Ленинград 1970–1980-х годов. Неофициальная жизнь города становится ярче и смелее той, что на страницах официальных газет. Ленинградцы тех лет – рокеры, вольнодумные поэты, каратисты полузапрещенных спортивных секций, театральные деятели, первые гении рыночной экономики – все они совсем скоро станут главными актерами городской и в целом российской сцены. А пока им приходится существовать в быстро меняющейся повседневности позднего Ленинграда. Об этой, казалось бы, недвижной, тихой эпохе рассказывает книга Льва Лурье, основанная на десятках интервью свидетелей и участников неформальной жизни города на Неве.
1.0
© Подгорков С., фото на обложке, 2022
© Оформление. ООО ”БХВ-Петербург”, ООО ”БХВ”, 2022
Эта книга продолжает вышедшую в издательстве «БХВ» мою предыдущую работу «Над вольной Невой. От блокады до „оттепели”». Теперь – от «застоя до перестройки». Обе книги посвящены неформатному, не вполне подчиненному Смольному мегаполису. Горожанам, подготовившим превращение Ленинграда в Петербург.
В СССР, последовательно руководимом в те годы Леонидом Брежневым, Юрием Андроповым, Константином Черненко и Михаилом Горбачевым, существовал негласный общественный договор между коммунистическим государством и обществом.
Власти сквозь пальцы глядели на частную жизнь советского человека: в отличие от сталинского и даже хрущевского времени, люди были более-менее вольны в возможностях приработка на стороне, покупки вещей «с рук», круге чтения, тематике приятельских разговоров, эстетических предпочтениях, религиозных верованиях.
Степень отклонения от партийной нормы сказывалась на карьерных возможностях, но, во-первых, даже у самых упорных и послушных в 1970-е – начале 1980-х карьера двигалась ни шатко ни валко, а во-вторых, связи и взятки начинали в карьерном росте играть все большую роль, превосходя высокую производительность труда, «чистую» ан-кету, чистоту «морального облика» и активность в «общественной жизни».
Если человек не совершал чего-либо сверхъестественного – не готовился к свержению общественного строя, не скупал валюту, не размножал «Архипелаг ГУЛАГ», не проповедовал открыто христианство, иудаизм или ислам, а жил по принципу «скрывайся и таи и чувства и мечты свои», то оставался лояльным советским гражданином и не подвергался преследованиям.
Существовали, однако, и «красные линии» – то, что вполне можно было делать частным образом – костерить советскую власть, рассказывать за кухонным столом анекдоты о Ленине или Брежневе, читать Солженицына, поклоняться Сахарову. Невозможно было публично костерить советскую власть, публиковать не прошедшие советскую цензуру опусы за границей, давать интервью западным средствам массовой информации. За это могли посадить по одной из статей УК (прежде всего 70-й и 190-й), придумать уголовное дело или даже заточить в психиатрическую клинику.
Между полной лояльностью и вызывающим нонконформизмом располагалась все увеличивающаяся «серая зона», где говорили одно, делали другое, и частный интерес все больше преобладал над государственным.
Шел процесс феодализации – менеджмент постепенно фактически приватизировал государственную собственность. Это касалось, прежде всего, предприятий торговли, обслуживания и общепита, где распределяли «дефицит» и лился ежедневный поток наличных денег.
Но и бюджетные организации, не дававшие дохода, получали некоторую автономию: директор престижной школы мог взять или не взять ребенка «с улицы». От него зависели результаты итоговых экзаменов. Важным преимуществом на рынке взаимных услуг пользовались и главные врачи, и полковые командиры, и ректоры вузов, и директора театров. Конечно, бармен или мясник могли дать им фору, но все же и они нуждались в услугах этих влиятельных людей.
Ленинградские НИИ, КБ, вузы, учреждения, подведомственные Управлению культуры или гороно, резко различались степенью контроля сотрудников, идеологической атмосферой. Престижными считались места, где можно было действительно заниматься чем-то осмысленным, а не просиживать восемь часов, писать месячные, квартальные и годовые отчеты и еженедельно с коллегами перебирать гнилые овощи на овощебазах. Где было много интересных командировок, легко отпускали сотрудников в библиотеки или архивы, не мучили установочными лекциями партийных пропагандистов. Где начальство было относительно просвещенным, не лезло в личную жизнь и могло, в случае чего, прикрыть от неприятностей на идеологической или бытовой почве. Такими оазисами считались Ленфильм, некоторые академические институты (прежде всего Физтех имени А. Иоффе), Эрмитаж, научные отделы Всесоюзного музея Пушкина, Музея истории города, Большой драматический театр.
Но с конца 1960-х и до середины 1980-х число учреждений, где советская власть позволяла самовыражаться, заниматься своим делом честно, неуклонно сокращалось.
Застою предшествовала вторая «оттепель». В 1965 году из ссылки раньше назначенного срока возвращается Иосиф Бродский. В ленинградском отделении Союза писателей избирают новое правление: вместо сермяжного старого чекиста Александра Прокофьева в 1965 году отделение возглавляют относительно либеральные Даниил Гранин и Михаил Дудин. Но после доноса на вечер молодых литераторов в Доме писателей 30 января 1968 года («ползучая контрреволюция», «сионистская провокация») ситуация зигзагообразно, но неуклонно ухудшается.
Сергея Довлатова, Иосифа Бродского, выступавших на роковом вечере, не будут печатать и принимать в Союз. Вне Союза останутся «ахматовсие сироты» Евгений Рейн, Анатолий Найман, Дмитрий Бобышев. Профессиональное писательство будет закрыто для самых талантливых людей следующего поколения – Леонида Аронзона, Виктора Кри-вулина, Елены Шварц, Сергея Стратановского. Их первые сборники появятся, когда им минет сорок.
Для нового ленинградского руководства во главе с Григорием Романовым и осторожный Гранин слишком самостоятелен. В 1971-м на посту главы ленинградских писателей его смещает абсолютно послушный, ничем творчески не примечательный поэт Олег Шестинский. «Блокадную книгу» не напечатают в Ленинграде. Она, обкорнанная цензурой, выйдет в Москве.
Ленинградские литературно-художественные журналы «Нева» и «Звезда» печатают бесконечные романы и повести из жизни рабочего класса и выглядят бесконечно скучными даже на фоне сильно цензурируемых московских «Нового мира», «Нашего современника», «Звезды» и «Дружбы народов». Чуть поживее «Аврора», поэтому ее редакцию дважды «чистят». В 1977 году снят и вскоре умер главный редактор Владимир Торопыгин. Предлог – стихи Нины Королёвой с намеком на страшную участь царской семьи в Екатеринбурге: «И в год, когда пламя металось на знамени тонком, в том городе не улыбалась царица с ребенком…» В 1982 году потерял свою должность главный редактор Глеб Горышин из-за того, что в журнале на 75-й странице был напечатан рассказ Виктора Голявкина «Юбилейная речь», в которой заподозрили пародию на 75-летие Брежнева.
К середине 1970-х многочисленным молодым литераторам Ленинграда становится понятно: на их пути стена, установленная властью. Попытки профессионализации каждого из начинающих, вне зависимости от таланта и политических воззрений, раз за разом заканчиваются крахом. В 1975-м поколенческая группа объединяется, создается огромный коллективный стихотворный сборник «Лепта». Рукопись подана в ленинградское отделение Союза писателей и отвергнута после разгромной, оскорбительной рецензии известного в городе мракобеса профессора Петра Выходцева.
Надежд на работу в официальной литературе не остается. Появляются другие формы реализации – самиздатныемашинописные журналы «Тридцать семь», «Часы», «Обводный канал», квартирные чтения – то, что неформальный лидер поэтов-семидесятников Виктор Кривулин назвал «второй литературной действительностью». Это действительность, но не только вторая, а во многом второстепенная.
«„Эрика” берет четыре копии. Вот и всё! А этого достаточно!» – пел Александр Галич. Не всегда достаточно, чаще нет. Те, кто рискуют перепечатывать, распространять, тайком читать, склонны доверять проверенным знаменитостям, сбывшимся гениям. В самиздате и тамиздате конкуренция с середины 1970-х бешеная. Кривулин, Шварц, Стратановский соревнуются за внимание читателя не столько друг с другом, сколько с Солженицыным, Набоковым, Войновичем, Довлатовым, Бродским, Ходасевичем, Гумилевым, Бердяевым, а «Часы» и «Обводный канал» – с «Континентом», «Временем и мы», «Вестником РСХД». У ленинградского литературного подполья узкая аудитория, рассчитывать на сколько-нибудь заметный писательский успех не приходится.
С той же проблемой, что писатели-семидесятники, сталкиваются их сверстники – художники. Их в Ленинграде много: выпускники Академии художеств, Мухинского училища, факультета изобразительного искусства в Пединституте, факультета сценографии в Театральном. А есть еще и те, кто учился в Средней художественной школе, Серовском училище, ходили в студии при дворцах культуры, Дворце пионеров к Осипу Сидлину, Соломону Левину.
Положение художников даже хуже, чем у литераторов. Эстетические и тематические ограничения жестче, контролирующие инстанции невежественнее и консервативнее. Попытки членов ленинградского отделения Союза художников на некоторую скромную оппозицию в области формы быстро пресекли: группа «Одиннадцать» провела только две выставки: в 1972 и 1976 годах.
Еще тяжелее складывалась судьба нонконформистов, которых не принимали в творческий союз. В предыдущей книге мы писали о закрытой со скандалом выставке эрми-тажных «такелажников». Дважды в 1968 году неформалы устраивали небольшие выставки в Клубе им. Н. Г. Козицкого на Васильевском острове, оба раза они провисели по два дня и были со скандалом закрыты.
В 1974 году после разгона знаменитой Бульдозерной выставки в Москве, нанесшей ущерб имиджу страны, в столице начали искать компромисс с художниками. Вслед за ними зашевелились в Смольном и ЛОСХе. Состоялись разрешенные показы работ в ДК им. И. И. Газа (1974) и ДК «Невский» (1975) (о них подробнее ниже). А после этого – отбой: вплоть до 1981 года – «квартирники», закрываемые КГБ и милицией, вытеснение неугодных в эмиграцию, таинственная смерть Евгения Рухина.
С середины 1960-х годов в СССР и Ленинград приходит битломания. На пластинках, чудом доставленных из-за границы, звучит уже не джаз, а «Битлз» и «Роллинг стоунз». Новая музыка как очевидный пример тлетворной западной массовой культуры встречена официальными инстанциями в штыки. Но невиданный рост популярности самодеятельных «гаражных» групп, возникавших в каждом институте, в каждой школе, заставил пойти на уступки. Так появились ленконцертовские вокально-инструментальные ансамбли «Поющие гитары» (1966) с Юрием Антоновым, Альбертом Асадуллиным, Ириной Понаровской, «Веселые голоса» (1969), «Калинка» (1971), и «Лира» (1973), близкие к бритпопу, но с залитованными советскими текстами.
Но одновременно все нарастающей известностью пользуются «Аргонавты» (1965), «Фламинго» (1966), «Кочевники» (1966), «Россияне» (1969) – это полулегальные самодеятельные группы, постепенно переходящие от воспроизведения англичан к собственным мелодиям и русским текстам. Прямо сказать, тексты эти нельзя отнести к большой литературе, но танцевали под них охотно. Складывается полуподпольная система продюсирования и промоушена: группы играют на студенческих вечерах, в кафе, близлежащих сельских клубах. Растущая популярность самодеятельного рока приводит беспорядкам на концертах и к первомубольшому столкновению с властями. 25 декабря 1969 года «Фламинго» и «Галактика» объединенным составом, а также «Синяя птица» из Театрального института выступают на вечере физико-механического факультета Политеха. Ажиотаж страшный, концерт задерживается, возбужденные студенты громят зрительный зал.
Результат – установочная статья в «Ленинградской правде» о «пошлой, вульгарной» программе «Фламинго». Уволены декан факультета и директор студенческого клуба. Издан приказ Управления культуры об ужесточении разрешений на выступления для непрофессиональных групп, группы, не имеющие в составе духовой секции, запрещаются.
Рок-движение продолжает развиваться в полуподполье, становясь в какой-то части сегментом черного рынка. Подпольные сейшены, сложная система распространения билетов, объявление места будущего концерта в последний момент. Концерты перемещаются в пригороды, в колхозные клубы. Самыми популярными у студенчества группами второй половины 1970-х годов становятся «Мифы», «Россияне» «Санкт-Петербург», «Аргонавты», «Большой железый колокол». Одновременно ищутся пути легализации, но все переговоры о приемлемом компромиссе до начала 1980-х годов не приводят к успеху.
Между тем с появлением на рок-сцене «Аквариума», Майка Науменко, Сергея Курехина, а позже панк-рока и прежде всего «Автоматического удволетворителя» Андрея Панова, Виктора Цоя и Алексея Рыбина эстетика ленинградского рока меняется. Тексты все больше приближаются к стихам поэтов «второй культуры», усложняется музыка.
Одновременно происходит техническая революция. Неудобные, тяжелые катушечные магнитофоны сменяются компактными кассетными, вначале завезенными из-за границы «Филипсами» и «Сони», а затем и советскими «Спутником» и «Десной». Появляется возможность записи и тиражирования рок-альбомов. Благодаря Андрею Тропилло и его созданной в 1979 году полуподпольной студии звукоза-писи «Антроп» на улице Панфилова ленинградские рок-группы постепенно получают всесоюзную популярность.
В 1979-м советские войска входят в Афганистан. СССР размещает в Восточной Европе ракеты СС-20, американцы грозят ответить размещением в Западной Европе своих «Першингов». Холодная война обостряется до предела.
В январе 1980 года Андрея Сахарова лишили всех советских наград и премий и выслали в Горький. С августа 80-го впервые за семь лет в СССР начали глушить русскоязычные передачи Би-би-си, «Голоса Америки» и «Немецкой волны». Осенью 1982 года трое последних оставшихся на свободе участников советской Хельсинкской группы вынуждены объявить о прекращении ее деятельности. В 1983 году разгромлен помогавший политзаключенным Фонд Солженицына, прекращается издание «Хроники текущих событий». В эмиграции оказались Александр Солженицын, Иосиф Бродский, Юрий Любимов, Виктор Корчной, Владимир Буковский, Андрей Тарковский, Василий Аксенов, Георгий Владимов, Владимир Максимов, Эрнст Неизвестный.
В Ленинграде ситуация еще жестче. Как писал филолог и политический арестант Михаил Мейлах: «В Москве были настоящие диссиденты, КГБ их пас, постепенно изничтожая, а питерские органы их душили на корню, потом им нечем было заниматься, и они хватали интеллигентов, ведущих более или менее независимый образ жизни».
В 1979 году арестовали Владимира Пореша за издание самиздатского православного журнала «Община» по статье 70-й (антисоветская агитация и пропаганда). 2 августа 1981 года арестован главный редактор исторического сборника «Память» Арсений Рогинский. В декабре 1981-го – глава Ленинградского отделения Русского общественного фонда помощи преследуемым и их семьям А. И. Солженицына Валерий Репин. В 1981-м арестовали Н. Лазареву за участие в издании журналов «Женщина и Россия» и «Мария», в 1982-м она была осуждена повторно уже за антисоветскую агитацию. В 1983-м арестовали филолога М. Мейлаха за хранение и распространение «тамиздата». С делом Мейлаха былосвязано дело Гелия Донского (1983). В 1984 году были арестованы и осуждены за распространение запрещенной литературы Б. Митяшин (повторно) и М. Поляков.
КГБ в эти годы предпочитал, чтобы его клиентов арестовывали не по «родным» 70-й и 190-й статьям УК, а по уголовным обвинениям – как Арсения Рогинского («подделка документов») и Андрея Васильева (1984-й, обвинен в том, что хулигански мочился на Марсовом поле на алое полотнище). В 1981 году литературоведа К. Азадовского арестовали по ложному обвинению в хранении наркотиков (1981). Дважды известных в городе людей отправляли на зоны по обвинению в гомосексуализме – известнейшего археолога профессора Льва Клейна (1981) и главного режиссера ТЮЗа Зиновия Корогодского (1986).
В 1981 году по иницативе Ленинградского управления КГБ был принят ряд решений по «второй культуре», находившихся в противофазе с общим движением к репрессиям по отношению к любому инакомыслию.
Тогда же в Большом доме приняли судьбоносное решение об организации собственных творческих мини-союзов для бесконтрольно болтающихся под ногами у власти непристроенных творцов. В силу недовольства своим положением они могли представлять некоторое потенциальное неудобство.
Кто в Ленинградском КГБ предложил учредить своеобразные резервации для деятельей «второй культуры», трудно сказать. На авторство претендует бывший генерал-майор КГБ Олег Калугин, занимавший в начале 1980-х место заместителя главы Ленинградского управления. Важную роль играл начальник отделения по творческой интеллигенции 5-й службы Ленинградского управления майор В. Г. Веселов, отчитавшийся о ней статьей в секретном чекистском сборнике: «Некоторые вопросы профилактики негативных процессов, осуществляемой советской контрразведкой в сфере борьбы с идеологической диверсией противника». Ну а затем это отделение возглавил майор Павел Кошелев (Коршунов), давший о своей деятельности несколько интервью.
Основная задача чекистов: «перевод неофициально возникающих группирований на официальную основу, направления негативного процесса в политически выгодное русло… На основные позиции в руководстве клубами продвинуты агенты, пользующиеся авторитетом в так называемой полутворческой среде». Так возникают в 1981–1982 годах Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ), Ленинградский рок-клуб и «Клуб-81» для литераторов.
Неожиданным образом операция КГБ провалилась. В начале 1980-х власть потеряла всякое обаяние, напротив, принадлежность ко «второй культуре» – прежде всего музыкальной – была в моде. В результате те, кто должен был цензуровать и доносить, добровольно переходили на сторону тех, кого они должны были пасти. В рок-клубе появляются новые группы, среди которых «ДАТ», «Алиса», «Зоопарк», «Кино» «Странные игры», «Телевизор». Они соби-рают толпы. Фестивали Рок-клуба – всегда события, зрители, что называется, «висят на люстрах».
ТЭИИ, наряду с ветеранами выставок в ДК Газа и «Невский», включает «Митьков» и «Новых художников». «Митьки» благодаря одноименному тексту Владимира Шинкарева и его же «Максиму и Федору» становятся модным брендом, племенем со своим языком и манерой поведения. Да и поклонники Тимура Новикова и «Новых художников», включающие рок-музыкантов, кинорежиссеров-некрореалистов, организаторов рейвов, захватчиков сквотов, – шире, чем просто художники, скорее радикальное молодежное движение. Выставки в ДК Кирова и Дворце молодежи ломились от зрителей.
«Клуб-81» становится важнейшей площадкой для общения ленинградских неофициальных литераторов с их коллегами из Москвы, семинаров, конференций, поэтических вечеров. Как сказал Андрей Битов о планах КГБ в отношении «Клуба-81»: «Они хотели подстричь газон, а получили рассадник».
В начале 1980-х советская власть кажется сильной, жесткой, не способной ни к каким существенным изменениям. Наши союзники – пол земного шара: от Кубы и Никарагуа до Вьетнама и Эфиопии. Брежнева сменяет Андропов, Андропова – Черненко, но, как кажется, ни в идеологической атмосфере, ни в повседневной жизни ничего не меняется.
И в Ленинграде, откуда в 1983 году на повышение в Москву уехал правивший городом тринадцать лет Григорий Романов, тоже все стабильно. Разве что в 1984-м «Зенит» впервые становится чемпионом СССР по футболу. А так никаких новшеств от нового первого секретаря обкома Льва Зайкова никто не ждет.
С каждым годом жизнь чуть мрачнее. Больше очередей за дефицитом, беднеет ассортимент товаров, гомерическое пьянство, город становится грязнее, хуже
Автор этих строк стоял в очереди за водкой в день смерти Брежнева. Событие не обсуждали – мало ли кто услышит, но когда встречались глазами – улыбались, как быподмигивали друг другу. Никакой скорби. А через два года – опять очередь за водкой в том же магазине, смерть Андропова. Никаких улыбок, полная тишина. И только какой-то пьяный внезапно выкрикнул: «Папа умер!» Безнадега, дурная петля времени.
Никаких особых надежд на перемены не вызвала и смерть совершенно уже бесцветного генсека Константина Черненко. Михаил Горбачев, похожий на Павла Ивановича Чичикова, ничем не отличался от среднего номенклатурного работника. На то, что все же что-то меняется, намекнул приезд Горбачева в Ленинград 15 мая 1985 года. Его «членовоз» с охраной и свитой из «Пулково» отправился на площадь Восстания, где к 40-летию Победы только что поставили известную «стамеску». И тут неожиданно кортеж остановился на углу Невского и Литовского, и генсек вышел прямо в толпу. Такого ленинградцы не видали со времен Сергея Мироновича Кирова. Михаил Сергеевич закричал: «Больше социализма, товарищи!» Обалдевшая толпа откликнулась: «Больше, Михаил Сергеевич!» А одна женщина: «Держитесь ближе к народу, мы никогда вас не подведем». Горбачев, разводя руками, ответил: «Да куда уж ближе». Что-то начало меняться.
В Ленинграде, как выяснилось, самым острым общественным вопросом стала охрана исторического центра. Я подробно пишу об этом в своей книге «Без Москвы», коротко же суть сводится к следующему. Провинциализация Ленинграда сделала особенно важной для горожан тему регионального патриотизма. Свидетельства времен, когда «На земле была одна столица, / Всё другое – просто города» – разнообразная, отсылающая к невиданной Европе архитектура старого города. Контраст не то что Дворцовой площади, а какой-нибудь улицы Подрезова, 12-й линии или Малой Подьяческой с хрущобами, домами-кораблями или 137-й серией Юго-Запада, Веселого поселка и Купчино был разителен. Старая архитектура намекала на возможность несравненно более богатой, открытой, свободной жизни, чем та, какой жили ленинградцы.
В 1920-е возник ленинградский регионализм, имевший в своем основании пассеистский миф. Ленинградский регионализм зародился из тоски по старому миропорядку и утраченному столичному статусу, когда от старого Петербурга остались только архитектурные ансамбли, Кировский балет, Эрмитаж, пирожные «Норда» и Анна Ахматова. Важность, ирония и этикет обороняли от новой реальности и помогали «держать тон».
Региональная идея – своеобразный смягченный вариант идеи национальной. На место борьбы с иноземным захватчиком-угнетателем выдвигается противопоставление региональных интересов государственным, воплощенным в столице.
Пик интереса к краеведению, архитектуре модерна, акмеистам и мирискуссникам был в Ленинграде 1970–1980-х годов, конечно, не случаен, как и культ Шевченко на Украине или национальной певческой традиции в Эстонии в то же время.
Одним из главных раздражителей для складывавшегося градозащитного движения стала программа «комплексногокапитального ремонта», когда старые жилые кварталы полностью расселялись, окружались забором, туда вводилась строительная техника. Часть дворовых флигелей сносилась, в остальных домах уничтожалось всё, кроме наружных стен, – межэтажные перекрытия, камины, лестницы, лепнина, витражи, металлическая арматура, паркет. В результате большие коммунальные квартиры превращались в несколько (чаще всего две) маленьких. Дом становился кадавром, декорацией. Но зато жильцы (а в Ленинграде треть горожан обитала в коммуналках) получали отдельные квартиры.
Ползучее разрушение великого города и безобразная архитектура окраин привели к взлету интереса к рядовой дореволюционной архитектуре. Образовалось мощное второкультурное движение, до поры до времени находившееся в полуподполье.
Как вспоминал позже один из лидеров градозащитников Сергей Васильев: «Мы представляли нашу жизнь только во взаимосвязи с Петербургом, главной сакральной составляющей которого для нас был его исторический код, неповторимый образ, воплощенный не столько в парадных фасадах, сколько во дворах, руинах, крышах, силуэтах – заброшенные лестницы, пыльные витражи, – магия полуразрушенного, неведомого, загадочного, фантомного города, само имя которого было тогда скрытым».
Первой с 1918 года неофициальной протестной акцией в Ленинграде становится хеппенинг у дома Дельвига на Владимирской площади. Трехэтажный доходный дом начала XIX века, где несколько лет жил Антон Дельвиг, должен был быть разрушен для строительства станции метро «Достоевская». Несколько молодых людей – историки Алексей Ковалев и Сергей Васильев, журналист Татьяна Лиханова, архитектор Павел Никонов и сорокалетний режиссер любительской студии Николай Беляк – решили всеми силами противодействовать сносу. Идея публичного действа, приуроченного ко Дню Лицея, принадлежала Беляку.
Развесили листовки, приглашавшие утром 19 октября 1986 года выйти на Владимирскую площадь. И действо на-чалось – затрубили трубачи с колокольни недействующей тогда церкви Владимирской Божьей Матери и крыш соседних домов. В окнах расселенного дома Дельвига зажглись свечи. С факелом в руках на балкон дома вышел академик Александр Панченко, знаменитый филолог, и призвал сохранить здание. Горожане поднимались на кузов грузовика и говорили об уничтожаемом городе. Акция не закончилась арестами, как предполагали многие ее участники. В стране действительно что-то менялось. Через три дня городские власти объявили, что дом Дельвига будет сохранен.
В ноябре 1986 года учредили Советский фонд культуры. Председателем правления фонда стал Дмитрий Лихачев, а членом правления – Раиса Горбачева, что обеспечило фонду высочайшую поддержку. Академик Лихачев в Ленинграде – особая фигура. Беспартийный, побывавший в Соловецком лагере, никогда не скрывавший свою религиозность, он сумел добиться высокого московского покровительства и стал «главным» в СССР по древнерусской культуре. В Смольном его ненавидели за независимость. Его квартиру поджигали, на него нападали, его зять, член-корреспондент Сергей Зелетикевич, был арестован за «хозяйственные преступления», но в столице Дмитрий Лихачев оставался персоной грата. В этом смысле его положение в городе напоминало Георгия Товстоногова и Даниила Гранина.
Одна из причин нелюбви ленинградского начальства к Лихачеву – его борьба за сохранение старого Петербурга. Он выступал в печати против вырубки деревьев в Екатерининском парке Царского Села, строительства гостиницы «Ленинград», сноса Греческой церкви, храма на Сенной площади, музея Пирогова на Выборгской набережной, портика Руска.
При Ленинградском отделении Фонда культуры действовал Совет по экологии культуры – легальное прикрытие возникшей во время защиты дома Дельвига «Группы спасения историко-культурных памятников Ленинграда».
Переломным моментом в истории Ленинграда стала защита гостиницы «Англетер» в конце марта 1987 года. До-ходный дом пушкинского времени на углу Малой Морской (тогда улицы Гоголя) и Исаакиевской площади был перестроен в гостиницу в 1876 году. В 1926-м здесь повесился Сергей Есенин. К концу советской власти «Англетер», переименованный в гостиницу «Ленинградская», превратился в захолустный отель, особенно по сравнению с расположенной обок «Асторией». Городские власти решили гостиницу снести и полностью перестроить.
Группа «Спасение» сделала все, чтобы этого не допустить. В 6 утра 16 марта 1987 года вокруг забора, отгородившего «Англетер» от проезжей части, образовалась живая цепь, чтобы не дать въехать строительной технике. На площадь в течение дня шли люди. Начался трехдневный стихийный митинг. Власти готовились разогнать людей силой. Во дворах по соседству скапливались внутренние войска: ОМОНа тогда еще не создали. Несмотря на опасность арестов, тысячи людей пришли на площадь, было много сту-дентов и даже старшеклассников. Митингующие не составляли единой массы, ленинградцы уходили и приходили. Классных руководителей и вузовских кураторов студенческих групп посылали уговаривать подопечных уходить с площади, но это не помогало. Меж тем Москва, по-видимому, приказ на разгон не давала.
18 марта руководителей инсургентов пригласили в исполком Ленгорсовета (тогдашнее правительство города) в Мариинский дворец. И пока они разговаривали с председателем исполкома В. Ходыревым и зампредседателя В. Матвиенко, живую цепь разогнали солдаты и милиционеры и техника обрушила «Ленинградскую».
Люди собирались на площади несколько месяцев, репрессий не последовало. Продолжали собирать подписи под письмом против сноса – собрали 20 тысяч. Регулярно развешивали информацию о том, что происходит в стране и городе в связи с митингом на Исаакиевской («Пост общественной информации»). В результате гостиницу решено было воссоздать максимально близко к ее историческому облику, а в 1988 году были утверждены объединенные зоны охраны исторического центра Ленинграда, по существу, запретившие уничтожение рядовой архитектуры старого города.
Именно события, связанные с «Англетером», начали в истории города новую эпоху. Ничего не значившие слова неофициального гимна Ленинграда «Город над вольной Невой» вдруг приобрели смысл. Поздний Ленинград неостановимо двигался к новому Петербургу.
Как и прошлая моя книга, эта основана на интервью, взятых с 2004-го по 2009-й год мной и журналистами «Пятого канала» для передач «Культурный слой» и «Живая история». Хотелось бы поблагодарить своих соработников – Александру Матвееву, Катю Видре, Ирину и Леонида Маляровых, Евгения Мороза, Алексея Чачбу, Софью Лурье, Настю Голец, Александра Бурячко. Римму Крупову, Татьяну Соломенко, Оксану Андрееву, Зину Смирнову, Александра Устинова, Федора Погорелова, Галину Савельеву.
Алахвердов Леонид Габибович (1937–2019) – эстрадный певец и артист.
Александр Витальевич Старцев (1958–2006) – журналист, редактор первого в СССР самиздатовского рок-журнала «Рокси».
Алла – кофеварщица «Сайгона».
Алябьева Людмила Анатольевна – шеф-редактор журнала «Теория моды: одежда, тело, культура».
Андреева Екатерина Юрьевна (род. 1961) – искусствовед.
Антонов Виктор Васильевич (1938–2014) – историк, краевед, искусствовед.
Асадуллин Альберт Нуруллович (род. 1948) – певец.
Барановская Нина – журналист, методист Ленинградского Рок-клуба.
Баскин (Зейфман) Григорий Ефимович (1942–2010) – конферансье, народный артист РФ.
Белкин Анатолий Павлович (род. 1953) – художник.
Беломлинская Юлия Михайловна (род. 1960) – прозаик, художник.
Беляк Николай Владимирович (род. 1946) – главный режиссер «Интерьерного театра».
Бенцианов Бен Николаевич (Бенцион Ноевич Баранчик) (1918–2009) – народный артист РСФСР, художественный руководитель «Петербург-концерта».
Богомолов Глеб Сергеевич (1933–2016) – художник.
Божков Олег Борисович (род. 1941) – социолог.
Борзыкин Михаил Владимирович (род. 1962) – рок-музыкант.
Борисова Екатерина – музыкальный журналист.
Браун Николай Николаевич (род. 1938) – поэт, общественный деятель.
Бугаев Сергей Анатольевич (Африка) (род. 1966) – художник.
Бутовская Светлана Николаевна — ресторатор.
Вайкуле Лайма Станиславовна (род. 1954) – эстрадная певица.
Вайнштейн Ольга Борисовна (род. 1959) – филолог, историк моды.
Вальран Валерий Николаевич (род. 1949) – художник, искусствовед.
Васильев Александр Александрович (род. 1958) – историк моды.
Васильев Владимир Борисович (род. 1950) – музыкант.
Васильев Анатолий Николаевич (1935–2017) – основатель ВИА «Поющие гитары».
Васильев Анатолий Николаевич (1940–2020) – художник.
Вензель Елена Николаевна (род. 1956) – режиссер.
Вивчаровский Богдан Владимирович (род. 1939) – певец.
Волкова Ольга Владимировна (род. 1939) – народная артистка РФ.
Вышенков Евгений Владимирович (род. 1962) – журналист, один из руководителей Агентства журналистских расследований.
Габриэль Галина Николаевна (род. 1950) – искусствовед, историк моды.
Гаврильчик Владлен Васильевич (1929–2017) – художник, поэт и прозаик.
Гайворонский (Кузьминчук) Андрей Владимирович (род. 1947) – поэт.
Гаккель Всеволод Яковлевич (род. 1953) – музыкант.
Герусова Елена Юрьевна (род. 1966) – театральный критик.
Гершт Борис Иосифович (1937–2020) – режиссер, поэт.
Гилинский Яков Ильич (род. 1934) – криминолог, социолог, правовед.
Голощекин Давид Семенович (род. 1944) – музыкант, продюсер.
Голь Николай Михайлович (род. 1952) – писатель.
Грач Всеволод Александрович (род. 1953) – директор рок-группы «Зоопарк», археолог.
Гребенщиков Борис Борисович (род. 1953) – музыкант.
Григорьев Геннадий Анатольевич (1950–2007) – поэт.
Григорьева Галина Валентиновна (род. 1948) – феминистка, психолог.
Гудков Игорь (Панкер) – продюсер, звукорежиссер.
Даниэль Сергей Михайлович (род. 1949) – искусствовед.
Дахья Михаил Яковлевич (Михаил Яковлевич Романов-Херманссон) (1954–2000) – фарцовщик, бизнесмен.
Дежонов Андрей Анатольевич (род. 1960) – актер, режиссер.
Демиденко Юлия Борисовна — историк искусства.
Дибров Дмитрий Александрович (род. 1959) – телеведущий.
Димитрии Юрий Георгиевич (Михельсон) (1934–2020) – драматург, либреттист.
Додин Лев Абрамович (род. 1944) – народный артист РФ, режиссер.
Дьячков Илья Николаевич — предприниматель, брат артиста Леонида Дьячкова.
Евдокимова Наталия Леонидовна (род. 1948) – политик.
Ефимов Владимир Васильевич (род. 1948) – коллекционер музыки в стиле шансон.
Журбин Александр Борисович (род. 1945) – композитор.
Захаров Сергей Георгиевич (1950–2019) – эстрадный певец, народный артист РФ.
Зорин Олег Дмитриевич (1939–2021) – артист театра им. Ленсовета.
Зубков Геннадий Герасимович (1940–2021) – художник.
Иванов Борис Иванович (1928–2015) – писатель, историк.
Иванов Игорь Васильевич (1934–2017) – художник.
Иванов Николай Николаевич (1943–2020) – народный артист РСФСР и РФ, выпускник студии при ТЮЗе.
Игнатьева Татьяна Евгеньевна — директор петербургского Дома мод.
Иконникова Светлана Николаевна (род. 1930) – социолог.
Иконников-Галицкий Анджей Анджеевич (род. 1961) – литератор.
Ильин Владимир Иванович (род. 1950) – социолог.
Календарев Юрий (род. 1947) – художник.
Каменецкий Ефим Айзикович (Александрович) (1935–2021) – народный артист РФ.
Канунников Алексей Дмитриевич (1932–2014) – джазовый музыкант.
Кинчев Константин Евгеньевич (род. 1958) – рок-музыкант.
Кисиленко Лилия (род. 1962) – дизайнер одежды.
Клубков Павел Анатольевич (1941–2011) – лингвист.
Кнабенгоф Илья Леонович (Черт) (род. 1972) – рок-музыкант.
Кнайфель Александр Аронович (род. 1953) – композитор.
Князева Варвара Михайловна (род. 1948) – филолог.
Кобак Александр Валерьевич (род. 1952) – историк.
Ковалев Алексей Анатольевич (род. 1963) – археолог, общественный и политический деятель.
Ковальский Сергей Викторович (1948–2019) – художник.
Колесова (Воронина) Екатерина — журналист.
Колкер Александр Наумович (род. 1933) – советский и российский композитор, заслуженный деятель искусств РСФСР.
Комарова Ирина – эстрадная певица.
Кон Игорь Семенович (1928–2011) – социолог, психолог, антрополог, один из основателей современной российской социологической школы.
Константинов Андрей Дмитриевич (род. 1963) – писатель, основатель Агентства журналистских расследований.
Кореенов Адольф – следователь милиции.
Корнфельд Татьяна Марковна (род. 1950) – художник.
Корогодская Людмила Даниловна (1923–2006) – филолог, жена З. Я. Корогодского.
Короленко Псой Галактионович (настоящее имя – Павел Эдуардович Лион) (род. 1967) – автор и исполнитель песен, филолог.
Котельников Олег (род. 1958) – художник.
Кочергин Эдуард Степанович (род. 1937) – театральный художник
Крамарев Аркадий Григорьевич (1938–2018) – генерал-лейтенант милиции.
Кривченко Анатолий Николаевич (род. 1952) – политик.
Кудрявцев Александр Георгиевич (род.1952) – бармен.
Курринен Элеонора Борисовна (род. 1948) – дизайнер одежды.
Ланда Марина Анатольевна (род. 1960) – композитор, теле- и радиоведущая.
Ланина Мария Михайловна (1955–2014) – переводчик.
Лебедева Елена Рэмовна (род. 1960) – актриса, режиссер Театра поколений 3. А. Корогодского.
Лейкин Вячеслав Абрамович (род. 1937) – поэт и сценарист.
Леонидов Максим Леонидович (род. 1962) – музыкант, певец, актер.
Лимонов Эдуард Вениаминович (1943–2020) – писатель, политик.
Липовская Ольга Геннадьевна (1954–2021) – журналистка, феминистка.
Луппиан Лариса Регинальдовна (род. 1953) – народная артистка РФ.
Лурье Вадим Миронович (также отец Григорий (Лурье)) (род. 1962) – религиозный деятель, византинист.
Любарский Михаил Григорьевич (1922–2014) – юрист.
Лямкин Николай – свидетель по «Делу автоматчиков».
Максим Валентинович Исаев (род. 1965) – художник, режиссер, актер.
Матвеев Владимир (род. 1952) – народный артист РФ.
Матвеева Вера Николаевна – театровед, заведующая музеем Театра им. Ленсовета.
Мельцер Игорь Юрьевич (род. 1962) – ресторатор.
Мигицко Сергей Григорьевич (род. 1953) – народный артист РФ.
Миллер Кирилл Семенович (род. 1953) – художник.
Миронов Сергей Михайлович (род. 1953) – политик.
Митенёв Константин Витальевич (род. 1956) – литератор, режиссер.
Мишин Валерий Андреевич (род. 1939) – художник.
Мнёва Татьяна Ильинична (род. 1958) – поэт.
Мякишев Евгений Евгеньевич (род. 1964) – поэт.
Набутов Кирилл Викторович (род. 1957) – телеведущий, журналист, продюсер.
Нарусова Людмила Борисовна (род. 1953) – историк, политический деятель.
Нечаев (Бакинский) Вадим Викторович (1937–2015) – журналист, организатор выставок неофициального искусства.
Новолодский Юрий Михайлович (род. 1951) – адвокат.
Носов Сергей Анатольевич (род. 1957) – писатель.
Овчинников Владимир Архипович (1941–2015) – художник.
Охапкии Артур – водитель.
Понизовский Борис Юрьевич (1930–1995) – режиссер.
Путятина Виктория Вениаминовна (род. 2018) – редактор газеты «Ленинградский метростроитель».
Рассказова Татьяна Дмитриевна (род. 1958) – актриса.
Резанов Николай Серафимович (1949–2006) – музыкант, руководитель ансамбля «Братья Жемчужные».
Рекшан Владимир Ольгердович (род. 1950) – прозаик.
Рецептер Владимир Эмануилович (род. 1935) – актер, режиссер, поэт.
Риш Арнольд Маркович – чемпион Ленинграда по карате 1979–1982 гг., чемпион СССР по карате 1980–1981 гг.
Розенбаум Александр Яковлевич (род. 1951) – автор-исполнитель, народный артист РФ.
Розмаринский Вадим Иванович (род. 1944) – прозаик.
Рубин Дмитрий Александрович (1962–2017) – поэт-песенник, сценарист, актер и музыкант.
Рыбаков Юлий Андреевич (род. 1946) – политический деятель, художник.
Савченко Татьяна Константиновна – директор-распорядитель Театра эстрады.
Сапего Михаил Геннадьевич (род. 1962) – поэт и издатель.
Северюхин Дмитрий Яковлевич (род. 1954) – историк.
Семенов Валентин Евгеньевич (род. 1942) – социолог, психолог.
Семак Петр Михайлович (род. 1960) – народный артист РФ.
Семенов Сергей Алексеевич (1968–2017) – фотохудожник.
Сергеев Леонид – бард.
Соколов Сергей Петрович – полковник милиции, фотограф, друг Аркадия Северного.
Синцова Галина Генриховна (род. 1939) – директор АО «Первомайская заря».
Соколова Ирина Леонидовна (род. 1940) – народная артистка РФ.
Соколова-Звездина Наталья Аркадьевна – дочь Аркадия Звездина (Северного).
Старцев Александр Витальевич (1958–2006) – редактор первого в СССР самиздатовского рок-журнала «Рокси».
Тараканов Владимир – валютчик.
Тараторкин Георгий Гергиевич (1945–2017) – народный артист РФ.
Тобрелутс Ольга Владимировна (род. 1970) – художник.
Томашевич Виктор – рабочий завода «Красный треугольник».
Томошевская Татьяна Евгеньевна (род. 1949) – актриса, вдова Леонида Дьячкова.
Топоров Виктор Леонидович (1946–2013) – переводчик, поэт, публицист.
Торчинская Лариса Вадимовна – адвокат.
Травин Игорь Иванович (1936–2016) – социолог.
Троицкий Артемий Кивович (род. 1955) – публицист, музыкальный критик.
Тронь Александр Анатольевич (род. 1947) – астроном, преподаватель.
Тропилло Андрей Владимирович (род. 1951) – продюсер.
Тюменский Виктор (Виктор Михайлович Предигер) (род. 1962) – российский автор-исполнитель шансона, член Союза композиторов, поэт.
Усов Андрей (Вилли) (род. 1960) – фотохудожник.
Уфлянд Владимир Иосифович (1937–2007) – поэт.
Ухналев Евгений Ильич (1931–2015) – художник.
Файнштейн Михаил Борисович (1953–2013) – рок-музыкант.
Фёдоров-Вишняков Виктор Сергеевич (Ай-Яй-Яй) (1941–2019) – артист ленинградского ТЮЗа.
Федоров Евгений Владимирович (род. 1965) – рок-музыкант.
Фильштинский Вениамин Михайлович (род. 1937) – театральный режиссер и педагог.
Фирсов Борис Макисмович (род. 1929) – социолог, общественный деятель.
Флоренский Александр Олегович (род. 1960) – художник, один из основателей арт-группы «Митьки».
Фукс (Соловьев) Рудольф Израилевич (род. 1937) – продюсер, поэт, композитор, собиратель городского фольклора, первый продюсер А. Северного.
Хазанов Геннадий Викторович (род. 1945) – народный артист РСФСР.
Хейфец Семен Александрович (1925–2012) – адвокат.
Хиль Эдуард Анатольевич (1934–2012) – народный артист РСФСР, певец.
Циликин Дмитрий Владимирович (1961–2016) – театральный критик, публицист.
Цодиков Сергей Михалович (1922–2009) – директор Театра комедии.
Чванов Николай (1946–1971) – полковник милиции.
Чубайс Людмила Григорьевна (род. 1955) – ресторатор.
Чудаков Евгений Константинович (род. 1940) – артист петербургского ТЮЗа.
Шагин Дмитрий Владимирович (род. 1957) – художник, сооснователь группы «Митьки».
Шарко Зинаида Максимовна (1929–2016) – народная артистка РСФСР.
Шахрин Владимир Владимирович (род. 1959) – рок-певец.
Шибанов Игорь Георгиевич (1944–2019) – народный артист РФ.
Шинкарев Владимир Николаевич (род. 1954) – художник, прозаик, сооснователь группы «Митьки».
Шубинский Валерий Игоревич (род. 1965) – поэт, историк литературы.
Щеглов Лев Моисеевич (1946–2020) – сексолог и психотерапевт, профессор.
Элькин Борис Семенович (род. 1947) – бизнесмен.
Эрль (Горбунов) Владимир Ибрагимович (1947–2020) – поэт и текстолог.
Юрский Сергей Юрьевич (1935–2019) – народный артист РСФСР.
Ядов Владимир Александрович (1929–2015) – социолог, доктор философских наук.
Яснов (Гурвич) Михаил Давыдович (1946–2020) – поэт.
После войны около родильных домов по утрам, в час выписки, – столпотворение. Мужчины, прошедшие войну, встречают своих новорожденных детей. В конце 1940-х – начале 1950-х бум рождаемости во всем мире. И в Америке, и в Европе, и в Советском Союзе, и в Ленинграде.
Поколение, которое вошло в жизнь, на рубеже 40–50-х, получит название бэби-бумеры. Бэби-бумеры из Ленинграда известны всему миру, они формировали административную элиту нашей России последних десятилетий: Владимир Путин, Валентина Матвиенко, Дмитрий Патрушев, Александр Бортников, Борис и Аркадий Ротенберги, Юрий и Михаил Ковальчуки, Геннадий Тимченко, Сергей Миронов; ушедшие в последние годы в тень Сергей Иванов, Анатолий Чубайс, Виктор Черкесов, Андрей и Сергей Фурсенко, Борис Грызлов, Владимир Якунин.
В те годы в ленинградских родильных домах появились на свет люди самой разной судьбы. Сейчас эта демографическая страта постепенно выходит на пенсию. Мы пытаемся понять время и обстоятельства молодости и зрелости ленинградских семидесятников как единой общности. Тех, кто в одном и том же возрасте смотрели на поднятые мосты, слушали Эдиту Пьеху, видели победу «Зенита» в 1984 году, голосовали за или против переименование Ленинграда в Петербург.
Елена Баранникова:
На оттепель пришлись школьные годы семидесятников. Время сулило надежды. Хрущев торжественно обещает: нынешняя советская молодежь будет жить при коммунизме! Каждому – по потребностям, от каждого – по способностям. Что это значит, никому в точности не известно, но в стране царит ощущение перелома, люди верят в наступление новой радостной жизни. Даже после того, как в 1964 году соратники по руководству КПСС отправляют Хрущева на пенсию, эти настроения по инерции сохраняются. Все пути для нас открыты, все дороги нам видны! Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым! На рубеже 1960–1970-х семидесятники оканчивают школы. На выпускных вечерах принято танцевать медленные танцы: «Возвращайся! Нет, минутку, я без тебя столько дней. Возвращайся! Трудно мне без любви твоей». Но, вырвавшись белой ночью на улицу, выпускники пляшут под транзистор новомодный шейк.
Рожденным после войны – время планировать свою будущую жизнь. Перед глазами молодых – старшие братья, поколение так называемых шестидесятников: тридцатилетние артисты БДТ, режиссеры «Ленфильма», танцовщики Кировского театра, модные литераторы.
В 1964 году в ленинградской культуре одновременно и официально работают 20–30-летние артисты Сергей Юрский (29 лет), Олег Басилашвили (30 лет), Татьяна Доронина (31 год), Зинаида Шарко (35 лет), Алиса Фрейндлих (30 лет). Танцуют их сверстники Юрий Соловьев (24 года), Алла Шелест, Алла Осипенко (32 года), Габриэлла Комлева (26 лет), Наталья Макарова (24 года). Главный в Кировском балете – балетмейстер Юрий Григорович (37 лет), в становящемся модном ТЮЗе – Зиновий Корогодский (38 лет), на «Ленфильме» снимают первые картины кинорежиссеры Виталий Мельников (38 лет), Игорь Масленников (33 года). Печатаются Андрей Битов (27 лет). Валерий Попов (25 лет), Виктор Конецкий (35 лет), Борис Вахтин (34 года), Александр Кушнер (28 лет), Глеб Горбовский (33 года), Александр Городницкий (31 год), Виктор Голявкин (35 лет), Яков Гордин (31 год).
В 1964 прозвучал тревожный звонок: по обвинению в тунеядстве, а фактически просто за «лица необщим выраженьем», был арестован, а потом и приговорен к пяти годам ссылки поэт Иосиф Бродский.
Но время еще оставляло надежды. Весь мир жил молодежной культурой. Историю делала молодежь. Середина 60-х – время Вудстока, «Битлз», Че, парижских студенческих баррикад, протестов против войны во Вьетнаме, Годара, Збышека Цыбульского.
В последние годы своего правления Никита Хрущев потерял какую-либо популярность. Его ненавидела армия – он выкинул из кадров тысячи боевых офицеров, не дав ни жилья, ни гражданской специальности, ни достойных подъемных (о пенсии для большинства не было и речи). КГБ резко потеряло в статусе после казни Лаврентия Берия. Партийный аппарат боялся частичной выборности, которую сулил Никита Сергеевич, его крутого нрава и неостановимого зуда реформаторства, не одобрял развенчание культа личности Сталина. Его внешняя политика была рискованной и угрожала всеобщей гибелью.
Рабочие видели только снижение расценок, повышение цен на мясо, отсутствие в продаже самого необходимого (того, что еще недавно лежало на прилавках). Отсюда Новочеркасск, Муром, Темиртау – открытые пролетарские бунты. Наконец, крестьяне, вначале получившие резкое снижение сельскохозяйственного налога, просто взвыли к началу 1960-х от нереальных планов, торфоперегнойных горшочков, повсеместной кукурузы и налогов на личный скот и фруктовые деревья.
Помню, как моя няня, псковская крестьянка Ольга Арсентьевна Николаева, уверяла, что Георгий Маленков (а именно с ним крестьяне связывали послабления 1953 года) скрывается в Китае и вот-вот вернется, чтобы сменить никуда не годного Хруща.
Ну и, наконец, интеллигенция, готовая простить Хрущеву всё за «разоблачение культа личности» (вспомним ахматовское «Я – хрущевка»), уже не могла терпеть Никитиного хамства и косноязычия.
Приход Брежнева к власти вызвал некоторое временное ослабление эстетического контроля: правила игры на 1970-е годы только формировались. Все ждали послаблений. Сместивший Хрущева Брежнев в 1965 году неожиданно выпускает Бродского из ссылки. Наступает «дней Леонидовых прекрасное начало»: октябрь 1964-го – август 1968-го.
У ленинградской молодежи 1960-х годов существовали такие оазисы разрешенного и подконтрольного вольномыслия, как литературный клуб «Дерзание» при Дворце пионеров (оттуда вышли Елены: Шварц, Игнатова, Пудовкина; Викторы: Топоров и Кривулин; Евгений Вензель, Николай Беляк, Геннадий Григорьев, Петр Чейгин, Михаил Гурвич-Яснов, Николай Голь, Лев Лурье), блоковский семинар профессора Д. Е. Максимова на филфаке (Сергей Гречишкин, Александр Лавров), ЛИТО Глеба Семенова, Давида Дара и Татьяны Гнедич, салоны Надежды Рыковой, Геннадия Гора, Владимира Стерлигова – Татьяны Глебовой; лекции и семинары Ефима Эткинда, Игоря Кона, Льва Клейна, Аристида Доватура.
Важную роль играли специальные математические школы, особенно 30, 38 и 239-я, со своими ЛИТО, студиями, традициями естественно-научного фрондерства. В НИИ практиковались поэтические чтения и выступления бардов из клуба «Восток» (Евгений Клячкин, Юрий Кукин, Александр Городницкий).
«Зримой песней» и «Людьми и мышами» отмечен был выпуск режиссерского курса Товстоногова в ЛГИТМИК. В зените славы находились БДТ и Театр комедии.
Цензура значительно ослабла. В 1964–1968 годах вышли «Понедельник начинается в субботу», «Улитка на склоне», «Сказка о тройке», «Гадкие лебеди» братьев Стругацких, «Хранитель древностей Юрия Домбровского, «Привычное дело» и «Плотницкие рассказы» Василия Белова. В журнале «Москва» печатают «Мастера и Маргариту», в «Большой серии» Библиотеки поэта переиздаются стихи Марины Цветаевой и Бориса Пастернака (Осип Мандельштам появится только в 1973-м). Анна Ахматова умирает в 1966-м, за год до смерти из печати выходит «Бег времени». В 1965-м Анну Андреевну отпускают в Оксфорд, где она становится Почетным доктором.
Невиданный подъем в советском кинематографе. В 19641967-х годах на экраны выходят. «Живет такой парень» Василия Шукшина, «Время, вперед!» Михаила Швейцера, «Звонят, откройте дверь» Александра Митты, «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма, «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» и «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» Леонида Гайдая, «Похождения зубного врача» Элема Климова, «Рабочий поселок» Владимира Венгерова, «Айболит-66» Ролана Быкова, «Андрей Рублёв» Андрея Тарковского, «Берегись автомобиля» Эльдара Рязанова, «Два билета на дневной сеанс» Герберта Раппапорта, «Дневные звезды» Игоря Таланкина «Листопад» Отара Иоселиани, «Начальник Чукотки» Виталия Мельникова, «Республика ШКИД» Геннадия Полоки, «Старшая сестра» Георгия Натансона, «В огне брода нет» Глеба Панфилова, «Женя, Женечка и „катюша”» Владимира Мотыля, «Июльский дождь» Марлена Хуциева, «Короткие встречи» Киры Муратовой, «Три тополя на Плющихе» Татьяны Лиозновой, «Хроника пикирующего бомбардировщика» Наума Бирмана.
Незаметно меняются общественные умонастроения. Всё больше узнает образованное меньшинство об интеллектуальном и художественном взлете Серебряного века. Для молчаливого большинства важен позорный крах «Программы КПСС», быстрое становление общества потребления, шик заграничной жизни, явленный и итальянскими и французскими фильмами и роскошными (по советским меркам) одеждами иностранных туристов. Все это делает коммунистическую идею даже в ее «ленинском» первоначальном варианте все менее манкой.
И хотя еще пользуются популярностью строки Булата Окуджавы: «Я всё равно паду на той, на той единственной Гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной», пьесы Михаила Шатрова и «Братская ГЭС» Евгения Евтушенко, всё больший интерес вызывают мистика, религия, самообразование или чистый эскапизм. Выбор такой: уход в своебразнные культурные скиты или циническое приспособление к существующей реальности.
Сергей Миронов:
В 1969 году из дома по Баскову переулку, 12, выходит семнадцатилетний Владимир Путин, ученик десятого класса, и отправляется в Большой дом, Комитет государственной безопасности. Мальчик посмотрел фильм «Щит и меч» и хочет стать советским разведчиком. Он предлагает Комитету государственной безопасности свои услуги. Юный Путин получает отказ: «Инициативников не берем!». Времена комсомольцев-добровольцев в далеком прошлом. Семидесятники входят в мир, где инициатива не приветствуется.
Николай Беляк:
7 ноября 1967 года ленинградцы наслаждались невероятным зрелищем. Крейсер «Аврора» покинул свою вечную стоянку, подошел к мосту Лейтенанта Шмидта (сейчас Благовещенскому) и направил свое баковое орудие на Зимний дворец, как это было 7 ноября 1917 года. Страна отмечала 50-летие Октябрьской революции. Веселые и энергичные 60-е сменялись мрачными, безнадежными, вязкими 70-ми. Пропаганда восторженно восхваляет достижения социализма. Юбилеи идут один за другим: 50-летие Советской армии, комсомола, столетие Ленина. У молодежи оскомина от однообразных славословий.
Наталия Евдокимова:
Формально верность идеологии сохраняется. Но фактически Ленин теперь не бог, а комический персонаж. Герой анекдотов. Никакого другого кумира у семидесятников не появилось. Ленинизм не был заменен ни церковью, ни идеей либерализма, ни трудовой этикой. Ленина нет, и всё позволено. Любая большая идея казалась семидесятникам чем-то ненужным. У каждого – своя частная правда. Хрущев обещал коммунизм через 20 лет. Люди сомневались, но думали: «А что если… Чем черт не шутит». При Брежневе в коммунистические идеалы уже и из начальников никто не верит. Слова, произнесенные с трибун, – скучнейший ритуал. Их не слушают, им не придают значения. Идеи революции, еще недавно казавшиеся романтическими, воспринимаются как бабушкины сказки.
Сергей Миронов:
Александр Васильев:
Те, кому по-настоящему интересна политика, вместо «Правды» и «Известий» слушают западные радиостанции – Би-би-си, «Голос Америки», радио «Свобода». Мощная система глушения не слишком помогает.
Борис Элькин:
На двадцать лет время словно остановилось. Люди, пришедшие к власти в 1964-м, будут править страной до 1985 года. Они обеспечат стране стабильность и относительно высокий уровень жизни, не допустят большой войны. Но цена этой стабильности – отсутствие какого бы то ни было движения, новых лиц и идей. То, что потом назовут застоем.
Эдуард Лимонов:
Людмила Чубайс:
В любой стране и при любом режиме самый простой способ выбиться в люди – хорошо работать. Но в многочисленных ленинградских НИИ и КБ семидесятых годов посты завлабов занимают старшие братья – шестидесятники, а в начальниках – люди из поколения фронтовиков, которые годятся нашим героям в отцы. Перспективы карьерного роста близки к нулю, работа идет ни шатко ни валко.
Борис Элькин: «
Если нет объединяющей идеи и захватывающего дела – главной становится личная жизнь. Все сыты, крыша над головой есть, скромную зарплату платят регулярно, всем примерно одинаковую.
Валентин Семенов:
Живут в ожидании отпуска. Его детально планируют, о нем мечтают весь год.
Александр Васильев:
Людмила Чубайс:
Туристический аскетизм мирно уживается со стремлением украсить быт, чтобы всё было, что называется, как у людей. Стенка, чеканка, вагонка, хрусталь, сервиз. Товары в СССР не покупают – их достают. Возможностей мало. Джентльменский набор – «дачка, тачка и собачка» – доступен немногим. Тем сильнее радость обладания дефицитным товаром.
Людмила Чубайс:
В 1970-е годы в жизни людей важнейшую роль играет дефицит. То, за чем бессмысленно ходить в магазины. Джинсы. Сигареты «Кент». Пыжиковые шапки. Дубленки. Торт «Мечта». Ликер «Ванна Таллин». Журнал «Силуэт». Вещи занимают всё большее и большее место как символ престижа, успеха, демонстративного потребления. И многие начинают «крутиться» – доставать, обменивать, спекулировать, выпрашивать у иностранцев. Роль денег в жизни людей становится гораздо более важной, чем, например, в 1950-е или в 1960-е годы.
Альберт Асадуллин:
Кто-то хочет достать джинсы, кто-то – пластинку «Битлз». Одних манит замша, других – джерси. Но все поголовно хотят иметь книги. Собирание библиотек – в моде. В каждом сколько-нибудь «приличном» доме необходимо иметь собрания сочинений Валентина Пикуля, Юлиана Семенова, Александра Дюма. Эти книги в открытой продаже купить невозможно. Их получают только в обмен на макулатуру.
Книга из источника знаний превращается, с одной стороны, в часть интерьера, с другой – в своеобразный наркотик. В книгах иной, невиданный мир. Гораздо более живой и изменчивый, нежели явь. Чтение определяет не только мировоззрение, но и статус. Пикуля читают все. Значит, среди продвинутых модно не читать его вовсе. Продвинутая ленинградская молодежь предпочитает малодоступных Бродского, Солженицына, а кто и Камю с Лао-Цзы.
Борис Элькин:
Когда власть отвратительна, а карьера или омерзительна, или безрезультатна, можно уйти в скит, как бы скрыться. «Поколение дворников и сторожей», как пел Борис Гребенщиков. Самой лакомой считалась профессия оператора газовой котельной. Сидишь в тепле. Пишешь роман. Или стихи. Или грунтуешь холст. Или выпиваешь с приятелями. И только время от времени записываешь показания приборов.
Александр Тронь:
Середина шестидесятых: ленинградские бэби-бумеры – старшеклассники и студенты. Им, как и молодежи всех времен и народов, хочется проводить время вместе. Меж тем в городе страшный жилищный кризис – почти все молодые люди живут с родителями».
Андрей Гайворонский:
Одна из особенностей Ленинграда по сравнению с Москвой – обилие коммунальных квартир и общий недостаток жилой площади. Практически все посетители кафетериев были обречены до старости жить с родителями, редко приветствовавшими большие компании, да и просто гостей. В Невской дельте большую часть года стоит отвратительная погода, и поэтому гуляние компаниями по улице не доставляет радости.
Большинство живет в тесноте, с родителями. Деться некуда. Во дворцы культуры уже не ходят, на улице чуть ли не круглый год непогода.
Анатолий Белкин:
Михаил Яснов:
«Работа не волк, в лес не убежит». «Мы делаем вид, что работаем, а вы – что платите». Средний семидесятник – школьник старших классов, студент, инженер, работник кочегарки – мечтает покинуть постылое казенное место и отправиться рефлектировать, читать, ухлестывать за девушками, обсуждать с приятелями новую книгу или нелюбимого начальника. Для этого придумывается множество хитроумных приемов: «местные» командировки, сезонные гаймориты, семейная необходимость. В рабочее время улицы города полны народом.
С утра до позднего вечера (метро закрывается в час ночи) на Невском толпа. Тротуары – подиум, где дефилируют городские красотки и модники. Это променад: семейные прогулки с детьми, демонстрация достопримечательностей приезжим. Невский – клуб, здесь назначают свидания, случайно встречаются в толпе с давно пропавшими из вида приятелями, представляют и представляются. Невский – торжище, тут спекулируют, обменивают, занимают очередь, узнают, где «выкинут» дефицит. На Невском кавалеры охотятся за дамами, а дамы – за кавалерами. Невский – вече. Тут передают из рук в руки самиздат, самодельные кассеты подпольных рок-групп, миссионерствуют, разоблачают партократию или жидомасонский заговор. Здесь, как в Ноевом ковчеге, всё представлено и перемешано: хиппи и уголовники, фарцовщики и страстные поклонники симфонической музыки. Невский оставался своеобразной социальнотопографической зоной свободы.
Какие бы указания ни шли из Смольного, «граждане Невского проспекта» находили способы их обойти. Они носили одежду, носить которую категорически не рекомендовалось, читали запрещенные книги, нарушали монополию государства на куплю-продажу, слушали западную музыку, предавались свободной любви, верили в Бога, употребляли наркотики и дружили с иностранцами. На Невском ходили в кино, толкались в магазинных очередях, сидели на лавочках в Катькином садике. Но прежде всего – пили кофе.
Советский модный типаж – женщина-труженица, пресловутая девушка с веслом. Хлеб собирали женщины-комбайнеры, на заводах работали женские бригады. «Студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, просто красавица» – эта крылатая фраза из «Кавказской пленницы» долгое время была комплиментом в адрес советской женщины. Красоте отводилось последнее место. В комсомолке главное не красота, а вымпел за ударный труд.
Игорь Травин:
Галина Синцова:
Юлия Демиденко:
На рубеже 1960–1970-х годов население Страны советов живет преимущественно в городах. Многие семьи переехали хоть и в маленькие, но отдельные квартиры. Годы экономической стабильности отразились на благосостоянии людей: на прилавках магазинов впервые много импортных товаров.
Игорь Травин:
После долгого противостояния двух систем (капиталистической и социалистической) наступает разрядка, возникают культурные контакты: приезд зарубежных артистов, кинофестивали, обмен музейными выставками. Запад перестает быть таким враждебным, когда речь заходит о кино, музыке и моде.
Александр Васильев:
–
–
–
–
Галина Габриэль:
В семидесятые годы мода вдруг стала важна для каждой советской женщины. Она уже выучилась фигурному катанию, закончила музыкалку и вуз, побывала на неделе французского кино и видела живых иностранцев. Они жили в Советском Союзе, а одеваться хотели как в Европе. Но им категорически не хватало на себя времени, поэтому создавать уникальный образ они должны были, что называется, без отрыва от производства.
И всё же открываются новые ателье мод, в каждом квартале есть свой детский сад, школа, парикмахерская, которая традиционно открывается в 7 часов утра.
Галина Гребень:
В советских парикмахерских доступные цены: простая стрижка стоит сорок копеек, прическа – рубль двадцать, химическая завивка – четыре рубля. Кроме того, внимательные мастера в парикмахерских чутко следят за последними веяниями моды.
Юлия Беломлинская:
В 1967 году в СССР приезжает восходящая звезда французской эстрады юная певица Мирей Матье – она покоряет публику не только голосом, но и стильным обликом. Все барышни мечтают походить на нее – стать брюнетками и сделать стрижку а-ля Мирей Матье.
Галина Гребень:
Лайма Вайкуле:
Большой популярностью у советских женщин пользуются прически, которые могут держаться целую неделю. Правда, спать эту неделю приходится в сеточках, чтобы не помять прическу.
Галина Синцова:
Представьте себе: тридцать мастеров одновременно из пульверизатора поливают мебельным лаком головы своим клиенткам – в салонах стоял смог, сидящего рядом не видно. Но парикмахерская – это не только вредное производство, но и своеобразный женский клуб. Здесь, в химических испарениях, судачат о мужьях и возлюбленных, обмениваются модными новинками.
Игорь Травин:
Причесанная и вдохновленная женщина спешит на свое рабочее место. Но прежде, чем приступить к выполнению трудового плана, она должна выполнить свой личный план по красоте – начинается процесс боевой раскраски.
Советское косметическое производство семидесятых не балует покупателей качеством и разнообразием косметики: крем «Ланолиновый» и мыло «Туалетное» – вот основной ассортимент в галантерейных магазинах. В дефиците даже черная тушь «Ленинградская» для бровей и ресниц.
Лайма Вайкуле:
Марина Ильина:
Есть подозрение, что варили тушь на мыле. Потому что не дай бог какая-нибудь там слезинка или на ветру глаз заслезился – это всё течет. В советских фильмах тех времен не просто так показывают: когда девушка заплакала, всё лицо в черных разводах. Сейчас заплачет героиня – не будет у нее этих черных разводов. Хорошая тушь не потечет.
Дефицит косметики восполняется самопальным производством, то есть тем, что сами делают в домашних условиях, – и здесь уже нет предела человеческой фантазии и природной смекалке. Каждая женщина от поварихи до главной бухгалтерши на какое-то время становится дипломированным химиком.
Галина Синцова:
Марина Ильина
Чтобы получить модные перламутровые тени используют амальгаму елочных игрушек. Популярны наборы чертежных инструментов – готовальни. Например, брови выщипывают рейсфедером.
Был такой вариант, как стеклограф – сейчас есть такие фломастеры, которыми пишут на дисках лазерных, чтобы не стиралось. На предприятии были стеклографы, чтобы на пробирках писать. Если удавалось достать стеклограф и навести себе стрелочки, то стрелки оставались на неделю, это было фактически тату.
Можно было мыться – это не растекалось, не попадало в глаза. Само по себе просто тихо-тихо на коже растворялось, а потом их наносили снова. Стрелки стеклографом, синие тени, мыльные ресницы – и ты королева.
В середине семидесятых эпохальным для ленинградских модниц становится открытие магазина польской косметики «Ванда». Попасть туда можно, отстояв трехчасовую очередь, ассортимент небогатый, но качественный. С этого времени запах всех женщин приобрел утонченный оттенок польских духов «Быть может».
Утренний туалет закончен и пора бы приступить к работе, но наступает время женской политинформации о том, что и где сейчас носят. Новости черпались отовсюду: из нового кинофильма, с фестиваля Сан-Ремо по телевизору или из поездок в Польшу или Прибалтику, там, конечно, тоже социализм, но с приятным западным акцентом.
Лайма Вайкуле:
Прибалтика сыграла огромную роль в советской моде 70-х годов, именно там издавались журналы «Силуэт», «Банка», «Ригас модас», в которых попадалось что-то свежее и действительно модное. Но если таллинский «Силуэт» можно, хотя и с огромным трудом, купить, то настоящим западным журналом мод торгуют из-под полы.
Юлия Демиденко:
Людмила Алябьева:
Модницы не хотят возвращаться к канону советской женственности – девушке с веслом. Хочется достичь элегантной простоты кинозвезды, но непонятно как. Тогда советские женщины решают: всё дело в модных западных вещах. То плащи из болоньи, то сапоги-чулки. То кремплен войдет в моду, то замша. То позарез необходима холщовая сумка и складной японский зонтик, то туфли на платформе и мини. Причем не глядя, что выше или ниже этого мини.
Сравнение качества отечественных и импортных товаров явно не в нашу пользу – власти бьют тревогу. В 1971 году в газете «Правда» появляется директивная статья «Мода и экономика». Отныне директора швейных фабрик должны следить за последними тенденциями модных шоу Парижа, Рима и Милана. Сделать советскую моду жизнеспособной должны дома мод, которые, по замыслу начальства, станут конструкторскими бюро советской моды.
Галина Габриэль:
Лилия Киселенко:
Страна советов производит огромное количество неплохих атомных подводных лодок и лучший в мире автомат Калашникова. Но когда дело касается легкой промышленности, ситуация становится крайне тяжелой, как в анекдоте: «Мы как ни налаживаем выпуск швейных машин, у нас всё пулеметы получаются». Специфика модной индустрии, ее быстротечность и разнообразие категорически противоречит основным принципам плановой экономики. Если в моде существуют сезоны продолжительностью в полгода, в нашей экономике главенствует план на пять лет. И это план – государственный закон.
Галина Синцова:
Галина Габриэль:
Надежды советских женщин на выпуск качественной продукции отечественными фабриками не оправдывались. Магазины женской одежды по-прежнему переполнены костюмами и блузами однообразных фасонов и расцветок.
«Я, может быть, скоро умру, а так никто и не узнает, какой у меня был вкус», – был такой дамский мем. Модные вещи не покупали, а доставали. Если универмаги выбрасывали модные сапоги или блузки, мгновенно выстраивалась гигантская очередь. И пристраиваясь к хвосту этой очереди, покупательницы часто не знали, что дают в начале. Ясно было только одно: нужно вставать и хватать. «Простите, пожалуйста, вы последняя?» – «Больше двух в одни руки не давать».
Надежа Тушакова:
Владимир Ильин:
Чтобы снизить потребительский ажиотаж и частично решить проблему с бесконечными очередями, решено наладить с помощью ленинградских универмагов выездную торговлю на фабриках и заводах.
Надежда Тушакова:
Профсоюзные работники ведут строгий учет количества заказанных товаров в духе законов социального равенства, поэтому привезенного товара всегда не хватает на всех желающих. Сознательные граждане без лишних эмоций распределяют дефицит по принципу лотереи.
Галина Габриэль:
Главной поговоркой 70-х было: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». И записная книжка с полезными телефонами была посильнее, чем «Фауст» Гёте. Причем номера писались не по именам и фамилиям, а в соответствии с товарами и услугами. Например,
Александр Васильев:
Владимир Ильин:
Хотя в СССР и провозглашено всеобщее равенство, но, как говорится, все равны, а некоторые равнее. Есть женщины, избавленные от стояния в очередях и поиска дефицита, у них свои возможности и свои магазины.
Светлана Ваньковнч:
К иностранцам в Советском Союзе традиционно отношение особое. Для интуристов в Ленинграде открыт магазин «Березка», а в универмаге Гостиный двор есть специальный зал для дипломатических работников из социалистических стран.
Надежда Тушакова:
В СССР существует небольшая прослойка граждан, зарабатывающих валюту своим трудом: это инженеры, строящие ГЭС и АЭС по всему миру, спортсмены, артисты, моряки дальнего плавания. Но только часть этой валюты они могут тратить за границей, остальные деньги выплачиваются в бонах и сертификатах, которые можно потратить на родине в специальных магазинах типа «Альбатрос», предъявив документы.
Юлия Демиденко:
Элеонора Курринен:
А что делать, если недоступна модная кофточка из чекового магазина или фиолетовые перчатки из Парижа? Единственная радость – это кусок импортной ткани, купленной по случаю. Остается последнее – воплотить свою мечту о новом платье в ателье мод. В обеденный перерыв женщина думает не о еде: ей нужно успеть доехать до ближайшего ателье мод, обсудить облюбованный фасон, снять мерки и как ни в чем не бывало вернуться на работу.
Татьяна Игнатьева:
Ателье делятся на классы: ателье люкс, первой и второй категорий, в зависимости от квалификации портных и закройщиков, но, как и всё остальное производство, ателье – часть плановой экономики, и от них требуют определенного количества выполненных заказов.
Элеонора Курринен:
Юлия Демиденко:
У частной портнихи, помимо ее безусловного мастерства и вкуса, есть еще одно преимущество – так называемый приклад. Это кружева, ленты, пуговицы, манжеты, иногда оставшиеся еще с дореволюционных времен. Но есть одна проблема: мастерская частной портнихи находится в комнате коммунальной квартиры, что не афишируется даже среди соседей, ведь частное шитье в СССР запрещено.
Марина Ильина:
Ольга Вайнштейн:
Татьяна Алябьева:
Впрочем, у большинства не было ни денег, ни времени для того, чтобы разъезжать по частным портнихам или ателье. Они обшивали себя сами. Благо записаться на курсы кройки и шитья в СССР было довольно просто: объявления с призывом поступать на эти курсы висели на всех дворцах культуры. Оставалось только купить швейную машинку.
Шьют все, как умеют. У кого-то получаются удивительные, как принято сегодня говорить – эксклюзивные, вещи, особенно если можно достать хорошую точную выкройку. Но выкройка лишь начало процесса, где женщина превращается в модельера и экспериментальное производство в одном лице. Если нет подходящей ткани, пуговиц или фурнитуры, нужно включить фантазию и не бояться результата.
Елена Ларина:
Юлия Беломлинская:
Марина Ильина:
Вещь, сделанная своими руками, – самая любимая. В ней и творчество, и труд, и самоокупаемость. Но любая модница мечтала, что когда-нибудь наступит день и она придет на работу в одежде с биркой «сделано не в СССР». И это будет подлинный триумф. В СССР строго соблюдается государственная монополия внешней торговли. И тем не менее с середины 70-х годов на Невском проспекте появляются юноши со спортивными сумками, набитыми импортными вещами.
Александр Васильев:
В это время в Советском Союзе учится много студентов из разных стран. И часто они становятся проводниками из индустрии западных стран. Даже те, кто живет в небогатых африканских странах, имеют возможность при пересадке в Париже купить какие-то вещи, а затем здесь втридорога продать.
Владимир Ильин:
Молодые загорелые парни с Невского проспекта были одеты во всё импортное, курили настоящие «Мальборо». Но дело не ограничивалось внешним видом, они перенимали западный подход к делу. Если работающая женщина не могла прийти за покупкой, фарцовщик сам приходил к ней на работу.
Елена Ларина:
Светлана Ванькович:
Одеваться у фарцовщиков дорого. К тому же их самих не так много, и товара в их спортивных сумках на всех модниц не хватает. Тут-то и нашлись умельцы, так называемые цеховики, которые начинают подделывать всё до последней заклепки и молнии.
Айдын Джебраилов:
Самопальные джинсы делали в Грузии и в Армении. Все, кто ездил отдыхать на берег Черного моря, находил возможность их приобрести. Их еще производили страны соцсодружества. Они были довольно дешевые, их расхватывали в одну минуту, но польские и индийские джинсы это был такой вариант для бедных.
К концу рабочего дня советская женщина со свежей укладкой, с накрашенными ресницами, в новых, купленных за половину месячной зарплаты, финских сапогах, выходит на улицу. Она ловит на себе восхищенные взгляды!. Нет, это не Барбара Брыльска, не Мирей Матье и даже не Катрин Денев, это она – инженер-конструктор третьего отдела Ленпродмаш, и она самая красивая.
Александр Васильев:
Семидесятые годы – эпоха неверия. Ценности, внушаемые государством (уравниловка, верность партии, атеизм), мало кого увлекают. В моду неожиданно входит Восток. Все лечатся таинственным алтайским веществом мумиё, ездят искать таинственную Шамбалу, читают Конфуция или Акутагаву и занимаются боевыми искусствами. Из этих самых искусств самое модное – это карате.
Альфат Макашев:
В самом начале шестидесятых годов ленинградский ученый и борец-любитель Альфат Макашев занимался в Публичной библиотеке. Он обнаружил, что в отделе «Россика», куда поступали иностранные книги, появилась книжка под названием «Карате, или Искусство борьбы пустой рукой» – американский учебник по карате с картинками. Альфату Макашеву показалось это крайне любопытным, и он прямо в Публичке, зная, что книгу вынести не дадут, перевел ее с английского на русский, а все картинки перерисовал на кальку. Таким образом, в распоряжении русских любителей карате появился первый настоящий классический учебник. В Америке он выдержал пятнадцать изданий. Для истории ленинградского карате – это коренное событие, эта книжка сыграла ту же роль, что и «Бедная Лиза» в истории русской литературы.
Альфат Макашев:
Карате – не только единоборство, это своеобразная философия, моральный кодекс. Традиционный путь обучения карате – от мастера к ученику – был недоступен, так как иностранцев в СССР практически не было, а сами советские граждане за рубеж почти не выезжали. Книги по карате заказывали морякам, которые ходили в загранку, и всем, кто имел шанс выехать из страны. Затем их переснимали в домашних фотолабораториях и распространяли среди своих.
Юрий Васильков:
В 1967 году на советские экраны чудом попадает фильм Акиры Куросавы «Гений дзюдо». Широкие массы узнали слово «карате» и стали бредить неведомым и, казалось, непобедимым боевым искусством.
Валерий Никонов:
Почти до конца семидесятых карате существовало без всякой организации. Занятия и соревнования проходили подпольно, информация передавалась из уст в уста.
В 1974 году в Ленинградском ветеринарном институте, прошел первый подпольный чемпионат Ленинграда по карате. Приняли в нем участие не только ленинградские спортсмены, но и украинцы, эстонцы, москвичи и даже один каратист из Лаоса – студент одного из ленинградских вузов. Все думали, что победят москвичи, потому что тренировал их знаменитый Сато Сан, чемпион Токио по карате. Он работал торговым представителем в Москве и тренировал московских любителей. Но выяснилось, что ленинградцы, которые учились карате по книжкам, были посильнее москвичей, они победили почти во всех весовых категориях.
Валерий Никонов:
Мода на таинственное восточное единоборство охватывает самые разные социальные группы, в частности в Малом оперном театре, как тогда назывался Михайловский, на третьем этаже в середине 70-х существовала секция Владимира Ивченко, человека из обкома комсомола. Посещали ее в основном балетные и драматические артисты. Им была интересна вся эта таинственность, вся эта восточная оккультность, а с другой стороны, сцендвижение, которое они потом использовали на профессиональной сцене.
Юрий Васильков: «
Восточные единоборства, как и восточная философия, оказываются чрезвычайно притягательны для ленинградского музыкального андеграунда. Виктор Цой перемежал музыкальные репетиции отработкой приемов карате. Много позднее навыки этого боевого искусства он будет использовать в своих работах в кино. Лишь в 1978 году, когда партия осознала масштаб популярности карате, советские чиновники решили возглавить движение, были созданы федерации, разработана система аттестации, начали регулярно проводить соревнования.
Осень 1979 года, первый открытый чемпионат Ленинграда по карате. Начинался он в спортивном клубе «Петроградец», но стало ясно, что этот маленький клуб не вмещает всех желающих, и Зимний стадион, куда перенесли чемпионат, тоже не мог вместить всех желающих. Люди лезли в окна, стадион был оцеплен милицией, имена двух победителей в абсолютной категории, Владимира Илларионова и Николая Карпова, сразу приобрели всесоюзную известность. Казалось, что карате вышло из подполья на поверхность и стало зрелищным популярнейшим видом спорта.
Арнольд Риш:
Альфат Макашев:
Год спустя карате возьмет новую планку в Ленинграде. СКК у Московского парка Победы будет заполнен до предела. В городе пройдет чемпионат СССР по карате 1980 года, первое место у ленинградца Арнольда Рита.
Арнольд Риш: «
В шестидесятые и семидесятые годы почти в каждом квартале Ленинграда существовали спортивные площадки. Здесь ребята играли в футбол и хоккей, обычно было какое-то небольшое деревянное помещение для раздевалки, место, где собирались и что-то обсуждали с тренером. Как раз вот в этих-то пристройках начали заниматься карате любители. Делали они это истово, с фанатизмом, а детей это привлекало, и многие из тех, кто гонял в футбол, хотели начать бороться, заниматься этим экзотическим видом спорта. Но это было почти невозможно, потому что никакой инфраструктуры не было: это были любители, всё было бесплатно. Но спрос рождает предложение, и некоторые спортсмены-каратисты начинают набирать платные секции, так карате становится бизнесом.
Новые секции появляются, как грибы после дождя. Слово «карате» обладает магической силой. Любой, кто назвался мастером карате, мог открыть секретный клуб. Профессионалов мало, а шулеров определить практически невозможно. Некоторые пытаются устанавливать в клубах почти сектантские правила, любые странности воспринимаются как часть экзотического боевого искусства. Люди готовы платить деньги, и многие этим пользуются.
Каждый каратист знает, что такое макивара. Это, как лапы у боксеров, прибор, устройство для отработки силы ударов. В Ленинграде появляется особая новая вещь – макивара Шустова. Эти дощечки – макивары – позволяют измерять силу удара. Они придуманы каратистом и физиологом Владимиром Николаевичем Шустовом здесь, в Ленинграде. Этот предмет запатентован. Он позволяет измерять относительную силу бойцов.
Владимир Шустов:
В 1979 году Осака становится побратимом Ленинграда. Советская традиция установления братских отношений между городами помогает невероятному событию: на турнире в 1981 году питерские каратисты встречаются с японскими. Вот он, момент истины, когда можно проверить себя в состязаниях с создателями карате. Блестяще выступает Николай Карпов.
Валерий Никонов:
Арнольд Риш:
Еще одно эпохальное событие, произошедшее в Ленинграде, – это выход учебника на кафедре рукопашного боя Военного института физкультуры. Учебник под редакцией профессора кафедры, генерала Чихачева так и назывался «Рукопашный бой». В этом учебнике впервые в истории на русском языке был раздел, который назывался «Карате», причем написан этот раздел был восточным цветастым языком. Например, такая фраза: «От карате, игнорирующего практику ударов, пользы не больше, чем от фруктового дерева, не приносящего плодов». С момента выхода этого учебника в Советской армии под названием «карате» или под названием «рукопашный бой» изучают это восточное единоборство, и все наши десантники проходят школу карате.
Юрий Чихачев:
Странный неолимпийский вид спорта начинает вызывать всё большие подозрения у партийного руководства. Раздражает многое: и то, что движение развивается снизу, и то, что секции зачастую работают нелегально, а самое главное – вокруг атмосфера тайны. Страна, воюющая в Афганистане, с подозрением относится ко всяким восточным таинствам, пришедшим с Запада. Не является ли карате идеологической диверсией?
Валерий Никонов:
Сначала в 1981 году выходит Указ Президиума Верховного Совета РСФСР «Об административной и уголовной ответственности за нарушение правил обучения карате», позже, в мае 1984 года, Спорткомитет СССР издает Приказ № 404 «О запрещении обучения карате в спортивных обществах». Это становится окончательным и полным запретом карате в СССР. Среди причин: несоответствие миролюбивому духу советского спорта, излишняя агрессивность.
Альфат Макашев:
Валерий Никонов: «
Каратисты и до официальных запретов нередко сочетали свои занятия в секциях с такими профессиями, где их навыки могли пригодиться. Теперь, когда спортсмены оказались на улице и в подполье, альтернативы не всегда радуют. Знаменитый чемпион Ленинграда и СССР Николай Карпов многие годы и тренировал, и работал в одном из баров Ленинграда.
Валерий Никонов:
Андрей Логинов:
Валерий Никонов:
В период запрета карате сохранилось в Советской армии, где отказались от названия опального боевого искусства и окрестили тот же комплекс приемов рукопашным боем. Но была и другая сфера, куда пришли приемы карате – кинематограф. Каскадеры и постановщики сцен рукопашного боя могли работать с карате вопреки запрету. В Ленинграде этим занимался Андрей Логинов.
Андрей Логинов:
В начале девяностых вместе с лавинообразным ростом преступности усиливается интерес криминальных структур к карате. Некоторые авторитеты окружены легендами об их невероятных боевых навыках. В обществе карате начинают ассоциировать с криминалом.
Андрей Константинов:
В девяностые годы карате приобретает и быстро теряет криминальную ауру. Умение эффектно наносить удары оказывается неэффективным способом решения реальных задач в преступном мире.
Андрей Константинов:
Но именно в девяностые карате возрождается как боевое искусство и вид спорта. В Ленинграде создаются федерации боевых искусств, при Институте Лесгафта открываются курсы, куда приходят тренеры, выходящие из подполья, за несколько лет подготовку прошли более шестисот человек. В 1992 году именно в Петербург впервые приехал легендарный Чак Норрис, это признание питерских каратистов и продолжение дружбы с братьями Олегом и Арнольдом Ришами.
Арнольд Риш:
В середине 1970-х по Ленинграду ходила шутка: «В СССР нет безработицы, но никто не работает. Никто не работает, но производство растет. Производство растет, а магазины пусты. Магазины пусты, а дома столы ломятся. Столы ломятся, но все недовольны. Все недовольны, но голосуют за».
В последние десятилетия советской власти известное выражение: человек есть то, что он ест, звучит вполне актуально. Содержимое холодильника гражданина СССР зависит не столько от доходов, сколько от возможностей еду приобрести (через знакомых продавцов, директоров магазинов, в спецраспределителях). Только в ресторане элитная по тем временам еда одинаково доступна всем клиентам. Энергия ресторанной стихии недаром кажется вызывающей на фоне степенного, подконтрольного советского быта. В этом карнавальном бесновании видятся призраки грядущей новой, несоветской жизни.
Александр Дементьев:
Евгений Вышенков:
Игорь Мельцер: «
Лев Щеглов:
Виктор Топоров:
Ассортимент продуктов в магазинах больших городов небогат: сорта три сыра, один сорт пельменей, колбаса вареная, цыплята мороженые, прозванные народом «синими птицами», и навевающие грусть сосиски. В провинции и того не было. А вот в ресторанах водились и так называемые дефицитные продукты.
Вадим Розмаринский:
Александр Колкер:
Александр Кудрявцев:
Игорь Мельцер: «
Александр Колкер:
К 1970-м годам сложилась уникальная ситуация: зарплаты худо-бедно росли, а цены были заморожены плановой экономикой. В 1970 году люди в среднем получали 126 рублей в месяц, а порция черной зернистой икры в ресторане гостиницы «Астория», одном из самых фешенебельных в Ленинграде, стоила рубль семьдесят. Паюсная не дотягивала до рубля. Самое дорогое горячее блюдо – «цыпленок табака» – меньше трех рублей.
Георгий Ковенчук:
Анатолий Белкин:
Ресторанов в Ленинграде было немного – десяток на Невском и один-два в каждом районе. Большинство горожан посещали их редко – хорошо, если раз в год. Встреча выпускников, юбилей, свадьба, решающее свидание влюбленных. Такой поход потом долго вспоминают, к нему готовятся.
Сергей Мигицко: «
Светлана Бутовская:
Еда была не самым главным в советском ресторане. Тем более что сегодняшним разнообразием блюд и кухни там и не пахло. Что такое, скажем, пицца, знали из книг только некоторые продвинутые советские граждане. А слово «карпаччо» ассоциировалось скорее с залами Эрмитажа. Но для обычного ленинградца ресторанная пища являла собой необычайное богатство, чудо разнообразия.
Александр Колкер:
Вадим Розмаринский:
Вечерний Невский. Горит немудреная неоновая реклама. Магазины уже закрыты, но люди продолжают стоять в очередях. Только теперь не к прилавкам Гостиного двора или Елисеевского магазина, а к дверям ресторанов и кафе. А на этих дверях таблички «Мест нет». Рубль имеет хождение на всей территории Советского Союза – написано на дензнаке. Но в ресторане еще надо уметь заплатить. Плату принимает швейцар. Не нынешний ряженый, с поклоном открывающий дверь перед посетителем, а святой Петр, стоящий у врат рая.
Вадим Розмаринский:
Лев Щеглов:
Евгений Вышенков:
Давид Голощекин:
Александр Дементьев:
Официант – важный человек, выгодный жених, завидный приятель. Родством или дружбой с официантом дорожили, гордились. Достоинство официанта не в зарплате и не в должности. Он сам кузнец своего счастья.
Вадим Розмаринский:
Игорь Мельцер:
Александр Дементьев:
Вадим Розмаринский:
Андрей Константинов:
Александр Колкер:
Игорь Мельцер:
Сергей Мигицко:
Нелегальный доход распределяется по всей ресторанной вертикали – от официанта до руководителей трестов ресторанов и кафе. В целом по стране огромные суммы. Перепадает всем.
Александр Дементьев:
Игорь Мельцер:
В советских ресторанах брежневского времени стало возможным услышать лучших музыкантов страны. Получилось это так. В 1970 году зарплата рабочего в СССР – рублей 130. А вот вокально-инструментальный ансамбль «Добры молодцы» ухитрился за время гастролей заработать столько, что каждому из молодцев хватило на покупку новых «Жигулей». Не избалованные посещением столичных музыкантов жители сибирских таежных поселков на ура принимали популярных исполнителей.
Николай Резанов:
И тогда министерство культуры распорядилось пресечь это безобразие. Музыкантам запретили давать больше 14 концертов в год. А они уже привыкли к своим космическим заработкам. И музыканты ринулись в рестораны… Так государство, само того не желая, создало уникальную рыночную реальность: граждане, у которых в кармане водились лишние деньги, могли заказать свою любимую мелодию исполнителям-профессионалам. А заказывали они, как правило, что-нибудь, не укладывающееся в рамки советской эстетики.
Николай Резанов:
Эдуард Хиль:
Один из принципов рыночной экономики – кто платит, тот и заказывает музыку. В СССР этот закон не действовал: слушай, что дают. А вот в ресторанах богатый клиент, а не государство, платил музыкантам, чтобы они исполнили специально для него то, что ему хочется. Эти деньги на сленге музыкантов назывались «карась». А на языке юридическом – нетрудовые доходы.
Эдуард Хиль: «
Николай Резанов:
Вадим Розмаринский:
Николай Резанов:
Впрочем, не всё было столь радужно. Репертуар ресторанных музыкантов подлежал цензуре, а некоторые мелодии просто запрещались.
Николай Резанов:
Алексей Канунников:
Давид Голощекин:
Андрей Константинов:
Сергей Мигицко:
Давид Голощекин:
Александр Дементьев:
Давид Голощекин:
Впрочем, и у партийного руководства были свои музыкальные пристрастия, и они тоже приглашали на свои приватные застолья любимых музыкантов.
Эдуард Хиль:
Ресторан – роскошная декорация для знакомства и ухаживания. Вино, музыка, танцы… В 1970-х не было ни сайтов знакомств, ни ночных клубов. Амурных приключений и женщины, и мужчины ищут в ресторане. Дамы самых разных возрастных групп, профессий и сословий устремляются сюда, желая отвлечься от скучной повседневности.
Давид Голощекин:
Где танцы – там и амуры. Ночных клубов в СССР не было. Ресторан – роскошная декорация для знакомства и ухаживания. Музыка, танцы, вино. И тут свои правила игры.
Лев Щеглов:
Вадим Розмаринский:
Игорь Мельцер:
Кроме любительниц приключений, в ресторанах постепенно появляется всё больше профессионалок. Хотя официально в Советском Союзе с проституцией было покончено еще в 1934 году.
Галина: «
Андрей Константинов:
Александр Дементьев:
Советский человек обучен поведению на работе, в гостях, на партсобрании. А вот в ресторане можно давать взятки, приставать к незнакомкам, заказывать белогвардейские песни и кидаться деньгами. Демонстрировать полную разнузданность, нарушение всех и всяческих приличий. Власть относилась к ресторанам настороженно: здесь легковерных граждан вербуют шпионы, здесь напиваются темные личности. С другой стороны, ресторанная касса пополняет госбюджет. Да и сами советские партработники не прочь посидеть за ресторанным столиком.
В результате на ресторанные безобразия власть смотрит сквозь пальцы. Главная поговорка: «Чтоб тебе жить на одну зарплату». Миллионы людей зарабатывают деньги помимо государственной службы: стоматологи, репетиторы, фарцовщики, шабашники… Потратить эти деньги непросто. В ресторане ленинградец преображается. И публика, и персонал ведут себя здесь как герои советских фильмов про разгул нэпа или загнивающий Запад. В ресторане человек становится, как говорится, морально и идеологически нестойким. Здесь есть свои правила игры, и игра эта предполагает риск, ловкость, отвагу. Ресторан – антимир.
Лев Щеглов:
Евгений Вышенков:
Лев Щеглов:
Давид Голощекин: «
Александр Дементьев:
Виктор Топоров:
Бессмысленными и бестолковыми ресторанными подвигами гордились, их годами пересказывали в кругу друзей. Гордиться можно было не только тем, что сам какого-то хама отметелил, но и тем, как тебе в ресторанном угаре дали по физиономии. Ресторан становился всё опаснее. И это было началом конца…
Вадим Розмаринский:
Евгений Вышенков:
Александр Дементьев:
Александр Кудрявцев:
Светлана Бутовская:
В ресторанах появились новые сотрудники – вышибалы, они же воро́тчики, крепкие ребята, бывшие и действующие спортсмены.
Евгений Вышенков:
Александр Дементьев:
Евгений Вышенков:
Андрей Константинов:
Но в СССР ресторанов было мало, а чемпионов – много. Не идти же им всем после окончания спортивной карьеры токарями на заводы. Красивая жизнь она рядом, за этими дверями ресторана. Там музыка, девочки, большие деньги. И многие из тех, кто не мог войти в ресторан с парадного входа, стали заходить туда с черного.
Евгений Вышенков:
Советский ресторан 80-х – не единственное место, где сколачивается первоначальный капитал и нагуливается пушечное мясо криминальных разборок 90-х годов. Если нет закона, действуют понятия. Но именно в ресторанах складываются бригады, которые впоследствии станут реальной силой в меняющейся действительности. Если одному-двум спортсменам-вышибалам не осилить не в меру разгулявшуюся компанию, на подмогу вызываются коллеги-спортсмены из других ресторанов. Совместными усилиями конфликты решаются быстро, конкретно и по понятиям.
Евгений Вышенков:
Спортсмен был силен тем, что он был готов решать вопрос здесь и сейчас. Это было крайне важно для тех, кто занимался, допустим, теневым бизнесом. Но и к 1987–1989 годам, когда государство вообще рухнуло, это оказалось единственной силой, которая решала все подобные вопросы.
С 82-го года началось то, что в народе окрестили «гонкой на катафалках». В течение трех лет один за другим умирают лидеры Советского государства – генсеки Брежнев, Андропов, Черненко. Пришедший к власти Михаил Горбачев закрыл половину винных магазинов, оставшиеся работали с 14 до 17 часов. Водку стали отпускать по талонам. В ресторанах же спиртное не переводилось. Доходное место стало приносить новые сверхдоходы… Меж тем экономика всеобщего дефицита на глазах разваливается. Начиналась новая эпоха, эпоха новых людей, которые умели зарабатывать деньги и надеялись только на себя.
Игорь Мельцер: «
Распад тоталитарного государства и накопление первичного капитала сопровождались болезненными процессами. Ресторан, как зеркало, отражал то, что происходило за его стенами.
Виктор Топоров:
Александр Дементьев:
Нынешние рестораны уже не те. Туда приходят вкусно поесть и выпить, решить деловые вопросы. А за музыкой, танцами, амурами, адреналином ходят в другие места. Все, что осталось от советского ресторана, колыбели дикого российского капитализма – это музыка. Та, что чаще всего звучит теперь в маршрутных такси.
В наши дни поэзия как будто перестала быть фактором общественной жизни, а вот в 1970-е стихи в общественной жизнь еще имели значение. «Пушкин! Тайную свободу / Пели мы во след тебе», – писал Блок на исходе жизни. Настоящая поэзия всегда оппозиционна. Первые союзы пишущей молодежи – литературные объединения, сокращенно ЛИТО, возникли в Ленинграде еще в революционные годы.
Мысль о том, что писать прозу и стихи – то же самое, что, скажем, решать математические задачи, что литературному творчеству можно учить как сложению дробей, – это поздняя идея. Ни Пушкина, ни Тургенева, ни Блока никто не учил писать, и сама эта идея появляется и осуществляется впервые только в 1918 году.
После национализации дома 24 по Литейному проспекту квартира князя Александра Дмитриевича Мурузи на втором этаже оставалась пустой. Именно там Николай Гумилев и Корней Чуковский открывают первую в истории России литературную студию при издательстве «Всемирная литература».
Во времена хрущевской оттепели ЛИТО Горного института и филфака ЛГУ – рассадники талантов. Битов, Городницкий, Кушнер, Горбовский – звездная россыпь имен.
Ко времени застоя мода на стихи прошла, забылись толпы поклонников поэзии в залах и на стадионах. Но девушки всё еще влюблялись в нищих поэтов. Поэт – что-то романтическое, вроде моряка, киноактера, укротителя тигров, и дети, особенно мальчики, рвались в поэтические кружки.
Собственно, единственным путем в литературу в Советском Союзе было вступление в Союз писателей. И всякий молодой человек, который занимался в ЛИТО, мечтал стать полноправным членом союза, писать книжки и печатать их. Но на рубеже 1960-х и 1970-х годов литературное творчество молодежи, становится делом опасным и непростым. Неприятность у советской власти на рубеже 1960-х и 1970-х происходили именно из-за писателей: дело Бродского, дело Синявского и Даниэля, дело Галанскова и Гинзбурга в Москве.
И поэтому, в конце концов, Союз писателей прекращает прием для сколько-нибудь способных молодых литераторов. И писателями начинают заниматься в Ленинграде в знаменитом Большом доме. Там, в 5-м отделении КГБ СССР, присматривают за их идеологической чистотой.
Но о том, что путь в большую литературу для них будет закрыт, тогдашние мальчики и девочки не догадывались.
Исполненные честолюбивых надежд, школьники 1960-х и 1970-х шли в литературные студии и объединения. В 1960-е годы главным таким учреждением был Литературный клуб «Дерзание» Дворца пионеров. Он собирал поэтов и прозаиков старшего школьного возраста. Невский проспект, архитектура Растрелли, юношеская романтика на фоне еще относительно либерального времени.
Две комнаты на втором этаже Аничкова дворца, клуб «Дерзание» – главное Ленинградское ЛИТО 60-х годов. Таланты вообще имеют свойство ходить вместе. Эти молодые люди могли перевернуть представление о русской поэзии. Первое поколение поэтов после Бродского – Виктор Кривулин, Елена Шварц, Евгений Вензель, Николай Беляк, Виктор Топоров, Геннадий Григорьев, Николай Голь – каждый из них, уж поверьте, мог претендовать на сборник в Большой серии «Библиотеки поэтов». Но судьба их сложилась чрезвычайно горько. Большинство сумело опубликоваться (если вообще сумело) только уже не очень молодыми людьми.
В «Дерзании» ценили острое словцо, соленую литературную шутку, способность мыслить не так, как все. Социальный статус определялся мерой таланта: бездари, первые ученики не пользовались авторитетом. Но в окружающем большом мире всё было наоборот.
Геннадий Григорьев:
Николай Голь:
Дружба с поэтами поколения Бродского, чтение перепечатанных на тонких листочках стихов Мандельштама, пение Галича и Высоцкого, юношеское клубление, как во времена Пушкинского лицея, скопление талантов – среда, из которой могли бы вырасти гении.
Геннадий Григорьев:
Николай Голь:
Беды вольнодумного литературного клуба начались в 1969 году. Страна готовилась ударным трудом отметить столетие со дня рождения Ленина. Тут-то и оказалось, что поэтическая молодежь из Дворца пионеров шагает не в ногу.
Алексея Адмиральского уволили из клуба. Он пытался покончить с собой и умер в психиатрической больнице. После изгнания Алексея Михайловича „Дерзание” держалось на двух столпах: поэтическом – Нине Алексеевне Князевой, и жизнерадостно-прозаическом, коим был Рудольф Михайлович Кац, любовно Рудик. В начале 80-х их тоже выжили из Дворца пионеров.
Варвара Князева:
Конец 1970-х – закатывалась слава клуба «Дерзание». Но поблизости, на Фонтанке, восходила звезда ЛИТО при пионерской газете «Ленинские искры».
В здании на Фонтанке, рядом с БДТ, помещались редакции почти всех ленинградских газет, в том числе «Ленинских искр». И хотя пионерская организация – вещь серьезная, но все-таки не такая, как КПСС или ВЛКСМ. И поэтому пионерам, как ни странно, дозволялось больше, чем их родителям и старшим братьям. «Ленинские искры» редактировали либеральные дамы Наталья Чаплина, Белла Куркова. При газете существовало ЛИТО, много лет им руководил Вячеслав Лейкин. Оттуда вышло несколько заметных поэтов.
Вячеслав Лейкин:
Татьяна Мнёва:
Вячеслав Лейкин:
Здесь дружили выпусками – от младших школьников до усатых инженеров и обремененных семьями выпускниц. И дружат до сих пор. Друг к другу было принято было относиться восторженно: «Гениально! Старик, ты гений!» Под прикрытием пионерской газеты удавалось даже выпускать сборники.
Вячеслав Лейкин:
В силу возраста студийцы перетекали во взрослые ЛИТО. На Обводном в 1979 году угнездилось одно из самых известных и вольнодумных ЛИТО Виктора Сосноры.
На мрачной набережной Обводного канала находился ДК им. Цурюпы, принадлежавший калошечному заводу «Красный треугольник». В 1979 году в ДК открылся ЛИТО замечательного ленинградского поэта Виктора Сосноры. Виктор Соснора, наряду с Александром Кушнером и Глебом Горбовским, несомненно, самый крупный из оставшихся в России официальных ленинградских поэтов. Поэт-футурист, поэт, пишущий для начальства абсолютно непонятно, его практически не публиковали. Единственное, что позволили, – это завести маленькое ЛИТО в окраинном Доме культуры.
Анджей Иконников-Галицкий:
Отец Григорий (Вадим Лурье):
17 мая 1980 года в Большом зале ДК им. Цурюпы состоялось первое публичное выступление студийцев Виктора Сосноры. Напечатаны были афиши, авторы впервые увидели свои имена прошедшими цензуру, народу было не очень много, но тем не менее. 1980 год – американцы бойкотируют московскую Олимпиаду, советские войска в Афганистане, год очень тяжелый с цензурной точки зрения, и вот такое событие – ученики замечательного, вольнолюбивого ленинградского поэта Виктора Сосноры публично читают свои стихи в официальном зале в городе Ленинграде.
Маленькое сообщество талантов создавало свой микромир. Союз микромиров образовывал андеграунд. Он определял литературную действительность больше, чем официальный союз писателей. Ночные стихочтения на квартирах, машинописные сборники, перепечатываемые по ночам на папиросной бумаге, чтобы больше получилось экземпляров, неофициальные журналы «Часы» и «Обводный канал», слава в Сайгоне – единственная возможная для поэтов конца брежневской эры.
Анджей Иконников-Галицкий:
Закат субкультуры ЛИТО совпал с закатом Советского государства. Последним прибежищем литературного полуподполья стали переводческие семинары. Во Дворце молодежи с 1982 года действовал переводческий семинар Виктора Топорова, при Союзе писателей – Эльги Львовны Линецкой.
Отец Григорий:
Евгений Мякишев:
ЛИТО образца 1970-х исчезли, их участники повзрослели, состарились, не только не перевернув мироздание, но и не сподобившись земной славы. Ленинград эпохи застоя не создал такой успешной поэтической когорты, как предыдущее поколение. Время не способствовало поэзии.
В марте 2007 года ушел из жизни поэт Геннадий Григорьев. От него остался только один прижизненный сборник стихов. Но с тех пор Геннадий Григорьев, один из самых сильных ленинградских поэтов поколения 70-х, был много раз издан, существует ежегодно вручаемая Григорьевка – поэтическая премия. Геннадий Григорьев был человек безбытный. Придумал стихотворение, прочитал, приятелям понравилось, ну и ладно. Жил, как говорили в его юности, «в стране поэзии».
«Моя любовь и молодость совпали с зарей социализма развитого», – писал Геннадий Григорьев. Он родился в 1949 году и свои главные стихи написал на рубеже 60–70-х. При жизни его считали скорее городской достопримечательностью и часто путали с более известным однофамильцем Олегом. Он жил во внешне благополучную, но совершенно не созданную для поэзии эпоху.
Владимир Рекшан:
Говорить и сочинять стихи Гена Григорьев начал одновременно. Его врожденный, органический талант почти не нуждался в шлифовке. Детские стихи Григорьева по форме не уступают взрослым: звонкий ритм, классическая рифма, злободневное содержание.
Галина Григорьева:
Геннадий Григорьев как поэт сформировался в ленинградском Дворце пионеров, в литературном клубе «Дерзание». С момента появления он удивил абсолютно зрелыми стихами и той неожиданной, чрезвычайно веселой манерой, которой он был верен всю жизнь. Он так и не вышел из юности, практически не эволюционировал, каким был поэтом в 19 лет, таким он оставался и до 50-ти с хвостиком.
Николай Голь:
Педагог «Дерзания» Нина Алексеевна Князева не столько учит, сколько любит учеников и поэзию. Григорьев сразу становится звездой, его в лицо называют гением и водят по компаниям и квартирам как первоклассного поэта-импровизатора.
Виктор Топоров:
Еще в «Дерзании», в 19 лет Григорьев пишет «Этюд с предлогами» – настоящую поэтическую и жизненную программу:
Этой программе он не изменит – прекрасно будет обходиться без любых материальных благ и останется вне любых объединений и определений. Но в 1968 году это поэтическое заявление кажется юношеской бравадой. Ни стихи, ни мировоззрение, ни социальное положение не вызывают сомнения в его успехе.[2]
У Геннадия счастливая юность. Две младшие сестры, обожавшая его мама, Тамара Николаевна, и очень уважительно относившийся к нему отец, Анатолий Иванович, крупный строительный начальник. Я помню как на первом курсе мы с Геной и еще с одним его однокурсником выпивали на Новосибирской улице. Меня поразила деликатность домочадцев – никто не заходил, не тревожил. Поздно вечером приходит отец, приоткрывает дверь и говорит: «Геша, выпиваешь с приятелями? Вот тебе от папы!» Он кидает нам связку бананов – вещь тогда чрезвычайно редкую.
Галина Григорьева:
Виктория Путятина:
В конце 60-х годов Геннадий Григорьев поступает на филологический факультет Ленинградского университета. Но вскоре становится ясно: учебная дисциплина и академическая наука не для него. Он вышел из клуба «Дерзание» и навсегда остался человеком клуба. Только теперь это не поэтический клуб во Дворце пионеров, а знаменитые кафетерии того времени – «Академичка» и «Сайгон». Здесь его слушатели, почитатели, приятели и учителя.
«Академичка» – это столовая Академии наук, популярное, очень дешевое место у студентов ЛГУ начала 70-х, где многие проводили гораздо больше времени, чем в университетских аудиториях.
На смену романтическим шестидесятым приходят унылые семидесятые. Перед поколением стоит выбор: либо долгая, утомительная, подчас бессмысленная служба, либо интеллектуальное подполье: создание стихов, музыки, картин для узкого круга знакомых – путь дворников и сторожей. Перед Геннадием Григорьевым открываются прекрасные перспективы и там и там. В кругах, близких к Союзу писателей, его выделяют и правоверные коммунисты, и тайные либералы. Непризнанные сайгонские мэтры тоже благоволят молодому таланту. Но он не вписывается ни в какие рамки, остается чужим и в Союзе писателей, и в андеграунде.
Владимир Рекшан: «
Виктор Топоров:
Не окончив филфак, Григорьев, к этому времени молодой отец семейства, приходит работать корреспондентом в ведомственную газету «Ленинградский метростроитель». Работник Гена был не слишком дисциплинированный, зато изобретательный и невероятно веселый. Его поэзия у метростроевцев пользуется не меньшим успехом, чем у литературной богемы Невского проспекта.
Виктория Путятина:
В начале восьмидесятых у Григорьева, разменявшего четвертый десяток, появляется шанс стать профессиональным литератором. Писатель в СССР – это тот, кто окончил Литературный институт. Григорьева неожиданно берут на заочное отделение этого престижного вуза. Здесь появляется возможность обрасти нужными связями в редакциях и издательствах. Но всё это не для него: общежитие Литературного института он превращает в подмостки для собственного поэтического театра.
Виктор Топоров:
Сергей Носов:
Литературный институт дал Геннадию новых знакомых, но не изменил его профессионального статуса. Лучшие писатели, начавшие после середины 1960-х, были обречены на полуподпольное богемное существование. Это относится не только к Григорьеву, но и к гораздо более известным Гандлевскому, Кривулину, Шварц. Официальная литература тех лет напоминает плохую воинскую часть, где никого не интересуют результаты стрельб, а только выполнение устава. Публикуют или чиновников, или тех, кто успел войти в литературу в эпоху оттепели. А Григорьева интересует то, что ни для официальной, ни для самиздатской литературы как бы не существовало.
Это был человек толпы, площадной, городской. А в Ленинграде 1970–1980-х с толпами плохо: чинный, оборонный город. Единственным площадным местом был, пожалуй, стадион имени Кирова на Крестовском острове. У Григорьева есть поэма, которая называется «День „Зенита”» – она рассказывает о том, как встречаются два таинственных человека. Один из них русский, другой – кавказец, они охотятся на уток. Потом выясняется, что это Киров и Сталин, которые решают устроить здесь этот стадион. В этой же поэме появляется новый городской тип:
Тогда, в 1986 году, надо было быть поэтом, чтобы заметить этот новый тип – тип болельщика «Зенита». Тип, который в нашем городе стал в дальнейшем характерным, если не определяющим его ландшафт.
Анатолий Григорьев:
Со зрелым Григорьевым многие охотно выпивают, повторяют его шутки, поэтические экспромты. Но воспринимают его как пожилого ребенка, обаятельного неудачника. Тем более что инфантильность поэта бросается в глаза. Он не стремится достичь ни материальных благ, ни карьерного положения. Поэзия для него – игра, а больше всего на свете, как и в детстве, он хочет играть и выигрывать.
Анатолий Григорьев:
Виктор Топоров:
Сергей Носов:
Перестройка, а вместе с ней и популярность приходят, когда Григорьеву было за сорок. История меняется каждый день и требует литературы быстрого реагирования. В моде рок-музыканты, журналисты и снова, как в шестидесятые, поэты. Григорьева печатают в газетах, показывают по телевизору, он превращается в популярного городского персонажа. Стихотворения «Сарай» и «Ламбада о Собчаке» становятся шлягерами ленинградской перестройки.
Николай Голь:
На рубеже бурных восьмидесятых и девяностых писатели сбивались в стайки. Кто-то становился прорабом перестройки, кто-то, наоборот, обличает Горбачева и Ельцина как агентов международной закулисы. Поэзия Геннадия Григорьева – это поэзия стороннего наблюдателя, который с иронией и некоторым пессимизмом смотрит на окружающую суету. Для него не авторитет даже безумно популярный в те годы Нобелевский лауреат Иосиф Бродский.
Геннадия Григорьева принимают в Союз писателей в пятьдесят два года. Впрочем, Союз к этому времени уже почти разрушился и занимался в основном не литературой, а сварами и политикой. В эти же годы ближайший друг Григорьева и восторженный поклонник его поэзии Олег Козлов находит средства на выпуск его первого стихотворного сборника «Алиби».
Николай Голь:
Виктор Топоров:
Короткий перестроечный успех заканчивается в 90-е. Геннадий Григорьев живет литературной поденщиной, всегда талантливой, но мало кому известной: радиопередачи, детские журналы-однодневки, написанная в соавторстве с Сергеем Носовым поэма «Доска, или Встречи на Сенной». Григорьев не нажил ничего, кроме нескольких тоненьких книжек, двух сыновей и дочери. Последним его приобретением стал участок в Феодосии, которую он назвал своей ветреной любовницей.
Владимир Рекшан:
Галина Григорьева:
Анатолий Григорьев:
Евгений Мякншев:
Жизнь любого творческого человека в значительной степени определяется годом рождения. Полководцу нужна война, политику – выборы, какая-то бурная политическая жизнь, а поэту нужен издатель и читатель. Геннадий Григорьев родился в 1949 году. И в его молодости казалось, что и читатель у него есть, и издатель появится. Но так случилось, что он прожил жизнь со всё уменьшающимся количеством читателей и при полном отсутствии издателей. Но несколько его стихов, несомненно, войдут в любую антологию русской поэзии XX века, и это уже замечательный результат.
«Корзухина артель» – одно из зданий Ленинградского государственного университета. На втором этаже, в правой части здания, находился философский факультет ЛГУ. И вот в 1961 году здесь создается новая лаборатория – социологии.
Начинается долгая и мучительная история взаимоотношений ленинградской социологии и советского начальства.
Социология изучает общество. Это относительно молодая наука, которая сложилась во второй половине XIX – начале XX века. В это время социология нашла поклонников и в России. Однако после 1920-х история российской социологии прервалась на четыре десятилетия.
Яков Гилинский:
Игорь Травин:
Яков Гилинский:
Коммунистические идеологи считали, что марксистсколенинское учение содержит в себе все необходимые сведения об обществе и какие-либо иные знания уже не нужны.
Игорь Травин:
Социология – очень конкретная, практическая наука. Нужна она, прежде всего, для того, чтобы предсказать, как люди будут голосовать на выборах, что они будут покупать, где отдыхать, что смотреть в кино. Первым занимается политическая социология, а вторым – экономическая социология и маркетинг. Потребность в социологах возникает, когда в стране есть политическая демократия и экономическая свобода, конкуренция на рынке. В Советском Союзе не было ни того, ни другого.
В то время как социология находилась в Советском Союзе под запретом, она активнейшим образом развивалась на Западе. Социологи обменивались опытом на международных конференциях. В ходе хрущевских преобразований руководство СССР решило, что нельзя оставаться в стороне от этого процесса. Советские делегаты начали посещать престижные международные мероприятия.
Борис Фирсов:
Однако независимо от планов советского руководства социология находит в Советском Союзе энергичную поддержку снизу. Перспектива изучения и рационального преобразования общества вызывает огромный интерес у молодой научной интеллигенции. Отсутствие в СССР социологического образования никого не останавливает. Социологами становятся люди самых разных профессий.
Борис Фирсов:
Владимир Ядов:
Советские руководители знакомятся с доводами приверженцев социологии и решают, эта наука имеет важное прикладное значение. Социологические исследования должны помочь тем преобразованиям, которые происходят в СССР, строительству коммунизма.
Олег Божков:
На волне увлечения социологией в 1961 году на философском факультете ЛГУ формируется лаборатория под руководством Владимира Ядова. Вскоре подобные организации появятся в Москве и в Новосибирске. Социологического образования по-прежнему не было, но после специального решения ЦК КПСС в 1969 году в советской столице появилась особая академическая структура – ИКСИ, Институт конкретных социальных исследований.
Олег Божков:
Молодые советские социологи 60-х оканчивали гуманитарные факультеты университетов, проходили истмат, диамат, научный коммунизм и, в общем, не сомневались в истинности этих наук, вышедших из марксизма. Они по своим убеждениям были в основном настоящими коммунистами. Но выделялись эстетически на фоне коллег – обществоведов. Говорили и читали по-английски, были модники, любили итальянских неореалистов и Ренуара. Представители какого-то маленького племени внутри гуманитарно – партийного народа. И гуманитарно-партийный народ замечал это отличие и относился к ним с подозрением.
Деятельность лаборатории Ядова оставалась в русле коммунистической идеологии. Молодые ученые предприняли масштабное исследование, чтобы определить отношение советских рабочих к трудовой деятельности. Они надеялись обнаружить таким образом проявления растущей коммунистической сознательности
Владимир Ядов:
Игорь Кон:
Советская власть идет навстречу советским социологам. Заводские парткомы выделяют для них людей, которые проводят опросы среди рабочих. К их услугам вычислительные центры, где работают огромные советские электронно-вычислительные машины – БЭСМ. Информацию в эти машины вводят с помощью перфокарт.
Игорь Травин:
Публикации Ядова и Андрея Здравомыслова были высоко оценены западными учеными, но у партаппаратчиков появились к социологам претензии. Советское руководство встревожено опытом чешских реформ, начавшихся под лозунгом усовершенствования социалистической системы, но приведших к тому, что в стране началась Пражская весна. Советские социологи находятся под контролем, оказывается, что они постоянно вторгаются в запретные сферы.
Игорь Кон:
В советское время в Таврическом дворце находилась ВПШ, Высшая партийная школа. Такая business-school, где готовили советскую партийную элиту. И здесь преподавал социолог Андрей Здравомыслов. Он провел исследование среди своих слушателей – социология партийной элиты. И, собственно, с этого начались гонения на ленинградских социологов. Потому что сведения были совершенно секретными, изучать партийное начальство не полагалось никому.
Чем бы ни занялись социологи – советской семьей, субкультурой молодежи, преступностью, – всё это раздражает коммунистических идеологов. Даже советские рабочие сообщают о себе что-то неправильное. Когда сделавший свою карьеру при Сталине академик Марк Борисович Митин узнал о том, как рабочие относятся к своей трудовой деятельности, он был искренне возмущен.
Владимир Ядов:
К особо неприятным для властей выводам приводит обследование участников движения за коммунистический труд. На вопросы социологов советские рабочие отвечают совсем не так, как этого ожидает советское начальство.
Владимир Ядов:
Результаты социологических исследований для советских руководителей неприятны. В середине 70-х годов они разгоняют московский ИКСИ. В Ленинграде, однако, процесс затянулся почти на десятилетие. Секретарь Ленинградского обкома Григорий Васильевич Романов неожиданно проявил к социологии большой интерес. Он решил, что в Ленинграде нужно создать свой социологический центр, не хуже московского.
Олег Божков:
Яков Гилинский:
Ядов в очередном докладе сообщает аудитории, что советские граждане всё меньше уделяют внимания общественной жизни и заняты по преимуществу своими личными интересами. Директор института Евграф Сигов возмущен и требует оргвыводов.
Олег Божков:
Институт социально-экономических проблем находился на тогдашней улице Воинова, сейчас – Шпалерной. И вот в 1983 году в институте происходит разбирательство. Оно связано со знаменитым докладом Татьяны Заславской о состоянии советского общества. Доклад новосибирского ученого каким-то образом попал в руки к американцам. А в докладе было сказано, что в обществе-то, вообще, не всё в порядке, есть кризисные явления. Начали разбираться – от кого же попал этот доклад в Америку. К Владимиру Ядову уже было много претензий у начальства, и решено было, что виноват он. Крупнейшего ленинградского социолога выгоняют из главного центра ленинградской социологии.
В то время как Ядов был изгнан из ИСЭПа, его коллега Борис Фирсов проводил исследование по специальному заданию Ленинградского обкома. Фирсов ушел в социологию после того, как московское начальство уволило его за неблагонадежность с поста директора Ленинградского телевидения. Ленинградское партийное руководство продолжало ему доверять, и Фирсов даже участвовал в составлении докладов Романова. Однако его история также завершилась скандалом.
В конце 1982 года новым руководителем советского государства становится железный Юрий Андропов. До этого он, как известно, возглавлял КГБ и понимал, что с советской системой не всё ладно, что предстоит кризис, что что-то надо менять. Из своих источников он знал, что в Ленинграде сильная социологическая школа и через посредников запросил Бориса Фирсова дать ему информацию, полученную ленинградскими учеными. Фирсов, подчиняясь партийной дисциплине, передал информацию в Москву, и об этом узнал Григорий Васильевич Романов – человек мстительный, изведавший, так сказать, все правила и хитросплетения партийных джунглей. Он считал – Фирсов поступил нелояльно, выполняет не приказы Смольного, а Москвы. Ему доверять нельзя.
Фирсов был лишен пропуска в Смольный, и руководство ИСЭПа поняло, что теперь можно свести с ним счеты. Придрались к тому, что Фирсов передал одному из финских социологов научный доклад.
Борис Фирсов:
Яков Гилинский:
В 1982 году на Ленинградский завод полиграфических машин на Аптекарском острове в Петербурге поступил новый фрезеровщик Андрей Алексеев. Только он и его научные руководители знают, что он не просто будет стоять у станка. Он собирается осуществлять включенное наблюдение, то есть социологическим взглядом изнутри смотреть, как на самом деле устроен рабочий коллектив.
Но к этому времени руководство ИСЭПа изгоняют, его научный руководитель Ядов лишается своего места, и Алексеев оказывается просто фрезеровщиком. А заводское начальство недоумевает, что здесь делает этот профессиональный социолог, ученый за рабочим станком. И, в конце концов, его изгоняют и из завода тоже.
Владимир Ядов:
Борис Фирсов: «
Люди не любят ходить к врачам. Доктор может сказать: «Вы знаете, у меня такое впечатление, что у вас не всё в порядке с печенью, с почками и с поджелудочной железой». А зачем это знание? Живешь, как живешь, ничего не происходит, и вдруг ты начинаешь думать, что болен.
Вот так же и социологи. Они говорят начальству: «Советские люди перестали интересоваться производительностью труда, они всё больше погружаются в свой частный мир, больше общаются со спекулянтами и покупают товары на вот этом скрытом, сером рынке». Зачем начальству это знать? Это значит, нужно как-то реформировать страну. А в стране всё успешно. Она выигрывает чемпионаты по хоккею, увеличивает зоны влияния, проводит конгрессы миролюбивых народов. Поэтому начальство отмахивалось от социологов как от ненужных, назойливых врачей-диагностов.
Игорь Кон:
Больной, который не желает ничего знать о своей болезни, всё равно остается больным. Положение только ухудшается, и советское общество вступает в эпоху кризиса. В поисках выхода Горбачев консультируется с одним из наиболее известных советских социологов Татьяной Заславской.
В рамках нового курса в 1989 году в Москве создается институт социологии, директором которого становится Ядов. По его рекомендации ленинградский филиал института возглавляет Фирсов. В том же 1989 году в ленинградских и московских вузах впервые начинается обучение студентов по специальности «социология».
Борис Фирсов:
Социологи приняли активное участие в бурных событиях перестроечной эпохи. На Ленинградском телевидении они вели популярную программу, в ходе которой обсуждались общественные проблемы, которые волнуют зрителей.
В наши дни маятник общественного внимания снова качнулся в сторону приватной сферы, и таких программ на телевидении больше нет. Однако социология не утратила своих позиций. Эта наука востребована, и социологическое сообщество активно развивается.
Светлана Иконникова:
Нынешняя социология – это нормальная, привычная и необходимая всем отрасль знаний. Каждый школьник знает, что такое рейтинг, что такое менеджмент, что такое маркетинг, то есть простейшие социологические понятия, которыми мы пользуемся в повседневной жизни. И мы бы не знали этих понятий, мы бы не владели всем этим инструментарием, если бы не героическое поколение социологов 60–80-х годов. Впрочем, и сейчас социологов «наверху» побаиваются.
Каждый ленинградский артист и музыкант знал адрес – Фонтанка, 41, Ленконцерт. В 1970-е здесь работали три тысячи человек, одних ресторанных ансамблей – девяносто три. Ленконцерт окормлял музыкой, культурой, художественным словом огромный мегаполис и Ленинградскую область.
Сергей Захаров:
Григорий Баскин:
Культурный досуг советских трудящихся обеспечивала огромная индустрия развлечений: дворцы и дома культуры, клубы, красные уголки, концерты на предприятиях в дни профессиональных праздников (типа Дня железнодорожника или Дня работника советской торговли), выступления в обеденные перерывы, на полевых станах, в цехах. Всё это должно было работать как часы.
Григорий Баскин:
Татьяна Савченко:
По размаху своей деятельности и объему обслуживаемой территории Ленконцерт был подобен маленькой армии, дисциплинированной и мобильной. Есть приказ – дать концерт где-нибудь в чистом поле, в сотне километров от базы, – и этот приказ будет выполнен вовремя и в срок.
Марк Бек:
Татьяна Савченко:
Гостиница. Советский сервис. Номер на двоих. Клопы. Кипятильник. Жизнь артиста в Советском Союзе – это не жизнь гастролера в Провансе.
Марк Бек:
Сергей Захаров:
Романтика дальних командировок сменялась для артистов Ленконцерта повседневной рутинной работой на ближайших рубежах родного города. У Ленконцерта был свой автобусный парк, который состоял из самых разных машин. Была специальная машина для концертных бригад «Кубань», были «Икарусы», были львовские автобусы. И каждый день артистические бригады уезжали в самые разные концы Ленинградской области: в Лодейное поле, в Будогощь, в Толмачёво. Загружались костюмы, аппаратура. На несколько дней – бродячие артисты.
Ирина Комарова:
Артистическая работа – работа потогонная. В день артист мог давать от трех до пяти концертов в самых разных местах. Летом это почти всегда открытые площадки: палуба корабля, эстрада в саду, летний театр в каком-либо парке культуры и отдыха, потом – путешествие куда-нибудь в колхоз и, наконец, выступление в сельском клубе.
Татьяна Савченко:
Григорий Баскин:
Работа в Ленконцерте чрезвычайно престижна. Туда не попасть. Артистов не пугает ни сверхъестественная загрузка, ни бродячая жизнь, ни невысокая официальная зарплата. Умелые администраторы Ленконцерта, о которых в городе ходят легенды, всегда смогут обратить минусы кочевой жизни в плюсы – не обидят ни себя, ни своих подопечных.
Леонид Алахвердов:
Сергей Захаров:
Администраторы и режиссеры Ленконцерта каждый раз вынуждены решать очень сложную комбинаторную задачу. Надо построить программу так, чтобы на нее шел зритель, который хочет видеть звезд. При этом надо обеспечить работой совершенно неведомых народным массам, но вполне многочисленных артистов, которые тоже хотят есть. В программу надо непременно ввести что-то полузапретное, скандальное – на что всегда есть спрос. При этом репертуар должен оставаться идеологически выдержаным, чтобы ни одна комиссия не смогла придраться.
Бен Бенцианов:
Марина Аллунан:
Бен Бенцнанов:
Важнейшая фигура сборного концерта – конферансье, который говорит что-то эдакое с необычайным подъемом: «Сен-Санс. Умирающий лебедь. Танцует заслуженная артистка Тувинской АССР, лауреат премии ЦК ВЛКСМ «Золотой сапожок» Генриетта Бородюк. За роялем Сигизмунд Кац». Он продавал нечто, что было не очень нужно зрителю как часть продовольственного набора: к палке остродефицитной сырокопченой колбасы, к чему-то, что потребитель очень хочет, добавлялись какие-нибудь ненужные совершенно предметы, типа кильки в томате.
Леонид Алахвердов:
Задача, которую ставил перед собой конферансье, не сводилась к банальному втюхиванию публике второсортного товара в паре с деликатесом. Порой конферансье выступал как своеобразный просветитель, продвигая качественную музыку и помогая неформатным артистам преодолевать цензурные барьеры.
Леонид Алахвердов:
Ленконцерт – это сотни коллективов. Одни из них обречены выступать на полевых станах и в цехах во время обеденных перерывов, другие гастролируют по областным городам. Наконец, есть настоящие звезды – Аркадий Исаакович Райкин с коллективом, который позже стал самостоятельным театром миниатюр, ансамбли «Дружба», «Поющие гитары». Это те, кто выступает на концертах, посвященных закрытию партийного съезда, на международных фестивалях, кто ездит с гастролями в Группу советских войск в Германии – золотой запас Ленконцерта.
Анатолий Васильев:
Несмотря на идеологические барьеры, ленинградская эстрада обладала всемирной отзывчивостью и протаскивала на сцену контрабандный музыкальный товар. Так, мода на французский шансон откликнулась Эдитой Пьехой и ансамблем «Дружба», созданным недавним выпускником Ленинградской консерватории Александром Броневицким.
Анатолий Васильев:
Леонид Алахвердов:
Каждую среду заседал художественный совет Ленконцерта. Умудренные люди с опытом, осторожные, понимавшие, что можно, что нельзя, знавшие толк в профессионализме, могли понять, хорошо ли держит паузу ансамбль лилипутов, можно ли петь «Еду и просто нажимаю на педаль». Вот может советский человек просто нажимать на педаль, или он должен как-то с нагрузкой нажимать на педаль? Они понимали, хорошо ли исполнены саратовские припевки. И вот, множество артистов с замиранием сердца демонстрировали свои произведения легкого жанра и получали добро или совет поработать еще, переделать, а может быть, и жесткий совет больше вообще не выступать на профессиональной сцене в таком прославленном коллективе, как Ленконцерт.
Анатолий Васильев:
Искусство эстрады – народное искусство. Попасть на концерт Пьехи, или Сенчиной, или Марии Пахоменко просто невозможно. Огромные очереди – дворцов спорта тогда не было. Подарок билет на концерт – дар, сравнимый с тортом от «Норда» или приглашением в ресторан гостиницы «Астория». Неслучайно молодой офицер Комитета государственной безопасности Владимир Путин приглашает стюардессу Людмилу именно на спектакль Аркадия Райкина.
Григорий Баскин:
В особняке Кочневой на Фонтанке до сих пор работает организация, которая называется «Петербург-концерт». Петербург-концерт – это остаток великой империи Ленконцерта. Ленконцерт – такая же часть советской ленинградской цивилизации, как Общепит или ДОСААФ. Развалился Советский Союз, Ленинград стал Петербургом, и Ленконцерт – это мощное, рыхлое, но величественное здание – развалился. Но по-прежнему звучат романсы, по-прежнему фокусники показывают свои фокусы, а мастера художественного слова читают стихи. Людям нравится.
25 октября 1995 года в одиннадцать утра на Измайловском, 7, случилось трагическое происшествие – с балкона четвертого этажа выбросился и разбился насмерть народный артист России Леонид Николаевич Дьячков. Тогда эта новость не попала на первые полосы общенациональных газет. Никто по-настоящему не осознал значение произошедшего. Сегодня мы всё отчетливее понимаем, какого артиста потеряли в тот роковой день. Леонид Дьячков дебютировал в шестидесятые и сразу попал в блистательную театральную труппу во главе с режиссером Игорем Владимировым. Позже работал с лучшими молодыми режиссерами советского кинематографа: Ларисой Шепитько, Элемом Климовым, Петром Тодоровским, Александром Миттой.
В 1961 году, когда в космос полетел Гагарин, сюда, на сцену Театра им. Ленсовета, приходит молодой выпускник театрального института Леонид Дьячков. Это заново стартующий театр – новый режиссер Игорь Владимиров и мощная труппа – Алиса Фрейндлих, Георгий Жжёнов, Алексей Петренко, Игорь Ледогоров. Леонид Дьячков сразу получает главные роли в пьесах Арбузова и Зорина, у него блестящее будущее.
Вера Матвеева:
Леонид Дьячков, как и Алиса Фрейндлих, – ученик Бориса Зона, лучшего в Ленинграде театрального педагога. Зон сразу выделил среди студентов Дьячкова, которому достались главные роли в двух выпускных спектаклях курса.
Олег Зорин:
Илья Дьячков:
Леонид Дьячков становится киноартистом в шестидесятые годы. Это совершенно новый, востребованный в оттепельные годы тип. Не очень красивый актер, похожий внешне на Гоголя, немногословный, мрачный, всё, что называется, внутри, подводная часть айсберга. Какая-то значительность внутренняя. И снимают его лучшие молодые режиссеры.
У Элема Климова в «Похождениях зубного врача» он играет незадачливого жениха. В фильме «Гори, гори, моя звезда» исполняет роль предателя Охрима. В «Крыльях» Ларисы Шепитько – летчик. В другом фильме того же режиссера – «Ты и я» – нейрохирург. Все персонажи Дьячкова заряжены энергией какой-то особой внутренней силы.
Борис Гершт:
Марина Заболотняя:
Со временем за Дьячковым закрепляется амплуа актера социального. Его герои – и в театре, и в кино – оказываются в центре дискуссий о важнейших проблемах современности. Он как бы провоцирует публику на диалог. В 1971 году на сцену Театра им. Ленсовета выходит постановка пьесы Игнатия Дворецкого «Человек со стороны», где Дьячков сыграл роль Алексея Чешкова.
Ефим Каменецкий:
Олег Зорин:
Борис Гершт:
В 70-е Дьячков много играет в театре и снимается. Он полон уверенности в собственных силах, пытается выйти за рамки закрепившегося за ним амплуа. В 1971 году на сцене Театра им. Ленсовета Дьячков ставит как режиссер и исполняет главную роль в «Преступлении и наказании». В 1978-м он играет Лопахина в постановке «Вишневый сад». Он тяготеет к классике, к серьезным и сложным ролям, но получает их крайне редко.
Лариса Луппиан:
Вера Матвеева:
Театр – семья, где ссорятся, мирятся, флиртуют, выпивают, устраивают капустники. И вот в этой немножко инфантильной артистической среде Леонид Дьячков – не свой. Это серьезный и даже угрюмый человек, не желающий особенно общаться вне работы. Сцена для него главное. Он интроверт, а театральный актер – это существо экстравертное.
Владимир Матвеев:
В 1970-е годы Театр им. Ленсовета необычайно популярен. В кассу всегда очередь, билетов не достать. Потому что Владимиров выбирает новый путь: театр становится театром мюзикла. Это легкий, почти буржуазный театр. Здесь танцуют, здесь прекрасно движутся, здесь всегда праздник. Для этого нужен определенный тип артиста. При всей успешности Театра им. Ленсовета и при всем таланте Дьячкова их пути должны были разойтись.
Вера Матвеева:
В 1980 году Дьячкову присуждают звание «Народный артист РСФСР». Официальное признание актерских заслуг приходит, когда самого Дьячкова уже больше интересует режиссура. В театре он пытается организовать постановку пьес по мотивам шекспировского «Отелло» и толстовского «Живого трупа». Увлеченно репетирует с актерами, но репетициями всё и ограничилось – постановки не состоялись.
Лариса Луппиан:
Ефим Каменецкий:
Режиссерские проекты Дьячкова в Театре им. Ленсовета закрывают. Он не получает ролей, которые действительно хотел бы играть. Репертуар его не устраивает. Актер негодует. Он уверен, что театр гибнет, и так же уверен, что способен его спасти. Заваливает Управление культуры письмами, где требует разобраться и предлагает назначить его режиссером труппы. В результате на худсовете театра его признают профнепригодным и увольняют с «волчьим билетом».
Леонид Дьячков обивает пороги Управления культуры, места, где решали вопросы о назначении режиссеров ленинградских театров, но это совершенно бессмысленно. Режиссеров назначают не по просьбам артистов. Сама идея, что можно как-то изнутри что-то изменить, – это типичная идея честного коммуниста. Леонид Дьячков играл честных коммунистов и верил в коммунистическую мораль. Но к этому времени, к середине восьмидесятых годов, честный коммунист – это какая-то страдательная, гоголевская фигура, напоминающая капитана Копейкина. Только унижение и никакого результата.
Татьяна Томошевская:
Илья Дьячков:
Еще недавно успешный и популярный актер Леонид Дьячков оказывается на обочине жизни. Выдавленный из профессии, он переживает и личную трагедию. Гибнет в автокатастрофе его двадцатишестилетний сын. Умирает от рака жена, актриса Ирина Варшавская. Он уходит в себя. Занимается живописью, пишет пьесы, которые никто не поставит. В попытке осмыслить свою жизнь, разбившуюся на куски, создает мемуары – «Внутренний монолог актера на социальные роли».
В 1986 году, два года помыкавшись, по существу, без работы, Леонид Дьячков приходит в театр, который и станет для него последним. Академический театр драмы имени Пушкина, Александринка. Не самое лучше время, не самое лучшее место. Пушкинский театр переживал в это время глубочайший кризис – отсутствие режиссуры, отсутствие внятной репертуарной политики. И для Дьячкова там так и не нашлось достойного места. Пожалуй, только роль Сталина в перестроечном спектакле «Вожди» стала для него успешной.
Татьяна Томошевская:
В 1989 году Леонид Дьячков женится на художнице по костюмам Татьяне Томошевской. С женой они переезжают в новую квартиру в доме неподалеку от Троицкого собора, который актер начинает посещать почти каждый день. Он пытается склеить свою жизнь, найти объяснение постигшим его несчастьям. Театр, который всегда был для Дьячкова смыслом существования, переживает глубочайший кризис. Настоящей работы почти нет. Пытается ставить собственные спектакли. Принимает участие в работе Пушкинского центра Владимира Рецептора.
Татьяна Томошевская:
Дьячков попадает в психиатрическую лечебницу на Пряжке. Затем год обследования в Мариинской больнице. Врачи выносят страшный диагноз.
Илья Дьячков:
Татьяна Томошевская:
Петербург – это, как сказал Достоевский, особый, предумышленный город. Здесь не очень уютно жить. Он северный, холодный, дождливый. Люди здесь поэтому особенные. Нельзя говорить про национальный характер, какой-то региональный. Петербуржцы вежливее, они держатся на большей дистанции друг от друга. Они медленнее и меньше говорят, чем, скажем, москвичи, чуть-чуть больше читают. И артисты здесь такие особенные, петербурско-ленинградские. Леонид Дьячков всю жизнь прожил в нашем городе. Славную, хотя и очень короткую.
В 1969 году Георгий Товстоногов, художественный руководитель Большого драматического театра, предложил своему ведущему молодому актеру Сергею Юрскому заняться режиссурой и попробовать поставить какую-нибудь пьесу. Юрский выбрал для инсценировки роман Хемингуэя «Фиеста». История постановки «Фиесты» имела драматические последствия для всех, кто участвовал в этом спектакле.
Большой драматический театр в 1960-е годы – на вершине славы. Билеты на спектакли не достать, очередь в кассу занимали с вечера, на премьеру поклонники приезжали из других городов. Всё это благодаря Товстоногову. С его приходом в 1956 году заурядный городской театр приобрел всесоюзную известность. Актерский состав звездный: Ефим Копелян, Павел Луспекаев, Иннокентий Смоктуновский, Евгений Лебедев, Владислав Стржельчик, Виталий Полицеймако. В 1957 году Товстоногов пригласил в труппу Сергея Юрского, который едва закончил второй курс театрального института.
В одной гримерке сидели Сергей Юрский, Олег Басилашвили и Анатолий Гаричев. В театре росло целое поколение молодых звезд. «Фиеста» для них могла стать тем, чем стала для вахтанговского театра «Принцесса Турандот», «В поисках радости» – для «Современника». Это был спектакль, который выражал дух поколения.
В тридцать с небольшим Юрский известен стране благодаря ролям Викниксора в «Республике ШКИД» и Остапа Бендера в «Золотом теленке». В театре ему были доступны любые амплуа и жанры – это и юный Адам, и грузинский старик Илико, и Эзоп. Юрский не походил на обычного актера. Университетски образованный юрист, со странной внешностью и пластикой. После роли Чацкого в «Горе от ума» он стал не просто знаменитым, но еще и модным: любимец ленинградской интеллигенции. И свой первый спектакль Юрский решил поставить по Хемингуэю – кумиру поколения шестидесятников.
Сергей Юрский:
Эдуард Кочергин:
Евгений Чудаков:
В театре Товстоногова привыкли к абсолютному подчинению мэтру. Товстоногов – диктатор, перед которым трепетали даже народные артисты. У режиссера Юрского совершенно другая манера репетиции, он не порабощал, а оставлял простор для самовыражения. И это привлекало актеров, занятых в спектакле.
Владимир Рецептер:
Сергей Юрский:
Спектакль еще не был поставлен, а в театре о нем уже говорили с восторгом. Наконец наступило время показа «Фиесты» Товстоногову. Мастер внимательно смотрел, долго молчал, затем, не сказав даже традиционное «спасибо», встал и вышел из зала.
Владимир Рецептер:
Репертуарный театр – и семья, и абсолютная монархия. Здесь должен быть только один мастер и отец семейства. Товстоногов – классический пример авторитарного театрального руководителя. Он понимал – роль неформального лидера, которую неожиданно получил Юрский, грозит расколом театра. Поэтому спектакль «Фиеста» так и не вышел на сцене БДТ.
Сергей Юрский:
Мы привыкли к тому, что телевидение находится под особым цензурным контролем. В Ленинграде начала 1970-х это не совсем так. На Чапыгина, 6, правил либеральный и просвещенный директор Борис Максимович Фирсов. И на телевидении позволено гораздо больше, чем в театре или, например, в толстых журналах. Сергей Юрский пришел к Фирсову с идеей поставить «Фиесту» как телеспектакль. И получил согласие.
Сергей Юрский:
Борис Гершт:
Александр Белинский:
Телевизионные спектакли, в которых участвовал цвет театрального Ленинграда, пользовались у зрителей особой популярностью. Режиссеры на телевидении свободнее в выборе драматургического материала. Они ставили не только пьесы советских авторов, но и лучшее из русской и зарубежной классики.
Идея театра на телевидении появилась именно в Ленинграде. Создали специальную редакцию, которая выпускала до 20 спектаклей в год. Работали лучшие мастера, создатели жанра, – Давид Карасик, Иван Ермаков, Александр Белинский.
Сергей Юрский:
Эдуард Кочергин:
Марина Дмитревская:
В 1965 году на съемках телеспектакля Давида Карасика «Большая кошачья сказка» Сергей Юрский познакомился с молодой актрисой Натальей Теняковой. Он пригласил ее сыграть одну из главных ролей в телевизионной версии спектакля «Фиеста» – Брет Эшли. Во время работы над спектаклем между актрисой и режиссером развился бурный роман, который вскоре завершился счастливым браком. Атмосфера творческого взлета передалась всей съемочной группе. В условных бюджетных декорациях актеры играли азартно, они будто жили в далекой Испании и Франции.
Сергей Юрский:
Русские в роли иностранцев обычно выглядят достаточно забавно. В телеспектакле «Фиеста» актеры не пытались копировать Запад, они играли самих себя, выражали личные искания, сродни своим героям. Национальная принадлежность здесь вещь второстепенная. Однако роль молодого испанца – матадора – случай особенный. Требовался артист, способный передать страстность испанского тореро, его внутреннюю свободу, к которой так стремились остальные персонажи спектакля.
В 1964 году в Вагановское училище поступил молодой человек из Риги Михаил Барышников. И вскоре в городе заговорили о том, что этот ученик по своему таланту равен, может быть, Нижинскому и Нуриеву. Когда он дебютировал на сцене Кировского театра (ныне – Мариинского), оказалось, что такого танцовщика сцена давно не видела. Сергей Юрский пригласил балетного артиста на драматическую роль Матадора в своем телеспектакле «Фиеста».
Сергей Юрский:
Марина Дмитревская:
Телефильм «Фиеста» был снят и смонтирован, однако выпускать его в эфир начальство не торопилось. Вразумительных объяснений не было. Фирсова к этому времени сняли. На ленинградском телевидении один за другим менялись директора, картина лежала на полке. Постепенно выяснилось – дело не в директорах, а в высшем руководстве города.
Эдуард Кочергин:
Борис Гершт:
Фильм о компании молодых писателей и художников, ищущих праздника жизни, вызывал идеологические опасения. Показывать на всю страну подозрительных бездельников, кочующих из ресторана в ресторан?! Такая картина не могла выйти в Ленинграде, городе трудовой и ратной славы. Однако на телевидении нашлись энтузиасты, которые скопировали видеофильм на кинопленку и устраивали полузакрытые показы.
Эдуард Кочергин:
Юрский добился приема у главы Всесоюзного комитета по кинематографии и телевидению Лапина. Телефильм показали, не анонсируя, в неудобное время и без всякой надежды! на повтор. Широкий зритель картину не увидел, но творческая интеллигенция приняла с восторгом.
Сергей Юрский:
Телеспектакль «Фиеста» утверждал невозможность человеческого счастья. Этот пессимизм был созвучен времени начала застоя. В обществе и культуре оставалось всё меньше надежд на перемены. «Фиеста» стала одним из последних заметных явлений официальной культуры. Талантливые работы постепенно уходили в подполье. Художники обречены на внутреннюю эмиграцию или бегство из страны.
В 1974 году с гастролей в Канаде не вернулся Михаил Барышников, стал невозвращенцем. Как тогда полагалось, всё, что связано с его именем, должно было быть уничтожено, в частности и пленка с записью спектакля «Фиеста». Монтажер Елена Нисимова спрятала пленку, и она сохранилась.
Сергей Юрский стал нежелательным лицом в кино и на телевидении. Вскоре было дано указание уничтожить все видео- и аудиоматериалы с участием актера. Впрочем, приказ начальства в очередной раз был проигнорирован техническими службами. В театре Юрского поддерживал Товстоногов, разрешал ставить новые спектакли. В 1973 году Сергей Юрский выпустил «Мольера» по пьесе Булгакова, где сыграл главную роль – героя, открыто противостоящего власти. Но в этом неравном противостоянии герой всегда обречен на поражение.
Сергей Юрский:
История «Фиесты» напоминает историю горного обвала. Сначала падает маленький камушек, потом больше и больше, а потом – целая лавина. История, которая не предвещала никаких драматических последствий, аукнулась в судьбе Юрского. Лишенный работы, он вынужден был покинуть родной театр и вместе с Натальей Теняковой в 1979 году окончательно расстаться с Ленинградом.
Сорок лет назад ленинградская публика была ошеломлена появлением на сцене Адриано Челентано, Мирей Матье, Джо Дассена, Марлен Дитрих и прочих, виданных разве что на экране, зарубежных звезд. За образами «звезд» скрывались никому не известные выпускники Театрального института на Моховой.
В институте выпускные спектакли каждую весну. В 1979 году прогремел спектакль «Братья и сестры». Его поставили два театральных педагога – Аркадий Кацман и Лев Додин. 1983 год, следующий выпуск Кацмана и Додина – спектакль «Ах, эти звезды!». Сенсация не только городского, но и общесоюзного масштаба.
Аркадий Кацман заканчивает актерский факультет Ленинградского театрального института в 1946 году. В студенческие годы у него обнаруживается несмыкание связок – дефект, из-за которого нельзя выступать на сцене. Но человек он способный, и в институте его оставляют вторым педагогом. Курс ведет известный мастер, как правило, это главный режиссер одного из театров. Времени у него мало, поэтому всю рутинную работу выполняет второй педагог. С 1958 года Аркадий Кацман начинает работать с Георгием Товстоноговым.
Борис Гершт:
Товстоногов и Кацман вдвоем образуют замечательную драматическую пару. Георгий Александрович – мэтр, сноб, диктатор. Аркадий Кацман рядом с ним – почти комическая фигура. Они прекрасно друг друга дополняют, и этот союз просуществует до конца их жизни, даже уйдут из жизни с разницей в два месяца. Положение вечно второго тяготит Кацмана, но и когда Товстоногов дает ему самостоятельный спектакль на сцене БДТ, всё оборачивается анекдотом – во время репетиции Кацман падает в оркестровую яму.
Борис Гершт:
К середине 70-х годов Аркадию Кацману за пятьдесят. Он, что называется, широко известен в узких кругах. Это опытный театральный педагог, второй режиссер, профессионал, но самостоятельного успеха у него никогда не было. И его бурный взлет начинается с того момента, когда он впервые получает полноценный актерский курс и берет к себе вторым педагогом малоизвестного тогда режиссера Льва Додина.
Лев Додин годится Кацману в сыновья. Это, пожалуй, самый перспективный молодой режиссер Ленинграда. Дуэт оказывается невероятно удачным. В 1979 году они выпускают со студентами спектакль по прозе Федора Абрамова. Восстановленные впоследствии на сцене Малого драматического театра «Братья и сестры» принесут мировую славу его создателям, но грандиозный успех сопутствует уже и первой студенческой постановке. Неудивительно, что, набирая в том же году следующий курс, Кацман с Додиным ориентируются на удачный предыдущий.
Дмитрий Циликии:
Аркадий Кацман в конце концов полюбил свой новый курс не меньше прежнего. Он тиранит своих студентов, провоцирует их, заставляет работать день и ночь.
Петр Семак:
Татьяна Рассказова:
Аркадий Кацман сумел создать на своем курсе невероятную атмосферу почти религиозного служения Мельпомене. За версту видно, что его студенты занимаются любимым делом и преуспевают в нем. В этот закрытый круг многие мечтают попасть.
Дмитрий Циликин:
В театре вообще есть что-то странное: какая-то иная жизнь, напоминающая, может быть, сектантскую. И театральное образование сродни монастырскому – люди как-то должны отказываться от себя. В аудитории, созданной Аркадием Кацманом, студенты дневали и ночевали. Кацман, у которого не было своей семьи, сделал из курса общность, подобную семейной или монашеской.
Дмитрий Рубин:
Главным выпускным спектаклем класса Кацмана и Додина считалась инсценировка «Братьев Карамазовых» – тяжелейшая вещь, многочасовые ежедневные репетиции. Трех братьев сыграли три в будущем очень известных артиста, тогда студенты, – Морозов, Семак и Леонидов. Невероятный успех именно додинского – трагического – театра. Фактически «Братья Карамазовы» – постановка Додина. Кацман работает со студентами в основном на подготовительном этапе, но за время репетиций ему удается добиться от них невероятного эмоционального возбуждения. Додину остаётся только скорректировать эти эмоции и предать постановке законченность.
Максим Леонидов:
Татьяна Рассказова:
Время на дворе смутное. У власти Юрий Андропов. Расслабляться опасно. Все, в том числе городское начальство, понимают, что курс Додина и Кацмана – выдающееся явление. Смущает одно – материал. Достоевский – это тот, о котором Ленин сказал: «Архискверный писатель». Поэтому спектакль продержался недолго. Второй же выпускной спектакль – «Ах, эти звезды!» – ждала совсем иная судьба.
Максим Леонидов:
Дмитрий Рубин:
Что придумал Аркадий Кацман? Предвидение гламура за двадцать лет до его появления, неожиданный гибрид студенческого капустника и бродвейского шоу.
Дмитрий Рубин:
Андрей Дежонов:
Весть о неслыханном студенческом представлении облетела город. Западные звезды зачастую с сомнительной по советским меркам репутацией, мало отличимые от оригиналов, двигались и пели вживую на небольшой сцене Учебного театра.
Андрей Дежонов:
Дмитрий Циликии:
Кто собирал полные залы в 1983 году? Юрий Антонов, Алла Пугачева, Эдита Пьеха. А тут спектакль Учебного театра. Заполненный Большой концертный зал «Октябрьский». Билеты стоят в кассе три рубля, уходят у спекулянтов по пятьдесят. И всё равно попасть невозможно.
Грамотные люди из Ленконцерта быстро смекнули, что на студенческой постановке, пользующейся бешеным успехом, можно заработать. И спектакль стали прокатывать на самых крупных площадках Ленинграда.
Петр Семак:
Успех спектакля был не общегородским, а всесоюзным. Каждая областная филармония, каждая концертная организация понимали: «Ах, эти звезды» – годовой план, переполненные залы, право распространять дефицитные билеты или спекулировать ими. Грандиозный успех сопутствует на родине Утесова, в Одессе.
Петр Семак: «
Беспрецедентный случай – выпускной студенческий спектакль еще два года живет полноценной творческой жизнью.
В городе вполне мог появиться новый молодой театр, но этого не случилось.
Петр Семак:
1983 год. Курс, который поставил замечательный спектакль «Ах, эти звезды!» распределяют по окончании Театрального института. Осипчук и Семак оказываются в Малом драматическом театре. Морозов, Селезнева, Леонидов – в Большом драматическом. Других выпускников распределяют в Театр комедии, в Театр Ленсовета и другие ленинградские театры.
Максим Леонидов:
Костяк всемирно известной труппы петербургского Малого драматического театра – составляют ученики Кацмана и Додина 1979 и 1983 годов выпуска. Очевидно, что в сокрушительной славе и успехе Льва Абрамовича Додина немалая доля педагогического труда его старшего коллеги Аркадия Иосифовича Кацмана.
Ленинград. Апрель 1986 года. По городу расходятся зловещие слухи: главный режиссер ТЮЗа Зиновий Корогодский под следствием. В театре обыск, самого режиссера держат под подпиской о невыезде, грядет суд.
Лев Додин:
Зинаида Шарко:
Геннадий Хазанов:
Георгий Тараторкин:
Ольга Волкова:
В начале 60-х главный режиссер ленинградского ТЮЗа Зиновий Корогодский произвел маленькую театральную революцию – заставил взрослых ходить в детский театр. Весь город как будто впал в детство. Не важно, на сцене говорящая лошадь или героический лейтенант Шмидт, Конек-Горбунок или Борис Годунов, всегда в зале взрослых не меньше, чем детей, и всегда аншлаг. Корогодский заставил актеров играть на аудиторию в возрасте от семи лет до семидесяти. Эта революционная концепция принесла ленинградскому ТЮЗу невероятный успех. Каждым спектаклем, и веселым, и серьезным, ТЮЗ формирует нравственный облик юного гражданина страны, того, от которого зависит завтрашний мир.
Зиновий Корогодский возглавил ленинградский ТЮЗ, когда ему было всего 36 лет. Его карьера развивалась стремительно.
Людмила Корогодская:
Ольга Волкова:
Зинаида Шарко:
Из ЛГИТМИКа путь Корогодского лежал в Калугу. Четыре года работы вторым режиссером в провинциальном театре.
Людмила Корогодская:
В 1959 году в жизни Корогодского происходит судьбоносная встреча с главным режиссером ленинградского БДТ Георгием Товстоноговым. Они познакомились случайно в Ялте на пляже во время отпуска.
Людмила Корогодская:
Эта встреча предопределит всю дальнейшую жизнь Корогодского. В Калининград он не вернется. Ближайшие три года Корогодский проведет в БДТ у Товстоногова вторым режиссером, фактически в подмастерьях.
Людмила Корогодская:
Зинаида Шарко:
Лев Додин:
Назначение Корогодского в ТЮЗ состоялось вопреки всем. Его не хотел театр, его не хотело городское начальство. Он был в этом городе чужаком для всех, кроме Товстоногова, который настоял, и назначение состоялось.
Ольга Волкова:
Через несколько месяцев после его назначения ТЮЗ переезжает в новое, специально построенное для театра здание на Пионерской площади. И трудно сказать, как правильнее называть его: театр или дворец.
Закат оттепели. В культурной жизни страны задает тон поколение, которое впоследствии назовут шестидесятниками. Для Корогодского это символическая точка начала. Он прекрасно чувствует время и хочет сделать по-настоящему актуальный театр. Тщательно отбирает материал для первой театральной постановки и останавливается на повести входящего в моду Василия Аксенова.
«Коллеги», поставленные Корогодским, производят настоящий фурор. Избирая для первой самостоятельной постановки в ТЮЗе откровенно не детскую пьесу, Корогодский идет на провокацию.
Страна живет под лозунгом «Всё лучшее детям!», официальное советское искусство создает для детей мир, где всегда светит солнце, звучит пионерский горн и нет большей горести, чем плохая оценка в школе. Это та система координат, в которой должен существовать детский театр. Корогодский ее разрушает.
Игорь Шибанов:
Ирина Соколова:
Режиссер ломает труппу под себя, жестко и с каким-то садистским удовольствием. Трудоголик по природе, он доводит бесконечной муштрой актеров до полного изнеможения, но добивается результата.
Дмитрий Циликии:
Игорь Шибанов:
Ольга Волкова:
Зиновий Корогодский на репетиции:
Представление у Корогодского не заканчивается опущенным занавесом. За спектаклем начинается вторая, не менее важная и увлекательная часть – публичное обсуждение увиденного зрелища. В духе популярных в 1960-е диспутов. Каждый может высказать свое мнение прилюдно – не боясь публики и цензуры.
Ольга Волкова:
За несколько лет Корогодский делает ТЮЗ театром, определяющим наравне с БДТ театральный ландшафт Ленинграда. У него чутье на талант. Приходят очередные режиссеры Лев Додин и Вениамин Фельштинский, среди авторов Булат Окуджава, Михаил Рощин, Яков Гордин. У ТЮЗа лучшие художники, лучшие композиторы, лучшая труппа. На ведущие позиции в театре постепенно выходят собственные ученики Корогодского.
Яков Гордин:
Вениамин Фильштинский:
Георгий Тараторкин:
Актеры театра Корогодского вырастают в настоящих звезд. Их охотно снимают в кино. Антонину Шуранову Бондарчук приглашает в «Войну и мир». Юрий Каморный появляется в «Зосе». Александра Хочинского страна узнала после фильма «Бумбараш», а Георгия Тараторкина после Раскольникова в «Преступлении и наказании».
Ольга Волкова:
Николай Иванов:
Лев Щеглов:
Вместе с режиссерами Додиным и Фельштинским Корогодский ставит циклы спектаклей, которые прославили ТЮЗ далеко за пределами Ленинграда: «Наш цирк», «Наш Чуковский», «Наш, только наш» и «Открытый урок».
Корогодский, может быть впервые в истории, применил этюдный метод работы с актерами. Спектакль рождался по ходу репетиции. Режиссер работал как педагог, провоцируя актеров на самостоятельные этюды, которые соединял в единое целое. Такой раскрепощенности актеров на сцене советский зритель не видел никогда.
Лев Додин:
Вениамин Фильштинский:
Игорь Кон:
С самого своего появления в ТЮЗе Корогодский в немилости у городского начальства. Каждый новый спектакль дается с боем. Чиновники из Управления культуры Смольного не верят Корогодскому. Какой-то ехидный либеральный еврей, к тому же чертовски хитрый, спасает покровительство Товстоногова, человека, решавшего всё в театральной жизни Ленинграда…
Лев Щеглов:
ТЮЗ – лучший в стране детский театр, но положение самого Корогодского двусмысленно. Признанный мастер, он всегда в полуопале. Очередной юбилей ТЮЗа, театру вручают орден. Камеры выхватывают лица актеров, городского начальства, звучат поздравления. Но где Корогодский, народный артист республики и руководитель театра? Один среди многих, на сцене, в толпе. Ему не дают слова, не показывают крупным планом. В официальной кинохронике он – статист.
Власть четко расставляет акценты. 1960–1970-е годы. Годы взрыва духовной жизни, где просвещенные горожане утоляли свой голод, читая книги, которые раньше не могли прочесть. Смотрели кино, которое раньше не видели. Хватали ртом озон. Ленинград – город театральный. Хотите верьте, хотите нет, тогда говорили – «население нашего города по вечерам делится на две неравные части: на тех, кто сумел достать билеты в театр, и на тех, кто сделать этого не смог». Вторая часть, конечно, завидует первой и стремится приобрести билеты заранее, за несколько дней, за неделю, а иногда и за месяц.
Ольга Волкова:
Мария Ланина:
Лев Щеглов:
К началу 80-х отношения Корогодского с партийным начальством города испорчены окончательно. Со скандалом закрывают спектакль по пьесе Окуджавы «Будь здоров, школяр». Не допускают к постановке специально написанную для ТЮЗа пьесу Михаила Рощина «Галоши счастья». У Корогодского возникают конфликты внутри театра, которые медленно, но верно входят в полосу кризиса.
Дмитрий Циликии:
Ольга Волкова:
Людмила Корогодская:
К середине 1980-х в ТЮЗе складывается невыносимая обстановка. Корогодский пытается переломить ситуацию, найти новую точку опоры. Ставит спектакли откровенно на потребу публике, что раньше ему было совершенно несвойственно. Десятками вводит в труппу новых актеров, чтобы выгнать на следующий год. Ничего не получается, театр медленно умирает.
Лев Додин:
Людмила Корогодская:
Творческий кризис, ужесточение цензуры, конфликты с труппой – всё это до поры до времени сходило с рук руководителю ТЮЗа. Смольный, от которого зависела судьба Зиновия Яковлевича, ненавидел Корогодского. Но там боялись его покровителя – Георгия Товстоногова с его всесоюзной славой и московскими связями. Были такие фигуры в городе, которые местному начальству были не по зубам – Дмитрий Лихачев, Даниил Гранин и Товстоногов. Но тут Корогодский совершает роковую для себя ошибку.
Мария Ланина:
Ольга Волкова:
Дмитрий Циликии:
Как только стало известно о конфликте Товстоногова с Корогодским, ТЮЗ подвергся массированной атаке. Руководящие органы стали буквально перекрывать кислород театру. От Корогодского требуют немыслимых компромиссов, на которые он вынужден идти. Ставятся махрово советские пьесы ужасающего качества.
Мария Ланина:
Дмитрий Циликии:
27 апреля 1986 года Корогодский не выходит на работу. В его кабинете обыск. Главному режиссеру ТЮЗа предъявлено обвинение по 121-й статье – мужеложество – испытанный способ расправы властей со своими противниками. Накануне проведена милицейская операция, откровенно напоминающая инсценировку. Расправа состоялась. Двери ленинградского ТЮЗа закрылись за Корогодским навсегда.
Лев Щеглов:
Яков Гордин:
В истории расправы с Корогодским поразительная хронология. Начинается перестройка. Но слова, произносимые с высоких трибун руководителями государства, кардинально расходятся с тем, что происходит у всех на виду. В Ленинграде в одном из самых популярных театров страны расправа власти с неугодным художником в лучших советских традициях
Геннадий Хазанов:
Лев Щеглов:
Дмитрий Циликин:
После суда Корогодский проживет еще долгую жизнь. Будет много работать. Дождется падения советского режима, восстановления звания народного артиста, но второго ТЮЗа ему создать так и не удастся. Последние 18 лет его жизни – долгое послесловие к блестящим 25 годам во главе лучшего детского театра страны.
Геннадий Хазанов:
Лев Додин:
Они были легендарной актерской парой, гордостью ленинградского ТЮЗа и всесоюзными любимцами. Александр Хочинский – звезда фильма «Бумбараш», известный театральный актер, был еще и бардом. В стране едва ли найдется человек, который никогда не слышал в его исполнении песню «Журавль по небу летит, корабль по морю идет». Антонину Шуранову в одночасье сделала знаменитой роль княжны Марьи в фильме Бондарчука «Война и мир».
1962 год – один из самых удачных в истории советской культуры. В Ленинграде на Пионерской площади возвели неожиданное для города светлое здание Театра юного зрителя в духе муссолиниевской архитектуры. В это здание пришел по существу новый театр во главе с Зиновием Яковлевичем Корогодским. Две звезды ленинградского ТЮЗА – муж и жена, актеры Антонина Шуранова и Александр Хочинский.
Виктор Федоров:
В 1965 году на экраны вышел прогремевший на весь мир советский, как бы сейчас сказали, блокбастер «Война и мир». Княжну Марью сыграла никому тогда не известная Шуранова. Успех ошеломляющий. В то же время Александр Хочинский пока что актер без определенного амплуа, симпатичный интеллигентный парень. Не более того.
Николай Иванов:
В середине 1960-х был невероятно моден типаж поющего актера. Георгий Товстоногов выпустил со своими студентами мгновенно ставшую знаменитой «Зримую песню». Популярность Театра на Таганке в значительной степени была связана с песнями Владимира Высоцкого. Это фон, на котором в ТЮЗе создавался дуэт артистов Александра Хочинского и Виктора Федорова.
Александр Городницкий:
Владимир Высоцкий пел собственные песни. Актер, который играл на гитаре и пел не свои сочинения, был странен по тем временам. У нас не было ни Ива Монтана, ни Шарля Азнавура. Вся эта французская школа прошла мимо нас. Поэтому Хочинскому было очень трудно найти себя в реалиях тогдашнего русского театра.
Лев Додин:
Настоящая известность пришла к Хочинскому только в 1971 году, когда на экраны вышел фильм «Бумбараш». Хочинский сыграл небольшую роль, но в одночасье стал знаменитым, исполнив песню Юлия Кима «Журавль».
Николай Иванов:
Постепенно Хочинский становится одним из ведущих актеров ТЮЗа. Пробовал он себя и как режиссер. В 1977 году вместе с Антониной Шурановой поставил «Кошку, которая гуляла сама по себе» по Киплингу. Сами же сыграли главные роли. Он – Дикого мужчину. Она – Дикую женщину.
Елена Лебедева:
Марина Ланда:
Жизни этих людей удивительным образом совпадали с амплуа. Шуранова – любящая, сдержанная и волевая, как ее Надежда фон Мекк в «Чайковском» или генеральша Войницева в «Неоконченной пьесе». Хочинский – веселый, безудержный, хулиганистый, начиная с Левки Демченко и кончая Червонцем в фильме «По данным уголовного розыска».
Шуранова и Хочинский жили на Садовой, 83, с начала 1980-х. ТЮЗ выделил им отдельную квартиру. Район специальный – Коломна. Центр Коломны – площадь Тургенева – по традиции петербуржцы называют Покровкой. Еще Гоголь писал про Коломну: «Здесь всё тишина и отставка». Это бедный, но очень петербургский район. Люди, которые ходили вместе в одну школу, живут бок о бок всю жизнь. Огромное количество коммунальных квартир. Привычные пьяницы. Мир критического реализма, мир, который как нельзя лучше подходил для таких ленинградских артистов, как Шуранова и Хочинский.
Николай Иванов:
В 1986 году в жизни ТЮЗа произошла трагедия – по обвинению в гомосексуализме из театра выгнали Зиновия Корогодского, выгнали с «волчьим билетом», без права заниматься любимой профессией. Театр осиротел, начал разваливаться. Шуранова и Хочинский еще полтора года здесь работали, а потом вынуждены были уйти в никуда.
Елена Лебедева:
Леонид Сергеев:
В Ленинграде не было ни одного театра, который согласился бы дать им хоть какую-то работу.
Конец 1980-х – начало 1990-х для репертуарного театра – кризисное время. Даже самые знаменитые коллективы находились в упадке. Возникающие то тут, то там антрепризные труппки рассыпались на глазах, профессия актера не кормит. Время сериалов еще не началось.
Елена Лебедева:
Виктор Федоров:
Можно сказать, что последнее десятилетие своей жизни Хочинский – бродячий артист. Только он бродил не по городам и по весям, а по родной Коломне. Он гулял здесь с собакой, всегда брал гитару, пел то в этом баре, то в том. Его угощали. Его обожали. Он был настоящим героем этой местности. Когда Александру исполнилось 50 лет, он был без работы, жители Покровки устроили роскошный банкет, пригласили его и Шуранову. Хочинский – по-настоящему народный артист. Между ним и его зрителями и слушателями никакой дистанции.
Николай Иванов:
В советском театре играли по одной системе – системе Станиславского, то есть умели перевоплощаться. И Хочинский умел это делать, он был профессиональный актер. Но это был человек внутри совершенно другой эстетики, другой школы, человек просцениума[3]. Человек, который говорит и поет от своего имени. Такой эстетики в городе было мало, она жила только в театре Зиновия Корогодского. Когда этот театр закрылся, для Хочинского не стало места.
Леонид Сергеев:
19 октября 1990 года в Ленинграде при ДК Первой пятилетки появился новый театральный коллектив – «Театр поколений», последнее детище Зиновия Корогодского, учителя Хочинского и Шурановой, возникновению которого оба актера немало способствовали. Уже в следующем году Корогодский набрал студентов. Преподавать на курс пригласил Шуранову и Хочинского.
Марина Ланда:
Роман Жилкин:
С 1995 года Антонина Шуранова работала в Театре сатиры на Васильевском острове. Режиссер Ахмат Байрамкулов собирался ставить «Вассу Железнову» Горького. Другой Вассы, кроме Шурановой, режиссер не видел.
Ахмат Байрамкулов – режиссер школы ТЮЗа, школы Корогодского. Когда он решился на постановку нового спектакля по пьесе Ибсена «Призраки», то пригласил и Александра Хочинского – на роль пастора Мандерса.
Ахмат Байрамкулов:
Леонид Сергеев:
Ахмат Байрамкулов:
Заслуженный артист России Александр Хочинский умер 11 апреля 1998 года в возрасте 54 лет. Его жена, народная артистка России Антонина Шуранова, пережила мужа на 5 лет, продолжая играть на сцене Театра на Васильевском.
Роман Жилкин:
Ахмат Байрамкулов:
Лев Толстой говорил, что в нашей жизни действует «роевое начало». Распад ТЮЗа, коллектива, созданного Зиновием Корогодским, вызвал крушение огромного количества актерских судеб.
В анимационной заставке Федора Хитрука к фильму «Ирония судьбы» – страшноватая картина: безликие одинаковые дома шагают по земному шару Середина 70-х, пора поздней советской стандартизации – типовых домов, единой государственной эстетики, стандартного набора товаров в гастрономах, блюд в столовых, фасонов платьев. Скуку неожиданно взрывает спектакль «Орфей и Эвридика» – самая успешная рок-опера в истории России.
1971 год, на Бродвее премьера рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» Тима Райса и Эндрю Ллойда Уэббера. Мировая сенсация! Слухи об опере достигают Советского Союза, но здесь она запрещена: Иисус Христос – вредный религиозный персонаж. Но мелодии и тексты – на слуху. В 1974 году в Ленинграде встречаются Анатолий Васильев, руководитель ансамбля «Поющие гитары», Александр Журбин, композитор, и Юрий Димитрии, профессиональный либреттист и решают написать первую советскую рок-оперу – догнать и перегнать Америку.
Анатолий Васильев:
Александр Журбин:
Юрий Димитрии:
Самым трудным оказывается выбор сюжета. Соавторы отправляются в загородный дом отдыха Союза композиторов в Комарово, перебирают множество вариантов. Диапазон – от Шекспира до Павки Корчагина.
В конце концов Александру Журбину приходит в голову продуктивная мысль. «Орфей и Эвридика» – знаменитый античный сюжет. Очень ленинградский по духу, в нашем неоклассическом городе античность на каждом шагу. Кроме того, известно, миф использовали Глюк, Берлиоз, Оффенбах. Каждый раз с огромным успехом.
Александр Журбин:
История Орфея, пытавшегося вернуть из царства смерти свою возлюбленную Эвридику, созвучна любой эпохе. Еще в XVIII столетии она вдохновляет Кристофа Виллибальда Глюка, за чем последовала реформа европейского оперного искусства. В начале XX века сюжет воплощается в авангардистском фильме Жана Кокто. В 1974 году либреттист Димитрии старается придать теме Орфея новый смысл. Драма Орфея воспринимается им как драма таланта, который испытывается публичной славой.
Юрий Димитрии:
Александр Журбин:
Юрий Димитрии:
После того как стало ясно: музыка Журбина годится – началась работа будущих исполнителей: музыкантов и певцов. Вопрос о том, кому исполнять роль Эвридики, очевиден – с «Гитарами» уже несколько лет выступает Ирина Понаровская. Непонятно, кто станет Орфеем.
Анатолий Васильев:
В 1974 году Альберт Асадуллин только что окончил Академию художеств по специальности «архитектура», приглашение Анатолия Васильева явилось для него полной неожиданностью. Оказавшись в квартире прославленного руководителя «Поющих гитар», он проходит через сложное испытание.
Альберт Асадуллин:
Анатолий Васильев:
C января 1975 года в Доме культуры имени Кирова начинается серьезная постановочная работа, которой руководит режиссер Марк Розовский. Он приводит с собой художницу Аллу Коженкову и специалиста по пластике – популярного тогда в Ленинграде мима Григура.
Богдан Вивчаровский:
Владимир Васильев:
Перед исполнителями возникали иногда очень специфические проблемы, обусловленные особенностями музыкальной техники того времени.
Владимир Васильев:
1975 год – спокойное, благополучное время. Цена на нефть высокая. Зарплаты увеличиваются. Возводят дома, распределяют квартиры, открыли станцию метро «Выборгская». Власть допускает много такого, чего нельзя было делать раньше, лишь бы не про строй, не про основы. Появление рок-оперы «Орфей и Эвридика» неслучайно в этом жирном, неторопливом, застойном времени.
Впрочем, добродушие эпохи застоя весьма относительно. Господствующих идеологических установок никто не отменяет. Это особо значимо для Ленинграда, где в 1975 году верховодит бдительный Григорий Васильевич Романов. Создателям оперы приходит на помощь руководитель ленинградского Союза композиторов Андрей Павлович Петров.
Александр Журбин:
Единственное, чем приходится пожертвовать авторам, это слово «рок-опера». Обкомовское начальство не допускает и мысли, чтобы на советской сцене могла идти постановка с таким «крамольным» обозначением.
Юрий Димитрии:
Авторы «Орфея и Эвридики» до самого последнего момента все же предполагали, что оперу могут запретить. Даже не дали объявления о премьере. 25 июля 1975 года зрители шли в оперную студию Консерватории, считая, что перед ними выступят «Поющие гитары» с рядовым концертом. А увидели нечто невиданное – «Орфей и Эвридика», зонг-опера.
Александр Журбин:
Юрий Димитрии:
Но даже фантастическая популярность не может избавить зонг-оперу «Орфей и Эвридика» от обвинений в идеологической крамоле. Инициативу проявляют московские композиторы, которых раздражает успех их молодого ленинградского коллеги. Особо активен Никита Богословский, чей сын, Андрей, тоже написал рок-оперу, но оказался не в состоянии ее поставить.
В Ленинградское отделение Союза композиторов прибывает высокая московская комиссия из Министерства культуры, которая должна отреагировать на происходящее. Поступили доносы: опера «Орфей и Эвридика» идеологически порочна и эстетически беспомощна.
Юрий Димитрии:
Недоброжелатели заручаются поддержкой министра культуры РСФСР Юрия Мелентьева. Однако в последний момент министр беседует с одним из своих влиятельных знакомых, который оказывается поклонником оперы. В результате накануне выезда члены комиссии получают новые инструкции. Приехав в Ленинград, они с удовольствием записываются в число поклонников «Орфея и Эвридики».
Юрий Димитрии:
«Орфей и Эвридика» – самый успешный рок-спектакль в истории человечества. Никто никогда одним составом не играл десять лет подряд и не дал две тысячи представлений. Знаменитые бродвейские постановки («Иисус Христос – суперзвезда», «Кошки», «Волосы») не выдерживают такой планки. Билеты на спектакли годами почти невозможно достать.
Исключением остается только Москва. Столичные композиторы так и не принимают «Орфея», и в первой своей постановке опера Журбина исполняется в Москве только несколько раз. Однако во всех других городах Советского Союза ее ждет колоссальный успех.
Богдан Вивчаровский:
В 1980 году «Орфей и Эвридика» получила официальное «добро» на запись. Двойной альбом продали тиражом более миллиона экземпляров. Опера смогла пережить даже крах того коллектива, для которого она была создана. После трехлетнего перерыва в 1988 году Журбин и Димитрин присутствовали на премьере нового «Орфея», который поставил директор Театра «Рок-опера» Владимир Подгородинский.
Владимир Подгородинский: «
Неизменным исполнителем роли Харона уже более тридцати лет остается Богдан Вивчаровский. И в наши дни партию Орфея поет Альберт Асадуллин, считающий оперу Журбина важнейшей для своей музыкальной карьеры.
Альберт Асадуллин:
Александр Журбин:
В декабре 2003 года зонг-опера «Орфей и Эвридика» внесена в Книгу рекордов Гиннесса как мюзикл, максимальное количество раз сыгранный одним коллективом, – на момент регистрации рекорда спектакль исполнялся 2350-й раз.
Русский театр – репертуарный. Сегодня коллектив играет «Горе от ума», а завтра, например, – «Пять вечеров». Меж тем «Поющие гитары» в течение десяти лет исполняли только «Орфея и Эвридику» – бродвейский вариант.
Такой опыт продюсирования, в общем, не пригодился советскому театру. Он был использован только театром российским и только в конце 90-х годов во время знаменитых московских мюзиклов.
«Орфей и Эвридика» – экономическое ноу-хау, первая удачная рок-опера в Советском Союзе. Марк Захаров поставит «Юнону и Авось» только через несколько лет. В глухом 1975 году в Ленинграде случился эстетический взрыв.
1 сентября 1964 года на углу Невского и Владимирского проспектов на первом этаже ресторана «Москва» открылся «Кафетерий от ресторана „Москва”». Первое народное название – «Подмосковье». По мере того как новое заведение набирало в городе всё большую популярность, его стали называть «Сайгон». Такое прозвище появилось в связи с главной международной новостью тех лет – войной во Вьетнаме.
В советской публицистике вьетнамский Сайгон, столица Южного Вьетнама, представал вместилищем пороков, прифронтовым городом, наполненным барами, проститутками, наркотиками, гангстерами. В этом была макаберная юношеская романтика.
Дмитрий Шатии:
Николай Беляк:
Всеволод Грач:
Андрей Гайворонский:
Сергей Семенов:
Дмитрий Северюхин:
Михаил Файнштейн:
Владимир Эрль:
Популярность «Сайгона» росла по двум причинам: топографической и социальной. Находящийся на одном из самых оживленных перекрестков Петербурга-Ленинграда, он был легкодоступен благодаря расположенным рядом станциям метро, остановкам автобуса, троллейбуса, трамвая.
Это было кафе в строгом социологическом смысле. Не кабак, где сидят всегда одни и те же люди, и зайти куда постороннему небезопасно. Не ресторан, где, как правило, каждый вечер ужинают люди новые. А как бы пруд с проточной водой, со своими завсегдатаями и новичками. «Сайгон» достаточно вместителен и поэтому не мог быть монополизирован одной компанией.
Лучший из тамошних поэтов Евгений Вензель назвал свои воспоминания о пресловутом кафетерии «На бойком месте». Действительно, перекресток трех проспектов – Невского, Литейного, Владимирского – имел репутацию «красной зоны» – точки веселой, опасной, с сомнительной славой.
Помещение кафетерия было вытянуто вдоль Владимирского проспекта. Вход прямо на углу с Невским. У входа – что-то вроде бара, кофеварка, дорогие бутерброды (бывало, что и с икрой). Несколько ступенек вниз вели в основное помещение – к буфетной стойке, на которой размещалось пять кофеварок. Пять дам, из которых наибольшей популярностью пользовались Стелла и Люся, непрерывно заправляли кофе в рожки (по две в каждую машину). И на эту каторжную работу существовал умопомрачительный конкурс: было за что биться.
Игорь Мельцер:
По норме, чтобы изготовить маленький двойной кофе, в рожок кладется 12 граммов размолотого сырья. Когда нужное количество кофе умялось в рожке, устанавливают сразу две чашечки: одна под один рожочек, другая – под второй. Искусство кофеварщицы в том, сколько настоящего кофе она закладывает в рожок. Конечно, это никогда не 12 граммов. Если дама хорошо относится к клиенту – 11, если плохо – 5 граммов. И не поспоришь. Буфетчицы делились на две группы. Одни занимались недовложением всегда, не делая различия между клиентами, другие чувствовали себя местными патриотками и, обманывая рядовых посетителей, делали исключение для завсегдатаев. К ним – Люсе и Стелле – стояли особенно длинные очереди. Самые авторитетные посетители получали напиток сразу, не ждали ни минуты.
Кофе пили исключительно стоя, за высокими столиками с круглой, искусственного мрамора столешницей. Мест в «час пик» не хватало, поэтому столики занимали заранее, посылая в очередь делегата. Те же, кто приходил без компании и дожидался своего «маленького двойного», оказывались в прогаре: кофе есть, а места – нет.
Вначале «Сайгон» был для изгоев-«семидесятников» неким аналогом современного молодежного клуба, точкой, где можно было встретиться с приятелем, познакомиться с девицей, выпить без строгого мамашиного надзора. Из места социализации он превратился в единственно возможное место реализации.
Здесь читали друг другу стихи, планировали воображаемые выставки, делились запрещенным чтивом, пересказывали потаенные. «Сайгон» возродил эпическую традицию, когда тексты не читались, а передавались из уст в уста. Наконец, кафетерий стал кладбищем надежд. Здесь спивались, сходили с ума, садились на иглу. Ноев ковчег позднего Ленинграда, вместилище пороков и вдохновений, в узком зале которого соседствовали художники и воры, диссиденты и опера КГБ, мелкие фарцовщики и фанатики моржевания.
Хмурых, пьющих «семидесятников» сменили хиппи из «системы», на смену им выдвинулись музыканты и их последователи. В «Сайгоне» простояли четверть века, чтобы пойти защищать «Англетер» в 1987-м, Мариинский дворец в 1991-м, поехать на немноголюдные похороны друзей. Все мы вышли из здешней клоаки.
Кончался роевой, коммунальный советский-антисоветский мир, где репутации, не выверенные жестким рынком, создавались разговорами в кафе, и девицы любили бедных и гордых знаменитостей локального круга. В перестройку на месте «Сайгона» появился магазин итальянской сантехники, сейчас это дорогущий бар при гостинице.
Альберт Асадуллин:
Владимир Рекшан:
Сайгон – географическое место точек, равно близкое к читальным залам Публичной библиотеки, храмам Александро-Невской лавры, набитым интуристами гостиницам и главным городским универмагам. Люди «Сайгона» возложили на себя некую неясную миссию. Кафетерий становится дискуссионным клубом, подпольным университетом, творческим союзом.
Николай Беляк:
Сергей Миронов:
Михаил Яснов:
Общей идеологии у семидесятников нет. В «Сайгоне» соседствуют сумасшедшие меломаны, новообращенные православные, пылкие сионисты, начинающие юдофобы, почитатели восточной мистики, восторженные барышни в ожидании принца и циничные фарцовщики. Сюда приходят и работники кочегарок, и те, кто по 8 часов горбатятся за кульманом в КБ или институте. Каждый сам по себе, но всех объединяет выключенность из официальной жизни.
Сергей Мигицко:
Вадим Лурье:
Ну и, конечно, эротические страсти кипели в «Сайгоне» нешуточные. Все молоды, бедны, выделиться среди окружающих можно только смелостью, доходящей до дерзости, остроумием, умением сочинить на лету эпиграмму. Девицы берут экзотичностью рукодельных одежд и загадочной леонардовской улыбкой.
Сергей Мигицко:
Ольга Липовская:
Елена Баранникова:
Роскошная архитектура имперского Петербурга контрастировала с бедным, нищенским бытом социалистического провинциального Ленинграда. И намекала на возможность какой-то другой жизни. Каких-то других миров.
В Ленинграде у каждого поневоле появлялось ощущение, что он актер, исполняющий роль в какой-то исторической пьесе. Декорации расставлены. Вот дворец, вот замок, вот Зимняя канавка. Только роли подобающей не находится.
Советская власть быстро окорачивает гордецов. Диссидентов в Ленинграде не водится. Тех, кто открыто выражает нелюбовь к режиму, тут же сажают. Но в огромном, набитом книгами, картинами и архитектурой городе молодых людей, не согласных играть предписанные им сверху роли, всё равно предостаточно. И водятся они по преимуществу в «Сайгоне». Поэтому кафетерий не может не вызвать интереса у «бойцов невидимого фронта».
Александр Тронь: «
Ольга Липовская:
«Сайгон» оперативно освещался. О тамошних настроениях и разговорах хорошо знали в ленинградском Большом доме. Знали, но сайгонцев не сажали. Нельзя было шумно, громко заявлять о своих антисоветских, антикоммунистических убеждениях. Нельзя было печататься в зарубежных журналах. А если ты этого не делаешь, то ты можешь спокойно пить свой маленький двойной. Тебя никто не посадит.
Начало 1970-х годов – время предсмертного цветения советской цивилизации. Высокие цены на нефть позволяют строить дома 137-й серии и дома-корабли. В магазинах – австрийские сапоги и финские пиджаки. В кинотеатрах – высокий блондин Пьер Ришар. По улицам Ленинграда бродят толпы западных аспирантов-славистов. На смену арестам приходит тактика профилактики. Недовольным читают нотации, не дают делать карьеру, а впрочем – оставляют в покое.
Михаил (Фан) Файнштейн:
Борис Иванов:
В «Сайгоне» запрещено курить, а куряки все по молодости были страшные. Посетители выходили из «Сайгона», садились, когда было не особенно холодно, на подоконники вдоль Владимирского. Возвращались, еще пили кофе или разбредались по дворам, беседовали и всегда чего-то ждали.
Словно в ожидании Годо. А Годо не было, как и в пьесе Беккета! Оставалось рассуждать, ждать, читать книги, накапливать ненужные знания, ненужные сведения, ненужное количество друзей. И это всё, что казалось ненужным, и образовало тот культурный слой, из которого вышла великая Вторая культура города Ленинграда.
Жизнь советского человека в 70-е годы – коридор: ни налево, ни направо не свернешь. Роддом. Детский сад. Школа. Октябренок. Пионер. Комсомолец. Если приняли и хочется, член партии. Работа в конторе по распределению, как правило, на одном месте в течение всей жизни. Потом пенсия и, если заслужил, похороны за казенный счет. Свернуть некуда. Многим хочется. И для них выходом становится запой. Пьют по-черному. До галлюцинаций.
Владимир Рекшан:
Николай Беляк:
Для некоторых выходом становилась эмиграция. Иногда уезжали добровольно, иногда – под давлением.
Эдуард Лимонов:
Елена Баранникова:
Андрей Гайворонский:
Владимир Шинкарев:
К концу 70-х многие смотрели на сайгонцев как на лузеров, неудачников, обреченных на забвение. Те, кто простоял в «Сайгоне» бесконечные годы «зрелого социализма», спивались, старели, сходили с ума, превращались в маргиналов. Подруги повыскакивали замуж за иностранцев, фарцовщиков, докторов физико-математических наук. Но были и те, кого «маленький двойной» вдохновил на уход в духовное подполье. Кто ушел в монастыри Второй культуры, чтобы бескорыстно заниматься тем, что не нужно государству, не оплачивается и приводит, скорее, к бытовым неприятностям.
Дмитрий Северюхин:
За маленьким двойным обмениваются машинописными стихотворными сборниками, договариваются об организации квартирных концертов, семинаров. Ничто не отвлекает от творчества. Поколение дворников и сторожей – не тунеядцы. Сутки через трое они отдают свой долг родине, охраняя стоянки, учреждения, подметая дворы, лестницы. Иногда плавали на баржах дружным коллективом, перевозили стройматериалы. Но самое популярное место службы – котельная.
Для Ленинградской культуры 70–80-х годов такое же значение, как для русской классической культуры усадьба, а для средневековой – монастырь, имела газовая котельная. Газовые котельные нуждались в операторах. Оператор – человек, который следит за показаниями приборов и отвечает за то, чтобы она не взлетела на воздух. Это должен быть человек спокойный и непьющий. И вот интеллектуалы пошли в газовые котельные, где они время от времени посматривали на приборы, а во всё остальное время писали стихи, редактировали журналы, стояли за мольбертом. В «Сайгоне» встречались, настоящие дела делали в кочегарках.
Александр Кобак:
Дмитрий Шатии:
Всеволод Грач:
Последние легальные попытки пробиться к массовому читателю и зрителю люди «Сайгона» предпринимают в середине 70-х. В квартире поэта Юлии Вознесенской создается «Лепта» – хрестоматия поэтов Второй культуры. Рукопись подается в разные инстанции для публикации.
Борис Иванов:
Но издательства не собираются печатать поэтов-восьмидесятников, Чуть раньше несколько десятков художников пробивают открытую выставку в ДК Газа, затем в ДК «Невский». Они пользуются ошеломляющим успехом. Однако власти продолжают диктовать художникам, что и как им рисовать. Художники предпочитают оставаться в подполье. Жизнь бурлит не в конференц-залах и не в аудиториях университетов, не в выставочных залах, а в квартирах и кочегарках. Наступает время толстых самиздатских журналов.
Борис Иванов:
Семидесятые – годы отказа от материализма. Духовные поиски простираются в разные области: кто-то идет в православный храм, кто-то читает Бердяева и литературу Серебряного века, но порой были популярны и самые странные, оккультные учения.
Борис Иванов:
Михаил Борзыкин:
Михаил (Фан) Файнштейн:
Александр Кобак:
Впервые с 1920-х годов начинают проводиться квартирные семинары, где разбираются сложнейшие работы философов, от античных до новейших западных мыслителей.
Борис Иванов:
Даже внешне семидесятники сильно отличаются от предыдущего поколения. Шестидесятники – альпинисты, лыжники, любители спеть под гитару «Возьмемся за руки, друзья». Семидесятники – люди задумчивые, пьющие, лохматые, бородатые и небритые.
Павел Клубков:
В 70–80-е годы в ленинградских вузах и в Пушкинском Доме работали квалифицированные специалисты, но три четверти русской литературы XX века под запретом: не было Набокова, не было Шмелева, не было Зайцева, не было почти никого из эмиграции.
Бердяева изымали при обысках, Мережковского и Гиппиус не выдавали в Публичке, Николай Гумилев под полным запретом, даже имя запрещалось упоминать. Половина Булгакова, половина Платонова, Бродский, Солженицын. «Диссертабельны» работы о творчестве Леонида Соболева, Леонида Леонова, Николая Тихонова и прочих лауреатов Сталинских и Ленинских премий. Но кому-то нужно было сохранять русскую литературу XX века, изучать и издавать. Это стало одной из задач и заслуг семидесятников
Павел Кубков:
В ленинградских кочегарках шла работа над огромными культурными проектами, которые составят славу российской истории и филологии конца XX века.
Дмитрий Северюхин:
Владимир Эрль:
Александр Кобак:
Чем скучнее и бессмысленнее становилось настоящее, тем сильнее действовал пейзаж. Рядовые дома модерна на фоне Комендантского аэродрома или Купчино выглядели шедеврами. Живые люди, которые помнили жизнь 10, 20 и 30-х годов, огромные библиотеки, Эрмитаж. Подспорье для занятий культурой содержалось в самой ленинградской почве.
Александр Кобак:
Когда в середине 60-х советская власть приняла гуманное и цивилизованное решение установить в нескольких учреждениях общепита города Ленинграда кофейные автоматы – машины эспрессо, она не предвидела, чем всё это обернется. Обернулось: самиздатскими журналами, квартирными выставками, толпами на углу Невского и Литейного проспектов. Эта проблема, которая выскочила, как джин из бутылки, в 60–70-е, не была решена и в 80-е годы.
С конца 70-х бэби-бумеров в «Сайгоне» начинает теснить новая молодежь. Те, кто родился в конце 1950-х – в начале 1960-х. Наступает время солнечных хиппи, рок-н-рольщиков поколения Виктора Цоя. Они смотрят на семидесятников как на несколько старомодных чудаков.
Да и ситуация в городе начинает меняться. Действует несколько факторов. Прежде всего, количество тех, кого скоро назовут «неформалами», кто живет своими интересами вне существующей власти, начинает пугать КГБ. Они не совершают, как правило, ничего «антисоветского», но это группа риска, и над ними, в отличие от тех, кто ходит на службу или состоит в творческих союзах, отсутствует контроль. Если писатели, поэты, художники, философы, филологи и историки ленинградского подполья известны только в узком кругу местной интеллигенции, то рок-музыканты получают широкую популярность в различных социальных слоях по всей стране. Семидесятников сменяют их младшие братья – восьмидесятники, или, как иронически называют их, «восьмидерасты».
«Сайгон» начала 80-х – целая империя, со своими колониями, сателлитами, с пивным баром «Жигули», с баром «Ольстер», с рестораном «Застолье», с двадцатью шестью мороженицами – это макросайгон, огромная, огромная толпа людей, целый космос, социум. Действительно, это был какой-то ковчег Ноев, наполненный самыми разными людьми: тут и откинувшийся с зоны уголовник, и подпольный музыкант, и книжный жучок, который торгует букинистическими книгами, и человек, который наворовал икон и хочет продать их иностранцу, и фарцовщик, и подпольный писатель – кого здесь только не было. «Сайгон» представлял собой море разливанное людей, они не вмещались здесь, они выплескивались отсюда.
Вадим Лурье:
Елена Баранникова:
Сергей Семенов:
Екатерина (Мурка) Колесова:
Дмитрий Шагин:
Екатерина Борисова:
Садик на углу Стремянной и Поварского переулка известен во всем Советском Союзе. В городе Ленинграде «системные люди» собирались здесь.
Екатерина Колесова:
Системный пипл – своеобразные офени. Они разносят слухи о ленинградской подпольной культуре по городам и весям СССР. Они всегда в пути.
Сергей Семенов:
Екатерина Колесова:
Хиппи – непротивленцы злу насилием. Никого не хотят победить, в идеале – не работают вообще, ведут жизнь благородных нищих.
Алексей Рыбин:
Системный быт с его бескорыстием, открытостью, любовью ко всем земным тварям и культом друзей иронически обыгрывался в знаменитом тексте Владимира Шинкарева «Митьки», настольной книге восьмидесятников.
Владимир Шинкарев:
Но хипповское непротивление наталкивалось на глухую злобу власти, привыкшей уничтожать все, выходящее за рамки спущенных сверху стандартов.
Сергей Семенов:
Екатерина Борисова:
«Сайгон» 80-х формировался поколением 1960-х годов рождения, поколением, выросшим на англоязычном роке.
Михаил Борзыкин:
Алексей Рыбин:
Первые ленинградские рок-группы копировали, снимали один в один западные оригиналы. Лидеры ленинградского русскоязычного рока начала 70-х: «Санкт-Петербург», «Россияне», «Аргонавты», «Кочевники», «Мифы».
Александр Старцев:
Прорыв произошел в 70-х, с появлением группы «Аквариум». Абсурдистские иронические тексты Гребенщикова выгодно отличались от привычного сплава гормональной юношеской лирики и попыток переложить на русский язык песни Леннона.
Михаил (Фан) Файнштейн:
Дмитрий Шатии:
Михаил Борзыкин:
Михаил (Фан) Файнштейн:
В советское время, чтобы выступать публично, надо было получить определенный легальный статус – числиться за Ленконцертом или, на худой конец, за областной филармонией. Но тексты «Аквариума» не решился залитовать какой-нибудь чиновник.
Поэтому приобретавшая всё большую и большую популярность группа выступала подпольно.
Всеволод Грач:
По мере того как «Аквариум» становился всё популярнее, в городе появляются подпольные рок-журналисты, самиздатские рок-журналы и так называемый магнитиздат.
Александр Старцев:
Всеволод Грач:
Михаил (Фан) Файнштейн:
В отличие от неподцензурной поэзии и живописи, ленинградский рок-н-ролл имеет армию молодых и отчаянных приверженцев и потому становится мощной, молодежной контркультурой. Запреты рок-концертов чреваты социальным взрывом.
Всеволод Грач:
К этому времени Ленинград становится столицей так называемой системы – кочевников-хиппи, воспитанных рок-музыкой. Между рок-клубом и «Сайгоном» пролегает муравьиная тропа системщиков. Открытие Рок-клуба пришлось как никогда кстати.
Рок-клуб был основан усилиями Комитета государственной безопасности 7 марта 1981 года. Главная задача Рок-клуба была вот в чем: разделять рок-движение, отслеживать группы прогрессивные, которые готовы встать на комсомольские позиции, отражать партийные идеалы, а тех, кто протаскивает западные идеалы, – перевоспитывать и изолировать.
Всё большее несоответствие обретших внутреннюю свободу и раскрепощенность молодых сайгонцев и бессмысленной и тупой агрессии власти приводит в рок-клуб новое, более радикальное поколение музыкантов.
Михаил Борзыкин:
К сайгонской стойке в очередь за маленьким двойным встали подтянувшийся из Череповца Александр Башлачев, уроженец Уфы Юрий Шевчук, москвич Костя Кинчев, музыканты «Поп-механики», «Кино» и «Аукцыона», группы «Ноль», школьник Сергей Шнуров.
Михаил Борзыкин:
Михаил Файнштейн:
В середине 80-х жизнь завсегдатаев «Сайгона», проведенная в кочегарках и за маленьким двойным, кажется подходит к логическому завершению. Они уже дожили до возраста смерти Пушкина, а их книги не напечатаны, картины не куплены ни одним музеем, а философские идеи разделяет разве что узкий круг приятелей. Но и те, кто не сделал из маленького двойного культа, кто тянул служебную лямку, тоже не слишком преуспели. В лучшем случае они – ведущие инженеры, кандидаты наук, майоры. Семидесятникам, по их ощущениям, уже скоро будет уготована скромная пенсия и выращивание огурцов на шести сотках. Однако в России надо жить долго.
К середине 80-х власть понимает, что перемены назрели. В марте 1985-го новый генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев появляется в Ленинграде и совершает поступок, невиданный с 20-х годов: нарушает протокол, выходит из машины и общается с толпой на углу Невского и Лиговки, всего в двух кварталах от «Сайгона». Власть думает провести «реформы сверху». Но уже поздно. Молодежь готова к самозахвату прежде запретных территорий.
Михаил Борзыкин:
Владимир Шинкарев:
Екатерина Колесова:
В 1987 году Ленгорисполком принимает решение – снести не имеющую исторической ценности гостиницу «Англетер», а на ее месте построить новый отель. Старый город для ленинградцев – это традиции, культура, принадлежность к имперскому прошлому, – и «молодой Ленинград» грудью становится на пути бульдозеров.
В марте 1987-го на Исаакиевской площади, перед гостиницей «Ленинградская» (ныне – «Англетер») прошла первая с 1918 года массовая политическая демонстрация, в ней участвовало несколько тысяч человек. Среди тех, кто протестовал против возможного сноса «Англетера», были люди, которые через пять лет проявят себя самыми разными способами: будущие православные монахи, члены общества «Память», депутаты Верховного Совета РСФСР и Съезда народных депутатов СССР, будущие крупные бизнесмены и будущие бомжи, будущие неудачники и будущие победители, – все они столпились здесь. Весь «сайгонский» Ленинград вышел наружу.
Алексей Ковалев:
Александр Кобак:
«Сайгон» ушел из Петербурга, тогда Ленинграда, как бы по-английски, не прощаясь: просто в марте в 1989 года завсегдатаи этого заведения пришли сюда, чтобы выпить свой маленький двойной и обнаружили: всё, лавка закрыта, ремонт. А вскоре здесь стали продавать какую-то дорогущую итальянскую сантехнику. Были попытки восстановления этого места, но, в конце концов, здесь появилась гостиница. Хорошая гостиница для иностранцев, в ней отметили лобби-бар, в котором когда-то находился «Сайгон», специальной табличкой, в которой перечислены некоторые из постоянных посетителей. Место памятное, как какой-то музейквартира. «Сайгон» перестал быть живым, когда город перестал в нем нуждаться.
Все, что давал «Сайгон»: общение, записи рока, знакомство с художниками, книжки, – всё это растворилось по городу. И в этом и есть заслуга Второй культуры и ее символа – «Сайгона». Он нам дал то, чем мы сейчас дышим, пользуемся свободно
Эдуард Лимонов: «
Сергей Миронов:
Алла:
Советское изобразительное искусство существовало в необычайно строгих цензурных рамках. Вот девушка с кистью винограда – можно, а девушка с бутылкой вина – исключено. Натюрморт, изображающий селедку, невозможен, а натюрморт, изображающий чашу, полную груш и яблок, – вполне допустимо.
Александр Невский призывает новгородцев изгнать немцев, такая картина представима. Но Иван Грозный убивает своего сына – это советский художник нарисовать не может. Советский художник не может изобразить ню или, например, собачку, потому что это мещанство. Он не может, конечно, изобразить Черный квадрат, он не может быть импрессионистом, абстракционистом, сюрреалистом. Он должен быть реалистом в духе Крамского, и при этом страшно позитивным, изображающим то, что дорого советскому народу, что соответствует советской идеологии. Вот в этих рамках и надо было существовать.
Но «рукописи не горят». И хотя русский авангард хранился в музейных запасниках, а современное западное искусство и вовсе не доступно, полной амнезии удалось избежать. Еще живы были ученики Казимира Малевича, Павла Филонова, Михаила Матюшина. Кое-что из запрещенного и нерекомендуемого хранилось в частных коллекциях. Те, кто получил после смерти Сталина возможность съездить на Запад, и иностранцы привозили альбомы Ротко, Поллака, Дали. В Эрмитаже прошла сенсационная выставка Пикассо. И в глубоком подполье творилось ленинградское нонконформистское искусство – ученики Владимира Стерлигова и Татьяны Глебовой, Осипа Сидлина, Григория Длугача, товарищи и единомышленники Александра Арефьева и Михаила Шемякина. В марте 1964 года несколько дней провисела в Расстреллиевской галерее Эрмитажа «Выставка такелажников» – неортдоксальных художников, работавших в хозяйственной службе крупнейшего музея Ленинграда: Михаила Шемякина, Владимира Овчинникова, Олега Лягачева. Она была со страшным скандалом разгромлена.
Владимир Овчинников:
Зимой 1971–1972-х годов оживление царило в Кустарном переулке, 6. Художник Владимир Овчинников свою мастерскую превратил в неформальную галерею. Сюда приходили его друзья-художники, вешали свои работы, были дипломаты, коллекционеры. Обсуждение выставок, вернисажи страшно не понравилось КГБ. В 1972 году мастерскую у Овчинникова отобрали.
Владимир Овчинников:
Константин Кузьминский – заметный уличный тип в кожаных штанах, что тогда было редкостью, замшевой куртке, с огромной дубинкой в руках, гривой волос. Поэт, футурист, красавец, любимец женщин, человек абсолютно бесстрашный. Во дворе на Галерной улице на 2-м этаже находилась его квартира. Там постоянно происходят какие-нибудь феерические акции. Сменяются экспозиции художников, тысячи посетителей идут в обычную парадную, к Кузьминскому.
Юрий Календарей:
Анатолий Васильев:
Валерий Вальран:
Середина семидесятых. Советский Союз стремится к ровным, цивилизованным отношениям с Западом. Подписан договор об ограничении стратегического оружия с Америкой, готовится совместный космический проект «Союз – Апполон», ведутся переговоры в Хельсинки о создании ОБСЕ. Эпоха саммитов: Брежнев встречается с Никсоном и Фордом, Жоржем Помпиду и канцлером Вилли Брандтом. А между тем 15 сентября 1974 года московские свободные художники без всякого согласования с властями устроили выставку на пустыре в Беляево. КГБ разгоняет сотни собравшихся: художников, зрителей, иностранных корреспондентов с помощью спешно доставленных в парк бульдозеров. Выставка останется в памяти под названием «Бульдозерной». Эта история наделала много шума. Возмущена как советская интеллигенция, так и западный мир. Имидж СССР на Западе подпорчен. Брежнев не Хрущев – к живописи глубоко равнодушен: зачем скандалы? Надо дать модернистам какой-нибудь закуток, пусть резвятся.
Анатолий Белкин:
Владимир Овчинников:
Совершенно неожиданно осенью 1974 года ленинградским художникам решили организовать экспозицию во Дворце культуры им. И. Газа.
Анатолий Белкин:
Владлен Гаврильчик:
Владимир Овчинников:
Четыре дня, которые потрясли художественный Ленинград: декабрь 74-го года, станция метро «Кировский завод», заводской ДК «Газа», выставка 47 свободных художников. Огромные толпы, очереди. С этого момента Ленинград стал другим городом.
Анатолий Белкин:
Виктор Антонов:
Валерий Мишин:
Сергей Даниэль:
ДК «Невский» – одно из самых чудовищных зданий брежневской архитектуры, построили его как раз в 1970-е годы. Его плохо посещали, потому что находился он в затерянном в те времена районе города – на проспекте Обуховской обороны. Поэтому «Невский» и решено было предоставить для второй выставки свободных художников. Она продолжалась 10 дней, в ней участвовало 88 человек. Народу было битком, люди шли от Елизаровской и от Ломоносовской, добирались на трамваях, стояли огромные очереди.
Анатолий Васильев:
После триумфального успеха выставки в ДК «Газа», а через год выставки в ДК «Невский» казалось, наступила относительная свобода, и художники будут выставляться с таким же триумфальным успехом. Но начались заморозки, надо было ждать еще больше 15 лет.
Нонконформисты пугают ленинградские власти своей сплоченностью и несговорчивостью. Да и народ вместо того, чтобы подвергнуть осмеянию чуждое советской идеологии искусство, ломится в залы окраинных ДК. Налицо диссидентское движение, одобряемое массами. Надо принимать меры, и эти меры не заставили себя долго ждать. «Чекисты призваны бороться за каждого советского человека, когда он оступился, чтобы помочь ему встать на правильный путь».
Анатолий Васильев:
Юлий Рыбаков:
На Газо-Невских выставках сформировалась группа еврейских художников «Алеф». Однако уже через год власти ее уничтожили.
Юрий Календарев:
Татьяна Корнфельд:
В то время на квартире писателя Вадима Нечаева и его жены Марины Недробовой на Среднеохтинском проспекте начинают выпускать самиздатский журнал «Архив», посвященный искусству
Вадим Нечаев:
В 1975 году Нечаев и Недробова организуют на своей квартире музей современной живописи. Там проходит конференция «Нравственное значение неофициальной культуры», материалы которой публикуются на Западе.
Вадим Нечаев:
Но квартиру Нечаева и Недробовой подожгли. Музей и журнал прекратили существование. Супруги эмигрировали.
23 мая 1976 года сгорел художник Евгений Рухин, пожар произошел в художественной мастерской. Рухин был не только одним из лучших художников Газо-Невской культуры, он был еще очень ярким лидером и организатором. Художники приписали смерть Рухина козням Комитета государственной безопасности и решили протестовать, организовать выставку памяти Евгения Рухина.
Юлий Рыбаков:
30 мая 1976 года прохожие, туристы, которые шли в Петропавловскую крепость, могли наблюдать в Александровском парке (тогда он назывался парком Ленина) страннейшее зрелище. От станции метро «Горьковская» двигалась редкая цепочка, состоявшая из художников с полотнами под мышкой. Время от времени из-за деревьев выдвигались какие-то люди, они хватали художников и запихивали в рядом стоящие машины, часть из них милицейские, а часть без всяких опознавательных знаков.
Анатолий Васильев:
В ночь на пятое августа 1976 года двое художников устроили своеобразный протестный перформанс, который был по достоинству оценен Комитетом госбезопасности
Юлий Рыбаков:
В 1976 году посажен художник Вадим Филимонов, организовавший у себя дома выставку «Современная религиозная живопись». В 1977-м лагерный срок получила поэтесса Юлия Вознесенская, тесно связанная с независимым художественным движением. В 1979-м по нелепому обвинению арестован и осужден Георгий Михайлов, коллекционер и организатор выставок неофициального искусства. Суд принял беспрецедентное решение о конфискации и уничтожении принадлежащих ему картин как предметов, не обладающих материальной ценностью.
Анатолий Васильев:
Владимир Овчинников:
Глеб Богомолов:
Владимир Овчинников:
Политика зажима независимого искусства не меняется, а это означает, что продолжается эпоха квартирных выставок. В 1981 году в расселенном под ремонт доме на Бронницкой улице устраивается самая большая из них.
Кирилл Миллер:
Сергей Ковальский:
Олег Калугин, в прошлом высокий чин Комитета государственной безопасности. Он был вторым лицом в Ленинградском КГБ. Сейчас он объявлен изменником родины и живет в эмиграции в США. Он написал воспоминания под названием «Прощай, Лубянка». И там рассказал о процессе, который происходил на рубеже 1970–1980-х годов. Ленинградское КГБ решает, что проще легализовать деятельность андеграунда, чтобы держать ее под контролем. Тогда не будет скандалов, встреч с иностранцами и многочисленных публикаций на Западе. Ну и андеграунд тоже стремился легализоваться. Так образовалось Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ). Это произошло в 1981 году, у художников-нелегалов появилось нечто вроде эдакого легального профсоюза.
Сергей Ковальский:
Юлий Рыбаков:
В 1980-е годы Товариществу удается организовать в домах культуры Ленинграда 13 больших выставок. Каждой выставке предшествуют напряженные переговоры с официальными инстанциями: Управлением культуры и Комитетом госбезопасности. Требования властей формально сводятся к трем пунктам: работы не должны содержать антисоветской агитации, религиозной пропаганды и порнографии. Подозрительность чиновников нередко приводит к конфликтам, но художники всё чаще оказываются победителями.
Анатолий Васильев:
Юлий Рыбаков:
Владимир Овчинников:
Юлий Рыбаков:
Валерий Вальран:
Олег Котельников:
В Москве деятели культуры всегда были более сытыми, чем в Ленинграде, и поэтому, наверное, более веселыми. Московские рок-музыканты даже так и говорили: «В Питере – герои, у нас – шуты». Вот мировой стиль постмодернизм, который играет со смыслами, он пришел в Москву раньше, чем в Ленинград, и уже в 70-е годы в Москве расцвет соц-арта – игры с разными смыслами, игры с разными символами, прежде всего советскими, а в Ленинграде художник непосредственно обращается к зрителю и хочет донести до него какую-то необычайно важную, философскую мысль, чаще всего мысль о Боге, о Боге во всем сущем на земле.
Ситуация меняется в Ленинграде в 80-е годы, когда дебютируют два новых течения, состоящие из более молодых людей, чем основа Газо-Невской цивилизации – это группа «Митьки» и группа Тимура Новикова.
В 80-е годы художественная жизнь Ленинграда больше сосредоточивается в сквотах – так на западный манер называют вольные художественные мастерские, которые устраиваются в пустующих, расселенных под ремонт домах. В сквотах вырабатывается новая синтетическая культура, объединяющая художников, литераторов, музыкантов, фотографов и кинематографистов. Формируется новый художественный язык. На смену традиционной картине приходят инсталляция, перформанс, видео-арт, компьютерная графика. Многие художественные проекты осуществляются коллективно, но каждая группа имеет собственное представление о том, что и как делать.
Художественная группа «Митьки» образовалась в конце 70-х годов в результате знакомства трех молодых художников: Дмитрия Шагина, в честь него, собственно, Мити, группа получила в конце концов название «Митьки», Александра Флоренского и Владимира Шинкарева. «Митьки» – это даже не столько художественная группа, это, как и вообще полагается в искусстве, некий большой жизненный проект, который включает в себя не только отношение к живописи, но и отношение к жизни. И вот уже на протяжении 30 лет «Митьки» являются такой же принадлежностью города, как Петропавловская крепость, река Карповка или буксир на Неве. Это часть нашего пейзажа.
Дмитрий Шатии:
Александр Флоренский:
Владимир Шинкарев:
«Митьковский» проект принципиально отличается от того, что делали художники в 70-е. «Митьки» опираются на ленинградскую традицию, своими прямыми предшественниками считают Орден нищенствующих живописцев, художников круга Александра Арефьева.
Совершенно иную эстетику проповедует группа «Новые художники», созданная Тимуром Новиковым. Весь мир они воспринимают как объект художественного творчества, и для этого им подходят любые техники и средства – от упаковочного полиэтилена до обивки старого дивана.
«Новая академия изящных искусств» – это одно из десятка художественных образований, придуманных Тимуром Петровичем Новиковым. Тимур Петрович родился в 1958 году и умер еще совсем молодым человеком в 2002-м, и вот за этот короткий период он, гениальный промоутер, играл в жизни нашего города такую же роль, какую в начале века Сергей Дягилев.
Ольга Тобрелутс:
Сергей Бугаев (Африка):
Дмитрий Шагии:
Ольга Тобрелутс:
Сергей Бугаев (Африка):
Дмитрий Шагии:
Художники-восьмидесятники и оппозиционеры 70-х не всегда могут найти общий язык друг с другом, явление в истории живописи обычное: так передвижники конфликтовали с академистами.
Глеб Богомолов:
Константин Митенёв:
Сергей Бугаев:
Екатерина Андреева:
Последним испытанием для художников-нонконформистов стала 8-я выставка ТЭИ во дворце молодежи, намеченная на март 86-го. Эту выставку не удалось открыть, потому что участники отказались пойти на компромисс, когда власти требовали снять 40 политически острых работ 25 авторов. Но уже к концу 80-х проблема выставок изжита. Горбачевские перестройка и гласность приводят к ослаблению идеологического давления диктата в культуре.
Настоящие некалендарные 80-е годы завершились двумя огромными выставками: в конце 88-го в Манеже, в начале 89-го в Гавани, и это были последние в истории нашего города выставки неофициального искусства. После этого всё смешалось – официальное и неофициальное, Гаврильчик и Аникушин, Мыльников и Богомолов – все они стали просто петербургскими художниками.
Теперь многие испытывают ностальгию по временам бури и натиска, видя в трудностях, выпадающих на долю художников, залог процветания искусства.
Михаил Сапего:
Борис Понизовский родился в 1930 году. Когда ему исполнилось одиннадцать, началась блокада. Он был эвакуирован с интернатом в Сибирь, а мать осталась в блокадном городе и потеряла сына из виду. Интернат был ужасным, Понизовский бежал оттуда, бродяжничал по Сибири и Казахстану. С этого времени он выучил великую русскую максиму «Не верь, не бойся, не проси».
Ленинградцы, чье детство пришлось на тридцатые, а юность – на сороковые: жизнь начиналась с блокады или эвакуации. Отцы погибли на фронте или в лагерях. Они взрослели под шум громких послевоенных процессов – Ленинградского дела и Дела врачей. Об оттепели никто и не мечтал. Это поколение художника Александра Арефьева, поэта Роальда Мандельштама и режиссера Бориса Понизовского.
Валерий Шубинский:
Анатолий Белкин:
Борису Понизовскому на роду было написано стать художником. Отец – музыкант, любитель импрессионистов. Мать – художник-график, отдает сына в раннем детстве в рисовальные классы. Но Понизовскому не суждено было окончить даже среднюю школу. Несчастный случай переворачивает его жизнь.
Это стихотворение приятеля Бориса Понизовского Роальда Мандельштама. Трамвай – самый распространенный и, может быть, единственный транспорт послевоенного Ленинграда. Модно ездить на «колбасе», не надо брать билет. В 1948 году восемнадцатилетний Понизовский неудачно прыгает с «колбасы» и лишается обеих ног. Это определило его судьбу. Катастрофы, которая с ним произошла, Понизовский словно не замечает. Пожизненная инвалидность позволяет теперь заниматься лишь тем, что интересно. Он фонтанирует энергией. Через несколько месяцев после ампутации в первый раз женится. В начале 50-х увлекается теорией театра. В 1952 году его посещает озарение, как он сам впоследствии утверждал. Понизовский изобретает, как ему кажется, оригинальную театральную концепцию. Ее суть – возвращение к первоосновам любой игры, любого зрелища. Театр, невозможный на бьющихся за пафосное правдоподобие и психологизм академических подмостках, социалистического реализма.
Елена Вензель:
Вернуть театру ощущение тотальной игры, когда какой-нибудь кружащийся предмет является башней танка, ножницы суть пистолет, один ребенок фашист, а другой – партизан. Тотальная игра, в которой все принимают участие и нет различий между артистом и зрителем.
Мария Ланина:
Борис Понизовский:
Понизовский жил на инвалидное пособие и пенсию матери. Постоянного места работы не имел. Пользовался широкой популярностью в узких кругах. Профессиональная театральная общественность не обращала на него ни малейшего внимания. И тем не менее именно он стоял у истоков того нового театра, который восторжествовал в России после Товстоногова, Любимова и Ефремова, – театра XXI века.
Анатолий Белкин:
Большая Морская (тогда Герцена) улица, дом 34, квартира 1. По этим ступенькам поднимались сотни людей. Не просто две комнаты в коммунальной квартире, институция, целый культ. Борис Понизовский лежит на диване, вокруг множество книг, его мама, Цецилия Захаровна, готовит гостям рыбные котлеты, сменяющие друг друга жены, собаки и гости. Люди приходят к Понизовскому, приходят услышать, понять и, может быть, начать служить тому, что он проповедует.
Анатолий Белкин:
Мария Ланина:
Анатолий Белкин:
Посреди этого художественного салона Понизовский увлеченно разрабатывает свою теорию, используя для записи библиотечные карточки, которые достает из театральной библиотеки его жена Наталья Кудряшова. Любой сюжет мировой литературы он превращает в театральную постановку, пока только на бумаге. Понизовский понимает, его авангардные театральные разработки не для широкой аудитории.
Елена Вензель:
Александр Кнайфель:
Мария Ланина:
Возможность реализовать свои идеи неожиданно появляется у Понизовского в конце 60-х. Несколько месяцев он руководит созданным при Эрмитаже «Театром-спутником иностранных выставок». Администрация быстро разобралась, что к чему, и закрыла студию. В Ленинграде 1970-х атмосфера удушающая. Понизовский со своим учеником, выпускником Театральной академии Михаилом Хусидом, уезжает на два года во Львов, чтобы работать в кукольном театре. Львов – почти Польша, а в Польше – современный театр, о котором слышали только краем уха. Хусид – тот, кто был необходим Понизовскому, своего рода антрепренер, находка для непрактичного режиссера.
Мария Ланина:
1975 год – вершина официальной карьеры Понизовского. Вместе с Михаилом Хусидом и несколькими выпускниками Театральной академии он отправляется в город Курган, где создает театр «Гулливер».
В том же году случается громкое событие на ленинградской театральной сцене: в Малом зале Филармонии Понизовский представляет шокирующую постановку – сочинение композитора Александра Кнайфеля «Status nascendi» – «Состояние рождения».
Александр Кнайфель:
Понизовский не был за границей, видео тогда тоже не было, и он только на ощупь понимал, что происходит в европейском театре 50–60-х годов: в театре Арто, в театре Брука, в театре Гротовского.
Идея хеппенинга, театра, где традиционное различие между актером и зрителями, между предметом и актером теряется, была придумана Понизовским заново. Так Хармс открыл сюрреализм помимо Бретона, Попов – радио отдельно от Маркони. А Яблочков не повторял Эдисона.
В Кургане Понизовский объявляет набор на экспериментальное актерское отделение в Театре куклы, предмета и человека «Гулливер». Из двадцати человек к концу обучения осталось семеро. Основа работы актеров – этюды, импровизации с предметом, постоянно видоизменяющимся во время спектакля.
Мария Ланина:
Елена Вензель:
Репертуар у студии «Гулливер» – от «Ромео и Джульетты» до первой в Советском Союзе постановки по стихам ОБЭРИУ Введенского. Понизовский вновь обращается к музыке Кнайфеля. Он приглашает стать постановщиком спектакля «Петроградские воробьи» молодого ленинградского художника Анатолия Белкина.
Анатолий Белкин:
Елена Вензель:
Спектакли периферийной студии получают призы на фестивалях, вызывают интерес в Ленинграде и Москве, но в Кургане приводят в недоумение худсовет кукольного театра, при котором и работает студия. Репертуарный театр живет по своим законам. Понизовского просят поставить спектакль попроще, сделать что-нибудь сугубо советское. Но даже из «Мальчиша-Кибальчиша» у него получается нечто невообразимое.
Елена Вензель:
В 1981 году Понизовский возвращается в Ленинград вместе со своей студией «Гулливер», которая выступает как частная труппа на разных сценах. Постепенно у Понизовского остаются лишь две актрисы: Елена Вензель и Галина Викулина, ставшая его женой. Выступают от случая к случаю, где придется. Живут крайне аскетично.
Елена Вензель:
Максим Исаев:
Понизовский совершенно не амбициозен. Ему как будто не важно воплощать в жизнь свои замыслы. Если Понизовский не пишет на карточках пространственное видение очередного спектакля, то лепит скульптуры из пенопласта, готовит блюда японской кухни или просто рассуждает об искусстве.
Анатолий Белкин:
Александр Кнайфель:
В 1987 году Борис Понизовский и две его ученицы организуют театр «Да-Нет» на знаменитой Пушкинской, 10. Здесь режиссер ставит свои последние спектакли с масками: «Заговорение», «Репетиции с Жаном и Фрекен Жюли», а также «Из театральной тишины на языке фарса» и «Мимиямбы Герода». Театр на Пушкинской, как и предыдущие студии Бориса Понизовского, был театром-лабораторией, где процесс важнее результата.
Борис Понизовский:
Елена Вензель:
Существовать было невозможно. Актёры жаждали реализации, а муниципальные власти делали все, чтобы выжить художника с Пушкинской.
Елена Вензель:
При жизни Понизовского очень многим профессионалам казалось, что его занятие вообще не имеет никакого отношения к театру, что это просто шарлатанство, пусть и талантливое. Время доказало – это не так. Авангардная театральная эстетика, которую проповедовал Понизовский, обрела невероятную популярность в середине 80-х благодаря полуподпольно му студийному движению. Из пантомимы при ДК Ленсовета вышли «Лицедеи» Вячеслава Полунина и «Дерево» Антона Адасинского. Из студии Эрика Горошевского – «Поп-механика» Сергея Курехина. Непосредственно из театра на Пушкинской возникли инженерный театр «АХЕ» и известная в городе детская театральная студия Елены Вензель.
В середине 90-х идеи Понизовского, которые казались абсолютно безумными, стали исключительно востребованными. Именно тот, кто работал с этой эстетикой, пользовался успехом и в России, и в Европе. Но для Понизовского было уже поздно, у него не было продюсера, он не умел организовывать, он мог только придумывать. В 1995 году у него остался только театр «Мимигранты», где он занимался режиссурой. Это был уже немолодой и очень нездоровый человек. Здесь он упал с инвалидной коляски и ударился головой. Умер в одной из петербургских больниц.
Максим Исаев:
Пушкин пророчил, что поэма Грибоедова разойдется на пословицы и поговорки, но от Грибоедова осталось и само «Горе от ума». От Бориса Понизовского не осталось почти ничего: давно прошедшие спектакли, почти не опубликованные рукописи. Но когда мы идем в театр, мы видим, что и в Александринке, и в Малом драматическом, и в Большом осуществляются те идеи, о которых, как Илья Муромец, сидя на печи 33 года, думал Понизовский – провидец с улицы Герцена.
Борис Гребенщиков:
Андрей Тропилло:
Константин Кинчев:
На Алтайской улице, у Московской заставы, в свое время появится мемориальная доска. Здесь в детстве и юности жил Борис Борисович Гребенщиков, здесь жил Джордж Гуницкий, с которым они вместе придумали название и, собственно, группу «Аквариум».
Борис Гребенщиков:
В середине 70-х годов уличных зрелищ немного. Город внимательно просматривался милицией: никаких бродячих музыкантов, частной торговли, импровизированных танцев, Тем удивительнее и интереснее было неожиданное оживление, которое царило летом на ступеньках Инженерного замка.
Андрей «Вилли» Усов:
Это круг ближних и дальних знакомых, где читают Кастанеду и Баха, а слушают Velvet Underground и Боба Дилана. Эти молодые люди могут пить портвейн, но никогда не пойдут в концертный зал «Октябрьский».
Михаил Файнштейн:
«Аквариум» умел в социалистическом Ленинграде жить так, как будто вокруг не советская власть, а какая-нибудь Дания. На Каменном острове стоял домик, который принадлежал некогда адвокату Фалалееву. Тот оказал какую-то услугу Владимиру Ильичу Ленину, и поэтому его потомству оставили право жить в отдельном частном доме. Здесь обитал Андрей Фалалеев, приятель Гребенщикова. В 1979 году в этом доме, при котором, между прочим, жил живой осел, репетировали музыканты «Аквариума».
Борис Гребенщиков:
Андрей Фалалеев прекрасно разбирался в японской культуре, владел английским как русским, был космополитом, а с точки зрения Комитета государственной безопасности – опасным притоносодержателем. Американские студенты-стажеры – постоянные гости особнячка на Каменном острове.
Борис Гребенщиков:
К тому же кругу, что и музыканты «Аквариума», принадлежал Михаил Науменко, в просторечии Майк.
Борис Гребенщиков:
В доме на Боровой улице, 18, прожил последние 10 лет жизни Майк Науменко: с 1981 по 1991 год. Майк Науменко – создатель группы «Зоопарк».
Борис Гребенщиков:
Артемий Троицкий:
Борис Гребенщиков:
«Аргонавты» или «Кочевники» репетируют, выступают на танцах и на студенческих вечеринках, говорят со своей аудиторией на понятном для нее языке, не ставят сверхзадач, ловят кайф от музыки и зарабатывают деньги любимым занятием. А вот «Аквариум» и «Зоопарк» – это, действительно, не просто рок-н-ролл, это новая жизненная философия, стиль жизни. Они в середине 70-х не были ни профессиональными музыкантами, ни обычными полуподпольными ленинградскими рок-н-рольщиками.
Всеволод Гаккель:
Игорь «Панкер» Гудков:
Незадолго до записи своего первого альбома на фестивале в Таллине, в 1976 году, музыканты «Аквариума» встречаются с музыкантами «Машины времени» – главной на тот момент московской рок-группой. Знакомство перерастает в дружбу. «Аквариум» в стране почти не знают. «Машина времени» – самый знаменитый на тот момент в СССР профессиональный коллектив. «Новый поворот» и «Птицу цвета ультрамарин» пели и в Магадане, и на Николиной горе.
Михаил Файнштейн:
Всеволод Гаккель:
С помощью музыкального критика журнала «Ровесник» Артемия Троицкого «Машина времени» устроила «Аквариуму» роскошный по тем меркам ангажемент – выступление на фестивале рок-музыки в солнечном и гостеприимном Тбилиси.
Михаил Файнштейн:
Всеволод Гаккель:
Борис Гребенщиков
До Тбилиси большинство музыкантов были вполне прилично устроены и без особого напряжения совмещали обязанности инженеров и научных сотрудников с музыкальной деятельностью. Теперь надо или решительно завязывать с музыкой, или переходить в подполье.
«Аквариум», а потом и «Зоопарк» выбирают третий путь. Они становятся первыми в стране рок-музыкантами, которые обретают всесоюзную славу благодаря нелегальному распространению своих альбомов. В мае 1980-го БГ выгнали с работы, а уже в октябре в студии Трапилло «Аквариум» начинает записывать «Синий альбом».
Улица Панфилова, 23, Охта, Дом пионеров, радиотехнический кружок. Руководил им Андрей Тропилло. Здесь были записаны классические альбомы «Аквариума» начала 80-х, здесь писался Майк с «Зоопарком» и здесь же был записан позже первый альбом «Алисы». Именно отсюда слава этих групп распространилась вместе с записями по всему Советскому Союзу.
Это Тропилло предложил Гребенщикову записаться на вполне профессиональном аппарате, списанном с фирмы «Мелодия».
Андрей Тропилло:
Борис Гребенщиков:
В студии на Панфилова записывались классические альбомы ленинградского рока, а уже через месяц их можно было купить и в Тамбове, и во Владивостоке.
Андрей «Вилли» Усов:
Михаил Файнштейн:
Константин Кинчев:
Параллельно с Андреем Тропилло подпольную звукозапись осуществлял в Театральном институте на Моховой Игорь Гудков, более известный как Панкер. В частности, там записали и свели альбом группа «Зоопарк», первые композиции бит-квартета «Секрет» и Константина Кинчева, еще без «Алисы».
Игорь «Панкер» Гудков:
Константин Кинчев:
Андрей Тропилло и Игорь Гудков без всякого финансирования и поддержки средств массовой информации сделали рок-н-ролл таким же ленинградским брендом, как корюшка, Адмиралтейский шпиль и пирожные из «Севера».
Артемий Троицкий:
Дмитрий Дибров:
Владимир Шахрии:
Другим фактором, оказавшим влияние на развитие ленинградской рок-музыки, стало появление рок-клуба. После многолетних усилий такой клуб открылся на улице Рубинштейна в 1981 году.
Борис Гребенщиков:
Аквариум необычайно расширил контекст русской контркультуры. Он ввел туда Лао-цзы, Конфуция, Боба Дилана, Джоан Баес, ОБЭРИУтов, Веденского и Хармса. Они сыграли по отношению к русскому року роль просветителей. Гребенщиков – Вольтер 1970-х годов на русской почве.
Артемий Троицкий:
Борис Гребенщиков:
БГ не столько поет, сколько проповедует, что, впрочем, нисколько не уменьшает нашего восторга перед широтой его кругозора и мощью его дарования. В отличие от Гребенщикова, Майк Науменко – романтик и лирик. Вместе они и создали канон, по которому русский рок в том или ином виде развивается до сих пор.
Дмитрий Дибров:
Владимир Шахрии:
1984 год. Генеральный секретарь Константин Установит Черненко. По телевизору, как всегда, Иосиф Кобзон и Лев Лещенко. Фильм «Асса» еще даже не задуман. А между тем Гребенщиков и Науменко не только уже сформировали эстетические вкусы миллионов молодых людей, но и создали предпосылки для появления новых героев рок-н-ролла.
ДК им. Крупской, в просторечии именуемый «Крупа». Здесь в 1984 году состоялся третий фестиваль Рок-клуба. Гребенщиков и «Аквариум» был в зените славы. Борис Борисович исполнял впервые «Рок-н-ролл мертв, а я еще нет», и тут же на этом фестивале он представил переполненному бурлящему залу малоизвестного молодого человека. Этим молодым человеком был Виктор Цой. И вот с этого момента в рок-жизни Ленинграда начинается новый период.
С середины 50-х в Советском Союзе не сажают за политические анекдоты, даже за вольные разговоры о вождях и политическом строе. «Слово не воробей – вылетит не поймаешь», а вот что написано пером – совсем другая история. Создание, распространение и размножение любых неофициальных текстов – зона повышенного политического риска. Подпольная рецензия на подпольный концерт – дважды крамола. Как только появляется рок-музыка, начальство нутром чувствует: что-то в ней не так.
Александр Градский:
Рок-музыку в Советском Союзе не крутят по радиоточкам, музыкантов не показывают по телевизору. Все, что есть, – прорывающиеся через помехи неземные звуки на короткой волне и контрабандные грампластинки. Рок-музыка распространяется как народное творчество, из уст в уста, от гитары к гитаре.
Борис Гребенщиков:
Сотни молодых людей берутся за гитары и создают русский гаражный рок. Поют, как на Западе, по-английски, но при этом не об авторах, не об истории групп, а о том, как, собственно, происходят рок-концерты, они почти ничего не знают.
Александр Градский:
Следом за рок-музыкой с Запада приходят первые образцы рок-журналистики: прямо из Лондона, но на чисто русском языке.
«Есть такой обычай на Руси вечерами слушать Би-би-си». ВВС, «Голос Америки», Deutsche Welle слушали через рев глушилки для того, чтобы узнать политические новости.
А вот с 1977 года на ВВС начинает выходить первая программа для любителей рок-н-рола. Сева Новгородцев, советский музыкант из группы «Добры молодцы», уезжает в Лондон и, понимая тягу советской аудитории к этой новой музыке, начинает впервые, что называется онлайн, рассказывать о том, что происходит на рок-сцене Лондона и Нью-Йорка.
«Добрый вечер, друзья! Скоро уж конец января, не за горами февраль. Февраль, надо сказать, – горячая пора, для хлеборобов австралийщины, тосманищины и всякой ново-зеландщины. Труженики полей там закончили косовицу, окучивание клубневых и заготовку сочных кормов, а теперь готовятся широким потоком пустить зерно в закрома своей капиталистической родины. Так, товарищи, обстоят дела у наших антиподов. Мы же с вами перенесемся туда, где еще не взопрели озимые, почитаем письма, послушаем заявки».
Альтернативы у передачи Севы Новгородцева не было, она выходила в эфир целых 27 лет – до 12 июня 2004 года, и принесла известность ее автору в Советском Союзе и рыцарское звание в Англии. Остроумные вступления к передачам содержали, кроме того, слегка завуалированный антисоветский подтекст.
Федор Столяров:
Владимир Болучевский:
Первыми живыми носителями знания о рок-среде стали представители московской «золотой молодежи». Папа – дипломат, музыкант, чекист; сын – с детства читающий по-английски, квартира на Арбате, проигрыватель Grundig.
Андрей Макаревич:
В Ленинграде или Свердловске – другая жизнь. Здесь знания и пластинки приходится доставать немыслимыми путями: через барыг, фарцовщиков в 6-й копии, в затертой записи. Всякий знаток – на вес золота, каждый новый аккорд или журнал – опасное приключение.
Вячеслав Бутусов:
Евгений Мочулов:
Из официальных средств массовой информации в 80-е годы единственный конкурентный ВВС источник информации о западной музыке – журнал «Ровесник». Комсомольский орган печати должен быть чуть свободнее партийных, иначе молодежь его просто читать не будет. И благодарные читатели во всех библиотеках страны вырезают статьи о рок-н-ролле из «Ровесника». Там печатается сразу ставший знаменитым Артемий Троицкий.
Артемий Троицкий:
О ленинградских рок-группах не пытаются даже писать. Для официальной прессы их как бы не существует, сами рокеры на известность не претендуют, лишь бы не посадили. Они живут в параллельном мире, общаются «со своими», играют «для своих». Сами для себя решают выпустить первый рок-журнал, методом самиздата.
Первый в Советском Союзе рок-самиздатный журнал – ленинградский «Рокси». Ручная работа: печатная машинка, заправляется 6 страниц папиросной бумаги, они перекладываются копиркой. Каждая страница печатается столько раз, сколько нужно, чтобы ни одной ошибки, потому что не было никаких затирок. Всё нужно делать абсолютно точно. Потом закладка вынимается, тексты брошюруется в скоросшиватель, на каждую страницу, где нужны изображения, аккуратно клеится фотография. И готов продукт, даже журналом его трудно назвать, похоже на иллюминированный средневековый манускрипт.
Первые номера «Рокси» делают сами музыканты. В редакцию журнала вошли Борис Гребенщиков, Николай Васин, Юрий Ильченко и Наталья Васильева.
Александр Андреев:
Сергей Семенов:
Анатолий «Джордж»:
Журнал «Рокси» появился на свет в 1977 году и стал очередным атрибутом замкнутой группы ленинградского рок-сообщества: коллективным организатором, агитатором и пропагандистом.
Артемий Троицкий:
Круг первых авторов и потребителей рок-журналистики был исключительно узок. Посетители кинотеатра «Спартак», где показывали коллекцию Госфильмофонда, выпускники знаменитых ленинградских школ, таких как 239-я или английские. То есть мальчики, которые с детства знали английский, читали Кастанеду и разбирались в дзен-буддизме.
В основном обмен музыкальной информацией происходит в студенческой среде. В самом центре Ленинграда располагается «Сайгон», место встречи длинноволосых неприкаянных интеллектуалов.
Владимир Рекшан:
Сергей Семенов:
Александр Старцев:
Журнал, который издается на голом энтузиазме, не может существовать вечно. К 1984 году создатели «Рокси» переживают творческий кризис, и тогда редактором журнала становится Александр Старцев.
Александр Старцев:
С приходом Александра Старцева, «Рокси» перестал выглядеть как небрежно напечатанный курсовик. В журнале, как в дембельском альбоме, появляются иллюстрации и концептуально оформленный титульный лист. Герои статей – ленинградские музыканты, переводные материалы из западных журналов, описание фестивалей.
Из новостей журнала «Рокси»:
По аналогии с питерским «Рокси» в 1981 году в Москве начинает выходить рукописный самиздатовский рок-журнал «Зеркало», вскоре к нему добавилось «Ухо». Ленинградцам удалось установить контакт с московскими энтузиастами.
Артемий Троицкий:
7 марта 1981 года в Ленинграде происходит колоссальный прорыв, открывается рок-клуб: первая в СССР легальная площадка для альтернативной музыки. «Рокси» начинает освещать рок-клубовские события.
Олег Решетников:
Андрей «Вилли» Усов:
В Советском Союзе сажали за разное. Например, за изготовление слайдов с неразрешенных живописных работ или за изучение неопознанных летающих объектов. Теоретически могли посадить и рок-журналиста. Вот, например, прекрасная для них статья в Уголовном кодексе Российской Федерации – 162-я: «Занятие запрещенными видами индивидуальной трудовой деятельности, которая предполагает лишение свободы на срок до 4 лет». И хотя реально за это в Ленинграде никого не посадили, но все понимали, что ходят под сроком.
Олег Решетников:
Сергей Семенов:
Осенью 1982 году главной Советского государство становится Юрий Андропов. Режим в стране ужесточается, в рамках усиления борьбы с инакомыслием начинается наступление на самиздат.
Артемий Троицкий:
Однако волна репрессий начала 80-х была последней, на которую оказался способен уже очень уставший режим.
Масштабы рок-движения постепенно расширяются. В 1982-м член Союза писателей Александр Житинский начинает писать в журнале «Аврора» заметки о рок-музыке.
Андрей Бурлака:
В 70-е – начале 80-х было такое словечко «дерибас» от Дерибасовской улицы в Одессе. То есть вещь домодельная, сделанная в советском подполье, но почти как западная. Джинсы как Levi Strauss, просто сшиты на Малой Арнаутской улице на швейной машинке из Подольска.
Вот журнал «РИО», который в 1985 году начинает выпускать Андрей Бурлака, – это героическое усилие скромными средствами повторить журнал
Сергей Семенов:
Из новостей журнала «РИО»:
Андрей Бурлака:
Самый профессиональный рок-журнал страны «РИО» распечатывают вручную, после чего крошечным тиражом бесплатно рассылают по стране. Кажется сизифов труд. Но он приносит твои плоды в масштабах страны.
Андрей Бурлака:
В середине 80-х годов на волне перестройки рок-музыка неожиданно выходит из подполья. Концерты рок-групп собирают стадионы, музыканты снимаются в кино и выступают по телевидению. Запретов больше нет.
Артемий Троицкий:
Рок-журналистика стремительно развивается. В официальную прессу и книгоиздательство врываются ранее запретные имена и темы. Затем допускается частная инициатива в издательской деятельности. В Советский Союз приходят новые технические средства передачи и тиражирования информации. Рукописные журналы становятся неактуальными.
В 90-м закрывается «Рокси». «РИО» завершает свою историю в 92-м, им на смену приходят новые издания и музыкальные журналисты нового поколения.
Ленинградский рок-самиздат закончился в марте 1991 года, когда из типографии вышел первый номер восьмиполосной газеты «Рок-фузз». Посвящена газета была грустной теме – смерти Виктора Цоя. Там же рассказывалось о распаде группы «Звуки Му», о Led Zeppelin, даже напечатан рок-кроссворд. «По горизонтали 7, ударник группы Boomtown Rats, 5 букв. По вертикали 1, бас-гитарист группы Boomtown Rats, 7 букв». Это предмет массового потребления, его можно купить и продать, необходимости печатать что-то на машинке больше не было, самиздат умер.
Леонид Новиков:
Александр Долгов:
Рок-журналистика в старом смысле, журналистика андеграундная, которая, когда маленькая группа играет, а небольшое количество ее друзей обсуждает это, делится впечатлениями и популяризирует это, она осталась. Она ушла в Интернет: блоги, сайты. Достаточно любой группе выступить в Магадане или в Купчино – и об этом узнает вся страна. Самиздат продолжается.
Артемий Троицкий:
Игорь «Панкер» Гудков:
Алексей Вишня:
На Богословском кладбище находится одна из самых посещаемых могил в нашем городе – место упокоения Виктора Робертовича Цоя. Цой, наверное, самый популярный певец в истории российской рок-музыки. Голос молодежи, которая живет и жила на окраинах огромных мегаполисов, голос безликих кварталов, построенных в брежневское время. Он выразил то, о чем они думали, но не могли сказать. И он умер молодым.
Артемий Троицкий:
В «генеральском» красивом доме на углу Московского и Бассейной прошла юность Виктора Цоя. Здесь, в трехкомнатной квартире, он жил со своим отцом-инженером, мать – учительница физкультуры. У Виктора проходная комната. Отсюда он ходил в свои школы: сменил их три, потом в художественное училище, потом – в ПТУ учиться на резчика. И здесь же, в этом же доме, началась группа «Кино».
Виктор Цой и его товарищи сильно отличались от тех, кто создал «Аквариум» и «Зоопарк». Дети спальных кварталов, они понятия не имели, кто такой Кастанеда, не сидели на ступенях Михайловского замка, не общались со стажерами из Америки и вообще редко бывали в центре. Их собирали не кофейные автоматы «Сайгон», а окраинные пивные ларьки. И создавали они не ленинградский рок – скорее, купчинский панк. Романтика, преодолевающая однообразие жилых массивов, застроенных «домами-кораблями» и 137-й серией. Цой вышел из той же компании, к которой принадлежал главный панк тогдашнего Ленинграда «Свин» Панов, будущий лидер группы «Автоматический удовлетворитель».
Алексей Рыбин:
Михаил Файнштейн:
Алексей Рыбин:
Игорь «Панкер» Гудков:
Павел Крусанов:
Рядом со Спасом на Крови находилось тогда Серовское училище. После 8-го класса Цой, который с детства занимался рисованием, поступил сюда, но учился недолго. Студент он был нерадивый и большую часть времени шлялся со своими приятелями по Невскому проспекту, бренчал на гитаре, пил вино, учебе внимания не уделял, и, в конце концов, его, естественно, выгнали.
Андрей «Вилли» Усов:
Андрей Тропилло:
Виктор Цой и те, кто его окружал в начале 80-х, принадлежали, как сказали бы на Западе, к деятелям гаражного рока. Гаражей в социалистическом Ленинграде было не так уж много, чай не Америка, поэтому они играли в парадных и во дворах, гуляли по городским просторам и беспрерывно говорили о музыке. Они принадлежали к первому поколению мальчиков, воспитанных на музыке Гребенщикова и Науменко. Именно под влиянием творчества «Аквариума» и «Зоопарка» Виктор Цой и Алексей Рыбин создают свою первую группу «Гарин и гиперболоиды».
Борис Гребенщиков:
Алексей Рыбин:
В 1981 году слава группы «Аквариум» достигла апогея. И вот как-то Гребенщиков давал концерт в университетском городке в Старом Петергофе. Обратно домой возвращался на электричке, и к нему подсели два паренька с гитарами – явно хотели познакомиться.
Борис Гребенщиков:
Алексей Рыбин:
Как известно, Гребенщиков находился в состоянии ожидания той молодой шпаны, которая сотрет его с лица земли. И вряд ли в тогдашнем Ленинграде кто-нибудь узнал о существовании Виктора Цоя, если бы не Борис Гребенщиков и Андрей Тропилло. Именно музыканты «Аквариума» вывели «Кино» на профессиональный уровень.
Алексей Рыбин:
Борис Гребенщиков:
Андрей Тропилло:
В лучшим традициях лениградского андеграунда музыканты «Кино» отказываются от того, что в Советском Союзе называется нормальной жизнью, и становятся сторожами, дворниками, кочегарами.
Улица Блохина, дом 15, Петроградская сторона рядом с Князь-Владимирским собором. Здесь во дворе находится угольная кочегарка. Угольные кочегарки для тех, кто там работал, были хуже газовых: там приходилось подкидывать угля в топку. Но выбирать не приходилось. Место кочегара в середине 80-х – страшно модное. Оно позволяет заниматься чем хочешь: музыкой и литературой, и одновременно получать относительно немаленькую зарплату. И вот с 1984 по 1986 год в этой кочегарке, которую называли «Камчатка», работал Виктор Цой.
Виктор Цой:
Первый альбом «45» делает «Кино» группой, популярной в узких кругах. Второй, который в честь кочегарки Цоя назвали «Начальник „Камчатки”», продюсировал лично Борис Гребенщиков.
Андрей Тропилло:
Эстетически музыканты «Кино» – преемники творчества группы «Аквариум», но постепенно у них появляется собственный вкус и собственный голос. Они куда менее элитарны и в первую очередь ориентируются на своих сверстников. Они – зрители первых фильмов с Брюсом Ли в подпольных видеосалонах. Они – слушатели новой романтики – Duran Duran, The Cure, которая звучит из каждого окна. Главное для них не джинсы, а кожаное пальто. Дистанция между их модой и модой их слушателей гораздо меньше, чем у аудитории «Аквариума» и «Зоопарка».
Всеволод Гаккель:
Андрей Тропилло:
Всеволод Гаккель:
К 1984 году Андрей Тропилло понимает, что времени записывать и «Кино», и «Аквариум» у него нет, и отдает часть оборудования своему ученику Алексею Вишне, который оборудует студию у себя дома. Именно на этой студии под руководством нового звукорежиссера «Кино» записывает альбомы «Это не любовь» и «Группа крови».
Алексей Вишня:
В 1986 году американская студентка Джоанна Стингрей, которая впоследствии станет женой одного из музыкантов «Кино», Юрия Каспаряна, выпустила в Америке пластинку под названием «Красная волна». Ещё в 85-м году для музыкантов, участвовавших в записи, это закончилось бы колоссальным скандалом, но в горбачевском Союзе выход пластинки открыл для ленинградских рок-н-рольщиков невообразимые возможности.
Борис Гребенщиков:
Вслед за пластинкой «Аквариума» на главной и единственной государственной студии звукозаписи в стране, фирме «Мелодия», выходит массовый тираж первого официально изданного альбома группы «Кино» – «Ночь». Именно с этого момента миллионы подростков начинают ассоциировать себя с лирическим героем Виктора Цоя.
Андрей Тропилло:
Во второй половине 80-х последние цензурные барьеры падают, и ленинградские рок-группы неожиданно становятся так же популярны, как «Ласковый май», Виктор Салтыков или группа «Мираж». Из всех ленинградских рок-групп «Кино» оказывается самой востребованной. Неслыханная популярность, бьющие все рекорды сборы, толпы поклонник. Если какая-то из русских рок-групп и приближалась по популярности к Beatles, то это была именно «Кино». В 1988-м четыре дня «Кино» в СКК имени Ленина: переполненный зал, тысячи фанов. Кстати, здесь же весной 90-го года состоялся и последний концерт Виктора Цоя на родине.
Игорь «Панкер» Гудков:
Всеволод Гаккель:
Игорь «Панкер» Гудков:
После выхода фильма «Асса» Виктор Цой становится популярным киноактером, он переезжает в Москву, заводит новую семью. Продюсером группы «Кино» становится великий и ужасный Юрий Айзеншпис. Пластинки группы выходят миллионными тиражами, но ранним утром 15 августа 1990 года жизнь Виктора Цоя обрывается: он гибнет в автокатастрофе на лесной дороге под Юрмалой. Смерть Виктор Цоя становится главной общенациональной новостью. Как это ни печально, герой становится культовым, если он умирает молодым, особенно это относится к деятелям рок-н-ролла – Джим Моррисон, Джон Леннон, Сид Вишес. Парень из Московского района создал вслед за Борисом Гребенщиковым и Михаилом Науменко новый канон русского рока. Это то, из чего затем вырастет русский поп-рок: от Сплина до Шнурова. Сотни появившихся после «Кино» музыкантов, так или иначе, используют то, что придумал Виктор Цой.
Алексей Вишня:
Артемий Троицкий:
Всеволод Гаккель:
Ленинградский дворец молодежи – главная рок-сцена середины 80-х. В 1987 году здесь прошел последний Ленинградский рок-фестиваль – вершина ленинградского рок-н-ролла, были все: и «Кино», и «Аквариум», и «Алиса», и «Странные игры», и «АВИА», – словом, все группы, составляющие славу ленинградской рок-музыки. И так выяснилось, что этот фестиваль был последним и был рубежным. Они были подпольными героями, а через год они стали публичными фигурами. Их показывали на «Телевизионном ринге», в программе «Взгляд», их пленки распространились по всему Советскому Союзу, их снимали в кино, они ездили за границу.
И начался какой-то новый период, который довольно быстро закончился, потому что умер Цой, ушел из жизни Науменко, погиб Башлачев, развалился старый «Аквариум», потом умер Курехин. И казалось, что вот вся эта история – это история о героическом прошлом. Но Цой по-прежнему, конечно, жив.
С середины 1960-х годов на юге тогдашнего Ленинграда возникает огромный новый жилой район Купчино. На границе Купчино и Московского района – регулярные драки, человек 500 на 500, район на район. И вот из купчинских бойцов-ватников в кирзовых сапогах и с велосипедными цепями особенно выделялся Саша Аксенов по кличке Рикошет – в будущем известнейший петербургский музыкант.
Александр Аксёнов родился 3 сентября 1964 года. Когда ему исполнилось 13 лет, Sex Pistols записали главный альбом панк-рока, а в 80-м панк-волна накрыла и Советский Союз. Свою первую группу Александр Аксенов собрал еще в школе и сразу же стал ее лидером. У него были и харизма, и неукротимый характер – основные качества главаря.
Нина Барановская:
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров: «
Школьная команда, называвшаяся «Резиновый рикошет», не оставила ничего, кроме прозвища, накрепко приклеящегося к ее лидеру – Рикошет. Бурная юность отмечена также попыткой поступить в театральный институт. Рикошет выдерживает творческий экзамен у самого Товстоногова, но дальше этого дело не идёт. Год после школы в постоянном панк-перформансе: приводы! в милицию за вызывающий внешний вид, игра на гитаре по квартирам и подворотням. Веселье это прерывается только на два года армией. Демобилизовавшись, он возвращается в прежнюю компанию, которая группируется вокруг команды «АУ» – «Автоматические удовлетворители».
На проспекте Космонавтов жил Андрей Панов, больше известный в музыкальном мире по кличке Свинья – создатель группы «Автоматические удовлетворители». Панов – сын знаменитого балетного танцовщика, эмигрировавшего в Америку. Вот это соединение брутальной жизни в окраинном районе с микрорайонной школой и интеллигентной семьей вообще характерно для купчинского панка. Из такой же семьи происходит и наш герой. Отец Рикошета – известнейший ленинградский режиссер. Интеллигентная семья, брутальное окружение.
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
В панк-кругах Купчино Аксенов превращается в легендарную фигуру музыканта и уличного бойца. Борца непонятно с кем и неизвестно за что. При этом Рикошет каким-то невероятным образом умудряется сочетать выпивку с занятиями кунг-фу. А драки становятся суровыми буднями.
Константин Кинчев:
Дома у Свиньи происходила основная тусовка будущих панк-героев. Здесь часто зависали и Алекс Оголтелый из группы «Народное ополчение», и Игорь «Панкер» Гудков. Вместе с Евгением Федоровым, известным в панк-тусовке как Ай-Яй-Яй, он решает собрать свой состав, и они начинают репетировать дома у Александра. Окончательно «Объект насмешек» складывается осенью 1985 года.
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Игорь «Панкер» Гудков:
Летом 1986 года IV фестиваль Ленинградского рок-клуба происходил на окраине города во Дворце культуры «Невский». Сенсацией стала группа «Объект насмешек». Она была не похожа ни на одну знаменитую к тому времени ленинградскую группу. Не такая интеллектуальная, как «Аквариум», не такая романтическая, как «Кино»; это жесткий панк, пролетарская музыка, музыка Купчино.
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров: «
Игорь «Панкер» Гудков:
В текстах песен, которые писал Рикошет, не было ничего, присущего предыдущему поколению ленинградских рокеров.
Константин Федоров:
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Нина Барановская:
Сразу же после триумфа на фестивале рок-клуба «Объект насмешек» начинает активно выступать не только в городе, но и за его пределами. Причем очень часто эти концерты проходят в паре с другим братским коллективном – «Алисой».
Илья «Черт» Кнабенгоф:
Нина Барановская:
На гастролях за «Объектом насмешек» тянется шлейф из скандальных историй: столкновение с люберами в Москве, с гопниками в Казани. О подвигах самого Рикошета складывают легенды.
Купчинская улица, дом 10, корпус 3. Августовская ночь, конец 80-х, Рикошет сидит в приоткрытом окне, выпивает, пишет композицию и вдруг слышит крики о помощи. Хватает велосипедную цепь, сбегает вниз. Голый торс, кожаные брюки, и видит – девушку насилует какой-то маньяк. Увидев страшного Рикошета, маньяк пустился наутек. А Рикошет за ним, и как ударит его велосипедной цепью между лопаток, потом схватил его, скрутил, отвел в милицию. В милиции Рикошета поблагодарили, дали специальную грамоту. Первый и единственный панк, получивший благодарность от милиции.
Игорь «Панкер» Гудков:
Константин Кинчев:
В Рикошете совершенно непонятным для посторонних образом сочетались панковская беспредельность и широкая эрудиция: крут интересов от голливудских блокбастеров до философских трактатов.
Нина Барановская:
Илья «Черт» Кнабенгоф:
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Константин Кинчев:
Панк-рок, кинематограф, кунг-фу, путь воина по Кастанеде. Рикошет был увлекающейся натурой и, в общем-то, жил в некоем придуманном им самим мире. А реальная жизнь ложилась на плечи его близких – первой жены Татьяны и второй гражданской жены Марьяны Цой.
Игорь «Панкер» Гудков:
Константин Кинчев:
«Я люблю шокировать» – это цитата из песни Рикошета, основной лейтмотив жизни группы и ее лидера в конце 80-х. У «Объекта насмешек» гастроли по всей стране. На волне перестройки группа даже добирается до Франции, и везде им сопутствует шумиха и скандал.
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Спортивно-концертный комплекс имени Ленина – самый большой зрительный зал Петербурга 80-х годов. Собирали его обычно такие монстры, как Юрий Антонов или Анна Вески, но 89-й год необычный, это год торжества русского рок-н-ролла. И вот здесь 17 000 человек собираются для того, чтобы послушать «Объект насмешек». Это хедлайнер концерта, перед ним выступает другая ленинградская группа «Патриархальная выставка», но она на разогреве. Паровоз – «Объект насмешек». Невиданный успех уже не просто в рамках рок-клуба, а в рамках всего города.
Русский рок плавно становился частью поп-культуры, хотя сами музыканты так не считали и любому порвали бы глотку, если бы их назвали попсарями. Они творили всё то, что и положено настоящим панкам. И в этом Рикошет, естественно, был впереди всех.
Константин Кинчев:
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
В 91-м году кинорежиссер Рашид Нагуманов, прославившийся фильмом «Игла» с Виктором Цоем в главной роли, приглашает «Объект насмешек» в свою новую картину «Дикий восток». Музыканты снимаются в главных ролях и пишут музыку для фильма. Рикошет серьезно увлекается кино, о котором давно мечтал. Это становится началом конца, остальные участники «Объекта» по-прежнему собираются заниматься музыкой, но играть хотят уже не русский рок.
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Константин Кинчев:
Игорь «Панкер» Гудков:
В 90-е годы рок перестает быть стадионным искусством. Теперь рок-н-рольные музыканты обычно выступают в клубах. Для кого-то это трагедия, но не для Рикошета. Он, кроме того, что он был и оставался музыкантом, становится продюсером. Открывает такие знаменитые сейчас петербургские рок-н-ролльные группы, как «Сплин», «Король и шут», «Пилот». Первым обращает внимание на тогда совсем только зарождающийся ленинградский электронный рэп.
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Рикошет делает ремиксы песен группы «Кино» и записывает совместно с Кинчевым альбом «Геополитика», куда, помимо электронных версий композиций «Алисы», входит рэп от Кинчева и Рикошета «Мой город».
Игорь «Панкер» Гудков:
Рикошет участвует в музыкальных проектах друзей, выпускает две сольные пластинки и даже на короткое время возрождает «Объект насмешек», записав с бывшими коллегами альбом. Но место музыки в его жизни начинает занимать литературное творчество.
Константин Кинчев:
Игорь «Панкер» Гудков:
Евгений «Ай-Яй-Яй» Федоров:
Константин Кинчев:
Александр Юрьевич Аксенов по прозвищу Рикошет умер 22 марта 2007 года. Умер совершенно неожиданно для своих друзей. Он писал музыку, записывал приятелей в студии, писал сценарий (он остался неоконченным). Так закончился путь самурая ленинградского рока.
Песни Аркадия Северного слышали миллионы советских граждан. Его баритон выпевал странные, неслыханные в советской стране тексты. Их было невозможно услышать по радио, в концертном зале, даже на ресторанной эстраде. Но на магнитофонных лентах они звучали повсеместно. Человек без имени, профессии, определенного места жительств. Говорили, его отец знаменитый одесский налетчик 20-х годов Мишка Япончик. А вот другая версия: Северный – внебрачный сын двух партийных начальников Анастаса Микояна и Екатерины Фурцевой. Поэтому песни его запрещены, но самого его не сажают.
Аркадий Северный – творческий псевдоним Аркадия Дмитриевича Звездина. Он родился в 1939 году в Иваново. Благополучная многодетная семья. Отец – местный железнодорожный начальник, мать – врач-рентгенолог. В школе Аркадий Звездин учился хорошо. Рано научился играть на семиструнной гитаре, имел феноменальные память и слух, знал и исполнял множество разных песен.
Когда Аркадий окончил десятилетку, родители отправили его в Ленинград. В 1957 году он поступает в Лесотехническую академию на планово-экономический факультет. Через четыре года после лютой сталинской стужи люди, особенно молодые, меньше боялись, стали одеваться не так, как все, придумывать и петь собственные песни. Молодежная культура принимает самые разные формы – любой свободный жест производит впечатление. 18-летний Аркадий Звездин с головой погружается в ленинградскую студенческую жизнь. Но то, что предлагают советские авторы-песенники, – тексты про трактористов, ударников труда, победительниц соцсоревнований, – его не устраивает.
Анатолий Кальварский:
Борис Тайгин:
Начало 60-х – очень спокойное время для жителей СССР. К примеру, в 1962-м в трехмиллионном Ленинграде в течение года было совершено 26 убийств – по сегодняшним меркам, очень скромная статистика. Милиция раскрывает почти все преступления. Когда вокруг ничего не происходит, хочется придуманных страстей. В моду входят дворовые песни и блатная романтика.
Евгений Кадников:
Александр Розенбаум:
Евгений Евтушенко писал:
Рудольф Фукс:
В 60-х годах блатняк поют не только в общежитиях и подворотнях, эта музыка звучит в квартирах советской профессуры и академиков.
Зинаида Курбатова:
Зинаида Курбатова:
Студент Звездин становится своим в компании тех, о ком в советских газетах писали: «Они мешают нам жить». Один из них – Николай Браун, стиляга, джазмен и, как тогда говорили, антисоветски настроенный элемент. Летом 1962 года Николай Браун привозит еще никому не известного Звездина к коллекционеру и меломану Рудольфу Фуксу.
Рудольф Фукс:
Николай Браун:
Рудольф Фукс:
Рудольф Фукс – модник и стиляга. У него коллекция западных музыкальных пластинок, магнитофон «Днепр» – роскошь по тем временам, на стене – шестиструнная гитара. Именно эту гитару взял в руки студент Аркадий Звездин во время их первой встречи.
Рудольф Фукс:
Рудольф Фукс умел сочинять блатные песни и городские романсы, но не умел их исполнять. В результате образовался тандем: Аркадий Звездин поет песни Фукса, Фукс записывает их на магнитофонную ленту и распространяет среди знакомых. Как сказали бы сейчас, они запустили собственный проект.
Аркадий Северный пел песни, написанные его друзьями, так, что ни у кого из слушателей не возникало сомнений: он поет от своего имени. В Ленинграде скоро появилась легенда: Северный – уголовник, 20 лет отсидевший в лагерях. Многие владельцы этих раритетных записей говорили, что сидели с ним кто на Воркуте, кто на Колыме. Отсюда и псевдоним – Северный.
Борис Тайгин:
А. Северный, концерт «Диксиленд» с братьями Жемчужными.
Источник: https://blatata.com/photos/130-arkadii-severnyi-s-leningradskim-diksilendom-foto-6.html
Рудольф Фукс:
Владимир Васильев:
Владимир Ефимов:
Александр Розенбаум:
В советском кинематографе 60–70-х годов песни, похожие на репертуар Аркадия Северного, могли исполняться только отрицательными героями: белогвардейцами, рецидивистами, беспризорниками, и эти песни, которые были, по сути, пародиями, становились оглушительно популярны. Такая популярность отрицательного героя естественна в стране, где, по статистике, примерно треть мужского населения отбывала срок в исправительно-трудовых учреждениях.
Александр Фрумин:
Виктор Тюменский:
Виктор Смирнов:
Псой Короленко:
Подпольный концерн Фукса работает невероятно эффективно. Песни в исполнении Аркадия Северного слушают многие, но никто не знает, кто скрывается за этим псевдонимом. Поэтому рождаются легенды, что под именем Северного записывается известный артист, то ли Высоцкий, то ли легендарный парижский цыган Алеша Дмитриевич.
Гарик Осипов:
В конце 60-х в народе становится популярным так называемый одесский жанр. Колорит бандитской Одессы 20-х годов зрителям представили в романтическом ореоле. Одним из свидетельств тому фильм «Интервенция». В главных ролях Владимир Высоцкий и Ефим Копелян. Песня из этого фильма «Гром прогремел» мгновенно становится популярной, хотя сам фильм оказывается на полке.
А Рудольф Фукс, удивительно точно чувствующий время, понимает – музыкальный рай для советского человека состоит из сплава еврейских анекдотов, воспоминаний о нэпе и мечты о летних пляжах в Анапе, Сочи и Одессе. Для воплощения этого невозможного рая в обычной жизни лучше всего подходит голос Аркадия Звездина-Северного.
Рудольф Фукс:
Тексты, написанные Фуксом, напоминали театр у микрофона. В этом театре Северный играл ту роль, которую от него ждали советские слушатели. Говорил, что служил летчиком во Вьетнаме, в Париже смотрел фильм Копполы «Крестный отец», сиживал в Марселе в кабаках с местными мафиози. И так всё было убедительно, что многие верили.
Александр Фрумин:
Согласно еще одной легенде, Аркадий Северный во время своих гастролей встречался с Леонидом Брежневым. Дело было в Сочи, Леонид Ильич уединился в ресторане, где в то время Северный репетировал новую программу. По преданию, Леонид Брежнев, глава сверхдержавы, прослушав песню «Сигарета „Прима”» пригласил Аркадия Северного за столик и продолжил с ним банкет.
Эти ребята, которые правили идеологией, правили страной фактически, они сами слушали с удовольствием Аркадия Северного и смотрели на его творчество сквозь пальцы. В песнях открыто против власти он не выступал, ну да, идеологическая диверсия с позиции кагэбэшников была, но он не выходил за рамки, он не пел песни с матом. Делал он всё открыто и красиво, и это нравилось.
Пока кассеты с голосом Аркадия Северного разлетаются по всему Союзу, Аркадий Звездин живет жизнью простого советского человека: заканчивает вуз, служит в армии, идет работать на ленинградскую портовую таможню, встречает баржи с лесом. В 1968 году он женится на Валентине Бойцовой.
Валентина Звездина (Бойцова):
Через два года у Аркадия и Валентины родилась дочь Наталья. Скоро брак распадается, и Аркадий уходит из семьи, бросает официальную работу и живет только на гонорары от магнитных альбомов. О том, что ее отец исполнитель запрещенных песен, Наталья узнает через много лет.
Наталья Соколова (Звездина):
Владимир Ефимов:
В 70-х годах даже в ресторанах могли выступать только утвержденные музыкальные коллективы. В одном из плавучих ленинградских ресторанов выступает ансамбль «Братья Жемчужные», которые в свободное от работы время записывают на квартире с Аркадием Северным десятки альбомов.
Николай Резанов (Жемчужный):
Полулегальные поэты-песенники, так называемые барды, до поры до времени защищены официальным статусом. Кто-то служит журналистом, кто-то член Союза писателей. Кумир поколения – Владимир Высоцкий, актер театра и кино. А Аркадий Северный – у него нет не только профессионального музыкального образования, но и прописки, и дома. И он скитается по случайным знакомым, часто попадая в неприятные ситуации.
Сергей Соколов:
Так поклонником жанра блатной песни стал офицер милиции Сергей Соколов. Большинство фотоснимков Аркадия Северного сделано именно им.
Не только партийные органы, но и руководство МВД интересовалось такими записями и просило эти записи. И частенько можно было слышать их в их машинах.
Рассказывали, что однажды Северный пришел на закрытый концерт в дорогом ресторане. Он выступал перед представителями теневой экономики. В разгар банкета в зал ворвалась милиция, и воровские подруги срочно стали засовывать свои бриллианты в салаты «Оливье», пирожные «Наполеон». Но милиционеры так заслушались Северного, что ушли, никого не обыскав.
Валентина Звездина:
К 80-му году Аркадий Северный записал сотни километров магнитофонной пленки. Его слушает вся страна. Артист такой популярности стал бы уже миллионером, но Север-ный вынужден ночевать где придется, у него ни кола, ни двора. Вокруг случайные знакомые, с которыми он тратит все деньги, полученные за подпольные концерты.
Владимир Ефимов:
Виктор Смирнов:
В 1979 году первый импресарио Аркадия Северного Рудольф Фукс эмигрирует в Америку.
Рудольф Фукс:
Галина Львовская:
Евгений Кадников:
О последних днях Северного сложилась легенда. Северный стал шабашником-обойщиком. Эти люди зарабатывали на водку обшивкой входных дверей из ДСП дерматином. Однажды вечером в подвале, где жили обойщики, Северному стало плохо. Бригада испугалась, что делать с больным. И они закололи Аркадия Северного ножом. Так он и умер.
Сергей Соколов:
Галина Львовская:
В квартиру к Галине Львовской, у которой живет Северный, постоянно приходят люди, посмотреть на легендарного короля блатной песни как на некую диковину. Ведь его голос всенародно известен, а в лицо его почти никто не знает.
Галина Львовская:
В эту ночь накануне Пасхи, 12 апреля 1980 года, в Ленинградской больнице имени Мечникова от кровоизлияния в мозг и тяжелой формы дистрофии король блатной песни Аркадий Северный умер.
Сергей Соколов:
Евгений Кадников:
Аркадия Северного хоронили 15 апреля 1980 года в Ленинградском крематории. Церемония шла не по правилам: вместо традиционного марша Шопена в зале прощаний заиграла песня «Сладка ягода».
Большинство поклонников Аркадия Дмитриевича Северного не видели его вживую. Поэтому в его смерть долго не верили, как и не верят до сих пор. Говорят, что легенду о своей смерти придумал сам Северный для своей последней радиопередачи. А сам он уехал в Америку, живет то ли на Брайтоне, то ли в Новом Орлеане. И лишь иногда в компании друзей-музыкантов поет в маленьком кабаре. Поет инкогнито для тех, кто понимает.
Ленинградская молодежь начала 1970-х, эпохи раннего застоя, – самое благополучное советское поколение. Они не видели войны, лишений и общественных потрясений. Им, как никогда, доступно высшее образование. Почти все – циники, официальная идеология умерла, другой нет.
Можно делать карьеру, не имея ни принципов, ни идеалов. За молодыми образованными карьеристами – будущее. Через 20–30 лет кому-то из них суждено править страной. Вязкое, медленное время, где жизнь планируется от школы до пенсии. Но ждать, пока выйдут на пенсию сначала отцы, потом младшие братья, долго. Молодые семидесятники не командуют полками, как их деды, не руководят огромными стройками, как отцы.
И, может быть, поэтому так популярно западное кино – прежде всего боевики и детективы. Вот где приключения, возможность поменять судьбу, поставить всё на кон. Очереди на фильмы «Фантомас», «Девушка из банка», «Гангстеры и филантропы», «Признание комиссара полиции прокурору республики».
Вот и два наших героя, будущие ленинградские гангстеры, – страстные поклонники приключенческого зарубежного кино.
А для ленинградской милиции начало 1970-х – спокойные годы. Никаких грабежей банков, заказных убийств, устойчивых преступных сообществ. Серия убийств с применением огнестрельного оружия для Большого дома – удар тока. И совсем невероятное – у ленинградского крематория среди бела дня из автомата расстреливают человека. Такое только в фильмах, порочащих капиталистический строй, показывали. Поэтому особо опасную и таинственную банду тут же окрестили «автоматчиками». Пройдут десятки лет, а оперативники будут вспоминать об этом раскрытии. Конечно же, сильно со временем путаясь в подробностях.
Во время армейской службы в Молдавии познакомились два земляка-ленинградца – Юра Балановский и Володя Зеленков. Оба типичные ботаники-очкарики: телосложения субтильного, много читают. Юра родился в 1949 году, успел окончить два курса Лесотехнической академии, разочаровался в учебе и бросил вуз. Читал Ницше, чувствует себя почти сверхчеловеком. Но настоящий сверхчеловек непременно должен быть очень богат. Поэтому Юра мечтает ограбить банк и старательно вырезает из газет сообщения о разбойных нападениях.
Юрий Балановский (из показаний на следствии):
Михаил Любарский:
Юрий Новолодский:
Юра Балановский предлагает Володе Зеленкову после армии стать его сообщником и совершить вооруженное ограбление. Володя на словах легко соглашается, но в душе посмеивается над товарищем. В жизни можно преуспеть безо всякого криминала. Много и трудно работать в стране Советской вовсе не обязательно. Главное – изображать бурную деятельность, почаще выступать на собраниях, вовремя угождать начальству, и карьера пойдет в гору.
Юрий Новолодский:
Михаил Любарский:
Володя Зеленков и в армии не теряет времени зря: активный комсомолец, постоянно выступает на собраниях. Его принимают кандидатом в члены КПСС.
Семен Хейфец:
Юрий Новолодский:
После армии Владимир Зеленков с первой попытки поступает на юридический факультет Ленинградского университета. Будущее кажется безоблачным. Но осенью 1973-го Зеленкову становится страшно. По юрфаку проносится слух о зверском преступлении в поселке Мурино. И Зеленков с ужасом догадывается, кто это мог сделать.
30 октября 1973 года в 3 часа ночи при смене караула в воинской части, расположенной в поселке Мурино, обнаружен труп часового. На теле 19-летнего рядового Родионова насчитали 22 ножевых ранения. Автомат Калашникова и два рожка с патронами бесследно исчезли.
В Ленинграде подобного не случалось с послевоенного времени. Стало ясно – в городе появились бандиты, и они теперь отлично вооружены. Когда на следующее утро руководству ГУВД на экстренном совещании зачитали подробную сводку, в кабинете наступила такая тишина, что если бы пепел с папиросы упал на пол, раздался бы грохот.
Убийство часового и кража автомата – ЧП всесоюзного масштаба. О случившемся доложено министру обороны. В ту же ночь воинская часть поднята по тревоге. Солдаты прочесали местность, но ничего не нашли. На место происшествия выехала специальная оперативно-следственная группа.
Адольф Кореенов:
Следствие обращает внимание на странности. Пост у склада боеприпасов хорошо освещен. Подкрасться к часовому незамеченым крайне трудно. Почему рядовой Родионов подпустил к себе преступника и не применил оружие?
Адольф Кореенов:
Оперативники опрашивают сотни солдат, офицеров, жителей поселка Мурино. Досконально выясняется, где каждый из них находился в ту роковую ночь.
Адольф Кореенов:
Саперы с миноискателями прочесывают окрестности в поисках орудия преступления. Найти его не удается. Зато обнаружены следы еще одного убийства.
Адольф Кореенов:
В багажнике такси на Васильевском острове обнаружили труп водителя с простреленной головой. Удалось восстановить картину происшедшего: преступники приехали в поселок Мурино на такси, застрелили водителя, затем убили часового, забрали автомат и на машине вернулись в город. Стало ясно: банда, скорее всего, готовит преступление в Ленинграде.
Аркадий Крамарев:
АКМ – автомат Калашникова модернизированный. Прицельная дальность – километр. В начале 70-х более мощного оружия у преступников и быть не могло. Достать новый ствол – как говорится, в масле – крайне трудно. Пистолеты не сбрасывали, как ныне. Берегли. Даже в междоусобных распрях блатные работали финками. За этот «калаш» положили сразу две жизни. Первый вопрос: для чего? Отвечать страшно. Нападение на часового состоялось в преддверии 7 ноября – очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. В этот день всё руководство города должно стоять на трибуне Дворцовой площади – приветствовать колонны демонстрантов. Первая версия – автомат нужен для проведения террористического акта. Разумеется, тут же подключается госбезопасность. Сотрудники работают в круглосуточном режиме, в буквальном смысле. Им запрещено уходить домой. Им выдают раскладушки.
Николай Чванов:
Адольф Кореенов:
Никаких результатов. Похищенный автомат не найден. Руководство ГУВД с ужасом ждет 7 ноября. На Дворцовой площади сотни агентов в штатском. Проверяют, обыскивают подозрительных лиц. Но площадь заполняет людское море демонстрантов, и милиция перед ними бессильна. В любой момент может раздаться автоматная очередь. Но автомат молчит. Праздник проходит спокойно.
Зеленков и Балановский встретились в родном Ленинграде после дембеля. Об ограблении банка они больше не вспоминали. У каждого своя жизнь, оба на пути к успеху. Зеленков делает карьеру. Балановский устраивается в крематорий. Зарплата там невысокая, зато есть чем поживиться.
Михаил Любарский:
Юрий Балановский (из показаний на следствии):
Николай Чванов:
Адольф Кореенов:
Зеленков помогает сослуживцу сбывать добытое из пепла золотишко. А сам готовится вступить в партию. Но лишние деньги не помешают. У него много знакомых, умеет крутиться. Знает, что связи решают все. Володя Зеленков прижимист, расчетлив и скрытен. Например, экономит на еде. Но собирает пробки от молока и показывает маме – смотри, как я полезно питаюсь. Кстати, не поленился съездить в Молдавию, в свою воинскую часть, за рекомендацией. И его приняли в КПСС. Единственно возможную и правящую партию рабочих и крестьян. Он был всегда вежлив. Со всеми старался дружить, поддерживать знакомство.
Юрий Новолодский:
Летом 73-го Балановский неожиданно вспоминает старые армейские разговоры. У него есть план, как добыть оружие и совершить ограбление. Зеленков участвует в этом рискованном мужском разговоре, дает советы. Но сам рисковать не собирается.
Михаил Любарский:
Юрий Балановский четыре раза ездил в Мурино, изучал расположение постов, график смены караула, точно его учили в диверсионной школе. Зеленков никуда не ездил и ездить не собирался. Это были для него просто разговоры. За язык уже не наказывали. Но убийство произошло. И всё необратимо изменилось. Разговоры превратились в планирование, планирование – в соучастие. Слова – страшная сила, они материализуются в статьи Уголовного кодекса.
Владимир Зеленков (из показаний на следствии):
Через месяц Балановский зашел к Зеленкову в гости. Попросил спрятать у себя чемодан. Зеленков испугался. Но Юра успокоил его. В чемодане фотографии и личные вещи, он не хочет, чтобы их нашла его девушка. Зеленков не мог отказать другу.
Юрий Новолодский:
Аркадий Крамарев:
Максим Леонидов:
Юрий Балановский (из показаний на следствии):
Через несколько дней после двух убийств в Мурино Балановский рассказывает Зеленкову во всех подробностях: это он убил таксиста, затем часового. Таксиста застрелил из обреза прямо в машине. Убить солдата было сложнее: открытая местность, трудно подкрасться незамеченным. Балановский столкнулся с рядовым Родионовым лицом к лицу, и расстояние не позволяло применить нож. Он пошел на солдата и убил его в ближнем бою.
Признание Балановского подводит черту под прошлой жизнью Зеленкова. Легкомысленная болтовня об ограблениях сделала его соучастником тяжкого преступления. И это только начало. Отныне Зеленков крепко связан с Балановским. Потом он будет уверять, что был ни в чем не виноват. Но когда дошло до трупов, то уже не получится расплакаться в уголовном розыске, как в детском саду: «Я больше не буду!» У Зеленкова классическое недонесение. Наверняка он, студент юрфака, мысленно разбирал с точки зрения права свои действия. И прекрасно понимал, что привлечь его к уголовной ответственности не смогут, если он сообщит об убийстве и чемодане с автоматом. Он боялся другого – скомпрометировать себя знакомством с преступником, вылететь из университета, из партии. Из-за какого-то 19-летнего рядового упустить свое карьерное будущее! Он сделал выбор: может обойдется.
В начале 1974 года у Балановского созрел новый план – ограбить кассира Прядильно-ниточного комбината имени Кирова. На комбинате работают 3 тысячи человек. Зарплата – десятки тысяч рублей. Кассир приносит мешок с деньгами в здание управления в сопровождении всего одного инкассатора. Их легко напугать автоматом, забрать деньги и скрыться. Но для этого необходимо захватить автомобиль-такси.
Николай Чванов:
Зеленков готов участвовать, но при условии – никого не убивать. Водителя такси они оглушат кастетом, свяжут и засунут в багажник. Свою внешность, насколько возможно, изменят. Куплена новая одежда, темные очки, парики и пудра. Нападение на кассира намечено на 8 мая 1974 года.
Владимира Зеленков (из показаний на следствии):
Балановский дает водителю маршрут. Шафировский проезд. Это недалеко от крематория. В те годы – пустынное место.
Юрий Балановский (из показаний на следствии):
Владимир Зеленков (из показаний на следствии):
Шоферу такси удается вырваться из машины. Он с криком бежит в сторону крематория. Эту сцену видят сразу несколько свидетелей.
Николай Лямкин (из показаний на следствии):
Артур Охапкии (из показаний на следствии):
Вадим Гаврилов (из показаний на следствии):
Водитель такси Ловыгин убит наповал. Убийцы с места преступления скрылись, вскоре машину бросили. Попытки найти их по горячим следам не дали результата. Автомат, похищенный осенью, всё еще в Ленинграде. Он убивает и наверняка убьет еще.
Адольф Кореенов:
Свидетели составляют фоторобот преступников. По квадратам прочесывает все близлежащие районы, но убийцы-автоматчики провалились сквозь землю.
Николай Чванов:
Фоторобот Балановского и его фотография – определенное сходство, конечно, есть. Внешность Зеленкова тоже не яркая, на него не обернешься в толпе. Тем более ребята много читали, складно говорили. А оперативники рисовали себе в воображении лютые лица сбежавших с особого режима. Поиски приносили побочный результат – раскрыли десяток незначительных преступлений. Сети всегда цепляют мелкую рыбешку. Но отрапортовать о главном улове пока никто не мог. Генералы мрачно докладывали наверх, там нервно спрашивали: «Сколько времени вам надо?».
Юрий Новолодский:
Николай Чванов:
Поздней осенью 74-го в милицию поступает сигнал – готовится новое преступление. Орудие преступления – автомат Калашникова.
Сыск и уголовный, и политический держится на агентуре. Согласно тогдашним совершенно секретным приказам осведомитель должен был быть человеком честным и содействовать органам на идейной основе. Если в КГБ это еще может и могло быть, то в уголовном розыске такого не встречалось никогда. К приказу относились как к документу, подписанному Аркадием Райкиным. Агентуру привлекали деньгами и тем, что смотрели сквозь пальцы на ее противоправную деятельность. Больших злодеев раскрывали, давая возможность злодействовать меньшим.
Одному фарцовщику угрожал арест, и он мгновенно сдал Балановского. Наверх идут телефонные звонки: появилась первая конкретная информация об «автоматчиках».
Виктор Ильин:
Николай Чванов:
Николай Чванов внедряется в банду под видом фарцовщика Гоши. Ему выправляют новые документы и всем миром собирают принадлежности фарцовщика: дорогой замшевый костюм, импортную куртку, непременные атрибуты тогдашней роскоши – сигареты «Мальборо» и жевательную резинку.
Николай Чванов:
Помимо внешности должно быть и содержание. ГУВД выделяет деньги – на красивую жизнь. Фарцовщик Гоша должен произвести впечатление на Балановского.
Николай Чванов:
Главная приманка для бандитов – автомобиль. Ради машины был убит таксист у крематория. Оперативники с трудом добыли старенький «Москвич» и оснастили его подслушивающим устройством. Но обеспечить надежную охрану агента они не могут. Слежка наверняка вспугнет преступника.
Аркадий Крамарев:
Николай Чванов:
Чванов водит Балановского в рестораны, сорит деньгами. Через пару недель богатая наживка дает первый улов. Балановский хвастается автоматом. И предлагает Чванову заняться серьезным делом.
Для чего нужна оперативная комбинация? Чтобы на руках были небьющиеся козыри. Чтобы внезапно психологически раздавить противника. Брать нужно только с АКМ. Вот тогда следователь может сладко потянуться на допросе и позевывая произнести: «Нам не очень-то и нужны ваши признания». Балановский предлагает новое дело. Чванов соглашается. Но заявляет, что одного автомата маловато будет. Он предлагает безумную идею: напасть на караул, всех перебить, вооружиться до зубов. Однако Балановскому идея понравилось: густая пальба – много трупов. Ему нравилось убивать. Время вынимать автомат из тайника. Балановский и Чванов отправляются в лес в Токсово, где зарыто оружие. Балановский идет к тайнику, Чванов ждет в машине. Местность кругом безлюдная, но десятки оперативников только ждут сигнала, чтобы начать операцию по захвату.
Николай Чванов:
Адольф Кореенов:
Николай Чванов:
На обратной дороге Николай Чванов подает условный сигнал – выбрасывает из окна окурок. Это означает – автомат в машине.
Николай Чванов:
Останавливается «Москвич». Из него выходят Балановский и Чванов. Чванов протягивает тряпку Балановскому. Балановский протирает переднее стекло машины.
Адольф Кореенов:
Одновременно к Чванову тоже подбегает милиционер в штатском. Тот вырывается. «Руки на капот, ноги в стороны!» Николай Чванов играет свою роль фарцовщика Гоши до конца. Балановский должен поверить: взяли его сообщника, который может дать показания.
Адольф Кореенов:
Николай Чванов:
В тот же день арестовали Владимира Зеленкова. Он не оказал никакого сопротивления, и на первом же допросе дал подробные признательные показания. Как будто давно ждал ареста. Когда брали банду, собственно, банды давно уже не было. После стрельбы у крематория Зеленков неожиданно проявил характер. Он наотрез отказался иметь дело с Балановским. Как тот ни угрожал, как ни упрашивал. Еще у Зеленкова был приятель, Новиков, который также рвался в дело. Зеленков и его отговорил. Это, конечно, похвально – вернуться на честный путь. Да слишком поздно. У крематория стрелял именно он.
Владимир Зеленков (из показаний на следствии):
Вскоре Владимир Зеленков узнал, что водитель такси погиб. А значит, отныне и навсегда – он убийца. Со времен армейских разговоров о романтическом ограблении не прошло и двух лет.
Балановский запирался на допросах не долго. Рассказал о преступлениях во всех подробностях. Зеленкова он жалеть не стал. Сказал, что от начала и до конца во всех делах тот был его сообщником и помощником.
Юрий Балановский (из показаний на следствии):
Весной 1975 года состоялся судебный процесс над «бандой автоматчиков». Зеленков покаялся во всех грехах. Рассказывал даже о том, о чем не просили и было не интересно, – как, будучи школьником, он украл четыре книжки из библиотеки. Он надеялся на снисхождение. Числился общественником, коммунистом, боевой единицей. Но для строя такие, как Зеленков – тревожный симптом. А может, уже и диагноз. Ведь не он один пламенно призывал к светлому будущему, а думал о шмотках, машине, даче – любой ценой. Двойное сознание постепенно станет нормой. Но в это не хотелось верить
Юрий Новолодский:
Михаил Любарский:
15 января 1982 года. Ленинград, Загородный проспект, 12. В запертой квартире обнаружено три трупа. Николай Арсеньевич Семенов, его жена и теща. Убийства совершены с особой жестокостью, предположительно, ударами кастета. Квартира ограблена. Отпечатков пальцев и других улик бандиты не оставили.
24 января 1983 года. Улица Седова, 100. Убиты супруги Захаренко. Убивали их долго, перед смертью пытали. В преступлении использовались и ножи, и самодельное огнестрельное оружие. Квартира ограблена.
16 февраля 1984 года на дороге в Угольную гавань находят машину «Москвич». В салоне тяжело раненный водитель Игорь Иванович Цуриков. Он скончается в машине «скорой помощи» по пути в больницу.
Такие неслыханные преступления мгновенно попадали на особый контроль в партийные и советские органы. Таких убийств было чрезвычайно мало. Спрос с милицейского начальства за них нешуточный – уголовный розыск Ленинграда работал на предельных оборотах. Пять лет тем не менее наличие трупов оставалось только фактом. А факт – не ответ, а вопрос. Преступники не курили экзотических сигарет на местах происшествий, не наступали ботинками в пепел, не оставляли крошечных улик, как в классических детективных романах. Всё было тщетно. Наконец, в январе 1987 года в Ленинское районное отделение милиции наряд патрульно-постовой службы доставил задержанного. Нетрезвый пассажир такси отказывался расплатиться с шофером такси, буянил. Неожиданно в милиции он предлагает не задерживать его за очередной проступок, а выслушать рассказ о таинственной банде некоего Андрея Николаева, на счету у которой кровавые преступления. 15 января 1987 года на Невском проспекте в комнате коммунальной квартиры Николаев был арестован.
Андрей Николаев (из показаний на следствии):
Отец Николаева – художник, в 1960-е познакомился с итальянкой, женился и уехал на Апеннины. Для советских людей заграница либо рай, либо ад, в зависимости от внутренних убеждений. Но в любом случае это загробный мир. Кто туда попадает не в формате служебной командировки или вымоленной у начальства туристической поездки, тот оттуда не возвращается. В Ленинград приезжают нарядные и веселые иностранцы. Они одеты в джинсы и в ненашенские футболки. Для них открыты двери любых ресторанов. При гостиницах работают валютные бары, а в них, страшно подумать, подают импортное баночное пиво.
Такие пустые банки советский человек ставил в сервант как украшение, как символ достатка. Отец Николаева проживает за границей постоянно. И посылает сыну дорогие советскому сердцу подарки. Власть посылки разрешает, но смотрит на них как на рвотное. Николаев тут же оказывается неблагонадежным, а значит, невыездным.
По окончании восьмилетки Николаев поступает в Арктическое училище. Он мечтает плавать, видеть мир, покупать иностранные шмотки. Но на 3-м курсе начальство объявляет, что визу ему не откроют, так как отец – подданный Италии. Николаев стал устраиваться в военное училище – ему отказано. Попытался поступить в гражданский вуз – не берут. Мать после отъезда Владимира Николаева в Италию вышла замуж вторично, сыну же оставила комнату на углу Литейного и Невского. А летом и на выходные Андрей живет с матерью в семейном доме в Вырице под Ленинградом. Единственное, что, как кажется, отличает его от сверстников, – серьезный интерес к слесарному делу и к огнестрельному оружию. И желание отомстить миру за несправедливость. В 1979 году Андрея Николаева призывают в армию.
Москва, район Митино, воинская часть 45813, Кировско-Путиловский ордена Ленина зенитно-ракетный полк. Часть Николаева считалась образцовой: отличное снабжение, никаких национальных землячеств, почти нет дедовщины. Шла война в Афганистане, и многие москвичи со связями устраивали туда своих сыновей. Столичные мажоры не слишком хорошо служили, зато имели увольнительные в Москву и первыми получали сержантские лычки. Такая несправедливость особенно злила сослуживца и приятеля Николаева сержанта Михаила Королева. Королев – парень обстоятельный, компанейский, спортивный. В 1987-м, когда его арестуют, ему – 27 лет, рабочий, женат, трое детей.
Михаил Королев (из показаний на следствии):
Большинство людей в начале восьмидесятых видело абсурдность общественного строя. Часть населения засели на кухнях, антисоветски иронизируя под магнитофонные записи Высоцкого и Галича; другая пила водку, поступив в «школу невмешательства». Наши антигерои создали идеологию, которая оправдала бы убийство состоятельных граждан. Если мир устроен несправедливо, значит, надо стать волками среди волков. После демобилизации в 1981 году Николаев и Королев дважды пытаются ограбить квартиры в Москве. Выбирают объявления на витринах Мосгоссправки – вот репетитор, вот оклейщик дверей. Им кажется, это богатые люди. Но в квартирах, куда они заявляются с ножами и кастетами, нет ни вещей, ни денег. Они уходят ни с чем, запугав тех, кого пытались ограбить. А потерпевшие бояться заявить о происшедшем в милицию.
Николаев возвращается на родину и подбирает следующую жертву налета в Ленинграде. От приятеля детства, некоего Юрия Берлина, ему становится известно о богатой семье Семеновых, живущей в отдельной квартире в центре Ленинграда. Николаев вызывает в Ленинград Михаила Королева, оказавшегося после армии в Подмосквье. Николаев уверен: он – человек-невидимка, ему всё сойдет с рук. Ничто в нем не вызывает интереса правоохранителей. Рядовой водитель троллейбуса, в коллективе парка его уважают и любят.
Работница троллейбусного парка Панова (из показаний на следствии):
Чем страшен настоящий оборотень? На первый взгляд он ничем не отличается от нас. Помогает маме по хозяйству, провожает девушку до дома, выручает товарища до зарплаты, стоит в очередях за мороженым, но тем временем изучает нас, чтобы довести до квартиры, ограбить и убить.
Глава семьи Семеновых – старший товаровед в комиссионном магазине. Это старый мебельный магазин на углу Разъезжей и Марата. Комиссионный магазин – место, где работники получали не столько зарплату, сколько сторонний доход: мебель – дефицит. Жена – врач-педиатр, есть теща – пенсионерка. Люди пожилые. Живут бобылями, посторонние в доме – редкость. К этому времени у Николаева и Королева целый арсенал оружия: ножи, ракетница, самодельные пистолеты, кастет. На дело идут вечером, когда семья должна быть дома, вход в квартиру, пути отхода осмотрели заранее. Сын Семенова находится в отъезде на Дальнем Востоке, от него уже давно не было никаких весточек; и родители, и бабушка тоскуют, ждут его. Преступники заранее подготовили легенду: у них есть посылка от Семенова – красная рыба с Дальнего Востока. Но они ее с собой не взяли, а оставили на вокзале в камере хранения. Поэтому пришли занести квитанцию.
Андрей Николаев (из показаний на следствии):
Королев изготовлил специально под свою руку биту из свинца, которую он вкладывал в перчатку, и наносил удар сверху вниз. Николаев зажимает рот Семеновой, а Королев, покончив с ее мужем, ударяет женщину ножом спину, а потом всаживает его в спину ее матери. Он кричит Николаеву: «Все, берем деньги и уходим».
Михаил Королев (из показаний на следствии):
Когда обнаруживали труп подвального бомжа, создавалась оперативная группа до 100 человек. Что говорить о семье Семеновых – милиция стояла на ушах. Три человека мертвы, вся квартира залита кровью. О преступлении знали все сотрудники ленинградской милиции вплоть до последнего постового. Ни примет, ни фотороботов только украденные вещи, за которые можно зацепиться. Это в 1990-е годы бандиты выйдут на сцену и временно станут хозяевами жизни. А в 1980-е банда Николаева сливается с социальным пространством. Простые парни, Николаев никому не интересен. Он даже хвастается, пытаясь намекать на какие-то страшные злодеяния, – ай, фантазирует.
Работница троллейбусного парка Панова (из показаний на следствии):
После убийства на Загородном Михаил Королев уехал на родину в Подмосковье, женился, обзавелся детьми и из банды выбыл. Николаев начал планировать новое преступление с новыми соучастниками – еще одним своим армейским сослуживцем, докером Крыловым, и слесарем троллейбусного парка Сапроновым.
Михаил Крылов (из показаний на следствии):
Геннадий Сапронов (из показаний на следствии):
Сыскарям понятен профессиональный преступный мир. Уголовников они узнают по повадкам, по одежде, по сленгу, по запаху, наконец. Эти же большую часть жизни вели себя как простые советские пролетарии, раз в год – как чудовища. В голову оперативнику не придет подозревать водителя троллейбуса, да его просто засмеют. Поэтому сети сыщиков никого не могли зацепить, агентура пожимала плечами. Блатные и рады были бы сдать упырей, но ничего не ведали.
Убийство Семеновых прошло для банды Николаева безнаказанно. Надо идти на новое дело. Страстный любитель огнестрельного оружия, Николаев часто посещает магазин «Охота и рыболовство» на Невском и обращает внимание на директора этого престижного магазина Елизавету Захаренко. Она постоянно уходила с работы с какими-то свертками. На женщине много украшений: кольца, серьги, ожерелья. У нее наверняка полно денег и дорогих вещей. И они нажиты не на зарплату. Сапронову поручено выследить Захаренко, установить режим дня и место жительства. В 1980-е самые престижные должности не профессор, не дирижер в филармонии, а торгаш – человек, который занимает большую должность в системе снабжения.
Людмила Нарусова:
Выяснилось, Елизавета Захаренко живет вдвоем с мужем, пожилым человеком, директором станции автотехобслуживания, в отдельной двухкомнатной квартире на улице Седова. Федор Степанович Захаренко 63 лет и его супруга, Елизавета Федоровна, живут замкнуто, осторожно. У них, и правда, больше возможностей и денег, чем у среднего советского человека. Каждый день, кроме воскресенья, она выходит из дома ровно в 9 утра, чтобы поспеть в свой магазин.
Любой злодей придумывает для себя причину, оправдывающую преступление. Для Николаева и участников банды таким оправданием стала личность жертв. В советское время любой работник торговли – подозрительный тип. Как писали в тогдашних фельетонах: «Сей жук подвизался в торговой сети». А раз так, значит, и преступление, даже убийство, уже не кажется смертным грехом. Банда Николаева вооружена до зубов, наконец-то они получат настоящие деньги.
Андрей Николаев (из показаний на следствии):
Михаил Крылов (из показаний на следствии):
Если на месте преступления больше двух трупов – докладывают в МВД СССР. Приезжают представители Главка, и начинается следственная работа. Осуществляет ее убойный отдел Уголовного розыска.
Сыщики вскоре пришли к выводу: убийство семей Захаренко и Семеновых – совершенно одними и теми же лицами. На выявление возможных преступников нацелены участковые, проводится повальная проверка документов всех подозрительных лиц. Под постоянным милицейским присмотром камеры тюрем, вокзалы, аэропорты, места общепита, комиссионные магазины. В Большой дом приглашают ювелиров, те изготавливали аналоги вещей, похищенных у семьи Захаренко. Потом по скупкам искали их аналоги.
Но ни в скупках, ни в комиссионках похищенные у Захаренко вещи не обнаружены. И хотя по подозрению в причастности к преступлению было задержано аж 37 человек, никто из тех, на кого обратила внимание милиция, были не причастны ни к убийству Семеновых, ни к убийству Захаренко. А между тем банда Николаева готовилась к новым преступлениям.
Полиция и прокуратура до сих пор не любят объединять дела. Объединил, значит, признал серию; признал серию, значит, сам себя поставил на контроль в вышестоящих инстанциях. И тут же понеслось: внеочередные служебные совещания, внеплановые проверки, окрики. Кому это всё надо? В СССР много чего не было, в том числе не было бандитизма. Вернее, статья 77 Уголовного кодекса, предусматривающая наказание за бандитизм, была, но бандитизм не признавали. Это было всё равно что признать подполье, с которым советская власть давно покончила. Поэтому уголовные дела дробили на убийства, разбой и ношение огнестрельного оружия.
В Советском Союзе подпольные миллионеры, конечно, были, и среди цеховиков, и среди партийной элиты. Пройдет немного времени, и следственная бригада Гдляна – Иванова раскопает целые бидоны золота в Средней Азии. Но, как известно из романа Ильфа и Петрова, искать Кореек – дело нешуточное.
У Николаева не было ни терпения, ни связей, ни интеллектуальных возможностей. Ему оставалось два места – сберкасса и ювелирный магазин. Только там можно было сразу взять куш.
Вход в сберкассу на Первой линии Васильевского острова располагается в проходной парадной. Всегда людно, есть, где укрыться, куда отойти после ограбления инкассаторов. Только обязательно нужна машина, для бегства с места преступления с деньгами. С такси связываться опасно. Решили взять частника. Затормозили подержанный «Москвич». За рулем – работник вооруженной охраны Цуриков.
Мария Цурикова:
Автомобиль решено было отнять у водителя. Ему сказали: езжай в Угольную гавань, на Турухтанные острова. Место пустынное и безлюдное. Когда остановились – вокруг не было ни души.
Андрей Николаев (из показаний на следствии):
Совершив убийство Цурикова, преступники заметили машину подвижной милицейской группы, которая ехала сзади. Убийцы выскочили из автомобиля и бросились бежать по железнодорожным путям. Затем, выскочив на дорогу, остановили другого частника и преспокойно уехали. Следствие не связало убийство шофера с предыдущими кровавыми преступлениями банды Николаева.
Даже с точки зрения законченного кровопийцы, убийство в Угольной гавани было бессмысленным. Подельники Николаева это прекрасно понимают и уходят от вожака. Но Николаев не унимается. Он старается стать значительнее, он придумывает себе несуществующую биографию: его мать из пенсионерки превращается в директора Елисеевского магазина, а скромная дачка под Вырицей – в двухэтажный особняк с лифтом. Несмотря на то что Николаев служил под столицей в войсках ПВО, он рассказывает о своих подвигах в Афгане жутковатые истории: идут на зачистку в дом. «Сперва бросаем пару гранат туда. А потом сами заходим».
В те времена в СССР появляются видеомагнитофоны и клонируются кассеты с фильмами о Рембо. У Николаева на кухне коммунальной квартиры телевизор с видеомагнитофоном и макивара, на которой сосед обучал его восточным единоборствам. Они одни и те же боевики смотрели десятки раз, кассеты в дефиците.
Вампиры, оборотни, согласно преданиям, не отбрасывают тени и не отражаются в зеркалах. Андрей Николаев полностью сливается с социумом. Он женился, у него девочка. Ушел из водителей троллейбуса на завод, там больше платят. Ведет редкий для восьмидесятых годов здоровый образ жизни. Настоящая страсть Николаева – оружие. С детства читает специальную литературу, собирает инструмент. На даче в Вырице у Андрея великолепная мастерская, целый арсенал самодельных пистолетов, обрезов, револьверов. Мелкие детали – бойки, стволы вытачивал и делал самостоятельно. Собирает оружие на местах боев и прикупает взрывчатку. Изготавливает детонаторы. У Николаева оружия на взвод спецназа, но нет сообщников. Крылов, с которым он собирался взять сберегательную кассу на Васильевском острове, отходит от дел. Надо вербовать других сообщников. Тем более что созрел план, который может окончательно решить все материальные проблемы. Правда, жертвами теперь будут не директора и работники магазинов, а простые ленинграцы. Андрей Николаев ищет компаньонов среди сослуживцев по своей новой работе на заводе «Красный треугольник». Но у тех свои, гораздо более безопасные способы заработка.
Виктор Томашевич:
На этот раз Николаев предвосхищает Голливуд. Он разработал план, который позже будет использован злодеями в блокбастере «Крепкий орешек – 3». Взорвать станцию метро «Владимирская», и пока все силы будут стянуты туда, ограбить сберкассу на Загородном проспекте. Бомба с часовым механизмом, множество разорванных тел. Милиции будет, чем заняться. Меж тем расписание инкассации на Загородном детально изучено. Убить инкассаторов, вырвать сумки, уйти проходными дворами. И спокойно на общественном транспорте разъехаться по домам. Никакая своя машина не нужна
Юрий Томашевич:
С приходом к власти Юрия Андропова милиция выглядела притихшей и свято соблюдала социалистическую законность. Прокуратура руководствовалась принципом «Бей ментов – спасай Россию!» Если кто-нибудь жаловался на припухлость верхней губы и объяснял, что его ударили в Уголовном розыске, милиционеру светило схлопотать несколько лет условно.
Уголовный розыск объявил негласную забастовку. Например, ранее судимого, остановленного ночью с кутулем вещей, спрашивали: «Откуда дровишки?», он отвечал: «Купил у неизвестного», его отпускали. А на оклик «Так что ж вы не колете?!» опера огрызались: «Дайте колун, письменные указания, вот тогда и будем колоть». Возможно, именно по этой причине раскрытию способствовал не метод, а госпожа случайность.
В конце 1986 года, прошла серия убийств водителей автомашин. Этим преступлениям стали уделять очень большое внимание. В январе 1987 года на Измайловском проспекте проезжающая милицейская машина задерживает водителя и пассажира такси. Между ними возник конфликт.
Пассажир – рабочий «Красного треугольника», дважды судимый Юрий Томашевич. Он, как и другие приятели Николаева по заводу «Красный треугольник», бедовый парень, готов красть с родного завода боты и галоши, подраться со случайным прохожим, но наполеоновские планы главаря их пугают. За конфликт с водителем такси (Томашевич не хотел платить) рецидивиста могут и задержать, и отдать под суд. Потому-то пьяный Томашевич и сливает информацию задержавшим его за драку с таксистом милиционерам Ленинского районного отдела милиции.
Юрий Томашевич:
Опера́ Ленинского района сообщают о задержанном в Большой дом. На Советский переулок приезжает заместитель начальника отдела убийств Александр Яковлевич Горбатенко. Он сразу первым понял серьезность информации из Ленинского РУВД. Связать откровения полупьяного задержанного с давними нераскрытыми убийствами трудно. Но Горбатенко опытный сыщик. И его интуиция подсказывает: уголовный розыск вышел на таинственную банду. Впервые всплывает имя – Андрей Николаев.
Был вечер, офицеров попросили задержаться. Опера Михайлов, Антонов и Крылов едут на угол Литейного и Невского. Дом старый, возможно, есть запасной выход. Нашли участкового, перекрыли «черный вход» и вошли в квартиру, открыли соседи. Андрей Николаев готовился к аресту каждый день уже много лет. Он понимал – ждет его расстрел, и был готов к встрече с милицией. У него под кроватью тротил и заряженное оружие. Живым сдаваться не собирается. Но опера взяли его в самый неподходящий момент – он занимался любовью с супругой. Мастер спорта по грекоримской борьбе, офицер милиции Алексей Михайлов схватил его тепленького. Фактор внезапности сработал. Под кроватью Андрея Николаева нашли шесть заряженных самодельных пистолетов, несколько килограммов взрывчатки. Целый арсенал. Супруга задержанного при посадке в милицейскую машину попросила, чтобы ее тоже взяли. Места мало: посадили ее к нему на колени. Это и спасло всех: Николаев планировал напасть на водителя.
Андрей Николаев:
За Михаилом Королевым придется ехать в Казахстан, он квалифицированный сварщик, в командировке, чинит газопровод. Где именно – опера не знают. Время торопит. Милиционеры затевают оперативную игру – распускают слухи: приехали наниматели, платят большие деньги сварщикам. Наконец приходит Королев, детина ростом под два метра, сурового вида.
Королев всё понял сразу. Сопротивления не было никакого, морально сдался, ожидал ареста со времен убийства Семеновых. Интересовался, будет ли он расстрелян. Рассказал, где хранятся похищенные вещи и документы. Убив трех человек, Королев поставил целью родить трех живых. У него три ребенка.
Суд над участниками банды Николаева состоялся в 1988 году. Через 7 лет после того, как преступники совершили первое убийство. На счету злодеев шесть жертв. Они планировали взорвать ленинградское метро. Но на скамье подсудимых – не закоренелые уголовники, а жалкие дилетанты, пытающиеся свалить вину друг на друга.
Андрей Николаев (из показаний на следствии):
Михаил Крылов (из показаний на следствии):
Геннадий Сапронов (из показаний на следствии):
Суд приговорил Сапронова к 15 годам заключения, а Николаева, Крылова и Королева к смертной казни. Закончила свое существование последняя банда города Ленинграда. Бандиты нового Петербурга станут совсем иными: их костяк составят не пролетарии, а бывшие спортсмены. Впрочем, идеологически Николаев – их прямой предшественник. Он тоже считал, что ему и его сообщникам по жизни все должны.
В истории банды Николаева есть она удивительная особенность. Андрей Николаев не особенно скрывал свои преступления от друзей и сослуживцев по троллейбусному парку и заводу «Красный треугольник». И его никто не выдавал долгие шесть лет. Видимо те, на кого старалось опереться государство – рабочий класс, давно уже не верили ни в бога ни в черта. Николаева расстреляли в 1988-м. Через три года рухнула советская власть.
Со времен Екатерины Великой и до наших дней основной петербургский торговый центр Гостиный двор – крупнейший ленинградский универмаг, на четырех линиях которого – Невской, Садовой, Перинной и Ломоносовской – торговали всем, что в советское время называлось «промтовары». В огромном универмаге всегда что-нибудь «выкидывали», то колготки, то финские костюмы, то тетрадки эстонского производства. Вечная толпа, нервные очереди.
Отдельный сегмент, недоступный для простых смертных, – так называемая Голубая гостиная, куда пускают по специальным разрешениям. Вот что рассказывает о нем тогдашний директор Гостиного двора госпожа Тушакова: «Это был достаточно большой зал, в котором были представлены все наименования товаров. Естественно, в основном это были дефицитные товары, и вот конкретно дипломаты имели пропуск в этот зал. По звонку они приезжали, и специальный коллектив их обслуживал. Доступ простых работников или работников универмага туда был, естественно, запрещен. Курировал непосредственно Бокин Геннадий Александрович, который был в те времена секретарем обкома партии, и Ходырев по линии исполкома. Естественно, люди, приравненные к их кругам, тоже подлежали обслуживанию».
Но самая бурная деятельность велась не в оборудованных торговых залах, а снаружи, на галере второго этажа. В городе ее звали «Галера». Предприимчивые молодые люди из-под полы продавали товары импортного производства, дефицит. Сделки в основном были незначительными: джинсы, американские сигареты, но в 1987 году из телепередачи ленинградцы с изумлением узнали о том, что контрабанда на Галере достигла фантастических размеров, и увидели на экране главного контрабандиста Советского Союза.
Из материалов судебного дела:
Михаил Дахья:
Советские люди уверены, что государственная граница на замке, мимо бдительных таможенников никто ничего провести не может. И вдруг обнаружилось: всё не так. В 1987 году документальный фильм о Дахье воспринимался как сенсация. В часы его показа оживленные городские улицы пустели
Андрей Константинов:
Лариса Торчинская:
На все свидетельства о комфорте и бытовых достижениях западного мира пропагандисты советского строя отвечают по Маяковскому: «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». Однако гордые советские граждане почему-то хотят приобрести именно буржуйскую одежду и предметы ширпотреба. На фоне советской продукции они кажутся удивительно красивыми, удобными, вкусными.
Кирилл Набутов:
Аркадий Крамарев:
Кирилл Набутов:
Спрос рождает предложение. В стране появляется параллельная система торговли, которая нелегально обеспечивает советских граждан иностранными товарами. Людей, кто ими торгует, называют фарцовщиками.
Анатолий Кривенченко:
Источник бизнеса фарцовщиков – покупка или обмен у иностранных туристов. С этого начинают свою карьеру и будущие подельники Дахьи. В Ленинграде туристов много, есть где развернуться.
Владимир Гореликов:
Аркадий Крамарев:
Обменивая валюту иностранным туристам, советское государство оценивало доллар в 64 копейки, но фактическая его цена была примерно три с половиной рубля. Иностранцы это прекрасно понимали и не рвались менять деньги по официальному курсу. Сразу же по приезде в страну им на помощь приходили фарцовщики, или валютчики.
Однако уже в 1961 году статья 88, по которой наказывались подобные правонарушения, стала расстрельной. Даже скупка валюты не в крупных размерах предусматривала длительные сроки.
Анатолий Кривенченко:
Для упорядочения валютного обращения в Москве, Ленинграде, столицах союзных республик и крупных областных центрах в 1964 году создается специальная сеть магазинов «Березка», где иностранным туристам и работающим за границей советским гражданам предлагается набор разнообразных товаров, которые невозможно увидеть в обычных «рублевых» магазинах. В официальных документах их называют «товары повышенного спроса». В эту категорию попадает аудио- и видеооборудование, иностранная одежда, виски, фрукты, даже дефицитные издания российских поэтов начала века. За посетителями «Березок» очень бдительно следят.
Эдуард Хиль:
Но вместо того, чтобы упорядочить процесс валютного обращения, магазины «Березка» становятся важнейшими центрами валютных махинаций. На валюту в «Березке» можно было приобрести товар, а потом с огромной выгодой сбыть его зажиточным советским гражданам. Если человек демонстрировал вещь и при этом причмокивал – из «Березки», это являлось гарантией высшего качества. У теневых дельцов были сотни способов обойти официальный контроль.
Владимир Гореликов:
Кирилл Набутов:
Бизнес с «Березками» стал началом делового пути Михаила Дахьи. Молодой человек из приличной семьи поступил в Кораблестроительный институт, однако закончить его не сумел, так как предпочел учебе валютные операции. На суде Дахья вспоминал о том, как стыдно было ему в первый раз подойти к иностранцу. Однако Дахья быстро преодолел это затруднение. Его не остановило даже двухлетнее тюремное заключение, продолжавшееся с 1979 по 1981 год. Выйдя на свободу, Дахья с удвоенной энергией вернулся к прежним занятиям. Какое-то время Дахья продолжал крутиться в одиночку. Но его деятельная натура требовала более масштабных проектов. В 1982–1983-х годах он становится лидером группы валютчиков. Ближайшие соратники – Рогинский и Тараканов – работают официантами ресторанов «Тройка» и при гостинице «Спутник». У них знакомые продавцы «Березки», свои заведующие комиссионными магазинами. Еще в 1982 году Дахья не пренебрегает возможностями перепродать несколько томиков Марины Цветаевой или пару часов, проданных ему неким гражданином Зимбабве, однако со временем масштаб операций растет. Особо выгодный канал сбыта – уроженцы Средней Азии, которые заинтересованы в приобретении золотых монет и медалей, также продающихся в «Березке». Официально Дахья числится туалетчиком в пивном баре, но это, конечно, не означает, что он и в самом деле там работает.
Андрей Константинов: «
Жизнь бизнесменов-туалетчиков решительно выделяет их из круга обычных советских людей. Им доступно то, о чем другие разве что слышали или читали. Дахья гуляет в ресторанах, где его как выгодного клиента с особой старательностью обслуживают официанты. Он лихо водит собственную машину, у него один из первых в Ленинграде видеомагнитофонов, и вместе с друзьями он ночи напролет смотрит американские детективы, что кажется весьма экстравагантным. Летом коллеги по валютным операциям отдыхают в роскошных гостиницах Геленджика и Дагомыса, плавают с дамами на круизных лайнерах по Черному морю. Здесь, в свою очередь, завязываются полезные знакомства.
Владимир Гореликов:
Первоначально Дахья мыслил по-бендеровски. Надо заработать миллионы и свалить за границу. Оформил брак с девушкой из Польши. Тогда многие польки зарабатывали на этом. Он ждал, пока скопит 50 тысяч долларов. Потом ожидаемая сумма увеличилась до 100 тысяч. А потом Дахья понял то, что проморгали многие дельцы, сбежавшие на Запад. Самый крупный барыш – в России. Дахья – игрок. Он не может остановиться. Его манит сверхприбыль.
Владимир Гореликов:
Нужны были деньги, чтобы удовлетворять свои желания. Желаний много: хорошо одеться, приобрести «Волгу», иметь всегда деньги, которые можно не считать. Секрет преуспевания Дахьи не только в азарте, но в незаурядных организаторских способностях и предпринимательском чутье.
Основные партнеры ленинградских фарцовщиков – соседи-финны. Их уже почти не считают за иностранцев. Они ближе, чем болгары. Но большинство товаров, которые они везут для продажи, достаются дельцам, орудующим на трассе «Выборг – Ленинград». В 1980-е годы появляются новые связи. На передний фронт выдвигаются поляки и югославы. У них раньше, чем в СССР, начался тяжелый экономический кризис. Они не везут розницу, торгуют оптом, транзитом из Турции. Основное внимание электронным часам. Такие часы на рынке в Стамбуле стоят 2 доллара. За ведро. А продают их на Апраксином дворе по 70 рублей за штуку. Сумасшедшая рентабельность. Больше, чем от наркотиков в колумбийских наркокартелях. Электронные часы делают гонконгские умельцы, потом они оказываются в Вене в магазинах, расположенных на площади Мехико-платц. Здесь их целыми партиями закупают отправляющиеся в Россию югославы. Поезда, в которых югославы едут в Советский Союз, буквально нафаршированы контрабандой. Перевязанные клейкой лентой партии часов спрятаны за решеткой отопительной системы на потолке, в нише под умывальником, в межпотолочном пространстве туалета.
Андрей Константинов:
Добравшись до Москвы или Ленинграда, югославы продают часы местным дельцам, которые, в свою очередь, доставляют товар российским покупателям. Эти покупатели и оплачивают разницу цен на всех этапах, чтобы продавцы могли получить свой доход, и плату за риск. Покупатели не в обиде. В полном восторге смотрят на мигающий циферблат и слушают электронную музыку будильника
Вадим Розмаринский:
В начале 1984-го югославские продавцы часов выходят на Дахью, и начинается новый период его деятельности. За полгода в Советский Союз перемещены огромные партии. Поскольку часы с мелодией, чтобы они одновременно не зазвонили, югославы их разбирали и переворачивали батарейки.
В фильме о Дахье, показанном по Ленинградскому телевидению, промолчали о главной интриге. В начале своей деятельности, еще до первой посадки, Дахья состоял в оперативно-комсомольском отряде. Должен был ловить фарцовщиков в центре Ленинграда. А потом он был официально оформлен как агент специальной службы милиции. Это подразделение всегда занималось преступлениями против иностранцев и преступлениями самих иностранцев. Его руководителем являлся оперуполномоченный Николай Иванов. Именно ему Дахья сдавал мелкую рыбешку. Ну а за это пользовался определенным иммунитетом. Потом вышел из берегов, отсидел, снова взялся за свое, но продолжал быть милицейским агентом.
Андрей Константинов:
Лариса Торчинская:
По своим повадкам Дахья опережает эпоху. В середине 1980-х Борис Березовский работает научным сотрудником в Институте проблем управления и защищает докторскую диссертацию. Его будущий соперник, Владимир Гусинский, заведует художественно-постановочной частью Международного фестиваля молодежи и студентов 1985 года и подрабатывает частным извозом. Будущий лидер «тамбовцев», Владимир Барсуков, трудится в расположенном на Московском проспекте кафе «Роза ветров», где меняет должность вышибалы на престижную позицию бармена. А Михаил Дахья – король жизни. Его возможности несопоставимо больше.
В 1984 году положение Дахьи кажется исключительно благополучным. В его руках огромные по понятиям своего времени суммы денег. Он живет с гражданской женой, ребенка которой воспитывает, но не забывает и любовницу, которую поселил у своих родителей. Вскоре должен родиться ребенок. Жена не в курсе, но у нее всё равно свои претензии к Михаилу. Она убеждена в том, что ее спутник жизни зарабатывает слишком мало.
Миллион за полгода его уже не устраивает. Он хочет подмять под себя другие каналы контрабанды и решает использовать свои милицейские связи для того, чтобы «сдать» конкурентов. Инициатива Дахьи не вызывает особенного восторга у милицейского куратора – контрабанда это не по ведомости милиции, это сфера деятельности Комитета государственной безопасности. Но Дахья проявляет настойчивость, и ему идут навстречу.
Евгений Вышенков:
Андрей Константинов:
Аркадий Крамарев:
Андрей Константинов:
Отношения КГБ и МВД предельно обостряются после того, как к власти приходит Андропов, и в декабре 1982 года бывший Председатель КГБ Виталий Федорчук сменяет Николая Щелокова на посту Министра внутренних дел. Сотрудники Комитета тщательно проверяют деятельность МВД и обнаруживают множество злоупотреблений. В числе жертв этой кампании оказывается сам бывший министр Щелоков, лишенный за свои грехи звания генерала армии. Не дожидаясь ареста и суда, 13 декабря 1984 года он кончает жизнь самоубийством.
Евгений Вышенков:
Ситуация переворачивается с ног на голову. 4 марта 1985 года на станции Чоп в купе 2 вагона 13 поезда «Вена – Москва» изъяли крупную партию часов. Иностранец дает показания на валютчика Тараканова. Тараканова успели предупредить. И они с Дахьей бегут в Грузию. В мае у них заканчиваются деньги. Они оказываются в Сочи.
Владимир Тараканов:
Для Дахьи происшедшее оказывается страшным ударом. Он к аресту совершенно не готов.
Лариса Торчинская:
Андрей Константинов:
Владимир Гореликов:
По делу Дахьи привлекли 19 человек, и были заведены дела еще на 94. Следователи КГБ обнаружили тайники с валютой в лесу и гаражах и разобрали шифрованные записи, в которых фиксировались контрабандные операции. Масштаб продаж, осуществленных через комиссионные магазины, был столь значителен, что к проверке документации пришлось привлечь студентов Лесотехнической академии и Института торговли. Следователи установили сотни преступных эпизодов, включая самые незначительные. Не нашло отражения в приговоре только нештатное сотрудничество Дахьи с милицией. На суде Дахья ограничился только беглым намеком.
Михаил Дахья (из показаний на следствии):
Сдавая комитетчикам всех подельников, Дахья не понимал: он не в состоянии облегчить свое положение. С того момента, когда было решено снимать телевизионный фильм о Дахье, в сценарии уже прописали строгий приговор. Съемки курировали сотрудники КГБ, стремившиеся наглядно показать: нарушение закона чревато самыми серьезными последствиями.
Владимир Гречишкин:
Сотрудники КГБ, которые арестовали Дахью, были заинтересованы в том, чтобы представить его самым теневым предпринимателем, после ареста которого контрабанда и валютный бизнес, конечно же, прекратятся. Зрители фильма не догадывались, что Дахья был всего лишь одной из многих подобных фигур.
Андрей Константинов:
Владимир Гореликов:
Вадим Розмаринский:
Суд над Дахьей и его товарищами должен был продемонстрировать всем трудящимся, к чему ведет жажда наживы и красивой жизни. Фильм о Дахье заканчивается пафосной речью прокурора: «На примере данного уголовного дела мы видим, в преступления был втянут широкий круг как советских граждан, так и иностранцев, которые в конечном итоге и образовали этот черный рынок.
Лариса Торчинская.
Последнее слово Дахьи длилось больше двух часов. Он ссылался на Маркса и Ленина, клеймил пороки общества, которые довели его до преступной жизни, просил оставить возможность воспитать сына, который родился, пока он был под следствием. Однако ничего не помогло. Суд был неумолим. Приговор – 15 лет.
Владимир Гореликов:
Вадим Розмаринский:
Среди ленинградских жуликов появилась поговорка: «Не шей мне дахью». Оперу Николаю Иванову вместо благодарности вменяют неделовые отношения с агентом. Мол, Дахья угощал его импортным пивом. Подарил кроссовки и видеомагнитофон. Иванова, который и заварил всю эту кашу, приговаривают к чудовищному сроку – 12 лет лишения свободы. Лишают наград и звания. Сегодня он живет в Питере. Но не хочет общаться на эту тему. С него достаточно тогдашней инициативы.
«Опасность такого преступления, как контрабанда, состоит в том, что она посягает на монополию внешней торговли, которая присуща лишь социалистическому строю и является, в отличие от капиталистического хозяйства, его важнейшей особенностью. Только советское государство имеет право совершать с другими странами экспортно-импортные сделки».
Скоро эта монополия была отменена, да и предпринимательская деятельность перестала оцениваться как страшное преступление.
Владимир Гореликов:
Пока Дахья сидит в зоне, складываются состояния – миллионеров и миллиардеров, – на фоне которых вся его предпринимательская активность выглядит очень скромной. В начале 1990-х о грехах Дахьи, так волновавших в свое время советскую общественность, все уже забыли, и 7 марта 1993-го, отсидев 6 лет, Дахья убывает из исправительного учреждения ОД-1/3 Владимирской области в город, который за время его пребывания в заключении превратился из Ленинграда в Санкт-Петербург. Подельники Дахьи оказываются на свободе еще раньше.
Анатолий Кривенченко:
В мире, куда вернулся после освобождения Дахья, уже не существуют те статьи Уголовного кодекса, по которым его признали в 1987 году виновным. Нет магазинов «Березка», зато есть обменные пункты валюты, а изготовленные в Гонконге часы и прочий ширпотреб, который помог Дахье разбогатеть, продается на каждом углу. Однако наш герой, сменивший свою фамилию на Романов-Херманссон, не потерялся и в новой жизни.
Уже через год после освобождения, в июне 94-го, Дахья становится значимой фигурой в нефтяном бизнесе. Чуть позже он является одним из руководителей новгородского деревообрабатывающего завода. Как и прежде, продолжает теснить конкурентов. Конкуренты отвечают по своему: 4 мая 99-го года его джип взрывают, но Дахья уцелел. Он на гребне.
Андрей Константинов:
Изменение российского Уголовного кодекса помогло Дахье в его новой жизни, зато против него новая жизненная реальность. Бизнесменам-предпринимателям угрожала теперь уже не милиция, не чекисты, но конкуренты. Шла война на уничтожение. Кто выживает, тот становится сильнейшим, тот присваивает все возможности на данной территории. Но многие из тех, кто начинал в советское время с фарцовки, так и не смогли измениться. Мир большого бизнеса их не принял. Дахья стоит особняком. Он сумел подняться с ковра ринга после страшного удара, стал крупным предпринимателем, но своими чистосердечными показаниями приобрел тьму врагов в прошлом, а своей активностью – легион конкурентов в настоящем.
29 декабря 1999 года его жизнь прервал точный выстрел снайпера.
Историческое имя Ленинграду вернул референдум в 1991 году. Но социалистический город ушел в прошлое не благодаря политическому решению. Он в чем-то сохранял черты исторического Петербурга на протяжении советского времени, несмотря на исчезновение столичного статуса, тотальные изменения социальной структуры, тектонические смены в составе населения. С другой стороны, постепенно, внутри советской формы создавалось другое содержание.
Поздние ленинградцы становились ранними новыми петербуржцами. Борис Гребенщиков еще числился сторожем, а Виктор Цой – кочегаром. Владимир Кумарин служил в «Розе ветров» буфетчиком. Анатолий Чубайс преподавал в Инженерно-строительном институте политэкономию социализма, Анатолий Собчак в ЛГУ – юридические основы социалистического права. Но они действовали, думали, знали то же, что и через пять лет, когда о них узнает вся страна.
Мизансцена была расставлена, оставалось поднять занавес.
Фрейлехс – народный еврейский танец с неограниченным количеством участников, который танцуют на свадьбах.
Геннадия счастливая юность. Две младшие сестры, обожавшая его мама, Тамара Николаевна, и очень уважительно относившийся к нему отец, Анатолий Иванович, крупный строительный начальник. Я помню, как на первом курсе мы с Геной и еще с одним его однокурсником выпивали на Новосибирской улице. Меня поразила деликатность домочадцев – никто не заходил, не тревожил. Поздно вечером приходит отец, приоткрывает дверь и говорит: «Геша, выпиваешь с приятелями? Вот тебе от папы!». Он кидает нам связку бананов – вещь тогда чрезвычайно редкую.
Просцениум – передняя, ближайшая к зрителям часть сцены, расположенная перед порталом сцены и занавесом.
Дешевые, крепкие сигареты.
Поэты.
Чифир – чайная заварка, любимый напиток заключенных.
Деберц – карточная игра, одна из наиболее распространенных среди профессиональных игроков.