло европейской истории. Из них мы видим, что Григорий, имевший обширные связи с церковными иерархами и светскими властителями, сделал все, чтобы обеспечить своему главному посланнику, Августину, всю возможную поддержку на пути в неизвестность. Тем не менее Августин, приор собственного монастыря Григория в Риме, так боялся этого поручения, что с полпути повернул назад, и папе пришлось в письме настоятельно убеждать его продолжить путь. Копию этого письма Беда получил прямо из Рима и процитировал[836].

Августин и его спутники везли рекомендательные письма к епископам с просьбой оказывать им всяческую помощь. Франкскому королю Австразии, Теодеберту II (правил, предположительно, в 595–612), в то время должно было быть не больше десяти или одиннадцати лет, так что у Августина, вероятно, было также письмо Григория к Брунгильде, бабушке и регенту Теодеберта, которая, скорее всего, находилась тогда в Турне или Метце. Насколько можно судить, ни франкские короли, ни их епископы до этого не осознавали и не использовали политические возможности, которые открывала отправка миссии к «народу англов». Григорий, взывая в основном к их христианской добродетели, просил поддержки и защиты для Августина и его спутников. Он также намекал на земное вознаграждение, обещая:

Господь всемогущий, который узнает, что с благочестивыми мыслями и от всего сердца вы радеете за Его дело, сможет благоприятствовать вашим делам и после земного правления ввести вас в Царствие Небесное[837].

Если Этельберт и его франкская королева, Берта, были предупреждены о миссии или сыграли какую-то роль в ее организации, Беда об этом или не знал, или решил этот факт игнорировать. Он предлагает читателю вполне традиционный сюжет: король, первоначально проявивший недоверие, был убежден красноречивой проповедью римлян. Он позволил Августину и сорока его спутникам разбить лагерь на острове Танет, где издавна существовал emporium, игравший роль рынка, перевалочного пункта и нейтрального въездного порта. Здесь можно было проверить честность гостей и их добрые намерения. Король, несмотря на то что его королева была знакома с церковными обрядами (в конце концов, при ней был священник, совершавший для нее богослужения в церкви у восточной стены Кентербери[838]), настоял на встрече под открытым небом, опасаясь какой-либо магии. По рассказу Беды, Августин размахивал серебряным крестом и «образом Господа, запечатленным на доске». Этот эпизод может показаться странным, однако он напоминает политический спектакль, разыгранный Колумом Килле и королем Бруде в Грейт-Глене, — театр власти.

Король и его советники (возможно, получившие краткие наставления от королевы Берты) выслушали слова Августина (которые, надо полагать, переводил ее духовник) и согласились принять миссию, выделив ему и его спутникам земли «сообразно их рангу»[839]. Спустя четыре года стало понятно, что миссия развивается успешно, поскольку папа Григорий прислал в Кент новую группу церковников, а также книги и все необходимое для дальнейшего расширения деятельности. Глава новой группы привез Августину паллий[840], который подтверждал его статус архиепископа и право рукоположить новых епископов в Рочестере и Лондоне. В Кентербери появился первый архиепископ.

Короля Кента, судя по всему, интересовала не столько перспектива небесного блаженства или содействие Бога на земле, сколько та роль, которую эта миссия могла сыграть в его взаимоотношениях с франкскими королями и с далеким папой, который обращался к нему так напыщенно[841]. Остается только гадать, насколько благочестиво Этельберт правил после 597 года. Неизвестно, какие послания, подарки, указы или просьбы австразийского двора привез с собой Августин, чтобы подтвердить подчиненное положение короля Кента. Однако Этельберт воспользовался присутствием грамотных священников, чтобы письменно зафиксировать свои законы — и притом на древнеанглийском языке. В его первом законе устанавливается возмещение за кражу церковного имущества, примерно равное вергельду за нарушение королевских прав. Григорий, со своей стороны, в переписке с новым членом своей familia в Кенте старался польстить Этельберту и Берте, сравнивая их с самыми предприимчивыми властителями новой эры — Константином Великим и его матерью Еленой. Беда сообщает, что Этельберт построил в Кентербери церковь и пожаловал ей многочисленные дары и что он в конце концов был похоронен рядом со своей королевой в приделе этой церкви за стенами города[842]. При этом у нас нет никаких указаний на то, что Этельберт осознавал и использовал те возможности, которые дает королю христианство и союз с церковью, — те самые, что так активно использовали монахи Ионы и короли Дал Риады на севере. После смерти Этельберта ему наследовал его сын Эадбальд, который тут же отступился от христианской веры. Родич Этельберта, король восточных саксов Себерт, крестившийся в 604 году, умер в том же 616 году. Его сыновья выгнали первого эссекского епископа Меллита из его нового храма Святого Павла в Лондоне.

^{Средневековые руины монастыря Святого Августина у городской стены Кентербери. Здесь Августин основал первую церковь миссии папы Григория для обращения англов}

Папа Григорий, за 3000 километров от Британии, несомненно, считал, что миссия разворачивается успешно. Он хвастался епископу Александрийскому, что Августин окрестил в Кенте не меньше 10 000 человек, и считал, что ведущую роль в этом сыграла регент франков Брунгильда.

Что до великой милости и помощи, которые вы оказали нашему достопочтенному брату епископу Августину на его пути к народу англов, то молва не молчала, и впоследствии некие монахи, вернувшиеся к нам от него, подробно нам о том рассказали. […] Поддержка, оказанная вами, позволяет приписать вам немалую долю заслуг в этом деле, ибо именно благодаря вашей помощи — после Господней — слово проповеди стало широко известно в тех местах[843].

Женщины играли важную роль в институциональной церкви начиная с IV века — как покровительницы и церковные деятельницы — и, возможно, активно содействовали распространению и принятию новой веры. Если результаты обращения кентского королевского двора — как и Эдвина в Нортумбрии — обратились в прах со смертью короля, то долгосрочные перспективы церкви в Британии в большой степени обеспечивались усилиями женщин королевских семей. По примеру Брунгильды и своей матери Берты, Этельбург, жена Эдвина, способствовала обращению в христианство своего мужа (предположительно, в 627 году) — на самом деле это было условием их брака, выполнение которого долго откладывалось. Их дочь Эанфлед, родившаяся до срока (чудесным образом) в ночь, когда ее отец спасся от отравленного клинка уэссекского убийцы, — наделенная проницательностью и отчасти даром предвидения, — сыграла важнейшую роль в превращении Нортумбрии в 640-х годах в первое христианское государство, использующее церковь как инструмент власти. Она и ее дочь Элфлед покровительствовали королевскому монастырю в Уитби, основательницей которого была внучатая племянница Эдвина Хильд.

Самая серьезная ошибка Августина во время правления Этельберта состояла в том, что он не сумел наладить отношения с бриттской церковью. После прибытия новой группы миссионеров из Рима Августин пожелал приобщить давно живших в изоляции епископов запада к ортодоксальным римским практикам — особенно в отношении такого важного вопроса, как определение даты Пасхи. Воспользовавшись дипломатическим авторитетом короля, он назначил встречу с бриттскими епископами и «учителями» (как их назвал Беда) на границе между королевствами западных саксов и Хвикке в месте, которое Беда называет «Августинов дуб»[844]. Папский посланник укорял бриттов за то, что они не проповедуют язычникам-англам, и призвал привести свои церковные практики в соответствие с римской традицией и помочь ему в исполнении стоящей перед ним задачи обращения язычников. Бритты отказались. Тут Августин совершил чудо, вернув зрение слепому англу — явная и, вероятно, сознательная отсылка к аллегорическому «исцелению» Германом пелагианцев в 430 году. Увидев подобное волшебство, бритты согласились на вторую встречу, на которую намеревались привести семерых епископов и множество ученых людей, в основном из своего самого статусного монастыря в Bancornaburg (Бангор Ис-Коед на берегах реки Ди к югу от Честера). Готовясь к встрече, они обратились за советом к «святому и разумному человеку, отшельнику». Этот человек посоветовал им проверить смирение Августина — признак Божественных полномочий — перед тем, как соглашаться с его требованиями.

Эта «проверка» составляет очевидный контраст с теми ритуалами верховной власти, посредством которых короли Дал Риады и Кента определяли свои взаимоотношения с Колумом Килле и Августином. Бритты не признавали власть верховных королей Кента или imperium папы. Успех дипломатии Августина и, в итоге, судьба его предложений по интеграции с ортодоксальной римской церковью зависели от исполнения нужной церемонии. Августин не встал в начале второй встречи, чтобы должным образом поприветствовать бриттов, и тем самым настроил их против себя. Это было его роковой и непоправимой ошибкой. Тонкие нюансы раннесредневекового политического театра не были поняты при попытке перевести их с языка одной культуры на язык другой.

Какими бы личными переживаниями ни сопровождалось обращение — некоторые короли, подобно Освальду, наверняка имели собственный глубокий духовный опыт — принятие христианства было вопросом власти. Короли и их супруги, комиты и двор шли на немалый риск, передавая часть своего земного могущества аббатам, епископам и далекому папе. Христианский договор обеспечивал земную легитимность и давал надежду на спасение в вечности, но при этом требовал от короля не только формального исполнения заповедей и совершения религиозных обрядов, но также интеллектуального и эмоционального погружения в мир ритуалов, верований, библейских историй и календарных праздников, который открывали ему ревностные священники. Обращение стоило определенных усилий. К счастью, христианские церемонии отчасти напоминали прежние ритуалы и традиции. Церковные праздники более или менее совпадали с кардинальными точками года, отмечавшими естественные циклы плодородия и традиционно связанными с жертвоприношениями и надеждой на возрождение. Торжественные латинские декламации священников во время мессы, возжигание кадил и участие в евхаристии вызывали измененное состояние сознания и наверняка привлекали тех, кто отдал — и продолжал отдавать — свою судьбу в руки капризной фортуны. Торжественное принесение даров, обеты, жертва, погружение в воду и ожидание награды за добродетель были понятны — и даже знакомы. Жрецы любой религии, успешно применявшие магию ради местного сообщества или прихожан, могли рассчитывать на безусловную лояльность своих подопечных. Королям больше всего был нужен успех на поле боя, и, если молитвы их христианских святых приносили победу, то кто бы стал сомневаться в их действенности?

Однако короли главенствовали над другими знатными вождями, а те, в свою очередь, повелевали своими подданными. Если король принимал христианские добродетели и обряды, это предполагало обращение всего gens, что было гораздо сложнее. В начале лета 601 года папа Григорий призывал своего нового протеже, короля Этельберта: «Запретите служение идолам, низвергните их храмы и капища». Но вскоре он понял, что такие действия в отношении «народа англов» едва ли принесут нужные плоды. Не прошло и месяца, как он написал Меллиту, входившему во вторую группу священников, отправленных в помощь Августину:

Я решил, что храмы идолов этого народа не должны быть разрушены. Уничтожив находящихся в них идолов, возьмите святую воду, и окропите эти капища, и воздвигните в них алтари, и поместите святые реликвии. Ибо если храмы выстроены прочно, весьма важно заместить в них служение идолам службой Истинному Богу. Когда эти люди увидят, что святилища их не разрушены, они изгонят заблуждения из своих сердец и с большей охотой придут в знакомые им места, чтобы признать Истинного Бога и молиться Ему. Также можно заменить каким-либо праздником присущий им обычай закладывать быков в жертву демонам. Так, в день освящения даров или в праздники святых мучеников, чьи реликвии помещены в храме, следует позволить им возводить вокруг храма шалаши из веток и праздновать там. Не давайте им приносить животных в жертву дьяволу, но пускай они сами употребляют их в пищу, благодаря Творца всех созданий за Его щедрые дары[845].

Аббаты, аббатисы, епископы и священники как инициаторы нового социального договора с формирующимися королевствами англов должны были адаптировать свои идеи к местным представлениям и политике. Их успехи, начиная с середины VII века, зависели от того, насколько им удавалось включить церковные институты в систему территориальной власти. Для этого им надо было стать преуспевающими и предприимчивыми властителями, выстроить систему покровительства и дани, поддерживать и расширять сеть связей с соратниками и подопечными, защищать свою территорию и своих людей от притязаний соперников, королей и мощных сил секуляризации. Они должны были стать полезными — как помощники в управлении, законотворчестве и судебной деятельности и как вдохновители экономических инноваций и вложений. Они должны были обеспечить людям пастырскую заботу, причастие и присутствие священников, отмечавших своими ритуалами рождения, браки и смерти. И прежде всего им надо было изменить древние ландшафты, введя в них свои церкви и монументы, хранящие память о святости, а также распаханные поля, где росли селекционные злаки, водяные мельницы и прочие достижения умелого, если не сказать прогрессивного, землепользования. Их заслугой стало появление в VIII веке грамот на землю и системы приходов, обеспечивавших повсеместную доступность церковных служб[846].

Рассказ Беды о долгих размышлениях и колебаниях короля Эдвина перед обращением выглядит убедительно: король должен был найти баланс между политическими интересами традиционалистской воинской знати, властью верховного короля, личным духовным опытом и перспективами (рискованными или блистательными) дипломатических отношений с папой, который в письмах поощрял его и его королеву и предлагал поставить архиепископа в Йорке[847]. В итоге Эдвин решил, что, приняв христианство «римского образца», он не только продемонстрирует лишний раз свое политическое и военное могущество, но и войдет в круг европейских монархов. Но он, похоже, не очень заботился о том, чтобы приобщить к благам новой веры своих подданных, украсив нортумбрийский ландшафт церквами и монастырями. Редвальд, его предшественник в качестве носителя imperium, когда-то укрывавший Эдвина у себя и сражавшийся рядом с ним, столкнувшись с той же дилеммой, решил действовать по принципу «и вашим, и нашим», о чем красноречиво повествует Беда и свидетельствует погребальный инвентарь захоронения Редвальда в Саттон-Ху. Для того чтобы реализовать ту модель церковной организации, которую предлагали Августин и его преемники, нужны были городские центры и административные структуры. В Британии и Ирландии ничего подобного не было. Христианство монашеских общин, неразрывно связанных с клановыми территориями и их правителями, имело гораздо больше шансов на успех, поскольку оно в определенном смысле перекрывало пропасть между народом и его верховным повелителем.

Идеи территориального правления и память об исконных местных клановых и родовых идентичностях настолько глубоко вошли в практику королевской власти в Британии, что для появления прототипа христианского государства в ранних английских королевствах требовалось уникальное стечение обстоятельств. После смерти первых верховных королей-христиан — Этельберта, Редвальда, Эдвина и Освальда — все достижения и ирландской, и римской миссии в Британии оказались под угрозой в силу неизбывного закона, по которому культ короля и авторитет поддерживаемого им религиозного культа обращались в прах с его гибелью на поле битвы. После мученической смерти Освальда на валлийской границе в 642 году от руки убежденного язычника Пенды, военного вождя Мерсии, судьба христианской королевской власти повисла на волоске.

И тут на сцене появляется младший брат Освальда — Освиу, первый из Идингов, умерший в своей постели. Он, как и его брат, научился в Ирландии воинскому искусству и христианским истинам и взял наложницу из клана Эогайн: их ребенку предстояло стать первым грамотным королем в Нортумбрии — и во всей Англии. Далее в игру вступает Эанфлед, дочь Эдвина и Этельбург. Ее сразу после рождения посвятили Богу в знак благодарности за спасение ее отца от наемного убийцы в день ее рождения. После гибели Эдвина в сражении у Хэтфилд-Чейз в 632 году епископ Паулин привез ее в Кент, где она росла в доме своего дяди, короля Эадбальда, — отступника, возвратившегося в лоно церкви, который, как и его отец Этельберт, женился на франкской принцессе. Какое-то время она провела при дворе франкского короля Дагоберта I, где усвоила взгляды и утонченную политическую культуру франков. Они с Освиу заключили брак сразу после того, как тот взошел на престол в 642 году, скрепив союз двух самых сильных английских королевств, и прожили вместе почти 30 лет — судя по всему, все это время Эанфлед была помощницей и советницей своего супруга.

Им вдвоем пришлось решать непростые проблемы. Агрессия мерсийского короля Пенды, сложные отношения с ирландскими аббатами королевского монастыря на Линдисфарне, трения с римской церковью из-за даты Пасхи, усиление влияния монастырей, споры за право назначать архиепископа Кентерберийского, и — не в последнюю очередь — необходимость соединить систему социальных связей Освиу в Берниции (его родных землях) и Эанфлед в Дейре — все эти препятствия они с успехом преодолевали. Политический и религиозный прагматизм определил их позицию на соборе в Уитби в 664 году, когда они предпочли Европу и папу своим давним привязанностям и Ирландии. Они основывали монастыри на своих землях в обоих королевствах и даровали эти угодья в вечную собственность аббатам и аббатисам королевской крови, обеспечивая нужную географию распределения королевских земель и одновременно оказывая покровительство церкви. Это создало блестящий прецедент. К моменту смерти Освиу в 670 или 671 году английские королевства твердо встали на путь христианской государственности, в которой письменное слово законов и грамот было важнее традиционных устных свидетельств. Прецеденты создавались и могли приводиться в спорах как доказательства. Законы были записаны на языке «медовых залов», а не только монастырей. Власть стала христианской, а христианство укоренилось в древнем ландшафте.

В 410 году Британия порвала с Римом. В результате политического и теологического кризиса 430-х годов различные части бывшей провинции пошли по пути разнообразных социальных и культурных экспериментов. Как бы мы ни оценивали, оглядываясь назад, следующие полтора века: как катастрофу или как удивительную лабораторию, где можно наблюдать, как общество проделывает захватывающе интересный, полный риска путь к неизведанному будущему, — нельзя не восхищаться оригинальностью и разнообразием найденных решений. Трения, порожденные чувством региональной идентичности и разнородностью, ощущаются до сих пор и рождают творческую энергию. Каковы были бы выводы, если бы у нас имелось больше письменных источников того периода — вопрос другой.

^{При постройке крипты монастыря Хексама, основанного святым Вилфридом, были использованы резные строительные блоки из римского города, располагавшегося на месте нынешнего Корбриджа}