(Besomorph feat. RIELL – Nightmare)

Меня зовут Кристина Мэйер, мне двадцать четыре года, и на моем плече Лейка.

Лейка есть на плече у каждого, и на самом деле это, конечно, не лейка, а Лейнхарта – древняя руна, отражающая наполненность или пустоту души. «Заряд» в моей почти никогда не поднимался выше двадцати двух процентов, и, значит, по мнению социума, я не могла привнести в жизнь общества нечто прекрасное. Не была способна сотворить что-то вдохновенное и значимое, наполнить будни творческим смыслом, стать выдающейся. И, конечно, с таким зарядом я не могла получить нормальную работу, а также переехать в Районы Один и Два – туда, где нормально светило солнце, где день был равен ночи. Мой удел – Район Три – темный, бедный и грязный. Что ж, я не жаловалась, я научилась выживать.

Коротко обо мне: воровка (хорошая, почти профессиональная). Внешняя привлекательность средняя, мышцы в тонусе – бегать приходится часто. Ум работает быстро, характер… Характер так себе. Эгоистична, резковата, саркастична. Бывает, меня называют стервой или хуже – я с этими словами не спорю. Пусть так. Как ни странно, я довольна собственной жизнью, внешностью и работой. Только имя подкачало: «Крисом» мне быть не нравится, и потому меня называют Мэй.

– И этим вечером, Мэй, ты станешь богата… – твердила я себе, шагая к бару «Тритон». Баром владел мой друг детства Фил Орин – половину дел он вел честно, вторую половину – нет; как и все здесь, скупал краденое, на деньги для меня не скупился. И вещь, которую я несла сегодня, Орину понравится наверняка. Он отсыплет мне за неё тысяч пятьдесят. Шестьдесят, если повезет. На эти деньги я смогу уехать из вечно темного Дэйтона навсегда. Куда-нибудь к границе Второго Района – туда, где уже есть восходы и закаты, которыми можно любоваться. Здесь их не бывает, здесь солнце ненадолго осветляет мутное небо, а после растворяется без красивых всполохов на горизонте.

Но я помню, что это – закаты и рассветы. Когда-то мои родители жили во Втором, пока не сократили на сталелитейном отца из-за травмы руки. После испортилось все: зарплата и жизнь. Пришлось продать дом, переехать туда, где ночь длится восемнадцать часов кряду, забыть об излишествах.

Если Фил заплатит, как положено, если он не на мели, все изменится к лучшему.

Уже скоро.

«Тритон» пустовал – к лучшему.

Добротная деревянная мебель, проигрыватель у стены; почти не накурено. Сам Фил – молодой еще, но уже обогатившийся пузиком мужчина с длинными темными волосами – стоял за стойкой. Я помнила его с детства – такого же кудрявого, с россыпью родинок на подбородке и шее. Ничего не изменилось с тех времен, разве что щеки Орина набухли да взгляд темных глаз сделался тревожнее.

– Мэй! – мне приветственно махнули рукой.

Он был рад меня видеть. Наверное, он один. С родителями я общалась нечасто, хотя они были живы и относительно здоровы. Просто мы были разными – я и они. Мать до сих пор впахивала на двух работах – ей не до меня, отец сломался после переезда. Нет, не пил, но и говорить с ним стало не о чем – лишь слушать жалобы на пустую Лейку, общество и правительство. Я съехала на отдельную квартиру в шестнадцать, как только удачно толкнула первое награбленное барахло.

– С чем пожаловала сегодня?

– Ты не поверишь… Налей мне…

– Пива?

– Нет. Сегодня… розового игристого. Самого дорогого.

Я пила его только раз, на чужом празднике: кто-то играл в «Тритоне» свадьбу – мне налили за компанию. С тех пор я мечтала о том, как однажды разбогатею, как смогу пить розовое хотя бы раз в неделю. Боже, я буду смаковать его по глотку, буду ощущать на языке и нёбе каждый лопающийся щекочущий пузырек.

Орин положил руки на стойку. Все-таки «мясистый» он стал, возраст ему не к лицу, а ведь когда-то мы гоняли мяч в одном дворе, и я даже чуть-чуть была в него влюблена. Недолго, но все-таки.

– М-э-э-эй? – он знал меня как облупленную. – Сначала покажи, что у тебя.

У меня все классно. Я достала из-под подола тряпку, развернула ее аккуратно и еще раз взглянула на то, что лежало внутри, – на нео-ключ.

– Глазам не верю…

– Да. Сколько ты дашь мне за него?

Хорошо, что в баре пусто. Фил побледнел даже при свете ламп.

– Где ты его взяла?

Нео-ключи – редкость. Они модифицируют пространство, если знать, как ими пользоваться. Знают немногие. И прекрасно, что пару недель назад ко мне в руки попала карта «артефактов», указывающая расположение ценных предметов. Найденный ключ станет первым звеном из цепи удачных сделок, ведущих к большим деньгам. А там и Лейка наполнится, и я познаю, что такое счастье.

В прошлом наш мир пережил апокалипсис. Это случилось давно, и мы не помнили предков. Но поговаривали, что мир разделился на Районы сразу после, и Лейки тоже возникли как следствие пережитого. Зачем? Зачем вообще кому-то видеть, насколько наполнена или пуста твоя душа? Примитивный индикатор. Многие пытались от него избавиться, срезать пласт кожи – все заканчивалось плачевно. Поврежденная Лейка – почти мгновенная смерть. Мы откатились в прошлое, натыкаясь изредка на остатки прежней развитой цивилизации – такие вот ключи, например. Предмет из металла, имеющий наконечник и борозды. Набалдашник – светящийся пласт данных, некие символы, заключенные в прозрачную оболочку. Смотреть на них красиво, но боязно.

– Берешь? – вопросила я с гордостью. Кто еще принесет в «Тритон» ключ? Не просто ключ – нео-ключ.

– Украла? – Орин даже дотрагиваться до него боялся. Только вышел из-за стойки, пересек проход и запер входную дверь. «Заперто» на время сделки.

– Конечно.

– У кого?

– У какого-то слепого мужика.

Фил замер, не дойдя до барных стульев.

– У…

– Да не о чем беспокоиться. Все чисто.

– …Слепого…

– Сколько ты мне дашь за него? Пятьдесят штук? Хотелось бы шестьдесят, конечно…

– …Пью?

Я умолкла, пытаясь сообразить. Лампы над стойкой мигали: генератор на заднем дворе работал с перебоями.

– Кто такой Слепой Пью?

Теперь мы с другом детства смотрели друг на друга напряженно.

– Мужик лет сорока. На вид слеп. Симпатичен – бабы на него вешаются…

– Ну да, похож. Я не оставляла следов.

– Не возьму, – отрезал Орин непривычно жестко. Таким категоричным я видела его впервые.

– Почему? Давай хотя бы за тридцать!

– Он придет за тобой. А следом – за мной.

– Кто? Этот Пью? Да он беспомощнее старого пса Рорки…

– Он не беспомощен. Это… видимость. – Фил почему-то посмотрел на дверь, будто уже ожидал непрошенных гостей. Понизил голос. – Слепой Пью, несмотря на внешнюю немощность, очень опасный враг. И, если ключ ты взяла у него, он…

– Он – что? – взвилась я возмущенно. – Давай за двадцать пять!

Совсем уже мизерная цена. И с розовым игристым придется повременить.

– Нет, Мэй. – Никогда я не видела Орина таким упертым и расстроенным одновременно. – Ты – одиночка. А у меня теперь семья, мне есть что терять. Продай ключ кому-нибудь другому. А еще лучше – верни его, пока не поздно.

– Вернуть?

В старые добрые мы влипали с Филом во множество скользких и неприятных ситуаций и всегда поддерживали друг друга. Я впервые ощущала, что сейчас он стоит по обратную сторону баррикады.

– Да. Это самое лучшее, что ты можешь сделать. Найди Слепого Пью, извинись, скажи, что взяла вещь по ошибке, что все осознала. И уходи. Ты молода, ты найдешь еще, что продать.

– Я всю жизнь искала радость…

– Ты найдешь свою радость, Мэй. Найдешь.

Он положил свою теплую ладонь на мою, силясь поддержать, но во мне ходила ходуном волна из возмущения.

– Что он может сделать мне? Что? Он был пьян. И он слеп, он ничего не видит…

– Он видит. Не глазами. Но чем-то еще. Затылком, спиной… Руками…

Мне вдруг вспомнились эти самые руки. И вчера, когда они коснулись моей кожи, мне показалось, что они видят мою душу. Пью, или как бы там ни звали этого мужика, настоящего имени которого Фил не знал, умел видеть пальцами. В этом Орин был прав. Накануне я едва не поддалась наваждению, кое-как сумела взять себя в руки, хотя желала лишь одного – чтобы слепой человек коснулся меня еще раз.

Пришлось тряхнуть головой, сбросить воспоминания.

– Значит, ты не берешь? – я была зла. Кажется, я впервые обиделась на Орина по-настоящему.

– Нет, Крис, прости…

«Крис» – его вечная попытка извиниться, когда виноват.

Я даже не могла сказать слова ему поперек, Орин был мне дорог. И все верно: у него семья. Пришлось проглотить негатив.

К выходу я зашагала молча: ни к чему продолжать диалог. Ключ завернула обратно в тряпку, засунула ее себе под одежду. В наше время ни в сумках, ни в рюкзаках ничего носить нельзя.

– Мэй…

Я не хотела его слушать. Но не посылать же… Просто вперед, просто наружу. Я продам находку кому-то другому, на нео-ключ всегда найдется покупатель.

– …не зарывай свой талант в землю, делай деньги и радость на нем.

Я лишь фыркнула, ощущая, как сжал горло ядовитый саркастичный ответ.

На своем таланте может делать деньги кто угодно. Но не я. И я давно зарыла его в землю.

Щеколду я открыла с лязгом, входной дверью хлопнула.

(Ryan Stewart – Reflections)

Дома я опять смотрела на фото, прикрепленное к холодильнику. Старое фото. Я всегда подолгу на него смотрела: бабушка и дедушка на лавке у старого домика. Окраина Второго Района. Смеющаяся пара стариков, удивительной красоты небо на горизонте. Этот снимок навевал на меня умиротворение, возвращал туда, оттуда я ушла так давно, – обратно в безмятежность. Где утро тихое, где жужжат пчелы над акацией, где рассветы пахнут пирожками. Океан зелени вокруг, поля, холмы – моя душа осталась там. И иногда казалось, что часть Мэй до сих пор живет в садах, – счастливая часть. Вторая пребывает здесь, в темном Дэйтоне, в параллельной жизни. Суетится, переживает, работает не покладая рук, чтобы однажды воссоединиться со своей путеводной звездой, ведущей в Гринхилл. Когда-нибудь я позволю себе дом в тихой деревне, буду шагать по тем же дорожкам, которые топтали мои босые детские ступни. И пусть стариков уже нет в живых, пусть судьба совершила виток – я сумею вернуть ей направление к счастью. Однажды.

Ключ станет первым шагом.

Хотелось бы мне им воспользоваться, только знаний не хватало. Библиотеки с книгами, раскрывающими загадки, доступны только Первому Району – мне туда не попасть. Да и не хотелось. Кто-то верил, что в Первом обитают исключительно удачливые люди, творцы, одухотворенные личности, кто-то думал, что путь туда вымощен большими деньгами. Кто-то рвался изнутри и работал на износ, лишь бы приблизить себя к избранным, – я всего лишь мечтала о доме. И о ясном, полном нежных оттенков, небе. И о зелени, которая практически не росла там, где темно.

Людям, обреченным на существование во мгле, приходится самим искать собственные маленькие радости, находить держащие на плаву привычки – моей была музыка. Она снова лилась из радиоприемника на подоконнике. Любимая мягкая волна – смесь босановы и лаунджа. Фил смеялся, что я, должно быть, «голубой крови», раз предпочитаю это року, блюзу и заунывному рэпу.

Фил… Иногда из-за круглых глаз я называла его Филином – он не обижался.

«Не зарывай талант в землю» – напутствовал он меня сегодня, и я хмыкнула опять.

Талант…

Таланты в нашем мире раздавались всем без исключения, и каждый находил их еще в детстве. Кто-то чувствовал технику, кто-то – растения, кто-то – чужие эмоции. Мой отец, например, был богом токарных станков: он сливался с ними, творил настоящие чудеса. Пока не повредил пальцы. Это случилось, потому что тот, кто предвидел чужие травмы, забыл в этот день выйти на смену, перепил накануне. А ведь должен был предупредить – тоже зарыл талант в землю? Его даже не уволили. Моя мать когда-то рисовала волшебные акварели. Маленькой я помнила ее выставки и открытые рты посетителей, предлагающие за любой набросок хорошую цену. Сейчас она не рисует: село зрение, не хватает денег осветить студию, нет хороших красок. Днем она чистит чужие квартиры за копейки, по ночам дежурит младшей медсестрой в больнице. Спит тогда, когда позволяет смена. Если позволяет. Особенно ценятся в Третьем Районе те, кто умеет растить цветы и овощи без света – одаренные земледельцы. Те и в Дэйтоне живут припеваючи, их забирают теплицы и фермы, им назначают достойные зарплаты. Оно и понятно – всем хочется фруктов, овощей. Цветы мало кто может себе позволить, у меня нет ни одного, потому что освещение, специальные лампы. Ничто не желает цвести в ночи. Только мы, воры.

А мой талант – чужая боль. Я могу ее изымать из человека, забирать стрессы. Только не хочу. Каждый чужой страх на время становится моим собственным, и мне приходится его проживать, справляться с ним, растворять. Еще год назад люди шли ко мне один за другим, и я помогала. После сказала: «Хватит! Почему я должна выносить за вас ваши помои, ваши отходы? Ведь это дело каждого – драить свои стойла». Конечно, за «чистку нужников» мне неплохо платили, несли последнее, вот только радости это занятие мне не прибавляло. А чужой боли – вагон.

– Нет, Фил, ты не прав, – я в очередной раз покачала головой. – Я зарыла свой талант в землю намеренно и разрывать его уже не хочу.

Заварив чай, я долго смотрела на лежащий на тряпке ключ – в чем его волшебство? Что именно он изменяет, как? Слишком большой наконечник для любой типичной скважины. Для него нужна особенная? И почему Орин был так уверен в том, что Слепой Пью пожалует за мной? Я хорошо вижу, слышу и отлично бегаю. К тому же, пусть для начала попробует меня найти.

(Urban Love, Ivette Moraes – Roads)

Днем ранее

Завсегдатаи полутемных прокуренных баров, работающих круглосуточно, искали две вещи – выпивку и любовь. Первое временно притупляло чувство одиночества, второе наполняло Лейку. Если повезет. Всякий раз, вспоминая свою последнюю «любовь» – парня по имени Дени, я сокрушенно качала головой. Да, поначалу моя Лейка наполнилась на одиннадцать процентов, а после нашего разрыва рухнула на четырнадцать. К черту отношения. Если очередная влюбленность отнимет у меня еще десять, то внутри станет совсем пусто. А при мигающей «единице» за тобой придут чистильщики, уведут для того, чтобы ты не дох на улице.

В задницу любовь.

Есть, конечно, те, кому везет. Плохеньким примером являлись мои же родители – они держались друг за друга. Поломанные и измочаленные, все же приносили некое умиротворение друг другу, хрупкую и неяркую радость. Лучшим примером являлись мои же дед с бабкой, хотя на их долю, как мне казалось, выпало меньше испытаний. В какой-то мере повезло и Филу: его жена забеременела два месяца назад, и Лейка Орина прыгнула на невиданный для меня сорок один процент. Я радовалась за друга. С грустинкой по поводу себя, с белой завистью, украдкой вздыхая, но совершенно искренне.

И сегодня в этом баре я искала не выпивку. И не любовь. Сегодня я собиралась закадрить одного неуклюжего слепого забулдыгу с целью посещения позже его жилища.

Любой вор, если он желает жить долго, готовится к заданию кропотливо, подходит к делу с умом. К моменту посещения «Двух Лун» я уже знала, где живет «объект», дважды посетила его дом, разузнала про пожарные выходы, люк, ведущий на крышу, отсутствие замка на двери подъезда. Обошла район, присмотрелась к местам быстрого отхода в случае необходимости. А вот «забулдыгу» сегодня видела воочию впервые, понимала, что в общении с ним придется полагаться на интуицию. Спешка – вот, что неизменно ведет к провалу. И потому я уже трижды напомнила себе: «Мэй, если ты не попадешь к нему в квартиру сегодня, то сделаешь это завтра или через несколько дней». Удача любит тех, кто рискует, но рискует продуманно.

Он сидел за барной стойкой, и он был пьян. Мужчина на вид около сорока, хорошо сложенный. Не слишком высокий, но выше меня, с русыми волосами, в добротной одежде. И это в какой-то мере удивило – его одежда. Она не была пыльной, мятой, не выглядела поношенной или старой. Скорее, привычной ему, удобной. А еще удивили мышцы. Разве слепые люди не худы и жилисты? Этот был в какой-то мере жилистым, но точно не худым. Его фигура казалась фигурой бывшего спортсмена или же военного, человека, так или иначе привыкшего к сильным и частым физическим нагрузкам, – осознание этого факта тренькнуло в моей голове первым тревожным звоночком.

«Ладно, возможно, это как-то связано с его прошлым. Но сейчас он слеп. Безопасен».

Я приблизилась.

«Объект» о чем-то переговаривался с барменом, шутил. Иногда он смеялся, и я отчетливо улавливала пьяную небрежность в движениях, неаккуратную координацию.

«И он надрался».

Мне на руку.

«Будет просто», – заверила я себя, настраиваясь на легкую победу. Зашагала к барной стойке, заняла соседний со слепым стул.

– Мне один «Вельвет», – махнула бармену. Тот кивнул.

«Вельвет» – дорогой коктейль. Пусть мой сосед думает, что я пришла сюда клеить мужиков, потягивая сок манго, смешанный с крепким джином и льдом. Пока готовился напиток, я повернулась, намереваясь разглядеть мужчину вблизи. И разглядела. Хорошие мужские жилистые руки, стакан скотча, зажатый в пальцах, а после идеальный профиль. У слепого было красивое лицо. Из тех, при взгляде на которое «залипаешь», потому что проступает в нем через красоту невидимая агрессия, которую можно уловить шестым чувством и женскими сенсорами. Уловить ее через залегшие у рта складки, через привыкшие хмуриться брови, жесткую линию челюсти и губ… Профиль меня сразил. Ощутилась даже некоторая несправедливость мира: мужчина с таким лицом ни в коем случае не должен быть слеп. Это нечестно. А когда сосед повернулся, когда вздрогнули, ощутив мой запах, его ноздри, мое сознание временно склеилось.

У него были светлые серые глаза. Совсем чуть-чуть раскосые – в какой-то момент можно и не заметить, – очень насмешливые. И глубокие. Казалось, он не слеп, он просто конкретно в этот самый момент не желает прямо на тебя смотреть. Что он смешлив и расслаблен, что он шутник и балагур. А еще пронзило чувство, что под этой личиной любителя злачных мест скрывается кто-то другой. Оставшийся в другой жизни и, тем не менее, живущий под кожей, под маской. Ощущение «двоякости» на пару секунд выбило меня из колеи – забылся остальной мир, даже временно стих гул «Двух Лун».

– О, у меня сегодня хорошая компания! – слепой задорно улыбнулся. И этот его взгляд мимо, совсем чуть-чуть мимо, лишь добавил некоего шарма обладателю улыбки. И усилил ощущение раздвоенности. Слепой носил в себе много боли – это я чувствовала каждой своей клеткой (собственно, я любого могла почувствовать при желании), – а также он многое скрывал под душевными заслонами. Мне почему-то чрезвычайно сильно захотелось увидеть его Лейку.

– Вам виднее, – отозвалась я насмешливо. Играть так играть, будем задавать друг другу веселый тон.

И вновь дрогнули его ноздри – он чувствовал мой запах. Он его вдыхал и как будто анализировал. Но ведь невозможно, думала я, вычленить его из этой мешанины табачного дыма, паров алкоголя и смрада от пота человеческих тел. А если добавить сюда еще множество видов дезодорантов и духов… Но мой сосед, я была в этом уверена, вдыхал именно мой запах.

– Мне попалась красавица.

У него была странно-манящая улыбка.

– Вы не можете этого знать, вы не смотрите на меня прямо.

Наверное, это было грубо, но я всегда оставалась собой.

– Не смотрю прямо, потому что я слеп. Но чтобы ощутить красоту, глаза не нужны.

Я лишь хмыкнула. Забавный он. Как примитивно пытается клеить незнакомку, и ведь, наверное, это почти всегда работает. При его-то внешности. Свою роль играла еще и некая теплота в его глазах.

«Не в глазах, – удивилась я, – в душе… Теплота исходит из его души».

Я не считала себя особенно красивой. Обычной, скорее. Среднего роста, с длинными темными волосами, зеленоватыми глазами, правильными чертами лица. Я была бы красивой, если бы не едва заметное родимое пятно, пересекающее мой висок, касающееся краем щеки. Конечно, его всегда можно было замазать тональным кремом, но ведь мне, как и любой девчонке, хотелось, чтобы меня любили и принимали такой, какая я есть. Если однажды – до или после свадьбы – жених все равно увидит тебя умытой, так для чего скрываться? Это пятно уже в детстве пригасило мой восторг от самой себя, хотя и чувство ущербности я гнала прочь. У всех есть недостатки – мой не самый худший. Еще на моей переносице несколько веснушек – подарок от солнца в детстве. Того солнца, настоящего… Мысль о недостижимом пока Гринхилле вогнала меня в привычный цинизм.

– Это работает со всеми?

Передо мной поставили коктейль. Бармен пожатием плеч извинился – мол, манго не было, добавил вишневый сок. Что ж, пусть мой «Вельвет» сегодня будет темно-бордовым.

– Можно мне быть наглым? Я коснусь вашей руки?

Я не успела даже ответить – сосед положил свою ладонь на мою.

И я провалилась. Он всего лишь согрел мои пальцы теплом своих и чуть погладил, а я отчего-то выдохнула так, будто по самой сокровенной части души провели нежным пером.

– Вы чувствительная…

Черт… Я пообещала себе более не выдавать себя ни вдохами, ни выдохами.

– Обычная.

– Нет. Можно?

И опять, не дождавшись моего согласия, он развернул меня на стуле лицом к себе, а после коснулся щеки, провел кончиками пальцев по коже. Осторожно, очень аккуратно, но мне вновь показалось, что меня просканировали на предмет чувствительности. Я честно держалась – шумно не выдыхать! Не еще раз. А сосед обнаглел вконец. Пользуясь моим замешательством и странным свернувшимся в душе при его прикосновениях чувством, обрисовал подушечкой большого пальца на моей щеке круг, а после коснулся губ. Погладил их, провел от уголка до середины. И держаться стало сложно – он что-то делал со мной. Эти прикосновения что-то делали, они казались магическими. Они отделяли меня от мира бара и его посетителей невидимым коконом, они погружали нас в отдельную сферу, куда не проникали звуки извне. Пришлось отстраниться. Я сюда не за тем пришла, чтобы душой разворачиваться, как кошка на солнечных лучах.

– Посмотрели?

Наверное, опять прозвучало грубовато.

Улыбка на его дьявольских губах коснулась лишь одного края рта.

– Я знал…

– Что я красива? Сейчас вы это скажете?

Я никогда не велась на пикап. Но с ним почему-то хотелось. Хотелось где-то очень глубоко внутри – «соберись, Мэй, …раскисла…» Пришлось напомнить себе, зачем я тут. Про снотворное в моем кармане, про ключ в чужой квартире.

– Купить вам выпить? – встрепенулась я, но, как оказалось, поздно.

Мужчина на стуле развернулся спиной к барной стойке и попытался встать. Неуклюже, правда, – пошатнулся, чуть не упал, вовремя схватился за стойку.

– Мне… на сегодня… хватит…

Он веселился. Он играл. Он был азартен при своей слепоте – это стало для меня вторым тревожным звоночком и в то же время прилепило всеми ногами к карте. К его карте, на которой он играл.

Какое-то время сосед смотрел сквозь шумную толпу, а после спросил:

– Вы ведь не оставите меня одного? Вы ведь проводите меня до дома?

Я почти ошалела от подобной наглости.

– Вас часто кто-то провожает? Каждый вечер?

При всей моей симпатии к этому субьекту, «еб№нов» я не любила. Бабников, ловеласов и всех, кто сует свой член в каждую промежность.

– Нет, чаще всего я сам…

В его тоне промелькнула грусть. И еще боль – я ее уловила.

– Просто самому… сложно… Пока доберешься до выхода… много синяков.

Он не врал. Даже если бы во мне не было особенной чувствительности к чужим эмоциям, я бы это поняла. Эти синяки действительно были на его теле, когда он, будучи пьяным, сбивал углы.

– Пока найдешь такси…

– Почему у вас нет трости?

– Своим отсутствием она спасает остатки моей гордости.

Все же у него дьявольская улыбка. И странная беззащитность. Сводящий с ума своим контрастом коктейль. Сильный мужчина, неспособный дойти до выхода, вынужденный ощупывать стены в поисках двери…

– Хорошо, я провожу вас, – я качнула головой, удивляясь очевидной удаче и смеси неочевидных чувств – в конце концов, туда мне и нужно, – но спать с вами не буду. Не люблю тех, кто…

– …трахает всех подряд?

Ему следовало обидеться, наверное. Но он так задорно и пьяно рассмеялся, так искренне, что мне стало стыдно.

– Если бы вы знали, как давно я в последний раз был с женщиной.

– Вы привлекательны…

«Несмотря на слепоту».

– И что?

– Вы не остаетесь без компании на вечер, я уверена.

– Чтобы я остался на ночь с женщиной, – кажется, к нашему разговору с любопытством прислушивался даже бармен, – эта женщина должна понравиться моим ноздрям. А еще моим рукам.

Мне было очень сложно удержаться от шумного вдоха. Очень.

Серые насмешливые глаза смотрели на меня. Сквозь меня. И, черт меня дери, мне хотелось его не только проводить, но и остаться. Впервые в жизни остаться с мужчиной за последние несколько лет – Дени не в счет. Чтобы человек, чья походка была нетверда от выпитого алкоголя, коснулся подушечками пальцев моей щеки и моих губ еще раз.

(Power-Haus, Christian Reindl – Home)

Дейтон красив ночью. Залит огнями фонарей, светом фар, зажженными окнами домов. Кажется, в предрассветных сумерках усталый гул на дорогах стихнет – и забрезжит на горизонте рассвет.

Но этого не случится. Лишь посветлеет к обеду сумрачное небо, чтобы через несколько часов, будто больная старуха, угаснуть, быстро утомиться от нагрузки. А ночь – время иллюзии бодрости, время открытых баров, агрессивных стычек на улицах, сумеречных дел.

Мы сидели на заднем сиденье; мой сосед сам назвал адрес и теперь держал мою руку в своей. Держал так привычно, будто делал это всегда, день за днем. И она лежала там смирно, как жемчужина в раковине, лишь разливалось по телу непривычное тепло.

– Положи мне голову на плечо.

– Что?

Он попросил негромко, но я услышала.

Я смотрела на слепого, он смотрел прямо перед собой, куда-то поверх плеча водителя.

– Сделай это, – все та же мягкая полуулыбка на губах. – У меня мало радостей, не лишай меня и этой малости.

– Ты всех…

«…об этом просишь?»

– Не всех.

Он читал мысли?

И вновь мелькнувшая в его глазах печаль – такая настоящая, что мне вдруг подумалось: моя голова на его плече – какая малость. И я сделала это. Аккуратно прижала свое ухо к чужой куртке, поворочалась, заняла максимально удобное для себя положение. А в процессе вдохнула запах его кожи и парфюма. Зря, очень зря. Есть такие запахи, которые женщинам противопоказаны, потому как они проникают в запретные зоны в обход сигнализации. Слепой пах именно так. Совершенно не слепым, зрелым, сильным, знающим, чего хочет, мужчиной. Мою руку он теперь положил между обеими своими ладонями, чем согрел мои пальцы и сердце окончательно. Я поймала себя на мысли, что именно сейчас, прижавшись к незнакомцу, я чувствую себя дома. Мы. Я и он – отдельно от мира, и почему-то я дома. Захотелось вдруг, чтобы эта ночная дорога удлинилась километров на двести. В какой-то момент я поверну свое лицо к его, он повернет свое, и наши губы окажутся в миллиметре от соприкосновения – это будет самый красивый момент в моей жизни…

Чтобы выдернуть себя из странного, сказочного состояния свалившейся рядом с ним неги, мне пришлось изрядно напрячься. И я позволила себе разделиться: одна моя часть протрезвела, сделалась, как и прежде, холодной, рациональной. Второй я позволила продолжать быть забывшейся девчонкой, впавшей в мечты.

Наверное, хорошо, что дорога кончилась быстро, ибо очень хотелось слиться обратно в одно. Присоединиться всецело к той своей части, желающей просто дышать моментом счастья независимо от мысли о том, как долго он продлится.

«Очень странно этот слепой действует на мое сознание» – третий тревожный звоночек за вечер. Вот только сложить эту трель из предупреждающих сигналов в логическую цепочку пока не получалось. И пока я силилась это сделать, такси затормозило в знакомом уже для меня районе, перед пятиэтажным домом. Тут было мало фонарей; двор спал, не разбуженный движением машин, из множества окон горело лишь три. Небогатый район, здесь берегли энергию.

Я хотела отчалить обратно на той же машине, обдумать ситуацию, потому как интуиция настойчиво твердила о том, что что-то идет не так. Когда удача сама подталкивает тебя к раскрытым дверям, когда говорит: «Заходи, бери, все уже твое…», – нехотя задумаешься о подвохе. И это самое чувство подвоха, несмотря на проснувшийся азарт охотника, подобравшегося вплотную к добыче, перевешивало желание действовать согласно плану.

«Лучше уехать».

Но меня потянули за руку наружу.

И попросили:

– Останься.

Так вышло, что таксист спешил, он не стал ждать, пока мы разберемся. И теперь я стояла у дверей чужого подъезда, возмущенная тем, что опять позволила себя уговорить. Прирожденный манипулятор – вот он кто, этот слепой.

– Я говорила, что не буду с тобой спать.

Он своим спокойствием даже не позволял моим волнам бушевать.

– Я не прошу тебя со мной спать. Я этого и не предлагал. – Мужские пальцы невесомо отвели от моего лица прядь, брошенную на щеку ветром. – Просто побудь со мной часок. Поговори о чем-нибудь.

– Думаешь, из меня получится хороший собеседник?

– Неважно.

Мы стояли в одном из окраинных районов возле темной пятиэтажки, как подростки.

– Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Мое имя тебе и не нужно. Ты ведь не вернешься сюда завтра.

Снова этот след боли, который невозможно услышать в голосе, но которой окрашен воздух.

– Мое имя тоже не спросишь?

– Это не важно.

– А что важно?

– Что ты хорошо пахнешь. Этого достаточно. Не отдавай меня сегодня одиночеству.

«Мне в нём стыло».

Он умел просить. Делать это открыто и искренне, не проявляя при этом слабости. Признавался в том, чего не хотел, не опускаясь на колени, не впадая в ненужную униженность – такую бы я пресекла.

– Один час, – он мягко предъявил ультиматум и привычно, не дожидаясь моего ответа, потянул меня в спертый воздух подъезда.

«Давай, заходи…», – хитро улыбалась вслед удача, благим намерениям которой я почему-то больше не доверяла.

(Sofia Karlberg – A Bible Of Mermaid Pictures)

Я не знаю, как случился поцелуй у стены в прихожей сразу после того, как обувь была снята. Наверное, виной всему мягкий свет торшера, стоявшего на тумбе. Или тот пресловутый запах его парфюма, вскруживший мне голову в салоне машины – я вдыхала его непозволительно долго. Но поцелуя этого хотели мы оба – мой спутник ощутил это без слов. Понял мой намек, наполнивший коридор флюидами, прижал меня спиной к стене и касанием губ наполнил меня собой, а огнем – кровь. Такой мягкий, такой жадный. Этот человек умел исследовать своим ртом, губами так же хорошо, как и ладонями. Я вдруг поняла, что все мои хитрые планы сейчас рухнут. Казалось, это не человек напротив пьян, а я. И запах спиртного, вожделения и вскипевшей страсти – наш общий, один на двоих.

Наверное, все зашло бы далеко очень быстро, если бы не чувство, что незнакомец желает наслаждаться неспешно. Желает исследовать меня тщательно и очень… чутко. Если бы не мое чувство, что я очень хочу этому поддаться. Боги, он умел кружить голову. Своей легкостью, развратностью, открытостью, беспомощностью и мужским напором.

Тот момент, когда его ладонь была готова накрыть мою грудь, я уловила быстро. Успела поднять руку, нажать на мелкую кнопку на тыльной стороне кольца, чтобы бесшумно выскользнула из укрытия иголка. Маленькая иголочка – обычная, без яда – на неё мужская ладонь и наткнулась. Я сделала это почти автоматически, подспудно желая убедиться в том, что мужчина напротив действительно слеп.

И раздалось шипение от боли.

– Ой, прости, – тут же спешно извинилась я. – Брошка… расстегнулась случайно.

Мой сосед по машине расслабленно смотрел мне почти в глаза.

– Случайно?

– Ну… – Я неслышно спрятала иглу обратно в кольцо. Врать ему почему-то показалось кощунственным. – Просто хотела… убедиться в том, что ты действительно… слеп.

Укоризна в серых глазах, та же мягкая полуулыбка. Опять печальная, и это кольнуло меня сильнее той иглы, что задела его ладонь.

– Это было жестоко.

Он вздохнул. И я поняла, что он сейчас развернется, отправится вглубь комнаты, снимет куртку. Предложит мне сесть, заведет некую беседу – «фонарь от одиночества». Не успел он отойти, как, мысленно сокрушаясь, я взяла его за запястье. Остановила, потянула обратно.

«Что ты делаешь, Мэй? Что ты делаешь?!»

Но я вдруг поняла, что хочу продолжения. Как безумная. Возможно, у меня единственный шанс его почувствовать. Сегодня. Другой возможности не будет. Для женщины не так опасно, когда ее хочет мужчина. Куда опасней, если мужчину хочет она сама.

Мне нужны были его губы. Снова. И его руки.

И, когда его ладонь сжала мой подбородок – уже жестче, уже с выраженным намерением напомнить, кто ведет эту игру, я прикрыла глаза. Будем играть оба вслепую – так будет честно. Наши дыхания смешались (логика отчаянно дергала меня за подол, понимая, что проигрывает), я временно отдалась помешательству. Он вызывал во мне странное желание, этот мужчина, – забыть все, что я знала до этого, но пойти новой дорогой. За ним, с ним. На этот раз он не поцеловал, но сделал то, о чем я мечтала, начал исследовать мое лицо подушечками пальцев. Абрис моих скул, мои губы, шею. Пусть исследует грудь, если хочет, я больше не буду препятствовать. Вместо губ он поцеловал чувствительное место под мочкой уха, и вновь колыхнулось невидимое ощущение его скрытой силы, его давно неутоленного голода. И еще понимание, что мы задели невидимые струны друг друга – не только он мои, но и я его.

Неясно, как сплелись наши пальцы; новый поцелуй погрузил в полнейшее нежелание помнить прошлую себя. Только настоящую. Не может быть слепым мужчина, чьи плечи так сильны, чья спина так крепка, чья кожа пахнет так, что вдыхать хочется только её.

Дальше подо мной появилась кровать, словно сменился кадр кинофильма.

Я пронзило знание – всё будет. Я позволю ему делать все, и он сделает все. Будет, наверное, лучше, чем я себе это представляю, а после я не захочу уходить. Более того, я не смогу его обворовать – не позволит совесть.

«Мэй… Мэй! Мэй!» – колотила изнутри логика, голову заполнял улетучившийся до того рационализм.

Все верно, я не могу так делать. С каждым встречным, у кого желаю украсть. Или то, или другое. Не так сложно было дать ему понять, что я желаю оказаться сверху. Слепой мужчина подчинился без слов – оказался подо мной на спине. И я выделила себе последние пару минут, целовала его исступленно, почти не могла смотреть в доверчивые расфокусированные глаза, чувствовать, как лавинообразно нарастает огонь. Чем дальше, тем сложнее остановиться. Уже расстегнута моя блузка и его рубаха, уже вжикнула молния его ширинки, я уже даже сжала через ткань плавок пальцами то, что очень хотела увидеть воочию – нечто налитое, внушительное. Хотелось бесконечно представлять, как прекрасно и неспешно это будет…

Я выдернула себя из процесса с криком внутренней боли: «Остановись ты! Остановись сейчас!»

И остановилась. Выдохнула шумно, застыла, покачала головой.

– Ты ведь не хочешь меня покинуть? – хриплый голос. И отчаянная просьба в тишине – «только не сейчас».

– Мне нужно… в дамскую комнату. На пару минут.

Он касался моих щек невесомо и жадно, как будто терял. Как будто знал о чем-то наперед.

Нужно придумать, как и куда влить снотворное, нужно продолжить придерживаться плана.

И тут удача, ставшая уже бабкой-сватьей, помогла опять.

– Налей мне, пожалуйста, воды. На столе стоит бутылка, стакан, – его хриплый голос.

Обнаженный участок груди, показавшийся между полами распахнутой рубахи, манил и мой взор, и мои пальцы. Сильная грудь, накачанный пресс. А там, в пройме ширинки… – я почти взвыла от тоски. Этим вечером я однозначно лишила себя вкусного десерта.

– Конечно, сейчас принесу.

Я поднялась с чужой постели, понимая, что лучшего момента не представится. Даже натренированный слух слепого не услышит шорох ткани кармана, откуда я вынимаю маленькую пилюлю. Не уловит, как я раскручиваю ее, как насыпаю в воду порошок. Все ловко, все тихо. К тому же я вовремя «прочистила горло». За снотворное, не имеющее вкуса, приходилось платить втройне, но это того стоило.

– Держи… Я быстро.

Перед тем, как юркнуть в ванную, я убедилась в том, что лежащий на простынях человек выпил всю воду до капли. Даже приняла у него из рук пустой стакан, вернула его на стол.

«Спи, мой прекрасный красавец».

Едва ли я встречала мужчину вкуснее. И я буду помнить то, чего себя лишила, очень долго. Но ведь дело важнее, так?

В ванной я включила воду, сделала вид, что освежаюсь. На деле стояла над краном, держалась за края раковины и наблюдала в зеркале свой собственный печальный взгляд.

Все люди делают одно и то же, когда желают что-либо спрятать, – включают один и тот же паттерн логики. Тайники нужно искать там, где ты сам бы их обозначил, живя в данной конкретной квартире. Отсутствие сейфа порадовало чрезвычайно; карта артефактов указывала на то, что искомое находится в рабочем кабинете, где я сейчас и находилась. В столе, конечно же, в нижнем запертом ящике. И ключ от ящика в ящике выше – предсказуемо.

Хозяин квартиры спал на постели – хорошо, что мы туда переместились, что ему не пришлось почивать на полу или в неудобном кресле, например.

Нео-ключ, помещенный в специальную шкатулку, я видела впервые. Узнала его сразу: сложно не узнать высокотехнологичную вещь, в основании которой, заключенная в сферу, вращается, кажется, целая вселенная. Взяла с осторожностью, завернула в тряпку, сунула под одежду.

Незнакомец не храпел. Он лежал без движения, будто мертвый, лишь по мерному подъему груди было видно, что он жив.

Я какое-время смотрела на него, прежде чем уйти.

Болезненное расставание даже после пары часов знакомства. Мне отчего-то хотелось его узнать как человека и хотелось верить, что в другой реальности мы прожили этот час разговоров по душам. Что где-то там я вернулась на следующий день в эту квартиру, к этим губам. Что все сложилось иначе.

– Жаль, что я тебя… не попробовала, – шепнула я вслух, после чего почти бесшумно обулась и быстро выскользнула за дверь, защелкнув за собой замок.

Пусть пропажу он заметит не сразу. Пусть заметит через день, два, неделю. Пусть даже не подумает на меня. Верит, что просто уснул тогда, когда не стоило, перебрал в баре. Что девушка подождала, обиделась и ушла. Такой вот «счастливый конец».

Такси до дома я нашла быстро – грел предвкушением скорой лучшей жизни завернутый в тряпку ключ. И до сих удивительно легкой ощущалась победа.

Слишком легкой. Но слово «слишком» мне не нравилось, и я отпихивала его прочь, разгоняя сомнения тем, что не все в жизни должно быть тяжело. Иногда людям просто везет.

(LBLVNC, RIELL – Phoenix)

Сейчас

Когда Филин отказался покупать ключ, мне показалось, что лжеудача рассмеялась-таки хриплым голосом и явила наконец истинное лицо. Истинное лицо тревоги от надвигающихся неприятностей.

«Слепой Пью».

Прямо как в анекдоте – «слепой и пьешь?»

Эта фраза всплыла из какого-то древнего мультика про пирата – старики рассказывали про такой. Я никогда его не видела лично, и легендарный пират представлялся мне не особенно симпатичным и почему-то носатым.

Поздний вечер. Лечь бы спать, но не спалось – скребло зудящее чувство дискомфорта, будто я что-то важное упускаю. Так, вероятно, ощущает себя мнящая королем пешка в чужой игре, на чужом поле.

С момента кражи прошли сутки. Кому теперь предлагать артефакт? Кто его возьмет?

Не успев раскаяться насчет позднего часа, я подошла к телефону и набрала домашний номер Бредди.

Бред Данфорт когда-то являлся другом моего отца, частенько захаживал к нам в гости, приносил выпивку и гитару. Мать его не любила, но любил отец – те времена, те шутки и те скабрезные песни, которые Бредди пел в пьяном угаре, приносили усталой душе родителя минуты своеобразного покоя.

А после Данфорт открыл ломбард. Начал торговать краденым, и между ним и моим отцом пролегла трещина. Папа не признавал нечестных на руку торговцев, Бредди же крутился, как мог, силясь в темном мире себя обеспечить. И меня он помнил.

Когда в трубке раздался хриплый ответ, я уже решила, что в краже сразу признаваться не буду, но вот информацию узнать попытаюсь. Бредди знал многое и многих. У него был талант видеть невидимое и складывать воедино детали любой мозаики.

– Дядя Бред? Как твое здоровье?

На том конце закашлялись со смешком – видимо, поддатый вечером Данфорт курил.

– Кристинка… Рад тебя слышать. Как твои дела? Как твой старик?

Бредди все еще лелеял надежду на примирение и видел во мне мост, способный провести его к старой дружбе.

– Все хорошо. Нормально, – поправилась я и ненадолго умолкла. Как задать свой вопрос, чтобы не вызвать подозрений? Бредди помнил меня мелкой конопатой юлой, тонущей в материнских юбках, и зачастую радел за меня, как за родную. И это мешало мне вести с ним полноценную торговлю.

– Чем я обязан твоему звонку?

На чужой, далекой отсюда кухне играло радио. Музыку, спасающую настроение от заунывной тьмы, здесь любили многие.

– Расскажи мне, что ты знаешь о Слепом Пью.

На том конце повисла тишина. Кажется, Данфорт ушел с телефоном в другую комнату – радио стихло.

Прежде чем начать говорить, собеседник шумно прочистил горло. Ответил, понизив голос:

– Немногое. Но не связывалась бы ты с ним.

– Почему?

Второе предупреждение за один день. Не к добру.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Все, что знаешь ты.

– Все, что знаю я… – Бредди тоже не был так прост, как казался. Он без слов понял, что некое взаимодействие между мной и названным человеком состоялось, и потому теперь размышлял, как лучше предупредить меня о последствиях. Начал без обиняков: – У меня нет даже его настоящего имени. Никто его не знает. Но я слышал, что с теми, кто пытается его обидеть, он бывает жесток. Даже непримирим.

– Но он же слеп!

– Не все вещи есть то, чем они выглядят на поверхности, Крис. – Он был одним из немногих, имеющих право называть меня этим именем. – Слепой Пью не имеет истории в Дэйтоне. Он прибыл в город несколько месяцев назад, снимает квартиру, тратит в барах неизвестно где заработанные деньги. Многие пытались завязать с ним дружбу, кто-то просто пытался увести кошелек. И те, и другие потерпели неудачу. Не смотри на его слепоту, Пью небезопасен.

Пауза.

– Послушай, ты ведь… не обворовала его? Скажи мне, что нет…

– Дядя…

– Я тебе вот что сообщу. Из того, что знаю. Помнишь момент, когда три недели назад в восточном районе отключали горячую воду?

Я помнила. Случилась большая авария, меняли трубы, сотни семей жили без воды.

– И что?

– Пью однажды посетил общественную баню. Только раз. И мой дружбан кое-что рассмотрел, кое-что удивительное.

Мне почему-то сразу подумалось про член. Хороший, очень добротный. Но речь, конечно же, шла о Лейнхарте – то было логично.

– Лейку?

– Да, её самую. Вот только его Лейка – это необычная Лейка. Это другая руна, она модифицирована иными символами.

– Что? Что все это значит?

Я никогда не слышала про иные Лейки.

– Я предполагаю… – Бредди заговорил еще тише. – Судя по снимку, который я видел, этот парень прибыл в Третий из Второго или даже Первого районов. И он из силовых структур. Не знаю, шпион или же сослан… Из него никто не может вытянуть информацию.

Неприятное чувство в загривке усилилось.

– Почему ты думаешь, что из силовых структур?

– Мне так кажется.

Тот самый случай, когда талант Данфорта являл себя в полную силу, когда старику хватило пары символов из уравнения, чтобы сложить невиданную доселе формулу.

– Так… ты ведь не обворовала его? Нет?

– Я… – Горло внезапно пересохло. Дядя Бред, конечно, знал о моих умениях, хоть и не докладывал о них родителям. Просто не мог не знать – община воров, подпольная организация, где все друг о друге слышали. – Я его… опоила.

Где-то в другом конце города, в чужой квартире расхохотались. И отнюдь невесело.

– Ты зря это сделала. И ты его не опоила…

– Я…Что это значит?

– Руна силовиков нейтрализует как снотворное, так и яды. Я об этом читал. Не спрашивай, где. Но ему было бы нипочем, даже если бы ты влила тройную дозу центрина в его чай.

Центрин в чае убивал мгновенно.

Теперь замолчала я.

– Ты в этом уверен?

– Как и в том, что у меня на кухне стоит недопитая бутылка коньяка.

«Жаль, что я тебя… не попробовала» – ведь именно эту фразу я сказала, стоя на пороге комнаты.

Пью не спал? Притворялся? Все слышал? У меня мгновенно закружилась голова.

Почему тогда он позволил стащить мне ключ? И стало приторно противно оттого, что мои опасения насчет «слишком легкой победы» вдруг обернулись неприглядной правдой о торпеде, выпущенной в бок моей подлодки. Пусть торпеда еще в пути, но она быстро движется по направлению к цели. Слепой человек сам повел меня к себе домой, сам завел в подъезд, сам попросил воды, сам ее выпил… И сам сделал вид, что спит. На мгновение я почувствовала себя плохо, тошнотворно.

– Что именно ты у него стащила? – Бред видел меня насквозь. Я молчала. И тогда Данфорт продолжил сам: – Если Пью позволил тебе чем-то поживиться, то это лишь для того, чтобы поиметь с тебя куда больше, чем потерял. Поверь мне. Есть лишь одна вещь, в которой я плох, и это то, что я никогда не ошибаюсь. Кристина… Кристина?

Он о чем-то спрашивал. О том, нужна ли мне помощь и чем являлся украденный предмет.

Я же наспех попрощалась, постаралась сделать это вежливо, после чего положила трубку. Посмотрела сначала на телефон, после на входную дверь. Она заперта? И почему я так отчаянно боюсь услышать за ней нетвердые шаги, а после насмешливый голос?

(FEARSTbeats – Raven)

Любой вор, желающий жить долго, должен уметь слушать интуицию – моя надрывно верещала и жгла мне пятую точку кислотой. Она призывала меня сорваться с места – и сорваться немедленно. Я не просто обокрала Пью – я его унизила. За свою жизнь я многократно сталкивалась с мужчинами, с их желаниями и чувством ранимости, и это чувство не могло не посетить человека, которого опоили, предварительно приласкав. Которого поцеловали, которому расстегнули ширинку, подержались за его «достоинство», пообещав продолжение. А после обокрали, оставив лежать на постели со спущенными штанами.

Если бы так поступили со мной, я была бы зла. Я бы, отыскав вора, орала ему в лицо: «Обязательно было унижать меня как женщину? Не мог просто забрать то, что хотел, и уйти?!»

Пью будет зол. Будучи таким сложным и «непримиримым» субъектом, каким описал его дядя Бред, он навряд ли простил бы мне одинарную ошибку. А уж двойную…

Нет, сегодня спать нельзя. И находиться здесь тоже – здесь меня будут искать в первую очередь.

Суетно, тревожно, прогоркло, но пришла пора сниматься с места.

На склад Филина я пробиралась тайком. Перебегала освещенные территории, замирала в тени, постоянно оглядывалась.

Почему на склад? Потому что именно там хранила собранный на экстренный случай рюкзак со всем необходимым для «побега» – припасами сухой еды, сменной одеждой, кое-какими инструментами, а также деньгами, которые я никогда не держала в квартире. Квартира – слабое укрытие для ценных вещей, как показывала практика. Стальной сейф вместо двери привлек бы больше внимания, нежели стандартный хлипкий заслон, решетки на окнах пробудили бы азарт у воров, а не отпугнули бы их. Склад Фила охранялся сигнализацией, от которой я знала код. К тому же у меня имелся запасной ключ.

Орин знал о моих пожитках там. И был с их хранением согласен.

Спустя двадцать минут я перебирала вещи в рюкзаке, который достала с одной из полок, предварительно подкатив передвижную лестницу. Спустила сумку вниз, водрузила ее на деревянный ящик с консервами, принялась проверять, все ли на месте.

Сигналку я сняла, наружную дверь предусмотрительно заперла на ключ; под потолком тускло горели лампы. Здесь было пыльно, но убрано. На многочисленных стеллажах стояло все, что могло храниться без холодильника: упаковки банок с горошком, консервированная икра, подсолнечное масло, бутыли с чистой водой, крупы, майонезы, соусы в стеклянных банках. Кухня «Тритона» подавала посетителям не только выпивку, но и закуски, повара трудились круглосуточно. В Дэйтоне нет рынков, куда каждое утро привозят свежую продукцию для ресторанов, и потому Фил закупался заранее. В противоположной стене блестели мощные дверцы холодильника – там молочка, рыба, мясо. В углу ящики с овощами – оттуда попахивало. Вероятно, помощники Орина давно не перебирали картошку…

Деньги на месте, пайки в рюкзаке, дубликат документов в кармашке, бутылка с водой всунута в сетчатый отсек. Этот рюкзак, вероятно, у обычного человека вызвал бы изумление – для чего в нем столько всего? Но я знала: ситуации бывают разные. Преследования, погони. Когда-то придется заночевать в лесу…

Через минуту я закончила бы процесс инспектирования, накинула бы лямки на плечи и была такова.

Была бы.

Но практически бесшумно отперлась входная дверь, закрытая до того на ключ.

И в нее вошел Пью.

Я понимала, что он меня найдет. Когда-нибудь, где-нибудь. Нео-ключ – весомая потеря. Но я не думала, что он сделает это так быстро. Как он отпер дверь? Отмычками? А главное, он снова запер ее за собой, после чего развернулся, стоя в расслабленной позе, и принюхался.

Я не шевелилась, хотя отлично видела его отсюда – нельзя издать ни шороха, ни звука. И срочно нужно подумать, как быть, что сделать для того, чтобы улизнуть.

В бешеном ритме колотилось сердце. Никогда раньше оно не рвало в галоп столь стремительно, и вид опечаленного и в то же время спокойного слепого человека заставлял волосы на моей голове шевелиться от ужаса.

– Ты здесь, – произнесли от двери. Не вопросительно – утвердительно. – Я чувствую твой запах, красавица.

В голосе как будто совсем нет злости.

– Покажи себя.

Я никогда прежде не пыталась обратить себя в каменную статую; от чрезмерного усилия не двигаться моментально вспотели ладони.

– Не хочешь? Знаешь, – он сделал шаг вперед, затем еще один, – я ведь даже поверил, что понравился тебе. Совсем чуть-чуть. А мне понравилась ты.

У меня мозг в желе, мне нужно думать, как скрыться отсюда, а я слушаю чужие речи. И неподдельная грусть колет шипами размякшую совесть.

– Но… я, наверное, слишком наивен… Позволил себя провести, да?

Он ухмыльнулся, но печально. Как человек, у которого задели не чувство собственного достоинства, но сердце.

Мой медленный выдох. Такой же медленный вдох. Я судорожно ощупывала взглядом полки – попробовать на него что-то свалить? Насколько быстро он двигается? И опять же, не сломать бы ему шею… Черт, я же не изверг какой, я просто хочу сбежать. Живой.

– Ты сменила духи… Не поможет.

Я действительно сменила духи. На всякий случай.

– … я чувствую твое дыхание. Я всегда узнаю тебя по нему. Ты ведь не перестанешь дышать, нет?

Его голос мягкий, обманчиво ласковый, с грустинкой. Но что, если на самом деле он маньяк, каких часто показывают в фильмах? Притягательный снаружи, но равнодушный, стеклянный изнутри.

Я чувствовала по отношению к Пью разношерстные эмоции – он до сих пор мне нравился. И эта горечь в его голосе ощущалась настоящей. Но еще я бешено его боялась. Особенно после того, что рассказал Бредди.

– Ты кое-что у меня взяла. Помнишь?

Я бесшумно скорчила гримасу – я помнила. Может, он блефует? Не чувствует на самом деле моего запаха, не знает о том, что я здесь. Пока молчать, пока не двигаться, не выдавать себя.

– Где-то внутри я верил, что мы поладим.

«Я тоже в это верила». В другой жизни – так я решила. Хотя где-то очень глубоко до сих пор хотелось в этой.

– Верни то, что взяла, и мы поговорим.

Хотелось бы кивнуть, но я не имела права рисковать. Он заберет ключ, а с ней и мою надежду на большие деньги, которые проложат дорогу в Гринхилл. Возможно, он меня покалечит – я не знала настоящего характера того, кто медленно двигался по проходу. Еще пара десятков метров, и наша стычка станет неизбежной. Его нужно отвлечь, а после бежать – я рыскала взглядом по полкам… После вдруг ошарашенно вспомнила про приложение в телефоне – дубликат системы управления складом Фила. Он как-то поставил ее мне, когда попросил срочно доставить в бар продукты. Тогда был большой наплыв посетителей, праздники, Орин зашивался.

Телефон из кармана я достала тихо – тот всегда стоял на беззвучном. Постаралась не дышать, ткнула на иконку приложения. Работает, оно до сих пор работает… На полках установлены двигательные элементы для того, чтобы помогать работникам стаскивать тяжелый груз вниз. Конечно, предварительно должны быть подставлены погрузчики… Бешеный галоп сердца не унимался.

– Хорошая моя… Кристина, ведь так?

По моему позвоночнику скользнула вниз изморозь.

– Откуда я знаю твое имя? Я спросил в «Лунах» о том, кто провожал меня вчера. Мне ответили: «Мэй». Оказывается, многие думают, что тебя так зовут. И лишь немногие знают правду.

Мне стало муторно. Люди признаются в чем угодно, если дать им на лапу или же правильно «спросить». Например, с клещами для удаления ногтей из пальцев.

Пью был неспешен, терпелив и ласков.

Мог ли он на самом деле обладать подобным нравом или же это прикрытие для холодной агрессии?

Он как раз под полками Д, сектором шесть. На них – я бросила спешный взгляд – кули с мукой. Мелкие, двухкилограммовые. Такими шею не сломаешь, наверное. Но чтобы отвлечь – как раз.

Я, ощущая себя крайне тошнотворно оттого, что опять, возможно, причиню вред слепому человеку, нажала нужную комбинацию кнопок. Система отозвалась сразу, пикнула, зашуршал сверху элемент.

Кули посыпались неожиданно и кучей. Наверное, они могли бы повредить ему голову, шею или позвонки, но за долю секунду до падения вниз муки Пью сделал шаг в сторону. Очень плавный, очень точный.

И теперь он был обижен. Смотрел чуть вниз, стоял без движения – на лице укоризна.

– Ты очень жестока ко мне, знаешь об этом?

Мучная взвесь из порванных пакетов поднялась белым облаком; я же вся покрылась потом от орущей внутри совести и понимания того, что нужно бежать.

Бежать, потому что я верю его лицу и его голосу, потому что мне хочется выйти к нему навстречу и поговорить. Что я за дура такая?

Ну уж нет. Я или за себя, или за чужака.

А я за себя.

И потому я бахнула по кнопкам для того, чтобы сектора С и Д осыпались вниз одновременно (Фил меня линчует), схватила рюкзак и бросилась со склада на выход, расположенный с противоположной стороны. Он всегда был заперт на засов.

Сзади шорох, грохот, треск рвущейся бумаги, удары жестяных банок о пол…

Засов в сторону, двери нараспашку – какие же они все-таки тяжелые!

Выскочив наружу, я наткнулась на компанию не то нариков, не то алкашей, играющих позади склада на пустой картонной коробке в сквиш. Перемахнула через коробку на лету, услышала вой: «Эй, ты че, охамела…» Но даже не оглянулась, понеслась прочь.

«Нужно позвонить Филу. Срочно сообщить о том, что склад остался открыт… Пока не разграбили».

Но мой мыслепоток прервал новый ор алкашей.

Потому что наружу вышел Пью.

И он не перепрыгнул коробку со стаканчиками и фишками, он сбил ее коленом.

– Слышь, прям в разгар партии… Мудила…

Их было трое.

– Прошу прощения, парни. – Пью был обходителен, даже галантен. – Не имел намерения мешать вашей игре.

«Все-таки нарики», – думала я, упрекая себя за то, что почему-то замедлилась, а после совсем остановилась. Молодые и наглые, глаза мутные. «Их трое, он один…» Что, если ему понадобится помощь? Я не могла просто взять и уйти, меня вдруг, как сбойнувшую коробку передач, заела совесть.

– Ты всю игру испортил, урод…

– Я вас не видел.

– Не видел он… Слепой, что ли!

Наверное, ставки были высокими, наверное, они играли на последние деньги – кто-то проигрывал, кто-то выигрывал, – матч был важен. Напряжение на высоте.

– К сожалению.

Почему Пью не бежит? Зачем ведет с ними диалог?

– Щас ты еще глухим станешь и немым… Будешь плевать на траву собственные зубы…

Они были обдолбанными, и я судорожно думала о том, что подниму с земли камень, вернусь к нему, чтобы помочь – огрею одного из ублюдков по голове. Не смогу жить, если Пью запинают насмерть, оставят лежать на земле.

– Давайте разойдемся миром.

Знакомый голос спокоен, вежлив.

Но спокойствием от наркоманов не пахло – пахло безумной яростью, бешенством. Они окружили виновника их бед, один из них щелкнул карманным ножом…

А дальше я созерцала то, что не надеялась увидеть никогда. Мне показалось, время замедлилось – для меня, для них, для Пью. Они ринулись на слепого разом, как голодные псы, но человек в центре совершенно точно и уверенно выбросил руку вперед, ударил одного из них в челюсть. Молниеносно, одновременно с этим выкинул назад ногу, и пинок в живот получил второй.

«Пью видит не глазами, чем-то еще…» – так сказал Фил. И он оказался прав. Как невозмутимый мастер боевых искусств, слепой уклонялся от чужих ударов, не позволял даже коснуться себя, и, когда бой с шайкой молодняка почти закончился, на меня вновь хлынул ужас.

«Он не беспомощен… Он совсем не беспомощен…»

«Вот почему никто не мог вытащить его кошелек, не мог ограбить», – думала я на бегу, ринувшись к дороге. Пересечь трассу, перепрыгнуть через ограждение – там лог. Если я пересеку его и поднимусь с обратной стороны, я, возможно, оторвусь от погони, после запутаю следы. Доберусь до станции… Черт, я заплачу втридорога любому водителю попутки, который остановит машину на мой призыв…

На шоссе ревели моторы, слепили фары. Дождавшись, когда мимо с лязгом и грохотом пронеслась фура, я метнулась по бетону, как обезумевший заяц, раздался протяжный сигнал клаксона. До меня долетел бранный поток слов водителя, пролетевшего по встречке.

«Если Пью собьют… это будет на моей совести… Если…»

И сама же себе ответила: его не собьют. Похоже, он нигде не потонет.

Через металлический забор я махнула на полной скорости, оглянулась лишь на секунду – за мной по пятам, в какой-то мере неторопливо, следовал человек с раскосыми глазами.

«Давай просто поговорим».

Я не знала о том, кто он, но «мирных» разговоров теперь отчаянно боялась. Он отпер склад снаружи, он раскидал наркоманов, он увернулся от муки и других продуктов, посыпавшихся на него сверху градом… Кто он? Кто он, черт его дери, такой?

Вниз по сырой траве на заднице, потому что поскользнулись кроссовки, и снова оглушающий сигнал клаксона. Тот, кто шел следом, отставать не собирался. Вниз по склону, вниз, вниз, добраться бы до кустов.

Здесь было темно, расселина, никаких фонарей. И я растянулась прямо на ровном дне лощины, запнулась о камень. Вылетел из-под одежды ключ, развернулась ткань… Моя находка, моя драгоценность…

– Кристина!

Этот окрик вогнал меня в шоковый транс – голос слишком близко, у меня буквально секунды. Хороший вор не сдается, хороший вор будет выживать с добычей до последнего. Я спешно поползла к ключу на локтях, мне в глаза бил луч света с его набалдашника. Чем ближе, тем ярче свет, тем сильнее чувство сюрреализма, будто окружающая реальность плавится, подрагивает и становится зыбкой. Ключ, ключ, я не могу тебя отдать…

Шаги Пью уже за спиной, сейчас он доберется до меня, дернет за ноги на себя, после обездвижит. И настанет пора наказания – хорошо, если я не останусь лежать в этих кустах навечно.

До ключа я добралась, шумно дыша. Чувство сюрреализма усилилось – теперь я не видела вокруг себя ничего, кроме сияющего набалдашника и кокона света, которым артефакт нас окружил. Этот чертов ключ будто ожил, будто что-то шептал мне. А после мои глаза выхватили на ближайшем камне очертания замочной скважины.

Я больше не умела думать – одни лишь голые инстинкты. В другое время я бы задалась вопросом: как в камне может оказаться замочная скважина? Быть может, это тень? Или просто морок ошпаренного страхом сознания?

Но в этот самый момент, когда почувствовала на щиколотках захват Пью, я схватила нео-ключ, светящийся на траве небесной кометой, с размаху вставила-вдолбила его в каменную замочную скважину.

Успела услышать «Не делай этого!», ощутить рывок Пью, его стальные пальцы, а после мир вспыхнул слепящей белизной и ушел во тьму. Без моста, без машин, без фонарей Дэйтона на той стороне лощины.

(Power-Haus feat. Duomo – Moriarty)

Мы грохнулись рядом на траву – я и мой преследователь. Колени тут же неблагодарно заныли, ладони утонули в жестком ковре из растительности. Я тряхнула ошалелой головой, попыталась вернуть себе сфокусированное зрение, и первым, что я увидела, был лежащий рядом нео-ключ, набалдашник которого больше не светился. Его, ключ, я подгребла быстро, сунула под одежду; поднялся на карачки и мотнул головой Пью.

– Кристина…

Он застонал от боли, потер виски.

Кажется, он был зол.

Вокруг стояли стриженые кусты – и ничего более. Высокий забор из кустарника, дорожки между и темное ночное небо над головой.

– Где мы? – Пью оперся ладонью о траву, сел.

Я же понимала, что надо давать деру. Не получилось там, должно получиться тут, где бы это пресловутое «тут» ни находилось. Притянула к себе свалившийся рюкзак, быстро натянула лямки на плечи.

– Ты же сам можешь видеть…

В моем тоне плескалась желчь. Лучше бы я переместилась в новое место одна, без него. Но выбирать не приходилось – Пью в момент активации ключа держался за мои ноги и, вероятно, поэтому перенесся следом.

– Тебе нравится издеваться над слепым? Твою беспощадность я заметил.

– Не такой ты и слепой.

Но человек рядом беспомощно ощупывал землю – какими бы сверхспособностями он ни обладал десять минут назад, сейчас он их, похоже, потерял.

Скрипнули от раздражения чужие зубы.

– К сожалению, такой.

– Угу, – я больше не собиралась ловиться на жалость, – слепцы не умеют уворачиваться от падающих сверху предметов, не способны играючи раскидать шайку наркоманов и не бегают по дорогам среди фур.

– Остальные чувства помимо зрения я еще не растерял. – Я впервые видела его агрессивным. И вместе с тем странно-потерянным. – Чего ты хотела в момент переноса? Сбежать от меня? Ну так беги.

И, хотя в его голосе не было угрозы, я сорвалась с места как заяц и побежала туда, где виднелся единственный проход из этого лиственного закоулка.

Это был лабиринт. Настоящий и очень большой. Такие приказывали организовывать себе короли, для того чтобы придворные могли в них «теряться». Высоченные зеленые стены, за которые не заглянуть, множественные разветвления, закоулки… В таком петлять и петлять. Первые два поворота – один налево и один направо – я пробежала на полной скорости. Еще один сделала, сбавив темп, – заросли бесконечны. А после, прислушиваясь, остановилась.

Мне почему-то стало страшно. Пью за спиной не показывался, я не слышала его шагов, хотя, ощущая только стук сердца в горле, простояла без движения почти две минуты. Куда дальше? Налево, направо, прямо?

Мы с ним свалились в тупик, в своеобразное «начало», а дальше… Что делать дальше, к тому же ночью? Пусть света здесь хватало – он лился от травы и листьев, – но ощущение тревоги не проходило. Мне чудилось, что лабиринт не так прост, что он живой и что в нем кто-то «водится». Вглядываясь в развилки, в силуэты углов, куда уводили дорожки, я подспудно ожидала, что сейчас кто-то покажется. И этот кто-то мне понравится еще меньше, чем Пью.

Навалилось ощущение, что мои ноги засасывает трясина. Вечная беспомощность. Где находится это место? Почему сработал ключ и куда, черт его дери, он нас закинул?

Еще минута тишины.

Пью, несмотря на свой рык «беги», следом не шел.

Двинувшись дальше, я однозначно потеряюсь. Я заблужусь. Возможно, наткнусь на кого-то.

«У меня хотя бы есть вода. У него – нет».

Сомнения рвали на части – идти одной? Наплевать на того, кто остался позади? Просто попытаться выбраться? Возможно, лабиринт не такой уж большой, но от мысли преодолеть еще один «пролет» и пару раз куда-то свернуть мне делалось муторно. Опять орала интуиция.

Черт. Я опустилась на траву и какое-то время сидела. Было бы проще, если бы погоня продолжилась, тогда только вперед. И некстати вспомнилось движение руки Пью по траве – движение, полное отчаяния, – он действительно сейчас ничего не видел.

«Может быть, он и слеп. Но он умеет драться».

Не знаю, как и чем я приняла решение, но двинулась я не вперед. Я двинулась обратно.

(Kandi Peterson – Cannonball)

Он сидел у одной из «стен», смотрел как будто на небо – голова поднята вверх. На мои шаги даже не повернулся, и меня опять настигло муторное чувство печали. Он не собирался за мной бежать, меня преследовать. Он, очевидно, не знал и не понимал, где находится, куда двигаться – я была бы гадиной, оставив его одного.

Опасливо усевшись рядом, я какое-то время косилась на мужественный профиль, выжидая, кинется на меня с агрессией или нет, но Пью просто молчал. И я решилась на диалог.

– Как, …почему сработал ключ?

Я думала, он не ответит, но слева вздохнули.

– Потому что ты активировала его диким, сумасшедшим желанием куда-то переместиться. Полной силой своей дурости.

Он вдруг рассмеялся без злости и не обидно, но как-то обреченно. И умолк.

– Где мы сейчас?

– Тебе виднее.

Сарказм теперь звучал в его голосе.

– Это лабиринт, – пояснила я нехотя, – лабиринт из очень высоких и очень ровно стриженных кустов. Он тянется насколько хватает глаз. Сейчас ночь, но здесь довольно светло. И… никого… на первый взгляд. Мы в тупике… В закутке.

– Что ж, – Пью смотрел вниз, на свои руки, – ты очень хотела сбежать, заплутать и запутать следы, когда формировала пространство. Поэтому мы в лабиринте. Логично.

– Я ничего…

Мою попытку возмущенно оправдаться прервал нетерпеливый раздраженный выдох – мол, не трать слова.

«Конечно, ты его сформировала. Хоть и не понимаешь, как именно».

Я почему-то ждала, что на меня зло набросятся, обвинят, обзовут, упрекнут. Но этого не происходило, и забрезжила робкая надежда, что Пью не так зол, как мне думалось.

– Где мы…, ты не знаешь?

– Я не знаю.

– Откуда вообще взялось это место?

– Оно сформировалось из ничего.

– Такого не может быть…

– Что ты знаешь о ключе?

– Ничего.

– Вот из этого «ничего» он и сформировал для тебя пространство.

Кажется, я слышала едкие нотки.

– А ты знаешь о ключе больше?

– Знаю.

– И умеешь им пользоваться?

– Умею.

Внутри забрезжила надежда. Я уже успела представить, как мы скитаемся по этому лабиринту сутками напролет, как ищем воду, ощупываем опостылевшие лиственные стены, миримся, ругаемся, рассказываем друг другу истории из жизни. Возможно, всего этого можно избежать? Ключ, конечно, отдавать не хотелось, но и сидеть неизвестно где тоже. Медленно умирать от истощения, от жажды, терять силы и продолжать скитаться.

Мне пришлось сделать над собой усилие и прочистить горло; над верхним краем изгороди светила луна – вполне привычного вида для той, которая была соткана из «ничего».

– Если я отдам тебе ключ… Если я извинюсь за то, что украла его, и отдам… – Помолчала. – Это будет правильная идея?

Он так на меня и не посмотрел. Не повернул головы, в смысле. Хотя зачем ему, если моего лица он все равно не увидит.

– Это будет правильная идея.

В конце концов, он за ним и шел. Не за мной, но затем, чтобы вернуть ключ. Что ж, ладно, он выиграл этот раунд. Мне придется однажды найти и своровать что-то другое. Между ценной находкой и жизнью я выберу жизнь.

Я достала ключ, развернула тряпку, положила его на чужую раскрытую ладонь – «прощай, нео-игрушка».

Удивилась тому, что Пью сжал ладонь, но не предпринял никаких попыток активировать ключ.

– Извинений я не услышал, – пояснил он спустя паузу.

Ах да… Сложная часть. Иногда извиняться сложнее, чем проигрывать.

– Прости, что я без спроса взяла твою вещь…

– Не слышу раскаяния.

– А его и нет. Я обещала извиниться, а не раскаяться.

Пью хмыкнул. В нем сохранялась для меня все та же загадка, как и в самом начале. Некая мистичная многослойность.

– Почему все называют тебя Мэй?

– Неважно… Давай, вытаскивай нас отсюда.

Но, вместо того чтобы активировать ключ, Пью аккуратно прицепил его на цепочку, лежащую змейкой на ключицах. Прицепил и опустил под рубаху. Замечательно, чудесно!

– Ты же обещал!

– Первое: я не обещал. – Его тон удивительно спокоен, размерен. Казалось, слепой никуда не торопится – ни жить, ни делать, ни решать. – Второе: я сказал, что умею им пользоваться, но не сказал, что смогу сделать это прямо сейчас.

– Ты обманщик! – внутри моментально вскипело ядовитое варево.

– Сказать, кто тут обманщик?

Я прикусила язык.

Досада, прогорклая досада – вот, что я ощущала. Отдала ключ «просто так», безо всякой выгоды, как оказалось. Дурында.

– Если умеешь пользоваться, почему не воспользуешься сейчас?

– Потому что для этого требуется зрение – у меня его нет. С набалдашником нужен визуальный контакт, ты это ощутила. Если помнишь.

Я помнила. Когда вокруг засветилось марево, когда засияла верхушка, свет и я сцепились невидимой нитью, и эта нить проникла через глаза куда-то внутрь меня, вытаскивая на поверхность желания.

– Тогда отдай его мне… Я попробую!

– Не попробуешь. Ключ не может быть активирован дважды так быстро.

– Сколько нужно ждать?

Я была как гончая, как пес, чуявший добычу, но мне все никак не позволяли сорваться с места.

– Теперь он будет накапливать энергию в течение семи-десяти дней. Так что, если захочешь снова его своровать, будь готова к тому, что быстро он не сработает. К тому же ты все-таки не знаешь тонкостей и процессов.

«В следующий раз можешь попасть в место куда хуже этого».

Край луны сделался толще, уже показался пузатый бок.

Совершенно безрадостные перспективы.

Ключ не работает. Чтобы активировать его снова, нужно ждать неделю. Если это сделаю я, попаду «хрен знает куда», Пью знает, как попасть в нужное место, но не имеет зрения. Ловушка.

Мы долго сидели тихо, очень долго. Пропитывались осознанием собственного положения. Шелестели листья, ветер сюда залетал редко. Теплый, летний. Хорошо, что на земле плотный травяной ковер, не мерзла пятая точка. «А если бы в зиму?»

– Мне кажется, этот лабиринт живой, – поделилась я опасениями спустя минуты тишины. – Там… кто-то есть.

– Очень может быть. В пространстве, сотканном из твоего разума, может быть что угодно.

Он был безмятежен. И в то же время оставался потерян – сейчас он действительно ничего не видел.

И я не удержалась от вопроса.

– Как…, – спросила шепотом, – как ты смог преодолеть все препятствия тогда? Почему не видишь теперь?

Наверное, ему не хотелось отвечать. Но от ответил.

– Я могу впадать в расширенное видение пространства при необходимости. Но этот режим… очень энергозатратен.

Вон оно как…

Я почему-то потянулась к сброшенному рюкзаку, достала из него воду, протянула бутылку.

– Вода.

Он лишь покачал головой – не сейчас. «Побереги её» – я чувствовала его мысли.

Меня, привыкшую постоянно действовать, убивала неспешность Пью. Нежелание куда-то идти, что-то делать, суетиться, выбираться, выживать. Хотя что он мог, будучи незрячим?

Наверное, это был жестокий вопрос. Но мне хотелось его задать.

– Ты сможешь выйти отсюда без меня?

Он просто покачал головой.

После пояснил.

– Даже если ты не украдешь ключ. Даже если я протяну десять дней без воды, что маловероятно, я все равно не смогу активировать эту вещь без зрения.

«Так что я обречен».

Странное чувство меня пронзило, пробило мурашками насквозь. Он каким-то образом был готов к неблагоприятным исходам, был готов к ним всегда, он не терял стержня. Просто понимал свои возможности, оценивал их трезво. И не трепыхался там, где это не имело смысла.

Дерьмо. Я чувствовала свою ответственность за него – нельзя бросать слепого тут. Каким бы многослойным он ни был, какие бы загадки ни хранил, без меня он отсюда не выйдет. От этого знания ни вреда, ни пользы – все есть, как есть.

Болезненно толкнулась мысль – ведь это сложно. Постоянно вверять свою судьбу в чьи-то руки, принимать помощь, надеяться на кого-то. Этот кто-то может оказаться совестливым человеком, а может оказаться подонком. Насколько в подобной ситуации хватило бы моей собственной веры в людей?

Мы пойдем вместе – это точно.

Я втянула свежий ночной воздух и выдохнула обратно.

– Ты ведь умеешь драться, да?

– Чуть-чуть.

И ласковая улыбка. Мягкая такая – мне вспомнились разлетевшиеся в стороны наркоманы. Все-таки Пью не прост, совсем не прост. Скорее, непостижим.

– Мне кажется, мы нужны друг другу сейчас, – признала я неохотно. – Я чуть-чуть нужна тебе, а ты чуть-чуть нужен мне.

Он опять смотрел вверх, будто мог видеть звезды. И его спокойный взгляд в который раз погрузил меня в ловушку из путаных эмоций.

– Я ждал, когда ты придешь к этой мысли.

(Kendra Dantes – Can't save the world)

– Смотри, что у нас с собой есть… – Ведь это уже мы. Он должен знать перечень вещей, чтобы понимать, чем мы располагаем. – Тонкое одеяло, через него не проникает холод. Небольшой запас сухих пайков, бутылка воды. Сухое горючее для разведения огня, антисептик, походная аптечка…

Пью улыбался. В его незрячих глазах застыла насмешка, и я возмутилась:

– Что?!

– Кажется, ты заранее собиралась пожить в этом лабиринте.

– Я,…агхр… – Я рыкнула и выдохнула одновременно. – Я собиралась не пожить здесь, а сбежать от тебя. Понимая, что, возможно, придется временно скитаться, укрываясь от погони.

– Предусмотрительно.

Он продолжал улыбаться.

Его улыбка, его спокойствие бесили. Разве он не понимает, что нам нужно что-то делать, двигаться, изучать это место, искать выход? Мы не можем сидеть здесь вечно.

– У меня из оружия только два коротких ножа. А у тебя? У тебя есть оружие?

Он не выглядел человеком, оснащенным, как военный киборг. Обычные штаны, обычная куртка. Кобура отсутствовала.

– Не беспокойся за оружие. Все, что нужно, у меня есть.

Главное, чтобы у моего кипящего чайника не съехала крышка. Досада, раздражение и тревога – вот, что чувствовала я. А Пью, кажется, забавлялся.

– Идем. – Я встряхнула застегнутый и заново упакованный рюкзак, чтобы плотнее утрамбовались вещи. Закинула его на плечи, протянула слепому руку. – Мы не можем сидеть здесь вечно. Я поведу тебя.

Ответный жест не случился. Пью как сидел у изгороди на земле, так и остался сидеть – руку мне не протянул.

Лишь спустя паузу изрек:

– Кристина, какое сейчас время суток?

– Ночь.

– Ночь. – Он, кажется, пытался натолкнуть меня на очевидные выводы, но я лишь сильнее раздражалась. – Когда мы попали сюда, сколько времени было в нашем мире?

– Не знаю… Полночь.

– Сгенерированное ключом пространство почти всегда копирует исходное время суток, если не было иного запроса…

«Откуда у него все эти познания?»

– … значит, здесь сейчас тоже почти час ночи. Что именно ты хочешь исследовать уставшая? Думаешь, твоего внимания будет достаточно для того, чтобы оперативно справляться с проблемами?

– А если нас попросту сожрут какие-нибудь твари? Пока мы тут сидим…

– Не сожрут.

– Откуда ты можешь это знать?

– Я их не чувствую.

Мне хотелось, совсем как в детстве, колотить руками и топать ногами. Он был рационален, он был, наверное, логичен, но он бесил. Хотелось едко возразить по поводу его «я их не чувствую», но что-то останавливало. Возможно, он действительно чувствовал больше, чем я. Но как не рваться в бой, как не пытаться действовать?

– Сейчас, – прочитал мои мысли тот, кто сидел на земле, – разверни свое одеяло. И ложись спать. Мы выдвинемся утром.

– Спать?

– Спать.

«Тебе нужны силы».

Наверное, он был прав – не хотелось этого признавать. День был длинным и сложным, к вечеру я устала. Плюс стресс, плюс попытка оторваться от «врага», случайное использование ключа, шок сознания. Я до сих пор отказывалась поверить, что перенеслась куда-то, что нахожусь очень далеко от привычных мест – это заставляло нервничать, погружало в безумный сюр. Хотелось под подушку, накрыться ей и одеялом, хотелось спрятаться и… успокоиться, отдохнуть.

– Ты прав.

– Мне нравится, когда ты это говоришь.

– Еще бы… Все мужики одинаковые. Вы нас любите, покуда мы признаем вашу правоту…

Удивительно глубокими были его незрячий взгляд и застывшая полуулыбка на губах. Показалось, что в чужой черепной коробке плывут пласты недоступных мне размышлений и воспоминаний. Никогда туда не пробиться, никогда их не раскопать.

Вздохнув, я принялась доставать из рюкзака одеяло. Кажется, снаружи достаточно тепло, чтобы спать, не укрываясь. Если укроюсь, места на двоих не хватит, а Пью не должен отморозить пятую точку. Ночи – они и есть ночи. Даже летом бывают холодные.

«Пью», – хотела позвать его я, но запнулась. Поняла, что не могу больше так его называть – кличка ему не шла. Не тому человеку, на лицо которого я сейчас смотрела.

– Как тебя зовут?

– Назови меня любым именем, которое тебе нравится. – Он даже не задумался об ответе.

– Все называют тебя Пью. Слепой Пью.

– Пусть так.

Ему было все равно. Но ведь у него имелось настоящее имя, и он совершенно точно его не забыл.

– Предлагаешь продолжать тебя так называть? Когда на нас нападут враги, орать: «Пью, на три часа! Бей!»

Он смеялся. Он вообще легко позволял себе смеяться, и мне в нем это нравилось.

– У тебя хорошее чувство юмора.

– Я хочу знать настоящее имя.

Он уловил мою серьезность. И мое намерение «ковырять». Молчал долго, даже взгляд раскосых глаз, который, как выяснилось, меня чуть-чуть поддевает и чуть-чуть возбуждает, сделался тяжелее.

– Называй меня Эггерт.

Что-то сложное мелькнуло в серых глазах.

– Это твое имя?

Почему-то мне показалось, что да, этот фрагмент принадлежит миру «Пью», является его частью. Но далеко не центральной.

– Одно из.

– Одно из?

Я вдруг поняла, что большего он все равно не скажет, бесполезно давить.

Хорошо, Эггерт так Эггерт, я вздохнула.

Указала на расстеленное на земле фольгированное одеяло, спохватилась, что жестов он не видит.

– Я расстелила «лежанку». Ложись. Здесь хватает места на двоих.

Постаралась выдать это ровно, без пошлого подтекста.

– Я посижу. – Он смотрел на меня и мимо. Ветер стих полностью, кажется, даже потеплело. – Подежурю пару часов на всякий случай.

Все-таки он не прост, и он гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд, подумалось мне.

– Если от сидения на земле к утру разобьет невралгия, ты будешь бесполезен как «защитник».

– Очень хочешь, чтобы я улегся рядом с тобой?

Кажется, его улыбка все сочилась двойным смыслом. Черт.

– Защемление седалищного нерва – хуже, чем просто лежать вдвоем, – процедила я почти зло.

– Не беспокойся, – у него снова мягкий обволакивающий голос, – я не замерзну. Но согрею тебя, если замерзнешь ты.

У меня замерло дыхание на этих его словах. Что-то теплое, что-то глубокое и невероятное ощутилось в воздухе.

– Просто обниму, – пояснил он, но ощущение глубины не пропало.

Я покачала головой, понимая, что она перестает соображать. Пусть сидит, если хочет, – я спать. Сложно будет уснуть в этом странном месте, но мне нужны силы, чтобы совершить марш-бросок утром. И потому я усну.

Я проснулась по внутренним ощущениям часа в три ночи. Не потому, что замерзла, и не потому, что за моей спиной спал Пью.

«Эггерт» – нащупало взбудораженное сознание его новое, пока непривычное мне имя. «Он – Эггерт…»

Меня что-то напугало. Перевернувшись на спину, я поняла, что лабиринт внешне изменился – от листьев почти пропало свечение. Из зеленых они сделались почти черными; в растительных коридорах царила зловещая атмосфера.

– Пью…

От паники я опять забыла, как его зовут. Но он, оказывается, не спал.

– Т-с-с-с, моя хорошая, я тут. – Он успокаивал меня.

– Лабиринт меняется… Он стал…плохим…

– Повернись ко мне.

Я не могла двинуться, все смотрела на небо, которое заволокло тучами. И в этом небе теперь носились тени далеких, но определенно хищных существ. Очень большие тени, стремительные.

– Эггерт… Я боюсь…

Он повернул меня сам. Практически уткнул в свою шею носом. Приказал мягко, но твердо:

– Закрой глаза.

– Но…

– Кристина, закрой глаза. Не смотри.

Как не смотреть! Все становится зловещим, меняется стремительно, нужно реагировать, действовать!

Я дернулась, но рука, лежащая на моей макушке, меня не выпустила. Пью пояснил:

– Лабиринт – отражение состояния твоего сознания. Он формирует то, что ты чувствуешь, – с задержкой, но все-таки. Тебе тревожно, и это меняет пространство, ты чувствуешь, что не защищена – матрица формирует твои страхи на ходу.

– Что… Что делать?

– Расслабься.

– Как можно расслабиться, когда в небе летают ящеры?!

– Они ненастоящие.

– Не верю.

– Дыши. Чувствуй мой запах. Дыши.

Никогда не думала, что пытаться себя в чем-либо разубедить – столь сложная задача.

«Ненастоящие… Ненастоящие… Они ненастоящие…, – мысленно твердила я по кругу. – Это игра, это отражения, матрица, игра…»

– Ты в безопасности, – Эггерт шептал это почти неслышно. – В безопасности, Кристина.

Я не хотела ему верить, я боялась. И я хотела ему верить.

Помогала рука, лежащая на моей голове. Его пальцы перебирали мои волосы, успокаивали.

– Коридоры зловещие…

– В безопасности.

– Листья черные…

– В безопасности.

– Как будто черепа под землей…

– Ты проснешься в следующий раз, и все будет, как раньше.

– Как это работает? Как это все работает?

– Я объясню тебе утром. Сейчас надо успокоиться. Дыши.

И он обнял меня тесно, укрыл собой. Как кокон, как одеяло. Сейчас я не смогла бы посмотреть вокруг, даже если бы захотела. Тесно прижатая к нему, я поняла, что…успокаиваюсь. Бояться бы и дальше почерневших листьев, но я уловила запах его кожи. Впервые позволила себе долгий выдох, медленных вдох. Пью пах тем человеком, которого я так и «не попробовала». Но очень хотела. Вспомнилась машина, такси. Его рука тогда держала мою ладонь, и я чувствовала себя дома – голова на мужском плече.

Тревога все еще терзала, но куда сильнее мое внимание тянул к себе его запах, я тонула в нем. Теплая кожа, почти горячая – я впечаталась в нее носом и почти касалась губами. Мои волосы все так же перебирали чужие пальцы. Он снова сделал со мной это – погрузил в отдельное от внешнего мира пространство. Наше с ним, заветное, непередаваемо трепетно-хрупкое, что-то значащее.

– Спи, моя хорошая.

Надо было суетиться и тревожиться, надо было спросить, не сожрут ли нас, если мы останемся лежать вот так, но я не могла, не хотела выпутываться из состояния «безопасности». Я льнула к тому, с кем рядом лежала, я жалась к нему доверчивой щекой своей души.

– Вот так…

Он красив невероятно. Спокоен, надежен. Его мужественность щекочет ноздри, аура укутывает в себя.

– Все хорошо…

Я верила ему, я выбирала ему верить.

Плевать на кусты и черные листья, на зловещие проходы – они куда-то отдалились.

– Что ты…делаешь со мной?

– Успокаиваю.

«Успокаивай меня всю жизнь».

Я просунула свою руку под неплотную ткань ветровки, обняла Пью, прижалась к нему еще сильнее. У него твердый торс, крепкие мышцы. Погладила его по спине, и, кажется, по нашему на двоих миру прошла почти незаметная дрожь.

Как же с ним хорошо…

Никогда бы не поверила, что смогу, столь тесно к кому-то прижатая, уснуть, но я уснула.

Он держал меня всю ночь. Я просыпалась и засыпала, в какой-то момент перевернулась на спину – луна уже уплыла за пределы видимости. Ушли облака. И снова зелеными были листья изгороди.

(2WEI – Kill The Crown)

Я не понимала, как смогла целую ночь спать в чьих-то объятиях с таким умиротворением, будто всегда в них спала. Но понимала, что, где бы ни оказалась, нужно выбираться отсюда.

От земли шел пар. Утро; воздух остыл.

Я поднялась, Пью, кажется, еще спал – он лежал на спине с закрытыми глазами, мерно дышал; мое же внимание всецело привлекло небо. Светлое небо, рассветное. Кажется, загляни за изгородь, и увидишь, как поднимается над горизонтом солнце. Впервые над головой не комковатая вата, подсвеченная тусклым фонарем, но чистая, голубая, звенящая высь – у меня перехватило дыхание. Я очутилась в месте, которое показывало мне пример того, что однажды произойдет в будущем – каждое утро я буду вставать спозаранку и любоваться рассветом. Каждое, я буду заводить будильник…

Вверх я смотрела так долго, что стало казаться – существуем лишь я и купол. Бесконечно сильно хотелось увидеть забытый четкий абрис солнца, и я двинулась вперед в надежде, что где-нибудь изгородь станет ниже. Может, прореха, может, «окно-бойница».

Два пролета вперед – та же высота кустов, – и «окна» я не нашла. Зато увидела монстров, кишащих вдалеке. Огромных, больших, похожих на бугристых отвратительных воинов в касках – не людей, странную смесь с животными. Они бродили, пока не замечая меня, сонные, «неспугнутые» – мои шаги заглушил травяной ковер. Я попятилась назад.

– Пью… Эггерт… – Со страха я опять забыла его имя. – Поднимайся, вставай…

У меня сбоило дыхание – мимо «стражи» этого лабиринта не пройти, и нет никакого оружия.

– Поднимайся!

Он пошевелился, зашуршала его куртка. Попросил хриплым голосом:

– Дай мне руку…

И я потянула его, неожиданно тяжелого, на себя.

– Там опять…эти твари. В касках… Их очень много, Эггерт, очень, мы не пройдем…

– Успокойся, Кристина.

Успокойся?! Какой успокойся! Теперь точно нужно было действовать, спешно генерировать план.

– Ты не понимаешь!

– Это ты пока не понимаешь…

– Они… Их десятки!

Эггерт вдруг безошибочно определил мое местоположение по голосу и резко притянул меня к себе. Скомандовал:

– Успокойся, я сказал.

Я попыталась вырваться. Он и раньше меня бесил своей невозмутимостью, но тогда хотя бы верилось в то, что он знает, что делает. Однако как он мог знать? Слепой? И спокойствие было последним, что мне сейчас требовалось. Скорее, закаленный боевой дух, чтобы попытаться прорваться там, где прорваться невозможно. Все равно что отправить себя на верную смерть…

– У них мечи, они порубят нас на куски… Мечи до земли…

– Они этого не сделают.

– Они нас убьют! – Я рвалась из его объятий как кошка, которую он собирался нести стерилизовать. – Убьют! И сожрут!

Оказалось, что у этого мужика не руки, а тиски.

– Да, убьют и сожрут, если ты не перестанешь источать флюиды страха. Знаешь, что удивительно? Умереть в этом месте по-настоящему невозможно, а вот многократно испытать предсмертную агонию – да. Но «враги» еще не сформированы, у нас еще примерно два часа до момента, когда они «оживут».

– Откуда ты знаешь?!

– Я знаю, где мы. И знаю, как это место работает. Ты тоже узнаешь, если сейчас выдохнешь и поймешь, что у нас есть время во всем разобраться. И к концу этого часа уже сгенерируешь совершенно другое пространство.

– Ты врешь…

– Думаешь, я хочу пройти через опыт, когда меня будут рвать зубами на куски? Я заставлю тебя слушать. Заставлю, даже если будет трудно.

У него был стальной тон голоса. От него фонило бетонной уверенностью и мощью того, кто действительно собирался насильно усадить меня задницей на газон, заткнуть мне рот кляпом, может, даже сунуть в рот специальную расслабляющую таблетку, лишь бы я перестала трепыхаться и начала внимать.

Мне же пока очень сложно давалось даже размеренное дыхание, хоть я старалась – вдох, выдох. Вдох…не торопиться… Выходило судорожно.

– У нас…есть…эти два часа?

– Да.

– Они не придут сюда?

– Пока нет.

(J2 feat. StarGzrLily – Love Lockdown)

Только теперь я почувствовала, что чужие объятия успокаивают. Но не настолько, чтобы мой разум вышел из хаотично мыслящего режима. Я их видела – тех солдат в касках, у них мышцы, как у атлетов…

– Я боюсь, что не смогу, – прошептала обреченно, – не смогу по-настоящему расслабиться, просто не сумею…

Я жаловалась ему теперь не как противнику, но как другу, по-честному. Одно дело услышать приказ «перестать паниковать», другое – последовать ему.

Пью вдруг приподнял мой подбородок пальцами и поцеловал. Совершенно не робко, довольно напористо… Со сна, как ни странно, он был свеж, будто поднимался за полчаса до этого, умывался, чистил зубы. Мой мозг же встал в совершенный ступор, у меня от неожиданности и резкого возбуждения подкосились колени, стало сложно стоять. Хороший такой поцелуй, совершенно не к месту, но мгновенно снесший все воспоминания о прошедшей назад минуте.

– Помогает? – спросил он тихо, оторвавшись. Я все еще переступала с ноги на ногу, силясь ощутить, держат ли колени.

Спросила-промямлила:

– Помогает… чему?

– Расслабиться.

Меня так резко с темы на тему еще никто не переключал. Вспомнился полутемный коридор его квартиры, и я не сумела теперь понять, как смогла тогда остановиться. Теперь не смогла бы. Хорошо, что я тоже прополоскала рот, как поднялась, – сумбурная мысль, чуть стыдливая. Зато сама не постеснялась бы теперь прильнуть к его губам, чтобы продолжить…

– Ты просто подкатываешь ко мне… В моменты слабости. Так и скажи.

Правда заключалась в том, что, черт его дери, он был прав – мой разум ощущал себя так, будто его, как скаковую лошадь, затормозили арканом, и у этой самой лошади на скорости проехали по сырой земле все копыта. Как будто меня выдернули с просмотра киноленты ужасов и по щелчку пальца поместили туда, где крутили чувственную эротику.

И эта полуулыбка на красивых губах.

– Подкатываю. Хорошо.

На деле я знала, что это не совсем так, но ответ «нет» меня бы обидел – Пью это понимал. И выбрал безопасный для ситуации.

– Слушать меня готова?

– Да, готова.

Я думала, его руки разожмутся, выпустят меня, но они остались для меня тисками, и это почему-то грело. Как греют жену поглаживания мужа, когда сексуальное действо уже завершено.

– Сумеешь сделать чай? Ты что-то говорила про горелку.

– Даже кофе.

– Чудесно. Сделай наилучший из возможных в этой ситуации.

– Только вода…она последняя.

– Мы найдем еще.

– Как?

– Я научу, как.

И объятия, наконец, разжались – неохотно, как мне показалось.

У меня в рюкзаке действительно имелась компактная газовая горелка, не для чая по утрам, но из необходимости иногда кипятить перед употреблением воду, набранную в сомнительных источниках. И четыре пакетика кофе с молоком – дешевых, но совершенно бесценных, когда ты находишься в некоем лабиринте, где ни одной кофейни за углом.

Пока я потрошила рюкзак, пока устанавливала баллон на ножки и приделывала крышку, мне иногда слышались издали зловещие звуки. Горловое клокотание, похожее на то, которое издают в фильмах зомби или мутанты. Звон мечей, рык, шаги. Я бы опять впала в паническую прострацию, если бы не зазвучал голос Эггерта.

– Я начну издалека, чтобы было понятно. – Он свернул одеяло вдвое, уселся на нем перед горелкой, как перед костром, сложил руки на колени. И я опять втихаря им залюбовалась, его чертами лица, радуясь, что меня не видят. – Ты когда-нибудь слышала про искусственный разум?

Что-то очень отдаленное. Невнятное. В наши дни были потуги создать компьютерный интеллект, но они не заходили слишком далеко, ограничиваясь способностью машины вести примитивный диалог и логически виснуть на многих непонятных вопросах.

– Знаю про Дикси.

«Дикси» – или система «Дикс 2.0» – разрабатывалась как умный собеседник. Еще ходили слухи о роботах-пылесосах, самостоятельно объезжающих углы.

– Хорошо. – Эггерт смотрел перед собой раскосыми глазами, и они опять не казались мне слепыми. – Когда-то давно способности ИИ – я буду называть его так – доходили до невидимых вершин. Люди настолько развили искусственную способность думать и исполнять приказы, что постепенно встроили ее в ткань бытия. И это был прекрасный симбиоз, где каждый человек мог мысленно задать желаемый параметр – от спелых апельсинов в ближайшем магазине до собственного грандиозного успеха через месяц – и получить его точно в срок.

Я подвисла над горелкой.

– Просто мысленно? Пожелать? И реальность бы это исполнила?

– Легко. Люди моделировали и генерировали запросы ежесекундно и очень осознанно, дети с пеленок знали, как им получить то, что требуется, без помощи родителей. Когда кто-то уставал от длительности почтовых перемещений, он генерировал между собой и приятелем проход, например, который транспортировал объект за секунду.

Кажется, я перестала дышать от удивления. Вода в железном походном кувшине начала полниться пузырьками, поднимающимися со дна.

Мне не верилось в то, что говорил Пью. Звучало сказочно.

– Люди творили и сотворяли, не переставая. Научились выдергивать музыку из снов: просто просили ИИ нырнуть в их последнее сновидение и переложить все в ноты на бумагу. Машины более не чадили вредоносными выхлопами, появились летающие скейты. На лица накладывали фильтры молодости в режиме реального времени – фантазия людей не знала границ. Судя по книгам…

– По каким таким книгам? – спросила я тихо. – Где ты обо всем этом читал?

– Неважно. – Пью был уклончив. – Мы сейчас не об этом. Так вот, ключи – такие ключи, как ты использовала, – создавались для того, чтобы сгенерировать нео-матрицу для конкретного человека. Для пользователя. Выделенный мир, в котором можно, убрав из поля зрения других людей, осуществить любые свои фантазии, прожить их и прочувствовать. Очень реалистично причем.

Выделенный мир? Я смотрела, как закипает вода. То есть сейчас мы находимся в сгенерированном лично для меня мире?

– Не очень, значит, моя фантазия была…

Эггерт не то вздохнул, не то фыркнул.

– Ты вообще создала это место из страха, из желания убежать. И наполнила его кошмарами. Знаешь, раньше эти ключи стоили очень дорого, да и сейчас. Их далеко не каждый мог себе позволить, и люди активировали их, чтобы испытать то, что не могли испытать в реальном мире. Нечто приятное, конечно. Потому как «настоящность» происходящего здесь зашкаливает. И, конечно, никто в здравом уме не стал бы создавать лабиринт, полный монстров, так как в этом случае получил бы отличную возможность многократно умирать, например. Подобную вещь сотворил бы только…

– Тупой человек, – подсказала я прямолинейно, когда Пью тактично сделал вид, что подбирает слово.

– Недалекий, да. Или мазохист. Или тот, у кого не было осознанности, – смягчил он последними словами смысл фразы.

Я хмыкнула.

Почти закипела вода, я достала из кармашка два шуршащих пакетика. И крайне сложно было не прислушиваться к звукам, издаваемым «монстрами», – казалось, они подходят все ближе. Я заставляла себя концентрироваться на кофе и голосе Эггерта. Встрепенулась вдруг интересная мысль:

– Ты сказал, что в нео-матрицы перемещались, чтобы убрать из пределов видимости других людей. Но ты-то здесь, со мной. Хотя я хотела от тебя сбежать.

– Значит, не так и хотела. Иначе меня бы здесь не было.

Повисла многозначительная пауза, и я подумала, что, наверное, совсем чуть-чуть покраснела. Наверное, где-то внутри, где-то очень глубоко я вовсе не хотела от него бежать. Скорее, приблизиться. Матрица меня раскусила. В конце концов, хорошо, что я здесь не одна, а то умирала бы многократно и очень болезненно, как мазохист.

– Послушай, – сменила я щекотливую тему на серьезную, – допустим, я сгенерировала это все случайно и наполнила страхами. И умираю здесь ежедневно. Воскресаю и умираю опять. Существует ли выход? Когда-нибудь срок действия сгенерированной матрицы истекает?

Все эти идеи, рассказанные Пью, были крайне занимательными, они заставляли мозг ужасаться и в то же время хотеть размышлять, анализировать и фантазировать.

– Рекомендуемый выход из «мечты» должен состояться через неделю при помощи активации ключа с просьбой о выходе. Максимальный срок пребывания в нео-матрице – две недели. После сознание начинает сбоить, принимая иллюзию за правду.

– А если я потеряла ключ? В борьбе с монстрами.

– Тогда ты обречена во всех смыслах.

Наверное, мне было бы обидно, если бы улыбался кто-то другой, но лицо Эггерта преображалось от улыбки, смягчались жесткие черты.

«Значит, через неделю, когда ключ наберет заряд, я должна буду вывести нас наружу. Как-то» – хотелось верить, что на этот раз все сработает безошибочно.

Я отлила половину кипятка в кружку, оставив часть в кувшине. Всыпала кофейный порошок в обе посудины, размешала ложечкой – запахло по-человечески. Вкусным питьем, едой. Захотелось открыть пачку с печеньем, я потянулась к рюкзаку.

– Так что мне делать сейчас для того, чтобы убрать монстров? Ты что-то говорил про два часа…

Пью аккуратно принял протянутую мной чашку в руки, взял за ободок. Небо еще сильнее посветлело – я то и дело кидала на него взгляды, ощущая в суматохе чувств на задворках сознания восхищение. Оно, как робкий зритель, тихонько стояло, созерцая небосвод, за спинами суматошных эмоций, желающих понять, как выбраться из лабиринта.

– Существует время генерации пространства до плотной версии. То есть, заходя сюда, ты еще раз определяешь нужные параметры. И через сутки они в твоем полном распоряжении. Страх уплотняет объекты быстрее, поэтому бояться здесь крайне нежелательно.

– Так что мне делать? – этот вопрос мучил меня с самого начала.

– Успокоиться…

Кажется, я начала уставать от этого слова.

– …и начать слышать пространство, которое ежесекундно ожидает твои новые запросы. Ты это сделаешь, настроишься, сотворишь чистые безопасные коридоры, а после добавишь нам источники воды.

Я почти обожглась кофе, разбавить его было нечем, приходилось дуть.

– Звучит так просто…

То был момент, когда Пью вздохнул еще раз. Признал нехотя:

– Да, этому когда-то обучали неделями. Тебе придется освоиться в матрице быстро, если не желаешь умирать.

Можно было напугаться и потратить на страх драгоценные минуты. Но лучше попытаться сделать то, что он говорит. Мысль о том, что прямо сейчас это самое пространство, которое выглядит столь реальным, которое можно ощутить пальцами, как настоящее, слушает и ждет моих запросов, нервировала и восхищала. Заводила азарт, любопытство, заливала все патокой из беспокойства. Вот бы так в нашем мире… Если это все как игра, как очень реалистичная игра…

Казалось, Пью видит мое лицо, чувствует то, о чем я думаю.

– Ты молодец, – произнес он тихо, – ты сможешь.

Я почувствовала, что верю ему. Верю глубоко, как кому-то нечужому и тому, кто не просто раскидывается словами, но кому действительно есть до тебя дело.

– Если…у меня не будет получаться, если я буду бояться, тебе снова…придется меня целовать.

– Какой прекрасный сценарий.

Его голос тихий, мягкий, у меня прервалось дыхание, как тогда, когда он впервые коснулся моего лица в баре.

И стало непонятно, кто к кому подкатывает.

Сидя на земле, спиной к изгороди, я ощущала себя слепой, как Пью. Вовсе не потому, что у меня были закрыты глаза, а потому, что внутри собственного сознания я не знала, куда смотреть. Я тыкалась носом в тишину, я напрягала глухие уши, я силилась понять, как именно взаимодействуют с пространством. Вздыхала. Старалась не отчаиваться. Просто слушала мерный стук собственного сердца, как учил Эггерт, старалась не следовать за тревожными мыслями.

Наверное, я бездарная, думалось мне. Думалось без злости, апатично-спокойно. Или этому действительно долго учатся. Я же никогда не практиковала ни медитаций, ни «спокойного» ума, откуда знать, куда внутри себя смотреть?

Пять минут, десять…. Безрезультатно.

В какой-то момент я сдалась, поплыла как пушинка на ветру – без цели и направления. Стало почти все равно, что случится дальше, расхотелось об этом думать…

И вот тогда я его почувствовала. Пространство.

Оно смотрело на меня множеством глаз, каждой клеткой бытия, каждым листком, каждой травинкой и молекулой воздуха. Смотрело весело и с любопытством – как щенок. Мол, когда будем играть? Оно, как мне показалось, откровенно восхищалось собой, транслируя ощущение: смотри, какой прекрасный лабиринт мной создан. Это все для тебя, ради тебя. Не прекрасен ли он?

И первым чувством, которое я испытала, было возмущение – откровенное, злое.

«Прекрасен?! Сам лабиринт, может, и прекрасен, но монстры!»

Искусственный Интеллект, который вовсе не казался мне искусственным, перевел внимание на солдат и выдохнул с восторгом. В воздухе прочиталось: «Какие чудесные мышцы, фактуры шнурков, гениальная зеленая пористая кожа…»

Мне вдруг стало ясно, что это нечто, управляющее нео-матрицей, восхищается абсолютно всем, что творит. Что ему все равно – травинка или гнилой зуб во рту мутанта, – главное, он создан с любовью.

Я рвано выдохнула. Черт, как же мне в реальной жизни не хватает такого вот восхищения всем подряд. Безусловного. Но Эггерт был прав, когда объяснял: «Сосредоточиваться нужно не на том, что есть сейчас, не на том, что тебя не устраивает, но на том, что ты хочешь получить. На новом результате…»

Конечно.

Я мысленно приготовилась дать команду, и ИИ всеми невидимыми глазами развернулся ко мне, готовый слушать.

«Чистые коридоры, – рисовала я в воображении, мысленно проговаривая слова, – так было проще формулировать мысль. – Мне нужны чистые и безопасные коридоры в этом лабиринте. Пустые. Никого нет. Только трава, теплый ветер и безмятежность».

Как она ощущается? Безмятежность? Вспомнилось что-то из детства, и я быстро переложила это чувство внутрь нового Лабиринта.

«Видишь?»

«Щенок» азартно кивнул, будто ему бросили шарик, который нужно догнать.

«И еще источники воды… Вода… Питьевая вода…»

Мне рисовались в голове то пустые потрескавшиеся чаши, то фляги, то волны. Я попыталась представить в голове бассейн – «нужна вода».

Не уверена, осознало ли пространство мой запрос и понятным ли он был, но меня за руку тронул Эггерт. И ощущение невесомости моментально пропало. Только теперь стало ясно, насколько далеко и глубоко я ушла в транс. И странно было вновь ощущать вес собственного тела, слышать внешние звуки.

– Что… Я долго?

– Да, долго. У тебя получилось?

Я помотала головой, чтобы разбудить затекшую шею.

– Думаю… Полагаю, сколько-то…

– Нам пора идти.

– Но я не закончила…

– Я чувствовал исходящие от тебя волны спокойствия – значит, враги начали меняться. Но лучше сейчас, пока есть шанс, удалиться от них подальше. Продолжить после.

Наверное, это было логично.

– Я не уверена, что сделала достаточно.

– Нам придется это проверить, Кристина. Хуже будет узнать, что ты не сделала достаточно, находясь от них вблизи.

Отчего судорожно заколотилось сердце. Не знаю, по какой причине «щенок» решил, что меня напугают зеленокожие твари в касках, но он оказался прав – они меня пугали.

– Да. Идем.

Я поднялась с земли, подхватила рюкзак.

(Danheim – Framganga)

Я давно не испытывала такого страха.

Приблизившись к тварям в касках, застывшим на месте, будто их поставили на паузу, я не могла сделать вперед ни шагу. Они были реалистичными. Они были настолько настоящими, что можно было потрогать стальные литые кирасы, увидеть ржавчину на шлемах и кровавые прожилки на белках глаз. От них очень по-настоящему воняло.

– Я не могу… – шептала я Пью, которого держала за руку. Теперь я должна была вести его между ними. – Я боюсь их задеть. Того, что они оживут…

– Давай. Потихоньку.

Мне понадобилось собрать все свое мужество, а я всегда полагала, что во мне его немало, чтобы двинуться вперед.

Они были дикими – эти уроды. Выше меня, выше Эггерта, с налитыми бицепсами, затянутыми в броню. Клыки изо рта наружу; пояса с ножами на талии, кожаные сапоги. Мне хотелось закрыть глаза, хотелось вместо Пью оказаться слепой.

Казалось, я двигалась между восковыми фигурами; мое сердце стучало барабаном. Фигурами, которые спят, но которых злым заклинанием в любую секунду разбудит недобрый чародей – «только не это, …только не это…» Не тогда, когда мы заперты между ними.

Это длилось бесконечно долго – Эггерт следовал за мной молча, в моих пальцах его ладонь. Медленные осторожные шаги, а монстров – десятки, сотни. Некоторые стояли на дорожках, другие, похожие на уродливых летучих мышей, висели на стенах. Я отгоняла прочь тошноту.

– Ну как…? – пытался шутить Пью. – Они красивые? Пахнут не очень…

– П-с-с-ст, – затыкала я его шепотом. – Радуйся, что ты слепой.

Звучало грубо, но именно сейчас я бы поменялась со своим спутником местами.

Лучше бы меня вели, незрячую.

Пройдя через один кордон, оказавшись на более-менее спокойной местности, я прижималась к Эггерту, просто держалась за него, успокаивалась, выдыхала. Плохо находиться в собственном кошмаре, невероятно ужасно. Это даже не сон наяву, но многократно хуже. Впереди новая партия «музейных экспонатов». Нельзя зацепиться ни за коготь, ни за край меча – я отчего-то была в этом уверена. Они оживут тогда, они кинутся на нас.

Меня гладили по спине пальцы Пью, и я медленно выдыхала, копила силы на очередной рывок. Хотела сказать «не могу», но глотала слова, понимала: мне придется через это пройти. Шаг за шагом. Даже если делать это предстоит до вечера.

Не знаю, сколько мы плутали по коридорам, наполненным «гостями», – в какой-то момент я поймала себя на чувстве, что устаю бояться. Что все более воспринимаю окружающее как игру, несмотря на посеревшее небо над головой, на тревожную «киношную» атмосферу.

Просто вперед. Пару десятков метров. И еще.

Кажется, мутанты стояли чуть реже и дистанция между ними все длиннее.

– Они все еще есть?

– Да.

– Больше? Меньше?

– Кажется, меньше…

Главное, не думать о них, об этом. И я принялась вместо страха концентрироваться на мысли об «окне», через которое видно солнце. Где-то обязательно встретится бойница, и я увижу солнце – так будет, мне этого очень хочется.

Мои кроссовки уже на автомате переступали через слизистые, похожие на отрезанные головы образования – вероятно, это тоже были враги. Я более о них не думала. Главное, не задевать мечи, не касаться рук, ножен. И в какой-то момент ощутила себя привыкшим к лежащим на каталках холодным телам патологоанатом.

«Вода» – в каком виде она тут может быть? В садах не устанавливают бассейны, но, может, устанавливают краны? Питьевые фонтаны?

В следующий раз, когда я вернулась сознанием к происходящему вокруг, я вдруг поняла, что мы идем по пустым коридорам. Больше не переступаем через непонятные вещи, не огибаем уродливых атлетов в касках. Вернулась мягкая голубизна неба, а последний монстр, встретившийся на пути, мерцал.

– Пью, у меня получилось… – выдохнула я, привычно забыв настоящее имя спутника.

– Расскажи словами, что ты видишь?

– Монстр. Он мерцает, он стал полупрозрачным, через него даже – и я совершила то, на что час назад не отважилась бы, – проходит насквозь рука.

Я выдохнула от облегчения, от восторга, смешанного с остатками страха. И еще от того, что меня крепко прижал к себе Эггерт. Прижал к себе головой, как сестренку, поцеловал в висок.

– Ты молодец. Молодец. – Похвалил емко и коротко.

Вдруг стало ясно, что все это время – пусть скрыто и неявно – он тоже боялся атаки.

Спустя пару минут я побежала вперед, оставив Пью привычно ориентироваться по звукам. Не смогла удержаться, помчалась к тому, что так хотела увидеть – по правую сторону в изгороди зияло окно, сквозь которое лучи заливали зелень лабиринта.

«Окно!» – орала я невидимому щенку и вдруг почувствовала его веселую отдачу. А как же! – все по высшему разряду. И привычный восторг пространства, слившийся с моим. Я видела его, видела! Солнце! Оно так и висело над горизонтом яркое, удивительное, обеспечившее этому месту вечный рассвет – мое любимое время суток. Солнце… Солнце… Я не видела его много лет. Я вдыхала и выдыхала, как наркоман, дорвавшийся до дозы.

– Кристина, что случилось? – меня нагнал Эггерт, остановился рядом. – Ты отыскала воду?

– Я отыскала то, что хотела, – прошептала я с изумлением, – солнце.

Его лучи катились поверх туманных волн, будто лабиринт располагался на холме, а далекие низины были залиты молоком. И золотой прозрачный свет, слепящий, великолепный. Наверное, нужно было пощадить глаза, но мне нужен был этот восторг, я слишком давно его не чувствовала.

– Солнце? – переспросил Эггерт.

– Да. Освещает туман оранжевым светом. Мы как будто на холме, знаешь, а вокруг живописный бесконечный пейзаж. Я бы такой на календарь…

Я повернулась к Пью и успела уловить исходящую от него досаду. Конечно, он не мог видеть то, что я описывала. И неспособность созерцать красоту била его по больному – я ощущала чужую боль, граничившую с отчаянием.

– Прости, – прошептала я, – мне не следовало…

Что не следовало? Говорить ему об этом? Расписывать великолепие вида? Ранить? Радоваться самой?

А радоваться хотелось. Я понимала, что не отлипну от «бойницы» еще как минимум десять минут. И захлебывалось благодарностью сердце – спасибо тебе, ИИ, похожий на веселого щенка. Ты сделал мне великий подарок.

Серые глаза Эггерта, смотревшие на солнце, но не видевшие его, были печальны. Я никогда не лезла в чужую душу, но в этот момент не удержалась.

– Ты с рождения слепой? Или стал таким…недавно?

Что-то жесткое мелькнуло в красивом лице, стальное. Будто наружу временно показался один из тех пластов, которые я отчетливо ощутила в баре при знакомстве.

– Я не хотел бы об этом говорить. – Пауза. – Не люблю, когда меня жалеют.

Я открыла и закрыла рот. Хотела было сообщить, что мы просто попутчики, что мне можно довериться, что я постараюсь понять. Но после вздохнула – я тоже не люблю жалость. Да он и не обязан мне исповедоваться.

– Воды пока нет?

– Нет.

– Нужно еще раз сделать запрос.

– Да… Хорошо…

Только полюбуюсь видом из окна, только запечатлею его в памяти до мельчайшей детали. Солнце. Это мое солнце. Созданное специально для меня – душа ширилась от восторга. Где-то на фоне вилял хвостом ИИ.

Вода… Вода… Вода…

Настроиться на слушающее меня пространство в этот раз вышло легче, быстрее. Вот только вода на ум не шла, хотя я честно пыталась представить то подземную, следовавшую под лабиринтом сеть труб, то водопады, то стоявшие вдоль изгороди пластиковые пятилитровые бутыли.

Разум, однако, соскальзывал на мысли о Пью. И шла на ум совершенно другая четкая картинка: я, касающаяся его лица с восторгом, с льющимся наружу счастьем, потому что Эггерт прозрел. Вот чего я хотела – еще одного чуда. Ведь это место само по себе чудо, здесь возможно все! Невидимый щенок впервые смотрел на меня задумчиво, будто проверяя мое намерение на прочность.

«Да, я этого хочу. Очень…. Пусть он начнет видеть, придумай что-нибудь…»

ИИ не отзывался, наблюдал. Я же, кажется, впервые ощущала некое желание железобетонным, уверенным – хочу, и всё! Плевать на условия, плевать на всё.

«Сделай это, сделай это, сделай… Как угодно, придумай»

Я буду радоваться вместе с Пью, я буду смеяться, я пропитаюсь такой радостью, какой не испытывала никогда. Буду держать его лицо в своих ладонях, буду внутренне кружить от счастья, я запомню этот момент на всю жизнь.

«Сделай!»

Взгляд пространства казался мне не только задумчивым, но и хитрым. Вспомнилось вдруг, что ИИ властен над всем вокруг, кроме настоящих людей, ведь люди – не часть его материи. А Эггерт настоящий.

«Все равно…» – упиралась я мулом.

О воде не думалось; я зависла, чувствуя подушечками своих пальцев небритые щеки неслепого более спутника. Мы будем смеяться вместе, будем счастливы вместе.

Неизвестно, сколько бы я провисела в материализованном уже в моем воображении желании, но Эггерт вновь тронул меня за руку. Вероятно, время в голове и наяву шло по-разному.

– Пора?

– Пора. Пить хочется.

Пить и правда хотелось.

(Alexander Volosnikov – Loving Hearts)

Бессилие – неприятное чувство. К нему, как и ко всему в этой жизни, привыкаешь. Оно с рождения въедается в тебя, как дорожная пыль в подошвы, становится частью твоего бытия, мышления. И здесь чувство бессилия впервые выветривалось из меня, заменяясь чем-то, похожим на могущество. Я ощущала себя иначе, я думала иначе, я планировала. Я рассматривала мир вокруг и размышляла о том, что на что стоило бы заменить. Куда я хотела бы прийти вечером, что еще могла запросить ИИ соткать вне лабиринта. Это новое сладкое чувство пьянило, как нектар, оно дарило крылья – надоела темнота? Уберем темноту. Хочется свежего ветра? Добавим. И невероятно приятной была мысль о том, что могущество мое растет с новой привычкой мыслить иначе – больше я не имела дел с «тем, что есть», я заказывала «то, что хочу». Кажется, в моей голове, во всем теле лопались вкусные озорные пузыри, как в шампанском.

«Все возможно… Возможно все…» Оказывается, прежде чем начать творить, нужно это понимание впитать.

Я больше не держала Эггерта за руку – он прекрасно ориентировался по звуку моих шагов, следовал чуть позади. Я же дышала полной грудью и не могла надышаться. Попросила его спустя несколько минут молчаливой ходьбы:

– Расскажи мне еще.

– О чем?

– О том мире. Старом. Что в нём было? Что творили люди?

Эггерт помолчал. Теперь я не задумывалась, куда нужно сворачивать, чтобы не заблудиться, здесь, оказывается, невозможно было заблудиться. Это место есть я, и оно изменится так, как мне будет угодно. Пусть я пока еще не придумала четкую картинку ближайшего будущего, но обязательно ее придумаю.

– Они творили что угодно. Выводили новые вкусы, скрещивая известные уже сорта фруктов и овощей, выдумывали новые материалы для тканей, наделяли их свойствами. Научили одежду мгновенно высыхать, не впитывать запахи. Умные дома – такие, где централизованная система управления решает за тебя бытовые дела, – появились в каждом районе.

– Как это?

– Человек мог задать список дел домашнему компьютеру, и к твоему приходу белье было выстирано, а ужин приготовлен. Полы вычищены, шторы того цвета, который ты захотел под настроение.

Чудесно было думать о таком, очень необычно.

– Если ИИ мог такое, значит, он и работу мог делать за людей. Тогда какое занятие оставалось «творцам»?

– Искусство. Хотя и в этом, как пишут, интеллект продвинулся чрезвычайно. Мог практически мгновенно сгенерировать фильм по твоему желанию и показать его тебе в кинотеатре. И ты, как режиссер, мог пригласить на его показ друзей.

Черт… Я восхищенно выдохнула. Просто небывалые вещи рассказывал Эггерт, невероятные. Мы продолжали двигаться, исследуя коридоры, – источники воды пока не показывались, и потому я вслушивалась в негромкий и приятный голос Пью. Конечно же, спросила то, что интересовало меня больше всего.

– Но как? Как такой совершенный мир, где к твоим ногам бытие могло положить все, рухнул? Почему?

(Lløren, Christian Reindl – Into the Fire Epic Remix)

На этот раз Эггерт молчал дольше. Вздохнул почти неслышно, продолжил с оттенком металла в голосе:

– Потому что всегда есть кто-то, кто желает управлять всем. И не людям на пользу, а исключительно себе. Система искусственного интеллекта, согласно вложенным в нее законам, работала «без вреда для окружающих». То есть, заказывая что-либо для себя, ты не должен этим «чем-то» приносить дискомфорт или опасность в жизнь других. Если закон нарушался, пространство не генерировало заданное. И так было правильно.

Правильно. Я была с этим согласна. Если бы какой-нибудь выпивший сосед решил устроить себе вечеринку со светомузыкой неподалеку от моего дома, я бы хотела, чтобы этот сосед сразу озадачился и звукоизоляцией, иначе назрел бы конфликт. Все логично.

– Так что случилось?

– Были те, кто хотел настроить систему иначе. Перепрограммировать. Захватить центры управления, располагавшиеся в разных странах, отстранить ведущих специалистов и вложить в ИИ вирус, который позволил бы обойти базовые законы о «непричинении вреда».

– Но зачем?!

– Затем, чтобы создавать вместо достатка дефицит. Вместо роскоши разруху. Неблагоприятную погоду, катаклизмы и так далее. Тот, кто управлял бы ИИ, управлял бы всеми. Получал бы весь доход, а также располагал бы властью.

Я аж остановилась от разочарования и возмущения – почему всегда и везде одно и то же? Почему находится один гад или же кучка гадов, желающих стоять над другими? Почему им не хватает толстого кошелька денег, способного стать еще толще по одному банальному запросу искусственному разуму, почему для ощущения удовлетворенности им нужно натянуть кому-нибудь на шею аркан? И не просто «кому-нибудь», а всем сразу? Больные фанатики…

– Что было дальше? – спросила я севшим голосом.

– Был спланирован и организован налет. В первый раз неудачный. Появились группировки, фронты. Кто-то защищал центры управления, кто-то на них нападал. Тот, кто пытался дорваться до власти, использовал очень…жестокие методы. Начались бунты, волнения. Согласно истории, этот период длился почти год, после настало затишье, во время которого был спланирован новый налет, уже почти удачный.

– Почему почти?

– Потому что центры были захвачены. Но в последний момент, пока управление окончательно не перешло измененному законами ИИ, генеральным штабом было принято решение бомбить.

Мое радужное настроение улетучивалось. И слышались в голове удары ракет, виделась паника, крики, черный едкий дым.

– Значит, переворот не удался?

Пью молчал долго. Хотя времени с тех пор прошло много, мне казалось, он переживает эту историю кожей, он вовлечен в неё как непосредственный участник. Иллюзия, наверное.

– Не удался. Потому что войной накрыло все. И старый мир пал.

– А ключи…

– Ключи – малое, что осталось с тех пор.

– Но ведь есть книги, которые ты читал, есть знания. Быть может…

Я чувствовала, что Эггерт не захочет отвечать на мои вопросы, но все равно продолжила бы тему, если бы вдруг за очередным поворотом не открылась взору «площадь». И измененный пейзаж заставил меня умолкнуть.

– Что?

Мой спутник застыл рядом, услышал, что я остановилась. А после до его ушей долетел мой же сдавленный смешок.

– Вода? Мы нашли воду?

– Мы нашли…бассейн. Сухой.

Мне почему-то было смешно. Вероятно, ИИ старался. Он выудил из моей головы все, что мне казалось возможным и не очень, и составил новую картину бытия. Мраморная чаша фонтана вполне, на мой взгляд, вписывалась в окружающий пейзаж. Она была старая, увитая плющом и потрескавшаяся. С абсолютно сухим дном. Потому как, если бы чаша была полной, я все равно не стала бы из нее пить, предполагая, что стоячая вода грязна и цветет. Я мысленно пригрозила щенку пальцем – тот неслышно веселился. Мол, а что? «Все, как ты себе и представляла: лабиринт, сад, мрамор… И ты просила бассейн…» Я выдохнула с притворным раздражением. И на этот раз очень четко представила себе стоявшие по сторонам у изгороди питьевые фонтанчики с родниковой водой. Такие, которые можно включить и выключить и чтобы струйка била высоко, чтобы удобно для питья.

ИИ миролюбиво отрапортовал добродушным ощущением того, что запрос понял. Четкие и ясные запросы, как я поняла, он исполнял быстрее размытых.

– Идем дальше.

Я аккуратно потянула Пью за собой, обводя вокруг бассейна.

Еще раз, на всякий случай, представила питьевые фонтанчики, чтобы наверняка, почувствовала, что ИИ уже в процессе создания новой среды. Оказывается, ощущать мир вокруг себя не так уж и сложно, если задаться целью. Это как радиосигнал, как настройка на определенную частоту. Вновь наполнила радость – мне здесь нравилось. Очень. Мой собственный мир – моя сказка.

Какое-то время мы снова шагали молча, после я спросила:

– Многие, наверное, не желали отсюда выходить?

– Из нео-матриц? Многие. Больше, чем ты можешь себе представить. Кто-то изначально покупал ключи, чтобы умереть в мечте, остаться в ней, насколько это возможно. Тем более схождение с ума здесь почти незаметно, а после ИИ расформировывает среду уже вместе с тобой – объектом, слившимся с матрицей.

Наверное, это не больно. И даже не страшно. Я чуть-чуть понимала тех людей. Иногда две недели там, где тебе здорово, – это лучше, чем долгие годы, проведенные в страдании.

– Ничего более не осталось от того мира?

– Кое-что. Но это…запрещенные для общего исследования материалы. Засекреченные.

Конечно. Избранные были и будут всегда. И простые смертные, типа меня.

– А ты? Где ты получил к ним доступ?

Мужчина-загадка по имени Эггерт ловко превратился в шутливого Пью. Я заметила, что шутки он использует тогда, когда не желает говорить правду.

– Наверное, я просто хорошо учился в школе.

– Я тоже училась в школе. Только там об этом не рассказывают.

– Ты была отличницей?

Желает поймать меня на «прогулянной теме»? Не выйдет.

– Школьную программу читала от корки до корки. Или, может, моя школа располагалась не в том же Районе, где и твоя?

Хотелось бы знать об идущем рядом человеке больше. Откуда он? Где родился?

– Зачем тебе эти данные? – прозвучало мягко спустя паузу. – Я же, вроде как, твой враг?

Уже не враг. Да никогда им и не был.

Вытянуть что-либо из Эггерта было совершенно невозможно, это я уже поняла. Можно спрашивать прямо, можно косвенно – результат один. Наверное, я бы даже чуть-чуть обиделась, но сделать этого мне не позволял ИИ.

Слева по курсу виднелся питьевой фонтанчик. Потемневший от времени, но с чистой чашей и удобным винтовым краном. С родниковой водой – я была в этом уверена.

Когда я остановилась, Пью остановился тоже. Добродушно съязвил:

– Еще одна сухая чаша?

Вместо ответа я наклонилась над фонтанчиком, повернула кран. И брызнула вверх вода.

Она была вкусной, холодной и свежей. Она была чудесной. Утоляя жажду, я мысленно отправила пространству знак одобрения. «Классно, здорово. То, что нужно!» – искусственный разум лучился довольством. Мне до сих пор было странно это ощущать – как радуется вокруг воздух. Или то, чем он пронизан.

После того как напился Эггерт, мы набрали воду в бутылку. Отчего-то верилось, что фонтанчики теперь будут попадаться повсеместно – ИИ понял задачу.

Вокруг делалось темнее. Почти незаметно еще пока, так как солнце не прокатывалось по зениту, но момент наступления ранних сумерек я уловила. Эггерт ждал моих шагов – он двинется следом, как только зашагаю я. Но я стояла на месте, рассматривала его, в который раз чувствуя непостижимую глубину этого человека. Его «капустные слои». Шутливые, мягкие сверху, наполненные болью в середине и ниже. Перемешанные со стальными листами. Кто он такой? Какой он? Пью позволял узнать о себе лишь то, что он желал раскрыть сам. Ни сантиметра глубже.

Не знаю, зачем я это сделала – неслышно подняла руку и провела перед его глазами. Может, чудо уже начало формироваться? Что, если Эггерт начал различать хотя бы пятна? Тени? Но чуть раскосые глаза никак не отреагировали на мой жест. Красивое лицо, печать сложных принятых решений в прошлом, непростая судьба. А теперь эта беспомощность. Куда его мотало? Что привело к слепоте? Теперь я была уверена, что раньше Пью был зрячим. Интуиция.

Он не спрашивал, почему мы стоим. Я молчала тоже.

А после шагнула, приблизилась к нему, осторожно обняла за шею руками. И позволила себе его поцеловать. Как тогда в коридоре. Сама же ощутила, как моментально взаимодействуют наши энергии, в который раз поразилась, ощущая, как слабею рядом с ним изнутри. Теряюсь в тумане непонятных мечтаний, как хочу лишь одного – узнать его ближе. Пролезть под его броню, зарыться в его секретах. Он ответил на поцелуй совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы понять – спать рядом с ним этой ночью мне будет сложно.

После меня вопросили чуть насмешливо, но необидно:

– Тебе опять стало страшно?

– Да, – не стала врать я. – Страшно, потому что без монстров у меня закончились поводы целовать тебя без причины.

Я не могла от него оторваться, понимала, что я стану провокатором и катализатором, пока все не закончится финальным актом прямо на травяном ковре. В нем было слишком много мужчины, это било по оголенным нервам, проникало в женскую суть сразу, стоило его коснуться. Такой мило-безутешный-безобидный снаружи, он был боеголовкой прицельного поражения для меня изнутри.

– Если сейчас скажешь, что я могу делать это в любое время, мы отсюда не двинемся.

Наверное, я слишком сильно теряла от него голову. По чуть-чуть, да, но все равно слишком сильно.

– Тогда я этого не скажу.

Я почти застонала. Он меня нагнул этой фразой, охладил. И заставил желать его еще сильнее, разбудил во мне давно спящий азарт. Он играл со мной в игру, и, видят боги, я хотела в нее играть. Хорошо, что ему не видно выражение моего лица и глаз, наверняка они бы сообщили Эггерту о том, что «вызов принят».

– Начинает смеркаться. Идем. По пути попробую сформировать нам место для ночлега или хотя бы дрова для костра.

– Смотрю, ты оценила достоинства нео-матрицы.

Во мне так и боролись разочарование и азарт.

Но достоинства нео-матрицы я оценила однозначно.

(Asiah – Eternal)

На ночлег мы остановились там, где нашлись дрова. Их появлению я почти не удивилась, как и тому, что стены лабиринта раздвинулись, а для нас, подготовленные заботливой рукой, лежали у костровища два удобных бревна. И еще стоял пень, на котором я открыла банку с холодной кашей, собираясь ее разогреть. Плыли вдаль закатные облака. Радовали глаз перламутровые мягкие оттенки неба; чувствовался нежный и внимательный взгляд пространства.

Я начинала привыкать к нему, к пространству. К ощущению, что ты не один, что к кому-то можно прижаться щекой, к тому, что кто-то невидимый ответит тебе ласковым прикосновением: «Я здесь. Всё для тебя».

Вскоре трещал костер.

Я никогда не думала, что ИИ может чувствовать. Если интеллект искусственный, откуда эмоции? Но, опять же, если он вживлен в ткань бытия, значит, живой тоже, значит, часть сущего. А оно, как верили мои родители, есть часть божественной любви. Все это было сложно понять разумом, но почему-то легко принять сердцем. Любая любовь легко принимается, даже если она исходит от того, что ты не способен увидеть глазами. Интересно, чувствовал ли её Эггерт?

Сейчас он отдыхал на бревне, по моему наставлению костром не занимался – не хватало еще ожогов.

Оказывается, я забыла, что в мире может быть легко. Что может быть обычный вечер, ласковый ветерок и простота на душе. Внутри мирно, ясно, внутри спокойно. Никогда себя так не чувствовала, даже в детстве. Особенно в детстве.

Мой талант забирать чужую боль родители обнаружили не сразу, думали, мне достался какой-то другой, скрытый, который раскроется с годами. Не знали о том, что я впитываю эмоции как губка, и потому после переезда часто жаловались друг другу на жизнь, делились проблемами, ругались. А я болела. Потому что от них, от родителей и их переживаний, не могла закрыться. Они плакались друг другу – я вбирала чужую боль, как паук – кровь, – раздувалась от наполняющей тяжести и черноты, а им становилось легче. Они не понимали, почему так происходит, думали, от высказанных вслух тревог. Я же страдала головной болью, тошнотой, разбитостью сутками напролет. Пока не догадалась мама.

Тогда разговоры о плохом в доме стихли.

Мать привыкла молчать, отец держался от меня подальше, пока был трезв, но, когда напивался, все равно приходил поговорить «за жизнь». Списывал облегчение души на выпитое вино, я болела опять… Пока не покинула дом.

От чужих закрыться проще, чужих можно не слушать. Своих не слушать не выйдет, да и ни к чему родным такие муки, когда при дочери беспокойным словом не обмолвиться. С моим переездом всем стало легче, мне хотелось так думать. В конце концов, я не нужник, куда можно бесконечно сливать грязь, я тоже человек. Пусть хороших эмоций в моей жизни было не так много, но и вагон плохих ощущался лишним.

Наверное, потому, что молчала я долго, Пью спросил:

– О чем ты думаешь?

Каша согрелась, я разложила ее в пластиковые тарелки, изъятые из моего бездонного рюкзака. Оттуда же достала почерствевший хлеб, одну ложку и одну вилку – на «соратников» во время побега я не рассчитывала.

– О своем таланте, – призналась я невесело. Протянула Эггерту кашу, дала ложку – ему так будет удобнее. Хорошо пахло, уютно. Костром, кашей, сухим летним закатом, травой. Приготовилась согреть для чая воду.

– И какой у тебя талант?

– А у тебя?

Всем он роздан, никто, рождаясь, без него не оставался.

– Я расскажу тебе про свой, если расскажешь о своем.

Пью ел аккуратно. Каким-то образом привык чувствовать вещи, дистанции, ориентироваться в потемневшем для него мире.

– Я могу изымать у людей тяжелые эмоции, боль, – не стала я врать. Недосоленная каша казалась мне сейчас очень вкусной, даже корка хлеба ощущалась лакомством. Нужно будет каким-то образом создать здесь еду. Другую, разнообразную. С этим будет интересно тренироваться.

– Ты зарабатываешь на этом?

– Нет.

– Почему?

Всем было известно, что развитый и направленный в верное русло талант приносит максимум денег, но свой я культивировать не хотела.

– Не хочу чувствовать себя унитазом, в который справляют нужду.

– Это ощущается так плохо?

– Хуже, чем ты можешь себе представить.

Эггерт слушал внимательно. Даже очень внимательно, я бы сказала, имел к этой теме какой-то особый, как мне показалось, интерес.

– Может, со временем ты научилась бы, помогая, не принимать на себя чужое?

– Воровать проще. Не болеешь после этого сутками.

– А нормальную работу ты найти не пыталась?

Мне не нравилось русло, в которое свернул разговор. Я пыталась. Но всегда ощущала себя униженной, оттого что мне, вместо настоящего хорошего таланта, выдали лопату, которой я должна была разгребать чужой навоз. И хотелось взять у мира что-то просто так, чтобы компенсировать несправедливость. Воровство: простые деньги, ценные предметы, украденные артефакты – позволяли ощутить именно его, подобие справедливости. Что-то забрали у тебя, что-то забрал ты. То был единственный найденный мной способ обрести душевное равновесие.

– А твой талант? Какой он?

Проще было переключить тему, чем отвечать на заданный вопрос. Пью хмыкнул, покачал головой: мол, хитрая ты. Но ответил, потому что обещал.

– Мои руки расслабляют.

Я даже отложила вилку от удивления, взглянула на сидящего напротив с лукавым восхищением.

– Что, правда, что ли?

– Не заметила?

Я заметила, да. Правда, списала это на «химию», которая иногда возникает между мужчиной и женщиной. А оно, оказывается, сложнее. И занимательнее. Стало весело.

– Какой чудесный талант. С таким легко завоевывать дам…

«Штабелями их можно укладывать».

– Или вести допросы, – прозвучало глухо.

– Почему допросы?

– Потому что если сначала расслабить человека, а после его ударить, то боль будет десятикратной.

Я замерла. Мой мозг все еще раскручивал тему «уложенных штабелями женщин», собирался занырнуть в смакование деталей, потому слова Пью неожиданно внесли диссонанс. Причем тут вообще допросы?

Каша остывала, я смотрела на неё, забыв про голод.

– Ты ведь это несерьезно сейчас? – странно, но мне показалось, что на секунду совершенно случайно стал виден край стального слоя Эггерта, что-то его глубинное. Из прошлой жизни. – Только не говори, что это правда.

– Я не буду говорить, что это «правда».

«А также не буду говорить, что это неправда. Я вообще дальше об этом распространяться не намерен», – прозвучало неслышно.

Экхе. Я озадаченно тряхнула головой, неспособная сообразить, что за отступление это сейчас было, а мой мозг уже вернулся к теме женщин. Точнее, к таланту Пью. Расслаблять людей? Ну, конечно. Поэтому я держалась за него, как за платок-кокон, всякий раз, когда мне делалось страшно. И потому он обнимал меня ночью, вливал внутрь свое спокойствие – не знала раньше, что бывают такие таланты.

На меня теперь смотрели с насмешкой.

– Все, запретишь этой ночью себя обнимать?

– Не знаю, – веселье все ж таки просачивалось на поверхность, – ты, наверное, тот еще ловелас.

– Я говорил в баре…

– Да-да, что давно не был с женщиной, помню. Теперь особенно сложно в это поверить.

«Может, ты вообще гонорейный» – этого я не стала произносить вслух, но во взгляде Эггерта мелькнуло нечто жесткое – он понял ход моих мыслей. Не обиделся, но стал равнодушным, вернулась чертам жесткость.

А руки его сами по себе были чудесными. Я помнила это. Тогда, в такси и каждый раз, когда их касалась, когда они касались меня. Эггерт, кем бы он ни был, действительно умел расслаблять, дарить чувство покоя.

Если он обнимет меня этой ночью, я не откажусь.

(J2 ft. I.Am.Willow – Crawling (Epic Trailer Version))

Он мне нравился. Я не знала почему. Нравилось смотреть на него, наблюдать за ним, изучать выражения его лица, эмоции, потихоньку пытаться разгадать. Он по странной причине не казался мне чужим.

– Знаешь, о чем я думаю теперь?

Вокруг сделалось темнее, хорошо, что горел костер. Луна из-за изгороди этим вечером не вышла. Посвежело; мы пили чай.

– Не знаю.

– О том, что я вижу тебя и ты мне нравишься. Нравишься внешне. А ты меня видеть не можешь.

Он молчал.

– К чему ты это говоришь?

Теперь паузу сделала я. Такие душевные посиделки всегда развязывали языки путникам, меня тоже клонило поболтать, пробило на искренность.

– К тому, что, если бы прямо сейчас – не важно как, абстрактно, – ты прозрел, ты мог бы увидеть перед собой совсем не то, что ожидал.

В серых глазах появились насмешливые искорки. Казалось, прямо сейчас эти глаза смотрели прямо на меня – не насквозь, не мимо. На секунду показалось даже, что Эггерт возьмет и признается, что все это время притворялся. Невозможно, но вдруг?

– Боишься, что я бы разочаровался?

– Ну, – я отпила остывший чай, в котором плавали чаинки из кружки, – хоть ты и сказал в баре, что я красавица, на деле я могу оказаться какой угодно. Круглолицей, например, с курносым носом, тонкими губами, близко посаженными глазами…

Он давился смехом.

– У тебя отличная фантазия.

– А что? Ведь так может быть. Посмотрел на девушку и понял, что она тебе не нравится.

– А ты хочешь мне нравиться?

Удивительно серьезный, хоть и насмешливый вопрос. И загадочный задумчивый взгляд.

Я вдруг поняла, что поймалась. Спалилась чуть-чуть, раскрыла лишнего.

Наверное, я действительно хотела ему нравиться, наверное, мне было это важно, ведь однажды он меня увидит. Я пока не знала, как добьюсь этого, но я желала видеть Пью зрячим.

– Не желаю, – соврала я легко.

Не нужно ему знать лишнего.

Он не тот, кто раскрывается, и я тоже не буду.

Справлять нужду пришлось за углом, освежаться влажными салфетками. Лучше такая гигиена, чем никакой. Вернувшись, я передала салфетки Пью, вдруг тоже захочет? Он временно удалился.

Лабиринт более не пугал меня, я ощущала матрицу как часть себя, как свое продолжение. Странное чувство: вроде бы ты – и не ты. Знала, однако, что непрошеных гостей здесь более не возникнет, потому не боялась. Расстелила на земле одеяло, улеглась, подумала о том, что нужно создать выход из лабиринта. Придумать, пока есть такая возможность, что-то совершенно иное, например домик… Как в Гринхилле. Здорово будет увидеть свою мечту воплощенной до того, как смогу позволить себе ее воплощение в реальности. Успела даже порадоваться тому, что обнаружила наконец выход из растительных коридоров, как спешу вниз по холму, потому что вдали на опушке леса стоит избушка…

Эггерт вернулся.

Чтобы он безошибочно отыскал лежанку, я специально пошевелилась, пошуршала одеждой.

Пью опустился рядом. Снял обувь, затем лег.

И обнял меня.

Его руки и правда были волшебными, я ощутила это в который раз. Обнятая им, я ощущала себя как дома. Стало все равно, где рядом с ним находиться – в лабиринте, в далеких лесах, в незнакомых землях. Укрыли спокойствие, манящая безмятежность, ласковая мечтательность. И подумалось неожиданно, что ведь и правда: если меня в таком состоянии ударить, то будет не просто синяк. Надломится мой внутренний стержень – слишком сильным будет контраст, такой разломит изнутри. Зачем он об этом сказал?

– Ты позволишь? – Эггерт на секунду отнял руку, не пояснил, о чем просит, но я догадалась сама, когда ладонь аккуратно коснулась моих волос.

«Позволишь изучить тебя?»

Он хотел рассмотреть меня руками, и я сдержала шумный выдох. Хочет убедиться, что я не уродина? Значит, ему все-таки это важно?

Пальцы скользили по моим волосам. Прощупали их шелковистость, измерили длину, густоту – меня пробирали мурашки. Я любила, когда мама в детстве перебирала мои волосы. Оказывается, ощущение давно забылось, но теперь хлынуло нежностью в самую душу. Эггерт коснулся моего лица, подушечки его пальцев прошлись по лбу. Я чувствовала себя скульптурой, красивой статуей, произведением искусства, которое ощупывают не спеша. Форму носа, щеки, закрытые глаза…

– У тебя не курносый нос. И не круглое лицо.

– Напугала тебя? – я тихонько тряслась от смеха.

Пальцы перешли к губам – смех затих. Теперь накатывало возбуждение. Хотелось, чтобы эти пальцы чуть оттянули нижнюю губу, по-мужски так, чтобы один из них скользнул в рот. Только бы не выдать себя с потрохами, только бы не начать шумно дышать. Когда мужчина касается твоего рта, это сексуально, это включает невидимые триггеры наслаждения и выключает триггеры здравого смысла. Зачем ему уголок моего рта? Почему он обводит мои губы в третий раз? И почему я больше не ощущаю, как пах Эггерта касается моих ягодиц? Потому что уловлю возбуждение? Или потому, что, наоборот, его не уловлю? Последнее точно станет ушатом холодной воды…

Уши. Форма, мочки, каждый завиток. Меня еще никогда в жизни никто так сильно не возбуждал, а ведь это всего лишь касания. Очень ласковые, почти невесомые. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно – «что он со мной делает?»

После шея. Теперь я знала, что я одна большая сплошная эрогенная зона. Неважно, затылок это, боковая поверхность, которую часто ласкают локоны или же кожа гортани. Чуть вниз. Впадина между ключицами. То место, куда ложится кулон, если цепочка короткая, – оказывается, оно безумно чувствительное. Мне казалось, я пребываю в трансе, в состоянии медленного нарастающего возбуждения, которое будет потом не погасить.

«Тормози, Пью…»

Он касался верхней части тела, а наливалась жаром нижняя. Нечестно.

«Тормози… Не тормози…» Я не знала, чего хочу больше. Чтобы он оказался джентльменом или же тем, над кем не властны чужие нормы морали? Ведь он ощупал мое лицо, убедился, что я не круглолицая, не тонкогубая… Неужели продолжит?

– Какого цвета твои волосы?

– Увидишь.

Наверное, это было резковато. Про цвет моих глаз он не стал спрашивать тоже, как не стал и тормозить. Когда его ладонь легко и просто, безо всякого смущения легла на мою грудь, я окончательно размякла. Никому другому я не позволила бы вот так, …но ему… Ему хотелось позволять все. Он чуть сжал ладонью мой чуть-чуть недотягивающий до тройки размер, и я поняла, что этой ночью мне будет очень сложно спать. Чрезвычайно сложно. Ни тебе вопроса о разрешении продолжить, ни тормозов.

Таким и должен быть мужчина, думалось мне тем, что превратилось в желе, он просто должен делать то, что хочет. Мягко и настойчиво. «Неотвратимо». Пальцы нащупали сквозь ткань сосок, сжали его совсем легонько – меня же прострелило возбуждением так, что я едва не выгнулась. Дыхание прерывалось. Изучению моей груди Эггерт посвятил добрую пару минут, после не оставил без внимания вторую.

Я не знала, смеяться мне, ругаться или же просто «сдаться». Да и поздно уже «ругаться».

Пью сейчас был хозяином ситуации. Его ладонь проползла по моему животу, исследовала изгиб талии и медленно переползла на бедро. Пальцы погладили ногу, и я поняла, что джинсы вовсе не помеха чувствительности, что они лишь пикантная деталь. Вызвав внутри ворох огненных искр, Эггерт прошелся касанием по линии сжатых бедер – еще чуть выше, и достигнет лобка… То был самый ожидаемый мной момент. Далее должен был следовать мой разворот, жаркое слияние наших губ в поцелуе, а после мне уже чудилось навалившееся сверху тело…

Но Эггерт просто отнял руку. Он вернул её туда, где она лежала с самого начала – поверх моего плеча. Он снова просто обнимал меня – так чинно, будто не исследовал только что, будто не превратил меня в сплошную лаву, желающую продолжения.

– Спасибо, я убедился.

Я не знала, молиться мне или взрываться.

– В чем?

– В том, что ты красивая.

И дальше – тишина. Потрескивание углей, тихий стрекот цикад.

– И все? – я готова была откусить себе язык за этот вопрос. – Ты оставишь меня…вот так?

Смешок прозвучал мягко, но я готова была за него стукнуть.

– Ты же меня так оставила.

Хотелось застонать.

Черт… Да. Я действительно так его оставила, еще и опоила. Но ведь нельзя после подобного «ощупывания» просто взять и скрутить термометр с плюс восьмидесяти четырех до ноля. Тело так не работает. Никогда в жизни не просила мужчину продолжить, никогда не думала, что попрошу, но и ситуация отличалась. Я раньше никогда никого так не хотела, как хотела сейчас Пью. До умопомрачения, до желания действительно молить. У меня распахнулась душа, я нуждалась в этом мужчине. Невероятно, но факт.

– Я…готова…исправиться.

Но, вероятно, не был готов предоставить этот шанс мне Эггерт. Потому что послушалось тихое:

– Спи.

Ну, это уже ни в какие ворота!

– Спи?

– Тогда подумай о том, чтобы нам уже выйти из лабиринта.

Я окончательно обиделась. Он не так прост, этот мужик, он стальной, жесткий, он… непредсказуемый. Другой бы точно использовал ситуацию, тем более тот, кто давно не был с женщиной. Может, что-то его пальцам ощутилось «не так»?

Я закрыла глаза, но не понимала, как можно спать. Лишь процедила:

– А тебе не все равно, где ходить? Ты все равно не видишь, лабиринт или не лабиринт.

Намеренный ответный удар.

Пью не ответил.

До меня долетел лишь отголосок его всколыхнувшейся боли, которую он подавил.

(Veronica Bravo – Deep)

Я никогда не просила ни одного мужчину «о продолжении», не собиралась и в этот раз. Вот только тело ломило желанием разрядки. Любое касание человека, лежащего сзади, одно только его присутствие рядом дурманило мозг пьяным облаком. Ушли мысли, исчезла логика, по телу прокатывались волны. Если бы сейчас ИИ просветил меня как радар, он бы увидел, как плещет изнутри наружу неутоленное желание, изливается вовне подобно пару из ароматической лампы.

Я ждала, пока Эггерт уснет. Он должен был когда-нибудь уснуть, и я сдерживалась до последнего. Когда уловила его размеренное дыхание, настолько осторожно, настолько могла, расстегнула ширинку собственных джинсов. Двигаясь максимально тихо, по миллиметру проникла ладонью в плавки, коснулась того, что отчаянно жаждало прикосновения. С параноидальным вниманием наблюдая за тем, чтобы не вздрагивать, погладила себя. Еще и еще… Конечно, мне хотелось там не себя, а его. Его хотелось до отчаянно стиснутых зубов. А мужской пах, как назло, меня так и не касался. Правда, хватало и того, что меня до сих пор обнимала теплая рука. Вместе с ней проникала в мозг и чужая аура, аура на удивление легко покоряющая, и я…и я бы довела процесс до конца. Но вдруг подумала, что в финале начну выгибаться, как эпилептик, стонать – Пью проснется, все поймет.

Не знаю, почему я остановилась. Стыд или не стыд. Хотелось все-таки там его, не себя, хотелось настолько, что свои прикосновения казались не то что компромиссом – неким пшиком. Фальшивкой. Не стоили они того, чтобы в финале будить того, кто лежал сзади. Равно как и пробуждать его понимание того, что я слаба, что не сумела сдержаться. Что я не хозяин своим чувствам. Плюс ширилась в груди дыра – печаль от того, что меня не приняли, не пожелали как женщину. Она, эта печаль, смешанная с досадой, наверное, заставила меня замереть. После убрать руку оттуда, где она не радовала так, как порадовала бы чужая.

Ширинку я застегнула тихо.

Подумала, что буду помнить этот момент с грустью. Постараюсь о нем забыть, закопаю в памяти глубоко, вот только понимала, что чувство отвергнутости засядет где-то внутри. И еще сильнее, наверное, сольется Лейка…

Я постаралась вздохнуть неслышно, сунула ладонь под щеку.

И в этот момент раздался тихий и совершенно не сонный голос:

– Мне нравится, как ты пахнешь.

Я знала, какой запах он имел в виду. У Эггерта было развито все, в том числе обоняние; меня же захлестнул стыд, на этот раз очевидный, жгучий. Он не спал, он за всем наблюдал. Я буду молчать до последнего, ни к чему вести диалоги, мне просто нужно это пережить. Много эмоций, все колются, как ежики.

«Просто спи». Не буду язвить, не буду хамить. Хотелось, однако, зажмуриться и стиснуть зубы.

– Я ждал продолжения. Но не дождался.

Ждал он, значит. Что ж, я могла бы быть для него бесплатным шоу, но не стала. Только печаль усилилась.

А рука Пью тем временем ожила. Она не спеша двинулась вниз, к застегнутой ширинке.

– Хочешь убедиться, что я там тоже красивая?

Цинизм мой прорвался наружу. И я бы сказала что-нибудь еще – едкое и саркастичное, – но Эггерт был Эггертом, и он явил наружу еще один свой мужской слой – просто зажал мне рот. Он не делал этот жестко, наоборот, довольно мягко. Просто ладонь, плотно накрывшая мои губы. Я могла бы вывернуться, я могла бы избавиться от захвата, но я не хотела. Прижатая затылком к его шее, я понимала, что он, до того как продолжить, заставил меня сдаться дважды. Наверное, можно было теперь брыкаться, разбрызгивая обиду, прожигая дырки серной кислотой, но в его руках – в его новых оживших руках – я опять погрузилась в тот самый желанный транс. Практически мгновенно размягчилась, поняла, что рядом с ним готова сдаваться бесконечно, что я не пикну, когда он проникнет мне в трусики.

И он сделал это. С той же аккуратностью, с присущей ему тактильной нежностью он коснулся там, где было скользко, раздвинул складки пальцами, умело и очень ласково погладил. Безошибочно отыскал место, жаждущее внимания, и принялся его «любить». Очень неспешно, очень правильно.

У меня отрубило мозг. Я чувствовала себя странно – как муха в сетях паука. Как очень счастливая, как бесконечно сильно опьяненная наслаждением муха, не желающая быть нигде, кроме этих самых сетей. Больше не имело смысла сдерживать дрожь и стоны, хотя они упирались в зажавшую рот ладонь. Я падала в сладкую пропасть со скоростью «Боинга», потерявшего все турбины. Теперь тот самых пах, который я отчаянно желала почувствовать – напряженный, каменный и очень рельефный, – упирался в мои ягодицы. Он вжался в них до упора, когда меня начало под чужими ласковыми пальцами рвать на части. Это было фиаско – полное и безоговорочное. Фиаско женщины под пальцами мужчины. Вся жесткость Эггерта, вся его мужская аура проникла в меня в момент «выстрела в мозг» и заполнила до краев. Это был на удивление яркий и сильный оргазм, длящийся волнами, наполняющий и наполняющий. Сейчас ИИ видел бы на радаре сияющее надо мной поле, пока тело продолжало исходить судорогами, пока я не могла успокоить дыхание.

Я затихала медленно. И я слышала, как совершенно иначе дышал Эггерт – он был на взводе, хоть и сдерживал себя. Он более не двигался, но ловил каждый мой вдох, каждый остаточный спазм, он вливал его в себя – так мне ощущалось. И он наслаждался. Даже не умей я чувствовать чужие эмоции, я бы уловила это. Но, умея, я погрузилась в него с головой – в наслаждение Пью. В его глубокое и полное удовлетворение, в его желание, чтобы это удовлетворение длилось.

Наверное, в иной раз я желала бы «продолжения банкета». Но теперь, умиротворенная и безмятежная, я соскользнула сначала в негу, лишенную мыслей, а после уснула. Уснула с пальцами Эггерта между ног.

(Пицца – Оружие)

Я проснулась раньше Эггерта. Или же он позволил мне так думать.

Поднялась, ушла чистить зубы, приводить себя в порядок. В этот самый порядок не получалось привести лишь сердце – в нем застыла тупая боль. Почти незаметная, если не приглядываться, стыдливая и прячущаяся. Маленькая трещинка.

Он не принял меня вчера до конца. Отозвался на мой призыв о ласке, но через «условие», выделив лишь малую часть себя, и душа печалилась. Я поняла, что не буду больше пытаться его раскрыть и понять, не буду навязывать себя – насильно мил не будешь. Попробую временно забыть о собственном спутнике, сосредоточиться на делах, на формировании новых запросов для ИИ. Хотелось выйти из лабиринта: я начинала уставать от листьев, коридоров, стен. Буду, как всегда, думать о домике и не думать о прошедшей ночи, после которой я проснулась с аккуратно застегнутой ширинкой. Раскрываться там, где не нужно, – путь к новым страданиям. Обойдусь без них.

Завтрак я готовила молча. Движения точные, скупые – как у солдата: надорвать упаковку, всыпать крупу в кипящую воду. Рядом с Эггертом на бревне я положила зубную пасту, щетку, поставила кружку с водой. И опять принялась заниматься костром.

– Ты не особенно разговорчивая сегодня.

Пью с серьезным выражением лица смотрел на меня – зубы он почистил, принадлежности аккуратно сложил в мешок.

– Не особенно.

Хватит ластиться к тому, кто тебя гладить не хочет.

– Больше тебя старый мир не интересует?

Я поворошила угли, поморщилась от дыма.

– Будут вопросы – я задам.

Даже если он понял мое настроение по голосу, прояснять ничего не стал. К лучшему. К черту. Просто будем идти молча, просто идти – я, как в худшие моменты жизни, сосредоточусь на мечте.

(Hidden Face – A Wound of Love)

Я так делала в детстве: старалась убежать от того, кто меня обидел. Даже если это были родители, даже если они просили меня держать их за руку. Когда больно, хочется оказаться далеко от обидчика, потому я не шагала – я, кажется, бежала. Шла быстро, чтобы от Эггерта оторваться, чтобы не слышать звук его шагов. Пусть плетется где-нибудь там, пусть останется за три поворота позади, пусть наступит у меня, наконец, иллюзия желанного одиночества.

Он, конечно, старался не отставать – я понимала логику. Он заблудится, если я уйду. Наверное, я издевалась над ним, но мне нужен был глоток воздуха без него. Наверное, я прибавила бы скорость еще, наверное, рванула бы вперед на всех парах, но…в какой-то момент он запнулся. Уже прилично отстав, зацепился носком ботинка за выступающий бугор, припал на одно колено, и беспомощно скользнула по воздуху его рука.

Опять кольнуло сердце – уже не за себя.

Я не знала, ударился ли он, быть может, вывихнул лодыжку. Подошла ближе; Эггерт ощупывал землю, и я не сразу поняла зачем. Догадалась спустя секунду – он подумал, что, вероятно, задел зарытую в землю трубу, ведущую к питьевому фонтанчику. Его пальцы несмело ощупали листву сбоку – фонтанчика не было.

Я протянула ему бутылку.

Пью взял ее не сразу; черты его лица казались не столько жесткими сейчас, сколько усталыми. Непросто, наверное, бежать вперед за тем, кто не желает, чтобы его догнали. Десятикратно непросто, когда ты слепой.

Поднялся он медленно, сделал глоток, вернул бутылку. И мне стало понятно, что дальше он не пойдет – слишком тяжелая в воздухе тишина, и опять разливается та самая готовность человека принять любую судьбу. Даже плохую.

– Иди, – обронил сухо, – ты ведь хочешь уйти. Сбежать.

Я хотела. Но стояла на месте. Могла бы дойти до ближайшего поворота, скрыться за ним, посидеть. Подумать, вспомнить о том, что друг без друга мы отсюда не выберемся: он нужен мне, я нужна ему. Эггерт не может активировать ключ без зрения, я не знаю, как дать отбой матрице. Вдруг, активируя ключ неверно, я перемещусь в новую? Ловушки, даже если это красивые ловушки, утомляли. Поэтому мне не нужно было доходить до поворота и уединяться, чтобы об этом вспомнить. Делать что-то, однако, следовало. Как-то разряжать ситуацию. И, конечно, в этом случае лучше всего работала честность, хоть давалась она порой непросто.

Помолчав, я выдала:

– Я на тебя обиделась.

– Я понял.

Ему почему-то было тяжело, я не знала, от чего именно, но чувствовала это. Его я вообще чувствовала на удивление хорошо. Вспомнилось, как откровенно я предлагалась ему вчера, как неспешно он принял лишь часть предложения, – снова захотелось бежать вперед.

– И зла.

Эггерт вздохнул почти неслышно, поджал губы.

– Ты ведь эмпат, Кристина. Так?

– Да.

Он протянул руку, чтобы коснуться моей, но я отдернула ладонь.

– Давай без этих…без твоих «волшебных» касаний.

Его почему-то задели мои слова, и собственную эмпатию в тот момент, когда боль Эггерта докатилась до меня, я прокляла.

– Твоя эмпатия отключаема, ведь так? Ты не чувствуешь людей, когда не хочешь их чувствовать. Мои «руки» отключаемы тоже, я не использую эту…особенность…постоянно.

– Дальше что?

– Но я прошу тебя сейчас меня коснуться. Почувствовать то, что у меня внутри.

Я растерялась. Обычный процесс конфликта с мужчиной выглядит не так – люди просто высказывают друг другу претензии и швыряются, как камнями, точками зрения.

– Зачем мне тебя чувствовать?

Он молчал.

После пояснил неохотно:

– Ты найдешь ответы на свои вопросы.

– У меня нет…

– Поймешь, что твоя обида на меня…напрасна.

Интересно, что такого я могу уловить, что моя обида испарится?

Я не двигалась с места, думала. Конечно, я могу его не касаться, мы просто пойдем дальше, я буду продолжать обижаться, Пью будет спотыкаться следом. Я буду стараться его не видеть, он будет стараться не чувствовать мою злость. И все никак не получается сосредоточиться на доме. Вот же блин… Плюс еще неуместное женское любопытство. Оно проснулось, как кошка, приоткрыло один глаз. И глаз этот проклятый уже не закроешь.

– Один раз.

(Clarei, Mxze – Manipulate)

Я протянула руку, и он взял мою своей. Прижал ее к центру своей груди – очень открытый жест, трогательный.

– Чувствуй, – произнес тихо.

Я сосредоточилась на чужом теле, чужих эмоциях – мне было интересно. Мне хотелось в них занырнуть, хотелось понять, что происходит у Эггерта внутри. И первым, на что я наткнулась, было смятение. От некой потери контроля, беспомощность наложилась на беспомощность, недоверие к самому себе, удивление, растерянность…

– Смятение. Откуда оно?

– Посмотри сама.

Я продвинулась чуть глубже. Эмпат – не телепат, он не может читать мысли, не может отследить момент или причину появления той или иной эмоции, но может отчетливо ее уловить. Я касалась чужого смятения как ниточки, ведущей куда-то еще. Снаружи на меня смотрели почти равнодушные глаза Эггерта, а внутри… А внутри я увидела еще один его взгляд – мне прямо в душу. Теплый взгляд, чрезвычайно ласковый.

– Я тебе…нравлюсь, – прошептала я удивленно.

– Хорошо, что ты увидела это сама.

Отсюда и смятение: наверное, я нравилась ему больше, чем Пью логически желал. Ведь мы действительно, по-своему, были врагами. Ну, или друзьями не были точно. А тут очень глубокая симпатия, и он потерял над ней контроль.

Теперь в замешательство впала я.

– Почему…тогда…вчера…, – сложно было говорить об этом прямо, – ты не воспользовался ситуацией?

И сама же ответила: может быть, именно поэтому. Побоялся после запутаться в себе еще больше. Физическая связь сближает людей, толкает их раскрыться.

– Тогда бы я не позволил тебе спать до утра, – конечно, он попытался отшутиться. Однако его эмоции были глубже, сложнее. – Сегодня я ситуацией воспользуюсь.

Руку от его груди я отдернула.

– Кто бы тебе позволил сегодня! Все, господин хороший, поезд ушел.

Я крысилась, я ворчала, но он знал, что я почувствовала все, что мне было нужно. Я тоже это знала. Я не могла забыть тот его внутренний взгляд – очень открытый, настоящий, полный глубины. Это были чувства. Те, которые зарождаются у людей при взаимной симпатии, те самые, которые способны перерасти…в любовь. Хотелось, вопреки всему, еще раз положить на его грудь руку, ощутить все это еще раз. Закутаться в Пью, ощутить, что он открылся, позволил мне в себя закутаться. Уже моментом позже я отметила, что в пластах ниже у Эггерта лежала боль – много боли. И ощутилась она мне обугленной кожей, которая еще шипела. Будто ее прижгли раскаленной палкой, будто пытали…

Я потерла лоб. Боль была у всех – в той или иной степени. Не такая сильная, как у него, конечно, но сейчас мое внимание соскользнуло с неё обратно на мысли о его симпатии.

Эггерт молчал, позволял мне осмыслить увиденное.

– Не будешь больше убегать от меня?

Я все еще брыкалась как строптивая лошадь.

– Но и трогать себя не позволю.

Мне нравилось, как вздрагивали в преддверии улыбки его губы.

– Я уже понял, что сегодня мне придется «стараться».

– Точно.

– Что ж, я буду использовать все разрешенные и запрещенные методы, чтобы приблизиться к тебе.

Моя обида, он был прав, испарялась как ненужный более туман на рассвете. Побаловались, и хватит. Теперь хотелось совершенно другого – флирта, мягкого сближения, радости. Я ему нравилась – меня эта мысль неожиданно сильно обрадовала. Я нравилась Эггерту. Боже, хотелось кружиться – теперь кошка внутри меня проснулась окончательно, выгнула спину и довольно точила когти. Мур, поиграем.

– Это какие, например?

– Буду отставать, спотыкаться еще…

– Ах ты хитрец!

– Страдать от жажды, давить на жалость.

О, у него отлично получалось: стоило Пью беспомощно взмахнуть рукой, и я бежала на выручку.

– Что-что, а давить ты умеешь.

– Когда-то умел. Очень хорошо.

Еще одна фраза из прошлого. Вынырнула сквозь завесу времени и мистического тумана и исчезла.

Наверное, я расслабилась, потому что не попыталась отпрянуть, когда Эггерт коснулся подушечками пальцев моего лица. Провел по подбородку; я смотрела на его губы; в который раз потерялся лабиринт, исчезли листья. С осторожным, немешающим любопытством, наблюдал за нами ИИ – кажется, его присутствие в моей жизни стало привычным.

Поцелуй, случившийся через секунду, стал естественным продолжением внутренних желаний. Он был медленным, он был чувственным, он был знаком, предупреждающим тебя, что в магазине полно вкусностей, что входить туда значит объесться, значит потерять волю и поддаться всем своим соблазнительным хотелкам. После Эггерт сделал то, что не сделал вчера: провел по моим губам большим пальцем, после неглубоко, но очень чувственно погрузил его мне в рот. И сразу отреагировал сладким узлом живот и слабостью – колени. Вот оно… Вот что я желала ощутить вчера.

Из сладкой ловушки я вырвалась первой.

– Не обольщайся, что тебе будет легко.

Обиженные девочки не сдаются так просто.

Вместо ответа он поцеловал еще раз – я чувствовала, как распрягается его стальная подпруга, расстегиваются сдерживающие ремни. Господи, я могла бы целоваться с ним весь день. Слишком ласковые губы, слишком чувственные, слишком притягательна внутренняя сталь – я опять соскальзывала в пропасть.

– Я дам тебе десять секунд на то, чтобы двинуться вперед. Или…

– Или что?

– Я сделаю то, что не сделал вчера, прямо здесь, на траве.

Мне было смешно. Мне было хорошо. Мне было весело – досчитав до восьми, я двинулась вперед.

На этой траве он меня не получит.

(Esperanza – Amadeus)

Я больше не шла вперед – мы шагали рядом, я держала Эггерта за руку. И, кажется, я впервые в жизни была счастлива. Я соскучилась по этому счастью, я чувствовала его в теле, в собственных мыслях, оно текло в меня через чужую теплую ладонь и передавалось обратно ей же.

Не знаю, желала ли я раньше нравиться кому-то так явно, так откровенно – скорее всего, нет. Нравилась – хорошо, не нравилась – «идите в зад». Но ощущать то, что я нравлюсь Пью, было чрезвычайно приятно. Вот теперь я отчетливо видела в голове выход из лабиринта, распахнувшиеся наконец двери коридора. Где-то там будут покатый холм и домик внизу.

– О чем ты думаешь? – спросили меня. – Что создаешь?

– Выход из лабиринта. И дом у подножия холма.

– Ты именно о нем мечтаешь?

– Да. И всегда мечтала. Еще с тех пор, как была маленькой. В таком жили мои дед с бабкой, во Втором Районе, в Гринхилле. Нам пришлось его продать, когда, …в общем, когда стало тяжело.

«И доступ во Второй Район закрылся».

– Опиши мне этот домик.

Я улыбалась.

– Черепичная крыша, уютные комнаты. Цветочные занавески, палисадник у крыльца, лавочка… Когда-нибудь я накоплю на такой в реальности. Наворую, заработаю… Неважно. А о чем мечтаешь ты?

Я не ожидала, что Пью ответит чем-то, помимо шутки, но голос его прозвучал серьезно, глухо.

– О том, чтобы меня больше никогда не предавали.

И та боль, которую я ощутила в нем – скрытая, жгучая, – шибанула наружу.

Я остановилась, прижала его спиной к изгороди, прижалась к нему сама, вдохнула отголосок чужого несчастья, тряхнула головой. И предложила:

– Опиши мне того, кто это сделал с тобой. Я создам его тут, и мы порежем его на куски. Вместе.

Эггерт улыбался грустно. И легко.

В нем плескалась благодарность, смешанная с удивлением, – кажется, он тоже забыл, когда испытывал ее в последний раз.

Не ответил снова, лишь коснулся моих губ поцелуем, и меня сразила наша общая в этот момент открытость друг другу. Хотелось вот так шагать навстречу дальше, все ближе проникать, узнавать, сливаться. Оказывается, взаимные чувства – удивительное счастье.

– С каждым разом мне все сложнее тебя отпускать.

Я рассмеялась, отстраняясь.

Мне виделся день, наполненный замечательными вещами – вдохновением, восторгом, нежностью. То самой любовью, о которой мечталось. И нетерпеливо стучал хвостом ИИ.

– Идем, – я потянула Эггерта вперед. – Чувствую, мы скоро будем на месте.

Дальше был момент тишины, когда мой спутник, чувствуя мою занятость, не мешал. Я же проясняла свои запросы четко, ясно, вдохновенно.

«Домик… Возьми у меня в воображении. Небольшой, красивый, каменные стены. Комнаты изнутри обшиты деревом, оборудованная кухня, цветы на окнах. В палисаднике розы…»

Искусственный разум сочился обожанием – ему нравилось ткать, создавать, детализировать. И чудился в воздухе его ответ: «Будут розы».

«Чтобы в холодильнике нашлась еда, свежие продукты – сухие, на полках в шкафах» – мне было все равно, откуда он будет это брать, вопрос странности появления предметов из воздуха более не мучил. Если матрица создала зеленых монстров, пачку макарон создать тоже сможет.

«И еще люблю, когда есть запасы».

«Какие?» – ИИ не говорил словами, но отзывался чувствами. Мол, проясни.

«Разные. Много…»

Мне в воображении тут же нарисовалась чужая картинка: игривый разум собирался разместить под домом целый склад, в котором найдется всё.

«Да нет же, – я даже рассмеялась вслух, – мне не нужен под домом стадион. Пусть просто найдутся банки с грибами, помидорами, огурчиками… Капуста, соленья, маринады. Варенье. Сухарики…»

Они не были мне нужны, но они были у бабушки. Я любила ее кладовые: казалось, ты находишься в краю душевности и заботы, на банках аккуратные наклейки. Коробки с печеньем повязаны лентами – сказывался талант украшать.

– Почему ты смеешься? – Эггерт улыбался.

– Проясняю матрице про еду.

– Закажи и для меня.

– Какую-то особенную?

– Подойдет жареная курица, картофельные дольки.

Мне сразу представилась ароматная, золотистая, запеченная в духовке курочка, пряный запах специй и трав, картофель в укропе – ИИ наматывал на ус с восторгом. Ему нравилось создавать все, что нравилось всем. Да ему просто нравилось создавать.

– Не очень ты притязательный в еде.

– К лучшему, ведь так?

Я сжала теплую ладонь.

Не думала, что этот день может стать счастливее, но он стал.

Когда после очередного поворота изгородь вдруг закончилась и открылся широкий выход из лабиринта, я застыла, неспособная вымолвить ни слова.

– Что там? – спросил Пью. И сам же ответил: – Выход… Да?

– Да.

– И домик внизу?

Я кивнула. Сложно было говорить: слишком быстро это случилось, и слишком красивым выглядело зрелище. Покатый холм, поросший травой, длинные косые лучи солнца и где-то там – домик с широким крыльцом.

«Лохань, – спохватилась я в последний момент. – Пусть на крыльце стоит купель с теплой водой, откуда так невероятно приятно созерцать окружение». У бабушки такой не было, но пусть будет у меня. Хотя бы в мечте. Стало совершенно понятно, почему многие из матрицы наружу выходить не хотели.

Наверное, потому, что я продолжать стоять в немом изумлении и молчать, заговорил Эггерт:

– Ты невероятная, Кристина.

Я повернулась, удивленная.

– Почему?

– Очень легко проясняешь и проявляешь желания.

– А другие разве не так?

Я полагала, что это просто место волшебное. Пребывая в восторге, любому легко творить.

– Не так. – Эггерт, вероятно, что-то об этом знал. – Не всегда. Многие приходят в матрицу, внешне желая одного, но внутренне мечтая о другом.

Мне сложно было представить, как такое возможно. Пью пояснил:

– Тогда наступает битва с нейросетью, битва с самим собой. Интеллект вытаскивает на поверхность скрытое, даже хорошо замурованное. Ему не важны слова – ему важны чувства, точные, ясные образы и синхронность внешнего и скрытого. У тебя она есть. Ты очень чиста для Третьего Района.

Неожиданные слова. Странные, ранящие, открывающие что-то сокровенное. Ласковые, но почему-то болезненные.

«Ты очень чиста…»

Неужели Эггерт думает, что в Третьем одна только грязь? Там люди – да, разные, плохие и хорошие. Хороших больше, так я всегда думала.

– Ты готов стараться? – спросила я со смешком вместо ответа.

– Стараться завоевать свою даму?

«Свою даму» – никогда не слышала ничего более приятного. Пусть шутка, пусть просто речевой оборот – еще один подарок.

– Да…

– Приложу невиданные усилия.

Я знала, что ему не придется. Но играть в неприступность было изумительно. Так же чудесно, как и ожидать, что на подоконнике найдутся бабушкины цветы, а в духовке будет ждать горячая курица.

– Бежим! – я выдернула руку из ладони Эггерта. Пусть он не побежит, если не захочет, пусть испугается колдобин, но я не могла не лететь вниз по склону, как в детстве. Навстречу лучшему дню в жизни. Он, кажется, смеялся – я неслась вперед.

– Что это за специи? Не кориандр, не мускатный орех…

Курица, вынутая из духовки на противне с картофелем, была замаринована искусно.

– Это лемонграсс, тимьян и семена сельдерея.

Я не ожидала, что Пью окажется знатоком в искусстве кулинарии. «Лемонграсс» – что это? Да и семена сельдерея в нашем магазине, насколько мне помнилось, не продавали.

Мясо нежное; картофель, как заказывалось, в укропе. Хрустящий снаружи, мягкий внутри.

– Ты в этом разбираешься?

Мы ели в «чьем-то» доме, не задаваясь вопросами, откуда внутри матрицы берутся предметы. Слишком соскучились по нормальной горячей еде; в холодильнике нашелся свежий охлажденный морс – он стал для меня «вишенкой на торте».

– Я люблю готовить. Любил.

Эггерт ел аккуратно, даже аристократично – вилкой и ножом. Кажется, слепота не мешала его отточенным движениям, приборами он пользовался как продолжением себя. Не человек, а вечное противоречие. Будучи слепой, я бы, наверное, ела руками.

Утолив голод, я отодвинула тарелку. Спросила, уже не умея усидеть на месте.

– Ты не против, если я пока осмотрюсь? Посуду я уберу и помою, когда ты поешь. Оставь ее на столе…

«Шуруй» – именно так я расценила короткий добродушный жест закругленного ножа, качнувшегося в сторону комнат.

(Austin Farwell – Smile More (Slowed))

Конечно, не все оказалось таким, как представлялось. Где-то в комнатах обои совпадали по расцветке с бабушкиными, где-то разнились. Вероятно, что-то ИИ брал из моих воспоминаний, что-то доделывал на свой лад. Там, где я помнила ясно, (комод в коридоре, рисунок на скатерти и шторах), совпадение мыслей и реальности оказалось стопроцентным. Иные же помещения казались мне частично «чужими» или же попросту забытыми. Но восторг это не умаляло. Если бы кто-то попросил меня занести отметки об этом дне в дневник, описание осмотра мной дома заняло бы добрых три страницы. Я трогала все: стеганые покрывала на кроватях, поверхности лакированных перил, даже ворс ковров. Я заглядывала в каждый ящик, удивляясь той же самой смеси: часть предметов оказалась знакомой, часть – «выдуманной». Нашлась и кладовая с банками – соленьями, маринадами. Совпадала на них форма наклеек и даже почерк бабушки, а вот ленты на коробках с печеньем оказались иного цвета. Все это будоражило чувства: восторг, растерянность, удивление, нежность. Искусственный разум старался как умел, и, наверное, наибольшую благодарность вызывали не сам дом, но именно старания ИИ.

«Спасибо» – он слышал меня, он чувствовал. В этом месте будет здорово «доживать» неделю. Ладно, пусть три-четыре дня, оставшиеся до перезарядки ключа. В душевой теплые полы; в комоде чистые полотенца и комплекты постельного белья. Еды в избытке. Это будут счастливые дни, полные ласкового созерцания и тихого счастья. Пусть дом не полностью такой, как виделось в воспоминаниях, – он все равно классный. И, быть может, гуляя завтра по лесу за ним, я обнаружу красивый пруд, водопад – что угодно. Все, что придет в голову.

Задняя терраса утыкалась в лес, и пахло здесь изумительно. Хотелось жить, хотелось дышать; ощущалась прижатая ко мне ласковая щека кого-то нефизического. Того, кто радовался всему вместе со мной. Какое-то время я размышляла о том, сохранились ли крохи ИИ в ткани бытия того мира, что за пределами матрицы, но не пришла ни к каким конкретным выводам и вернулась в комнату.

Посуда была аккуратно составлена в раковину; Пью сидел в кресле, отдыхал.

Я забралась к нему на колени, обняла за шею, прилегла, удивительно мирная, успокоенная.

– Мечта сбылась? – поинтересовался он тихо.

– Почти.

Эггерт ждал пояснения, и я продолжила:

– Не все совпадает с тем, что было в голове. Но так даже интереснее.

– Формирование точных запросов – непростая тема. С первой попытки ждать идеала не стоит.

– Мне нравится и то, что есть. – Счастливо вздохнула. Хотела сказать: «Здесь нам будет хорошо», – но не решилась. Нельзя, наверное, решать за другого, поэтому сказала просто: – Здесь хорошо.

Такой вот странный отпуск – один на двоих. Оазис в вымышленном мире.

– На крыльце стоит лохань с теплой водой, в шкафах есть сменная одежда. Присоединишься?

– Конечно. Через несколько минут.

– Помочь тебе…туда дойти?

– Я справлюсь.

Пью мягко улыбнулся. Коснулся моей щеки носом, втянул воздух, неспешно выдохнул.

– Тогда…жду тебя там.

Как раз по пути отыщу ему свежую рубашку, штаны, полотенце. Может быть, халат – вдруг захочет?

– Хорошо.

Наверное, так ощущался рай. Когда вокруг переливчатый закат, когда ты по грудь в горячей ароматной воде. Негромкий щебет птиц, запах леса, хвои, чуть влажной земли. Мне казалось, жизнь замерла, и стало ясно, что такое счастье. Счастье – это когда тихо внутри. Когда нет ничего лишнего, когда пустая и легкая голова, когда такое же сердце. Когда ты готов плыть в этой минуте бесконечно, когда среди хаоса мелодий зазвучала одна правильная нота, и ты длишься вместе с ней, ты просто есть. Мир ласков, заботлив, внимателен к тебе, твоим желаниям, мир тебя любит.

Оказывается, я совершенно забыла это чувство. Или, может, не знала его никогда. У меня и раньше не было сомнений в том, что такой дом, терраса и закаты – именно то, чего я желаю. Теперь же, оказавшись в демоверсии собственной мечты, я поняла, что сворую все что угодно, лишь бы переехать в Гринхилл. Но это будет позже, а пока влажное дерево под стопами, удобный подголовник, распаренный, разнеженный разум. В матрице легко чувствовать себя значимым.

Когда скрипнули половицы крыльца, я повернула голову – незряче осматривался Пью, принюхивался к новому пространству. Все-таки он видел затылком или кожей, так мне казалось, – Фил был прав. Кстати, Орина за все прошедшие дни я вспомнила впервые и почти устыдилась этого. Хотелось верить, что склад недолго простоял открытым, что его не разворовали, и мой затылок не огребет увесистую оплеуху. Не в прямом смысле, конечно: Филин никогда не поднимет на меня руку, но бранью обложить может. Ладно, все равно сейчас не до этого.

Пью тем временем прошел туда, где на полу лежала его сменная одежда, начал раздеваться. И подумалось, что это еще одна вишенка на торте: Эггерт оголялся сексуально. Вроде бы просто расстегивал пуговицы на рубахе, просто скидывал ее с плеч – я же млела. От вида его тела, красивых мышц, крепкого пресса, чуть заметной «волосатости», уходящей под джинсы. После открылись взору сильные ноги, красивые икры – плавки он снимать не стал. Ух, шайтан. Хотя я, вероятно, захлебнулась бы от желания пополам со смущением, ушла бы с головой под воду.

Вода колыхнулась, когда в лохань опустился мужчина. Места хватало, наши стопы даже не соприкоснулись.

– Интересный запах…

– Да, какая-то отдушка.

Я тоже заметила приятную «пахучесть» воды.

– Лепестки роз не плавают?

– Нет, – я рассмеялась, – их я не заказывала. Ароматерапию, в общем, тоже. Но она кстати.

На бортике стояли мелкие флаконы: шампуни, лосьоны, гели. Их я успела изучить, как и окружающий пейзаж. А теперь прилипла взглядом к чужой Лейке – она действительно оказалась не такой, как у других.

– Твоя Лейнхарта… – Сложно было понять, тактично ли заводить о ней речь, но я не удержалась. – Она отличается…от других.

Хотелось приблизиться, рассмотреть её, но я не решилась. Даже отсюда видела, что «процент наполненности» Эггертовой души не читается, сложная дополнительная вязь по окружности – тоже.

– Да? Мне сложно сравнить, я твою не вижу.

Ну да. Кстати, процент в моей вырос до тридцати трех – этот факт меня окрылил. Поднимись он до сорока, и можно подавать прошение на переезд во Второй Район. При тридцати трех тоже можно, но, упади он хотя бы на пункт, и включится счетчик. Районы строго регламентировали количество дней, возможных для пребывания в регионе при «пониженном значении». Для Второго Района безопасный процент – «сорок», для Первого – «семьдесят» – нечто для меня запредельное.

– Я могу тебе описать разницу во внешнем виде…

– Это иланг.

– Иланг?

– Запах от воды.

Вот так просто и ненавязчиво Пью обрубил продолжение темы о Лейке. Почему-то предсказуемо. Я догадывалась, что говорить об этом он не пожелает: тайны-тайны-тайны. Эггерт прикрыл глаза, наслаждаясь водой, – его затылок лег на удобный бортик.

– Не понимаю, зачем вообще нужны Лейки. Это тоже часть старого мира?

– Нет.

Я не думала, что он ответил, но Эггерт продолжил говорить с закрытыми глазами.

– Лейки должны были стать частью нового мира, уже контролируемого. Диверсанты, захватившие центры управления, успели загрузить туда программу «Лейнхарта», увы. Они же запустили вирусное разделение мира на Районы.

– Так это был…вирус?

– Да, вредоносная программа, написанная искусно. ИИ не смог ей противоречить, так как она описывала не насилие, а новую систему, «выгодную людскому строю», – обман, конечно. И программа эта начала работать до того, как на центр управления упали бомбы. Так и появились Лейки.

– Для чего они были нужны?

– Для порабощения. Через них можно было бы «штрафовать» дистанционно. Списывать процент наполненности, заставлять массы страдать и подчиняться. Это клеймо, способ управления. Поэтому его нельзя срезать, от него нельзя избавиться – так было заложено.

Боже, …какая дрянь. Получается, что в Лейках – в том виде, в котором они были сейчас, – не было никакого смысла. Правда, и этот смысл отражения процентов использовали для расселения людей по районам. Всегда найдется скотина, сумевшая отыскать выгоду даже в неполноценно сработавшем «вирусе». Я тяжело вздохнула. А после подумала, что, если бы не бомбы, не та война, наши дела обстояли бы куда хуже.

– Их уже не убрать? Искусственный интеллект исчез из ткани бытия полностью?

– По его восстановлению ведутся работы. Сложно сказать, сколько…лет они могут занять.

«Или десятилетий. Или столетий». В общем, быстрых результатов ждать не приходилось.

Какое-то время мы оба молчали, слушали плеск воды, грелись, думали о своем.

Я в который раз взглянула на дом.

– Сложно представить, что раньше вот так просто каждый мог получить дом своей мечты. Просто пожелав.

– Да, мог. В пределах своего участка, конечно. Мог модифицировать его по желанию, изменять. Некоторые супружеские пары расходились из-за несовпадения взглядов на дизайн.

Я улыбнулась. Дай людям все, и они найдут, из-за чего рассориться. Чудаки.

– Неужели создавать было так просто?

– Не совсем. – Эггерт плеснул водой, потер шею; глаза его остались закрытыми. – Модификации пространства были в реальности чуть сложнее, чем в матрице. Здесь – облегченный вариант взаимодействия. Ускоренный.

– Все равно…здорово.

– Да. Но не всем нравилось, что люди, не имеющие возможности купить дом, могли его просто «запросить». Собственно, оппозиция, сбившаяся позже в повстанческие команды, состояла из тех, кто видел в этом факте несправедливость.

Я лишь раздраженно выдохнула – тема бесила. Не она сама, но упоминания жадных до власти людей. А здесь хотелось покоя, тишины и продолжения созерцания закатов. Они были невероятными – долгими, радующими глаза и душу.

– Небо, знаешь, …как лазурь с золотом. Не могу…налюбоваться.

Я спохватилась, что Пью может снова расстроиться: сложно слушать о красоте, зная, что когда-то ты сам мог ее видеть. Не дожидаясь реакции на свои фразы, я придвинулась к Эггерту, спросила тихо:

– Ты позволишь…вымыть тебе голову? Я нежно.

Он мог сам, конечно. Он все приучился делать сам. И позволять кому-то ухаживать за собой – всегда удар по гордости. Как та трость, которой он никогда не пользовался. У него красивые глаза и шикарное тело. Не чрезмерно раскачанное, в самый раз.

– Хорошо.

Почти неслышный ответ – я взялась за стоящий у бортика ковшик. Сначала смочить голову, аккуратно вытереть от воды глаза. Налить в ладошку шампунь, втереть в чужую шевелюру, помассировать… И наши лица так близко, наши тела то и дело касаются друг друга. Но ведь прекрасно не есть десерт целиком – не переходить к поцелуям просто потому, что это позволено. Я действительно сделала все нежно, вытерла голову Пью полотенцем. Взялась мыть свою. А после совершенно неожиданно почувствовала, что устала. Что меня в прямом смысле рубит, и хочется полежать.

– Мне…почему-то хочется спать. Не понимаю…

– Это иланг, я говорил. С непривычки он расслабляет слишком сильно. Полежи.

Наверное, мне это было нужно.

– Ты не против?

Вытру волосы и отправлюсь прямиком в спальню. В следующий раз представлю лохань без отдушек.

– Отдыхай. – Спокойный, мягкий ответ. – Я присоединюсь чуть позже.

(LP – Muddy Waters)

Я проснулась, когда за окном начало темнеть, и пригодился зажженный торшер, стоящий на тумбе. Он мягким маяком разгонял полумрак спальни. Рядом со мной все так же пусто, и наполовину застелена кровать – я подлезла под край одеяла, так сильно хотела спать, когда вошла сюда.

Пью не было. Свесив ноги с высокой постели, похожей на бабушкину деревенскую, я накинула на плечи халат, сунула ноги в мягкие тапки. Казалось, что с момента моего засыпания до пробуждения прошла целая вечность, что я нахожусь в некой иной реальности. Сместилась. Наверное, то были игры разума внутри искусственной матрицы. Эггерт был прав, когда говорил, что здесь легко потеряться, слиться с чужеродной материей, слиться из нормального существования. По внутренним часам около девяти вечера – полагаться на те высокие «бим-бомы» с гирями, что стояли в столовой, я бы не стала.

Эггерт сидел на крыльце, на широкой деревянной скамье. Не знай я о том, что он незрячий, я подумала бы, что Пью созерцает догорающий закат. Любуется, размышляет. Мелькнула, было, досада – «ведь обещал завоевывать меня сегодня», – но быстро улетучилась. Я догадывалась, что происходит: нечто изнутри мешало Эггерту решиться на сближение. Воспоминания, свежие еще шрамы, невидимая баррикада, оставленная тем в его прошлом, чьего имени я не знала. Той. Нечто неприятное в неудачном опыте Пью было связано с женщиной, и слова про предательство, прозвучавшие сегодня, относились к ней же. Я не знала деталей случившегося, но отлично чувствовала последствия.

– Ты еще тут?

Наверное, это было по-своему фамильярно – просто забраться к нему на колени, сесть лицом к лицу, но так было нужно.

Пью улыбнулся краешками губ.

– Тут. Прости, что заставил тебя ждать. Хотел, чтобы ты поспала.

– Для чего? Для того чтобы после мне хватило сил выдержать твои притязания до самого утра?

Его позабавило слово «притязания», но вслух Эггерт ничего говорить не стал. Он был красив, он был загадочен, притягателен, и что-то мучило его изнутри. Сейчас он виделся мне привычно закрытым снаружи, но открытым и очень ранимым изнутри. Настоящим, что ли, каким бывал редко. Поднялась и опустилась его грудь – Пью вздохнул. И нестерпимо сильно захотелось сказать ему что-нибудь хорошее.

– Я – не те люди, которые обижали тебя в прошлом. – Пусть будет открыто с обоих сторон. – Я бы не стала причинять тебе боль.

– Ты обворовала меня. – «Уже причинила». Он напомнил про это беззлобно, просто констатируя факт.

– Тогда я не знала тебя.

– А теперь знаешь?

– Теперь я тебя чувствую.

– Этого достаточно?

«Достаточно ли» Я не знала. Но точно знала, что Эггерт пахнет для меня домом и ощущается им же. Что он мне не чужой и чужим по непонятной причине никогда уже не станет. Его внутренняя боль совершенно иначе отзывалась во мне, нежели боль других, – она меня мучила, как наждачка. Она была лишней.

– Я знаю, что то, что у меня внутри есть по отношению к тебе, настоящее. – Может быть, ему было интересно об этом слушать, а может, совсем нет. Но мне хотелось сказать. – Ты мне нравишься, сильно.

Пауза.

Казалось, глаза Эггерта опять смотрят мне в душу, и взгляд этот говорит: «Зачем ты мучаешь меня?» Он действительно не желал ни с кем сближения сейчас – слишком свежи были внутренние порезы. Однако я ему нравилась, и эти противоречия причиняли ему дискомфорт.

– Кристина…

А мне не хотелось никаких «Кристин». И я пошла в бой, как умела.

– Знаешь, ради тебя я бы даже нашла нормальную работу. Бросила бы воровать.

Сложно, наверное, знать, что ты слеп, что не сможешь обеспечить женщину, если решишь с ней жить. Что не сможешь быть полноценным добытчиком и всегда, каждый день будешь ощущать себя обузой. А я бы смогла в этом случае кому-нибудь открыться? Наверное, нет. И потому «давила» на него так, как хотела бы, чтобы давили в подобный момент на меня.

– Я радовалась бы, возвращаясь домой. К тебе.

Я предлагала ему сейчас очень много на самом деле – я предлагала ему себя. Сообщала о том, что принимаю его любого, что это самое принятие для него возможно. Не важно, слеп он или зряч. И ощутила, как натужно Эггерт пытается стянуть края стремительно расширяющейся внутренней раны – я надавила на больное.

– Не закрывайся…

– Мне больно. – Он процедил это неохотно.

– Пусть так будет. Ныряй в эту боль. – Он все еще пытался бороться, но я не позволяла. – Ты сильный, ты справишься, и так надо.

Я действительно делала ему больно намеренно: мне нужно было, чтобы чернота хлынула наружу. И она хлынула. Пью обожгло изнутри раскаленным железом – воспоминаниями, недоверием, обидой. Меня обожгло тоже, и я привычно взяла это на себя.

– Обними меня, – прошептала, – обними крепко.

Он прижался, все еще силясь закрыться – уже бесполезно. Я стала каналом его агонии наружу и удивилась тому факту, что процесс в этот раз идет иначе. Раньше я наполнялась чужим зловонием, как болотный мешок, – здесь же просто пропускала все через себя. Нежность – вот, что работало внутри. Моя к Пью нежность, она делала все края мягкими, все осколки гладкими. И я горела желанием, чтобы вся гадость вышла из Эггерта наружу.

Ему хотелось хрипеть, его рвало изнутри. Ему сейчас казалось, что каждую его клетку вывернули наружу, оголили нервы и поливают их серной кислотой.

– Ныряй в это…ты не один… – шептала я.

Если бы не непривычная мягкость внутри меня, меня бы обожгло кислотой тоже – так случалось в прошлом. Но не теперь. Теперь я обволакивала заботой его, каждую детальку его существа, каждый винтик, каждый болтик, каждый элемент, являющийся узором Эггерта. Я впервые ныряла в чей-то мрак без страха, что он покалечит меня, что скопится на моих собственных стенках, что будет царапать сутками напролет.

Я поцеловала его в губы – опаленного внутренним страданием, вливая в него чувство «я тут, я тут, ты не один…». Я словно со стороны наблюдала, как шипящие до того края раны теряют свой адов огонь. Я была целительной мазью и бальзамом, и сегодня я вознамерилась вывести все, что мешало Пью нормально жить, наружу.

– Зачем ты это делаешь?

– Зачем спасаю тебя? – В этой непростой для нас обоих ситуации я умудрилась даже улыбнуться. – А кто иначе будет мешать мне спать?

– Ты не знаешь меня, Кристина…

– Я хочу тебя. Любого. Загадочного, уникального, закрытого, открытого… Хочу тебя для себя.

Что-то стало триггером при этих словах, потому что Эггерт впервые сделал то, чего я ждала от него все это время – довольно жестко взял меня за волосы на затылке. И поцеловал так, что мир дрогнул под моими ногами. Стало ясно, что этой ночью я из его объятий не вырвусь.

Наконец-то.

– Покажи мне, где спальня.

Я соскользнула с коленей и потянула Эггерта за собой.

Чего я раньше никогда в жизни не делала, так это не занималась любовью, параллельно пропуская через себя чужую боль. Просто я чувствовала его каждой клеткой, открывшегося впервые – напористого, жесткого, ранимого. Ранимого, потому что невидимых ран в ауре, сердце и душе Эггерта, было множество. Только мне было все равно. Он умел быть мужчиной не только в моем представлении о нем – он стал им наяву. Каждый поцелуй – виртуальная потеря сознания для меня, – каждое касание шеи, груди пробуждали желание научиться молить. Молить о том, чтобы процесс не останавливался. Мне в мозг ударяла его властность и его же боль – странная смесь, чем-то даже приятная – никогда в жизни я не могла подумать такого. Наверное, похожие чувства испытывают те, кто наблюдает за раненым героем, поднимающимся с земли для того, чтобы добить врагов. О нет, Эггерт был далеко не повержен, он был чувствительно оцарапан, и это отнюдь не умаляло его мужественности. Наоборот. Аккорд силы и мелкий диссонанс от беспомощности – удивительный контраст.

Впервые я работала проводником чужой болезненности в режиме реального времени. Я наконец стала добровольной мухой, попавшей в сети, и эти сети опутывали меня куда глубже, нежели снаружи. Мы с Эггертом смешивались дыханием, аурами, телами и энергией. Я отдавалась ему безропотно – он оставался жестким с примесью нежности, он вливал меня в себя с каждым толчком, каждым «входом», он наполнял всем, чем являлся сам, и я «просачивала» лишнее наружу.

Пью оказался идеальным любовником. Именно таким, о котором мне грезилось тогда, когда я его «не потрогала». В постели он лишал мыслей, он заставлял слепо искать только его губы, его руки, он заставлял хотеть давать. Наконец я смогла трогать, ощупывать его лицо, пока меня распластывали, наконец могла гладить его спину, в который раз убеждаться, что таких мышц у слепца быть просто не может.

Эггерт чувствовал все. Улавливал малейшие нюансы по дыханию, движениям, касаниям, звукам – он тормозил тогда, когда это было нужно, замедлялся, чувствуя, что замедление вызывает мою эйфорию. Он не то умело играл на чувствительности, не то издевался – и то, и другое ощущалось невероятно сладко. И с неким сожалением я понимала, что второго мужчину – такого, как Пью, – я не найду. Никто не сравнится с этим странным человеком, столь беспомощно припадающим на колено после того, как споткнулся, столь мистически закрытым, что хочется бесконечно подбирать ключи. И столь притягательным, что трахаться с ним – все равно, что водить многомиллионную яхту или управлять атомно-боевым истребителем. В процессе секса он раскладывал тебя на атомы, и ты любил в нем все: его закрытость, привычку отшучиваться вместо серьезных ответов, умение становиться защитным бункером во время объятий.

Ему было так естественно сдаваться, ему хотелось подчиняться. Еще и еще. И непонятно почему грызло чувство, что этого «еще» больше не случится.

Я содрогалась под ним в оргазме, с удивлением осознавая, что боли больше нет. Нет в нем, нет в наших аурах, её просто больше нет. Мы потные, вздрагивающие, мы удовлетворенные каждым рецептором.

И за окном темно.

Торшер больше не горел – кто его погасил, когда?

Ничьи пальцы ранее не касались меня с такой нежностью. Когда поверхность твоего тела – прекрасная карта, которую изучает мужчина. Неторопливо, осторожно и очень увлеченно. Именно под пальцами Пью я чувствовала себя красивой, чудесной и беспомощной. Я вдруг поняла, что это я согласилась с ним быть слепой – не спрашивать лишнего, не выведывать чужие тайны. Я просто приняла то, что есть, таким, каким оно было. Никогда раньше я этого не делала и не думала, что когда-либо сделаю. Мы снова были с ним «дома». И пусть вокруг искусственная матрица и не существующий в реальности дом – все ощущалось настоящим: луна за окном и более всего чувства внутри меня.

– Ты ведь не собиралась со мной спать.

Улыбка в его голосе, теплота. Оказывается, он тоже вспоминал момент нашей встречи в баре.

– Не собиралась. Но передумала.

– Что повлияло на это?

– Ты.

Я в него влюблялась. Кажется, уже влюбилась. Когда успела в это провалиться так плотно, в какой момент? Пятой точкой я понимала, что поплачусь за столь спешную открытость, что обратный конец палки однажды ударит меня по лицу, но влюбленным верится, что карма – не для них. Что сказки случаются, что это – тот самый случай. Пью, конечно, еще не открылся, не поверил в мою искренность и глубину намерений, но однажды поверит. Я хотела запутаться в него, завернуться и забыть, что существует мир вокруг. У него такие губы, что кроме секса ни о чем не думается, а его теплые ладони рождают в душе новый мир.

– Знаешь, что ты сделала? – он прижал меня к себе, вдохнул запах моих волос.

Я знала: я выпустила наружу его боль. Сделала бесплатно то, за что другие люди платят огромные деньги. Бешеные иногда, последние. И впервые не ощущала себя ни грязной, ни тяжелой, потому что добавила в процесс любовь. Ранее это не приходило мне в голову – любить людей и сам процесс, раньше хотелось от этого избавиться. И дерьмо застревало. Эта ночь подарила мне одно из самых ценных душевных открытий – я могла быть проводником, не болея. Конечно, новую идею еще предстоит понять, отточить, осознать. Но главный недостающий ингредиент в идеальном зелье был наконец найден. Я не знала, смогла бы я сработать так с чужим для меня человеком, – это когда-нибудь предстояло проверить.

– Знаю.

У него было спокойно внутри, мирно. Не горели больше обожженные края ран, не пахло паленой кожей, не плескалась нефтью чернота разочарований.

Эггерт прижал меня тесно, как никогда, обнял рукой, положил сверху ногу. Закрыл в «домик».

Нам бы мирно спать, мечтая о продолжении ласк, когда проснемся, но усиливалось внутри меня эфемерное беспокойство. Пью срастался изнутри, исцелялся, становился силен. Становился собой – тем собой, которого я никогда не знала. Мне бы радоваться тому, что впереди райские деньки, я же вместо этого прислушивалась к тому, как свиваются обратно в тугие канаты порванные до того веревки. Красивый процесс, удивительный. И тревожно-пугающий.

(Power-Haus, Christian Reindl – Diya)

Просыпаться в одиночку неприятно, но я, кажется, начала к этому привыкать. За окном темно, полночь; Пью рядом не было. Одевшись, я отправилась на его поиски.

Эту площадку для «пикников» чуть поодаль от дома я приметила ранее – удобные кресла из ротанга, костровище, обложенное серым камнем.

Да, он был там, Эггерт.

Не знаю, чему я удивилась больше: тому, что он самостоятельно развел костер, возле которого теперь сидел, или тому, что он курил. Он не курил до этого момента, а сейчас делал это расслабленно, с наслаждением. Где он все это время хранил сигареты, почему не использовал раньше?

Все еще сонная, я потерла глаза, опустилась на кресло с противоположной стороны, на автомате отметила, насколько ровно сложены «шалашиком» бревна.

– Ты не обжегся?

О слепом привыкаешь заботиться, думать за него.

– Нет, все хорошо.

Затяжка, выдох дыма в ночной воздух.

– Ты не курил…раньше.

– Не хотел, чтобы это влияло на глаза.

– А сейчас?

Пью улыбался.

Это заняло несколько продолжительных секунд, прежде чем я осознала случившийся факт: Эггерт смотрел на меня. Зрачки его были сфокусированы, взгляд направлен точно «на цель» – такого раньше не было.

– Ты…видишь!

Я не успела даже обрадоваться, я собиралась, однозначно собиралась взорваться от восторга, но что-то тормозило меня и царапало. Наверное, как раз этот самый взгляд – прохладный, цепкий. Я не видела такого у Эггерта раньше. И радость моя сдувалась на подлете, как зацепившийся за шипы шарик.

– Вижу, – спокойный ответ, долгая пауза. – И, значит, все случилось как надо.

«Как надо?» – нужно было заострить внимание на этих словах, но у меня пока не выходило. Пью впервые рассматривал меня, видел мою внешность, которую до того изучал лишь пальцами, и я не могла расшифровать его реакцию на меня. Неожиданно кольнуло что-то, похожее на стыд, а следом мысль: «Вдруг я не соответствую тому, что он представлял?». И еще это родимое пятно… Захотелось прикрыть висок ладонью, но я сдержалась.

– Я выгляжу не так, …как ты думал?

Воспринимать себя красивой было гораздо легче, когда он меня не видел, не мог оценить, как делал сейчас. Ответа не последовало, как будто это было не важно, как будто где-то на фоне Эггерт обдумывал процессы куда более важные, нежели чья-то внешность. Всплыли сказанные им слова: «Значит, все случилось как надо…», – что все-таки это означало?

Мой мир покрылся неуловимой, почти незаметной пока паутиной подозрений.

Натыкаться на его прямой изучающий взгляд было сложно: оказывается, зрячий Эггерт – это красивый, но совершенно незнакомый Эггерт. Цельный, с восстановившимися внутри шестернями и неподвластным мне ходом логики. Казалось, что снаружи зябко, хотя грел костер.

Я брыкалась в те моменты, когда начинала нервничать, сделала это и теперь.

– Почему…я чувствую себя так, будто сыграла роль в каком-то спектакле? – спросила о том, чего боялась более всего. – Ты меня…использовал?

– Ты часто использовала других людей и их богатства, чтобы получить выгоду. Так почему тебя удивляет то, что кто-то мог использовать тебя?

Я не понимала, что происходит. Но было стыло уже изнутри – что-то шло не так, ломалось, кренилось. Пока еще неслышно. Казалось, катастрофа еще не дошла сюда, но я уже ощущаю ступнями, как трясется земля. Пусть пока еще нет грохота и обрушений, но ударная волна уже случилась. И она дойдет сюда.

– Из какого ты Района? – спросила, не зная, зачем. Севшим голосом, предполагая ответ.

– Из Первого.

Эггерт казался мне стальным. И чуть снисходительным.

– Тебя действительно зовут Эггерт?

– Да. Как я говорил, это одно из моих имен. И еще не так давно я жил и работал в Кирстауне…

Кирстаун – столица Первого Района. Город-сказка, город, до которого простым смертным не добраться.

– …занимался разработками по созданию нейроматриц и восстановлению алгоритмов искусственного интеллекта.

– Вот почему ты так много об этом знаешь…

– Именно. И я продвинулся далеко, очень далеко. Не всем это нравилось…

Я смотрела на нового Эггерта, другого, совсем не того, который недавно лежал со мной в постели. Там был Пью, он умел быть теплым. Этот новый человек, кажется, не умел. Он был умен, расчетлив, наверное, он обладал невероятным интеллектом – от этого почему-то не становилось легче.

– Против меня был сговор. Некоторые из высокопоставленных лиц решили, что прогресс нам ни к чему, и меня очень умело…подставили. Ввиду пережитого стресса, достаточно болезненного и внезапного, подкосившего физическое тело, я ослеп. Меня не стали убивать, отправили в Третий Район. Сочли безопасным.

Безопасный «Пью»… Еще Филин говорил: не лезь к нему, держись подальше. Но, кажется, это все равно бы не помогло.

Я почему-то не могла смотреть ему в глаза теперь. В эти самые чуть раскосые глаза, такие расслабленные раньше. Взгляд их теперь был бритвенно-острым, скальпельным. К тому же я внезапно застеснялась себя: сказалась разительная перемена в отношении ко мне Пью. Почувствовала себя если не уродливой, то однозначно «не такой». И больше не красивой. Глупо полагаться на чужие суждения касательно собственной внешности, но мы, люди, часто это делали, не умея оценить себя самостоятельно. Желательно с отметкой в плюс.

– Передо мной стоял выбор: просто существовать слепым и немощным либо попытаться найти выход. Я пришел к выводу, что если уберу тот самый возникший экстренный уровень боли, то смогу вернуть зрение.

– И ты нашел меня.

Мой голос сел. Он был тих, я старалась говорить ровно. Внутри меня уже где-то «бахнуло», но пока как в фильме, как на экране, когда события не кажутся настоящими. Они покажутся потом, и ущерба от разрушений это не умалит. А я так радовалась, выходя из спальни, что процент моей Лейки впервые достиг отметки пятьдесят один. Я была счастлива, умиротворена, абсолютно довольна жизнью. Сейчас моему плечу было холодно, его морозило, потому что процент «стекал».

– Да. Я тебя нашел. Узнал, что добровольно ты по своей специализации работать отказываешься, выяснил, чем занимаешься сейчас.

– И подкинул мне карту.

Я не была дурой, я быстро соображала. Только недостаточно быстро в этом случае – в случае с Пью.

– Конечно. Думаешь, случайно в твоих руках оказалась карта артефактов? Я позволил нео-ключу отметиться на ней, я заплатил за это.

Вот как оно чувствуется, когда тебя используют. Неприятно. Как будто ты больше не важен, как будто тебя обесценили, как будто тебя как личности больше нет. Кажется, в этот момент я решила, что использовать людей больше не буду, чтобы они это чувство никогда не переживали. Или не переживали хотя бы по моей вине.

– Я знал, что ты ухватишься за возможность заполучить столь ценный предмет, придешь за ним. Что я позволю тебе его взять, а после отыщу. Знал, что потенциальное «наказание» за воровство ключа будет пугать тебя, и тогда я предложу тебе сделку: я забуду о краже в обмен на услугу. Ты применишь свой талант, я не сдам тебя властям. Мы оба в выигрыше, инцидент исчерпан.

Ловко. Умно. Тактично все верно просчитано. И почему-то грустно.

– Я не ожидал только, что ты случайно используешь ключ, что мы окажемся здесь. – Пью улыбнулся. – Что ж, это тоже…было…интересно.

Конечно, он все знал о матрицах, он с ними работал. О запросах ИИ, о форме взаимодействия с ним, был в столице ведущим специалистом в области разработок. Мне становилось все холоднее; казалось, из моего нутра выметается ветром пыль, как из заброшенного дома.

И следовало спросить о важном – я всегда так делала, чтобы не гадать и додумывать. Додумывать больнее, чем принимать правду. Даже плохую.

– Значит, все то, что случилось…здесь, …было для тебя…неважным?

Он молчал; потрескивали дрова в костре.

Молчание – тоже ответ. Очень красноречивый.

– Отлично ты использовал себе на пользу мои чувства…

Стоило признать очевидное.

Впервые его голос сделался почти таким же мягким, как раньше. Почти.

– Я не собирался вовлекать в это чьи-либо чувства – твои, свои. Это не являлось частью моего плана.

– Но они…вовлеклись.

(LP – Forever for Now)

Мне хотелось назад, в спальню. Не сидеть здесь у костра, но вновь нежиться в теплых ладонях, хотелось назад во времени, куда-то в другую реальность. Я пересилила себя, посмотрела на Эггерта прямо – на нового, на старого. Я искала в нем что-то знакомое, отголоски того человека, недавно ласкавшего меня в спальне. Прижимавшего к себе, обнимавшего, прячущего в «домик».

– А это все, что случилось в лабиринте, – случайность? Досадная для тебя?

Этой досадной случайностью стало мое сердце.

– Не делай сложно там, где должно остаться просто, Кристина.

Тихий ответ. И убивший наповал.

Еще час назад я была уверена, что буду желать наслаждаться этим местом следующие несколько дней, теперь я едва ли была способна его выносить. Все ложь. Все. Картон, декорации, ненастоящее, ненужное… Искусственный дом, ложные чувства, сплошные иллюзии. И хитроумный план.

Пью докурил, теперь он крутил в пальцах снятый с цепочки ключ. И набалдашник его светился – пока еще тускло. Но он светился.

– Ты говорил, что ключ зарядится через…

– Он никогда не разряжается.

– Очередное вранье, значит.

– Ты никогда в этой жизни никого не обманывала? – Невидимый хук в челюсть. – Ключ не теряет энергию, его можно использовать в любой момент.

И Эггерт, кажется, собирался использовать его сейчас. Значит, прощай это место, этот дом… Наверное, стоило попросить о том, чтобы мне дали десять минут попрощаться, но делать этого больше не хотелось: уже пахло близким темным Дэйтоном, его грязными улицами, темнотой. Обиженным Филином и моей пустой квартирой. Вот так иногда заканчиваются сказки.

Я беспрерывно терла лоб, чувствуя подступающее смятение. Мне будет тяжело следующие дни, недели, возможно, месяцы. Я опять вляпалась в любовь, я проиграла без боя – хорошо, если теперь Лейка не сольется до нуля.

Мне придется научиться без него жить, без Пью. Пропустить через себя его ложь, попробовать не спечься – пока я еще могла мыслить рационально, как тактик, как солдат, который знает, что, прежде чем страдать, нужно доползти до защитных стен.

Я приучала себя смотреть на нового Эггерта через «тяжело». Не стоит ему видеть, что его ненамеренный удар почти сломал мой остов – все верно, разнеженный человек чувствует боль десятикратно. И мне не хотелось слышать что-то похожее на «не драматизируй». Следующие слова я произнесла по возможности ровно.

– Теперь, когда ты получил то, что хотел, когда «инцидент исчерпан», ты отправишь меня домой?

Тишина. Здесь все-таки хорошо пахло – травой, листвой и хорошей ночью. Жаль, что у этого костра случился именно этот разговор, а не какой-нибудь другой. Когда-нибудь снова я воскрешу в памяти то хорошее, что подарил мне ИИ, отделю чистые чувства от болезненных. Но пока…

– Я мог бы.

Мне делалось все муторнее. Что значит «я мог бы?

– Но?

– Но у меня к тебе будет еще одна просьба.

– Просьба?

– Выгодное предложение.

– А если я откажусь? – кажется, меня зае№али выгодные предложения.

– Я неплохо изучил тебя, Кристина. – Эггерт был прохладен. Наверное, положение в обществе у него было очень высоким, как и звание. Наверное, он командовал людьми. Что ж, он отлично косил под забулдыгу в «Двух Лунах», мое ему уважение. – Думаю, выслушав меня, ты не откажешься.

Изучил меня он действительно хорошо. Во всех местах. Вот только не с тех сторон моего характера и души, с которых бы мне хотелось.

– Я могу отказаться?

– Сейчас нет.

– А когда выслушаю тебя?

– Когда выслушаешь, да.

Мне хотелось с ним расстаться. И побыть еще. Я пока себя не понимала, быть может, я на что-то надеялась, быть может, верила, что не все восприняла верно. Что что-то еще можно наладить.

Пью поднялся с кресла, и ключ в его руках засиял – наверное, он, в отличие от меня, управляется с ним профессионально. Как все это стыдно, противно; подкашивать новые понимания меня начали только теперь. Вот уже почти сформировалась дверь на выход – сияющий прямоугольный проход. Прощай, ненастоящая матрица, подарившая столь много.

«А отобрало все это не ты, – адресовала я пространству. – Отобрал он… И я сама у себя, потому что слепой из нас двоих все это время была я».

– Эта дверь ведет туда, куда нужно мне?

– Она ведет туда, куда нужно мне. У тебя есть выбор: остаться здесь или следовать за мной.

Он точно командовал людьми. Однозначно. Ему это было так же привычно, как, наверное, просовывать руки в дорогую кожу перчаток, собираясь в театр.

Я огляделась. В этом месте я ощутила свою значимость, здесь она и останется.

Из матрицы в любом случае нужно выйти в реальность. Не важно, куда. Из реального места, пусть даже далекого, я смогу добраться в Дэйтон, из иллюзии не смогу.

Пью шагнул в марево, не дожидаясь моего ответа. И исчез.

Я вдруг поняла, что мне хочется здесь остаться, сесть в это кресло, посмотреть на костер уже в одиночестве. Как-то перестрадать, пережить кризис. Но нельзя, никто не вернется сюда за мной, и я погибну.

Дэйнтон – пусть темный, пусть неприглядный – показался теперь родным и желанным. Это место – нет. И я, страдая от того, что не имела шанса побыть в таком нужном мне сейчас одиночестве, шагнула в плавающий проход.

(J2 feat. Casey Hensley – Devil Inside (feat. Casey Hensley))

– Сколько ты хотела за него получить? – Эггерт держал ключ в руке – набалдашник его гас. – Тридцать тысяч? Пятьдесят?

Марево исчезло за спиной, стоило мне ступить на дорогой ламинат просторной комнаты. Отвечать по поводу цены не хотелось, и я буркнула:

– Вроде того.

Пью смотрел на ключ с восхищением и сожалением – так смотрят на вещь, которой хотели бы обладать, но которую, к сожалению, нужно вернуть туда, где ей место. Интересно, откуда он его взял и как смог пронести в Третий Район?

– За двухнедельное владение им, то есть за аренду, люди готовы платить двести пятьдесят тысяч. Сумму за единоличное владением нео-ключом я тебе даже озвучивать не буду.

«Миллионы?»

Спасибо, что еще раз указал мне на то, где я прогадала. Кажется, за последние дни я прогадала везде, без исключения. Просто профессиональный лузер. Только бы тупая душевная боль не стала привычной: я не хотела с ней жить.

– Где мы?

– В моей квартире.

– В Кирстауне?

– Да.

У меня пересохло в горле, и возникло странное ощущение, что пространство пытается отторгнуть меня – иллюзия, идущая изнутри. Мне здесь не место, здесь обитают счастливые люди с процентом Лейки выше шестидесяти шести. Я здесь грязь на подножке автомобиля – слишком удрученная, слишком низко павшая. Трудно стало даже дышать.

– Ты подставляешь меня… Знаешь об этом?

– Это мой дом. И сюда никто не придет.

– Если меня обнаружат в этом городе, мне светит не просто штраф и депортация – мне светит тюремный срок.

– Значит, не гуляй по улицам.

Это шутка? Смешливое предупреждение? Кажется, Пью не относился к возможным губительным последствиям для моей судьбы серьезно. И лишь тревога, отразившаяся на моем лице, заставила вновь стать прохладным, зацементированным.

– Сейчас ночь. В этот дом никто не придет, это я гарантирую. Успокойся.

Сложно было это сделать. Я впервые огляделась и поняла, что никогда не видела настолько больших квартир. Казалось, она занимает добрую половину этажа – комнаты, коридоры, комнаты. В одной только гостиной все пацаны нашего двора могли бы играть в футбол. Мягкие невидимые светильники были включены, будто знали о возвращении хозяина, мебель удобная, стильная; нигде ни пылинки. Если бы я вернулась в свою квартиру спустя неделю, белесый слой пыли был бы с тетрадный лист толщиной. Может, в отсутствие Эггерта здесь кто-то наводил порядок?

По моему ледяному плечу было ясно одно: проценты в моей Лейке сливаются, и, значит, мне желательно как можно быстрее выслушать предложение Пью, отклонить его и вернуться домой. В тишине раны залечивать проще. Находясь здесь, я подвергаю себя опасности во всех возможных смыслах.

– Говори, что ты хотел от меня. И разойдемся.

Я продолжала стоять там, где вышла из «двери». Не двигалась ни влево, ни вправо. Не спешила ни разуваться, ни «чувствовать себя как дома». А вот Эггерт наоборот. Выдохнул с облегчением, повел плечами так, будто они затекли, и потер шею.

– Мне нужно ополоснуться после…после всего. Ты не против? Можешь занять эту комнату пока. – Его рука указала на ближайшую спальню, в которой не горел свет. – Я скоро вернусь.

Он снял ботинки, аккуратно поставил их на обувницу и пересек гостиную, скрывшись за одной из дверей.

Я обувь сняла тоже. И отправилась в комнату, которую мне предложили для «отдыха».

«Ополоснуться после всего?»

За окном было темно. Поздний вечер или же ночь. Кирстаун. Красивые клумбы, витые ограды, изумительно ровный асфальт – я удивлялась даже ему. Дороги Дэйтона были разбиты вдоль и поперек, не было ни одного мало-мальски приличного участка. Трещины, выбоины, ямы… А тут картинка кусочка ночного района – спокойного, мирного. Наверное, тут никто не воровал и не боялся краж. Зачем, если все счастливы, у всех достаток?

Разлом в моей душе рос тем сильнее, чем глубже я осознавала разницу между мной и хозяином этого дома. Я жила и суетилась по поводу бытовых вещей в темном месте; Эггерт работал над стратегически важными задачами в светлом мире. Он преследовал глобальные цели, он наперед видел измененную картину мира, я же была обеспокоена лишь тем, окажется ли в магазине в следующий раз картофель. Или же опять перебой с поставками. Эггерт предвидел будущее другим, улучшенным – я раздумывала, что бы еще спереть. Он жил в хоромах, судя по книгам на полках, много читал, думал, анализировал – я мечтала о глотке розового игристого в баре у Фила.

Ополаскивался Пью для того, чтобы как раз не быть больше «Пью». Чтобы смыть с себя воспоминания о вынужденном пребывании в Дэйтоне, о его прокуренных злачных местах, смыть с себя тоску пребывания в вечной ночи. Он смывал в себя бессилие, потому что более не был слеп и мог преследовать свои глобальные цели дальше. Они у него были, эти цели – я теперь это понимала. А я говешка, случайно прилипшая к подошве чужого ботинка, и прятаться мне в Кирстауне по сточным канавам. Мне не нравилось ощущать себя никем, но и сбросить это чувство, находясь здесь, я не могла. Попросту не выходило.

«А ведь мы совсем недавно мылись в ароматной воде… Может, и ее запах Эггерт мечтал смыть тоже?»

В комнате, которую мне выделили, стояли по бокам две односпальные кровати – такая подошла бы для ребятишек. Правда, здесь не было ни игрушек, ни рисунков, ни компьютерных столов, и спальня ничем, кроме отдельных кроватей, детскую не напоминала. Меня, однако, ошпарила мысль о том, что у Пью могут быть дети, жена. Дом вроде бы пустой, но как знать наверняка? В Первом тоже, наверное, случаются разводы.

Мне хотелось взглянуть на собственную Лейку, увидеть процент случившегося «ущерба», но я не рискнула снимать куртку и включать свет. Вдруг кто-то заметит мой силуэт с улицы? Потому я стояла во тьме – мне привычно.

А после Эггерт вернулся. Одетый уже в другую свежую рубаху и брюки, пахнущий совсем другим гелем для душа – не «матричным». Даже волосы «перемыты». Почему меня терзал этот факт, почему по-своему ранил?

Быть может, он заметил расстройство на моем лице, а может, испытал нечто иное, но, когда он протянул ко мне руку, чтобы коснуться лица, я ее отбила. Несильно, «по-детски», но шлепнула быстро, резко.

– Не трогай меня больше.

В нем мелькнуло что-то от прежнего Пью, и я так и не поняла, хотел ли он утешить меня или, возможно, что-то прояснить для себя самого – всё это уже было не важно. Разлом между нами становился тем шире, чем больше времени я здесь проводила.

– Идем в гостиную, поговорим.

Эггерт верно расценил мое замешательство, потому что добавил:

– Окон не бойся. Они непроницаемы с обратной стороны. С улицы нас не видно.

Ну да, это же Кирстаун. Здесь «технологии».

Вино он наливал «дорого», искусно. Открыл бутылку красного, достал два бокала, поставил их на стол, но я лишь качнула головой.

– Это урожай хорошего года.

Вопросительно изогнутая бровь, а я все не могла привыкнуть к его зрячему взгляду.

Пусть будет урожай хоть какого года. Зачем мне делать глоток, а после всю жизнь скучать по этому вкусу, думать о том, как заработать на бутылку стоимостью в мою годовую зарплату? Хотя у меня и зарплаты-то не было.

– Начинай уже рассказывать, для чего я здесь.

– Начну. – Эггерт пригубил вино, и даже по его ауре, по промелькнувшему на лице страдальческому довольству я поняла, что вино хорошее. И что он устал от пойла в барах Третьего Района. – Но, что бы ты ни услышала сейчас, ответ ты мне дашь утром.

«С чего это? Для чего мне проводить здесь ночь? Если только он не собирается убедить меня сказать «да» в постели».

– Спать я с тобой не буду.

– Кажется, я уже слышал это ранее.

Слышал. И я просрала собственные слова, молила его о руке в моих трусиках на траве в лабиринте, а после мечтала о его навалившемся сверху теле в домике матричного «Гринхилла». Теперь я заявляла то же самое, он, конечно, имел право мне не верить.

«Лузер» – здесь все пространство напоминало мне о том, что я лузер. Здесь оно смеялось надо мной и не воспринимало серьезно. Ладно, не важно все это.

– Рассказывай.

Я так и не села ни на кресло, ни на диван. Я не воспринимала этот дом местом, в котором могла расслабиться и имела на это право, я не «стыковалась» с ним. Продолжала стоять. Наверное, из вежливости, Эггерт не стал садиться тоже. Он помолчал, выстраивая цепочку мыслей, а после заговорил:

– Еще не так давно моя жизнь была налажена и размерена. Хорошая интересная работа, большие достижения. Помолвка… Я собирался жениться, заиметь полноценную семью.

Я честно пыталась, чтобы мне не было прогоркло, я ведь даже предполагала что-то подобное пять минут назад в спальне – Пью любил другую женщину. Хотел от нее детей, видел с ней будущее. И эта женщина прожгла в его душе те самые дыры, края которых я не так давно тушила, а после стягивала.

Эггерт тем временем взглянул на фото, стоящее на одной из полок в шкафу, я взглянула туда же – довольная жизнью пара. Он статный, властный, даже с фотобумаги улыбающийся снисходительно; она – длинноволосая блондинка. Такая, каких обычно помещают на обложки журналов. И уже в минус скатилось представление о своей внешности. Я – брюнетка без таких очевидных «форм», с родимым пятном на лице. Я недотягиваю, …точнее, я даже не пытаюсь выпрыгнуть за линию ноля с такими внешними данными. А ведь были надежды на то, что я понравлюсь Пью, когда он меня увидит. Были. И рассыпались. У него иные вкусы и предпочтения, я «курю» в лиге запасных. Только бы холод в Лейке не усиливался, только бы не слить свои проценты до ноля.

– Поздравляю, – произнесла я глухо, потому что пауза затянулась.

Пью оторвал взгляд от фотографии.

– Не с чем. Свадьба не состоится. Стелла, даже если она меня любила, деньги любила больше. И за предательство свое получила столько, что на безбедную жизнь ей хватит лет на двадцать.

Я издала невнятный звук, нечто, напоминающее смешок, – много, значит, получила. Чтобы безбедно жить двадцать лет в Первом Районе.

Стелла. Имя под стать внешности особе горделивой, знающей о собственном превосходстве.

– Что именно она сделала?

Казалось, на фоне моей параллельно текущей жизни тикают никому не слышные часы, отсчитывая оставшиеся мне минуты. Может, их еще много, этих минут. А может, нет. Моя душа болела сильно, но будто под наркозом; я была солдатом, который знает, что ему не время расклеиваться.

– Привела к себе домой моего коллегу, того, с которым у меня были распри идейного плана. Завела его по лестнице на второй этаж, поцеловала, – Эггерт произносил это без эмоций, будто зачитывал синопсис чужой книги с листа, – а после – я как раз входил в двери, потому что она мне заранее позвонила, – сбросила Каллахена с лестницы. Столкнула его.

Гробовая тишина. Даже я не решалась ее прерывать.

– На меня повесили убийство на фоне ревности, – процедил Эггерт зло. – А единственный свидетель, видевший убийство, потерял дар речи.

– Почему? И кто это был?

– Моя мать. Она приехала к Стелле без предупреждения за час до того, у нее были ключи. И прилегла отдохнуть. Когда моя невеста столкнула с лестницы моего же коллегу, шок лишил маму способности говорить. Она молчит с тех пор.

Я выдохнула, ошарашенная. Вот так история. С другой стороны, какое мне дело? Это все чужие мне люди, излишне нежные, как выясняется. Перед лицом стресса.

Наверное, мои язвительные и недобрые мысли Пью прочитал по моему лицу, потому что холодно спросил:

– Процент твоей Лейки хоть раз падал на тридцать пунктов и более?

Я подавленно молчала. Процент моей Лейки вообще едва ли поднимался до тридцати. Конечно, до нуля он враз не падал никогда, иначе я бы уже сдохла.

– Тогда, – не дождавшись моего ответа, укоризненно продолжил Эггерт, – не стоит судить о том, чего не знаешь. Такое падение в Лейнхарте всегда будет чревато последствиями на физическом уровне.

Мне стало стыдно. Пусто, равнодушно; тупая боль где-то внутри продолжала колоть ровно, как игла, помещенная в одежный подклад.

Становилось примерно понятно, для чего здесь я. Последующие слова это лишь подтвердили.

– Если ты поможешь матери, если ее речь вернется, она сможет свидетельствовать в суде. Меня оправдают, я смогу вернуть звание и должность.

– Разве может близкий человек из круга семьи свидетельствовать? Разве такие показания будут приняты?

В нашем Районе такое не допускалось. Я знала это из историй друзей.

– Здесь очень развиты технологии дознания и подтверждения правды, так что да, может. И показания будут приняты.

Да, конечно, тут технологии. Куда нам, серым и ушастым.

– Почему я? Почему не кто-то другой с подобным талантом из этого Района? – Я потерла лоб, я уставала стоять, но садиться до сих пор не хотелось.

– Они куплены так же надежно, как Стелла.

– Ты в этом уверен?

– Я знаю, как устроено здесь общество и система.

Какая хорошая и благостная система «счастливых» людей – что-то в моем представлении об этом месте, видимо, разнилось с правдой.

– Значит, у тебя есть только я.

Мы впервые смотрели друг на друга прямо, и в черты лица Эггерта даже вернулась мягкость. Наверное, потому что я таким двояким смыслом выстроила фразу.

– Да. У меня есть только ты.

Он не мог с этим спорить, я была ему нужна. Но нужен ли мне он? И это всё? Фил бы уже открутил мне голову за то, что я все еще здесь стою, что не ору «нет» и не требую отпустить меня домой. Филу было действительно не все равно, он за меня радел. Где-то далеко отсюда работала на двух работах моя мама и запивал горе перед телевизором отец. Наверное, теперь я могу убрать их боль без вреда для собственного здоровья. Главное, уйти отсюда, сохранить проценты.

Наши мамы – это ценно, это важно. Черт, я всегда была мягкотелой. Если бы Эггерт попросил помочь кому-то другому, я бы уже послала к черту их обоих, пусть выпутываются сами. Получают назад свои должности, статусы и зарплаты. Без меня. Но мать… Какой человек ценнее в жизни? Никакой.

Эггерт расценил мое молчание по-своему. Как предложение озвучить оборотную сторону медали, мой куш то есть.

– Ты ведь мечтаешь о доме в Гринхилле, так?

Он знал обо мне все. Всё о моих мелких мечтах – конечно, я не плавала так высоко, как он, я не пыталась сделать этот мир лучше. Главное, не привыкнуть к холоду в руке.

Отвечать «да» не имело смысла, и Пью, которого стало очень сложно даже мысленно называть «Пью», продолжил:

– Я дам тебе столько, что хватит на дом. Посмотрю среднерыночные цены, выдам сумму, достаточную, чтобы ты смогла купить достойный.

Вот так сбываются мечты. Почему-то без радости. И я лишь хмыкнула:

– Что толку, если я все равно не смогу туда переехать из-за процентов в Лейнхарте?

– Вернув должность, я заполучу для тебя разрешения на переезд, независимо от процентов руны.

– Высокая, значит, у тебя должность.

Почему-то это заставляло грустить.

– Высокая.

Я продолжала молчать. Я запуталась, растерялась, я устала, и все сложнее было мыслить. Даже хотеть мыслить, но ситуация заставляла принимать решения. Эггерт просто решил, что предложенного недостаточно:

– Тебя смущает, что туда не смогут переехать твои родители? Не смогут даже навестить? Я выдам сумму на два дома. И разрешение для них тоже. Теперь это достаточная благодарность. По рукам?

Я должна была чувствовать так много, я должна была ликовать, но не ощущала ничего – дыру в груди. Все, чего я так хотела, – на расстоянии вытянутой руки. Пляши, пари, танцуй. А внутри – тишина. Опасалась ли я того, что не смогу помочь матери Эггерта? Нет, мой талант всегда был очевиден, и я смогу отыскать к ней в сердце хоть малую толику любви, чтобы смягчить процесс. Если бы меня предали на глазах у моей матери, если бы последнее лишило ее речи, я бы тоже была готова заплатить много тому, кто мог бы помочь. Какие мы все…одинаковые. Любящие дети.

– С чего мне верить тебе? Ты прекрасно умеешь обманывать.

Это я спрашивала уже для проформы или из вредности, может.

– Умею. Только в этом случае я теряю больше, чем ты.

– Ты ведь можешь получить то, что тебе нужно, а деньги отдать «забыть». Я все равно здесь человек без прав, а в тюрьме они мне не понадобятся.

Оказывается, рационализм из меня никуда не исчез.

Взгляд Эггерта был вновь цепким, равнодушным и деловым. Сколько крупных решений он принял, сколько судьбоносных сделок заключил? Я для него кусок жвачки на подошве. Временно нужный кусок жвачки.

– Я могу отдать тебе деньги сейчас. Их будет полная сумка. – В его тоне слышалась откровенная прохладца. Наверное, мою вороватую сторону он не полюбил и никогда не полюбит. Я ведь для него шелупонь с мышлением примитивного пройдохи. В общем, недостойный противник, не интересная даже личность. – Только нужно понимать, что если что-то пойдет не так и тебя в Кирстауне обнаружат, то с сумкой, полной денег, на депортацию и тюремный срок ты рассчитывать не сможешь. Тебя расстреляют на месте.

Картина вырисовывалась мрачная. А мне от обсуждения столь трагичных вещей хотелось смеяться – невеселым, впрочем, смехом. Да уж, только герои дешевых боевиков таскаются по улицам с сумкой, набитой наличностью. Глупая затея, согласна. Либо верить Эггерту на слово, либо не верить, но деньги выносить из этой квартиры нельзя.

– Деньги, разрешения на переезд… Ты ведь все это сделаешь?

Я смотрела не в его глаза даже – в его душу.

«Не обманешь?»

– Я даю слово, Кристина.

Я не стала бросаться циничными комментариями, поняла вдруг, что его обещание что-то значит для него самого, что оно имеет вес.

– Я отвечу тебе через час. Только оставь меня одну на это время.

Мне нужно было подумать.

– Уйти из дома?

– Если можно.

– Хорошо. У меня все равно…есть дела.

Он уйдет. И я выпью воды. И посижу где-нибудь наконец.

Дверь вдалеке мягко закрылась, и я впервые ощутила, что осталась одна. Дом пуст. Я отыскала кухню, налила в стакан воды из-под крана – наверняка она здесь питьевая, – осушила его наполовину. Поставила на мраморную поверхность столешницы – давно я не видела роскоши, очень давно. Да и то больше представляла, чем видела, а здесь все хромированное, дорогое, подходящее по дизайну. Возможно, в Кирстауне это даже не роскошь, а норма, доступная каждому.

Комнаты я рассматривать не собиралась – ни к чему погружаться в жизнь Пью. Ткнулась случайно к нему в спальню, тут же прикрыла дверь, отправилась искать некое убежище дальше. Отыскала его в оранжерее – кто-то растил в комнате с панорамным окном цветы и кустарники. Всюду кадки, мягкий свет фонариков, умиротворяющий запах лепестков. Тут и подумаю.

В свете неяркого плафона я стянула с плеча куртку, чтобы посмотреть на вделанную в плечо «бомбу», увидела, что с пятидесяти одного процента Лейка уже слилась до тридцати четырех. Тридцати трех на моих глазах – что ж, я держалась даже чуть лучше, чем предполагала. Однако радоваться было нечему, проценты падали.

Хороший полумрак, влажный, с запахом земли и листвы; я опустилась в мягкое кресло. Возможно, кто-то любил здесь читать, может, та же Стелла… Мне не хотелось об этом думать. Впервые осторожно расслабившись, я посмотрела внутрь себя, туда, где в самом темном углу сидела моя печальная часть – грустная Кристина. Кристина, которая желала еще пребывать в матрице, а после выйти наружу с Пью – любящим Пью, лелеющим в душе взаимные чувства.

– Я тоже этого хотела, – прошептала я ей, более не пряча боль. Она взглянула на меня пустыми от горечи глазами. – И хотела бы, чтобы сейчас, вместо того чтобы обсуждать мой гонорар «за помощь», мы бы до сих пор обнимались.

Это было бесценно.

По улице проехала машину – протек по потолку и исчез отсвет от фар. Кто-то поехал домой или на вечеринку. Кто-то, кто от рождения до смерти проживет в Кирстауне. Будет путешествовать, встречать день вместе с солнечным светом, заботиться о других вещах, нежели наличие картошки в магазине.

– И мы можем уйти, уйти сейчас, – продолжила я говорить тихо сама с собой.

«Больно, конечно, будет, но мы справимся, переживем. Потихоньку».

Голова воображаемой Кристины лежала на руках, лицо уткнуто в предплечья – ей не хотелось говорить.

«Можем уйти, слышишь? Просто сказать «нет», и домой…»

Моя раненая часть молчала, я же снаружи ощущала себя солдатом, не имеющим права сдаваться. Пока еще в доспехах, пусть уже во многих местах покореженных.

«А можем забрать деньги, выполнить задание. Ведь это быстро – день, может, полдня… Заживать в Дэйтоне будет проще, зная, что можешь позволить себе домик мечты. И с бумагой на переход. Будет противовес…»

На меня взглянули без интереса.

«Главное, пережить это время. Не смотреть на Эггерта, не впускать его внутрь, понимаешь? Не обращать на него внимания».

Хотя, признаться честно, я до сих пор была здесь из-за него, из-за Пью. И обращать на него внимание хотелось, пусть это было чревато дальнейшим неконтролируемым сливом Лейки.

«Как думаешь, сможешь это вытерпеть? И не спечься…» С деньгами будет проще налаживать внутренний баланс, даже если радость по поводу них пока не пришла. Когда-нибудь придет.

Я закрыла глаза.

Наверное, район спальный, вокруг полная тишина. Мирная, летняя.

Я устала, хотелось спать.

(Zalagasper – love letter)

Стоило закрыть глаза, вернулся в воображении домик из матрицы; мне не хватало здесь веселого щенячьего ИИ. Любящего, заботливого. До сих пор хотелось впасть в транс и выдать четкую команду: «Нет, текущий сценарий мне не нравится, давай переосмыслим его. Пусть будет Эггерт, но любящий Эггерт, надежный, с которым мы выйдем наружу, держась за руки. Пусть даже сюда, в Первый, а после придумаем сумасшедший план, как нам победить врагов и жить дальше вместе. Не важно, где, главное, друг с другом…»

Но меня никто не слышал. Здешнее пространство было слепо и глухо, тот интеллект в него не вернулся. Его не вернули Эггерт и его команда. Возможно, его коллеги.

Интересно, какой должностью, связями и статусом надо обладать, чтобы выбивать бумаги на несанкционированный переезд в другой район, минуя процент Лейки? Наверное, очень высоким.

Я же просто скучала по мужским рукам, по мягким касаниям, по веселому Пью – у него хорошее чувство юмора. Было. Наверное, подумала я малодушно, ему было не вредно побыть слепым и беспомощным, тоже кое-что пересмотреть, кое о чем подумать. Походить по барам Третьего, посидеть между простыми смертными, что-то для себя понять.

Я уснула с этими мыслями, незаметно отключилась.

А когда открыла глаза – вероятно, прошло минут сорок пять, – Эггерт сидел рядом, смотрел на меня. Ждал, когда я проснусь.

Я поняла, что соскучилась по нему, по абрису его фигуры, лица – на них отдыхали мои глаза. И чуть-чуть душа. И появилось стойкое ощущение, что внутренней Кристине это тоже надо – еще чуть-чуть побыть с ним. Она, мы вместе с ней выдержим сутки – пусть в них Эггерт будет рядом. И решение было принято, хоть озвучивать я его не торопилась. Развернулась в плетеном кресле-вертушке, крепящемся на столбике сверху, смотрела на ожидающего моих слов хозяина дома.

Он был так трогательно мил, когда был беспомощным. И он прекрасен в своей жесткой ипостаси. В конце концов, озвучив просьбу о помощи, он действительно пообещал столько, что это стоило усилий. Все честно. Не для дыры в душе, конечно. Для ума, для логики.

– Ты смотришь на меня так, как будто хочешь что-то сказать.

Фонарики здесь светили мягко, интимно, я бы сказала.

Я улыбнулась без особой веселости.

– Слепым ты мне нравился больше.

– Не сомневаюсь. Слепым я многим «нравился» больше. Был им удобен.

Теперь Эггерт был Эггертом – нацеленным следовать собственному великому плану, у меня же были сутки, в течение которых я должна была стойко держать сердечную оборону. Простая задача. Очень непростая задача.

– Я сделаю то, о чем ты просишь. – Согласилась я вслух. И, не дожидаясь никаких ответов – ни поощряющих, ни лжебравурных, – добавила: – Покажешь мне ванную. И я спать.

(Dulce Pontes – Canção Do Mar)

Утром меня кормили миниатюрными пухлыми блинчиками. Удивительными, нежными, воздушными, со шлейфом ванили. Я уплетала их, как заключенный, дорвавшийся до именитого ресторана, зная, что у меня в запасе только сутки, в течение которых я должна сделать важное дело. От него, от этого дела, будет зависеть моя дальнейшая судьба: или обратно в «тюрьму», или навсегда на свободу. И пока я не съела три блина, не выдохнула.

Пью сидел рядом с чашкой чая, наблюдал за мной со смесью удовольствия и снисхождения. Кажется, он поел, пока готовил завтрак.

Я пригубила чай.

– Хорошую готовую смесь ты использовал.

Если бы в наших магазинах продавали такую, я приказала бы Орину скупить все упаковки.

– Я не держу дома коробки с сухими смесями.

Моя вилка зависла на полпути ко рту – он готовил все сам с нуля? Ах да, он же говорил, что любит готовить. Обмолвился в лабиринте. Что ж, еще один талант в его копилку.

За ночь проценты в моей Лейке скатились до двадцати семи – могло быть лучше, могло быть хуже. Но следовало торопиться. Такой изысканный завтрак, однако, хотелось растянуть на подольше, и потому я с удовольствием обмакивала кусочек очередного блина в черничный джем.

– Не понимаю, что ей не хватило, твоей Стелле… – Эггерт при этих словах застыл, я же, не обращая на это внимания, продолжила: – Ты богат, мог обеспечить все ее прихоти. Обуть, одеть, оплатить побрякушки.

За столом повисла тишина – Пью не желал говорить о бывшей невесте. А меня почему-то несло.

– Или, может, ты много работал? Не уделял ей достаточно внимания? – Зачем я цепляла его? Наверное, потому что собственная боль рвалась наружу. – Тоже дозировал выделенное ей количества тепла, как мне?

Взгляд Эггерта был опущен, я не могла расшифровать выражение его глаз.

– Лимит твоего тепла для меня исчерпался в лабиринте, так? Финита ля комедия.

Грустные слова, на самом деле. И, не знаю почему, я добавила:

– Мне его не хватает, этого тепла.

Честным быть сложнее, но правильнее. Когда что-то выплескивается из тебя наружу, оно уже не так сильно царапает изнутри – я поняла это по людям, которые приходили ко мне изливать боль. Все верно: боль нельзя держать невысказанной, она, запертая в сердце, убивает.

– Дай мне руку.

Голос Пью мягкий, почти как тогда, в самом начале. И легла на стол его открытая ладонь – теплая, притягательная.

– Нет, я больше не касаюсь тебя. – Одно дело быть честным, другое – погружать себя в новую агонию. – Я, знаешь ли, сполна испытала значение твоих слов о том, что расслабленный человек чувствует боль острее. Больше проверять это на своей шкуре не хочу.

– Кристина…

Он не смотрел мне в глаза, он смотрел чуть ниже моего подбородка.

– Нет.

– Дай…

– Я доем, и мы выдвигаемся.

– Мне…

Я мотнула головой, дожевала блин, запила его чаем.

– Руку.

А хотелось. Очень хотелось. Просто положить свои пальцы на его, просто ощутить нежность, собственную, хоть на секунду, нужность. Эта рука не могла быть привлекательнее, если бы даже держала дорогущее экстази, способное унести в рай. Она сама по себе была раем.

Зачем ему это? Зачем он мучает меня? Из жалости? Просто потому, что я призналась в собственных эмоциях?

– Я все поняла, Пью, я все увидела, знаешь. – Трагедию в собственном голосе уже не имело смысла скрывать. – Пропасть между нами, социальную разницу. Ты живешь там, где солнце, ты одержим великими идеями, которые можешь и намерен воплотить в жизнь. Я – житель темного дна без планов даже на следующую неделю. Девчонка без моральных принципов и без стержня.

Рука продолжала лежать, ожидая мою, и это пронзало душу насквозь прутом.

Я не коснусь её. Нам друг до друга никогда не дотянуться.

Но как бы хотелось… Хотя бы на бесценную минуту ощутить себя в тепле. Вновь мирной, без мыслей, знающей, что тебя защитят. Вернуться бы в тот «домик», когда на мне его руки и ноги. И ты – как маленький пригретый котенок, способный мурчать от рассвета до заката.

Эггерт молчал. Кажется, это что-то для него значило, этот жест. И он ждал моего касания.

– Хочешь, чтобы я рыдала потом, уходя? А я должна буду уйти. Сомневаешься, что я умею плакать, хочешь это увидеть? Тебе нравится смотреть на мои страдания?

Он не ответил. Думала, он уберет руку, но он лишь перевернул её и накрыл своей ладонью мою. Тепло, тепло, сразу, будто в дымке… Из зимы в лето.

Разрывать наше касание было все равно, что отрывать пласт души вместе с кожей.

– Я же сказала, что я тебя больше не касаюсь.

Я выдернула руку.

Отодвинула тарелку и кружку с чаем, кивнула: «Спасибо». И отправилась к себе в комнату.

Одежду он принес мне в спальню – другие джинсы, кофту с капюшоном от серого спортивного костюма. Штаны, конечно, имело смыл сменить: мои изрядно запылились. Вот только влезть в джинсы Стеллы не получилось. Я никогда не была «коровой», но в этот момент себя ею почувствовала: невеста Эггерта была, оказывается, изящней в икрах и лодыжках.

– Нет во мне грациозности твоей невесты, – покачала я головой, – малы.

Пью, привалившись к косяку, смотрел на мои переодевания. Я его не гнала: чего он не видел? Меня в плавках, меня без плавок. К черту лишние стеснения.

– Можешь дать мне штаны от этого же костюма? – Я указала на серую кофту. Они точно должны быть шире снизу.

– Сейчас принесу.

Штаны подошли. Теперь, накинув на голову капюшон, я выглядела как конспиратор – наружные камеры мою внешность уловить не смогут.

– Еще мне нужны солнцезащитные очки.

– В машине затемненные стекла.

– Не в этом дело.

– А в чем?

Я смотрела на дневной свет снаружи. Через дорогие высокие окна. Еще раз с утра успела оценить интерьер квартиры, вензельную ткань на шторах. Все очень красивое, классное, чужое.

– Мои глаза отвыкли от яркого света. – Он, конечно, не видел, насколько тусклыми были «дни» в Дэйтоне. Их и днями-то назвать было нельзя, не то что здесь. – Найдешь?

– Да, найду.

Хорошо. Я собиралась пройти мимо него в коридор, но Эггерт неуловимым жестом остановил меня. Прижал к стене – его взгляд расслаблен, как тогда, когда он был слеп. Все-таки Пью привык полагаться на чувства, запахи, некие другие внутренние сенсоры. И сейчас он делал то же самое – вдыхал меня. Вырваться я не успела, он меня поцеловал. Он все-таки сделал это – коснулся меня, – и в моем воображении мы перенеслись в прихожую его Дэйтонской квартиры. Когда впереди неторопливые ласки, изучение меня кончиками пальцев, когда бури не ждешь. Так нельзя… Его губы оставляли дорожки на моей щеке, дыхание горячее.

– Я не блондинка… У меня не синие глаза, как у нее… И зовут меня не Стелла…

Он просто зажал мне рот ладонью, не открывая глаз. Он знал, что я не Стелла, он позволял себе что-то другое – во что-то временно провалиться, в те чувства, которые испытал в лабиринте. Я была уверена, что потом он переживет их легче, чем я. «С глаз долой, из сердца вон…»

Убедившись, что я больше не мычу язвительными замечаниями, Эггерт освободил мой рот. И поцеловал еще раз. Поцеловал так, что стало понятно: это дойдет до постели, потому что я сейчас захочу продолжения, потому что не смогу это прервать. Потому что уже хочу «дальше».

– Что ты делаешь?

Невероятных усилий стоило прервать поцелуй.

– Не уверен в том, когда еще у меня появится на это шанс.

– А я уверена, – втянула воздух, выдохнула, – что у тебя его не будет никогда.

И выдернула себя из чужих объятий.

Не знаю, проще ли было бы, останься он сегодня холодным, как вчера. Может быть. А может, так было бы сложнее – Лейка моя, однако, реагировала очевидной прохладой. Продолжать начатое Пью было нельзя.

– Нам нужно ехать.

Его машина была шикарной. Серебристой, отполированной так, что даже через очки слепило глаза. Темные стекла, дорогие номера, невероятно комфортабельный салон. Авто для «высших чинов» – думаю, в Дэйтоне такую простой смертный позволить бы себе не смог, даже если бы накопил на неё. Она неслась по ровным дорогам неслышно, будто не имела двигателя вовсе. Лишь на светофорах, когда мы стояли, я слышала тихое урчание мотора. Я выглядела типичной «воровкой»: очки в пол-лица, натянутый на голову капюшон. Вместо того чтобы смотреть на собственное отражение, я смотрела на улицы, которые, возможно, больше не увижу никогда. Высокие дома с лепниной – элегантные, стильные. Привлекательные витрины магазинов, модно одетые манекены, ювелирные, обувные, парикмахерские салоны… Так вот где живут счастливые люди. В Кирстауне оказалось не так много зелени, как мне представлялось, я вообще воображала это место неким холмистым диким раем. Где все ходят в кружевных фартуках, носят друг другу горячие пирожки и творят на каждом пригорке. Пишут стихи, сочиняют музыку, делятся навеянными красивыми закатами поэмами. Образно, конечно. Столица Первого Района оказалась куда холоднее моих представлений, дороже и строже. И очень странными выглядели люди… Кто-то одет в розовые костюмы, кто-то в парике – бомонд, что ли? Жеманные мужчины, дамы с собачками, деловые мужчины. Но на лицах ни улыбок, ни вдохновения – обычные лица, озабоченные, «потасканные». Мне встретилась даже откровенно ругающаяся на транспортной остановке пара – мужчина и женщина. Злобные, как два пса, рычащие на весь квартал.

– Как так? – спросила я тихо. – А где же… рай? Я думала, …здесь процветает вечное счастье.

– Миф, – отрубил Эггерт холодно.

– Процент Лейки выше шестидесяти шести…

– Ни у кого его на самом деле нет. Здесь Лейки модифицированы, они вообще не отражают процент.

Точно, как у него самого.

– Тогда…как? – моему разочарованию не было предела. Я даже не сумела сформулировать вопрос, но водитель меня понял. И пояснил:

– Людей расселяли по Районам не по принципу наполненности Лейки, конечно же. Это легенда для Второго и Третьего Районов. Здесь закрепились все, чьи предки имели деньги, власть и связи. Те, кто мог что-то предложить действующему руководству и кто мог развлекать тех, кто мог что-то предложить. Талантливые мастеровые в разных областях, конечно, имеются. Но и они не приглашенные, достигнувшие нирваны в творчестве, но потомки своих отцов и дедов, закрепившихся здесь ранее.

Еще одно розовое стекло треснуло. Нет рая, некуда стремиться. Вот, оказывается, что представляет из себя Первый Район – власть, власть и еще раз власть. Не важно, какого она порядка.

– Извини, что разбил еще одно твое представление о реальности.

Он опять был прохладным, «Пью».

Я лишь печально хмыкнула – не в первый раз он это сделал. Эггерт вообще очень умело разбивал все, что мне было дорого, и я промолчала. Я все равно запомню Кирстаун, потому что его редко кто видит воочию. Пусть воспоминание об этом городе не будет мне приносить радости, но оно останется в моей голове.

В салоне повисла тишина.

«Я не дала ему руку сегодня, – грустные мысли не желали уходить, – но что бы это изменило?» Счастливый конец у этой сказки был невозможен.

– В чем заключаются твои разработки? Какие идеи с помощью искусственного интеллекта ты хочешь внедрить?

Больше не представится шанса его об этом спросить.

– Сделать первое внедрение ИИ в ткань бытия по принципу того, что было. Убрать разделение на районы и классы. Вернуть единство.

Даже мне было понятно, что живущие здесь люди этого не захотят, и таких будет много. Кто-то будет просто словесно выражать недовольство, кто-то будет открыто и сильно противодействовать. Даже жители Второго Района не пожелают смешиваться с жителями Третьего. Классовые роли – то, к чему привыкают. Если у тебя нет всего, есть хотя бы что-то. Риск того, что это «что-то» может пропасть, обесцениться, всегда вызывал гражданские войны.

– Ты рискуешь.

– Да.

«А ведь у него хватит яиц, – думала я, – у Эггерта. Хватит внутренней стали, чтобы этот проект провернуть. Даже если он не воплотит идею сегодня, все равно поспособствует ее продвижению максимально. Такие, как он, не сдаются». Мне импонировала его смелость, его умение идти наперекор. В Третьем Районе живет больше всего людей, и они будут счастливы.

– Ты вернешь нам солнце?

«Пью» молчал долго. Ответил через паузу:

– Когда-нибудь.

– Спасибо, – прошептала я тихо.

Наверное, я еду в салоне автомобиля с исторически значимой личностью. Эта личность готовила утром для меня блинчики – плакала душа.

– Пока не за что.

Есть за что. Даже если солнца не увижу я, его, может быть, благодаря таким, как Эггерт, увидят мои дети.

Далее – безмолвное созерцание улиц столицы. Я качала головой, удивляясь ширине проспектов, размаху архитектурных задумок, количеству театров, дорогих машин. И странных, вычурных, непонятных мне людей.

А спустя десять минут мы приехали.

Если у Эггерта была большая, но все-таки квартира, то здесь был особняк. Королевских размеров – так мне казалось, потому как я никогда не видела дом в три этажа, предназначенный для одной-единственной семьи. Лепные колонны у входа, ухоженный строгий сад, высокие окна.

Меня провели через парадную дверь. Эхо от стен, мраморные полы, античные вазы, декор, лепнина – я видела нечто подобное в учебниках по истории. Так жила знать.

Мать Эггерта оказалась невысокого роста, но с высокой прической, уложенной из темных волос. Немолодая, чопорная и элегантная, затянутая в платье, укрывающее её от горла до самых пят. Худая, даже «суховатая», с красивым некогда, но усталым теперь, испещренным морщинами лицом.

Она обняла сына крепко – вот и вся её реакция. Судя по тому, что она кинулась ему навстречу, не испытала шок, не ударилась в слезы (хотя, возможно, она и плакала-то раз в детстве, пока это делать ей не запретили родители), Пью звонил ей утром. Рассказал о том, что вернулся, предупредил, что придет вместе с гостьей.

Она любила его, я видела. Сквозь всю свою строгость и чопорность, сквозь вечную вежливую маску на лице, к которой приучила себя очень давно, любила той частью себя, которую не посадила в клетку в угоду собственным манерам.

И еще она была слаба. У нее дрожал подбородок – не от чувств сейчас, но от некой внутренней болезни, – дрожали руки. Утомленный пожилой человек, раздавленный горем, но принудивший себя держаться «достойно».

– Мама, познакомься, это Кристина.

Я опять почувствовала себя как плоский персонаж мультика, помещенный в объемный дорогой фильм. Вокруг роскошь, вещи стоимостью с квартиру моих родителей в Дэйтоне. Потолки, уходящие ввысь, широкая лестница на второй этаж с бесконечным количеством ступеней, ковер поверх нее. Новый. Наверное, не новый, но за которым ухаживали столь тщательно, что он еще лет сто останется «новым».

На меня смотрели с настороженностью.

– Кристина, это мама. Можешь называть её Агнессой.

Мне показалось, Пью сократил имя матери до полуслога. Наверняка по паспорту эта старомодная женщина являлась кем-нибудь наподобие «Агнессы-Евангелины-Каролины фон Дормуд-Кристефсон». Но спасибо, что не стал усложнять.

– Мама, у Кристины дар забирать чужую боль.

Аккуратно накрашенные тонкие губы поджались укоризненно, и я поняла, что в обычной жизни Агнесса сочла бы оскорбительным обращаться к кому-либо за помощью. Она всегда и все превозмогала самостоятельно, но сыну перечить сейчас не могла. Собственно, никому не могла ввиду отсутствия речи.

– Это она помогла мне стать зрячим. – Тишина. Сын и мать смотрели друг на друга. – Ты же понимаешь, что правильным будет позволить ей помочь и тебе?

«Так нужно. Для дела. Для нас», – шел на фоне безмолвный диалог. И Агнесса, конечно же, все понимала.

Я слышала ее короткий вдох и выдох, символизирующий нежелание делать то, что нужно, но – очередное принуждение себя согласиться на это, затем мне аккуратно и довольно вежливо махнули рукой: «Следуйте за мной, Кристина».

Теперь за спиной вздохнул Эггерт. Нервно. И с надеждой.

(Christian Reindl, Atrel – Nobody Wants to Be Alone)

Меня привели в спальню. Огромную по моим внутренним масштабам, слишком бордовую и содержащую чрезмерное количество бархата. Бархатное покрывало, бархатные сидушки у банкеток, бархатные шторы. Вероятно, во времена молодости бабушек и дедушек Эггерта такой декор считался красивым, и мать Пью переняла «хороший вкус».

Теперь я, однако, была доктором, а она – пациенткой, поэтому, оказавшись в помещении и заперев за собой дверь, я указала ей на кресло. Сама подтащила банкетку, установила ее напротив, села.

Агнесса смотрела растерянно и строго, она собиралась выполнять «предписания», но не понимала, чего именно ждать. Я же чувствовала, что она заперта на сто замков, как сейф. Иному человеку сложно было бы вытащить из нее боль, но не мне. По ту сторону двери стоял Пью, и он переживал. Почему-то в этот день я отчетливо все чувствовала: пространство вокруг себя, чужие чувства, малейшие колебания воздушных потоков. Хорошо. Значит, запас сил хороший, значит, все получится.

Несколько секунд я смотрела на ее лицо, «сквозь» ее лицо. Слишком тугой узел напряжения внутри, скрученный многократно. Отсюда натяжение нервов, их дисфункционал, лицевой тремор. Скорее всего, множество других невидимых дискомфортных симптомов – проблемы с сердцем, желудком, ногами, суставами…

– Агнесса. – Позвала я мягко, понимая, что не имею права называть ее фамильярно. Но пусть классовые различия между нами вернутся позже. – Вам сейчас нужно будет вспомнить самый болезненный момент из пережитых. Самый плохой. Я почувствую его, возьму на себя и стану проводником. Это неприятно, иногда очень неприятно, но не страшно. Понимаете?

Она понимала слова. Слышала их, даже кивнула. Но осталась столь же наглухо запертой, как и минуту назад. Наверное, воспоминания о Стелле она запихнула в бетонный подвал спустя пару дней после исчезновения сына и с тех пор не подходила к бункерной двери. Некоторые так делают, думают, что спрятали боль, что спрятались от боли, но это не так. Она или есть в тебе, работая на фоне, или ее просто нет. У матери Эггерта боли был вагон.

Я смотрела на пожилую женщину, та смотрела на меня. И приставленный к виску пистолет не заставил бы ее вновь спуститься во тьму.

– Так не пойдет, – вздохнула я, – вам придется начать чувствовать.

И тут же ощутила противодействие в виде нежелания соглашаться и волны раздражения. Ничего, «раскалывали» и не таких. Главное, не напитаться опять чужим дерьмом, как раньше, но откуда-то присутствовала уверенность, что все пройдет так же легко, как с Пью. Или почти так же. Потому что я ощущала к ней симпатию – она была стара и замкнута, но сына она любила по-настоящему.

– Помните тот день? – пошла я в бой, чтобы не терять драгоценные минуты. – Когда вы приехали к Стелле и легли спать?

Ужас, мелькнувший в глазах Агнессы, был стартовым выстрелом – процесс пошел. Зрачки нервно расширились.

– Помните, что увидели, когда вышли из спальни? Как Стелла целовала другого, как после она столкнула его с лестницы?

Прошла пара секунд, и ужас пошел наружу. Он порвал бетонную дверь, он вышиб ее с петлями, как будто внутри рванул напалм. Объем боли, хлынувший наружу, удивил даже меня – он наполнил меня до самой макушки, снес мне темя, рванул вовне… Хорошо… Отлично. Ощущая чужую панику, ненависть и отчаяние, я понимала, что они меня почти не задевают, проходят насквозь.

– Да, именно так, – я положила свои ладони на морщинистые руки, сжала узкие ладони. – Что вы чувствовали, когда видели этого человека, падающего с лестницы? Когда смотрели на Стеллу? Когда вошел Эггерт?

И она выдала мне полный спектр эмоций, основной из которых была ярость. Беспомощность, но также мстительность и желание убить. Если бы Агнессе позволяли принципы, она собственноручно спустила бы предательницу с лестницы следом. Она бы душила ее, она бы выцапала ей глаза – гнев Агнессы был смертоносен.

– Вот так, – шептала я, – хорошо… Тварь она, да, согласна…

Мне казалось, меня обугливает изнутри черным обжигающим потоком, что я давно должна задохнуться от столь плотных «нечистот», но я оставалась наблюдателем.

Рот Агнессы дернулся, скривился в судороге, а в глазах единственное слово – «сволочь».

– Конечно, сволочь, – подтвердила я, абсолютно согласная. Если бы некая особа предала моего сына, я бы не запирала гнев в себе, я бы лучше отправилась за решетку, расправившись с ней на месте.

– Полная уродина, беспринципная гадина…

Рот матери Эггерта теперь трясся неимоверно.

– Конечно, убить ее мало, – соглашалась я, – смерти ей недостаточно за такое…

Я нажимала на верные кнопки, потому что в какой-то миг даже меня ослепило тьмой, повалившей из тела худосочной женщины. Тьма, тьма, тьма – будь она физически осязаемой, я уже осталась бы лысой, с обгоревшей кожей, покрывшейся струпьями. Нельзя такое держать в себе, никогда нельзя. А после от той, чьи руки я держала, раздался такой надрывный крик, что у меня едва не лопнули перепонки, – крик отчаяния, боли, страдания. Хорошо, что все выходит. Эггерт не смог оставаться снаружи в тот момент, когда его мать повалилась на меня с рыданиями. Она рыдала и кричала, она содрогалась, она изрыгала из себя накопленное. Я же, напротив, выдохнула с облегчением – все, это последние симптомы. Если человек плачет, значит, увидел, принял и отпустил. Пусть скрючивается, пусть бьется в истерике, пусть исходит яростным криком. У Пью – паника, у меня – спокойствие. Много в ней было всего, много… Обычно с таким «багажом» долго не живут.

Агнесса в приступах плача сползла на пол, уткнулась лбом в свои ладони – в этот момент я поднялась и потянула Эггерта наружу. «Выходи, – приказала ему взглядом, – дай ей побыть одной».

Он был бледен, он источал тревогу. Я же ощущала усталость – шутки ли, вытянуть такое количество дерьма из человека.

– У тебя получилось?

Агнесса в спальне плакала уже тихо, с перерывами. Чаще всхлипывала – я более не чувствовала в ней боли. Пустоту – да. Эта пустота, если человек бдителен, может быстро наполниться чем-то хорошим. Или плохим, если глух и слеп к себе.

– Скоро узнаем.

Хорошо, что он случайно научил меня воспринимать процесс иначе, через любовь. Пусть даже через ее отголоски, и эта сохраненная мной внутренняя мягкость выручила сегодня чрезмерно. Проводи я процесс, как раньше в Дэйтоне, сама бы корчилась сейчас на полу, а так внутри почти чисто. Только голод неимоверный, только воды хочется. И посидеть.

Я сползла у стены на ковер, опустилась пятой точкой на пол, чтобы передохнуть. В конце концов, во мне нет этикета, вежливости и принципов. Если ноги хотят отдохнуть, надо им позволить.

Удивительно, но спустя несколько минут Агнесса вышла наружу столь же чопорная и сухая, будто не рыдала недавно на полу. Величественная, чуть надменная, опять наглухо закрытая – видимо, это ее привычное состояние. В подвале, однако, больше не наблюдалось тьмы, и, значит, процесс прошел правильно. Изменилось кое-что еще: ее подбородок больше не дрожал, ладони пребывали в спокойном состоянии. Только хмурились, глядя на Эггерта, тонкие брови и поджимались растерявшие помаду губы.

Я поднялась с пола.

Вздрогнула, когда раздался негромкий, но властный женский голос:

– Оэм Эггерт Эрдиган. Где твои манеры?

«Оэм… Эггерт Эрдиган? Так вот, значит, как зовут Пью?» Не соврал, однако, насчет «одного из своих имен». Все еще ошарашенная, я смотрела на мать и сына. Он статный, она вообще прямая и несгибаемая, как палка.

– Почему ты не предложил гостье чаю?

Не дожидаясь ответа, Агнесса поплыла вниз по лестнице – видимо, в столовую. Я смотрела на Пью. И чувствовала ту плиту, которая только что свалилась с его сердца. Упала где-то внизу, раскрошилась до основания – Эггерта затопило облегчение.

«Спасибо», – он обжег меня этим взглядом вместо нее. Настоящим, искренним, очень выразительным.

Я лишь пожала плечами – обращайтесь.

– Я приготовила с утра эклеры. Вы не откажетесь выпить с нами чаю? Выпечка удалась…

Она еще готовила?

Сложно было представить Агнессу, суетящуюся у плиты. Но, может, зная о том, что вернулся сын, что он приведет гостью, Агнесса вспомнила молодость?

– Не откажусь.

Всего два раза в жизни я ела эклеры. Они продавались в одной кондитерской Дэйтона, но стоили очень дорого. Потому что мука, молоко, сливки… Мука – это пшено, оно растет под солнцем или под лампами, трава для коров тоже, синтетикой не заменишь. В общем, денег на них у меня обычно не находилось, как и на игристое вино. Пусть я буду невежливой, как с утра с блинами Пью, но наемся по максимуму.

Семейные обеды, ввиду их полного отсутствия в прошлом, никогда не были моей сильной стороной. Дело усложнило и количество приборов, лежащих рядом с фарфоровыми тарелками. Вилки-вилки-вилки, ложки-ложки, ножи… Ладно скатерть, салфетница и сами салфетки, но зачем все сервировать, как в ресторане? Хотя что я знала об Агнессе и правилах приема гостей в ее доме?

Почему-то подумалось о Стелле. Она, конечно, гадина, но, может, и ей было в этом особняке некомфортно? Может, не ладилось общение с будущей свекровью? Может, обижал отсутствием внимания Пью? Он так мог, погруженный в работу.

Следовало уйти сразу после выполнения работы, не сидеть в кинотеатре, любопытствуя, что еще покажет эта кинолента. Данный фильм должен продолжаться уже без меня, но эклеры…

Они были такими, какими я их помнила, – с тонким тестом и ароматным кремом. Сливочными, нежными и вдобавок миндальными. Они были лучше тех, которые я помнила.

Агнесса, потому что я ела, а Эггерт молчал, пыталась вести беседу.

– Дорога сюда вас не утомила?

– Дорогая была быстрой.

«Спасибо, что спросили».

– А давно у вас проявился ваш талант?

Ей хотелось знать больше о человеке, которого привел в дом сын, я её не винила. Даже если этот человек – залетный на день гость.

– В детстве.

– Вы…не страдаете от…последствий?

Напрягался Пью. Наверное, он не хотел, чтобы его мать знала обо мне слишком много. Его я не винила тоже.

– Теперь почти нет. Научилась.

Хорошо, что не прозвучал вопрос про «раньше», на него бы я отвечать не пожелала.

– Где вы остановились? Если желаете, комнаты этого дома в вашем распоряжении.

Невежливо, но первую часть вопроса я оставила без внимания.

– Благодарю вас. Но мне скоро…нужно уезжать.

Агнесса резала эклер ножом, делила его сначала напополам, после – на ровные квадратики. Клала в рот аккуратно, жевала тщательно. Эггерт пил чай.

До следующего вопроса я успела сжевать еще одно пирожное.

– Кристина, простите мое любопытство, но откуда вы? Где вы познакомились с моим сыном?

Градус напряжения сразу возрос – неудобную тему попытался пресечь бдительный Пью:

– Это долгая история, мама. Пожалуй, не стоит за столом.

– Ну почему же, – вдруг, удивив себя, отозвалась я, – совсем не долгая…

Здесь, в Первом Районе, все было иллюзией, хуже, чем в матрице. И я не хотела создавать о себе еще одну иллюзию, предпочитала обойтись без радужных мыльных шаров. Пусть она знает обо мне правду, пусть они после обсуждают меня оба. Судят, если хотят.

– Я живу в Третьем Районе, в Дэйтоне. И я кое-что своровала у Эггерта, кое-что ценное. Так мы с ним и встретились.

«Я есть та, кто я есть».

– Помочь ему я согласилась за оплату. Поэтому я здесь.

Пусть ее лицо вытянется от укоризны, пусть Агнесса попытается скрыть пренебрежение во взгляде. Возможно, у нее получится, возможно, нет – я буду есть эклер, ни к чему мне смотреть ей в глаза.

А вот на Эггерта не взглянуть не получилось. Мой взгляд вышел насмешливым и грустным: «Это вы обрастайте здесь пристойными легендами, а я не буду». Удивил его ответный – не укоризненный, но очень сложный. Как будто теперь не я была эмпатом, а Пью чувствовал на себе часть моих эмоций, в том числе боль.

«Не надо, друг, скоро все закончится. Для вас – хорошо, для меня – как получится».

Может быть, тоже хорошо, шанс еще есть. Если получится отсюда уйти без проблем, если деньги мне все-таки отдадут. Я запомню этот дом, этих людей, кадры этого кино.

Когда Агнесс заговорила, голос ее звучал ровно. Если в ней и плескались разношерстные эмоции, она их не выдала.

– Двери нашего дома всегда открыты для вас, Кристина. Мы бы хотели, чтобы вы об этом знали.

Она была чопорной, застегнутой на все пуговицы изнутри, но, кажется, относительно искренней.

– Спасибо. Не думаю, что мне это когда-либо понадобится, но…спасибо.

С Эггертом мы разговаривали десятью минутами позже в коридоре.

– Сейчас очень важно снять показания. Пока никто не узнал о том, что я здесь, о том, что мама заговорила. Если мы успеем все сделать быстро и тихо, козней против нас выстроить не успеют.

«Понимаешь?»

Я понимала.

– Я отправлю тебя домой вечером. Принесу деньги, как обещал. Документы вышлю тебе уже в Дэйтон, их оформление займет какое-то время. Бюрократия, разрешения, печати…

«Подкупы» – куда без них.

Да, – соглашалась я, – я побуду здесь до вечера. Дождусь тебя.

Был ли у меня выбор?

Один полный день в Кирстауне – может, не так и плохо?

Еще через десять минут я осталась в «королевском» особняке одна. От ворот отъехала машина.

(DenDer Orchestra – Symphony of Wings)

Сколько-то часов я проспала. Отыскала первую попавшуюся «ничью», судя по отсутствию фотографий и аксессуаров, спальню и отключилась, коснувшись головой подушки. Так не происходило раньше. Раньше после чистки чужой боли я болела сама. Маялась тошнотой, головной болью, приступами панических атак – теперь только спала. Так случилось после процесса с Пью и повторилось после Агнессы. Меня это устраивало. Возможно, однажды я научусь чувствовать себя бодряком и после десяти-пятнадцати «пациентов». Когда-нибудь и если захочу.

Глаза я открыла, временно потерявшись в пространстве. Где я? Откуда высокие потолки, окна в пол, тяжелые шторы? Солнце клонилось к горизонту, наступил ранний вечер.

Дом матери Эггерта, конечно. Я в нем гость.

Спустив ноги с высокой кровати, я принялась размышлять, чем займу себя до возвращения хозяев. Сперва отыщу воду, напьюсь. А после осмотрюсь: мне ведь не запретили.

Мне нравилось представлять, что я здесь живу, спускаюсь каждое утро по широкой лестнице с ковром, любуюсь на свет в высоких окнах, слышу, как снизу звенит колокольчик – кухарка зовет домочадцев завтракать. Залипательные мысли. Оказывается, я давно не мечтала. Здесь же было легко потеряться в фантазиях. Невероятное количество одежды нашлось в гардеробных Агнессы – вещи строгие, развешанные по цветам и фасонам. Туфли в ряд. Я даже разрешила себе полюбоваться ее старинными тяжелыми украшениями в стоящей на трюмо шкатулке. И нет, я, конечно, ничего не стала брать. Но поймала себя на мысли, что мне стало противно об этом думать: о том, что я просто «купи-продай», а кто-то мыслит широко, интересно, масштабно. Может, в будущем я тоже смогу придумать полезное дело, перестану быть примитивной личностью, берущей то, что плохо лежит. Раньше собственные будни мне было сравнить не с чем, а теперь будто с внутренних окон убрали плотную ткань. И обнаружилось, что все может быть расцвечено другими красками и наполнено смыслом. Мне захотелось быть как Эггерт, мечтать о глобальном, стремиться к успеху, не останавливаться, когда сложно. Он так умел.

Библиотека поразила количеством старинных книг, среди которых попадались вовсе уже редкие, обгоревшие, тщательно упакованные для сохранности в целлофан. Литература прежней цивилизации? Удобные кресла, диван, передвижная лестница, чтобы добираться до верхних полок. Даже люстра с канделябрами – пусть новомодными, но все-таки.

А после я наткнулась на комнату Эггерта. Почему-то думала, что Агнесса давно переделала ее во что-то иное, но нет… Он здесь рос, маленький Оэм. Читал, рисовал, изучал науки. Возможно, под руководством учителей, репетиторов, семьи. Узкая кровать, листы зарисовок, прикрепленные на стену, старые фото. Именно на них я увидела его интеллигентного бородатого дедушку, держащего внука на коленях, а также свадебное фото отца и матери. «Эггерт»-старший, судя по форме, был военным, а Агнесса… Оказывается, в молодости она умела улыбаться – я засмотрелась. Наверное, в этом доме когда-то жила вся семья – молодое поколение и старшее. Звучало много голосов, велись за ужином беседы о прошедшем дне, обсуждались проблемы, радости. Эггерт жил в совершенно отличном от моего мире – всегда светлом, как на календарной картинке.

Его комнату я покинула, неслышно вздыхая, чувствуя себя призраком.

Я, наверное, в какой-то мере призрак и есть, случайная личность, временный персонаж.

Может, даже исторический. Ведь история упоминает не всех, она затирает имена тех, кто помог «главным героям» стать зрячими или обрести голос, история не может вместить всех. Но это не значит, что я не важна. Просто имя Кристины Мэйер никто не узнает – ладно, мне не обидно.

(Hermanos Gutiérrez – Amor Profundo)

Ранний закат. По дому я почти нагулялась, но случайно заглянула в очередную спальню и местный шкаф, где случайно отыскала кучу дорогого цветного ситца. Длинные полотна – не то платки, не то шарфы. Чуть позже я вспомнила: это называется «парео», и оно призвано защищать от солнца. Я отложила бы его прочь, но зачем-то решила посмотреть в окна, выходящие на внутренний двор.

И увидела бассейн. Лежаки с мягкими матрасами, стеклянные столики, бархатную, сверкающую на солнце воду. И вспыхнуло во мне нестерпимое желание позволить себе чуть-чуть роскоши. Идея сформировалась мгновенно: я сгребла одно «парео», сбежала по лестнице вниз, на кухне отправилась к холодильнику. Нет, не за оставшимися эклерами – ими я на сегодня наелась, – но за спиртным. Я сделаю коктейль, налью его в высокий стакан и полежу возле бассейна, будто я богатая. Как в кино. Полюбуюсь заходящим солнцем, теплым ветерком, может, даже опущу в воду ноги. Плавать мне не в чем, да и опасно высовываться: вдруг кто из соседей заметит? Лежаки скрыты плетеным ограждением, как и вся терраса, а вот бассейн просматривается. Когда мой взгляд наткнулся на виноград, я ощутила себя в раю. Да! Тарелка с фруктами, льдистый сок и алкоголь в стакане, плеск воды…

Смешивала безымянный напиток я из сока манго, стоящего в дверце, а также из содержимого бутылки, от которой пахло джином. Название на этикетке все равно оказалось незнакомым. Вышло отлично. Обнаружились в морозильнике и кубики льда.

И да, я наконец ощутила её – роскошь. Когда под попой мягкий матрас, когда воздух пахнет летом, цветами, водой, когда на языке терпкий привкус алкогольных пузырьков. Фил бы оценил. Пусть мне выскажут за гроздь винограда, пусть после выскажут за все что угодно, но это был час моего триумфа. Жизнь стала бархатной. На мне солнцезащитные очки, раздетое тело обвивает ситец, и кажется, так можно жить изо дня в день. Готовить эклеры, читать умные книги, радовать себя ездой по магазинам, а после вновь садиться у этого бассейна. Рай.

На какой-то момент мне показалось, что я снова в матрице. Что она вдруг увидела, чем порадовать меня, что воплотила все это в лучшем виде и теперь снова взирала на меня с нежным восторгом. Видишь? Это для тебя. И я чувствовала, что «для меня». Когда жизнь «для тебя», сердцу тепло, на душе лето. И все кажется мягким, сотканным из любви.

Еще глоток коктейля… Как волшебно колышет край платка ласковый бриз. Там, где заканчивались заборы поместий, начинались пологие холмы, поля на них. Как заплатки на ткани, как идеальное продолжение пейзажа, уходящее к горизонту. Я могла бы зависать здесь вечно.

К тому моменту, когда случилось непредвиденное, я успела выпить почти весь коктейль и основательно оголить виноградную ветку – по ту сторону бассейна раздались шаркающие шаги.

С лежака я поднялась, как солдат по звонку побудки, и наткнулась взглядом на старика в униформе рабочего.

– Доброго вечерка, мисс, – он отсалютовал мне шляпой. – Отдыхаете?

У меня внутри тренькала сирена: не нужно, чтобы меня кто-то здесь видел. Совсем-совсем-совсем. Но не могла же я сорваться в дом, опрокинув впопыхах столик, тарелку и стакан? Придется врать на ходу: я богата, я должна вести себя спокойно, снисходительно, как и все здесь.

«Не выдай себя, Мэй».

Дед тем временем обошел бассейн, приблизился к моему лежаку – я поднялась.

«Шел бы ты мимо, старик…»

– Я – Том, – шляпа приподнялась еще раз, – местный садовник. Прихожу сюда два раза в неделю. Простите, но я никогда вас прежде не видел.

Очки я, хоть этого требовал этикет, снимать не стала.

– Я гостья хозяев дома.

«Уходи…»

Но дед не уходил. Разрешалось ему беседовать с благородными особами, что ли? Может, он друг матери Эггерта?

– Издалека ли прибыли? Из большого города или из маленького?

– Из небольшого. Ненадолго, скоро уезжаю.

– Вон оно как. А я же здесь, понимаете, еще отвечаю за безопасность, так что вы мне мое любопытство простите. Должен следить, если в сад забираются чужие.

«Я не чужая, – хотелось рявкнуть мне совсем невежливо. – И проваливай уже».

Садовник щурился, глядя на меня подслеповатыми глазами. Мазнул взглядом по парео, по стакану на столике.

– А сами хозяева дома?

– Вернутся чуть позже. Уехали по делам.

– А вы к кому из них в гости прибыли?

Кажется, он меня проверял – мне не нравился этот диалог. И что значит «к кому?» – в доме живет несколько человек? Вроде бы только мать Эггерта. Сын по легенде «отсутствует».

– К Агнессе.

– А-а-а…

Не будь я эмпатом, решила бы, что дедушка успокоился, но на деле под благодушным простоватым видом он напрягся. И сильно. Я только что совершила ошибку, не знаю, какую именно. Может быть, здесь никто не называл Агнессу по имени, возможно, здесь к ней обращались «баронесса Эрдиган» или «ваша светлость», но точно не так фамильярно, как сделала это я. Судя по заиндевевшему нутру садовника, мать Эггерта ни для кого Агнессой не была. Дерьмо…

– Наслаждайтесь. И простите еще раз за беспокойство.

Извиняясь, он смотрел на мою Лейку, которую я забыла прикрыть. И зрения ему хватило, чтобы разглядеть на ней цифру девятнадцать. Я забыла ее прикрыть!

Дед шагал прочь, а мое сердце стучало, как у финалиста забега: «отсюда нужно уходить, валить ко всем чертям». В одном, судя по подозрительности, источаемой незнакомцем, я была уверена: сейчас садовник позвонит в местную полицию. И прибудет для обыска поместья машина.

«Черт… Сука… Мэй… Дался тебе этот бассейн, сидела бы в спальне…»

Поздно было кусать локти – нужно было давать деру.

(Power-Haus, Dmitriy Mityukhin – Dark Soul)

Я, конечно, в своей жизни часто торопилась в силу профессии. Но никогда еще не собиралась в такой спешке. Написать ли Агнессе записку? Извиниться ли за то, что взяла сок, вино и виноград? Если сделаю это, приехавшие сразу обнаружат между нами связь, возможно, я её подставлю. Никаких записок! Пусть думают, что в доме побывал вор… Ничего, однако, не украдено? Стоит ли взять? Нет, будет диссонанс в показаниях садовника: воровка бы не стала пить коктейль перед домом на лежаке – обо всем этом я думала, натягивая обратно кофту и спортивные штаны.

Как уйти? Входная дверь запирается изнутри или снаружи на ключ, через неё выходить нельзя. Это не склад Орина, усадьбу открытой не оставишь. Значит, через окно. Хорошо, что в уборной на первом этаже я приметила одно – оно невысоко над землей, его можно будет защелкнуть снаружи. Быстро… Быстро-быстро!

Думать о том, что я наделала и как буду выбираться, времени не хватало. Быстро в ванную, а-а-а, не тот поворот. Хорошо, когда дом большой – плохо, когда дом большой. Протискивалась наружу я после того, как оглядела окрестности. Пусты. Просочилась кошкой, стекла по стене. Раму хлопнула вниз – все, дом закрыт. Дальше по кустам, к забору…

Сколько времени им понадобится, чтобы прибыть? Немного, если дед сообщит, что у гостьи Лейнхарта, показывающая девятнадцать процентов. Умнее было бы сидеть внутри, разбираться с собственной болью, но иногда в жизни что-то хочется себе позволить, помимо «разборов». Зализывать раны можно и дома – здесь же хотелось «пожить». Хотя бы чуть-чуть. Это «чуть-чуть» стоило мне роковой встречи – я перебежала дорогу.

Поразительно, они приехали еще быстрее. Крытый фургон без опознавательных знаков, атлетически сложенные люди, форма не военная, чтобы не пугать местных. Проверка. Из машины вышло сразу шесть человек, командовал главный, с широким ремнем на талии. Лицо жесткое, нехорошее. И я вдруг с неприятной ясностью еще раз поняла, что Кирстаун – это не Дэйтон. Здесь закат горит слишком долго, везде светло. Заборы стоят слишком плотно друг к другу, через многие не перемахнуть. Ни закоулков, ни тупиков, ни даже высоких густых кустов. Ловушка в чистом виде, укрыться негде. А внутри прогоркло: вкус алкоголя стал вкусом вины и надвигающегося отчаяния.

Я понимала, что они будут шерстить округу тщательно и план «отсидеться где-нибудь поблизости, чтобы вернуться, когда полицейские уедут», был изначально провальным. В единственный найденный закоулок я нырнула как раз тогда, когда голова главного повернулась в мою сторону.

В своей жизни я не единожды вляпывалась в дерьмо, но еще никогда оно так сильно не пахло. Пробираться к низине сквозь чужие огороженные приусадебные участки было пыткой. Здесь не было тропок; жерди заборов слишком узкие, заостренные на концах. У некоторых по ограде шел ток – хорошо, что я ощущала его раньше, чем касалась пальцами железа. В любой момент хозяин дома, чью территорию я пересекала, мог поднять тревогу, панику, и тот фургон прибыл бы быстро. Все никак не темнело. Я впервые мысленно обозвала солнце «еб№чим». Любое место в Кирстауне просматривалось, как на ладони, – лафа для полиции. Когда со стороны дороги послышалось много голосов, когда взревел мотор, я упала в высокую траву.

В этой самой траве мне удалось дождаться, когда станет чуть темнее. И было принято решение добраться до той стороны низины, где снова горели огни, но уже других улиц. Сколько раз в жизни я замечала, что увидеть огни и добраться до них – совершенно разные понятия. Мой путь все никак не заканчивался.

«Я не знаю его адрес… Ни номера дома, ни номера телефона… Но знаю имя…»

Если повезет найти телефонную будку, а в ней справочник, у меня появится шанс связаться с Эггертом. Правда, ни одной монеты, даже самой мелкой. Мысль о том, что опять придется воровать, заставила мой рот скривиться.

Жаль, что не все пошло хорошо и гладко. Наверное, я, привыкшая к тому, что легко никогда не бывает, изначально ждала чего-то подобного. Откуда только чувство, что болото, в которое ступила моя нога, окажется жаднее и глубже?

Пыталось не поддаться панике сердце, но отчетливо пахло трясиной. Не снаружи, но внутри меня.

В незнакомые мне кварталы, видно, далекие от центра, я выбралась, когда совсем стемнело. Улицы здесь были уже, дома сделались ниже, проще. Куда-то струйкой стекался разодетый в вечерние наряды молодняк – видимо, в клуб. Издалека звучала приглушенная музыка, метрах в ста виднелся конец живой очереди.

Я остановила вопросом первого, кто попался мне на пути, – парня нетрадиционной ориентации. Парень этот шагал так разнузданно, будто был накачан гелием или попросту не имел мозга, – судя по выражению лица, его ничто на этом свете не тяготило. Розовый костюм в блестках, обесцвеченные, хаотично уложенные волосы, мечтательное выражение голубых глаз, пухлогубая улыбка.

– Простите, где-то здесь имеется телефонная будка?

– Будка?! Вы что, милочка, будками мы перестали пользоваться еще три года назад, у всех мобилки, – из вычурного, украшенного стразами кармана появилась плоская трубка сотового. Незнакомец рассматривал меня со смесью любопытства и неприязни, особенно мой «наряд».

– Ладно, будки… А справочники телефонные остались? Можно ли найти номер человека по имени?

– Еще чего! – обесцвеченный картинно закатил глаза. – Щас бы каждый… (мудила – мне показалось, он хотел произнести именно это слово) …пройдоха находил бы меня по имени. Конечно, нет. Все базы закрыты, мы за приватность!

– А в сети?

Может, где-то поблизости есть интернет-кафе? Денег, конечно, нет, придется что-то придумать.

– И в сети тоже. Вы не местная, что ли? Здесь люди не любят, когда их беспокоят.

Я заметила. Сжала зубы, поняла, что мой «путь домой» будет сложным.

– Тогда как?

– Никак. И слава Богу! – взгляд голубых глаз переполз на мой висок и сделался уже вовсе неприязненным. – Вы знаете, что в «Лилии» ваше родимое пятно можно свести лазером? И недорого, между прочим…

Вот же козел. Чтобы не вдарить ему в глаз, я просто зашагала в противоположную от клуба сторону. Если затею драку, привлеку внимание, а врезать наглецу хотелось. Вот бы сейчас каждый гад рассуждал о моем родимом пятне. Между прочим, в Третьем никто не позволил бы себе подобного хамства, зная, что в ответ получит неприятную реакцию.

Ладно, первая неудача – это еще не проигранная партия. Я храбрилась, хотя внутри было стыло. Здесь всё было не так, как в Дэйтоне, все не такие. Казалось, никому нет до тебя дела, социум даже внутри Кирстауна жестко поделен на классы. И классификация тебя как личности зависела исключительно от размера кошелька и от того, во что ты одет. Кошелька у меня не было вовсе, одета я была плохо. Мой рюкзак в доме Эггерта.

«Кто любит помогать неимущим или попавшим в беду? – размышляла я на ходу, прикидывая дальнейший порядок действий. – Бабушки, конечно». Люди пенсионного возраста становятся более терпимыми, понимая, что жизнь длинна и трудна, что деньги решают не все. Что главное – душа. Не все, конечно, к подобным выводам приходят, но среди немногочисленных прохожих я выискивала глазами именно бабушку.

«Они доверчивы…»

Дошла до светлой двери – выхода из магазина с яркой вывеской над входом (магазин был продуктовым), – наткнулась на немолодую женщину с высокой прической.

«Сколько ей? Шестьдесят? Шестьдесят пять? Пойдет…» Одежда недорогая, но аккуратная.

– Простите, – обратилась негромко, кутаясь в кофту и капюшон, – вы мне не поможете?

«Что вам?» – брови на испещренном морщинами лице были, кажется, чем-то нарисованы. Брови-дуги. Вечно снисходительные. Задавая вопрос, я порами кожи предчувствовала негативный ответ.

– Мне нужно найти дом человека, к которому я приехала в гости. Я гуляла, заблудилась, квартал незнакомый…

– Вы приехали к подруге?

Вопрос меня удивил, сориентироваться я не успела и потому брякнула:

– К другу.

– К другу-мужчине? – моя челюсть успела лишь отвиснуть от оскорбленного тона. Но слова я вставить не успела, пожилая дама продолжила тоном, отлитым из металла: – Как можно ездить туда, не зная куда? Одной! К мужчине! О котором вы, похоже, ничего не знаете.

Я пыталась комкать слова из воздуха, придумывая достойный ответ, но не успевала.

– Какое поколение мы растим? Я говорила дочерям. Мы растим шлюх – вы яркий тому пример! Как зовут этого вашего…мужчину?

Последнее слово она выклюнула так едко, что, если бы попала им в Эггерта, у того на коже проплавилась бы дыра. Имя я называть не стала, конечно, – вредная старуха и спрашивала его не для того, чтобы мне помочь, а чтобы тоже оклеветать.

«Вот рухлядь…с раздутым самомнением. Еще мораль смеет читать…»

Теперь прочь я не шла, но уже бежала. Что за люди тут живут? Злость пузырилась на моих губах, хотелось высказать кошелке про ее же собственное поведение, хотелось, если честно, просто облить матом, но мне нельзя. Я должна быть тихой, незаметной, неприметной.

И я начала уставать.

Люди – как машины. Машины – как дорогие скользящие тени. Тени – это то, чем наполнены местные жители и их умы. Гнилой город. Красивый снаружи, но совершенно пустой. Здесь наличествовали люди – и здесь их не было. Куда мне податься? Куда опустить задницу, чтобы передохнула? Что работает до утра, где я смогу не привлекать слишком много внимания? Вокзал, конечно же, – ответ пришел сразу. Мне нужен он.

– Извините, – тормознула я незнакомого, спешащего и ушедшего в собственные мысли мужика. – Где мне найти вокзал?

– Что? – он, кажется, не сразу меня понял.

– Автобусы… Поезда… – Не хватало мне еще изъясняться на пальцах, как в старину иностранцы.

– А, Главная Станция… Перейдите на соседнюю улицу, сверните направо, а дальше прямо. Но далеко, километра четыре. Лучше на автобусе, но они уже не ходят.

Мужчина взглянул на часы и заторопился дальше, сорвался с места, будто соревновался с кем-то невидимым в быстроте ходьбы.

– Спасибо, – шепнула я чужой спине.

Заплатить за билет у меня не нашлось бы денег, даже если бы автобусы ходили. И рано они заканчивали движение по линиям, очень рано. Четыре километра? Придется осилить.

Сказать проще, чем сделать.

К тому времени, когда я достигла-таки цели – широкой лестницы, ведущей к главному освещенному входу, – мои пятки горели. В прямом смысле болели стопы, хотелось пить. Внутрь я затекла с толпой, которая в этот неурочный час все-таки обнаружилась. Куда люди ехали, откуда? К родственникам, на работу? Жили за городом?

Отыскав посреди дальнего зала ряд с пустыми сиденьями, я рухнула в то, которое по центру. Сначала дать отдых ногам и голове, передохнуть. После подумать про еду и воду, присмотреться, если придется, к тому, у кого плохо лежит кошелек. Жаль, если придется опять использовать эти навыки, но что поделать.

Кресла здесь были мягкими, не пластиковыми и не жесткими, как в Дэйтоне. Опустившись в такое пятой точкой, я выдохнула от неожиданного комфорта – меня будто обняли. Обитые подлокотники, идеальный подголовник – кажется, я нашла на пару часов постель. Глаза закрывались от неожиданно навалившейся усталости.

«Интересно, вернулся ли Эггерт с матерью? Встретят ли их у парадной люди из фургона?» Хотелось верить, что к этому моменту у Агнессы и ее сына будут на руках все доказательства, нужные им для того, чтобы игроки на поле сменили позиции.

«Пусть так будет», – пожелала я мысленно, замечая, что звуки сливаются в почти ровный убаюкивающий фон. Не мешал даже мягкий женский голос из радиоприемника, объявлявший прибытие и отбытие рейсов.

Мне нужно пересидеть. Дождаться, пока в городе уляжется паника. И еще новый план… С последним пока был полный провал.

Я сама не заметила, как голова моя свесилась вперед, как я начала клевать носом под шарканье шагов, разномастную речь, шорох колес дорожных чемоданов и короткую повторяющуюся мелодию, предвещавшую очередное объявление.

Уснула я, ощущая себя пустой оболочкой, мечтающей о мягкой кровати, кружке горячего чая. И руках Эггерта.

Я проснулась резко: сработала интуиция. Не сразу сумела разлепить глаза: гудела от переутомления голова. Кое-как сориентировавшись в пространстве, я принялась озираться, искать глазами источник тревоги. И нашла его: вдалеке людей проверяли некими сканерами. Их прикладывали к чужим шеям, считывали некую информацию, смотрели, горит ли зеленым экран.

«Что это? У жителей Первого встроены чипы? Что показывают датчики?»

Ясно было одно: до меня дойдут. Толпу шерстили с одной стороны от кресел и с другой, мне стало трудно дышать, будто на шею накинули удавку. Растерявшись от резкого пробуждения и смены ситуации, я не успела даже решить, какой из путей отходов выберу, понимала только, что, если будет нужно, я скакну на рельсы. И успела даже подняться, когда поняла, что дороги к отступлению уже отрезаны: с одной стороны ко мне приближался человек в форме без нашивок. И с другой тоже.

Они зажали меня в капкан до того, как я успела покинуть убежище. Сканер к моей шее прикладывать не стали – на роже у меня, что ли, было написано, что я не уроженка Кирстауна? Но приказали тихо и жестко, не рыпнешься:

– Мисс. Вы сейчас пройдете с нами.

(Shyloom feat. FJØRA – Take You Down)

– Как вы попали в Первый Район с Лейнхартой Третьего, на которой четырнадцать процентов?

Сидящий напротив меня по ту сторону стола человек спрашивал об этом уже не в первый раз.

– Не помню, – отвечала я снова и снова, – уснула пьяная у бара, проснулась здесь.

Он напоминал мне Эггерта. Чем-то. Может, цепким взглядом, может, непробиваемым спокойствием, может, терпеливостью. Накачанной фигурой? Его лицо меня не трогало – не те черты, которые я могла бы полюбить, – но что-то в ауре. И против воли из-за этого сходства он стал мне абстрактно симпатичен, хотя чувство было неуместно.

– Кто вам помог? Назовите имена.

Я рассматривала свои ногти, ощущая, что тону все глубже, что толща воды надо мной давно сомкнулась. Вопрос лишь в том, надолго ли хватит воздуха в легких.

– Как вы попали в Первый Район?

Он умел ходить по кругу, как шарманка, их так учили, я знала. Наверное, у этого были высшие баллы.

– Как вас зовут?

– Не помню. Провалы в памяти.

Чем меньше они знают, тем больше у меня времени, возможно, времени у Эггерта, если он каким-либо образом решит мне помочь. Слабая надежда, но она теплилась.

«Следователь» какое-то время молчал. После заговорил, и голос его был мягким, но укоризненным.

– Вы утверждаете, что уснули у бара в Третьем районе, находясь под действием алкоголя, а проснулись здесь?

– Да. Быть может, меня хотели продать в рабство. В местный публичный дом? Подсыпали что-то в стакан…

– Вы понимаете, что вся эта история звучит насквозь фальшиво?

Отвечать не имело смысла, и он продолжил.

– Если вы сейчас назовете нам детали своего попадания в Кирстаун: имена сообщников, путь, которым вы пробрались, – мы сумеем вам помочь. Переправим назад, и вас не посадят в тюрьму, как могли бы. Вы отделаетесь письменным выговором, возможно, небольшим денежным взысканием.

Хорошо, что я всегда умела чувствовать ложь, а ведь кто-то повелся бы. Звучало «сладко».

– Думаете, ваша история не звучит фальшиво?

Мы смотрели друг на друга, не мигая. Я предполагала, что однажды попаду за решетку. Не за столь крупное правонарушение, конечно, и где-нибудь в Дэйтоне. Где моему вызволению поспособствуют связи дяди и Бреда и накопления Фила. Там бы я чувствовала себя спокойно, почти непринужденно, зная, что, так или иначе, окажусь на свободе. Здесь пути к свободе были отрезаны столь прочно, что подступала паника. Я тонула в тревожных мыслях, как в черном непроглядном тумане, понимая лишь одно: никакой информации. Чем меньше у них данных, тем больше у меня шансов придумать, как быть. Хотя, будучи связанной невидимой веревкой по всем конечностям, скоро можно было забыть о любом трепыхании.

Я еще успею сдаться внутри. Но не сейчас.

– Как ваше имя?

– Забыла.

У мужчины была квадратная челюсть, но некрасивая: слишком сильно выступали углы. Не гармонично. И все более прохладным делался взгляд.

– Еще у вас повреждены отпечатки пальцев. Вы как-то можете это объяснить?

Я могла бы. Сказать, что несколько лет назад Орин «случайно» прикупил бобину с тонким шлифовальным покрытием. Вещь почти магическую, когда дело доходило до удаления эпидермиса. С этой задачей бобина справлялась лучше иных вещей. Можно было процесс совершать постепенно, удаляя лишь самый верхний слой кожи, не повреждая подушечку. Несколько сеансов – и готово. А месяц назад мы с Филом думали о том, чтобы впрячься в крупное дело, и потому об отпечатках позаботились. В дело не впряглись, – к лучшему, оно прогорело, – но рисунок на пальцах остался стертым. Это очень пригодилось теперь.

– Ожоги. – Я пожала плечами.

Чаще всего пальцы повреждаются в результате ожогов. Статистика.

– Термические?

– Ну да. Схватилась за горячую кастрюлю.

– Вот так?

Следователь довольно комично округлил ладони и растопырил пальцы, будто держал внутри отрубленную голову или мяч. Саркастично приподнял брови, молча вопрошая: «Вы прижали к кастрюле все пальцы без исключения? Сразу?»

– Да. Так.

Мой «покерфэйс» не читался: сказывалась усталость.

Пока меня допрашивали без нажима и особенного напора. Но я понимала, что это изменится. Все всегда начинают «ласково», а вот продолжают… О продолжении думать не хотелось.

– Как вас зовут?

– Девушка из Третьего Района.

Он напоминал мне питона. Я себе тоже.

– Из Вилвуда, Кнесса, Дэйтона?

– Просто из Третьего.

– Что ж, «Девушка из Третьего Района», вы понимаете, что ваши отпечатки восстановятся? Понадобится, конечно, время.

Конечно. От четырех недель до полугода.

– …но мы установим вашу личность раньше. Гораздо раньше. – Мужчина в форме помолчал. Он мне уже не нравился, чувство симпатии пропало. – Назовете имена тех, кто вам помогал?

– Нет.

Следователь причмокнул сокрушенно: он зря потерял время. Понял, что нужно было сразу начинать с методов жестче, но «поезд» ушел. Передернулись накачанные плечи. Прозвучал неприязненный голос:

– Уведите её.

Меня не кормили. И мало поили. Но каждые два часа вызывали снова, по кругу задавали одни и те же вопросы: «Ваше имя? Имена сообщников? Как вы оказались в Кирстауне?» Я молчала. Смысла отвечать больше не было, как не имело смысла спорить, врать, хамить. Зачем тратить силы там, где можно их сохранить? Ко мне подсылали «злых» следователей и «добрых», один раз посадили напротив совсем еще юного мальчонку – их лучшего ученика? На что именно пытались надавить, я так и не поняла, братьев у меня не было, секретничать я с ними не любила. После обеда опять вытащили из камеры без окон и с единственной дверью; в этот раз на стул опустилась женщина. С темными, цепкими и злыми глазами. Еще до того, как она успела о чем-либо спросить, я задала вопрос ей:

– А вы бы хотели, чтобы разделение на Районы исчезло?

В её глазах мелькнули растерянность и испуг – всего на долю секунду и очень глубоко, скрытно, но я уловила.

– Чего именно вы боитесь? – усмехнулась я желчно. – Что таких, как я, приравняют к таким, как вы? А чем вы, собственно, лучше?

Ей не удалось более вытянуть из меня ни слова, хотя давила она умело. Угрожала, увещевала, пыталась умаслить.

Они – все эти люди – не учли одного: теперь я боролась за идею. В моей жизни впервые появилась цель, и пусть я не стану ее прямым исполнителем – станет Эггерт, – но однажды мир изменится. Это стоило молчания.

Всякий раз, возвращаясь в камеру, я лежала на узкой скамье, представляя новый Дэйтон. Светлый, солнечный, озеленившийся. Кадки с цветами, улыбчивые лица. Людям станет проще с солнечным светом, уйдет из сердец униженность, когда Третий Район перестанут называть Третьим. Никто более не будет низшим сортом, все будут едины, и мой регион получит новое имя. Хорошее, звучное. Откроются границы, станут повсеместно доступны дефицитные товары, и великие умы с «низов» будут работать над открытиями совместно с учеными Кирстауна.

Когда меня не допрашивали и в душу не лезли, мне вспоминался Эггерт. Те светлые, чуткие моменты, когда он поддерживал меня в лабиринте, когда учил не бояться, когда собственными волшебными руками помогал расслабляться. Когда его невероятно притягательные губы в шаговой доступности и полном моем распоряжении – сейчас память выкинула лишнее. До. После. Оставила только то, что просочилось внутрь нежностью. Как я мыла ему голову в лохани, как сидела на его коленях, говорила ему, что не оставлю даже слепого. Я не обманывала тогда. Не важно, что было или не было ложью, – сейчас важно было держаться. Хорошие мысли укрепляли внутренний щит; нутром я чуяла, что это пригодится.

Думалось и об Орине. Он меня потерял, наверное, он скучал. Он был моим единственным братом не по крови, но по духу, он был моим другом.

«Станет светло. И мама начнет рисовать…» – хотелось в это верить.

Прошли почти сутки; я спала урывками. И, несмотря на попытки храбриться, чувствовала, как теряю внутренний запал. Тюрьма ломает. К тому же близился момент, когда от мягких методов дознаватели перейдут к жестким.

Когда это случится? Утром?

В камере были холодные стены и плохо пахло, потому что нужник представлял собой дыру в углу. Смывать испражнения было нечем, вода отсутствовала.

Моя Лейка, кажется, пыталась храбриться тоже, она помогала мне, как могла, удерживая цифру в двенадцать процентов последние несколько часов.

Я скучала по солнцу. По свежему воздуху, по ощущению свободы.

(Power-Haus, Christian Reindl – To the Light)

Ночь я провела как на иголках. Ворочаясь, рискуя то и дело соскользнуть с узкого спального места на пол. Все более тухлым и мрачным становилось настроение, металл внутри меня неотвратимо покрывался коррозией. Никто не желает находиться в замкнутом пространстве долго, никто не мечтает провести в нем, лишенный даже малостей, всю жизнь. А у молчащей меня, кажется, был только один путь – не к свету. Во тьму. Но себе я не изменю.

Стало совсем боязно и хрупко, когда утром звякнул тяжелый засов. Мне не принесли ни еды, ни воды, но приказали подниматься. Ясно: началось. Они решили, что пытались достаточно, что зря потратили время, что более не стоит играть со мной словами, лживыми обещаниями.

Пришло время не угроз даже – пришло время боли, и мне впервые стало страшно. Вспомнилось, что я не боец, не великий воин, я обычная девчонка, которая соскучилась по матери и отцу, по дому. Нужно было выбросить тот ключ, вообще его не касаться – Филин был прав. Но не ключ был проклят, а цепочка действий, каждый шаг в которой выбирала я сама. Он привел меня сюда, в тюрьму Кирстауна. Здесь я осталась один на один сама с собой, без помощи и почти без надежды. Думать о том, долго ли я продержусь, когда начнут пытать, не хотелось. Я не мечтала о подобной судьбе, но, заговори я сейчас, сдай Эггерта с потрохами, уже ничего не изменится. Не для меня точно.

Тесная узкая камера, чуть шире моей. Светильник под потолком на цепи. И с одной стороны вместо стены смотровое окно. Вероятно, в нужные моменты оно становилось тонированным или зеркальным, но сейчас просвечивало. Я видела белые стены, деревянный стол, бумаги на нем – место для тех, кто решает судьбу таких, как я.

Мои руки приковали с одной и другой стороны к крюкам в стене. Наверное, я впервые пожалела, что под моими зубными коронками (которых тоже не было) не запрятана капсула с ядом. Сложно сказать, воспользовалась бы я ей теперь, но желание сделать это возникло. Страх пугает, страх погружает в панику. Предвкушение плохого уже само по себе ужасно.

Меня оставили висеть. Кабинет по ту сторону окна пустовал.

Во рту было вязко, организм нуждался в воде, сознание не хотело работать. Шли минуты тишины, приковавший меня человек вышел, затекали руки. Ожидание – пытка перед пыткой. Я уже не ощущала себя сильной, мне отчаянно хотелось домой.

Наверное, я погрузилась в некое подобие безмыслия или даже, несмотря на неудобное положение, в дрему. Очень беспокойную, похожую на нервный сон, – организм теперь использовал любую секунду, чтобы подкопить силы. Чувствовал, что стресс продлится долго. Мои веки вздрогнули, когда одновременно случились две вещи: вернулся тот, кто приковывал меня, – молчаливый мужик с сумрачным лицом и большими кулаками, – а еще распахнулась дверь, ведущая в кабинет за стеклом. Вошли двое. Один в белоснежной форме при погонах – некая большая шишка, – в фуражке, с рядом квадратных «медалек» на груди за заслуги перед отечеством.

– Вот задержанная, – вещал мой первый следователь – тот, чувства к которому сползли по моим внутренним отметкам с «симпатичного» на «заурядный», а после и вовсе на «отвратительный». – Отвечать на вопросы она не желает, имя не называет. Собственно, вообще на контакт не идет, упирается. Личность пока устанавливаем, отпечатки пальцев повреждены. Генерал Эрдиган, вы же понимаете, как важно нам выяснить, где появилась прореха в системе безопасности?

Следователь перед человеком в форме откровенно пресмыкался, даже тушевался.

«Генерал… Эрдиган…?» – кажется, до меня только что дошел смысл слов, и я вгляделась в лицо под фуражкой.

Эггерт… Это был Эггерт.

Генерал?

Генерал?!

Конечно. Все детали вдруг сошлись: его манера, осанка, привычка обращаться с людьми, командовать. Только теперь я поняла, что ему безупречно идут козырек, форма: они с жесткими чертами его лица, с серыми раскосыми спокойными глазами составляют единое нерушимое целое.

«Значит, он восстановил должность, имя, у него все получилось! – радостно стукнуло сердце. – Значит, я здесь не одна, в этом лагере волков». Конечно, я постаралась сделать так, чтобы выражение моего лица не трепыхнулось, чтобы глаза не заблестели при виде знакомой фигуры. Получилось ли? Наверное, получилось.

И все же… На несколько долгих секунд мой мир сузился до наших, направленных друг на друга, взглядов. Как же ему идет форма, как безупречно на нем сидит. Правда, выражение лица равнодушное, но он умеет притворяться, он отлично играет роли, он всегда умело прячет настоящие чувства.

Эггерт… Даже сталь от наручников стала мягче, стены камеры потеплели.

– Да, понимаю.

– Поэтому я вынужден спросить: даете ли вы свое согласие на проведение допроса без протокола?

Допроса без протокола? Это когда законы больше не властны? Когда человека бьют сутками напролет, не позволяя провалиться в бессознательное состояние? Конечно, Эггерт такого не допустит. Сейчас он выдаст следаку весомую причину, почему «именно сейчас этого делать не стоит». Весомую или косвенно-весомую. Ему, генералу, не смогут перечить.

Ведь да? Ведь да?

Безучастное лицо, прохладный взгляд. Раскосые спокойные глаза, равнодушные, как зеркало.

И явилась следом ледянящая душу мысль: «Ему выгодно, чтобы меня здесь замучили. Он получил свое, свидетели ему ни к чему. Для чего компрометировать свое восстановленное положение, заниматься подготовкой документов «переезда» для некой личности из Третьего Района? И деньги за два дома можно не платить…»

Он не даст согласия на это. Он не даст.

Он не даст…

– Да. Проводите.

Эти два слова ударили меня концами электрического провода. Как будто из ниоткуда прилетела невидимая рука, заранее нанесшая фатальный апперкот.

«С таким талантом можно укладывать штабелями женщин…»

«Или допрашивать…»

Все смыслы сложились иначе.

Он только что дал согласие на то, чтобы меня пытали.

(Evanescence – Even In Death 2016 Version)

Спина в белой форме – Эггерт уходил. Он просто уходил. Хотела бы я, чтобы моя внутренняя часть, моя безоружная и беззащитная Кристина, на это не смотрела, чтобы она никогда этой картины не видела, но ее взгляд, как и мой, был направлен на Эггерта. Она все видела. Мы, кажется, впервые объединились в своей пустоте.

Махнул рукой – «начинай» – следак. Он вышел тоже; тот, кто стоял со мной рядом, занес руку, и первый удар по ребрам показался мне сокрушительным. Он вышиб из меня воздух, способность соображать…

– Итак, как тебя зовут? – равнодушный голос. – Мои вопросы ты уже знаешь…

Следом меня обожгло чем-то, похожим на электрошок, – я автоматически поставила отвод боли вовне, раньше не знала, что так можно делать. Дышать без хрипов стало можно, но ситуацию это не исправляло. Вместо того чтобы концентрироваться на человеке, готовившем для меня новый удар, я нырнула в себя полностью.

Наш с Кристиной бункер. То место, которое мы вместе держали от защиты стихий. Сюда я собиралась спуститься позже, чтобы поговорить о чувствах к Эггерту, но больше это не имело смысла. Стеклянный кокон уже покрылся трещинами, он не выдерживал. Место, где я сейчас находилась, было местом удерживания энергии – центром Лейки.

Больше с Кристиной мы не говорили, мы впервые понимали друг друга без слов. Мы сдадим защиту добровольно, мы откроем люки в полу, и нас затопит боль этой жизни, разочарование. Оказывается, смыслы терять очень больно.

– Говори… Слышишь? Говори… – тот, кто находился снаружи, ударил меня по лицу. Взвизгнул болью мозг, его пронзило прутом – до нас боль почти не дотянулась, я выводила ее, как дым, через трубу на крышу. Телу это, увы, не помогало.

Странно, но мне некого было оставлять за спиной, хорошо, что я не успела родить детей.

«Родители?» – воображаемая Кристина взглянула на меня печально.

«Орин скажет им, что я разбогатела… Уехала в хорошие места».

Мы так договорились с ним. О том, что, если я однажды не вернусь, он выдаст моим родителям легенду о моем состоявшемся будущем. Они, конечно, будут печалиться от того, что я не навещаю их, но будут и радоваться. Пусть.

Пусто. Все больше трещин на куполе.

Какие слова прощания можно найти для себя? Никаких.

Кроме «Я тут. Я с тобой» и «Извини».

Она на меня не злилась. Она, как и я, старалась держать оборону, чтобы не слиться раньше времени, не спечься под гнетом обстоятельств.

Выдавать кого-то бесполезно, имена не помогут. Даже если я кану в небытие как личность, чье имя не запомнит история, пусть он – беспощадный Эггерт, идущий по головам, – завершит начатое. И хотя бы ребенок Фила увидит солнце. Может, мои мать с отцом.

Я предавала в этой жизни сама. Я не удивилась, когда это случилось со мной, просто потеряла цель существования. Оборвались вдруг ниточки, ведущие к смыслам, к чему-то хорошему.

– Крепкая? И не таких кололи… – Мужчина снаружи злился: он бил напрасно.

Страшно было уходить в пустоту, но еще страшнее было оставаться извне. Меня будут мучить, меня сломают всеми возможными методами – мы обе этого не хотели. Я не герой, я никогда им не стану, я просто девчонка.

У нас была примерно минута, мы это знали. Болело сердце, оно перестало держать удары судьбы. Страшно, очень страшно.

Я посмотрела на Кристину – купол все равно раскрошится. Кивнула ей. Она кивнула мне. Синхронно мы потянулись к двум воображаемым люкам на полу и принялись откручивать вентили. Мое нутро – как батискаф, оно на плаву, пока есть проценты в Лейке, пока есть кислород. Если запустить внутрь воду напополам с отчаянием, с разочарованием, мы затонем. Что ж, пришла пора…

Сливайся, Лейка, сливайся до нуля.

Больше держаться незачем.

Внутрь центральной сферы хлынула чернота, боль агонии, раздирающий страх. Последний страх в жизни. Я прижалась к мысленной Кристине, она обняла меня в ответ крепко-крепко.

Так мы и затонем.

Человек снаружи, наверное, не рассчитал очередной удар…

Потому что он лишил меня сознания – я безвольно повисла на крюках.

Может, тот, кто вел «допрос без протокола», решил сделать паузу.

Я снова лежала на лавке в камере, у меня все болело. Я не могла ни нормально вдохнуть, ни пошевелиться. Мне впервые в жизни ничего не хотелось, только провалиться подальше, чтобы уже не достали. И я не слышала внутреннюю Кристину – она захлебнулась? Ее больше со мной не было.

Где ты? Где…

Когда в очередной раз открылась дверь камеры, я почувствовала, как по моим щекам катятся слезы, жгучие, как кислота.

«Не трогайте», – хотелось прошипеть мне, но не вышло сделать даже этого.

Двое перекладывали меня с лавки на…носилки? Каталку, как выяснилось. Прикрыли вместе с лицом чем-то темным, шуршащим, повезли… Каждая выбоина на полу, каждая трещина отзывалась в моем теле агонией: способность отводить боль закончилась, села внутренняя батарея. Наверное, мучители продолжат издеваться в лазарете. Там больше возможностей, инструментов…

– Молчи, не шевелись, – приказал мне кто-то сдавленным шепотом. – Ни звука.

Ехали мы бесконечно долго, мне мерещилось, что под плотной тканью я задыхаюсь. Лазарет не может находиться так далеко.

Спустя множество поворотов и патрулей, не задавших ни единого вопроса, каталка с грохотом заехала в некий отсек – дрогнул матрас, сложились ножки. С лязгом закрылись железные двери.

Машина.

Машина? Завелся мотор, салон задрожал. Двое так и сидели от меня по бокам. Медики? Медики скорой? Подставные лица?

«Эггерт?» – вдруг захотелось прошептать мне. Я даже протянула руку, чтобы нащупать его пальцы, коснуться живительного тепла.

– Эггерт?

С меня наконец сдернули завесу. Машина выруливала на шоссе. В салоне темно, почти ничего не видно, кроме силуэтов.

«Это не его руки… – поняла я отчетливо, – не его силуэт…»

Эггерта тут не было.

Машина ехала долго, и тряска причиняла мучения. Но еще больший дискомфорт вызывали «ныряния» – первое и второе. Будто проходила через тело тугая волна, подкатывала к горлу тошнота. Мне стало ясно, что это такое – порталы. Из Первого Района во Второй, из Второго в Третий. Двигайся мы по обычным дорогам, путь в Дэйтон из Кирстауна занял бы, по моим расчетам, четверо суток. Может, пятеро.

А так Скорая затормозила спустя несколько часов, и чей-то глухой голос спросил:

– Куда её? Нам дали адрес?

– Да.

Перед моими глазами развернули смятый лист, подсветили его фонариком. Первой строкой кто-то написал адрес моих родителей: Боу-драйв, пятнадцать… Второй – адрес Фила. Вот на него, подняв дрожащую руку, я и указала.

Нельзя, чтобы мои родители видели меня такой. Просто нельзя.

Фонарик погас; водителю сообщили координаты. Скорая снова набрала ход.

Я никогда не видела Орина плачущим и никогда бы не хотела увидеть. Но так случилось. Он прижимал руку к глазам, пряча влагу.

– Не надо… – шептала я хрипло. Теперь я лежала там, куда меня «выгрузили» – на скамье в прилегающем к кухне помещении. – Все…нормально.

Но он любил меня, очень любил, оказывается, и его сердце от вида моих синяков разрывалось.

«Говорил я тебе… – застыло в карих глазах. – Я тут в ожидании чуть с ума не сошел, думал, ты уже никогда не вернешься». Вслух прозвучало другое:

– Мэй, тебе надо к доктору…

– Нет.

– Даже не спорь!

– Это ты… – За время поездки я поняла, что по-настоящему опасных ран на моем теле нет. У меня ничего не сломано и не треснуто – только гематомы. А боль – она от слившейся почти до нуля Лейки; мое тело, оказывается, тоже реагировало на это физической агонией. – Посмотри…

Я указала на свою руку, и Орин, догадавшись, оголил мое плечо. Всего на секунду, после прикрыл его тканью: то, что он увидел, его шокировало. И он плакал опять. Сдержанно, молча, по-мужски.

– Мне просто надо домой, – от долгой дороги у меня пересохло горло. Собственно, в тюрьме меня тоже поили мало. – Туда, где тихо.

Он знал, что, когда Лейка почти на нуле, нужна тишина – внешняя и внутренняя, мы про это читали. Любые «неправильные» разговоры, вопросы, прояснения и объяснения могут доконать. И не узнаешь, какое слово станет фатальным.

– Нет у тебя… – признался он хрипло. – Квартиру забрала хозяйка, пока тебя не было, кончился договор ренты. Никто не проплатил. Если бы я знал, принес бы ей деньги, но она просто выставила в коридор коробки с твоими вещами – я забрал их через сутки. Надеюсь, соседи ничего не украли.

Там нечего было красть, я никогда не хранила ничего ценного. И сердце от этих новостей не екнуло – меня мало что теперь волновало. Когда стоишь на финальной черте, начинаешь вдруг ко многому относиться спокойно.

– Тогда найди угол, где я могу…

«…сдохнуть».

– Восстановиться, – с нажимом произнес друг, хотя понял смысл моей фразы. – Я найду, Мэй, найду. Ты спи.

– Я…оставила открытым твой склад…

– Забудь про склад.

Он не держал зла. Стало чуть легче.

– Попить дай.

К моему рту поднесли кружку, но я не сумела даже приподнять голову – влага так и полилась. На язык, по щекам, на подбородок и воротник.

Он перевез меня куда-то. Маленькая халупка, одна небольшая комната. И здесь было все необходимое: вода, кровать и тишина. Больше мне ничего не было нужно. Думать я себе запретила. Раньше сочла бы это невозможным, но теперь понимала: это возможно, когда Лейка на плече показывает цифру один. Один последний процент. Насколько его хватит? В какой момент образуется ноль? Как себе помочь? И нужно ли?

Я спала. Кажется, я спала сутками.

Ко мне никто не лез, не заходил. Фил соблюдал правило «тишины». Три раза в день он приносил еду в сумке-холодильнике, чтобы она могла продержаться несколько часов, пока я не выползу, не заберу её. Если сумка с порога исчезала, он не волновался: значит, я живая.

Я боялась вставать, делать шаги, есть, боялась смотреть в окно. Я существовала как человек, лишенный иммунитета, страшащийся любого дуновения ветерка, любой заразы. Лежа в полумраке, я изучила взглядом все трещинки на стене, уголок потрепанных отошедших обоев и рисунок на них же. Еще силуэт погасшей лампочки и то, как пробегают по потолку световые полосы, когда мимо проезжают машины. Я опасалась плохих мыслей. И хороших тоже. Страшилась, что последние проложат ассоциации к первым – так часто случается, я поняла это тогда, когда учила думать себя о богатстве. Стоит представить деньги, сразу же откуда-то в мыслях берутся бедность, платежи, нужды и другие ненужные темы. Картинка домика в Гринхилле больше не грела. Потеряла яркость, как и все остальное, потеряла смысл.

Я никак не могла решить, нужна мне эта жизнь дальше или нет. Если да, то для чего?

Внутри меня было тихо, как в комнате.

Так прошло четверо суток.

Не знаю, когда это случилось, но однажды я проснулась, и за окном было почти светло, горел недолгий день. Я поняла: мне нужно отыскать смысл. Хоть какой-нибудь. Что-то, что могло бы сейчас, в этот сложный период, держать меня на плаву. Сделать великой целью исцеление собственных родителей от боли? Выжить ради этого? Хорошее дело, но я понимала, что они жили со своими процентами раньше, проживут и дальше. Это попросту не работало, ничего не колыхало в душе. Попытки радоваться тому, что я имею, тоже гасли, как спички на ветру. Я, по сути, не имела ничего, кроме дружбы Орина.

Нужно что-то мое… Что-то очень личное.

Наверное, людям поэтому трудно дарить себе радость, потому что они забыли, как это. Слишком рано мы начинаем жить для других, слишком сильно к этому привыкаем. А после, чтобы отыскать «своё», требуются титанические усилия.

Я все так же лежала на постели, снаружи стоял полдень.

И, вероятно, что-то в рисунке штор напомнило мне домик в матрице – теперь, когда было светло, рисунок этот хорошо просматривался. Возникло краткосрочное ощущение, что я снова в неопространстве, что это все – не более, чем игра. Я даже спросила зачем-то, чувствуя себя глупо:

– Ты здесь?

Я искала его, искусственный интеллект. Быть может, в Третьем Районе, как и в других, зацепились его остатки, быть может, разрушено было не все? И люди просто не знали об этом. В конце концов, если ушел ИИ, то осталось ведь само «бытие», куда его вплетали. Оно ведь тоже слышит – в этот погожий день, пусть я и не выходила на улицу, мне отчаянно в это верилось.

– Ты ведь здесь?

Я свыклась с тишиной снаружи и в своей голове.

Конечно, ничто не шевельнется, ни одна волна не пробежит по поверхности. Но почудилось вдруг, что из ниоткуда на меня смотрят любопытные глаза. Глюк, наверное, но он обрадовал, принес гигантское облегчение. Он здесь. ИИ или что-то другое, но оно точно здесь, мы просто перестали это «что-то» слышать, перестали к нему обращаться. И я позволила себе утонуть в «контакте» – казалось, меня снова касается кто-то очень ласковый, внимательный, тот, кому не все равно. Пусть наш новый контакт не такой очевидный, как в матрице, пусть далекий, будто наши пальцы за миллионы световых лет друг от друга, но мы однозначно чувствовали друг друга. Мне впервые стало легче, как если бы вспомнилось, что за тучами все-таки существует солнце.

Утро нового дня. Позавтракав все еще теплой кашей, которую принес Филин, я привычно легла на кровать. Меня перестал пугать один процент на плече. Я живая – вот что важно. Пока ты жив, не нужно пугаться смерти – нужно жить. Практически ушла физическая боль, синяки заживали, тело адаптировалось, и я радовалась тому, что не потеряла зрение или еще какую-нибудь часть жизненно важных функций. Собственно, Лейка моя упала не на тридцать процентов, нужных для фатальных последствий, а всего на двенадцать.

– Ты здесь? – привычно спрашивала я. Иногда вслух, иногда мысленно. И всякий раз чувствовала отклик, удивляясь тому, почему не делала так раньше. Меня кто-то слышал, слышал однозначно – это делал мир, в котором я жила. И ему было не все равно. Он смотрел на меня ласково, с ожиданием – мол, когда ты уже определишься?

Я впервые улыбнулась.

– Я определилась, – прошептала потолку. – Вот мой запрос…

Когда не знаешь, в чем заключается счастье, просто представляй себя счастливым – вот что я поняла. Это и стала делать. Смотреть в воображении на себя же, лучащуюся довольством. Свое довольное лицо, искрящиеся смехом глаза, льющуюся из души радость. Я видела себя легкую, довольную, вернувшую в жизни все, что было необходимо: любовь и новые смыслы. Я видела ту себя, у которой все это получилось.

– Понимаешь, чего я хочу? Это возможно?

Мне казалось, кто-то невидимый гладит меня по голове, и возникло ощущение, что мы справимся, мы всю эту тьму переживем.

Проснулась я с впервые изменившимся процентом Лейки. Цифра один изменилась на два.

Орин принес радиоприемник и оставил его на крыльце вместе с едой.

Не знаю, как он догадался, но музыка стала моей отдушиной. Теперь можно было не думать – можно было слушать, течь вместе с мелодией, плыть, держась за ноты, отдыхать душой. Стало легче ходить, легче жевать, еда стала казаться вкусней, хотя Фил, я знала, старался.

Еще сутки. И процент на плече стал три.

Просыпалась и засыпала я, приветствуя невидимого собеседника, который не умел отвечать словами, но отзывался нежными касаниями. Его – этого моего нового друга – у меня никто никогда не отберет, с ним почти пропало ощущение одиночества. Не полностью, конечно: рытвины от «гусениц» на душе заживали медленно. Пройдет еще много времени, пока они порастут травой. Но уже есть музыка. И три процента. Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть, Мэй…

Он зачем-то принес мне немного денег. Филин. Подумал, может быть, что однажды мне захочется куда-нибудь выйти, купить что-нибудь для души. Глядя на купюры, я вздыхала с признательностью: друг – он и есть друг. До этого момента покупать мне ничего не хотелось: спасибо, что была еда, сменная одежда, удобная обувь, наличие душа и туалета не за углом, – но сегодня впервые подумалось о книге.

Я несколько раз выглядывала из-за занавесок.

На той стороне улицы стоял старый книжный. Там не было новых изданий, все потрепанное и «бывшее в употреблении», но томик стихов или хороших приключений мне бы не помешал. Может, даже любовный роман, если сумею не провалиться в грусть. Пусть я не думала все это время об Эрдигане, из моей крови он все еще не ушел. Просто было не время вытравливать его оттуда, пока не хватало сил, и потому насчет любовного романа придется подумать. Монет, однако, хватало, и теплилась мысль о том, что хорошая книга поможет мне выйти на цифру четыре. От четырех недалеко до пяти, от пяти до десяти, а там… А там и полноценная жизнь вернется. Это далекие планы, потребуется время – я смотрела на вещи реалистично, – раны, подобные моей, могут затягиваться годами.

И все же обулась, впервые толкнула дверь на улицу, взяла висящий на гвоздике ключ.

Здравствуй, мир. Я хотя бы поднялась с постели.

Улица была тихая, не особенно проездная, но я все равно отвыкла от звуков. От ощущения ветра на лице, от запахов, от долгого нахождения в вертикальном положении.

«Только туда и обратно, – подбадривала я себя. – Это близко».

Оказывается, я забыла, сколько на наших грязных дорогах отпечатывается подошв. Что за ночь ветер заметает ступени крылец песком, что каждое утро владельцам таких хибар, как та, которую я сейчас занимала, приходится орудовать веником. В кадках стояли лишь чахлые стебли, растениям катастрофически не хватало света. И все же здесь я была дома. Это был грязный и неприглядный дом, но он был моим, и я никогда не променяла бы его на Кирстаун. Впервые чувствуя себя живым человеком со времен возвращения из Первого Района, я шла куда-то сама. Без носилок. Значит, все-таки ожила. И впервые позволила себе дозированно думать: «Да, меня использовали и предали, но жизнь продолжается. В ней еще может быть что-то хорошее, я отыщу это. Постепенно, шаг за шагом».

Хорошо, что здесь мало машин и людей, хорошо, что час дневной и магазин открыт. Комковатое небо было подсвечено далеким солнцем. Над головой не купол, но тяжелое одеяло – есть то, что есть. Рано думать о чем-то глобальном. Находясь у критичной черты, я научилась думать о малом, цепляться за простое, держаться того, что не ранит. Собиралась делать это и теперь.

Собиралась… Пока не увидела его фигуру.

Эггерт.

Я узнала бы ее из тысячи других фигур, из сотен тысяч. А ведь я не прошла и пары десятков метров. Нужно повернуть обратно, пусть он пройдет мимо, пусть я буду думать, что мне почудилось.

Развернуться я не успела.

– Кристина.

Этот голос мне снился. И сны я отгоняла прочь, чтобы выжить. Этот голос теперь одним словом сообщил мне, что нам придется поговорить. Рано, еще очень рано. Я знала, что однажды встречусь со своим страхом лицом к лицу, не думала только, что это случится так скоро. Не тогда, когда на моей руке все еще жалкие три процента.

Только отступать было поздно. И я никогда этого не делала. Мне будет сложно пережить диалог с ним, но собственный побег, свою трусость будет пережить сложнее.

Потому, чувствуя себя хилым стеблем цветка, я ждала, когда «Пью» подойдет.

Он не был в форме, он был в штатском и в этой одежде умудрялся выглядеть статно. Больше я не удивлялась его мышцам, повадкам, фигуре, манере речи – все сложилось в единую картину в тюрьме.

– Генерал Эрдиган? – желчно отрапортовала я, будто являлась его подчиненным. Выказала слабым голосом и сарказм, и удивление. Ему, этому человеку, было в Дэйтоне не место.

На меня смотрели тяжело, укоризненно – мол, не нужно так. А как теперь нужно? Как? Те же чуть раскосые серые глаза, то же лицо, оставшееся в моей памяти под козырьком фуражки.

Молчание затянулось. Он прервал его тогда, когда у меня вновь возникла мысль просто уйти.

– Как ты?

Я не могла ругаться в полную силу: у меня ее, этой силы, попросту не было. Ни пороха, ни запала, ни фитиля. И потому я спросила просто:

– А как я могу быть? После того…твоего…приказа?

Он тревожился по-настоящему. Он переживал – теперь я упивалась этими его чувствами, как пиявка – кровью. Они были мне нужны, они меня питали.

– Я должен был. – Его слова как камни. Только круги по воде. – Должен был сказать «да».

– Что ж, ты это сделал.

Мы больше не друзья. Мы по разные стороны рва.

– Существует военный протокол…

– Для проведения «неофициальных допросов»?

– Для них существует «неофициальный» военный протокол. Тоже. Это система. Если бы своим поведением на тот момент я выказал ей несоответствие…

Эггерт думал о нашей с ним встрече, он знал, что я брошу ему обвинения в лицо, знал, что ему придется на них отвечать. Тяжести на его душе это не убавляло.

– То ты бы потерял погоны. Звание. Только что добытое обратно…

– Это звание еще не вступило в полную силу, несмотря на выданную мне форму. До официальной печати оставались еще сутки…

– Ну да. Что ж, пусть так… Думаю, ты все равно боялся его потерять.

Я видела Эггерта разным. Но таким окаменевшим в своей уверенности не видела никогда.

– К черту звание. Но, – он на секунду прикрыл веки, – будучи мертвым, я не смог бы тебе помочь.

Я подозревала, что мой вывоз из Первого в Третий без его помощи не обошелся, но сердечные синяки от этого болели не меньше.

Наверное, мы видимся с ним в последний раз. Грешно не спросить обо всем, пусть я уже вычеркнула этого человека из своей жизни. Однажды вычеркну и из сердца.

– Меня…случайно ударили в допросной слишком сильно?

– Нет. Это был мой приказ.

– И что стало с тем, кто его выполнил?

– Он написал рапорт о том, что, применив слишком много силы, случайно стал причиной смерти задержанной. Его уволили без права на возобновление службы.

Бедняга. Хотя, может, и на самом деле бедняга, если ему кормить семью. Я не хотела больше ни на кого злиться, носить это с собой.

– Убили, значит? И это без тела подтвердил доктор? А как же записи с камер? – Мне было почти смешно.

Смешно не было Эггерту. Я видела по его глазам, сколько сил ему пришлось приложить, чтобы замять мою «быструю смерть» и «отсутствие тела». Кому-то он, наверное, платил, кого-то уговаривал, кому-то угрожал. Давил, подкупал, манипулировал. Я не знала, качать ли мне на это головой или же восхищаться. Так или иначе, использовать систему и все её винтики он умел всегда.

И да, он мне помог уйти живой. Хотя бы. На этом всё.

А в его глазах так много всего. Чувство вины, тяжесть стыда за то «да», осуждение себя самого – меня впервые излечивала чужая боль. Одно ее присутствие. Значит, меня хотя бы не предали бездушно, за меня чуть-чуть переживали. Пусть это служит мне утешением.

Нужно было прощаться. Он хотел проведать меня? Проведал. Я выжила. Пусть возвращается к своей великой службе – я же вернусь к своей маленькой жизни.

Хотелось, однако, еще чуть-чуть съязвить: вместе с цинизмом из меня вытекала душевная чернота.

– Просто признайся, что просто хотел сделать мне больно с тех пор, как я оставила тебя в кровати неудовлетворенным.

«Это будет честно».

– Хотел, – Эггерт удивил тихим ответом, – но только поначалу…

Я не стала слушать продолжение.

– Что ж, у тебя получилось. Здорово получилось, лучше и придумать было нельзя.

Теперь боль внутри него была осязаемой – она была моим лекарством.

Сейчас он скажет это слово «прости». И, как только скажет, что-то внутри меня дрогнет: мы, женщины, существа, падкие на добрые слова. Нам для радости хватает так мало.

– Ничего не говори, – предупредила я. Вместо продолжения фразы стянула с плеча рукав майки. Лейка показывала два процента. Опять два. Черт, я знала, что нам не стоило встречаться. И стоило. Пусть лучше сейчас, чем все заново потом.

– Я этого…не желал…

Его боль я ощущала как свою. Придавившую его сердце плиту, перекрывшую кислород, – пусть теперь сложно дышать будет ему.

– Скажи, я что-то значу для тебя, Пью? – спросила я честно. – Хотя бы что-то?

– Да.

Это было красивое «да». На века. Таким «да» можно скреплять брачные союзы, такому «да» можно было бы поверить навсегда. Просто в этом не было смысла.

– Тогда уходи, – произнесла я тихо, глядя ему в глаза. – Уходи навсегда.

Я впервые видела в его взгляде что-то, очень похожее на любовь. Перемешанную с тяжестью вины. Я видела несказанные им слова, в которых, возможно, был отсвет нашего совместного будущего. Вероятно, он даже сказал бы, что пришел не для того, чтобы меня проведать, – он пришел «ко мне». Я сейчас рубила не родившийся еще росток на развилке судьбы, нашей совместной с ним судьбы. Или же мне так казалось. Теперь я, однако, знала, что иллюзии убивают быстрее любой, даже самой неприглядной правды. Хватит с меня манипуляций и несбыточных ожиданий.

Эггерт красив, притягателен, силен. За ним хочется идти, за его руку хочется держаться, только цена прикосновений была мне известна.

Он смог удержать все слова в себе – спасибо ему за уважение.

Просто протянул мне сверток из плотной бумаги, перемотанный бечевкой, который все это время держал в руках и который я поначалу не заметила. Дождался, пока я возьму его, развернулся и зашагал прочь.

А я смотрела на него и думала о том, что все еще люблю его. Боль – просто боль. Она оставляет на любви синяки, но та, если хочет выжить, выживает. Искать способ избавиться от нее придется мне самой.

Я забыла про книжный, про роман, который хотела прочитать. Теперь я брела обратно. Обернулась уже перед дверью, нахмурилась, когда увидела, как Эрдиган вдруг запнулся. Он ненадолго припал на одно колено совсем, как когда-то, и у меня дернулось сердце. Оказывается, я привыкла о нем заботиться, и эта привычка вжилась в клетки.

«Просто отвык от неровных дорог. С ним все в порядке», – одернула я себя. Заставила отвернуться – пусть уходит, пусть уходит навсегда. Мне опять поднимать процент с двух, если не с единицы, до былых трех.

Вернувшись в дом, заперлась, вернула ключ на крючок, опустилась на кровать, чувствуя себя опять лишенной всяких сил. Снова буду спать сутками.

«Зато я все ему сказала. Как хотела сама». Это спасало, от этого было легче. Недоумевая, что может быть в свертке, я прошла до стола, взяла с него нож. Срезала бечевку.

Деньги. Там были деньги на два дома.

И две хрустящие новые бумаги, подтвержденные печатями, – два разрешения на переезд. Для меня и для моих родителей.

Трое суток спустя

Восемь процентов – я снова была живой. И чувствовала себя сносно, почти хорошо. Причин этому было несколько.

Первая: мои практики воображения себя счастливой оказались действенными, и им я посвящала все время, когда не читала, не слушала музыку, не ела или не спала. Мысленно я привыкла видеть себя довольной.

Вторая: за последние трое суток я многократно перекрутила в голове каждый момент нашей встречи с Эггертом. Вспомнила и проанализировала каждую его эмоцию, смаковала те, что мне нравились, а нравились они мне все без исключения. И его чувство вины, и тяжесть, и неравнодушие, и то самое теплое нечто, похожее на очень глубокую симпатию. Это продолжало целить.

Третья: деньги. Кто-то скажет, что деньги решают не все, я с этим соглашусь, но они решают многое. На них нельзя купить любовь, но красивый дом с садом – вполне, и одного этого повода уже достаточно для радости. Находясь в одной и той же ситуации, богатым чуть легче быть счастливее.

Когда-то цифра восемь на плече ужаснула бы меня, но не теперь. Восемь означало, что я на верном пути, что у меня все получается отлично, что силы набираются, а дух крепнет.

Этим вечером я собиралась не просто выбраться из хибары, но самостоятельно заглянуть к Орину – хватит ему носить мне еду. У меня хватало денег на розовое игристое, и именно его я собиралась заказать.

Час вечерний, и народа в «Тритоне» хватало. Все же, заметив меня, Фил бросил пост, оставил дела на помощника и вышел из-за стойки, чтобы меня обнять.

– Не рано? – спросил негромко.

«Может, полежала бы еще? Мне не сложно носить тебе еду. Главное, восстановись…»

– Как раз. Я почти в норме. Спасибо, что помогал все это время.

Он не ответил, знал, что я на его месте делала бы то же самое. Я заняла любимое место за стойкой, привыкая к обычной жизни, отдалившейся от меня в последние дни. Все еще не верилось, что я в нее вернулась. Просто люди вокруг, просто гомон, табачный дым, стук днищ стаканов о столы. Больше не нужно воровать, не нужно искать работу: я провернула сделку всей жизни. Пусть я вышла из нее помятой, почти калекой, но вышла. Пройдет время – раны затянутся.

– Где тебя носило, Мэй? – Филин склонился надо мной сурово, упершись в полированную поверхность дерева кулаками. – Я чуть руки до локтей не сгрыз. Твоя мама звонила мне дважды, ты дай ей знать о себе…

– Дам. – Позвоню чуть позже. Не сегодня, завтра.

– Уже можешь говорить?

– Наверное. – Мне придвинули стакан с пивом, и я, забыв о том, что хотела заказать вино, отхлебнула пенную шапку. – Помнишь тот ключ, Фил?

Раздался тяжелый смешок. Конечно, он помнил.

– Так вот, я случайно его активировала, можешь представить? Это случилось тогда, когда меня преследовал Пью… Я как раз отправилась на склад за рюкзаком, он вошел туда, пришлось бежать. Вот почему все осталось открытым…

– Ты активировала нео-ключ?

– Да.

– И знаешь теперь, как он работает?

– В теории.

– За такие знания заплатят много.

Много. Деньги теперь у меня были, лежали, надежно запрятанные, в том самом «конверте» от Пью. Жители Третьего слышали о купюрах такого достоинства, но в глаза их не видели. А вот банки принимали их охотно. Мне теперь много платили бы и за талант, особенности использования которого я наконец прояснила. Хорошо, что все это перестало быть моим первым приоритетом. Оказывается, хорошо быть свободным, расслабленным, счастливым настолько, насколько в этот момент жизни позволяет душа.

– Я расскажу тебе потом детали. А если вкратце, то…я оказалась в Первом Районе. В Кирстауне – запутанная история… Попала там в тюрьму.

Фил теперь смотрел тяжело. Он знал, что однажды услышит все подробности, куда важнее ему была я, сейчас сидящая здесь, а не лежащая в гробу.

– Мэй… – сокрушался Орин, – я же говорил…

– Знаешь, очень пригодилось то, что мы свели отпечатки.

– Балда ты.

– Не спорю.

– Скажи мне: это все того стоило? – Он никогда не зарился на мой куш, он спрашивал сейчас о другом – о том, не нанесли ли мне тяжелых психологических травм. – Все это приключение?

Я какое-то время молчала, а после кивнула.

– Стоило. – Для меня – да. – Я хотела сегодня отпраздновать свое возвращение. Найдется у тебя бокал розового?

Орин сконфуженного чмокнул уголком рта.

– Что? Не найдется?

– Поставок не было. Но я знаю, у кого найдется точно. Сходишь туда, и тебе дадут бутылку. Она будет за мой счет.

– Послушай, нет…

– Да. Не обсуждается. Ты вернулась – вот что важно. Это и мой праздник тоже. – Филин склонился над стойкой, принялся коротким карандашом набрасывать записку. – Отдашь это Гринбергу.

– Из «Двух Лун»?

– Да.

Записку я взяла, но с места не двигалась. «Две Луны» – бар, где мы встретились с Пью, откуда уехали к нему домой.

– Ты съездишь? Или мне?

Фил неверно истолковал мое замешательство, подумал, что я все еще слишком слаба.

– Съезжу, все в порядке. – Однажды мне придется встретиться со всеми своими демонами. Почему не теперь? – Спасибо тебе.

Меня потрепали по голове, как в детстве.

Гринберг был мужиком хватким, деловым, но иногда противным. Циничным. На записку он едва взглянул, и я поняла, что Орин позвонил ему, предупредил о моем визите. В «Двух Лунах» тоже было многолюдно; в углу играл музыкальный автомат. Чьи-то пьяные голоса вторили вокалу Лизы Трусски, выводили строчки: «А мы прорвемся, и наступят времена…» В этот момент я еще раз подумала о том, что всегда буду любить Третий Район сильнее Первого. За открытые души людей, пусть не всегда наполненные счастьем, но честные и искренние в своих эмоциях. Пусть у нас грязно, темно и прокурено, но здесь люди ценили людей, а не их нажитые состояния или статусы.

– Бутылку розового? Ого… Что празднуешь, Мэй?

Мы были с ним знакомы лишь шапочно, и в прошлый мой визит сам хозяин в баре отсутствовал. Сейчас он помогал бармену, в этот момент курсирующему с подносом по залу.

– Да так.

Я не собиралась делиться подробностями своей жизни со всеми. Гринберг, чей притон всегда ценили за наличие разнообразных алкогольных изысков, усмехнулся.

– А я думал, ты опять ищешь Слепого Пью. Если так, ты чуть-чуть опоздала, он свалил полчаса назад.

Слепого…Пью?

В моей голове колыхнулось ощущение дежавю. Не выказав на лице эмоций, я лишь хмыкнула.

– Слепой Пью давно уже…не слепой. Насколько я знаю.

– Да ну? Все такой же, как безглазый кирзовый сапог. Он сегодня заходил, чтобы пропустить пару стаканов виски, запинался об углы.

Что-то замерло во мне при этих словах.

«Снова слепой?» Значит, не показалось мне тогда, что он споткнулся? Внутри ворох из эмоций, и главная – смятение. Растерянность, непонимание – как?

– Куда он уехал?

Зачем мне знать об этом? Пью – больше не мое дело, не часть моей жизни.

– Да туда же… Насколько я знаю, он живет в той же квартире, которую вы посещали вместе.

Мне нахально подмигнули и протянули пузатую бутылку розового вина из темного стекла. Тяжелую, чуть пыльную.

– Передавай ему привет, если навестишь. И да, купи ему уже трость…

Гринберг хрипло рассмеялся мне вслед, но пошлость в его тоне даже не задела. Он переключится на других посетителей через несколько секунд и забудет обо мне, как и я о нем.

Я стояла у входа в «Луны» с бутылкой в руках и не знала, что делать. Мне все равно… Мне должно быть все равно, но растревожилось сердце. Почему Эггерт ослеп снова? Проценты в его Лейке грохнулись на тридцать пунктов? Не может быть. Да, боль, да, вина, но чтобы столько? А после пришла мысль о том, что, возможно, Пью просто не зажил тогда душой окончательно. Да, он стал зрячим, потому что процентная планка превысила некий предел, но если она превысила его ненамного? А после опустилась… Тогда тридцати процентов не нужно. Быть может, он все еще помнил о содеянном Стеллой, помнил, как коллеги подставили его, а после отдал тот приказ… Наверное, если бы за последние трое суток я не отпустила обиды, не простила все, что случилось со мной в Кирстауне, я бы никуда не поехала.

А так, не уверенная в том, что прямо сейчас делаю что-то правильно, я махнула рукой такси.

Тот же подъезд. Тот же этаж.

И незапертой оказалась дверь в квартиру.

Сердобольная – да. Мягкотелая – да. Но я не могла его оставить в таком состоянии. И потому вошла внутрь.

Он стоял у окна, опершись руками на подоконник. Тяжелая поза, тяжелые мысли. И он выпил. Странно, но мне нравились его отрицательные черты, такие как желание накатить, когда тяжело. Они показывали мне, что Эггерт все же не машина, он человек. Отлично прячущий от других настоящие переживания.

Я прикрыла за собой дверь и какое-то время стояла без движения. В квартире тишина. После произнесла:

– Это я.

– Я знаю. – Оэм даже не обернулся. – Я узнал тебя по шагам, по дыханию и по движениям.

Когда-то ему пришлось пробыть слепым продолжительное время, он научился слышать то, что не слышат другие.

Наверное, только теперь мне стало понятно, насколько сильно я продолжаю его любить. Может, эта любовь вечна, может, она продлится даже тогда, когда я выйду замуж за другого, нарожаю ему ребятишек. Бывают такие чувства, которые не гаснут, даже если их пытаешься зарыть.

Потому что я молчала долго (Эггерт не мог видеть, что я попросту им любовалась, вновь и вновь принимая тот факт, что никуда мои чувства не делись), Пью спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Мне сказали в «Двух Лунах», что ты…слеп.

– Ты пришла, чтобы в этом убедиться? Тогда убеждайся.

Он повернулся от окна. Те же самые печальные расфокусированные глаза, как и когда-то. И невеселая улыбка на губах. Не улыбка даже – тень пролегшего на сердце шрама. Выпивший, он становился легче, смешливее или насмешливее, куда-то пропадала тяжесть «зрячего Эггерта», и общаться с ним было легче. Под действием алкоголя он нравился мне тоже. Беда. Видимо, если человек тебе дорог, он дорог тебе любой.

– Мне посоветовали купить тебе трость.

– Обойдусь.

– Почему ты…здесь?

– Быть может, потому что я не могу далеко уйти?

Что-то менялось в нем слепом. Находясь в таком состоянии, он не злился – он просто принимал жизнь. И вспомнился лабиринт, тот момент, когда я хотела сбежать. Тогда «Пью» тоже заранее понял, чем все закончится. Понял, но не стал агрессивным, не стал даже хитрым, он просто…согласился. Чем и подкупил. Наверное, в такие моменты понимаешь, добрый перед тобой человек или злой, пусть подобные определения используются только в детских книжках. Эггерт никогда не был ни подлым, ни бездушным, просто, имея зрение, он пер вперед как машина, а ослепнув, тормозил. Пил и размягчался, как теперь.

– Ты мне нравишься…таким.

– Я помню. Ты пришла, чтобы мне об этом напомнить?

В голосе ни тени раздражения, но странная печаль, смешанная с благодарностью за этот момент – он не любил быть один.

«Поговори со мной», – я помнила, как он попросил об этом в прошлый раз.

– Женщины обожают беспомощных мужчин?

– Ну… – я сдержала улыбку, – вы тогда…не такие страшные.

– Я рад.

И все же он хотел побыть один, теперь я отчетливо чувствовала, насколько тяжелая плита придавила ему сердце.

Паузы в нашем разговоре постоянно затягивались. Он молчал, помнил о том, что я просила его более никогда не приходить. Я же понимала, что рада его видеть. Вопреки всему. Мне всегда было легче с ним рядом, чем без него, и снова хотелось поддаться слабости. В конце концов, это мой вечер.

– Ты хотела меня о чем-то спросить?

– Да. – Я помедлила. – У меня три вопроса.

– Задавай.

Я вдруг осознала, что нет, он не нравится мне беспомощным, я приняла его неукротимую суть и характер, они шли ему куда больше этой «палки в колесе».

– Скажи, если я буду тратить деньги, которые ты дал, меня не поймают за руку?

– С чего бы этому случиться?

– С того, что в Первом Районе я числюсь преступницей. К тому же мертвой.

– В Первом Районе никто так и не установил твою личность. Не успел.

– Мне все равно следует сменить документы? Ведь у них остались фото…

– Не стоит. – Он на короткий момент снова стал генералом Эрдиганом, разбирающимся во всех вопросах. – Если бы нашу с тобой связь обнаружили до момента официального закрепления за мной должности, нас бы казнили обоих. Это не по правилам, но так бы случилось, я знаю. Теперь, когда мое звание снова закреплено за мной, тебя никто не посмеет тронуть, так как ты человек, помогший должностному лицу восстановить справедливость. Тебя наградят, а не посадят.

– Как изменчива жизнь, – я хмыкнула. Все-таки история может вкратце упомянуть меня как героя, оказывается. Не то что бы мне этого хотелось.

– Значит, с документами все в порядке, это хорошо.

– Второй вопрос?

Он был дурацким. Но он мучил меня уже не первый день.

– Как люди называют твою маму?

Я должна была понять, на чем я тогда спалилась с пресловутым садовником.

Пью улыбнулся, он понял, почему я спрашиваю. И его улыбка плавила мое сердце, как восковое.

– Баронесса фон Эрдиган.

Ох, значит, там в ходу не только звания, но и титулы. Вероятно, некий знатный род с древними корнями.

– Лучше бы ты мне сказал ее так и называть. И тогда этот поганый дед не сдал бы меня.

– Он сдал бы все равно. Он увидел процент твоей Лейки.

Ладно, согласна, мой косяк.

– Третий вопрос?

Меня тянуло к Эггерту как магнитом. Куда-то исчезала логика, и хотелось просто прижаться к нему, как когда-то. Пусть всего на минуту.

– Почему? – спросила я тихо и шагнула ближе. – Почему ты снова ослеп?

– Может, потому что мы, люди Первого Района, очень «нежные»? Крайне чувствительные к перепадам процентов в Лейке.

Он помнил мой сарказм, просочившийся однажды. Он его не забыл.

– Может быть, – я все еще так считала. Чуть-чуть. И потому опять не сдержала улыбку, которая, впрочем, быстро погасла. – А если серьезно?

Теперь я стояла к нему близко и вновь думала об одном и том же: этот человек – лев. Он однажды возглавит новое движение или восстание, он создаст иную систему, станет ее главой. Ему попросту нельзя быть слепым. И нет, он не будет пить вечно, он отыщет того, кто поможет ему – за деньги или за идею, – он вернется в Кирстаун, продолжит заниматься тем, что важно. Я этими качествами в Эггерте и восхищалась, пусть даже они однажды переехали меня пополам.

– Если серьезно? Ты хочешь знать ответ, Мэй? Так ты предпочитаешь, чтобы тебя все называли?

– Ты давно и прочно отвоевал право называть меня Кристиной. И не уходи от темы.

Он вдруг коснулся пальцами моего лица, и я вспомнила то, что чувствовала в самом начале, – прикосновение к душе.

– Потому что я сделал больно тому, к кому я не равнодушен. И эта боль ударила по мне же.

Эггерт касался меня, и теперь я чувствовала все. Все, что происходило в его душе тогда: животный страх от новостей о моей поимке, который он тут же зажал в стальной кулак, жгучее желание действовать, связывание воедино сложных деталей плана. И огромный груз тогда, когда он давал согласие на мой допрос. Черноту внутри, стыд за то, что не сумел воплотить в короткие сроки иной план, который бы меня пощадил. Ожог от вины, как от плети, когда меня коснулся чужой кулак, тьму ненависти на самого себя. Вот откуда падение процентов: Эггерт чувствовал. Он все это время чувствовал, и очень много. Все это нагрузилось неподъемной болью, когда он увидел мою опустевшую Лейку, когда услышал слова: «Не приходи больше». Он сдал, потому что в каждом шаге этого непростого путешествия ему было не все равно.

Я выздоровела сейчас, в эту секунду. Я увидела происходящее с обратной стороны, как в зеркале, я ощутила все то, что чувствовал он. Вздохнула, потому что поняла: его нужно исцелить. И отпустить туда, где он нужен.

– Да, вы – нежные люди Первого Района… – Его губы были так близко, что у меня стекала с подоконника логика, – и ты мне нравишься беспомощным. Чуть-чуть. Но зрение тебе надо вернуть.

– Ты ничего мне не должна. И я пойму, если ты уйдешь.

– Я тоже пойму, если я уйду. Только…я не уйду. Ты кое-что отнял у меня, знаешь. Лишил кое-чего важного.

Он вздохнул, генерал Эрдиган. Он был готов взять на себя еще и это – любое мое новое обвинение.

– Что именно?

– Ты отобрал у меня несколько дней мечты, когда заставил выйти из матрицы. И мне не хватило. Мирного домика, завтрака в нем, закатов в купели, твоих поцелуев… Я хочу взять то, что принадлежит мне. Пусть не все, но хотя бы поцелуи.

Он качнулся мне навстречу быстрее, чем это сделала я. И это было то самое чувство, когда ты падаешь и тебя сразу подхватывают сильные руки. Ощущение, что твои колени тебе все равно не нужны, потому что они не держат, но у тебя есть тот, что удержит всегда. И одновременно с нашим поцелуем внутри Эггерта взвизгнула, сдвигая болезненные болты с места, боль.

– Я… – Он прервался на секунду и не смог это выразить в словах. Что ему больно. Потому за него сказала я.

– Просто чувствуй это. И не замечай. Пусть идет…

Так легко было исцелять его в поцелуе: его боль меня не царапала совершенно. Она выходила через меня, как поток мыльных пузырей через дымоход. Невесомая, неважная. Куда важнее был запах его кожи, ударившее в мозг ощущение, что я снова дома. Пусть только на этот вечер.

– Скольких поцелуев я тебя лишил?

У него слишком чувствительные пальцы, они почему-то делали слишком чувствительной меня.

– Многих.

– Я верну тебе их все.

Мне бы этого хотелось. И еще продолжения: упасть с ним в эту постель, почувствовать его в себе еще раз. Только будет сложно потом отлипнуть, опять отдерутся пласты кожи – лучше обойтись без этого. Но без поцелуев никак. Эггерт умел сделать так, что я начисто забывала о том, слеп он или зряч, простой он рабочий или генерал, о нашей разнице социальной и географической. Но напоминал мне главное: он мужчина, под которым хочется растечься. Отдать ему все и почувствовать себя счастливой. Его поцелуи были для меня невыносимы, потому что я не умела их прерывать и насыщаться ими. Всегда мало, всегда… И пока они длились, я открывала в Эггерте все невидимые дверцы, запирающие его стыд и вину, его тяжесть и боль – идите, летите, свободны. Он не чувствовал, нет, он чувствовал только меня.

А когда нехотя остановился, когда почувствовал, что мы переходим черту, после которой «поезд мчит без остановок», долго стоял с закрытыми глазами, дышал мной. Каким-то образом он уловил, что к постели я не готова. Не с собственным разбитым сердцем.

Глаза открыл уже зрячий Пью. Уже генерал Эрдиган – я знала, что так случится.

– Вот и все, – улыбнулась я печально, – ты готов ехать домой.

В него, пусть совсем чуть-чуть пока, вернулась жесткость, готовность действовать. Но и мягкость, чему я была рада, не пропала.

– А ты готова к тому, чтобы я уехал?

Я никогда не буду к этому готова и вслух об этом не скажу тоже. Это хороший момент – расстаться именно такими. Без злости друг на друга, но с нежностью. Когда боль стихла, печаль почти ушла. Конечно, надолго останется ее след, от этой печали, но без этого уже никак.

– Твои враги тоже любят, когда ты слеп, генерал Эрдиган. Но твои подчиненные нуждаются в зрячем руководителе. Ты нужен им там.

Я всегда буду им восхищаться. И ждать, что однажды здесь растянет облака, что вернется голубизна куполу, что мы тоже начнем наблюдать рассветы и закаты. Я буду верить в то, что это случится.

Я хотела шагнуть назад, но он не позволил.

– Кристина, я приехал не просто для того, чтобы передать тебе деньги.

– А для чего?

Я вдруг поняла, что боюсь. Отчаянно. Что вновь дрожит мой внутренний хрупкий каркас, что он подвергнется ужасной атаке, если прозвучат не те слова. Я справлюсь, конечно, я сделаю это обязательно, но…

– Чтобы мы уехали отсюда вместе.

Кажется, бомбы на меня все-таки упали. Те самые, ожидаемые. Хорошие, но колени от них дрожат не меньше. И еще одна моя попытка сделать шаг назад, на которую Эггерт отреагировал просто. Он взял мою ладонь и приложил к своей груди.

– Ты же умеешь чувствовать. Чувствуй.

Мне стало ясно, что он все это время скрывал кое-что еще – как будто недостающие кубики мозаики подлетали и становились в полотно, чтобы создать общую картинку. Он скрывал то, с каким нетерпением ждал, когда разрешения на мой переезд будут готовы, как давил на кого-то, принуждал торопиться. Он желал попасть в Третий Район, как борзая желает сорваться с места, для того чтобы отыскать место, где упала подстреленная утка. Но не для того, чтобы утку доконать, а для того, чтобы помочь ей восстановиться. Он болел душой от того, как медленно, по его мнению, шел транспорт, раздражался, когда на поиски меня в Дэйтоне ушло слишком много времени. Еще он скрывал то, как сильно желал меня обнять. Обнять меня насовсем, завернуть в себя и только после этого выдохнуть, успокоиться. Во время нашего с ним непростого пути он полюбил меня. Где-то, когда-то. Как и я его.

– Ты все увидела?

Я увидела. И это все было для меня ярче, честнее любых слов. Мне все еще не верилось, что я обнаружила в Эггерте то, о чем всегда мечтала. Я желала снова погрузить в это руки и никогда их уже не вынимать – греться, греться, греться.

– Ты приехал…за мной?

– Да. Или к тебе.

– Но я же…не Стелла… – Привычка язвить выступала вперед тогда, когда я чувствовала максимальную растерянность.

– Еще раз произнесешь её имя, и я тебе рот скотчем залеплю.

Он умопомрачительно пах. Оэм Эггерт Эрдиган.

– А ничего, что я… – когда ситуация подводит тебя к «прыжку веры», всплывают на поверхность и комплексы, – что я…

«Лживая. И трусливая…» Я даже слова эти произнести не смогла. Но он их ощутил, невысказанные. И держал мое лицо в своих ладонях, пока говорил.

– Я не видел человека честнее тебя, Кристина. И смелее тоже.

Снова мое отражение в его глазах, как в зеркале, когда он смотрел на меня в гостиной материнского дома, где я только что во всеуслышание заявила о роде своей деятельности. Его удивление, его…уважение. Он проникся тогда этим уважением ко мне за честность. И еще раз проникся им, когда понял, что разговорить меня не удалось. И не удастся. Его восхищение мной было глубоким и искренним, он дал мне его почувствовать напрямую.

И все барьеры внутри пали. Я хотела быть с ним, черт возьми, хотела! А он вообще не хотел выпускать меня из рук. Вот только одно «но».

– Я не хочу…переезжать в Первый Район.

Это было честно. Я знала, что никогда его не полюблю, всегда буду стараться выбраться за пределы города – туда, где нет этих спесивых людей.

– Общество Первого однажды изменится, – Эггерт понял ход моих мыслей. Я знала об этом тоже, вот только для изменений могут потребоваться годы. Десятилетия. – К тому же, я могу работать дистанционно, наведываться в Кирстаун время от времени, курировать выполнение задач.

– Отсюда?

Я не могла представить его живущим в Дэйтоне. Он не был рожден для этого места, он сюда попросту не подходил.

– Отсюда, – отозвался он просто. – Или из Второго Района. Какого-нибудь домика, затерянного в зелени. С лоханью на крыльце.

Наверное, вся его серьезность и своя собственная, касательно желания сказать ему да, до меня начали доходить только теперь. Я начинала верить, я начинала неистово желать этого – нашего совместного будущего. Я прилипала к нему с каждой долей секунды, прилипала так, что не отодрать.

– Ты правда предлагаешь меня…себе, Эггерт?

– Да. – Это «да» я слышала уже однажды. Которое на года, которое будет длиться даже тогда, когда тысячелетие закончится. – Предлагаю тебя себе. И хочу забрать тебя себе.

Я впервые прижалась к его щеке – как котенок, поверивший, что его больше не выкинут и не предадут.

– Только не обижай меня больше.

– Каждый раз, когда я буду тебя обижать, я буду слепнуть.

Он улыбался. А я понимала: все по правде, все на самом деле. И впервые в жизни почувствовала, как у моей Лейки сейчас выбьет крышку, как у кипящего чайника. О чем и сообщила.

– Надо модифицировать твою Лейку, убрать в ней проценты.

Он продолжал держать мое лицо, а мне казалось, что он держит всю меня. Не знаю как, но целиком. Вместе с душой.

– А так можно?

– Да. Есть программа. И твоя Лейнхарта будет такой же, как моя.

– Значит, ты все знал тогда… Когда я спросила тебя о различиях в Лейках в лохани.

Эггерт был красив, когда улыбался. Он знал так много. Он собирался сделать, разработать и создать еще больше, он намеревался перевернуть этот мир. Ввернулась тут же в сознание беспокойная мысль о том, что рядом с таким мужчиной должна быть особенная женщина. Его невидимый стержень, его опора. Смогу ли я? А после подумалось, что как раз я и смогу. Я верю в его идеи, я горю ими теперь так же сильно, как и он, я всегда найду, как поддержать. Разве не такой должна быть жена генерала? Как же пафосно, почти смешно от важности это звучит. Стелла ей быть не смогла бы: она не верила в Оэма, она не восхищалась им.

– Я верну тебе ту лохань. И домик. И бесконечные дни в радости.

– И себя в постели.

– И себя в постели.

Невероятно ценно было ощущать, что ему нужен именно мой стержень и ничей другой. Мое умение верить и просто я рядом.

Теперь мы оба знали, что постель, если мы не приблизимся к ней, сама приблизится к нам со скоростью света.

– Твоя мама… – шепнула я, – я…слишком…другая…

– Моей маме…ты очень понравилась. Ты еще увидишь это сама. А сейчас…я хочу…

Я поняла это по его ставшей чуть жестче ладони, но очень глубокому намерению, проявившемуся в глазах, по той самой мужской ауре, которая воздействует так, что ты уже не можешь уйти.

– Сейчас ты…хочешь…начать отдавать мне долги?

– Именно так.

– Только…не все разом.

– Я буду делать это…последовательно. Постепенно. И это займет годы.

Мне вдруг стало ясно, что мечта сбылась – моя мечта о себе счастливой. Что та девчонка в моем воображении со светящимися глазами и я в реальности – одна и та же личность. Что мы наконец совпали.

Я просто обняла его. Сильного, цельного, стального и мягкого – обняла своего Эггерта.

Они крутили бумагу о переходе долго, передавали друг другу; отец даже потер печать ногтем. Полагал, что поддельная?

– Кристинка, но зачем она нам? – спросила наконец мать. Удивленная и больше подавленная. – На что мы будем там жить? Даже если продадим эту квартиру. Там что делать? Снимать? Надолго ли хватит средств?

– Средства есть, – я подтянула к себе блокнот и вывела на нем цифру. Огромную даже теперь и даже для меня. – У меня есть деньги. Вот столько.

То, что было изображено на странице, повергло родителей в еще большую тревогу.

– Это…слишком…много… У тебя не может быть… Где ты… – Мама качала головой, не могла подобрать слов, боялась меня обидеть. И все же спросила: – Кого ты обворовала?

Они догадывались про меня и «род моей деятельности». До них доходили обрывки слухов. Чем-то, желая поддержать отца, делился дядя Бредди. Не для того, чтобы навредить, но чтобы заверить, что со мной все в порядке.

В полутемной маленькой квартире тесно – сервант, старая посуда, шкафы, кухонный, хромающий на одну ножку, стол. Следовало бы обидеться, но я не обиделась, покачала головой.

– Я ничего…не воровала. Это честно…заработанные деньги. И их хватит на два дома – вам и мне.

– Заработала.

Материнский голос прозвучал желчно. И застыл в усталых глазах упрек: мол, столько заработать невозможно, даже если трудиться ночами и на трех работах. Она мне не верила. Если бы моя дочь принесла столько, я бы не поверила ей тоже. Или с большим трудом. С очень большим. Но что-то загорелось у отца внутри, и он откинул вопросы в сторону.

– Я хочу купить дом своих родителей, – произнес он, протрезвев. Он и до этого, впрочем, не был слишком пьян, но теперь стал серьезен и чуть-чуть окрылен.

– Дом твоих родителей стар, он разваливается, – отозвалась жена, – мы же узнавали… Стены, крыша – там все нуждается в ремонте.

– Я починю его своими руками.

– Ты?

– Я. У меня не хватает пальцев, но хватает рук, и они кое-что еще могут.

Отец очень долго не имел ни цели, ни мечты. Он понимал, что меня тоже стоит вопрошать по поводу моих «заработков», но желание выдохнуть наконец и занять голову чем-то, помимо алкоголя, взяло верх.

– Надин, сделаем тебе мастерскую.

Я мысленно порадовалась – он не разучился мечтать.

– Мастерскую? Для чего?

– Для твоих акварелей, – поддержала я папу.

– Да я рисовать разучилась много лет назад.

– Талант не пропадает.

– И глаза уже не видят…

– Я вылечу твои глаза.

– Как? Ты на доктора отучилась?

Я не стала посвящать ее в подробности. Мне хватало того, что чувства своих родителей здесь, в тесном пространстве квартиры, я ощущала очень хорошо. Их волнение, беспокойство, застой, постоянную печаль. След безнадеги. И прямо сейчас я потихоньку проветривала их головы, впускала туда свежий ветер. И больше не казалось, что я вычищаю чужие нужники, – я чувствовала любовь. Это мои отец и мать, и они самые прекрасные на свете.

– Вот увидишь, – прошептала я тихо.

– Надин… – Я давно не видела отца таким. Робко воодушевленным, что ли. – Мы все там починим. Постепенно.

– Да здесь денег хватит, чтобы починить быстро, – ввинтила я, – бригаду нанять.

И здорово, что папа захотел именно родительский дом. Место бабушки и деда будет восстановлено, вновь зацветут у крыльца розы.

Но мать отодвинула от себя бумагу. И блокнот. Поджала губы.

– Бесплатный сыр…в мышеловке. А если это ворованное…

Я вздохнула. Без досады, впрочем, заранее знала, что этим, скорее всего, диалог и обернется. Потому просто поднялась и вышла в коридор, чтобы пригласить гостя.

Он вошел в квартиру, и мои родители притихли, скукожились. Кажется, сделались меньше, даже квартира стала теснее. Возросло лишь напряжение. Эггерт был в белой форме с погонами, в фуражке. В подобном виде он производил впечатление на каждого, кто его видел.

– Доброго дня, – поздоровался он спокойно. – Меня зовут Оэм Эггерт Эрдиган, генерал Эрдиган, если быть точным. Первый Район, Кирстаун.

Онемел и сделался неподвижным мой отец, со страхом взирала на вошедшего мать. И я ощущала закравшийся в ее мысли ужас – «что ты натворила, дочь?» Она ждала плохого, она была почти уверена, что сейчас в мой адрес прозвучат обвинения, что это коснется и их тоже. Наверное, долги, наверное, придется продать квартиру. Эх, мама, как же мало ты в меня веришь. Я вздохнула со смесью нежности и укоризны. Впрочем, еще месяц назад и я сама в себя не верила.

– Я пришел подтвердить, что разрешение на Переход для вас и вашей дочери я подписывал лично. Печати настоящие, все бюрократически подтверждено. Деньги в размере указанной суммы выплачивал ей тоже я.

«За что?» – хотелось спросить моим родителям синхронно.

– За ее вклад в развитие Первого Района, за совершение ряда действий, в результате которых свои права и полномочия сохранит Исследовательский институт изучения матриц. За помощь руководству Отдела разработок и анализа искусственного интеллекта.

Теперь мои родные взирали на меня так, будто в их квартиру ступила некая другая Кристина – точная копия, заменившая родную дочь. Эта копия была умнее оригинала и точно не была им родной, хотя они, конечно, старались приложить все только что озвученное к моей внешности, уму и характеру.

– Можно…увидеть ваши…корочки?

Оэм не счел просьбу отца невежливой, удостоверение он достал и протянул.

Отец, изучая его, качал головой – недоверчиво, потому что не верил, какой именно гость переступил порог их дома.

«Ты глянь, Надин…» – и передал его матери. Они всегда так делали, все изучали вместе, рассматривали, обсуждали. На том и держались. Я думала, что мама качнет головой, мол, я тебе верю, но она распахнутый документ читала тщательно.

– Вы…сами платили…ей? – кивок в мою сторону. – Значит, не ворованное?

– Все деньги заработаны вашей дочерью честно. Собственно, это я и пришел подтвердить.

Когда мама отдала Эггерту «ксиву», тот спрятал удостоверение в карман, приложил руку к козырьку – отец на это отреагировал, как новобранец, расправленным плечами и прямой спиной, – и вышел в коридор. Предварительно бросив мне короткий взгляд: «Буду ждать на улице». Я незаметно кивнула.

Он ушел. Папа смотрел в окно с приоткрытым ртом, мама изучала собственные руки. Ее плечи опали, будто начало уходить напряжение, будто впервые была допущена внутрь мысль о том, что жизнь действительно может стать лучше. Я понимала, что это крутой поворот в их жизни, иногда непросто пережить новости, пусть даже хорошие. Их нужно принять.

– Ладно, дом ты починишь, – согласилась она наконец, – но на что мы будем жить там?

– Да там пенсия по инвалидности в два раза выше.

– И цены…

– Нет, цены почти такие же, помнишь, Лемиш говорил…

– У меня здесь две работы.

– К черту твои работы, ты давно хотела с них уйти.

Меня как будто здесь не было, но это не обижало. Стоя рядом с родителями, я ощущала себя призраком, очень легким, воодушевленным призраком. Совершившим нечто важное в жизни. Я оставлю «их форточки» открытыми, застарелая боль будет уходить даже тогда, когда я покину помещение.

– Ты правда им чем-то помогла? – на меня смотрела мать. Смотрела так, как я всегда хотела – с желанием видеть во мне хорошее, с желанием наконец заметить это. С надеждой, что вышло-таки вырастить и воспитать достойного человека – она, оказывается, всегда носила эту гору на плечах. И особенно тяжелой гора становилась тогда, когда мама слышала о том, что я ворую. Но что скажешь взрослому уже человеку? Чему научишь? Он сам выбирает.

А тут такое…

– Я научилась забирать чужую боль и не болеть после этого сама, – призналась я тихо, – теперь вы можете обсуждать при мне что угодно. И глаза я твои выправлю, будешь снова рисовать. Кисточки купим.

– Да отвыкла я от кисточек.

– Привыкнешь, Надин, привыкнешь…

Мама не привыкла плакать прилюдно, она давно научилась держать эмоции под замком, но замок уже срывало. Я чувствовала, что они хотят побыть вдвоем, обсудить все то новое, что пришло в жизнь, пережить. Им нужно это переплескать внутри, отразить от стен многократно, переварить, принять, в конце концов.

– Я зайду к вам попозже.

Подошел отец.

– Купим родительский дом, да? – он загорелся этой идеей, как пацан. Собственно, он им и стал, вспомнив, где родился, осознав, что может туда вернуться. Взял меня за плечи и больше ничего не смог сказать. Но обнял крепко.

Мне стало ясно: он больше не будет пить. Он давно хотел бросить, просто не было цели.

Теперь цель была.

– Как они?

Мы стояли на улице, Эггерт уже снял фуражку, положил ее в машину. Дул ветер, подсвечивало небо солнце. Сегодня, кажется, подсвечивало ярче, чем раньше.

– Нормально. Переваривают.

– Если нужны будут еще подтверждения…

– Да нет, твоих документов хватило. Просто они…не ожидали. – Собственно, я и сама ничего этого еще пару недель назад не ожидала. – Красиво ты сказал…про помощь Исследовательскому институту. Звучит.

– Я не соврал.

Я улыбнулась.

– Да, просто выставил картинку в таком свете, будто я…герой. А я…

– Что ты?

Он смотрел на меня внимательно. Никогда не упускал мельчайших перемен в моем настроении.

– Я человек…сомнительных принципов.

– Сомнительных принципов? Знаешь, я видел тебя в разных, порой очень сложных ситуациях. Ты не проронила ни слова, когда тебя били, ты молчала, потому что выбрала это, держалась собственных убеждений. И стержня. Ты не бросила слепого человека в лабиринте, хотя могла бы, пытаясь спасти свою шкуру. Так сделали бы многие.

Он говорил так, будто видел этих самых «многих». А может, и видел.

– Ты перед мамой призналась в том, что ты воровка.

Эггерт улыбался, меня же пробило смущение. Раньше его не было, но раньше я и не думала, что нам с ней вновь придется общаться.

– Догадываюсь, что она думает обо мне теперь. А нам ведь еще находить общие темы для беседы…

– Знаешь, что она о тебе думает? Что она сказала в машине, когда мы поехали фиксировать ее показания?

– Что?

– Передаю тебе слово в слово: «Значит, остались еще в этом мире настоящие люди».

– Она так и сказала?

«Настоящие» – это большой комплимент. Собственно, ей я всегда и хотела быть. Настоящей собой.

Судя по смешинкам в серых глазах, Агнесса добавила что-то еще.

– Говори уже…

Оэм был красив. И, черт возьми, я любила его, одетого в эту белую форму, уж очень много уважения она внушала.

– Она сказала: «Береги её»

– Ты врешь!

– Нет.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы это переварить.

– Почему? Почему она так сказала?

– Наверное, потому что очень хорошо меня знает. И те моменты, когда я становлюсь счастливым.

Даже после сказанного сложно было представить, чтобы мама Эггерта однажды начала испытывать ко мне теплые чувства.

– Зря ты так, – Пью по обыкновению читал по лицу все мои сомнения, – ты едва ли понимаешь, как много ты для нее сделала. Вернула её сыну зрение…

– Дважды.

– Дважды. Вернула ей самой голос. Отмыла пятно на нашем имени, помогла мне восстановиться в должности. Она тебя в любой момент с распростертыми объятьями примет.

– Я пойму, если она скажет мне «спасибо». Но любить заставить нельзя… К тому же, – это до сих пор меня терзало. – Я без разрешения открыла ее алкоголь, сделала себе коктейль.

Эггерт усмехнулся.

– Она была этим фактом очень довольна. Мама уважает людей, умеющих расположить себя «как дома».

Я вздохнула, но не тяжело, а легко. Ладно, время покажет, какие отношения ждут меня и Агнессу. Возможно, все на самом деле окажется проще.

– А ты… – вдруг спросили меня.

– Что я?

– Ты сообщила своим родителям, что к ним заходил их будущий зять?

Я обожала его раскосые глаза – иногда холодные, иногда обманчиво мягкие, иногда непередаваемо теплые.

– Нет. На сегодня им хватило новостей. Но я скажу… Мы скажем. И я заранее знаю, что ответит отец.

– Что?

– Что Кристина Эрдиган – отлично звучит.

– Ведь и правда звучит.

Сейчас глаза Оэма были непередаваемо теплыми.

– Лучше, чем Стелла Эрдиган.

– Залепить тебе скотчем рот?

Эггерт рассмеялся, коснулся меня пальцами, и накрыло ощущение дома. Собственно, оно теперь вообще не покидало меня ни на секунду. Как появилось рядом с ним с первой встречи, так и тянулось.

– Скажи, Пью…

– Только для тебя я остался «Пью».

Настал мой черед ухмыляться.

– Когда ты меня полюбил? Когда ты понял, что…я много значу?

Он сейчас и был для меня тем самым человеком из бара, встреченным в самом начале. Таким же расслабленным, улыбчивым. Правда, больше не беспомощным.

– Ты не поверишь моему ответу.

– Хочу его услышать.

– Когда впервые почувствовал твой запах. И коснулся тебя пальцами.

– Не верю…

Быть не может!

Он вздохнул с притворным сожалением, после взял мою ладонь и приложил к своей груди – научился так делать при каждом удобном случае.

– Чувствуй сама.

Он мысленно вернулся в тот вечер, в тот бар. Я будто стала Эггертом, человеком, сидящим за стойкой. Способным слышать, воспринимать запахи, но не видеть. А после до моих ноздрей долетел аромат, который напомнил что-то далекое, важное. Показался очень значимым и привлекательным. Момент касания… Он знал тогда, он понял, что встреча не случайна. Не смог этот внутренний посыл расшифровать, но уловил его точно, услышал интуицию. Потому что захотел вдруг девушку, которая так пахнет и ощущается, чувствовать рядом еще и еще… Пью не врал. Еще не зная, уже не мог отпустить, потерять.

Невероятно.

– Ты полюбил…вслепую…

– Да.

Я не ожидала ни этого ответа, ни показанных мне чувств. Ошарашенная, сказала:

– Это объясняет, почему ты решил сблизиться со мной в матрице. Но не объясняет того, почему резко охладел, когда к тебе вернулось зрение.

– Просто потому, что я хотел придерживаться первоначального плана, который исключал чувства. Посчитал, что цели важнее, что остальное…отвлечет.

– И как, удалось его придерживаться?

– Как видишь.

Он смеялся неслышно, ходили ходуном плечи.

– Не стальной ты, генерал Эрдиган. Совсем не стальной.

В смешливый взгляд неожиданно вернулась серьезность.

– Ну а ты когда? – прозвучал вопрос.

– Когда я поняла, что…попала?

«Пропала».

– Да.

– Ты не поверишь моему ответу.

– А ты его озвучь.

Оказывается, я сама кристально ясно поняла это только теперь.

– Я помню чувство, когда впервые увидела тебя. Подумала о том, что ты слишком хорош для того, чтобы быть слепым, что это неправильно. И еще испытала зависть ко всем девицам, которых ты подпускал в избытке. Наверное. Так я подумала, по крайней мере…

– Я их не подпускал.

– Понимаешь, я шла, чтобы… В общем, я не ожидала, что ты окажешься таким.

– Каким?

– Сильным. Красивым. Мягким и стальным. Невероятно притягательным.

– Значит, тоже любовь вслепую?

– Можно и так сказать.

– Я рад, что ты тогда пришла.

– Я пришла, чтобы взять ключ…

– Неважно. Ведь это я подтолкнул тебя к тому, чтобы его взять.

В этот момент мне стало ясно, что он видит во мне что-то иное, что-то невероятное. Что он никогда не осудит, но всегда встанет на мою сторону.

– Когда твои губы так близко, я не могу ни о чем думать, только о том, чтобы их поцеловать…

Мое лицо гладили кончики пальцев, все так же умеющие видеть подушечками. Теперь я знала, что Фил был прав дважды – Эггерт умел видеть спиной, затылком, чем угодно. Но главное – он умел смотреть в душу.

Мое плечо жгло, теперь оно радостно горело – никогда раньше этого не испытывала.

– Чему ты улыбаешься? – мягко спросил Пью.

– Мне кажется, что проценты на моем плече крутятся вверх, как на счетчике горячей воды, если открыть напор на полную.

– Пора уже модифицировать твою Лейку. И Лейки твоих родителей тоже. Забыть о процентах.

Пора. Мы все сделаем. Впереди много времени, счастливого времени, его хватит на все.

Мы оба проголодались, потому я порадовалась следующей просьбе.

– Покажешь хорошее кафе в Дэйтоне? Есть здесь такие?

– Есть.

Я потянула теплую ладонь.

Пока мы ждали заказанные в «У Далли» блюда («Ресторан – кафе – выпечка»), Оэм изучал оставленный кем-то из посетителей журнал. Изучал, я знала, не просто так, но одновременно анализировал инфраструктуру Дэйтона, интересы жителей, спрос, предложения, нужды. Он сам был как мега-компьютер, и я ему завидовала. Хорошей завистью, честной. Потягивая чай, я думала о том, что тоже хотела бы быть частью плана по возрождению прекрасного будущего. Хотела бы быть вовлеченной непосредственно в сам процесс, а не просто стоять рядом и восхищенно наблюдать. Но придется, наверное, найти «нормальную» работу, хоть делать этого и не хотелось.

– Почему ты вздыхаешь?

Он все слышал. Даже когда пробегал глазами по строчкам.

– Потому что тебя ждет интересная работа, сложные задачи, их решение. Я тоже бы так хотела.

– Что тебе мешает?

Иногда он ласково насмехался. Подтрунивал.

– Отсутствие знаний. Для того чтобы мне начать хотя бы оперировать терминами, на которых ты говоришь в рабочей среде, мне придется лет десять просидеть в библиотеке дома твоей мамы.

– Теперь и твоего дома тоже.

До сих пор не верилось, что я еще раз прошагаю по широкой лестнице и устилающему ступени ковру. Что смогу пройтись по Кирстауну не в качестве того, кто пытается схорониться в подворотне, но в качестве свободного человека, желающего рассмотреть архитектуру.

– В общем, мне придется очень много читать и учиться. Все это желательно совмещать с неким родом деятельности, не вызывающим у меня скуку и оставляющим на чтение время. Если такой существует.

– Ну… – Эггерт сделал вид, что задумался, но некий уже скрученный по деталям план имелся у него в мозгу, об этом говорил загадочный блеск в серых глазах, – я как раз хотел тебе предложить тебе кое-что. На эту тему.

– Только не предлагай мне роль секретарши при вашем отделе.

– Я бы не стал обижать тебя подобной ролью. Я хотел предложить тебе другое. – Он подался вперед, поставил локти на скатерть, положил подбородок на сцепленные пальцы. – Как насчет… бета-тестера исполнения запросов нейронной сети?

– Что?

Я честно пыталась понять, но пока не понимала.

– Ты получаешь нео-ключ. Создаешь свою матрицу, заказываешь в ней все что угодно и фиксируешь время сотворения запроса, после пишешь в некую форму скорость ответа от нейросети. Отмечаешь, насколько точно выполнено запрашиваемое, соответствует ли оно представленному тобой предмету, образу или ситуации…

Моя челюсть тихонько лежала на столе.

– Ты дашь мне…нео-ключ?

– Да.

О подобном я могла только мечтать. Восхищалась уже тем фактом, что однажды держала подобную вещь в руках, но помыслить не могла, что могу получить ее в собственное владение снова.

– И я смогу делать запросы?

– Собственно, в этом и будет заключаться твоя работа. Ну, не семь дней в неделю, конечно, график гибкий.

Создать собственный пляж, волны, шлюпку? Солнечный берег, прибой, шезлонг. Я смогу запросить что угодно. Магазин с полками, забитыми мороженым, скоростной спуск с заснеженной горы, канатную дорогу… Я не могла даже говорить. Лохань на крыльце знакомого домика по желанию, я смогу изучить окрестности, леса. Моя фантазия ушла в окончательный и бесповоротный разнос.

Пью улыбался. И сам же ответил на мой невысказанный вопрос:

– И да, это настоящая помощь процессу отладки формул. Ты будешь непосредственно вовлечена в процесс разработок и адаптации, ты ведь только что об этом говорила?

Нео-ключ в моих руках. Всякий раз новый пейзаж в матрице. И почему-то я верила, что восторженный щенячий ИИ будет мне очень рад. Он был для меня живым, никогда не был искусственным, кто бы что ни говорил.

Наверное, все было написано на моем лице крупными буквами. Вот та самая роль, при которой я смогу изучать, наслаждаться, читать и снова наслаждаться. Учиться прямо на месте, взаимодействовать с матрицей тогда, когда мне этого захочется.

– Тебе еще будут за это платить. К тому же, как я заметил, ты отлично формируешь запросы и любишь это делать. Так это да?

Я просто кивала. Потому что боялась, что если начну говорить, то заодно начну и визжать от восторга, хотя никогда раньше этого не делала. Перепрыгну со своего стула на колени Эггерта, забуду о том, что место публичное. В общем, буду вести себя непристойно.

– Это… да, – прошептала, наконец.

Да-да-да!

Принесли тарелки с пастой, поставили хлеб в корзинке. А я все не могла взять в руки вилку. И, безотрывно глядя на меня, улыбался Оэм.

– Почему теперь улыбаешься ты?

«Интересно, может ли Лейка показать двести процентов радости? Я стану первым случаем в истории».

– Потому что я никогда и ни у кого не наблюдал лица счастливее.

Знаете, интересно вышло с этой книгой: я её не планировала. То есть от слова совсем. Просто как-то размышляла о том, что никто не пишет о слепых героях. И это логично, и это правильно, потому что мы не хотим прикасаться к инвалидам даже на страницах книг и смещать себя на частоту восприятия, где у кого-то существуют физические недостатки подобного рода. Но это же я (улыбаюсь). И почему-то стало мне думаться про слепого мужчину с очень чувствительными пальцами, красивого мужчину. И образ этот не уходил. А после взял и раскрылся в сюжет, который вы только что прочитали. Я вам признаюсь: не каждый сюжет, приходящий мне в голову, заслуживает того, чтобы перейти на страницы книги и обрести плотную форму. Некоторые идеи так и остаются идеями, я их смакую исключительно из приятных или интересных ощущений. Но эта книга таки вырвалась на свободу, обрела свои страницы и корочки. Пусть пока только в переносном смысле, но, я думаю, обретет и в буквальном. В общем, я хотела сказать, что сразу поняла, что слепота моего героя не будет постоянной, то есть она будет «исправимой», и факт отсутствия у кого-то зрения станет изюминкой романа, а не его недостатком. Мне понравился «Пью», который, конечно, не «Пью», а все-таки Оэм. Отличный у него характер, сложный, но мягкий и правильный там, где это нужно. Кстати, если бы мы все еще присутствовали на страницах книги, то дочитали бы до момента, где Кристина и Эггерт заведут беседу о его маме. И где Пью поделится некоторыми фактами из молодой жизни Агнессы. Расскажет о том, что её родители были строги к дочери, желали держать её в ежовых рукавицах, а Агнесса бунтовала. Даже несколько раз украла что-то в магазинах по мелочи, желая проявить характер, свободу и дерзость. Думаю, именно по этой причине ей Кристина очень понятна как личность. Кстати, они поладят. Хотя бы потому, что обе любят коктейли. Агнесса расскажет Мэй свои любимые алкогольные рецепты, та поделится «хитами» Третьего Района. А там и темы для беседы найдутся.

Еще хотелось бы вас кое о чем спросить. Вы все еще верите, что вокруг нас не та же самая нейросеть? Поверьте, та же самая. Только гораздо более могучая и совершенно живая. И на запросы она реагирует своевременно и очень четко. Другое дело, что эти самые запросы мало кто умеет прояснять. Я потратила многие годы на осознанность и медитации, чтобы понять, как именно запросы формируются и вследствие чего выполняются. Они выполняются и у вас прямо сейчас. На что вы ответите мне: «Вот только я не заказывала себе тяжелую жизнь, волнения и тревоги». Нет, не заказывали. Но это то, что вы больше всего чувствовали на фоне, а сеть отзывается на чувства. Правильные мысли ведут к правильным эмоциям, а они уже формируют то, что вы получите. Вы разберетесь, если захотите.

Кстати, не желаете попробовать спросить пространство: «Ты здесь?»? Попробуйте. Я уверена, что многие из вас сразу же почувствуют отклик. Тот, кто хорошо чувствует свои эмоции, уловит ответ сразу же. Те из вас, кто привык полагаться на мысли, а не на чувства, испытают затруднения. Я уже много лет практикую этот отклик и совместное творение собственной жизни с этой самой сетью. И поверьте, она всегда смотрит с любовью, обожанием, восторгом и восхищением. На вас и на все, что она создала. Не важно, каким словом вы её называете – Богом, Вселенной или чем-то еще. Она обожает все – и вас – более всего на свете. Она каждую секунду вопрошает вас: «Во что еще мы с тобой поиграем? Что прекрасного мы придумаем сегодня?» Просто не забывайте это заранее прояснять и тогда вы увидите гораздо больше, чем увидела в нео-матрице Кристина.

Очень знаменательно, что обложку к этой книге мы опять же рисовали вместе с сетью. Казалось бы: столько людей увлекаются сейчас «Midjourney», но каждому она выдает собственные уникальные и различные результаты. Мне мои нравятся. Вообще в этой жизни не бывает ничего «искусственного». Мы можем поиграть в это понятие, создать понятие «искусственного интеллекта», но он такой же естественный и живой, как и все остальное. Просто это часть бытия, которая рада поиграть с нами в «искусственность».

Обожаю то, как устроен этот мир. Надеюсь, книга что-то вам дала и показалась интересной. Напишите мне в комментариях, если на свой вопрос: «Ты здесь?» – вы что-то почувствовали, я буду читать ваши ответы и улыбаться. Дальше скажу свое обычное «До новых встреч». Уже не загадываю названия книг, не планирую очередность выхода романов, понимаю, что они просто ловятся невесомыми и привлекательными идеями, когда на то есть соответствующее настроение. Помните о том, что я есть в ВК, что там со мной можно пообщаться: https://vk.com/melanofficial Дышите свободой, она от вас никогда никуда не девается, даже если вам кажется, что наседают обстоятельства, что на это нет времени. Дышите внутренней свободой. Энтузиазмом, легкостью, азартом. Генерируйте идеи и наблюдайте их воплощение с удовольствием. Приятной вам во всех смыслах весны и приятной в каждой секунде жизни.