Считается, что конец XVII — самое начало XVIII века ознаменовались созданием в России регулярной армии, так необходимой царю Петру I в войне со шведами за выход к балтийским берегам. Однако еще задолго до Петра русская армия в своем составе имела до трех четвертей полков так называемого «нового строя», копейно-рейтарских[2] и солдатских, бывших по сути дела регулярными войсками, но наряду с ними продолжали существовать остатки старого поместного и стрелецкого войска.

Заслуга Петра I состоит не в том, что он явился автором идеи создания регулярной армии, — его военные, впрочем, как и экономические и политические реформы, были подготовлены всем предшествующим развитием России. Преобразователь попросту довел процесс создания русской регулярной армии до конца, завершил его и сам признавался, что еще в 1647 году «начал регулярное войско употреблять» его отец Алексей Михайлович. Когда мы будем ближе знакомиться с армейским бытом «регулярства», мы увидим еще немало «старого» и в системе интендантской службы, и в сфере материального обеспечения солдат. Зачем выдумывать или заимствовать, если хорошо работают старые, привычные, давно испытанные формы?

Итак, возвратясь из своего первого заграничного путешествия, царь Петр Алексеевич упраздняет стрелецкие полки и приступает к созданию нового, регулярного, постоянного войска, устроенного по западноевропейскому образцу. Наказ 1699 года, данный князю Репнину[3], предлагал набирать в солдаты людей «разных чинов, опричь отставных московских стрельцов». Эти люди еще не были рекрутами — этот термин появится несколько позднее. Тогда их называли даточными, и имели они «лет по семнадцати и по тридцати, или малым чем больше тридцати лет, а ниже пятнадцати лет не было». Но уже в начале следующего, XVIII века таких юных на службу уже не забирали, и был установлен следующий предел для новобранцев: не моложе двадцати и не старше тридцати пяти лет.

Едва на местах сбора появлялось достаточное количество готовящихся стать солдатами людей, как тут же их комплектовали в группы по 50 человек и брали единую для всей команды поручную круговую запись[4] — своего рода обещание, которое связывало весь этот коллектив на время доставки новобранцев к месту службы. Даточные обещали: «Великому государю служить верно и над казною дурна и хитрости никакой не учинять, ружье и строевое платье не продавать и не терять, из службы не бегать, вином и табаком не торговать, зернью[5] и в карты не играть и с воровскими людьми не знаться, и никакого дурна и озорничества не чинить, и пьяным не напиваться, а буде за нашею порукою он службу служить учнет неверно или сделает проступок из помянутых выше, то на них, поручниках, пеня и жестокое наказание, а за потерянное строевое платье взять цену вдвое».

Если авторитетной комиссией даточный признавался годным к службе, то в графе против его имени ставилось слово «солдат». Но случалось, что даточный браковался, получая следующие характеристики: «глух», «дурак», «стар», «урод». Понятно, что такие новобранцы отправлялись домой нести «тягло государево» на прежних местах.

Круговая поручная запись была очень важной мерой, помогавшей правительству бороться с серьезным злом всего XVIII века — побегами рекрутов с мест сбора и на пути следования их в полк. Насильно отрываемые от привычной среды, часто от семей, от родных и близких, имея в перспективе бессрочную, до смерти, или, в лучшем случае, до неизлечимой болезни или серьезного ранения, тяжелую, полную опасностей службу, новобранцы часто прибегали к этому средству сопротивления ненавистной рекрутчине. Вот поэтому, отвечая один за другого, и следили рекруты за своими товарищами, боясь быть наказанными в случае побега кого-нибудь из их команды.

Но круговая запись не стала препятствием к побегам, и 19 мая 1712 года было приказано при приеме в службу рекрутов ставить им на мякоти наружной стороны левой руки особый знак в виде креста. Игла и втираемый в места уколов порох оставляли заметный след, похожий на татуировку, по которому в случае поиска бежавшего без труда определяли рекрута. К середине века этот обычай был отменен и стали прибегать к более простому способу: рекрутам выбривали волосы на голове, при этом ответственным за доставку в полк строго-настрого приказывалось следить за тем, чтобы выбритое место не зарастало. Вот с этих пор и пошло гулять по России выражение — «лоб забрить».

До 1759 года в русскую армию не забирали тех лиц, у кого отсутствовали три зуба. Но потом правительство вдруг нашло возможным принимать на службу рекрутов с подобным недостатком. И уже в 1760 году появляется строжайшее узаконение наказывать крестьян, «повреждающих члены у сыновей своих для отбывательства от рекрутства, публично плетьми». Оказалось, что некоторые чадолюбивые отцы выбивали сыновьям своим по пять зубов, надеясь на то, что их дети будут «забракованы».

С уклонениями от службы воинская администрация боролась в течение всего столетия. Круговая запись, клеймение и даже содержание рекрутов в цепях в тюрьмах и острогах (такое случалось часто!) не давали эффекта. Необходимо было создать для новобранца с первого дня его нахождения на службе такие материальные условия, которые были бы, по крайней мере, не хуже тех, где рекрут находился прежде.

На из ряда вон плохие жилищные условия молодых солдат обратили внимание лишь в 1713 году, когда русская армия во второй раз захватила Нарву, отпраздновала славную викторию при Полтаве, заняла Ревель, Ригу. В это время местом сбора рекрутов часто служили монастыри, где новобранцы и жили неопределенно долго. Там их держали «взаперти, неисходных, где им особая от тесноты в кельях и от духоты чинится трудность, отчего принуждены терпеть несносную нужду». Плохие квартирные условия в соединении с недостаточным питанием были губительными для молодых солдат — смертность среди рекрутов была высокой. В 1713 году мероприятия коснулись, однако, не здоровых новобранцев, а уже больных: губернаторам велели построить на конюшенных дворах «больших по нескольку изб с сеньми и со всеми к ним принадлежащими нуждами».

Побеги продолжались, в то время как правительство довольно медленно проводило в жизнь меры по улучшению условий существования рекрутов от момента зачисления на службу до поступления в полк. При Анне Иоанновне, когда военным ведомством руководил фельдмаршал Миних, появляется указ, требовавший содержать «в добром призрении» заболевших в пути рекрутов. Здоровые новобранцы обязаны были ходить за ними, готовить больным пищу и «над ними присматривать по вся дни, дабы оные люди от голоду и неприсмотру безвременно не помирали». Однако ничего не говорилось о том, где жить рекрутам на сборных пунктах и при следовании их в полки.

Усиленное внимание обратили на положение рекрутов только при императрице Елизавете. Военное законодательство запрещало вести новобранцев более 20–30 верст в хорошую погоду, а «где великие грязи или в жестокий мороз» — не более 10–15. Рекрутов для круговой поруки так же, как и прежде, объединяли — но теперь не по 50 человек, а всего по 8 — артелями, которые в дороге имеют свой котел, готовят пищу. По прибытии рекрутов в полк запрещается выводить их на строевые учения в ненастную погоду, «употреблять» к работам, и «других налогов и тягости, которая бы принуждала их к побегам, отнюдь не чинить под опасением жестокого штрафа». Рекомендовалось так относиться к новобранцам, как обычно относится хороший учитель к ученикам, «дабы они, видя такое доброе содержание, к порядочному житию и к службе охоту иметь и к оной привыкать могли». Учителями молодого солдата были не только командиры, но и старослужащие нижние чины. Рекрут попадал в артель к опытным, знающим службу воинам и таким образом непроизвольно втягивался в воинский быт, познавал особенности полковой жизни. Запрещалось, однако, злоупотреблять привилегированным по сравнению с рекрутом положением: старослужащие не имели права присваивать личные денежные средства молодого солдата, склонять его к пьянству.

Все эти меры были небесполезны, но по-прежнему вопрос с рекрутским жильем удовлетворительно решен не был. В самом конце царствования Елизаветы новобранцы по большей части жили в сырых, нездоровых квартирах. Сообщалось, что рекрутам, «как новым и к тому необыкновенным людям, болезни и самая гибель приключается». Наконец, был издан указ «об отводе» новобранцам во время их следования к месту службы сухих и просторных квартир, что безусловно улучшило бытовые условия рекрутов и уменьшило количество побегов.

Прежде чем мы рассмотрим систему жилищного устройства русской армии в XVIII веке, в двух словах расскажем, где и как жили ратные люди «дорегулярного» периода русской военной истории. Важным источником конца XVII века по интересующему нас вопросу является наказ, данный князю Волконскому, назначенному в Чернигов воеводой. В нем ясно говорится о двух способах размещения солдат и стрельцов: в обывательских домах, то есть в домах гражданских жителей, на постое, и в специально сооруженных казною избах, находившихся в особых слободах. Строились эти избы силами самих ратных людей и должны были соответствовать элементарным нормам санитарной гигиены. Уже в то, допетровское, время хорошо знали, что теснота в жилищах чревата распространением заразных, «прилипчивых» заболеваний. Говорилось, что «от утеснения приходят болезни людям и цинга бывает». Поэтому, чтобы предупредить перенаселение, воеводе надлежало заранее, до вступления в слободу войска, предварительно «переписать и сметить, по скольку человек в которой избе стрельцам и солдатам жить можно в зиму». Но этим требования сангигиенического плана не ограничивались. Инфекционные заболевания пытались предупредить, обязывая военнослужащих следить за чистотой своего тела и одежды, чистотой в избах-казармах, что равным образом относилось и к рядовому и к командному составу. Закон той поры запрещал ратным людям проживание в землянках, а также предупреждал: «А буде между ними какие девки или женки, опричь законных жен, и тех выбить вон, чтоб великого государя ратные люди были в чистоте, а от нечистых жен свободны». Эта цитата из наказа воеводе интересна по двум причинам: как рассказывающая о средствах борьбы с заразными болезнями и как содержащая известие о совместном проживании семейных военнослужащих со своими женами.

В «дорегулярной» армии наряду с санитарно-гигиеническими требованиями существовали жесткие правила по соблюдению противопожарной безопасности, столь необходимые во времена сплошных деревянных застроек. В связи с этим запрещалось протапливать избы и бани в летнее время, за исключением «торговых», то есть общественных бань. Печи велели сооружать только на «полых» местах. В виде исключения разрешалось топить бани и летом — «для великих нужд и для родин», но только в ненастные, дождливые дни, «с водою и великим бережением». Запрещалось строить дома поблизости от городских стен, чтобы в случае возгорания изб огонь не мог перекинуться на «городовые строения», повредить крепость, ослабить ее обороноспособность.

И вот в 1700 году грянула Северная война, тяжелая, длинная, с сильным, опасным противником, потребовавшая от всей России колоссального напряжения. Наличие огромной по численности регулярной армии и начало войны, когда в связи с особенностями стратегической обстановки значительным воинским массам приходилось быть почти в постоянном движении, требовали выработать новые формы квартирного довольствия армии. Прежний оседлый вид квартирования в специально сооруженных казармах-слободах не мог удовлетворить постоянно перемещающиеся с места на место полки. Слободы привязывали войсковую часть к одной местности, — в основном располагались они по городам, — кроме того, требовали от личного состава постоянного ухода за постройками. К тому же для вновь создаваемых полков (а таких было большинство!) слободы еще необходимо было построить, для чего требовались и материальные затраты, и время, и труд воинов, если еще и не занятых непосредственно в боевых действиях, то находящихся в постоянной подготовке к ним. Поэтому-то во время Северной войны повсеместным способом квартирования становится размещение военнослужащих в домах гражданских жителей, или обывателей, как говорили в ту пору. Способ, как мы уже знаем, не новый, но только превратившийся в господствующий.

Каких-либо узаконений, регламентировавших отношения хозяев с постояльцами, в начале войны не существовало. Не знаем мы и о правилах, посредством которых тому или иному полку отводились для квартирования населенные пункты (деревни, села, городки), не знаем и то, какой была норма проживания людей в одном доме, — все в этот начальный период Северной войны или определялось частными распоряжениями высших армейских чинов, или диктовалось обстановкой.

Обеспечение петровской армии жильем осложнялось еще и тем, что русским войскам часто приходилось быть за рубежами России. Например, в 1705 году генерал Аникита Иванович Репнин расставил полки своей дивизии по домам сельских жителей «на обеих сторонах Немана». Плотность же населения здесь была столь низкой, а расстояние между деревнями, где жили солдаты, соответственно, так велико, что Репнин жаловался Петру на то, что «квартиры салдацкие многих полков росставлены длинные: один полк стоит на многих верстах, и поставлены в избах с теснотою». Результат явился незамедлительно: был ослаблен контроль за подчиненными, упала дисциплина, что выразилось в злоупотреблениях по отношению к местному населению. Аникита Иванович писал царю: «от салдат чинятца многие обиды и грабеж к обывателям, а офицером за дальностью и за рекою того усмотреть и распорядку учинить вскоре невозможно». Недостатки при размещении полков на обывательских квартирах-домах вели еще к затруднениям в организации воинских учений. Царю Петру сообщали, что «за дальностью квартир ученью частому быть невозможно, а ежели собрать на неделю (войска. — С. К.), провиант привезть не на чем».

Однако и этим не ограничивались трудности с жильем в период Северной войны — часто просто невозможно было подыскать пригодные для солдат помещения. В 1707 году крайнюю нужду в квартирах испытывали артиллеристы. Генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс, который командовал этим родом войск, приближенный к особе царя Петра, образованнейший по тому времени человек, заботясь о своих подчиненных, просил содействия у государственного канцлера Гавриила Ивановича Головкина, объясняя свою просьбу тем, что «пушкари квартирами изобижены тако, что принуждены в тесноте, как свиньи, лежать». Главный артиллерийский начальник предупреждал канцлера, что если ему не будут выделены лучшие квартиры, то командиры выведут пушкарей в поле и поселят их в землянках. «Зело, государь, печально, — писал Брюс, — что пушкари квартирами изобижены. Заевите милость к ним, пожалуйте, повелите им хотя малую свободу дать в квартирах, понеже вашему высокородию известно, что в иных государствах оные перед пехотою ранг всегда в квартирах имеют». Однако никаких преимуществ в постое артиллеристы так и не получили.

Итак, мы увидели, как ревностно оберегали воинские начальники интересы своих подчиненных. Военнослужащие же какой-нибудь одной части внимательно следили за тем, чтобы отведенные под их квартирование местности не занимали и даже не посещали солдаты других полков. Дело в том, что вселение посторонних влекло за собой не только «утеснение», но еще и недоразумения, возникавшие при сборе провианта и фуража, производившемся самими солдатами под руководством офицеров в тех деревнях, где расселялся полк во время Северной войны. Вот поэтому неприкосновенность занятых под постой местечек являлась строго исполнявшимся правилом. Так, Брюс писал одному из подчиненных: «В квартирах, которые определены драгунам, изволь приказать под смертной казнью, чтоб в те квартиры никого не пускали». Но не менее требовательным был глава артиллеристов, когда дело касалось интересов его ведомства. В 1708 году в письме генерал-фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву он настоятельно просил отдать приказ солдатам дивизии Репнина и Аларта не ездить на территорию, отведенную артиллеристам. «А без того непрестанно ссоре быть», — предупреждал Яков Брюс.

С 1707 года в практику квартирования вводится какое-то подобие нормирования, чтобы сделать условия проживания русских солдат на постое хоть сколько-нибудь сносными. Но норма нормой, а реальные условия в суматохе войны вовсе не способствовали претворению ее на практике. Например, для бригады барона фон Путерера определили ряд деревень, названия которых были сообщены командиру в посланной ему ведомости. На каждую роту его бригады пришлось, в зависимости от состояния крестьянских дворов, от 9 до 17 «дымов», то есть домов. Пехотная рота в то время имела 119 человек одних лишь строевых нижних чинов, в полку же было 9 рот. Вот и получается, что на каждый «дым» приходилось от 7 до 13 рядовых.

Но, как видно, количество это было нормой идеальной, в действительности же обстоятельства предлагали совсем иной вариант. В 1708 году генерал-фельдмаршал Шереметев протестовал против развертывания артиллерийского полка на берегу Днепра, что делалось в связи с поспешным приказом Александра Меншикова, не знавшего о крайней скученности в квартирах дивизии Шереметева. «Толко под дивизиею моею, — писал фельдмаршал, — на баталион по 12 дымов, а в прочих дивизиях и того нет».

Мы говорили о своего рода нормировании «площади» для рядовых, но еще более четкими начинают выглядеть квартирные нормы для командного состава. В 1709 году, году Полтавской баталии, офицерский корпус русской армии при назначении квартир начинает пользоваться положениями так называемого Цесарского устава, — устава армии Священной Римской империи германской нации. У австрийцев почерпнули уверенность в том, что пехотный генерал-майор имеет право на 20 домов, полковник — на 14, а майор — на 5 домов. Высшим армейским чинам такое большое количество «дымов» при вступлении на квартиры полагалось для того, чтобы собранный с крестьян фураж, то есть конский корм, овес или сено, мог сполна обеспечить всех командирских лошадей (об этом мы будем говорить подробнее в очерке «Казна»). Собирали с «дымов» еще и порционы — продовольствие к командирскому столу натурой, что полагалось, правда, только в период пребывания офицеров за границей. Такое значительное количество крестьянских дворов, отдаваемых в распоряжение армейских начальников, было необходимо им еще и для того, чтобы разместить их многочисленную челядь из крепостных, денщиков, а в некоторых случаях, возможно, и членов семьи. Однако вышеприведенные нормы действовали только на так называемых винтер, или зимних, квартирах.

Заимствованный из европейского лексикона термин «винтер-квартира» вошел в русский обиход с самого начала Северной войны. На зимние квартиры полки заступали поздней осенью и находились там до ранней весны. Летом петровский военнослужащий жил в лагере, и необходимость перебираться в теплые дома определялась вполне понятными причинами. Но был и еще один повод: исчезновение естественного, подножного корма для лошадей, когда приходилось прибегать к заготовкам обывателей. Для последних же снабжение армии конским кормом являлось государственной повинностью.

Точных сроков вселения в винтер-квартиры не было. Воинский устав 1716 года по этому поводу говорит следующее: «И понеже в Российском государстве для пространства оного и разных климатов определить невозможно, того ради единым словом объявляется, что на винтер-квартирах быть только от травы до травы, где как климат служит».

Уже говорилось, что в самом начале века определение для войсковой части того или иного района квартирования часто зависело от распоряжений высших чинов, от удобства момента, то есть было произвольным, случайным. Но в 1711 году сенатским указом каждый полк получил под зимние квартиры свой особый район. Лишь три года до этого учрежденные губернии разделились на дистрикты, центром которых становились полковые штабы, а для них выстраивался особый полковой двор — дом командира и штаб офицеров, канцелярия, порою лазарет. Солдаты же расселялись по деревням, в домах сельских жителей. Полковые дворы постепенно превращались в настоящие административные центры местности. Они учитывали поступающие на нужды полка денежные средства, осуществляли судебные и даже полицейские функции. Правительству Петра! стремящемуся любой ценой «выбить» деньги из налогоплательщика, которым в России в основном являлся крестьянин, присутствие армии в сельской местности было чрезвычайно удобно. Подать (подворная, а позднее — подушная) шла обыкновенно на нужды армии, вот и принудили войско порадеть за собственные интересы.

Такое положение дел в 1724 году закрепилось Плакатом — указом, которым определялись отношения между гражданским населением и квартирующей частью. Положения этого законодательного акта строились на идее о том, что взимание доходов с населения должно осуществляться старанием тех, в пользу которых они поступали. Понятно, что армия прилагала «немалые старания», защищая свои интересы. Начались злоупотребления со стороны войск, что в перспективе могло обернуться настоящим столкновением между населением и армией, военными и гражданскими начальниками. Не случайно авторы Плаката, предвидя неурядицы, наделили армейские власти следующими полномочиями: «…полковнику ж и офицерам велено смотреть того, чтоб из крестьян, которые на тот полк написаны, никто не бегал; а ежели проведают, что к побегу будут собираться, тех от того удерживать, а которые побегут, за такими гнать в погоню и ловить». Вот такими-то средствами забивал царь Петр последние гвозди в сложенную еще его предшественниками избу крепостничества.

Однако Плакат наряду с негативными сторонами содержал и положительные моменты, одним из которых являлось признание того, что расселение воинов в крестьянских избах ведет к отягощению населения и необходимо строить обособленные от жилищ обывателей дома — слободы, «в которых, — советовал Плакат, — сделать сержантам каждому по избе, прочим унтер-офицерам двум одна, рядовым — трем человекам одна». Помещикам же, на землях которых квартировал полк, рекомендовалось содействовать постройке или даже вкладывать в это дело личные средства. Но не желавшие тратиться помещики всячески препятствовали возведению обособленных воинских жилищ. Им не было дела до того, что от постоя страдали крестьяне их деревень. Ростовский полк, например, был вынужден выплачивать помещикам определенные денежные суммы за отведенную под слободы землю, сложно было договориться о приобретении нужного количества леса, а также выстроить из него добротные дома. Полку приходилось прибегать к услугам наемных плотников, и для оплаты их труда с нижних чинов полка собирали по копейке (какой покупательной способностью обладала та, петровская копейка, мы расскажем в очерке «Казна»). Не хватало леса — приходилось прибегать к незаконным порубкам, и строительство снова приостанавливалось ввиду непрестанных жалоб помещиков губернским властям.

Скоро армейские начальники увидели, что строительство слобод в сельской местности вообще нецелесообразно. Невозможно было сделать слободы компактными, поскольку солдатские дома не могли возводиться на неосвоенном, необжитом месте, и они всегда тяготели к жилью, к деревням, плотность размещения которых в России была очень низкой. Протяженность полковых строений достигала пятидесяти верст или даже ста. Командовать войсковой частью, разбросанной столь широко, не представлялось возможным. Понятно к тому же, что находиться в слободе круглый год полк не собирался, но для того, чтобы уберечь постройки от разорения со стороны местных жителей в период отсутствия солдат, пришлось бы оставлять в каждой группе полковых изб (а их было немало!) сильный караул, что непременно ослабляло бы полк.

И вот уже в 1727 году Верховный тайный совет принимает решение: вывести полки из деревень и сел России и разместить их при городах, «а лучше при тех, — советовал указ верховников, — которые прилегли к границам, и где хлеб дешевле, и довольство в лесах». Итак, не посчитавшись с «блаженныя и вечнодостойныя памяти» мнением Петра Великого, армия переводилась на житье в города. Какими причинами руководствовался Верховный тайный совет? Вот они:

«1. Полки и роты, как скоро повелят, так собраны быть имеют, понеже сие нужности для незапных и скорых походов, и всяких нужных случаев, и командиры как за офицерами, так и за салдатами удобнее всегда смотреть и от своеволств и побегов удерживать и командовать ими могут, нежели как полк на пятьдесят или на ста верстах в дистрикте расположитца.

2. Когда полкам сказан будет поход, то от разных полков могут оставлены быть больные и полковые тягости излишние, провиант и протчее под одним караулом, и от того менше расходу будет людем.

3. Гражданству и уездным людем в продаже всяких припасов может быть поживление, а в таможенных и кабацких доходах будет пополнение потому, что все, что из уездов в город привозиться будет, продавать станут со обыкновенною пошлиною, а в дистриктах та б пошлина пропадала.

4. Паче всего крестьянству великое от того будет облегчение, а и гражданству тягости никакой не будет, потому что салдаты будут жить особыми слободами в одном месте, где скорее на преступников у их командиров управу сыскать будет возможно».

Очень интересный документ! Указ Верховного тайного совета, невзирая на предстоящие огромные хлопоты по переселению большей части русской армии, возвращает войско снова в города, откуда оно переселилось с началом «регулярства» петровского образца в деревни. Старая форма размещения ратных людей — слобода, которой пользовались еще стрельцы, — вновь обретала хозяев, и по-прежнему в городах!

И вот затрещали бревенчатые солдатские деревеньки — Верховный тайный совет, заботясь об экономии материала, леса, которого в России того времени было гораздо больше, чем сейчас, приказал строения полковые разобрать и сплавить водными путями к местам постройки, где слободские избы должны были сооружать драгуны и солдаты по специально разработанным проектам-рисункам «со всякою прилежностию». Те же солдатские дома, что находились вдалеке от водных путей и которые поэтому не могли быть доставлены на новые места, предлагалось продать местным жителям, а если бы покупателей не нашлось, то квартиры следовало «разорить до основания, дабы в карауле оных пустых дворов людям напрасного отягощения, а без караулов ворам пристанища не было».

Но как ни экономило правительство денежные средства, а все-таки именно их отсутствие в государственной казне не позволило широко развернуться слободскому строительству. Далеко не все полки при переводе их в города стали сооружать обособленные от горожан жилища. А в 1730 году, с приходом к власти императрицы Анны, полки перебираются в деревню вновь, снова вселяются в крестьянские дома, и опять по деревням и селам ездят полковые комиссары и провиантмейстеры с помощниками, выбивая из налогоплательщика и провиант, и деньги, и фураж. Кому-то показалось весьма удобным восстановить Плакат.

А в это время председатель Воинской комиссии генерал-фельдмаршал граф Миних, желая устроить быт русской армии, выносит на обсуждение проект строить по городам казармы по европейскому образцу, то есть значительные по размеру жилища, вмещающие сразу большое количество солдат — человек по 50 и даже больше. Все понимали необходимость отдельного проживания полков, но проект с огромными казармами был отклонен. Не было в России той поры условий для возведения таких домов. Во-первых, большая казарма требовала каменного фундамента, что значительно увеличивало ее стоимость по сравнению с деревянными избами, а денег в государственной казне по-прежнему не хватало. Во-вторых, деревянные по преимуществу дома российских городов, не исключая и обеих столиц, горели так часто, что было бы безрассудством отдавать во власть огню сразу большие жилищные площади, восстановить которые было бы куда труднее, чем дешевые маленькие домики. В-третьих, большие помещения таких казарм не давали бы возможности изолировать «прилипчивых», то есть заразных больных, что в случае необходимости с успехом делалось бы в избах. В-четвертых, примерно половина военнослужащих были женатыми и, находясь на постое или в слободе, проживали со своими женами и детьми в избах, поделенных на покои, комнаты. А разве могли бы жить они в больших казармах, где невозможно было укрыться от нескромного взгляда? Конечно, не могли! «Женам в казармах жить невозможно и неприлично», — говорили те, кто возражали против постройки миниховских казарм. Вот поэтому и было вновь предложено в 1739 году строить слободы полкам гвардии и «по тому примеру потом другим полкам», что делалось для «облегчения обывателей от солдатских постоев».

Полки были вновь выведены из сел и деревень, и в городах начинается строительство слобод, состоящих из деревянных небольших домов. А каменные казармы, рассчитанные на вселение большого числа солдат, в которых уже нет места для жен их и детей, начинают возводиться в крупных городах России лишь в годы царствования Павла I. К тому времени, впрочем, бессрочная служба была заменена двадцатипятилетним сроком. Укоротила тяжкую солдатскую службу Екатерина II в 1793 году, вскоре после Ясского мирного договора, закрепившего победу России над Турцией.

А теперь попытаемся заглянуть в полковую слободу, чтобы поближе познакомиться с армейским бытом XVIII века. Мы помним, что сооружение слобод началось с постройки казарм (этот термин существовал с начала Северной войны и определял обособленную от обывательского жилья солдатскую избу) гвардии, а поскольку законодатели рекомендовали строить слободы «по тому примеру потом другим полкам», то мы не очень ошибемся, если представим для примера описание санкт-петербургской слободы лейб-гвардии Семеновского полка.

Итак, семеновцы, переведенные в «стольный град Петров» еще в 1723 году, разместились по обывательским квартирам, где они и жили до 1741 года, когда для них были построены слободские дома по общему для всех проекту. В том же году перебираются в свою слободу за Калинкиной деревней измайловцы, а преображенцы переехали в «особливые светлицы» два года спустя. Надо заметить, что еще до постройки гвардейских слобод в Петербурге с Северной войны без перерыва существовала слобода артиллерийского полка.

Государственной казне постройка гвардейских слобод обошлась примерно в полмиллиона рублей, не считая последующих затрат на ремонт и перестройку. На что же потратили огромные по тому времени суммы? Семеновцы, к примеру, переехали в слободу, имевшую 300 солдатских и офицерских светлиц, располагавшихся вдоль берега реки Фонтанки. Эта часть Петербурга в те времена была еще столь глухой и необжитой, что, кроме редких постоялых дворов, здесь не имелось никаких городских строений. Кругом был лес, и на солдатские дворы порою забегали ночью волки, таскавшие с квартир гвардейцев овец, телят, которые служили значительным подспорьем солдатскому хозяйству.

Семеновская слобода сороковых годов походила скорее на неопрятную деревеньку, чем на комплекс казарм гвардейского полка, да еще к тому же размещенного в столице. Кроме солдатских изб-светлиц был в слободе полковой двор с административными зданиями: канцелярией, счетной комиссией, цейхгаузами, госпиталем, докторским домом. Но все эти официальные постройки не придавали слободе армейский вид. Во-первых, офицеры и рядовые из дворян тут же принялись готовые казармы кроить и перестраивать по собственному усмотрению и вкусу. Дома стали украшать балконами, карнизами, фронтонами, на месте окон прорубали двери. Рядовые из недворян, подражая офицерам и «благородным», застраивали промежутки между домами разными амбарами, чуланами, сараями, в которых они держали скот. Скоро в слободе прописались и предприимчивые люди из городских обывателей, арендовавшие землю полка и возводившие на ней харчевни, лавки, погреба. Нетрудно представить такую картину: чад, дым от горящих на дворах печей, на которых летом солдаты приготовляли пищу, кряканье, кудахтанье птицы, визг убиваемой скотины… Летом из опасения пожаров пищу готовили только на улице — в начале июля ротный командир ходил по солдатским избам и лично запечатывал все печи. Уже в начале сороковых годов существовали, однако, строгие инструкции, требовавшие соблюдать чистоту в домах и на дворах, запрещавшие продажу водки и корчемство между солдатами, рубку леса в полковых рощах, хождение по слободе без мундира. В праздники — на святках, на масленицу, в день полкового праздника — надзор усиливался.

Семеновская слобода начинает принимать армейское обличье лишь после перестройки 1766 года, когда появились улицы, имеющие номер роты — хозяйки одной улицы, закрепленной за ней. Перестраиваются старые дома. Теперь уже начальство строго смотрит за тем, чтобы внешний вид их соответствовал образцовому рисунку и отсутствовали архитектурные излишества, которыми щеголяли один перед другим хозяева домов — дворяне. Сносятся многие подсобки — амбары и сараи. Слобода зазеленела — выросли посаженные в начале сороковых годов деревья.

До перестройки в слободе проживало множество посторонних, не служивших в полку лиц. Офицеры и рядовые из дворян окружали себя челядью из своих крепостных, пленных калмыков, турок, греков, приведенных в 1739 году из походов Русско-турецкой войны, не говоря уже о денщиках. В казармах-светлицах часто проживали дальние родственники солдат, приезжавшие в столицу по делам, и попросту знакомые. Так что в домах было тесно — квартира, рассчитанная на четырех нижних чинов, часто вмещала по десять человек и более. Кроме того, городская полиция постоянно предъявляла претензии командованию Семеновского полка по поводу незаконного проживания в черте города посторонних. И в 1761 году с этим было покончено, и, кроме служителей полка, а также членов их семейств, без особого разрешения полиции в семеновскую слободу никто не допускался.

Кстати, поговорим немного о семьях военнослужащих, поскольку уже неоднократно упоминалось о том, что солдаты обладали правом иметь жену и детей. Это право не просто было вручено им каким-либо законодательным актом, но воины России XVIII века, вернее, гражданские люди, вступающие в службу, его никогда не теряли. Каждый нижний чин смотрел на свое пребывание в полку как на постоянное, до самой смерти, а поэтому стремился обзавестись своим хозяйством и своей семьей. Еще петровские указы о первых рекрутских наборах говорят нам о том, что новобранец отправлялся к месту службы с женой и «ребятишками». Безусловно, с новобранцами к месту службы ехали лишь те женщины, которые могли решиться расстаться навечно с привычным укладом жизни, с родными, с родиной, которая в те времена в психологии крестьянина или посадского человека не была тождественна государству, но ограничивалась небольшим пространством деревни, волости. Отправлявшуюся с рекрутом женщину не ожидало впереди ничего заманчивого, напротив, одни лишь невзгоды, частая разлука с мужем, бытовая неустроенность, материальная нужда.

По ведомости 1741 года в полку полевой артиллерии числилось 213 нижних чинов, не имевших семью, а 179 человек были женаты. Однако только 30 из них имели детей, да и то по одному — максимум два ребенка. При отцах жили только трое детей, а другие в основном находились в школах для детей военнослужащих в Москве и Петербурге. Некоторые дети артиллеристов проживали в деревнях — в родных местах солдата.

Мальчиков с четырех-пяти лет уже принимали в школы, где они попадали на казенный кошт, то есть кормились и одевались за счет государства, а также обучались грамоте, основам математики, профессиональным дисциплинам. Армейская администрация готовила из детей военнослужащих будущих солдат, поэтому на их «призрение» обращалось немало внимания. В пятнадцатилетием возрасте учение мальчика обычно завершалось, и он зачислялся в полк, но пока на «легкие» должности — становился гобоистом, барабанщиком, служил при полковой канцелярии. Лишь к восемнадцати — двадцати годам, пройдя после теоретического школьного курса своего рода практику уже в полку, молодой солдат зачислялся в строй. По всей видимости, именно военнослужащие из солдатских детей и составляли как бы профессиональный костяк полка. С детских лет приученные к армейской жизни, не имеющие за своей спиной, как взрослые новобранцы, другого уклада, строя жизни, не оглядывающиеся поэтому назад, а пытающиеся устроиться в привычной им среде как можно лучше, досконально освоить службу, продвинуться в чинах, они были к тому же носителями армейской морали, имеющей в основе идею служения государству, Родине. Заметим, кстати, что эти люди были поголовно грамотными!

Правительство пыталось устроить детей солдатских не только потому, что из них «лепились» лучшие воины. Сохранить для полка поросль значило решить в какой-то мере проблему комплектования армии вообще. Конечно, наивно было думать, что правительство стремилось пополнить армию естественным путем, однако незначительно сократить за счет рождаемости «детей полка» рекрутский набор — мысль вполне реальная.

Администрация полка могла распространять свои права лишь на тех воинов, которые родились в период службы, так как считалось, что «прижитые до службы дети принадлежат всегда той деревни помещику», откуда призывался в полк новобранец. Интересно, что и жена солдата, была ли она приведена им из родной деревни, города, вышла ли замуж уже за воина, попадала в зависимость от полкового командования и получала социальный статус «солдатская жена». Такая женщина уже не имела права распоряжаться своей судьбой как ей заблагорассудится. Нет, она могла, безусловно, подыскивать себе место проживания вне полка, но только с разрешения командира полка и с некоторыми оговорками: «Не только солдатские, но и штаб-, и обер-, и унтер-офицерские жены, — говорилось в «Инструкции пехотного полка полковнику» 1764 года, — при полку имеют в тех же квартирах жить, где их же мужья, а нижних чинов жены (кроме тех, кои из дворян) без позволения и паспорта полкового отходить или инде где жить не могут. А пропитание должны иметь с мужьями, своими трудами, работою и ремеслом; а буде которая солдатская жена пожелает с воли мужа своего идти или жить в другом месте, кроме полковых квартир, и пропитание иметь своими трудами, таковым от полка давать паспорты с прописанием, какого мужа жена и куда отпущена».

В архивных делах встречается масса просьб нижних чинов артиллерийского полка к командирам о выдаче их женам паспорта на год «для прокормления своею работой». В просьбах указаны «паспортные» данные и еще приметы отправлявшихся на заработки женщин. Неизвестно, правда, насколько, полно удовлетворялись такие просьбы. Во всяком случае, в 1783 году был предан военному суду полковой писарь Андриян Дмитриев, изготовивший фальшивый паспорт для жены карабинера, которой, как видно, в просьбе отказано было.

Получив паспорт, солдатские жены могли идти куда угодно, но если они имели мальчиков и уводили их с собой, то в документе делалась соответствующая запись, и не позднее семилетнего возраста ребенка мать была обязана привести его в полк для определения в школу. Таким образом, наличие паспортной системы, заведенной еще Петром Великим, содействовало организации надзора государства за личностью, подчинению ее интересам державы.

В инструкции полковнику говорится о том, что всякий должен содействовать возвращению мальчиков в полк. В том случае, если матери, не желая возвратить полку детей, пытались их укрыть, то на них распространялись такие же репрессии, как и на тех, кто прятал беглых крепостных. Доносителям же полагалась награда — 10 рублей, большая по тому времени сумма.

Если все же малолетним удавалось спрятаться от посягательств полка так надежно, что их не находили до пятнадцатилетнего возраста, то невозвращение их в полк рассматривалось уже как дезертирство и каралось со всей строгостью воинского законодательства. Можно все-таки предположить, что не сами мальчики были повинны в неявке для обучения в школе, — трудно представить сознательный протест к учению или к солдатской службе, что ждала их в будущем. Скорее всего, пытались уберечь их от солдатской службы матери, познавшие «прелести» воинской жизни, а также не желавшие разлучаться со своими детьми.

Без всякого сомнения, попытки укрывательства мальчиков имели место, поэтому полковое командование было заинтересовано в постоянном проживании жен и детей солдат в местах квартирования воинской части. Но как существовать этим женщинам, на что? Вот для этого-то и советовала инструкция полковнику подыскивать для них работу в пределах полка. Решалось сразу несколько задач: не разбегались по сторонам потенциальные солдаты и при помощи умелых, привычных женских рук наводился порядок в полковом хозяйстве. А женщинам можно было поручить многое! Здесь шитье и стирка для солдат белья, вязание чулок, шитье палаток, чехлов для них, штиблет и еще масса разных бытовых услуг, «в чем они, говорила инструкция, довольное пропитание иметь будут, получая надлежащую плату, и по другим местам разбродиться причины иметь не могут». Так фактор личной материальной заинтересованности влиял или мог влиять на настроение, физическое состояние солдата середины XVIII века и даже на процесс пополнения армии квалифицированными кадрами.

Могло случиться и так, что у малолетки, еще не определенного в школу, погибал отец и умирала мать. В этом случае сироты отдавались на воспитание солдату, зарекомендовавшему себя до-квартире, или же, раскошеливаясь, делился своей жилплощадью с другими.

Интерес представляют сведения о постройке личных домов в петербургской артиллерийской слободе. Крайняя стесненность тех, кто стрелял из пушек и их изготовлял, вынудила командование артиллерийского ведомства поторапливать офицеров и всех желающих с постройкой своих «светлиц». Кроме предоставления личных домов для бесплатного постоя домовладельца обязывали мостить дорогу напротив своей квартиры или за мощение «заплатить сполна, ибо те дворы имеют они владеть вечно». Но и на этом требования к частным хозяевам не кончались: они были вынуждены вносить деньги на фонари, освещавшие примыкавший к дому участок дороги.

Служители, имевшие низкие денежные оклады (до 20 рублей в год), от постройки собственных домов освобождались. На них также не лежали другие «уличные» обязанности. Те же, кто собирался заводить свой дом, подавали заявку-прошение в Канцелярию главной артиллерии и фортификации, а та, в свою очередь, списывалась с Санкт-Петербургской комиссией от строений, помогавшей определить место, дававшей рекомендации по постройке, включая и определение внешнего вида дома. В 1739 году поручику Демидову отвели в артиллерийской слободе, которая в то время размещалась в районе нынешнего Литейного проспекта, участок 25 на 16 саженей[6]. Однако еще до начала строительных работ ему нужно было представить в Комиссию проект, и «как оной чертеж в той комиссии опробован будет, тогда строить ему по тому чертежу».

Но далеко не все артиллерийские офицеры могли с легкостью найти средства для строительства собственного дома. Так, прапорщик Арестов, проживающий на постое, собрался строить дом, объясняя свое намерение тем, что «без своего дворишка он претерпевает великую нужду». Однако у прапорщика, чей оклад был невысок, наличных денег для осуществления задуманного не имелось, и он просил выдать ему вперед жалованье за треть года. С такой же просьбой обращался к начальству и провиантмейстер князь Юсупов. И если в это время офицеры приступали к постройке по личному желанию, то с 1739 года их желания уже не требовалось — обзаводиться своими дворами стало их обязанностью.

Но, став домовладельцем, офицер (или другое лицо, сумевшее собрать на постройку дома деньги) не обладал правом на продажу или заклад своего строения кому-либо, кроме людей той войсковой части, к которой он принадлежал. Дома не могли отдаваться и внаем на срок больше года. Домовладелец, переходя в другой род войск или даже полк, оставляя службу совсем, был обязан уступать все постройки только своим однополчанам и за половинную цену. Но случалось так, что и на таких льготных условиях дом не покупался, тогда через полгода при помощи архитектора делалась переоценка или попросту уценка дома, а если и на этот раз покупателя не находилось, то хозяин дома должен был его снести. Всего один год после смерти домовладельца-мужа разрешалось жить в расположении полка вдовам или его детям: продавай или переноси в другое место. Только для мальчиков делалось исключение — они могли пользоваться домом умершего отца практически до своей смерти, потому что по достижении восемнадцатилетнего возраста зачислялись в строевые этого полка. Этот указ, преследовавший удовлетворение в основном полковых или, скорее, государственных интересов, был опубликован, когда военным ведомством России управлял генерал-фельдмаршал Миних.

Теперь следует заглянуть в жилище рядовых солдат и нижних чинов, урядников-сержантов, капралов, ефрейторов. В артиллерийской слободе, появившейся в Петербурге раньше семеновской, для них в 30-е годы построили сорок полковых квартир-казарм по улучшенному проекту. Усовершенствование заключалось в прибавлении к дому сеней, удобных для содержания в них различного хозяйственного инвентаря — ведер, корыт, ушатов, квашней и пр., — а также огородов, так необходимых солдатам для выращивания овощей. Площадь участка казармы нового типа значительно увеличивалась, но Военную коллегию, рекомендовавшую проект, это обстоятельство не смущало. «Ежели в которых солдатских слободах, — говорил ее указ, — поселились разночинцы, а те места понадобятся по тому рисунку под солдатские избы, и тем разночинцам то свое строение снести немедленно!» Эти новые казармы подразделялись на унтер-офицерские, в которых проживали по 4 человека, и на «редовые», вмещавшие 20 солдат. Среди военнослужащих могли быть, понятно, и семейные, и жилищная проблема решалась тем, что дом хоть и строился на двадцать человек, но имел отдельные покои, точно так, как у гвардейцев-семеновцев. В 1746 году в унтер-офицерской избе проживало уже лишь четыре человека, а четырех «редовых» — 73, среди которых было 16 женатых. Как видим, в артиллерийских казармах стало попросторней (из сведений о размещении одной роты).

Все без исключения полки, квартировавшие в Санкт-Петербурге, переселяясь во вновь построенные слободы, столкнулись с трудностями. Если раньше, на обывательских квартирах, у солдат совершенно не было проблем с топливом для обогрева своего жилища, для варки пищи, поскольку дровами их обеспечивали хозяева, то теперь приходилось где-то добывать дрова, и первыми, на что упал взгляд новоселов, были обрубки и щепа, что остались после строительства слободских дворов. Причем одинаково сообразительными оказались и артиллеристы, и семеновцы — этого топлива хватило и тем и другим примерно на год, но потом «подножный» материал иссяк. И «ныне те щепы уже почти все употребились, — взывали артиллеристы, — и о том непрестанно требуют и просят, что уже почти и хлебов нечем испечь, и претерпевают немалую нужду». Доходило до того, что солдаты разбирали на дрова заборы проживающих поблизости обывателей, а семеновцы к тому же покупали старые барки, распиливали их и жгли в печах.

Далеко не сразу полковое командование выделило требующиеся на покупку дров денежные суммы — Северная война и последующие годы существования Плаката, когда всецело царствовал постой, отучили командиров думать о многих вещах солдатского быта, когда, вселив полк на обывательские квартиры, они одним махом решали многие проблемы, фактически переложив на плечи гражданского населения заботу о полковом хозяйстве. Слобода же на то и была слободой, чтобы обособить армию от обывателей, не мешать им в их делах, не отягощать, не грабить. Короче говоря, вопрос с приобретением дров решился выделением из полковой казны необходимых сумм. Артиллеристы, например, пустили на столь важную статью расхода «штрафные» деньги, то есть удержанное жалованье тех, кто находился под следствием или на гауптвахте за совершенный проступок. Помогли еще и удержанные оклады офицеров и рядовых из дворян, кто отправился в свои имения в долгосрочный отпуск.

Из петербургских полков ездили вверх по Неве специальные команды, заготовлявшие дрова в «помещиковых или в других каких лесах», а потом их сплавляли к столице. В Семеновском полку для варки пищи и для хлебопечения выдавалось в год по одной четверти кубической сажени дров на человека. Жены и дети нижних чинов пользовались половиной этого количества, а на денщиков дров вообще не отпускали — они обогревались печью своего офицера, на котором лежала забота об обеспечении своего слуги. На ротах еще лежала обязанность выделять дрова на полковой госпиталь, и количество таких госпитальных дров определялось числом находящихся на излечении солдат роты.

Не мог обойтись военнослужащий и без освещения в своем покое. На постое от хозяев требовали для этого кроме топлива еще и свечи, но в слободах полковой казне пришлось изыскивать деньги еще и на эти нужды. Солдаты получали или по свече в сутки на один покой, или по две на десять человек.

На постое хозяева одалживали солдатам и такой хозинвентарь, как ушаты, ведра, квашни, решета, — вещи совершенно необходимые для выпечки хлеба. В слободах же все эти нужные предметы солдатам пришлось покупать за свой счет, потому что полковая казна на этот раз обеспечивать служивых отказалась.

Едва ли не каждая слобода имела госпиталь или лазарет. В «дослободское» время «регулярства», во время Северной войны, в период интенсивного передвижения воинских масс, о стационарных лечебных пунктах можно было только мечтать. Во время похода больного или раненного в сражении оставляли в городе, мимо которого проходила часть. Далеко не сразу в полках появились свои медицинские учреждения и после войны, хотя издавна при каждой части имелся лекарь. Заболевшие нижние чины ежедневно по утрам присылались к его квартире, где он и осматривал пациентов. Тех, кто был болен настолько, что не мог подняться, лекарь посещал сам. Понятно, что такая система была неудобна ни лекарю, ни больным, ни здоровым солдатам, вынужденным терпеть в своем жилище подчас и тяжелобольных с инфекционными заболеваниями. Если квартиры занимались в сельской местности, то при их огромной разбросанности общение лекаря с пациентами часто было просто невозможно. Неэффективность лечения к тому же поддерживало в солдатской среде сильное недоверие к лекарям, бывшим в начале века в основном иностранцами. Поэтому солдат вообще не стремился к встрече с «немцем», а предпочитал пользоваться простонародными средствами, обращался к знахарям и ворожеям. Отсюда и высокая смертность в полках даже в мирное время.

Переход многих полков к строительству слобод дал возможность устраивать в них стационары — лазареты и госпитали, быт которых интересен для нас потому, что в течение долгой солдатской службы они, без сомнения, не раз становились жилищем воина.

Небольшие «больнишные избы» строились уже в период Северной войны, но об их устройстве мы ничего не знаем. Первое подробное описание лазарета относится к 1740 году, когда в артиллерийской слободе столицы началась постройка лечебного заведения на сто больных. Здание в длину имело 50 саженей (более 100 м) и 28,5 сажени «поперег». Постройка обошлась в 4 тысячи рублей — сумма по тому времени огромная. В здании имелось две светлицы-отделения на 48 человек, «кои не очень больны», и два помещения для 52 тяжелобольных и раненых, в которых были предусмотрены вентиляционные отверстия для вытяжки «густого и нездорового воздуха». Отверстия эти соединялись с трубами, выведенными наружу. В земле, под полом лазарета, находилась яма для сбора нечистот, поступавших из нужников, что располагались не на дворе, а в самом здании лазарета, что для больных, понятно, было весьма удобно — «дабы больные недалече и не чрез стужу ходить могли». Яма для сбора нечистот укрывалась бревнами и дерном и также имела вентиляционные трубы.

Все покои лазарета отапливались печами. Имелись чуланы для караульных и надзирателей, «кои у больных приставлены». Эти дежурные следили за состоянием перевязок у больных, давали лекарство, то есть выполняли обязанности теперешних санитаров. Рядом со светлицей подлекарей и лекарских учеников, которые «денно и нощно по переменкам у больных обрстаютца», располагалась специальная «малая кухня», где приготовлялись пластыри и варились лекарства — отвары, взвары и пр. Рядом — аптека с готовыми медикаментами и анатомический кабинет-прозекторская. Лазарет являлся не только лечебным, но и медико-учебным заведением. Все помещения на зиму утеплялись, обивались войлоком окна и двери.

В отдалении от других покоев лазарета была устроена так называемая «солвационная» изба — изолированное помещение для венерологических больных, на 8—10 человек, с двойными стенами, «дабы как свет, так и малейшие ветры проходить не могли». В этой палате больные спали на нарах, в которых были устроены щели для стока мокроты «в сделанный под ними ров или таз». Здесь имелась вентиляционная труба для «выходу густого и вонючего воздуху». А освещалось помещение «нашником».

В лазарете была устроена баня с теплой мыльней и передней, «в которой больные скидываются», то есть раздеваются. Имелись в этом лечебном заведении и пивоварня, и сарай для телег, саней, конской сбруи, конюшня на 1–2 лошади, провиантский магазин-склад, комиссариат, в котором жил эконом, жилые помещения для обслуживающего персонала, отдельная уборная для них.

Участок рядом с лазаретом предполагалось использовать таким образом: в неприметных местах устраивались поленницы дров, а большая часть пространства перед входом в лазарет обсаживалась «дикими деревьями во образ алей», что делалось «для воздухоуловления или прохлады в весеннее время больным, особливо же тем, кои цынготную болезнь имеют». При лазарете был и свой огород с растущими лечебными травами и овощами «на удовольствие больных».

Строился этот лазарет подрядчиками взамен старого, сгоревшего. На фундамент пошло 15 кубических саженей плитного камня, 30 тысяч штук кирпичей для труб, печей и очагов. Было израсходовано 100 бочек извести, бревен трехсаженных — 300, четырехсаженных — 100, пятисаженных — 100, гвоздей — 10 тысяч штук. Крышу покрыли гонтом[7].

Едва лазарет был построен, как его сразу же обеспечили необходимым инвентарем и посудой, приобретенными у «купецких людей»: ушатами, ведрами, корытами, чашками, кадками, чанами, кружками, ложками, ножами.

Внутренняя жизнь госпиталя определялась специальными регламентами, регулировавшими с дотошной мелочностью больничный быт. Предлагалось, например, для ухода за больными и для стирки их белья иметь по одной работнице на 20 трудных «поносных», к 30 поносным «средним» назначалась одна работница, и одна «баба» обслуживала 50 легкобольных. В регламенте говорилось, что «для надзирания над бельем и над работницами иметь во всяком госпитале по одной надзирательнице и по одной помощнице из старых вдов или добрых замужних жен, которые похвалу на себе носят, доброго состояния. И помянутых работниц держать в крепком призрении, чтоб ни единая из них не могла сходства иметь и разговаривать с молодыми холостыми лекарями и учениками, тако ж и с больными или с караульными солдатами, или с надзирателями, и накрепко смотреть, чтоб, кроме помянутых, другия женщины, какого б звания ни были, в госпиталь не входили». Уборку помещений госпиталя, протапливание печей, ношение воды осуществляли работники-мужчины, помогавшие женщинам выполнять самые тяжелые работы.

Регламент предлагал и следующий ассортимент спальных принадлежностей: «…постель в госпиталях для больных иметь по болезням, а именно: трудным и средним — волосяные матрацы и подушки круглые, обшитые тиком, а для поносных болезней на верх сей постели тонкие камышовые класть. Легким — камышовые, вязаные, в четыре или пять дюймов толстотою, и на них войлок обшить хрящом (сорт полотна. — С. К.)». Подушки у больных были набиты конским волосом и обшиты полотном, заменявшим наволочки. Одеяла делались из серого, то есть некрашеного, сукна с подшитыми «на живую нить белыми простынями». Постели всех категорий больных застилали холщовыми простынями. На каждого «поносного» имелся запас в три перемены белья, а для прочих больных — по две. Регламентом предписывалось заменять на «поносных» белье «по вся дни», на других же — один раз в неделю, а венерологическим больным белье менялось по особому распоряжению доктора или лекаря. Для освежения воздуха в госпиталях жгли «курительные вещи». Как видим, регламент, изданный в 1735 году, хоть и являлся отражением уровня медицинской науки той поры, но, по крайней мере, стремился обеспечить больных солдат довольно сносными условиями жизни.

Чистота тела исстари считалась на Руси одним из условий, обеспечивающих здоровье человека, отсюда и страстная любовь русских к баням, не утерянная и военнослужащими «регулярного» периода. Понятно, что обзавестись своими полковыми банями можно было лишь в слободах, и Семеновский полк выстроил свои первые бани сразу по переезде в свои казармы, в 1742 году. Сначала, правда, они считались госпитальными, но вскоре банное строительство развернулось, и появилась даже возможность предоставлять полковые бани для петербуржцев, которые могли пользоваться ими, заплатив за вход одну копейку. И уже в 1750 году было замечено, что доходы от бань поступают в полковую казну немалые. Для надзора за банями определили особого сержанта, имевшего помощниками несколько старослужащих солдат или инвалидов, неспособных к строевой службе. Во второй половине века банный промысел принял в Семеновском полку такой оборот, что наблюдение за банями поручили смотрителю госпиталя, а потом и полковому квартирмейстеру.

Бани строились во всех полках. По сути дела, они были общественными, потому что ни один из полков не собирался отказываться от значительной статьи дохода и широко открывал двери для всех желающих помыться. Прибыток от бань, к примеру, лейб-гвардии Конного полка доходил до 1100 рублей. И не о полковых ли банях тоже говорилось в указе уже пожилой царицы Елизаветы, когда в 1760 году она строго потребовала выполнять прежние распоряжения, запрещающие людям «мужеска и женска пола» париться в общественных банях вместе?

Если бани способствовали чистоте телесной, то полковые церкви были призваны стоять на страже чистоты духовной. В походный период Северной войны в каждом полку были священники, но своей церкви ввиду постоянных перемещений заводить никто не мог. Лишь в 1729 году семеновцы устроили полковую походную церковь, а соорудить постоянную смогли лишь в слободе. Полковые храмы имелись и в артиллерийской слободе, и в Измайловском, и в Преображенском, и в других полках.

Полковое командование внимательно следило за соблюдением нижними чинами всех обрядов православной церкви. Еще в до-слободской период солдаты были обязаны выбрать себе духовника из приходских священников, чтобы регулярно исповедоваться ему, бывать у Святого причастия, говеть. Но с постройкой полкового храма солдат обязывают пользоваться услугами лишь полковых священников. Ротными командирами составлялись ведомости, в которых отмечалось пофамильно исполнение необходимых обрядов. Как показывают такие ведомости 1747 года по артиллерийскому полку, на исповеди побывали абсолютно все нижние чины, но у Святого причастия лишь шестая часть. Рапорты об этом подавались потом командиром полка в высшие инстанции.

Полковые храмы были не только местом совершения обрядов — они являлись еще и средоточием реликвий войсковой части, трофеев. Можно с уверенностью сказать, что они были духовными центрами полка, хранителями традиций, воспитателями у солдат преданности Родине, любви к своей второй матери — армейской части.

«В показаниях нижних чинов, под судом состоящих, встречается, — говорилось в указе Военной коллегии 1796 года, — что иные из них весьма редко, другие же и во всю службу свою у исповеди не бывали, а поелику сию развратность Коллегия поставляет в число главных поводов ко всем прочим от них происходящих злодеяний…» И далее следовало указание командирам строго следить за исполнением нижними чинами церковной обрядности, установленной военным законом.

Но никто не пытался тогда объяснить правонарушения солдат лишь тем, что они подчас уклонялись от исповеди и причастия. Часто причиной солдатской преступности становился их низкий культурный уровень, неумение занять досуг, который зачастую посвящался пьянству. Военное законодательство постоянно боролось с этим бедствием. «И понеже от пьянства и злобного бражничества всякое бедствие приключается, — обращались к солдатам, — и того ради хощем мы при сем, чтоб всяк трезвое и мирное житие имети тщился, и никто б друг друга к чрезестественному и безмерному питию не принуждал, наипаче же за то, если бы кто против кого выпить не похотел и не мог, ссоры с тем ненадобным за то не чинить. А буде кто начальный человек в непрестанном скотском пьянстве изобрящется, и у того безо всякого пространного рассуждения чин его отнять, и иному достойному отдан да будет» (из «Устава прежних лет», 1700–1705 гг.).

Однако, несмотря на положения устава, некоторые солдаты все же злоупотребляли спиртным, и тогда командование жестоко наказывало провинившихся. В 1747 году был публично наказан кнутом бомбардир Алексей Лебедев, учинивший «в пьянстве от команды пятидневную отлучку, також за потеряние мундирных новых суконных штанов, и за порезание себя, в том пьянстве будучи, по горлу ножом».

Большой вред дисциплине наносила система постоя, когда военнослужащие находились в постоянном непосредственном общении с гражданским населением. Командирам часто было просто невозможно уследить за подчиненными, и на квартирах обывателей оставленные без присмотра нижние чины играли в карты, в зернь, за небольшое вознаграждение договаривались с хозяевами о покупке вина. Нередки были ссоры постояльцев с домовладельцами, которые часто сами провоцировали солдат, стремясь как можно сильнее дискредитировать армию и опостылевшую систему постоя. Солдаты же в свободное от службы время слонялись по городу в поисках незамысловатых развлечений: кулачных боев, народных гуляний и прочего.

Организации солдатского досуга с успехом могло помочь образование. По ведомости 1741 года, в полку полевой артиллерии на 330 человек неграмотных нижних чинов нашлось лишь 62 человека тех, кто «грамоте и писать умеют». Скорее всего, в пехотных полках, где солдаты не имели дела с «техникой», с грамотностью дело обстояло еще хуже.

С устройством же слобод появляется возможность оказывать рядовым куда больше внимания, чем прежде. Уменьшается пьянство, солдаты, во всяком случае гвардейских полков, потянулись к знаниям. Семеновцы посещают полковую школу, классы кадетского корпуса, нижние чины слушают лекции по медицине при полковом госпитале, а с 1793 года для них явилась и возможность ходить в классы Морского кадетского корпуса. Понятно, что не были обойдены образованием и офицеры. Артиллеристов, к примеру, в 1745 году приглашали на «физические» лекции профессора Ломоносова, которые он читал на русском языке. Конечно, такую прекрасную возможность восполнять общеобразовательные пробелы имели в основном столичные командные чины и некоторые рядовые из дворян, но военно-специальное образование, в основном инженерное, должны были получать (к середине века) все без исключения офицеры. Только образование и пролагало им дорогу к дальнейшему производству и если не являлось основанием для повышения чина, то в любом случае становилось одним из самых весомых факторов наряду с прочими достоинствами офицеров.

Да, слобода являлась чрезвычайно удобной формой поселения армии, но, как уже говорилось, обеспечить все полки своими собственными слободами в течение всего XVIII века так и не представилось возможным — слишком велики были затраты на возведение казарм, слобод. Итак, все это время функционировала параллельно слободскому размещению и система постоя на обывательских дворах, к которой прибегали и полки, имевшие слободы, но отправленные куда-нибудь в поход и воспользовавшиеся в пути жильем «цивильных» граждан. Рассмотрим, какими же правилами обставлялось пребывание войск на постое.

Устав 1716 года должности главного административно-военного лица, ведавшего вопросами квартирования, придавал особое значение. «Сей чин, — гласил Устав о генерал-квартирмейстере, — требует мудрого, разумного и искусного человека…» Этими же качествами должен был обладать и полковой квартирмейстер, в обязанности которого входила необходимость отправляться в населенный пункт со своими помощниками, фурьерами (ротными квартирмейстерами), еще до прибытия туда полка и предъявлять местным властям «от вышняго начальника той губернии квартирную ассигнацию», то есть своего рода документ на право занять населенный пункт. Предъявлялся и список личного состава части, а уж ответственные гражданские лица, зная о количестве годных под постой покоев, производили расчет, исходя из следующего правила: «Лучшие дома — полковнику, подполковнику и майору определяются. А потом прочие квартиры капитанам и офицерам по билетам (цыдулам) расписаны бывают, которые ротным фурьерам раздаются, и оные уж потом лучшие дома капитанам, поручикам и прапорщикам определяют, а прочие квартиры по билетам унтер-офицерам и рядовым по прибытии их разделяют».

«Градус», или качество квартиры, не мог быть изменен по произволу самих постояльцев. Строго запрещалось переходить с квартиры на квартиру, переписывать билеты на чужое имя, передавать свое помещение в пользование другому лицу. «Кто в сем преступит, — говорилось в уставе, — оный яко возмутитель возмущения наказан будет». Наказание грозило и тому, кто стал бы «учинять обиды» хозяевам. Поведение солдата на квартире должно было быть таким, «чтоб господин того дома жить и промысел свой продолжать мог». Но, в свою очередь, и от хозяев квартиры требовали соблюдения «доброго поведения» по отношению к постояльцам. Если солдату наносились обиды, ему предписывалось немедленно доносить об этом начальству. И еще устав обязывал служивых соблюдать при постое чистоту в помещениях и быть осторожными с огнем.

Но правила правилами, а жизнь часто не давала возможности неукоснительно их исполнять. Уже в 1720 году в Уставе Главного магистрата отмечалось наличие серьезных беспорядков в постое, когда солдаты наносили тяжкие обиды хозяевам, происходило «помешательство» домовладельцам заниматься ремеслами, хозяйством. Обыватели жаловались еще и на неравномерность размещения военнослужащих. Устав Главного магистрата для устранения последней проблемы предлагал городскому населению выбирать «из числа достойных граждан» особых квартирмейстеров, призванных заранее собирать точные сведения о количестве пригодных для постоя домов и подавать сводки в Военную коллегию, способную теперь прикидывать, хватит ли места для направляемой в тот город войсковой части. В свою очередь и Военная коллегия обязывалась оповещать о подходе полка с таким-то количеством людей за более-менее длительный срок, что давало городским квартирмейстерам возможность быстро произвести расчет еще раз и в случае нехватки помещений известить об этом коллегию. На магистрат возлагались обязанности следить за тем, «чтоб в каждом городе градские люди несносными постоями не отягощались, и от того в торгах и промыслах их помешательства не было, и тем в казенных платежах отговорки не имели».

На протяжении всего века происходило постепенное, медленное совершенствование правил постоя. Отдельными указами, инструкциями, распоряжениями уточнялись частные моменты, способы устранять причины недоразумений, трудностей, изыскивались наиболее подходящие формы отношений между хозяином и постояльцем. Например, в 1728 году Верховный тайный совет решил, что отводить под постой квартиры обывателей можно лишь одним нижним чинам, а генералитету, штаб- и обер-офицерам предлагалось селиться или в собственных домах, или нанимать жилье за свои средства. Но уже через два года выяснилось, что далеко не у всех офицеров имеются эти самые средства и тратиться на квартиру они попросту не могут. Сенат тогда распорядился обер-офицерам, не имеющим своих домов, «квартиры отводить по прежним указам, по билетам», но генералитету, обеспеченному высоким жалованьем, квартир не давать. В 1732 году высочайшим указом все без исключения уже были вынуждены или строить личные дома, или нанимать жилье у обывателей. В наивыгоднейшем положении оказывались, конечно, те малоимущие офицеры, которые служили в полках, построивших за казенный счет слободы с казармами. Но напомним, что казармы имели далеко не все полки.

Сколько бы ни издавали инструкций, а неурядицы, беспорядки, жалобы, ссоры не прекращались. Россия буквально мучилась, страдая от постоя, не обходившего ничьих дворов, за исключением, пожалуй, «иноземческих» дворов, то есть тех лиц, кто не являлся подданным империи Российской. Состоятельные люди, однако, очень скоро стали искать способы освободить свои дома от тяжелой государственной обязанности. В 1733 году на имя Анны Иоанновны поступила челобитная от тульских купцов, а также от торговых людей Ярославля, просивших императрицу избавить их дома от постоя, потому что «…в тех домах от приезжающих штаб- и обер-офицеров, также от марширующих чрез те города… претерпевают немалую нужду, понеже те многие ставятся не по отводу от Ратуши, но собою, и тем в промысле чинят немалое помешательство». Купцы взамен вывода из их домов неудобных соседей обещали выстроить «особливые» дворы и содержать их «всем коштом». Царица Анна на купеческой челобитной собственноручно начертала разрешение.

Но купцы были не единственными, кто пытался улучшить свои жилищные условия подобным способом. Например, в записках интереснейшего мемуариста второй половины века А. Т. Болотова находим следующее описание квартиры: «Квартира отведена была зятю моему на одном так называемом подмызке, или небольшом дворянском праздном домике, отлежащем от штаба на 15 верст. Лифляндские дворяне для освобождения дворов своих от постоя имеют обыкновение строить в отсутственных своих деревнях такие маленькие домики для постоя офицерам и снабжать их всем нужным. Нам достался тогда преизрядный домик, имеющий покойца четыре и довольно хорошо прибранный, так что мы могли без всякой нужды поселиться и квартирою своею были весьма довольны» (1758 год).

А в 1774 году армянское мещанство Санкт-Петербурга построило казармы, чтобы избавить свои жилища от постоя, да еще и обязалось платить по 600 рублей в год на их поддержание. В недолгие же годы правления Павла I, когда не избавили от этой государственной повинности даже духовенство, когда солдат размещали на архиерейских и монастырских подворьях, можно было уже не строить за свой счет казармы — император решительно приступил к строительству не деревянных маленьких домов, но больших каменных, что диктовалось не только удобствами в осуществлении командирского надзора за подчиненными, но и требованиями градостроительства. На постройку таких казарм собирались деньги с обывателей (от 50 до 25 рублей в зависимости от количества покоев, пускавшихся раньше под постой). Внесший плату получал «навечность увольнение в доме своем в известном числе покоев от постоя». Сборы денег взамен постоя не являлись обязательными, но освободиться от постойной кабалы уплатой денег поспешили очень многие.

В 1738 году появились новые, более подробные правила постоя. Они определяли, что в помещение размером 4 x 3 сажени (около 50 кв. м) могли «прописаться» на время постоя только 16 рядовых, следовательно, нормой становятся чуть более 3 кв. м на одного человека — минимум, на который солдат мог рассчитывать. Не были забыты правилами и жены военнослужащих, приравнивавшиеся при назначении квартир к строевому солдату: «при которых поставленных унтер-офицерах и солдатах будут жены их, оных считать в постой вместо солдата».

Не обошли правила и проблемы офицерского квартирования, но обер-офицеры имели право претендовать на квартиры в обывательских домах лишь в том случае, если срок пребывания их полка в населенном пункте не превышал одного месяца, к тому же только на тех дворах, «где жилых покоев имелось довольно». Мы также помним, что офицер или рядовой из дворянского сословия не мог обойтись без слуг, но последним по уставу денщиков не полагалось, поэтому зажиточные дворяне-рядовые пользовались помощью своих крепостных, выполнявших функции денщиков, вестовых, поваров, прачек и т. п. Эти слуги тоже нуждались в жилье, причем вблизи от своего барина, но вселение «хлопцов» причиняло остальным солдатам массу неудобств — приходилось делить свои законные три квадратных метра со слугою своего соратника. Правила решили проблему так: «И хотя на тех хлопцов квартир давать не надлежит, точию между оными стояльцами многие бывают из шляхетства, которым без хлопцов прожить невозможно; того ради в квартирах стояльцев ставить, развертывая имеющих с неимеющими хлопцов по препорции покоев, чтоб хлопцов было в четырехсаженном покое не больше трех, а в трехсаженном два, а в меньших по одному человеку». Как видим, вселение дворянских слуг в квартиры упорядочивалось, но по-прежнему происходило за счет стеснения простых солдат.

«Под солдатский постой, — говорилось в правилах, — давать покои твердые и теплые, и чтоб во оных печи и трубы были безопасные, а кровли, потолки, полы и двери, и окончины целы». Поэтому, прежде чем допустить к вселению солдат, полковые квартирмейстеры производили осмотр помещений, и, если обнаруживалась какая-нибудь неисправность, они имели право с помощью полиции устранить ее «в самой скорости». Если же не удавалось сделать починку до прихода полка, то с хозяев взыскивались необходимые для ремонта суммы. Но, покидая квартиры, полк был обязан сдать помещения домовладельцам «в целости и сохранности», а при обнаружении порчи, поломок, произведенных постояльцами, хозяева имели право требовать возмещения убытков.

Правила обязывали домовладельцев предлагать квартиры, следуя стандарту: солдатское жилье должно было обязательно иметь сени, а «в сенях по чулану и нужнику, и в каждом покое — стол». Солдаты снабжались со стороны хозяев еще дровами и свечами, но сверх перечисленных «удобств», топлива и свечей что-либо требовать им запрещалось «под опасением по военному суду истязания».

Какой была солдатская постель? Еще Воинский устав 1716 года дает представление об этом — в основном при остановках на квартирах в период Северной войны использовали сено и солому. Но все тот же устав говорит и о настоящей постели с одеялом и матрасом-тюфяком, которая выдается на квартирах одна на троих солдат, «понеже из оных трех всегда один на третий день дома не бывает для караулов и полковой работы». Постель, таким образом, доверялась уже двоим солдатам. И все же, кто должен был выдавать ее, в уставе Петра I не говорится. Скорее всего, в реальной жизни это положение устава так и не применялось. В уставе императора Павла, которым подводится итог военному законодательству века, о постели даже не упоминается, но каждый хозяин обязан снабжать своих постояльцев соломой. Как видно, никакой иной постели квартирующие в обывательских домах солдаты и не имели. Не обладая правом требовать ничего из мебели, кроме стола для приготовления и приема пищи, имея для сна не лавки или кровати, а обыкновенный пол, в лучшем случае дощатый, они, получая от хозяина солому, так и устраивались на нем, укрываясь вначале епанчами, а с конца XVIII века — шинелями.

В совсем ином положении находился военнослужащий на зимних квартирах в полковой слободе, где он по достатку времени мог устроить свое жилье куда более тщательно, по-хозяйски. Мы помним, что полковой госпиталь предоставлял больным солдатам кровати и весь набор спальных принадлежностей вполне современного вида — подушки, одеяла, матрасы, — что, конечно же, не воспринималось солдатом, пусть даже бывшим крестьянином, как экстравагантная заморская ненужность. Надо думать, в слободских домах-казармах солдаты как раз и пользовались для сна не соломой, а именно постелью — подушкой и одеялом. А спали на обыкновенных лавках или на простейших кроватях-лежанках, сбитых из досок.

Еще в XVII веке, как было замечено раньше, от солдат требовали соблюдения правил гигиены в своих жилищах. Петровский устав ужесточает эти правила — солдаты обязаны соблюдать чистоту на месте лагерной стоянки, на квартирах, и «никакого б пруда и колодезя, который к варению, питанию и хлаждению служит, не поганили или в том платье мыли под жестоким наказанием». Также приказывал устав Петра, «…чтоб от битья скотины великой вони и смраду не было. Того ради всякой навоз, как человеческой, так и скотской, вне лагеря в некоторые ямы закопан бывает, и потом от времени до времени вновь другие ямы для того выкопаны бывают».

Если солдаты, стоящие на обывательских квартирах, зная, что это жилище является временным, не слишком утруждали себя уборкой помещений, то в казармах, а тем более больших, за чистотой внимательно следили командиры, от личной чистоплотности которых часто зависело, сколь тщательно будет соблюден порядок. Например, в казармах лейб-гвардии Павловского полка, в одном из батальонов, что размещался в Гатчине, солдаты не слишком заботились о чистоте помещений. Но вот как-то там появился А. А. Аракчеев, любивший чистоту и порядок до страсти, и все переменилось. Любимец императора Павла справедливо полагал, что чистые казармы — здоровые казармы, но историк Павловского полка пишет, что сто палок были обыкновенным наказанием ответственному по покою, если временщик замечал нечистоту. Требования Аракчеева доходили до того, что солдаты, проводя большую часть дня на полковых учениях, по ночам принимались мыть полы, двери, стены, окна. С одной стороны, помещения буквально сияли, а с другой — все это привело к обратному результату, и число больных резко увеличилось.

А соблюдать санитарно-гигиенические требования в походной жизни было трудно. Часто военнослужащие были вынуждены селиться в домах гражданских жителей, мягко говоря, не отличавшихся чистоплотностью, где покои были запущены, грязны. В такой вот дом и был как-то «прописан» А. Т. Болотов, оставивший следующую запись в своих мемуарах: «Сии реи (избы) составляют у тамошнего беднейшего и гнуснейшего в свете народа (чухонцы) вкупе и избы и их овины: они и живут в них, и сушат свой хлеб, и кормят свою скотину, а что того еще хуже, из тех же корыт, из которых сами едят свою пудру или месиво. К вящему беспокойству нет в них ни единого окошка, ни единого стола и ни единой лавки, но дневной свет принужден проходить сквозь не растворяющуюся, а задвигающуюся широкую, но низкую дверь… Самая печь сделана у них не по-людски, но в одном против дверей угле в вырытой яме. Я ужаснулся, как увидел отведенную мне квартиру, и не понимал, как мне в такой тюрьме жить и препровождать целую зиму».

Но автору драгоценных сведений об армейском быте середины XVIII века не пришлось вкусить столь безобразных жилищных условий. Выход был найден следующий: «Я имел у себя изрядную светличку, которую солдаты нашей роты в одну неделю для меня построили. Светличка у меня была такая хорошенькая: два было в ней окошечка с бумажными рамами, а каравать, небольшой складной столик, скамеечка и складной стульце составляли мои мебели». Человек всегда стремится устроиться с удобствами, не правда ли?

Военное законодательство, регулировавшее до мелочей почти все стороны армейского хозяйства, быта, порою не могло учесть особенности отдельных индивидуумов — оно создавалось применительно к массе, к группе, к среднему уровню. Но человек в своей частной жизни не может не учитывать особенности окружения, индивидуальные свойства тех, кого видит постоянно, с кем живет рядом. Вот документ, показывающий то, что быт армейского общежития как тогда, так и в наше время часто зависит не от регламентов, а от личных особенностей живущих вместе людей: «От майора Алексеева предоставлено к суду письмо, поданное к нему таганрогского первого батальона от подпоручика Байбухтина, свидетельствующего, что он, Синельщиков, живучи с ним в одной казенной квартире, брал без позволения его ночью стоящие в сенях соленые огурцы и употреблял их для своей надобности, будучи при том столь неопрятен, что после него и все огурцы сделалися ко употреблению негодны, потому что он, исполняя у себя в горнице все естественные нужды, выбрасывал сии нечистоты собственными руками на улицу в окошко, а потом, не умывши рук, доставал ими из кадки огурцы, в чем, будучи приличен означенным подпоручиком Байбухтиным, принужден был заплатить за причиненный ему убыток» (1780 год).

Документ, несмотря на свою внешнюю анекдотичность, содержит немало ценного: во-первых, дает нам сведение о проживании офицеров на казенной квартире (конечно, в слободе, в казарме) в отдельных покоях; затем, что сени использовались для хранения некоторых продуктов питания; что офицеры, при помощи денщиков конечно, делали заготовки пищи. И вряд ли случай с нечистотами может служить аргументом в пользу мнения о нечистоплотности военных той поры — документ характеризует этот инцидент как нетипичный, выходящий из ряда вон. Надо думать, принужденный к уплате за испорченный продукт офицер прошел даже через судебное разбирательство и немало поплатился за свою нечистоплотность.

Все вышесказанное может навести читателя на мысль, что едва ли не всю службу солдат проводил или на квартирах, или в слободах. Нет, его предназначением было участие в сражениях, в походах, постоянная подготовка к войне в учениях. На квартирах же солдаты жили лишь зимой или во время кратковременных остановок при маршировании на далекие расстояния.

Итак, наступала весна, и полк в мирное время отправлялся в лагерь. Жены и дети военнослужащих, конечно, оставались в слободе, их переводили в одну из рот, где устраивали всех вместе в нескольких домах, а в опустевших казармах заколачивали окна, вынимали из печей вьюшки, все наличные вещи солдаты сносили в один дом, к которому приставлялся караул на все время отсутствия полка.

Выступали из города торжественно, с музыкой. Вообще заметим, что военная музыка, звучавшая на улицах Санкт-Петербурга в то время часто, кроме удовольствия могла доставлять горожанам и неприятности. В 1789 году по одной из улиц города шел лейб-гвардии Павловский полк, командир которого князь Б. В. Голицын приказал вдруг музыкантам играть. К несчастью, музыканты проходили тогда под окнами дома, где находилась беременная женщина. Ее испуг вызвал преждевременные роды и как следствие — смерть и ребенка и матери. Голицын был вынужден уйти в отставку.

Движение марширующей за городом колонны обставлялось строгими инструкциями. Солдатам предписывалось: «Будучи в пути, чтоб в посеянные поля лошадей отнюдь не пускали, посеянного хлеба не топтали, чтоб у здешних обывателей на свадьбы и на родины не ходили и ссоры никакой не чинили, а где будут стоять по квартирам, чтоб с господарями обхождение имели дружное и приятное, и сверх провианта ничего не требовали, и с шляхетством обходились бы порядочно и вежливо. А ежели что потребно лесу к починке телег и палуб, без ассигнаций или без позволения тамошних обывателей отнюдь не рубить под заплатою тем обывателям втрое; також обывательского сена, как и наперед сего жалобы бывали, что кражею свозили с поля и из лесов, чтоб того отнюдь не чинили, а ежели в том произойдет жалоба, то будет доправлено на виноватом втрое, и сверх того будут суждены военным судом» (1730 год).

Хорошо еще, если место назначения полка находилось неподалеку от города, но в дальних походах во время войны, когда в одном направлении начинали передвигаться огромные людские массы, всякая инструкция была бессильна придать походной колонне надлежащий армейский вид. Вот что наблюдал австрийский военный агент Парадеу в 1736 году, когда Россия воевала с Турцией: «При беспорядке обоза возы так между собой перепутываются и сцепляются, что армия принуждена иногда по 2 и 3 часа на одном месте стоять, тогда как воздух наполнен криком множества извозчиков. Русская армия употребляет более 30 часов на такой переход, на который другая армия — 4 часа. Всякая телега хочет обогнать идущую впереди, отчего сцепляются и перепутываются; скот, находящийся в тесноте, без пищи, беспрестанно погоняемый, падает мертвым, а который и приходит в лагерь, то такой слабый и измученный, что даже при траве и воде (что, однако, редко случается) не может в несколько дней поправиться».

Зачем такая масса транспортных средств, если основная масса войска шла пешком? Во-первых, пешком шли только нижние чины, а офицеры передвигались на лошадях. К тому же лошади перевозили и их «багаж», и, например, майор в походе Русско-турецкой войны 1735–1739 годов вез необходимые ему вещи на 40 подводах, а «обоз» гвардейского сержанта достигал 16 телег. Что говорить о генерале или генерал-фельдмаршале — их имущество везли на сотнях подвод.

Но большое количество транспортов требовало и полковое хозяйство. Миних, отправляя армию в поход, распорядился обеспечить 80 тысяч человек провиантом на полгода, и только лишь для этого понадобилось 40 тысяч подвод. Телеги были необходимы и для возки походных полковых жилищ — палаток, для патронных и картечных ящиков, для ядер, для разного слесарного, столярного, шанцевого инструмента, под полковую канцелярию и аптеку, под походную церковь, под раненых и под оружие раненых, которое те нести не могли. Всего по штату тех лет требовалось для полкового обоза не более 541 лошади. А на телеги еще нужно было поставить бочки с водой, так необходимой при походе в жарком климате. В каждом полку их имелось от 3 до 10, и столько же больших дубовых досок — при переправах эти бочки становились подобием понтонов.

Да, большие обозы сковывали армию, и военачальники, сделавшие стремительность передвижений одним из главных условий победы, старались обходиться ограниченным количеством подвод. А. В. Суворов и П. А. Румянцев боролись с избытком офицерских экипажей, на которых покоились тюки, сундуки и короба привыкших к барству офицеров. Особенно же не нравилось великим полководцам присутствие в обозе крепостных — офицерских «хлопцов». Указом Павла I «хлопцы» из армии были изгнаны, и командные чины могли пользоваться услугами лишь одних денщиков. Тот же законодатель сократил до минимума и офицерский экипаж: полковник, к примеру, теперь мог рассчитывать на карету и две повозки, капитан возил свое хозяйство не более чем в двух повозках, а субалтерн-офицеры были лишены даже этого транспорта и имели в своем распоряжении одну вьючную и одну верховую лошадь.

В условиях походной жизни, когда слободы были покинуты, а дома обывателей или не давали возможности разместить большое войско, или просто не было приказа прибегнуть к постою, для жилья устраивался лагерь. Уже в самый разгар Северной войны русская армия пользовалась четко сформулированными правилами по разбивке лагерей, и обязанность по их устройству возлагалась на обер-квартирмейстера. Например, в период боевых действий в Финляндии в 1712–1714 годах под его руководством вначале производились изучение, рекогносцировка местности от Петербурга до Выборга. Прибыв на место будущего лагеря, обер-квартирмейстер вначале выставлял для охраны пикет, под прикрытием которого приступал к разметке участка, где место для каждого полка, его размеры обусловливались размерами и характером ландшафта выбранного для лагеря района. Вначале намечалась линия по разбивке палаток рядового состава, затем поручиков и подпоручиков, в пяти шагах от которых должны были быть поставлены палатки штаб-офицеров. В двадцати шагах от последних обер-квартирмейстер не забывал предусмотреть место для офицерского обоза и поодаль, в десяти шагах от него, — для солдатского. Полк мог располагаться в одну, две и даже три линии, но всегда фронтом в сторону неприятеля.

Разметив место для лагеря, обер-квартирмейстер высылал навстречу подходившим войскам своих помощников — фурьеров или ротных квартирмейстеров, которые и приводили полк на подготовленное место, где точно указывали каждой части намеченный для нее участок. А потом уже начинал оборудоваться лагерь «добрым порядком» под руководством полковых квартирмейстеров.

Основным типом жилища для рядовых и офицеров в лагере являлась палатка, которая изготовлялась из полотна разного качества: толстого, тонкого, парусного. На «дело» походной палатки в 1711 году покупалось 150 аршин полотна, специальной тесьмой тщательно заделывались швы. А шились палатки ремесленниками-шатерниками из полотна русской работы, о качестве которого сохранилось свидетельство иностранного мастера парусных полотен Люберса, говорившего, что «матросы в Преображенском на халщовном дворе парусное полотно ткут против образцового заморского полотна, а лучших того за морем и ему, мастеру, ткать невозможно». Жили в палатке в среднем шесть человек, но так называемые «больнишные» палатки, постоянно возившиеся в полковом обозе, шили более просторными.

Как ни добротно было полотно русских палаток, однако теплым этот вид жилья нельзя было считать. В погожее, теплое время спасаться в ней от зноя, от дождя, от мягкой ночной прохлады можно было, но российские весны, осенняя пора или даже легкая непогода делали полотно плохой защитой. В 1758 году Ростовский гренадерский полк, вынужденный жить в лагере еще и в октябре, решил утеплить свои жилища следующим образом: палатки оплетались соломой, и делались маты, должно быть тоже из соломы, служившие солдатам подстилкой.

А вот еще один способ утепления палаток, свидетельствующий о том, как сильно развита в человеке способность находить средства для улучшения бытовых условий даже и тогда, когда обстановка практически свела эти средства к минимуму. «Что касается до холода, — пишет А. Т. Болотов, — претерпеваемого в нашей палатке, то кампанион наш нашел средство от оного и себя и меня сохранить. Он, приехав прежде в занятой лагерь, велел поставить наперед мою, а потом сверх моей свою капитанскую палатку и, нажегши жаровню полну жару, внес под внутреннюю палатку и через то так ее согрел, что я, приехав из походу, иззябши в прах, вошел в нее, как в сущий рай».

Уже во время Северной войны не забыли военные законодатели и о «харчевниках», торговавших разным пищевым и промышленным товаром. Они сопровождали армию в походе, а в лагере им отводились особые места, при обозе, чтобы они своим присутствием не нарушали лагерного порядка.

Уставные положения позднейшего времени в целом сохранили старый порядок. Его не могло нарушить стремление ротных командиров украсить, выделить свои линии-улицы. Для этого применялся и мелкий песок, которым посыпались дорожки, и дерн, служивший материалом для выкладывания разных фигур. Но особое внимание уделялось в лагере его чистоте. Кухни устраивались в стороне, чтобы отбросами не засорялись линии, скотину разрешалось бить лишь в строго установленных местах. По Уставу 1716 года ямы для отхожих мест разрешалось располагать не ближе двухсот шагов от лагеря, загребая старые и вырывая новые ямы через каждые 3–4 дня. В 1763 году устав уже рекомендует обсаживать нужники хворостом, а солдатам запрещается ходить в иные, кроме нужников, места, за чем внимательно смотрели часовые. Ямы рекомендуется теперь закапывать через каждые два дня. Не обошел вниманием столь важную проблему, как санитарно-гигиеническое состояние лагеря, и устав Павла I, в котором, правда, количество нужников пехотного полка ограничивалось тремя, а в лагере гусарского полка предлагали устраивать их почему-то в два раза больше — шесть.

Описанный выше лагерь, несмотря на некоторые рационализаторские хитрости вроде оплетенных соломой или поставленных одна на другую палаток, все-таки соответствовал уставному стандарту, но, случалось, лагерь полковой уже совершенно не походил на тот, что рекомендовался уставом. Вновь обратимся к столь ценному для нас источнику — запискам А. Т. Болотова: «…в палатках целое лето жить было несколько жутко и скучновато, и второе наше попечение было, чтобы как-нибудь обострожиться. Всякий офицер, который сколько-нибудь был в достатке, старался сгородить себе какую-нибудь избушку, а солдаты начали копать и делать себе землянки. Итак, не успело и нескольких недель пройтить, как позади полку явилась вдруг уже изрядная деревенька». Вот еще один пример того, как уставные приемы обеспечения людей насущно необходимыми вещами могут находиться с реальным положением дел в несминаемых, параллельных плоскостях. Законодатель позаимствовал в чужих краях метод испомещения солдат в течение длительного периода «от травы до травы» в палаточных лагерях, а те, кто вынужден жить в них, не желая мерзнуть, «острожатся», строят избы и роют землянки. А положение устава «работает», должно быть, лишь в более или менее короткое время походных остановок.

Но может быть, А. Т. Болотов привел в пример случай частный, нехарактерный? Опишем еще один лагерь, который устроен был близ Красной Горки, на южном берегу Финского залива. Шел 1741 год, началась война России со Швецией, под Красной Горкой расположились войска командующего Ингерманландским корпусом принца Гессен-Гомбургского. В лагере размещались несколько пехотных и кавалерийских полков, и поселение это, называемое в документах лагерем, ничуть не напоминало уставной палаточный лагерь. Вот какие постройки имел там, к примеру, Копорский полк: «Перед фрунтом: при знаменном карауле изб с печьми — 2, перемид — 18, буток — 12, полковая канцелярия — 1, изб и землянок штаб-офицерских — 24, обер-офицерских — 17, унтер-офицерских и солдатских изб с печьми — 93 и землянок — 20, в линиях же землянок обрубленных солдатских — 91, лазаретных изб с печьми — 5, пороховой погреб — 1, конюшня для государевых лошадей». Это же не лагерь, возразим мы, а настоящая слобода, в которой хватило места даже для бань и кузниц, а почти все офицеры имеют свои собственные избы и даже дома для «хлопцов», здесь есть и погреба, и чуланы! И все-таки это — лагерь, где жилища размещены по линиям. По-видимому, в самом начале на этом месте действительно поставили палатки по уставу, но в предвидении долгого «сидения» этот лагерь потихоньку «обострожился», офицеры принялись строить силами солдат свои избушки, а нижние чины, подражая командирам, или делали себе казармы-срубы, с печами даже, или рыли землянки «обрубленные», то есть выложенные внутри бревнами. Лагерь превратился в слободу — приближалась зима.

Безусловно, лагерная жизнь, какой бы устроенной ни была она даже с помощью «усовершенствований», не могла не тяготить солдат, оставивших на квартирах, в слободах свое хозяйство, семейства, часто промысел. Вновь отправиться на зимние квартиры хотел каждый, о чем, конечно, знали командиры. В 1777 году в двух верстах от Новой Ладоги находился лагерь лейб-гвардии Гренадерского полка. Первого августа взглянуть на учения гренадер туда приехал генерал-аншеф князь Репнин, который настолько был доволен «строем» части, что «объявил великую благодарность всем чинам и в уважение общих трудов приказал полку вступить в квартиры раньше положенного срока».

Создавая свою армию, Петр I обязал солдат и офицеров служить бессрочно, «до потери сил», но он же позаботился и о призрении тех, кто воевать уже не мог. Приютом для искалеченных войной, для престарелых воинов служили монастыри и богадельни. Женатым предлагали селиться в слободах близ монастырей. Но воины попадали на монастырский кошт, не становясь при этом обузой для обители — Петр велел свободные монашеские вакансии замещать лишь отставными.

Но со временем все вакантные места в монастырях оказались занятыми, и правительство стало искать иные способы призрения дряхлых, больных солдат и офицеров. Офицеров, к примеру, назначали к «нетрудным» должностям по сбору провианта, фуража на армию, к описанию и межеванию земель, а нижние чины из отставных получали места сторожей в коллегиях и канцеляриях, где им давали казенную квартиру, или переводились на житье в гарнизоны.

Уже в 1736 году на Волге и Каме устраиваются поселения отставных нижних чинов, не имеющих средств к пропитанию. На каждую семью правительство безвозмездно, в «вечное владение», отводило 20–30 четвертей земли, выдавалась единовременная ссуда в размере 5—10 рублей. Обещались поселенцам еще и семена на первые два года их земледельческого труда, от которого большинство солдат или попросту отвыкли за время долгой службы, или вообще не были с ним знакомы. Для безопасности «от неприятеля и внутренних злодеев» отставным предлагалось селиться слободами по 100 и более дворов. В поселках следовало строить церкви, а при них заводить школы. В таких слободах могли селиться и офицеры, только земельные участки им отводились куда более значительные, чем нижним чинам.

Правительство решало таким образом сразу несколько проблем: во-первых, отставные сами заботились о своем жилище и пропитании, во-вторых, дети отставных солдат записывались в службу, то есть естественным путем пополнялась армия. Были и еще причины: солдат, зная, что, «выйдя на пенсию», он получит земельный участок и станет хозяином, по рассуждению правительства, должен был относиться к службе в царском войске с большей заинтересованностью, по крайней мере воздерживаться от побегов. И еще правительство, создавая такие слободы, заботилось и о государственной безопасности — «во время набегов степных инородцев или при неприятельском нападении не токмо сами себя, но и других охранять и оборонять могут». Для эффективности такой обороны поселенцы даже снабжались старым, вышедшим из употребления оружием.

Однако широко задуманное мероприятие не достигло желаемой цели, потому что охотников ехать на Волгу и Каму устраивать свое хозяйство нашлось немного. В самом деле, не в старости же, когда нет сил и тело если и не изуродовано в сражениях, но болит от ран или от нажитых на тяжкой службе хронических заболеваний, приступать к вспахиванию целины, пытаться кормить себя и свою семью «от земли»? Вот поэтому немного находилось желающих превратиться на склоне лет в крестьян. И правительство, не ожидая, покуда явятся добровольцы-поселяне, начинает прибегать к принудительным отправкам отставных в те слободы. Тех, во всяком случае, кто был замечен «в праздном шатании».

А не имеющих крова над головой, бесприютных отставных и инвалидов действительно было немало. В 1761 году в одном правительственном распоряжении говорилось, что «в Москве много из отставных за ранами солдат по улицам скитаются и милостыни просят». Указ велел таких бродяг ловить. Но одними лишь запретами решить проблему оставшихся не у дел солдат было невозможно. Имелись, правда, богадельни, но всех отставных они не имели возможности принять. Монастыри тоже оказывались убежищем не вполне пригодным: настоятели, игумены роптали, говоря, что обители скудеют, отдавая часть средств своих в пользу отставных солдат. К тому же, говорилось, монахам приходится «наглости, предерзости, несходственные с монашеским чином, надзирать». И в 1764 году решили в монастыри солдат не посылать, но отправлять их в города (31 провинциальный город назначили для этой цели), где отставные могли бы жить «своими домами», получая денежное жалованье-пенсион. Деньги для этого взяли у тех же монастырей, как бы взамен освобождения их от «солдатского постоя». А незадолго до введения этой меры был учрежден и первый в России инвалидный дом в Казани, каменный, который приказывалось содержать в таком порядке, «как в европейских государствах, а наипаче в Париже таковые содержатся». А еще для поддержания отставных и раненых учредили государственную лотерею, где цена билета равнялась одному рублю, и, судя по тому, что выигрыш составлял 25 тысяч рублей, можно представить, какие суммы были собраны по всей России для помощи тем людям, кто ей служил.

А теперь нам предстоит заглянуть на полковую кухню, приподнять крышку артельного котла, чтобы узнать, что варилось в нем в столь далекое от нас время. Для начала вкратце ознакомимся с провиантскими проблемами допетровского периода — яснее представим суть реформ эпохи «регулярства».

В России XVII века важнейшей повинностью населения являлась хлебная подать, шедшая на удовлетворение потребностей русского войска в провианте. А потребности эти были очень велики — до 10 миллионов пудов зерна собирали для этой цели ежегодно! Хлеб вначале свозили в государевы житницы, и различался он как стрелецкий (по одной статье сборов), то есть предназначавшийся стрельцам, и тот, что шел на содержание полков нового строя, солдатских, рейтарских и копейных. Потом, уже в виде хлебного жалованья, зерно выдавалось всем ратным людям, продавалось или предлагалось взаимообразно.

Хлебное жалованье по размеру было чрезвычайно разнообразным. Пушкари, к примеру, имели хлеб от 22 до 8 четвертей в год (в четверти — 7 пудов 10 фунтов[8] — 116 килограммов), и норма эта зависела от чина, от «старости» службы, от занимаемой должности и даже от того, в каком городе служил воин. В Переяславле, например, пушкари имели вообще всего 6 четвертей хлеба в год.

А иногда выдача хлеба заменялась денежной компенсацией, и случалось это в неурожайные годы, когда не удавалось заполнить государственные житницы. Бесплатной была еще и соль.

Особенно заботилось правительство о тщательной, полноценной заготовке продуктов питания в военное время, в период проведения походов — заранее составлялись росписи-сметы на необходимые в кампаниях виды продовольствия. В 1695 году, перед первым Азовским походом, когда действовали еще характерные для XVII века приемы довольствия армии, заготовлением продуктов для армии молодого Петра занялись «московские гости» Воронин, Горязин и Ушаков, собравшие в городе Паншине значительные запасы провианта. Сюда было свезено 15 тысяч ведер сбитня, 45 тысяч ведер уксуса, 45 тысяч ведер вина, 20 тысяч штук осетров соленых, 10 тысяч штук щук и судаков, 10 тысяч штук лещей, 8 тысяч пудов соли. Подвезли чуть позже еще 120 тысяч штук «всякой рыбы, да снятков псковских, новгородских послано с гостем Березиным 543 чети», то есть четверти. Чтобы заготовить такие огромные запасы, из Приказа Большой казны выдали подрядчикам вперед более 33 тысяч рублей.

Но одной лишь рыбой, сбитнем и вином питаться воины, конечно, не могли, поэтому в походе им выдавали еще и овсяную крупу, крупу ржаную, толокно, сухари. Этот провиант выдавался им на руки в две недели раз, и если нести его с собой, в мешке, было тяжело и неудобно, то припасы перевозились на подводах, нанятых за счет солдатских денег или полковой казны.

Начало Северной войны, переход в комплектовании армии к рекрутским наборам, когда армию пополняли очень молодые, часто неготовые к новой, жесткой обстановке люди, потребовали от правительства Петра искать способы к пропитанию новобранцев, еще практически не влившихся в войско и не поставленных, как сказали бы сейчас, на довольствие. Вот поэтому и обязали помещиков — бывших владельцев теперешних рекрутов снабдить в дорогу новобранцев всем необходимым: одеждой и, главное, провизией. И потянулись телеги с молодыми мужиками, убитыми горем в предчувствии будущих невзгод. На некоторых возах — их жены и даже ребятишки, нехитрый скарб, мешки с мукой… Выданного помещиком провианта должно было хватить на месяц, до приезда в полк.

Но постепенно правительство России осознало, что на помещика можно надавить сильнее, и если раньше новобранец снабжался лишь месячным продуктом, то почему бы и не сэкономить на государственной казне и не принудить крепостников дать больше хлеба? И с 1747 года рекрутский возок нес на себе мешков побольше: помещик был обязан дать новобранцу 12 четвериков муки (около 180 кг), да еще 12 фунтов соли, да еще крупу. Такого провианта хватило бы теперь на полгода, но рекрут фактически не являлся его хозяином, потому что, приехав к месту сбора (на сборный пункт), был обязан сдать все продукты приемщикам, и они шли, конечно, на общие нужды армии — ведь не полгода же добирался новобранец до своего полка!

Мы видели, как важно было обеспечить «приверстанных» нормальным жильем в дороге, но гораздо важнее было накормить их. В сознании голодного солдата мысль о побеге укреплялась очень быстро. Об этом все знали, поэтому проблема рекрутской еды стояла очень остро на протяжении всего столетия. Еще в 1734 году, к началу русско-турецкой войны, издали такую вот инструкцию: «…а для дальнего проезду как солдатам, так и рекрутам отпустить сумм, что надлежит на треть года, и то жалованье производить им в пути помесячно, дабы они в пропитании не меньшей нужды не имели, а были б у них для варенья артельные котлы, а на судах очаги, и всегда печеный хлеб с сухари, а также крупа, соль, квас, и чтоб им солдатская порция исправно доходила… На довольство же оных рекрут и конвойных солдат принять из определенных на Персидский корпус припасов: на каждые сто человек вина 20 ведер, масла по 5 пуд, уксусу по 3 ведра, перцу по 5 фунтов, да вместо муки овсяной, толокна по три четверти (то есть на 100 человек 348 кг. — С. К.), и употреблять оные припасы в расход по рассмотрению командирскому. Тем рекрутам и солдатам свежей рыбы, от которой повреждение бывает, в пищу не употреблять, а велеть оную осоля давать».

Особое же внимание приказывалось уделять больным рекрутам — умирало их по дороге в полк немало. Хорошее питание, включавшее в рацион мясо и рыбу, вино и уксус, масло и перец, было призвано поддерживать здоровье новобранцев, но сумма, затраченная на их еду, не превышала трех копеек в день. А приготавливали новобранцы еду в дороге самостоятельно. Артели, в которые группировались рекруты, как мы помним, для осуществления принципа круговой поруки рассаживались в часы приема пищи у одного котла, где варилась еда, приготовленная назначенным для этой цели рекрутом-кашеваром.

Когда рекрут приходил к месту постоянной службы, в расположение полка, у него обычно спрашивали, насколько полно выдавался дорогой провиант. В случае утайки, недодачи, урезывания рекрутской нормы сопровождавшими команду новобранцев чинами последние могли подвергнуться наказанию военным судом. Попав в полк, рекрут мог вздохнуть свободней: теперь по крайней мере он мог на законном основании требовать причитавшийся ему провиант наравне с остальными солдатами.

Интересно узнать, на что же мог претендовать оказавшийся в солдатах бывший русский крестьянин или посадский человек, дворовый, подьячий, ямщик или даже монастырский служка? Есть сведения, что уже с самого начала Северной войны существовали нормы хлебного жалованья, довольно пестрые по величине, что являлось следствием старой, допетровской системы наделения солдат провиантом. Например, еще в 1706 году были переведены в артиллерию 174 чина Преображенского, Семеновского и прочих полков, и им установили нормы хлеба очень разные — по 6, 5 и 3,5 четверти хлеба в год на человека. Но очень скоро хлебные дачи, отпускаемые казною для всех рядовых и унтер-офицеров бесплатно, были уравнены — нивелирование является одним из основных принципов, на которых зиждется регулярная армия, когда унифицируются оружие, одежда, оклады денежного жалованья, жестко регламентируются все стороны армейской жизни инструкциями, регулами, уставами. Вот и были приведены к единой по величине норме хлебного довольствия все прежние дачи, и с этой нормой русский солдат существовал весь XVIII век.

Итак, основным компонентом казенного провиантского оклада был хлеб, и выдавать его стали по 3 четверти в год, что в месяц составляло два четверика или пол-осьмины, а переводя на современные меры веса, воин каждый месяц съедал хлеб, выпеченный из 30 кг муки. А вторым компонентам провианта была крупа, дававшаяся каждому по 1–1,5 гарнца[9] в месяц — около 2–3 кг. Собственно, термином «провиант» и назывались эти два вида продуктов: хлеб, в зерне или в муке, и крупа.

Пища солдата должна была быть посоленной, и казенные соляные дачи, имевшие место и в допетровское время, продолжают существовать и в регулярной армии Петра — в XVIII веке военнослужащий мог требовать по 2 фунта соли в месяц.

Не могли обойтись солдаты и без мяса. Петр I прекрасно понимал, как важен этот высококалорийный продукт питания для воина, совершающего пешком многокилометровые марши, и в 1713 году даже распорядился отменить постные дни и разрешил есть солдатам скоромную пищу, обещая, что после окончания кампании (проводились боевые операции в Финляндии) людям будет назначено особое время, чтобы замолить грех и отговеться. Однако, каким бы авторитетным ни было царское разрешение, оно, как видно, не слишком утешило глубоко религиозную натуру русского солдата, и мясные продукты в дни постов употребляли в пищу далеко не все. В 1737 году полковник Манштейн, адъютант генерал-фельдмаршала Миниха (тот, кто впоследствии командовал солдатами, арестовавшими Бирона в его спальне), сделал как участник русско-турецкой войны следующее ценное для нас наблюдение; «Одно обстоятельство сильно развивает болезни в русской армии — это почти непрерывные посты, которые они (русские. — С. К.) обязаны соблюдать по обряду православной церкви, так что они три четверти года постятся. И народ так суеверен, что, несмотря на разрешение Синода во время похода питаться скоромным, мало кто пользуется этим позволением: прочие готовы лучше умереть, чем употреблять грешную пищу».

Почему бы не поверить немцу, если его показания согласуются еще и с позднейшими, уже официальными, документами, содержащими попросту указы по армии, где, ссылаясь на синодальные разрешения, приказывалось разъяснять солдатам недопустимость их отказа от мяса в постные дни «за неимением по обстоящей нужде другой пищи». Беседы на такие «телоспасительные» темы приказывалось проводить полковым священникам в полковых же церквах, где батюшка убеждал солдат, «дабы оные иногда из нерассудного упорства и от привычки, не узнав о том разрешении, не могли повесть напрасного себе изнурения и повреждения здравию своему».

Зато уж по окончании поста русский солдат любил хорошенько разговеться, всласть отведать скоромной, «грешной» пищи. В 1789 году, когда еще шла война России со Швецией, императрица Екатерина, питавшая к армии своей державы чувства самые нежные, послала войску, находящемуся в Финляндии, на «разговенье», к Пасхе, 3,5 тысячи пудов солонины, принятые изголодавшимися за время долгого поста солдатами с огромной радостью.

Но тогда, в Финляндии, русские солдаты ели мясо, доставленное им по особому, монаршему пожалованию, «вдобавок». Обычно же, в условиях мирного времени, кроме хлеба, круп и соли, они не получали ничего. Уже в начале Северной войны военнослужащим отпускались так называемые мясные деньги, всего по три копейки в неделю, и то лишь в течение 6 зимних месяцев, так что в год на мясо выходило 72 копейки. Выдавались мясные деньги «купно» с «соляными», приплюсовываясь к основному денежному окладу воина.

Надо выяснить, как много мяса мог купить солдат на выданные для этой цели деньги, к примеру, в 1741 году. Появившись на рынке в то время, солдат прошел бы по рядам и мигом выяснил, что говяжьи кострецы и грудины продаются по 2 копейки за фунт, дешевле стоили края, ребра, переды, шедшие в продажу по 1,5 копейки. По 1 копейке за фунт можно было купить говяжьи «малые зарезы», а хорошая баранина стоила уже 2 копейки, а свежая свинина и ветчина — алтын (3 копейки). Таким образом, на те 1,5 копейки в неделю, отпускавшиеся солдату казной в течение всего века, он мог купить по ценам дорогого — все привозное! — петербургского рынка фунт «средней» говядины. Но поскольку он, как говорил Манштейн, большую часть года не прикасался к мясу, то с базара, тратя лишь казенные мясные деньги, воин уносил с собой не менее килограмма мяса, хватавшего ему на неделю сытного мясоедного времени. И это лишь при том условии, что в дело шли только казенные 1,5 копейки, но не нужно забывать и об окладных деньгах рядового или унтер-офицера, способных быть подспорьем при покупке продуктов питания вдобавок к выданному провианту. Заметим здесь же, что годовое питание солдата, включая хлеб, крупу и соль, обходилось государственной казне в 5 рублей 2,5 копейки, и эту цифру мы даем, чтобы читатель мог представить «весомость», ценность денег той поры.

Использовалось солдатами купленное мясо, как правило, в щах и каше — традиционных блюдах русской народной да и аристократической кухни, перешедших в меню нижних чинов армии и, наверное, офицеров, по крайней мере офицеров русского происхождения. Как уже говорилось, для приготовления пищи воины группировались в артели, имевшие свои, артельные, котлы. Еще в 1711 году такие котлы приказывалось иметь обязательно, поскольку мясо не рекомендовалось жарить из-за убыточности такого способа приготовления — оно «ужаривалось». Генерал-фельдмаршал Б. П. Шереметев, дотошно входивший в быт солдат, писал об этом: «Тако ж у солдат были б котлы добрые, и когда им будет давано мясо, варили б в каше или с потребными к тому травами, снитью и прочими, которые в нынешнее летнее время сыскать возможно, а жарить оное не велеть, понеже вареное пожиточнее, нежели печеное». Офицеров под страхом взыскания, обязывали следить за наличием у рядовых таких артельных котлов и чтобы «между солдаты в провианте и в прочем харчу» не было излишних трат. В случае невозможности приобретения котлов солдатами за личные деньги Шереметев распорядился покупать их на средства командиров.

Упомянутые в приказе Шереметева «травы, снить» и другие огородные овощи, без которых солдаты, по крайней мере летом, обойтись, конечно, не могли, покупались ими за собственные деньги или выращивались на личных огородах, если условия квартирования могли позволить их завести. И теперь, сделав самый предварительный обзор солдатского меню, рассмотрим способы обеспечения армии продуктами питания, методы хранения провианта и его распределения.

Одновременно с преобразованием старого войска в регулярную армию менялись и учреждения, решавшие проблемы продовольственного снабжения армии. Созданный в 1700 году Петром I новый приказ — госучреждение — был назван Провиантским по титулу своего начальника, генерал-провианта (позднее — провиантмейстер). Этот новый военно-хозяйственный орган начал свою деятельность в очень трудной обстановке, когда война со Швецией, переустройство и перевооружение армии потребовали от его чинов сразу немалого напряжения сил, а часто просто изворотливости. Не было еще и выработанных законоположений, способных точно разметить всю деятельность провиантского ведомства, и до выхода в свет Воинского петровского устава, а потом и специальной инструкции провиантмейстеру руководствоваться приходилось частными распоряжениями войсковых начальников, «по обыкновению», то есть по старинке, а то и просто по наитию.

Должность генерал-провианта была столь ответственной, что назначением на нее ведал лично царь Петр. Но главный провиантмейстер уже назначал своих помощников, которые на местах организовывали сбор хлеба с населения, и к 1707 году «на Москве и в городах» их было 66 человек, но имелись еще и разные «особливые посыльщики», дьяки и подьячие. Исполнительными же органами на местах сбора провианта были воеводы, бурмистры и командиры воинских частей, для которых и производился сбор хлеба.

Петровские преобразования в области продовольственного снабжения закончились изданием в 1724 году Инструкции генерал-провиантмейстеру, на которого возлагались обязанности высшего руководства продовольственной частью армии как в походе, так и на квартирах. Ему подчинялись и генерал-провиантмсйстер-лейтенант, и обер-, и полковые провиантмейстеры, и все другие самые мелкие исполнители его воли, призванной обеспечить российское войско самым насущным, самым необходимым человеку — пищей.

И обязанности его были «многотрудными» и сложными. Ему поручалось иметь сведения о штатном, списочном и наличном состоянии всей армии, — чтобы приступать к заготовке провианта, нужно прежде знать, как много следует готовить. Заготовив необходимое количество продуктов, генерал-провиантмейстер обязан был к тому же лучше прочих разбираться в правилах отпуска еды в войска. Его обязывали ежемесячно собирать со всех губерний империи сведения о хлебных ценах, чтобы представлять, где нынче выгоднее приобрести необходимый хлеб, не принеся казне убытка, а, напротив, с «наивящей выгодой». От главного провиантмейстера требовалось быть осведомленным о точной дислокации всех полков в России на квартирах, а также при передислокации полков в походах, — только зная это, мог он вовремя сосредоточить провиантские запасы не в том месте, где уже нет полков, но там, куда они пришли. В его обязанности входило и устройство магазинов-складов продовольствия, но не в любых местах, а где расположить их удобнее всего, и, чтобы успешно справиться с такой задачей, генерал-провиантмейстеру необходимо было знать географию России. Как видим, исполнение таких обязанностей предполагало в обладателе высокого чина наличия незаурядных способностей. А орган, которым он управлял, уже не назывался приказом, а стал именоваться Провиантской канцелярией и с такой вывеской просуществовал все столетие.

В допетровской России хоть и не имелось должностных лиц, украшенных позаимствованным в Европе титулом «провиантмейстер», но, как мы помним, заготовки хлеба тоже производились, и собирался он в амбары-склады, государственные житницы, названные в период «регулярства» магазинами. Ничего нового придумано не было — склады эти предназначались для длительного хранения зерна, крупы, но только разветвилась, расширилась их сеть.

Термин «магазин» привился уже в самые первые годы Северной войны, и не прогремели еще залпы артиллерии на поле близ Полтавы, а Россию буквально опутывала сеть этих провиантских складов. Располагались они, понятно, в тех районах, где концентрация русских войск, действовавших против неприятеля, была значительной. Кормили драгун и пехотинцев, что воевали на Ингерманландском театре, магазины Шлиссельбурга, Петербурга, Нарвы, Пскова, Печерского монастыря. Смоленский магазин снабжал полки, что сражались со шведами на театре Польско-литовском. А магазины Киева, Белгорода, Путивля, Курска и других запасались провиантом, чтобы кормить солдат Южного театра военных действий. Были, конечно, и внутренние магазины — в Твери, Москве, Мценске, Орле и даже на Белом море, в Архангельске.

Но в том-то и заключалось отличие петровских магазинов от прежних житниц-амбаров, что эти хранилища сооружались для потребностей мобильной армии, находившейся в движении, когда не войско зависело от источников питания, а эти самые источники вызывались к жизни посылаемыми в те или иные районы страны большими воинскими массами. И если выше мы говорили о главных магазинах, то имелась еще и сеть хранилищ «проходных» для обеспечения армии на марше и при остановках. Вот поэтому и места нахождения магазинов в период Северной войны менялись в связи с изменением военной обстановки. В 1708 году, к примеру, ликвидировали все литовские магазины, зато по завоевании Ливонии и части Финляндии появилась необходимость в устройстве новых продовольственных складов в Риге, Ревеле и Кексгольме.

Необходимость в гибком регулировании всего процесса провиантского снабжения требовала кроме точного выбора места для магазина правильно определять и их вместимость. Если не предполагалось посылать в какой-нибудь район большого войска, то зачем же тратить средства на складирование никому не нужного запаса? Случалось, что «силу» магазина определял сам Петр I. В 1708 году он распорядился: «Писать о магазине к гетману (Мазепе. — С. К.), чтоб делать в середнем городе Чернигове, где архиерейский двор, от 20 до 25 четвертей, половина сухарями, и класть на архиерейский двор».

Но «петровский» склад выглядит совершенным ларьком по сравнению с такой махиной, как, например, смоленский магазин, где хранилось 9383 четверти ржи (более 1000 тонн), 2150 — муки (почти 300 тонн), овса — 10 498 (более 1,2 тысячи тонн) и столько же сухарей. А могли храниться в магазинах еще и солод для приготовления пива, и толокно, и пшеница, и ячмень, и горох. Но свежее мясо туда не свозилось, по крайней мере, летом — магазин предполагал длительное хранение продуктов. Но есть сведения, что в одном из складов лежали в 1708 году рядом с другими продуктами 8998 «частей» говяжьего мяса, 1020 говяжьих языков, 148 свиных «полтей»[10], но, надо думать, помещены они были туда только на зимнее хранение или представляли собой солонину.

Теперь нам предстоит выяснить, кто, каким образом наполнял продуктами питания магазины-склады, как решалась «продовольственная программа», когда не было государственных сельскохозяйственных предприятий. Мы помним, что предшественники Петра — его отец и дед — собирали с гражданского населения России хлебную подать, которая и шла на армию. Этот способ снабжения войска хлебом так и «въехал» в век восемнадцатый — на протяжении всей Северной войны с обывателей «сбирали» провиант натурой, что являлось государственной повинностью.

Но как много брали? Количество заготовляемого провианта зависело опять же от потребностей армии, расположение которой в том или ином районе страны и диктовало норму сбора. Подсчитанное в высших провиантских органах нужное количество хлеба раскладывалось на известное число уездов, принявших на квартиры воинские части, которые были приписаны к определенному магазину. Но не только одни крестьянские дворы обязаны были ссыпать свое зерно — производилась раскладка «по указным статьям» с дворов архиерейских, монастырских, дворцовых. А сбор производился в двух формах: в виде провианта окладного и запросного, где первый был нормальным сбором к твердо установленному окладу, а запросный — сбором чрезвычайным, сверх нормы. А нормой для «вотчинниковых и помещиковых» дворов, то есть дворов крепостных крестьян, были 3 четверика муки с одного хозяйства, что в переводе на современную меру веса даст 45 кг, и еще по четверику круп сдавал крестьянин ежегодно со своего двора, получая взамен так называемые «сыпные памяти» — квитанции, расписки в приеме провианта, дававшие ему право отстранить повторные претензии в случае необходимости. Сбор хлеба с дворов крестьянских производился в годы Северной войны в счет подворной подати, обыкновенно денежной, но правительство, не желавшее возиться вначале со сбором денег, а потом с покупкой на них продуктов, предпочитало в те годы, ради интереса «государского», брать хлеб натурой, невзирая ни на недороды, ни на крайнюю скудость иных хозяйств.

Трудным и хлопотливым делом было заполнить магазин, хранивший сотни тонн зерна или муки, до полной нормы. Например, в 1709 году нарвский магазин обслуживали девять городов — Переяславль-Залесский, Тверь, Гороховец, Ростов, Коломна, Юрьев-Поволжский, Зубцов, Вологда и Шуя, а петербургский — Ярославль, Углич, Романов, Устюжна-Железнопольская, Ржев, Бежецк и Кашин.

Но обязательная, принудительная поставка провианта, когда хлеб порой буквально приходилось выколачивать из малоимущих, слабых хозяйств, не обеспечила бы армию хлебом, если бы на помощь не приходили люди предприимчивые, желающие заработать на государственной нужде. Практика свободной продажи в магазины необходимых армии продуктов существовала и в самом начале века. В 1709 году обнародовали указ, в котором предлагалось всем желающим привозить «съестные харчи» на продажу и продавать их «по настоящей цене». Торговцам обещали «никаких обид и ограблений не чинить, чтоб войско его царского величества чрез такой порядок могло иметь всякое доволство». И желающих нашлось немало. Еще до опубликования этого призыва, в 1706 году, у посадского человека Гаврилы Плотникова, к примеру, бывшего, наверное, перекупщиком, взяли сразу 805 четвертей ржи (больше 90 тонн), а у крестьянина Павла Страхова, жителя Новгородского уезда, купили 418 четвертей, в то время как другой крестьянин того же уезда продал на нужды армии 390 четвертей.

Как видим, даже в то время, когда армия, расселенная по деревням и селам, сама занималась «выколачиванием» из крестьян на собственные нужды провианта, богатые крестьяне возили излишки хлеба на продажу. Но правительство не могло не видеть, как вредит делу формирования рыночных отношений, на «производительность» крестьянского двора жесткая система обязательных поставок или попросту изымания хлеба у тех, кто в нем нуждался сам. И это в то время, как частые рекрутские наборы лишали земледельческие хозяйства лучших работников. Понятно, что многие крестьянские дворы скудели, все труднее было «выбить» из них положенный на армию продукт — в перспективе от такой системы могли страдать и интересы армии.

Мешавшие развитию товарно-денежных отношений обязательные натуральные поставки ликвидировали в основном после смерти Петра. Уже в 1725 году происходит переход к сбору не хлеба, а денег, теперь уже не подворной, а подушной подати. Эти средства и идут в основном на приобретение солдатского провианта. В 1737 году купцы Самойло и Тимофей Нечаевы, Осип Синицын и Афанасий Деденцов привезли в воронежский магазин по 10 тысяч четвертей муки каждый, то есть более чем по тысяче тонн, продав каждую четверть казне за 1 рубль 10 копеек. Зачем отбирать у производителя его продукт, если он сам когда-нибудь пожелает избавиться от его излишков, отправив их на рынок?

В период царствования Анны Иоанновны закупки на армию большого количества провианта обусловливались рядом строгих правил, которыми обставлялась сложная, «многотрудная» деятельность ответственных за заготовку хлеба лиц. Так, в 1737 году князю Барятинскому приказали купить в малороссийских городах и селах провианта «по вольным ценам», для чего ему перво-наперво следовало позаботиться о подборе торговых агентов, «добрых людей, кому в том поверить можно». Этим агентам князь должен был потом вручить казну, после чего они «выходили» на купцов и обговаривали все условия торговой сделки. Главнейшим условием, предъявляемым агентам, было ни в коем случае не сообщать купцам о том, чьи интересы представляют они, а объявлять им, «якобы покупают для своего собственного купечества». Разглашение «государственной тайны» могло тут же привести к взлету цен на покупаемый хлеб — знание купцами того, что торг ведет казна, вручало им уверенность, что агент, распоряжаясь не личными средствами, а чужими, скупиться не будет, а поэтому вполне возможно повысить цену.

В этой же инструкции князю Барятинскому находим и рекомендацию в случае невозможности хлеб приобрести покупкой заготовить провиант подрядом, что, однако, было для казны не очень выгодно. А почему же? Да потому, что при подряде, то есть как бы делая заказ, заявку, правительство, казна во всеуслышание объявляли о своей нужде и обращались не к тем, кто хочет избавиться от своего товара, нуждающимся, значит, в покупателе, а к тем, кто, желая нажиться поосновательнее, сам искал такого нуждающегося. И армия для поставщиков-подрядчиков, где хоть и экономили деньги, но все-таки не так, как собственные, стала для подрядчиков буквально дойной коровой.

Однако часто правительству ничего не оставалось делать, кроме как обращаться к их услугам, и еще при Петре I появляется ряд узаконений, создававших благоприятные условия для деятельности поставщиков. Подрядчика, к примеру, при исполнении им казенного договора закон запрещал подвергать личному задержанию, а в случае привлечения его к суду дело требовалось решить в трехдневный срок, не более, а самого подсудимого следовало отпускать во время следствия на поруки или под расписку — предпринимательская деятельность его не терпела остановок и помех, ведших к срыву поставок на армию.

Между тем, вручая подрядчикам известные права, позаботились и о том, чтобы узаконить и предъявляемые к ним требования. Так, подрядчику запрещалось получать более 10 % чистой прибыли, что, с одной стороны, не позволяло ему разорять производителя, предлагая за товар цену слишком низкую, а с другой — не давало «заламывать» очень высокую цену при отдаче хлеба казне. Таким образом закон мудро регулировал отношения в цепочке «производитель — посредник — потребитель». За нарушение этого условия подрядчики подвергались крупному денежному взысканию. Частью личного имущества виновного награждались те, кто донес на него.

Но еще более крупные пени ожидали подрядчика в случае неисполнения им взятых на себя обязательств. Размер штрафа в этом случае мог доходить до двойной цены всего подряда, а в военное время нарушителя обязательств могли подвергнуть куда более жесткому наказанию.

Чтобы привлечь к подряду как можно больше предприимчивых людей, публиковались объявления в газетах, а также в городах, на площадях, на рынках, на перекрестках дорог и торговых площадях объявлялось во всеуслышание с барабанным боем о предстоящем подряде, выставлялись билеты-афиши с информацией о том же. При Елизавете Петровне глашатаями государственной нужды служили и священники, которым приказывалось сообщать о подряде «по окончании Божьей службы».

Но вот нашлись-таки те, кто хотел бы взять подряд. Хорошо отработанные правила действий казенных чинов, заготовлявших провиант, требовали зазывать к себе для беседы «одного по другом порознь», а не вместе. У желающего сделать поставку выясняли, как много просит он за свой товар, и отпускали, взяв с него обещание не разглашать содержание разговора. Так поступали и со всеми остальными, желая выяснить, кто из подрядчиков имеет самый дешевый провиант. Через два месяца объявлялась новая публикация, и снова приходили поставщики, называли свою цену, но им теперь со всей ответственностью заявляли, что в прошлый раз казне предлагали по такой цене, — при этом указывали на минимальную. Конечно, подрядчик не мог не беспокоиться, боясь остаться не у дел, и цену понижал. Но спустя еще два месяца вновь публиковалось предложение взять подряд, и снова зазывали поставщиков для разговора с глазу на глаз, и теперь уже фигурировала недавняя, минимальная цена, заставлявшая этих «третьих» подрядчиков сбавлять цену еще значительней. «И когда по всем трем публикациям, — советовали правила, — последняя нижняя цена состоится, о той, собрав всех подрядчиков, объявить, и дать последний общий торг, и сколько по последнему торгу самой большой уступки будет, за тем и торг постановить с добрыми поруками». Как видим, при правлении дочери великого реформатора уже не прибегали к запрещению получать большую прибыль от подряда, но столь изворотливым способом вынуждали поставщика оставить мечты нажиться на «государевой нужде». Казенный интерес даже и после окончания последних торгов, этого аукциона, когда с подрядчиком ударили по рукам, требовал не прекращать борьбу с поставщиком за понижение цены — «еще о сбавке цены всеми силами склонять». Однако повторим: к подряду, по крайней мере в послепетровское время, старались прибегать лишь в крайних случаях во время недородов или совершенного отсутствия продуктов на «вольном» рынке. Мало того, что способ этот дороже был, но правительство руководствовалось еще и желанием предоставить награду за труд производителю, а не спекулянту-перекупщику, чтобы «ту прибыль сами помещики и их крестьяне в награждение за употребленные к земледельчеству труды, а не втуне купцы получать могли».

Итак, остались позади все предварительные этапы заготовки, и подводы с зерном, мукой, крупой потянулись к магазинам. Хорошо, если провиант привез на сдачу опытный купец, этакий «тертый в торговых делах калач». А если это простой крестьянин, да еще впервые наскребший у себя в амбаре немного хлеба на продажу? Для таких на стенах магазина были прибиты правила приема, — если и не обучен грамоте, то другого попросит, прочтут. В «билете» все прописано: и о качестве принимаемого провианта, и о кулях, и о порядке очереди, и о ценах, и о часах приема.

Принимали привезенный хлеб и крупы офицер-вахтеры и ма-газин-вахтеры — служители военных складов продовольствия, как правило, отставные или даже инвалиды. Если провианта было так много, что при разгрузке, не терпящей волокиты, невозможно было справиться собственными силами, привлекали на помощь «колодников» и лишь в крайних случаях военнослужащих ближних к магазину частей.

Внимательно следили за качеством привезенного провианта. Рожь перво-наперво должна была быть сухой, не сыромолотой, не лежалой, не затхлой. Если зерно привозили помолотым, то муку проверяли еще и на присутствие комков. Крупы принимали всех сортов, но лучшими для долгого хранения считались полбенные[11] крупы, потом овсяные, хуже лежала греча, а последнее место занимала ячневая крупа. Просо принимали в магазины лишь «по нужде» — считалось, что эта крупа совсем не может храниться в магазине.

Особое внимание требовалось от приемщиков при определении, не содержит ли зерно, мука, крупа посторонних примесей, добавлявшихся иными недобросовестными торговцами для увеличения веса. Ухитрялись подмешивать в продукты и известь, и песок, и древесную кору, и мелкие камни, и даже битые кирпичи. Закон к таким был строг, потому что потери от этого обмана были не только денежными, но и людскими. В случае обнаружения примесей требовалось: «…не отдавая им привезенный провиант, жечь или бросать в воду; а самих их, ежели то от них учинено, кои в службу годны, писать без штрафа в солдаты, в погонщики или профосы[12], кто куда способен явиться, вечно, а кои в службу негодны, тех бить кнутом».

Могли быть и «невредные» для здоровья солдата примеси, когда мошенники-торговцы смешивали с ржаной мукой не известь или кирпичи, а, например, перемолотый овес, стоивший дешевле хлеба. Уличенных в этом наказывали конфискацией всего товара и записывали в солдаты на четыре года или попросту били плетьми, чтобы неповадно было и другим мечтать нажиться на казне.

Принимался в магазины провиант лишь в стандартных по размеру мешках-кулях — девять пудов входило в куль, который должен был быть надежным, крепким, чтобы выдержать длительное хранение при постоянном давлении сверху значительного веса. Случалось, не принимали хлеб в кулях с заплатами. И как много хлопот доставляли крестьянам эти кули! В 1737 году даже был издан указ принимать с крестьян воронежской, тамбовской и орловской провинций привозимый в магазины хлеб, не требуя у них кулей или мешков, «…понеже крестьяне обыкновенно хлеб отдают и принимают мерою и возят больше в веретях (то есть насыпая зерно на большой кусок рогожи, холста, постеленного на дно телеги. — С. К.), а другие, хотя и в мешках или кулях, и то в таких, какие случаются, а весу не знают».

Да, очень важно было точно, правильно, без обмана взвесить привозимый в магазины хлеб, но еще и в середине века на воинских продовольственных складах «измерительные инструменты» находились в столь плачевном состоянии, что перемерить, как раньше говорили, привезенный провиант можно было лишь очень приблизительно. Приемщики вместо металлических стандартных гирь часто пользовались камнями, зашитыми в рогожу, в которых весу постепенно убавлялось — камень крошился и потихоньку высыпался сквозь незаметные отверстия в швах, что грозило убытком казне. Магазин «выигрывал» немного на весе рогожи, правда, тоже взвешенной, но способной то ли естественным образом, то ли по воле служителей магазина становиться мокрой, а зимою даже промерзать, утяжеляя таким образом вес магазинной «гири». Имелись на складах еще так называемые меры деревянные, «из коих некоторые ссыхаются и также справедливы быть не могут». Надо все же думать, что негодный мерный инвентарь — это не следствие полной невозможности снабдить магазины весами, гирями и другими инструментами, — приемщик был осведомлен, в чью сторону качнется стрелка на его весах. «Целовальники обыкновенно чинят привесы, как бы им при отдаче самим не быть в провесе, а другие для бездельной своей корысти простых мужиков обманывают…» — сообщалось о работе магазинных кладовщиков XVIII века.

Итак, провиант от подрядчиков или случайных продавцов получен, уложен в магазинные амбары, и теперь до выдачи его потребителям в полки продукты нужно сохранить, в чем и состояла, пожалуй, основная забота магазин-вахтеров. Безусловно, давняя практика строительства русских зернохранилищ позволяла соорудить помещения сухие, проветриваемые, но одно это долгое хранение не могло бы обеспечить. За продуктами следили. Слежавшийся, отсыревший хлеб магазинные служители «перебивали», отделяли годный от негодного, переваливали во избежание слеживания, комкования. Если требовала нужда, то привлекались для переборки дополнительные силы: те же «колодники», солдаты соседних полков, наемные рабочие. Все понимали, что порченый провиант может погубить все многотонные запасы магазина, поэтому полковые, ротные начальники не смели «отговариваться» и не давать на «чистку» магазина своих людей. Принципы экономии той поры не давали разрешения на уничтожение этого выявленного попорченного сыростью или грызунами провианта. Тут же находились желающие приобрести комковую муку, подгнившее зерно, поеденную мышами крупу. Если испорченные продукты отказывался есть человек, то у рачительного хозяина ими питались коровы, свиньи, овцы.

Нет, до порчи провианта стремились не доходить — главное, это предупредить ее. От служителей требовалось твердо знать, сколь давно хранится та или иная часть хлеба или круп — магазин заполнялся не единовременно, «не враз», а постепенно. Оттого-то и нужно было тщательно распределять весь провиант: здесь лежат, хоть и недавнего привоза, крупы, зерно, мука, но к хранению долгому негодные, потому что «непрочны», а здесь хоть и «прочны», но лежат давно. И магазин-вахтера под руководством офицеров решали, что следует отправить потребителю в первую очередь, а что может полежать еще. Чтобы не спутаться, на стенах, напротив мешков с тем или иным сортом провианта, прикалывались таблички «на память».

Осматривать хранящиеся в магазине продукты следовало дважды в неделю, «чтоб дождь и снег не повредил, и старание иметь, дабы оный (провиант. — С. К.) во всем от повреждения сохранен был, и тот осмотр не мимоходом, а с крайним прилежанием и наблюдением чинить». Часы работы магазинных служителей ограничивались утренней и вечерней зарей, что делалось затем, чтобы исключить использование на складах осветительных средств — ламп, свечей. Да, сырость, грызуны — все это еще полбеды, но что могло быть страшней для построенных из леса магазинов, чем пожар («от чего Боже упаси», как всегда сопровождали в указах XVIII века распоряжения о противопожарных мерах). И мало того, что первейшим правилом при сооружении магазина являлась забота об отведении ему места подальше от других строений, но обязательным, конечно, являлось наличие на складе противопожарного инвентаря — в одном из магазинов, например, хранились 24 кожаных ведра и «бранспойт».

Дотошно, щепетильно относились к хранению в магазинах «второстепенных» продуктов: уксуса, пива, вина, сбитня, соленого мяса, масла. Все это содержалось в бочках, и перед тем, как заполнить бочки, тара тщательно осматривалась, для чего пользовались трубкой, через которую вдувался в бочку, наполненную водой, воздух. Показавшиеся на поверхности воды пузыри свидетельствовали об изъяне, и это место надежно конопатилось. Если же течь обнаруживалась во время хранения, то магазин-вахтеры старались подвести под такую бочку особый деревянный поддон, «дабы что внезапно потечет, не пропало и в оных судах осталось». Жесткие правила обязывали магазин-вахтеров собирать с амбарных полов не только рассыпанный во время перевалки провианта хлеб, но и тот, что высыпался из худых кулей во время выгрузки или передачи его полкам. Невольно напрашивается сравнение, не правда ли? А между тем речь шла не о собственности частных лиц, а о хлебе казенном, государственном.

В каждом полку составлялась заявка на провиантские запасы соседнего магазина, в ней указывалось количество людей в части, имевшихся налицо. Снимались с довольствия больные — они кормились госпитальной кухней — и те рядовые и унтер-офицеры, кто отправлялся в длительный, более двух месяцев, отпуск в свое имение, — речь шла о дворянах. Отряжалась особая команда с офицером во главе, отправлявшаяся с небольшим обозом к магазину. Если до магазина было не более пяти верст, то пользовались только полковыми лошадьми, а на дальние расстояния ездили на «подъемных» лошадях, присланных в полк на время провиантских перевозок. Но случалось, что транспорт полк не получал, и, чтобы не остаться голодными, солдаты выделяли из своих скудных окладов деньги для найма обывательских лошадей, а то и вообще заводили артельных лошадей, что, конечно, было удобно, но било по солдатскому карману. Огромные российские просторы, где полк часто был вынужден квартировать слишком разбросанно, продиктовали и правило, по которому магазином пользовались лишь ближайшие к нему роты одного полка: «…в таком случае токмо те роты из магазинов провиантом довольствовать, которым оный провиант на подъемных лошадях без дальняго их изнурения от магазинов перевезть возможно будет; прочие же для минования труда и убытка довольствовать покупкою от полка».

Часто получению большой партии продуктов предшествовало освидетельствование пробы на доброкачественность. На выдачу из магазина шли обычно те продукты, что лежали дольше прочих, и хоть и приказывалось строго не давать в полки провианта «гнилаго, затхлаго, с червями и молью», но промахи имели место. Поэтому полковой провиантмейстер с обер-офицерами, а нередко и с лекарем части снимали пробу, съедая приготовленные из намеченных к выдаче продуктов блюда, проверяли «на доброту» муку или зерно. Например, в 1717 году в одном из гарнизонов артиллерийским служителям была предложена из магазина ветчина, хранившаяся там «многие годы». Сразу заподозрили плохое качество продукта, пригласили лекаря, собрали для освидетельствования всех офицеров подразделения, «которые, смотря, про оную сказали, что принять неможно, тако ж и лекарь упомянул, от нее приключитца людем болезнь немалая».

Самым строгим образом наказывались магазинные служители за выдачу в полки негодной пищи, и испорченные продукты тут же заменялись другими. Но что было делать тем, кто был приписан к складу, заполненному одним испорченным провиантом? А такие прецеденты имелись и даже вызвали к жизни надежные правила действия. В этом случае провиантмейстеры спешили купить продукты по «вольным» ценам у жителей, но ведь денег в полковой казне на экстренную покупку могло не быть, и тогда вынуждены были смотреть, сколь вреден для здоровья тот магазинный провиант. Если совсем испорчен, то и разговора об его употреблении не шло, но подпорченный слегка солдатам могли и предложить, но только на полмесяца питания, чтобы не слишком отяготить солдат невкусной пищей. Остальное воины прикупали сами, и с этой целью их снабжали казенными деньгами.

Принимаемый в полки провиант хранили тщательно и бережно, стараясь уберечь его от двух главных зол: от воды и от огня. В период летней лагерной жизни продукты, нерозданные по артелям, держали в провиантских повозках — фурах. Но воинская служба не терпит сидячей жизни — полк по приказу мог сняться с квартир, с лагеря и отправиться в поход. Что делать с провиантом? Часть продуктов забиралась, но могли остаться значительные неизрасходованные запасы, которые сносились в одно место, и к ним приставлялся часовой, охранявший провиант до возвращения полка. Но войсковая часть порою посылалась надолго, далеко, и не имело смысла оставлять продукты, способные испортиться. Тогда их или передавали за деньги чинам провиантского ведомства, или попросту продавали всем желающим по заниженной цене.

Довольно уж говорилось о магазине, о том, как функционировал этот воинский провиантский склад. Возвращаясь чуть назад, посмотрим, как кормились полки, пока получение хлеба из магазинов не стало господствующим способом довольствия.

«А в нынешнем 1714 году, — жаловались обыватели Путивля, — оставлено у нас на квартирах полторы роты драгун да штап, и поставлены на наших же дворах на два двора драгун, а штапские лошади поставлены на двор по лошади, и велено их кормить и лошадям фураж давать нам же, а мы люди скудные и в посылки, и на караулы ходим непрестанно, также и платим окладные деньги и всякие твои государевы подати, и за скудостью, и за твоими государевыми многими караулами, и посылками, и податьми ныне нам тех драгун и их лошадей кормить нечем. Всемилостивейший государь, просим вашего величества, вели, государь, тем драгунам и лошадям провиант и фураж давать в Путивле из магазина, чтоб нам вконец не разоритца».

— Челобитная путивльских жителей — лишь капля в море тех слез, которые выплакал русский обыватель, отданный Петром I «на откуп» своему любимому детищу — войску. Указы, запрещающие насилие при сборе провианта, неоднократно издавались, но в силах ли были остановить они солдата, просто-напросто желающего есть, которому к тому же определили под прокорм какую-то деревню? В 1703 году Б,П. Шереметева известили о челобитье жителей порубежных сел Красного и Зверовича, сообщавших, что «от проходящих войск оные села запустошены и тамошним жителям чинят обиды и налоги». И генерал-фельдмаршал велел Я. В. Брюсу послать туда офицера «на залогу». Однако в 1707 году полковник Михайло Шереметев жаловался уже на самого знаменитого Брюса, подчиненные которого, пушкари, напали на обоз с провиантом, собранным солдатами его полка, «офицера и солдат перебили и провиант тот отняли». А в следующем году и Борис Петрович журил артиллерийского начальника за то, что его пушкари «в нынешнем походе дорогою надлежащие деревни к его квартированию многие разорили, и порционы выбрали, и подводы забрали без остатку, и мужиков разогнали». Навряд ли генерал-фельдмаршал заботился об интересах обиженных крестьян — страдали интересы подчиненных ему войск, так как артиллеристы похозяйничали в местности его квартирования.

Что оставалось делать обывателям в тот суетный, опасный начальный период войны, когда земли на Западном театре, на Украине топтались многотысячными армиями и Карла, и Петра, а гражданские жители подвергались насилию равной силы со стороны и шведов и русских? Часто поселяне просто зарывали в землю свое зерно, чтобы полностью не лишиться хлеба, а то и просто семян для сева. Но нужда заставляла солдат разыскивать припрятанное зерно, чтобы хоть как-то поддержать свои силы. На это были даны и высокие санкции начальства, к примеру, Шереметева, который едва ли не сам додумался до такого способа удовлетворения потребностей солдат «ради оскудения провианту». Генерал-фельдмаршал, правда, приказывал описывать ямы с хлебом, узнавать владельцев и вручать им удостоверение в изъятии зерна, что впоследствии могло зачесться им в качестве погашения долга по уплате государственной повинности. А разоренные шведами деревни могли быть и вовсе освобождены от снабжения русской армии провиантом.

Да, магазинов, способных решить все проблемы с прокормлением армии, еще и после Северной войны было в России недостаточно. Немного выручала покупка некоторыми полками всего необходимого «за наличный расчет», но и здесь встречалось множество неудобств. В 1730 году Верховный тайный совет вдруг предложил Семеновскому полку, уже переведенному на квартиры в Петербург, не пожелают ли гвардейцы на протяжении пяти лет получать не хлеб из магазина, а деньги из расчета торговых цен. Семеновцы подумали и отказались. Во-первых, не «хлебным» городом был Петербург, и свободная продажа часто находилась в прямой зависимости от казенных подрядов, от того, какие торговые силы привлекались в столицу. Во-вторых, заготовить сразу около 300 тонн хлеба на год не представлялось никакой возможности, а покупать его частями означало кормить людей провиантом разного качества, что не всем могло понравиться. В-третьих, если в Москве семеновцы владели своим «житным» двором, своего рода полковым магазином, то в Петербурге его еще нужно было строить, чтобы сложить туда купленный, немалого объема провиант. А его к тому же в случае внезапного похода еще нужно было охранять, так что хлопоты с покупкой провианта гвардейцы сочли для себя излишними, деньги остались в казне, а они, как и прежде, пользовались столичным магазином.

Но легко было отказаться от неудобного способа довольствия привилегированным семеновцам, чьи офицеры, да и не только они, но и рядовые, часто несли придворную службу, выполняли ответственные государственные поручения. А армейские пехотные и кавалерийские полки чаще просто подчинялись. Прикажут брать хлеб из магазина — берут. Нет рядом магазина, сгорел или попросту не может выделить муку, крупу и соль — получают распоряжение покупать продукты самостоятельно, и для этого на полк спускались необходимые денежные суммы.

Но интересно выяснить, многие ли полки прибегали к закупкам, а то и к натуральным сборам хлеба с населения России после Северной войны, когда все признали преимущества магазинного способа довольствия войск? Так вот, в 1733 году, к примеру, когда в преддверии войны за польское наследство на Украине происходила концентрация русских полков, 24 драгунским и пехотным полкам приказали приобретать хлеб насущный следующим образом: 8 из 24 обеспечивались магазинным провиантом, 8 — «покупкою, или подрядом, или от обывателей за плату», а другим восьми — «от обывателей без оплаты», то есть просто брать провиант натурой у окрестных жителей. Но самое интересное состояло в том, что сбор натурой был предложен лишь тем полкам, которые разместились не на обывательских квартирах, а в слободах местных, украинских полков, а из магазинов получали хлеб те части, что стояли непосредственно в домах гражданских жителей. Так регулировали правительство и военная администрация степень отягощения обывателей: не принимаешь на двор солдат — хлеб давай, а пустил в свой дом на постой — освобожден от натуральных дач.

Как ни умножалось количество магазинов на протяжении всего века, полностью избавить население от обязательных поставок провианта на армию все-таки не удалось. Но к натуральным сборам прибегали все реже, когда, к примеру, требовала их обстановка. Еще в 1789 году «для обеспечения войска нашего против неприятеля нашего и всего христианского мира», то есть Турции, Екатерина распорядилась собрать с населения многих губерний России, с каждой ревизской души по 2 четверика муки (30 кг) и по 1,5 гарнца круп (около 3 кг) — месячную норму солдата. За провиант крестьянам, конечно, заплатили по торговым ценам.

Все то, о чем говорилось прежде, касалось снабжения полков, расположившихся на квартирах, — в слободах ли, на постое ли — неважно. Но условия довольствия войск на марше, в походе были куда более сложными, к знакомству с ними мы сейчас и обратимся. Хорошей иллюстрацией снабжения полков в походе может быть отчет подполковника Смоленского пехотного полка, фотографически запечатлевший особенности «дорожного» питания. Этот документ ввиду важности его приводим полностью и даже сохраняем оригинальную орфографию. Вот он: «В прошлом 1711 году, как мы ат Риги марш восприняли, и в бытность при Риге дано было провианту для походу урядником и салдатом 996 человеком сухарями на месяц, и онаго провианту стало до Ковни без нужды, а как пришли х Ковне, приняли от господина генерала лейтенанта Боура урядником и солдатом 914 человеком августа в 30 число провианту ржи 15 бочек, 10 скотин рогатой, и роздано в полку, а из Ковни по приказу господина генерала лейтенанта Боура откомандирован был я с офицеры и салдаты вперед в местечко для сбору провианту, и что я оного провианту против указу собрал и по приказу господина бригадира Тредина в полки роздал в сентября в 5 и 6 числех, и для оного провианту оставлен был офицер и салдаты для молотья ржи и для печения хлеба, и как оной офицер с вышепомянутым провиантом в скорех числех в полк не прибыл, и в то число было салдатам не без нужды, а как прибыли в Гродню, принято от господина генерала лейтенанта Боура провианту урядником и салдатом 889 человеком муки 22 бочки и ржи 38 бочек, соли 1 бочка, 18 скотин рогатых, 8 баранов; а как от Гродни в марш пошли и прибыли в местечко Текотин, и во оном местечке жача была от него ж, господина генерала лейтенанта Боура: сентября 22 числа принято урядникам и салдатом 872 человеком муки 55 бочек и с полубочкою, 30 скотин рогатой, 4 гуся, 3 утки, 7 кур русских, и для оного провианта, для печения хлеба и для молотья ржи командирован был офицер с салдатом, и покамест оной офицер с вышеупомянутым провиантом не управился и в полк не прибыл, и в то число было салдатом не без нужды ж; а как мы от него, господина генерала лейтенанта Боура, от местечка Текотина в марш пошли з господином бригадиром Трединым и пришли в местечко Тиханово, и в том местечке октября в 4 и в 6 числех принято от господина бригадира Тредина провианту: муки пол 10 бочки (10,5 бочки. — С. К.) да полбочки овса, 4 барана, 2 гуся, 2 утки, 5 кур русских и роздано урядником и салдатом 847 человеком, и оным провиантом шли до Таруни, и в то число салдатом была хлебная нужда, а у которых урядников и салдат были свои денги, и где могли достать за свои денги, покупали, а у которых денег не было, и в то число пробавлялись капустою и свеклою, а под пушки и амуницею даны были в полк 49 лошадей в Риге от господина генерала лейтенанта Боура, и как оные лошади были здоровы, и в то число салдатом нужды не было, а как оные лошади, идучи дорогою до Гродни и в иных местечках, падежом померли, и из оных лошадей осталось в полку малое число, и в то число салдаты пушки и амуницею вести помогали в грязех и на гору, а как помянутый от Риги до Таруни марш восприяли августа с 15 числа, а к Таруни прибыли октября 13 числа, бежало салдат в разных числех 88 человек, а отчего оные салдаты бежали, и про то я не ведом, а в иных местах было провианту не нужда, а как от Таруни до Познани в марш пошли разными трактами, и в то число становились по деревням, и повелено было есть у господарей, и в то число салдатом в провианте нужды не было».

Какой сухой по изложению документ, но как много скрывается за его казенными фразами! Прокомментируем его.

Итак, Смоленский полк вышел из Риги, где имелся магазин, снабдивший воинов и наполнивший провизией так называемый магазин подвижный — запас походный, который нужен был солдатам во время перехода между городами, имевшими военные продовольственные склады. Вообще существовало правило устраивать магазины друг от друга на дистанции недельного марша, не более, «чтоб чрез дальнее расстояние излишним провиантом не отяготить людей и полковых лошадей или не учинить людям в провианте недостатка». Но правило это явилось лишь после Северной войны, а прежде, при Петре, запас походный готовили на месяц.

Что ел солдат на марше? Своеобразной, нехарактерной пищей становились сухари, или получавшиеся из магазина, или сушившиеся солдатами до похода «загодя». Нижним чинам выдавалась мука, они вначале выпекали хлеб, который тут же резался на ломтики и отправлялся в печь: или хозяйскую, если находились на постое, или в казарменную, если жили в слободе.

Однако часто воинов освобождали от этого занятия, и сухари сушились гражданскими жителями, что являлось своего рода настоящей государственной повинностью, потому что в дело шли и дрова обывателей, и посуда, и другие необходимые в пекарном деле предметы. Жителям под расписку выдавалась из магазина ржаная мука в количестве одной четверти и больше, а вернуть они были должны уже полторы четверти сухарей, и не каких-нибудь, а «добрых, чистых и сухих». Магазинные приемщики внимательно смотрели за тем, чтобы сдаваемые обывателем сухари были «не горелые, не гнилые, с ячною и овсяною мукою и другим хлебом не мешанные, квашенные добрым квасом». Следили и за тем, чтобы не несли сухарей сырых, с примесью отрубей, песка, кусочков глины, кирпича, способных попасть в продукты от печи.

Походный провиант — сухари и некоторые другие продукты — мог переноситься солдатами и на себе, за спиной, — в 1711 году Б. П. Шереметев приказал: «Провиант поделить поровну по полкам, а как провиант, так и мясо, нести на себе». Для этой цели служили воинам мешки-котомки, но уже в период Северной войны солдат обогатился и ранцем.

Понятно, что тащить за спиной можно было запас продовольствия на несколько дней, но месячный провиант перевозился. В рапорте командира Смоленского полка говорится о конском парке этой части в 49 лошадей, их-то и впрягали в телеги, перевозившие продукты. Для возки подвижного магазина в середине века пользовались фурами, сделанными по «малороссийскому обыкновению», в которые впрягались 4 лошади или 2 вола. Волы, между прочим, сами являлись «запасным провиантом», потому что в случае необходимости волы закалывались и шли солдатам в пищу.

Особое внимание придавалось таре, в которой перевозили провизию. Теперь хлеб, соль и другие продукты не защищали надежные крыши магазинов, и дождь в ненастную погоду мог разделаться с подвижным магазином столь же быстро, как и огонь с постоянным. Вот поэтому и клались на телеги-фуры только надежные, без заплат, кули, часто двойные, чтобы не протерлись в тесном и часто долгом соседстве друг с другом. Дно провиантских фур предварительно выстилалось рогожами, укрывавшими потом и кули с хлебом от непогоды. А соль — компонент солдатского меню огромной важности — перевозилась в плотно закупоренных бочках. Чтобы больше не возвращаться к сухарям, сообщим, что долгое их употребление оказывало крайне вредное действие на здоровье воинов. Тот самый австриец Парадеу, что оставил нам красочное описание русского обоза, сообщает: «…их желудок не переваривает сухарей с водой (об извозчиках. — С. К.); то же можно сказать и обо всех солдатах, страдающих постоянным расстройством желудка; при моем отъезде было более 10 000 больных, их клали по 4 и 5 человек на одну небольшую телегу, на которой едва 2 человека улечься могут, разумеется, их клали друг на друга; телегою управлял человек, едва освободившийся от болезни, похожий более на мертвого, чем на живого».

Далее, изучая рапорт подполковника Смоленского полка, узнаем, что захваченного из Вильны провианта хватило до Ковны, а за это время полк успел пройти более 200 километров. В Ковне снова запаслись провизией и двинулись в сторону Польши, попутно занимаясь во встречавшихся по дороге местечках сбором продуктов. На каком основании? Надо думать, что недостаток в хлебе восполнялся с помощью так называемых реквизиций, когда провиант «сбирался» или просто безвозмездно с выдачей справок — квитанций, или за него давали очень мало денег. Военный историк А. З. Мышлаевский пишет, что реквизиции были мерами вынужденными, и к ним прибегали редко, преимущественно в Ливонии, Финляндии и отчасти в Литве, по которой и шагал тогда Смоленский полк. Именно недостаток в хорошо снабженных магазинах на этой «чужой» территории и вынуждал прибегать к реквизициям, которые вообще коренятся в практике ведения войн той поры в Европе. Но еще Петр I предостерегал своих полководцев не злоупотреблять этим варварским методом кормления. «Идучи сквозь Курляндию, — писал царь Борису Петровичу Шереметеву, — под смертью всем, а паче начальным, чтоб никакого разорения и озлобления курляндчикам не делали, и не озлобляли, и ничего б не брали, разве по нужде крайней провианту» (1705 год).

Зато уж неприятельский провиант безо всякого сомнения зачислялся в разряд военной добычи и поступал в полное распоряжение победителей. Немало продуктов питания находили русские солдаты в обозах, лагерях врага, в магазинах покоренных крепостей. Старались удержать солдат от разграбления «трофеев», тут же приставляли караул к найденным запасам, чтобы перечесть потом и включить «в приход». Но перво-наперво старались определить, не отравлен ли провиант злокозненной неприятельской рукой, и для этой цели обычно пользовались домашними животными. Кстати, захваченная у неприятеля скотина тоже поступала в распоряжение победителей, но мясом накормить спешили больных и раненых. Не пропадали и кожи съеденных «трофейных» животных — полковое командование пускало их в продажу, а вырученные деньги шли на нужды нижних чинов. Из отбитого у врагов провианта выделялась часть для прокорма пленных, и уж коль заговорили о них, скажем два слова о пище тех русских, кто освободился из вражеского плена. Несколько подробнее об этом расскажем в следующем очерке, а покуда ограничимся красноречивой выдержкой из Провиантских регул 1758 года: «Оным в рассуждении их полонного терпения и что из них многие, содержась долговременно, нестерпимые мучении в заключении имели, штаб- и обер-офицерам на денщиков, а прочим подлежащий им провиант, когда они возвратятся и просить станут, за все то время, сколько они в полону пробудут, подлежащий им провиант в натуре или за оный деньгами, смотря по обстоятельствам и состоянию времени, выдавать…»

Но вернемся к анализируемому рапорту. Видим, что посылались дорогой солдаты с офицером «для молотья ржи и печения хлебов». На самом деле не только в походе, да еще за пределами России, но и дома, на квартирах, полкам приходилось получать из магазинов не муку, а зерно. Случалось же, что солдаты в военной обстановке просто скашивали спелую рожь, обмолачивали, мололи и пекли из нее хлеб. Хорошо еще, если средств для помола имелось достаточно, рядом находилась крестьянская мельница. Но в некоторых районах их было недостаточно, и, чтобы выйти из затруднительного положения, фельдмаршал Шереметев издал по армии инструкцию, приказывающую заводить в полках ручные жернова и «имать те жернова в селах и деревнях, где сыскать возможно».

Но, как видно, требование это не исполнялось безоговорочно, потому что о необходимости заводить жернова Шереметев повторял еще раз, а потом и сам Петр обратил внимание Александра Меншикова на плохое обеспечение войск средствами для помола зерна. В чем крылась причина, сказать сегодня трудно: или негде было раздобыть на все войско огромное количество ручных, малопродуктивных мельниц, или сами солдаты не хотели связываться в походе с тяжелыми камнями жерновов, — не знаем. Однако результаты отсутствия мельниц не заставили себя ждать. В 1712 году в русских войсках, воевавших в Померании, вдруг резко возросла заболеваемость солдат. «Ныне, — сообщали Меншикову, — 419 человек больных, между которыми кровавым поносом многие болезнуют». Врачебное расследование показало, что причиной массового заболевания оказалось употребление солдатами в пищу пареной ржи из-за отсутствия мельниц, на которые они, как видно, надеялись и не позаботились о ручных жерновах. Пришлось есть немолотую рожь.

А воз нерешенной проблемы еще долго оставался на прежнем месте. В 1733 году во все полки был разослан указ президента Военной коллегии генерал-фельдмаршала Миниха, который, проявляя заботу о здоровье воинов, строго приказывал обзавестись необходимыми для самостоятельного помола средствами. Но Ми-них пошел дальше своего знаменитого предшественника Шереметева. Теперь полкам предлагалось строить в местах расположения частей ветряные или водяные мельницы, «где для молотья ржи публичных мельниц не имеется». Но могло случиться так, что поблизости не было пригодного для постройки леса, но фельдмаршала это обстоятельство не смущало — рекомендовалось покупать его на «остаточные» провиантские суммы. Эти мельницы должны были находиться в ведомстве командира части, а на содержание и починку их следовало брать с каждой четверти перемолотого зерна по 2 копейки из солдатского жалованья. Но и этим не ограничивались «предложения» указа. «А ежели во время осады, — говорилось в нем, — на вышепомянутых мельницах ржи молоть будет невозможно, а иные могут быть повреждены, и для того иметь в каждом гарнизоне в запасе ручных жерновов на каждое капральство (взвод. — С. К.) по двое или построить на те остаточные деньги мельницы такие, чтоб лошадьми молоть было можно».

Но всякий приказ хорош только тогда, когда он исполняется. Было, есть и будет много приказов, требования которых строятся на плохой осведомленности о реальном положении вещей. И вот, уже в том же году, Военная коллегия стала получать рапорты с мест о том, как продвигается строительство полковых мельниц. В Санкт-Петербурге с удивлением и неудовольствием узнали, что ни в одном из полков к их сооружению и не приступили. Объяснения были самыми разными, но преобладал следующий аргумент: в местности, где расположилась на «вечных» квартирах войсковая часть, имеются в достаточном количестве обывательские мельницы, на которых «могут солдаты молоть без нужды». Некоторые командиры полков ссылались на отсутствие пригодных для строительства мест, другие объясняли свой отказ тем, что провиант на полк обычно получается из магазина в муке. Были и такие, кто не мог приступить к строительству за неимением свободных денежных сумм, из-за нежелания отвлекать солдат на стройку от их обычных воинских обязанностей или удерживать их личные деньги для будущих ремонтов мельниц, на помол зерна.

Но в отношении приказа обзавестись ручными жерновами в Военную коллегию поступили тоже очень разные суждения. Некоторые на самом деле признавали их полезность в военное время и рапортовали Миниху об их покупке, но другие просто отказывались заводить ручные мельницы, ссылаясь на то, что в округе довольно обывательских ветряных или водяных.

Итак, солдаты Смоленского полка, маршируя по Литве, отыскали где-то поле с неубранной рожью, скосили ее, обмолотили, перемололи имеющимися, пусть в небольшом количестве, ручными жерновами и выпекли хлеб. Но как можно было сделать это в походных условиях? Стоя на квартирах — у обывателей или в слободах — неважно, — для печения хлебов пользовались или хозяйской, или казарменной русской печью. Но в походе, на марше только у местных жителей и можно было разыскать «стационарные приспособления» для печения хлебов, и если съедались сухари, если они просто настолько опротивели, что нужно было срочно печь свежий хлеб, но при этом не имелось вблизи селений с избами, в которых были печи, солдаты все же из положения выходили. На бивуаках, в лагере строились временные печи для печения хлебов. В 1741 году, когда началась война со Швецией, ваши войска, что расположились в Выборгском уезде лагерем, не могли устроить печи из-за песчаной, нетвердой почвы, и приходилось возить муку в Сестрорецк, где хлеб выпекался в печах мастеровых людей оружейного завода.

Какими были эти импровизированные походные печи, мы не знаем. Надо думать, что способов устройства временных печей немало было выдумано в предприимчивой, умелой, способной устроиться в любых условиях среде русского воинства. Вот один из способов, описанный все тем же А. Т. Болотовым, на которого мы и дальше не раз сошлемся: «Как тут был заготовлен провиант, то должны мы были оный принимать и печь себе хлебы. При сем случае случилось еще нам печь хлебы сии в земляных печах и растворять квашни в ямах: зрелище до того невиданное и по новости своей любопытное. Мы, увидев помянутые ямки и в них в рогожах и в мешках растворяемое тесто, а для печения хлебов другие, выкопанные наподобие нор, дивились и не хотели верить, чтоб могло выйти что-то хорошее, но удивление наше увеличилось, когда увидели после хлебы и сухари столь хорошие и вкусные, что таковых мы до того времени не едали».

Читаем дальше рапорт подполковника Смоленского полка и узнаем, что за время марша из 996 нижних чинов части дезертировали 88 человек, и автор отчета простодушно выдал нам причину побегов, недоумевая, отчего бежали люди, если «в иных местах было провианту не нужда». Да, не может быть сомнений в том, что основным поводом к побегу на марше по Литве, являвшейся театром военных действий, а потому и «оскудевшей», были недостатки в обеспечении солдат едой. Солдаты покупали продукты за собственные деньги, а те, кто не имел их, питались овощами — благо еще имелись на огородах обывателей! К тому же, мы помним, военнослужащим пришлось тащить на себе часть обоза и артиллерию и «в грязех и на гору», что при скудном пайке еще более утяжелило их положение. Да, насколько бытовые удобства на постое, как мы говорили уже, зависели часто не от положений военного законодательства, а от привычек, личного «вкуса», от уровня благосостояния хозяина, что, в общем, зависело и от района страны, настолько и уровень провиантского обеспечения находился в тесной связи с богатством края, в котором квартировал полк. В доказательство сошлемся на записки Болотова: «Стояние наше на месте было хорошо и худо (в Лифляндии, 1755 год. — С. К.). В тепле и свете недостатка мы не имели, напротив того, в потребной для нас провизии и съестных припасах претерпевали иногда оскудение, ибо по бедности и суровости тамошних жителей не можно было ничего доставать купить у них ни за какие деньги, а от городов находились мы в далеком расстоянии».

А теперь прокомментируем сообщение рапорта, где говорилось о том, что во время марша от Таруни до Познани полк квартировал в деревнях и питался «у господарей», стол которых оказался, надо думать, настолько богатым, что смоленцы больше не испытывали недостатка в провианте. Но почему? Дело в том, что полк шел тогда в Померанию через Польшу, с которой у русских имелся договор. По трактату 1707 года поляки, выполняя союзнический долг, обязались поставлять на российское войско «с 1 мая на шесть месяцев по 2 фунта оржаной решетной муки на день каждому солдату». Трактат, включивший этот пункт, являлся большим успехом русской дипломатии, и Петр I срочно остановил закупки провианта на находившиеся в Польше полки, а предназначавшиеся на приобретение хлеба деньги рекомендовал использовать на покупку у польских обывателей других продуктов питания, рассуждая очень «политично» и тонко: «…тем можно учинить своим людям выгоду, а им (полякам. — С. К.) голос такой, что покупаем».

Однако то ли приказ царя был на местах неверно истолкован и стоящие на польских квартирах русские полки прибегли не к покупкам, а к обыкновенным реквизициям, то ли покупки эти делались лишь с учетом интереса «покупателей», — во всяком случае, жалобы начинают поступать уже в год заключения трактата. Шляхта жаловалась, что солдаты берут «вместо провианту волами и иною скотиною», но реквизицией мяса дело с незаконными сборами не ограничилось. Все в том же 1707 году канцлеру Г. И. Головкину пришлось иметь неприятный разговор с генерал-комиссаром князем В. А. Долгоруковым, которому дали понять, что сахар, изюм и перец, так полюбившиеся квартировавшим в Польше войскам, в оговоренный по трактату провиант не входят.

Но внушение не оказало должного действия, и вскоре польские послы обратились с официальным протестом к русскому правительству. Вот что сказали они в своем гневном заявлении: «Берут по своим прихотям офицеры, кто что захочет, и чего в иных местах, а именно по деревням, купить и промыслить невозможно, то есть корицу, сахар, гвоздику, лук, перец, огурцы большие и малые, а к тому же еще и пиво, мед, вино, и за то, ежели где оного не сыщется, правят многие деньги и берут под этот провиант подводы и лошади, кто до которых мест захочет, чего терпеть им больше невозможно, ибо и самим им, владеющим, от подданных своих насущного хлеба уже мало осталось». Послы говорили, что полякам было куда легче при шведах, и жаловались, что теперь на провиант для русских с каждого «дыма» уходит 50 злотых. В основном их обиды касались офицерского корпуса, и они предлагали вообще лишить права на бесплатный провиант имеющих, как они считали, значительные денежные оклады офицеров, способных приобретать продукты за свой счет. Если заявление, говорили послы, не будет удовлетворено, то Речь Посполитая вовсе откажется от снабжения русской армии провиантом.

Но ультиматум Польши натолкнулся на стену решительного протеста со стороны России. В ответ на заявление послов русское правительство в свою очередь заявило, что войска на территории Польши находятся лишь потому, что этого требуют условия безопасности страны-союзницы, «для сохранения живота и вольности их от неприятеля», что на эти цели русскими уже издержаны «многие миллионы», которые следовало бы потратить полякам. Кроме того, заявление отводило и обвинения в незаконных сборах продуктов, — «излишняго ничего у них не берется, и излишняго имать накрепко закажется». Таким был ответ России польским представителям.

И меры по борьбе со злоупотреблениями в сборе провизии с польских обывателей на самом деле не заставили себя ждать. Оглашаются по армии «жестокие» указы, запрещавшие брать у населения что-либо силой, без оплаты. Но одними репрессиями делу трудно было бы помочь — голодный солдат способен был переступить закон, что бы ему за это ни грозило. А поэтому русская военная администрация спешно рассылала по польским местечкам «универсалы» с призывом к обывателям заранее подготавливать для продажи и хлеб, и всякие другие припасы. И в том случае, если предложения «универсалов» игнорировались, местное население уже как бы на законном основании могло быть подвергнуто принудительной продаже их запасов продовольствия. Меншиков по этому поводу писал в 1712 году: «… принуждены будут силою брать, где какое пропитание сыщут, и тогда удержать будет их невозможно, к тому ж и вину поставить им будет нельзя (русскому войску. — С. К.), понеже никто, видя способ к получению пропитания, з голоду уморить себя не захочет».

По всей видимости, положения трактата 1707 года хоть и не отменялись, но по причине крайнего разорения войной гражданского польского населения снабдить провиантом за его счет русскую армию не представлялось возможным. Но солдаты, зная о своих законных правах, искали способы удовлетворить лишь собственные потребности, а следствием являлись реквизиции. Увы, причиной злоупотреблений хотелось бы назвать здесь в первую очередь следующее обстоятельство — войну, где забывались напрочь правила морали и торжествовали принципы крайнего эгоизма, инстинкт самосохранения и интересы узкокорпоративные. Поляки пытались было отказаться от натуральных поставок провианта русскому войску, предлагая заменить хлебные дачи денежной компенсацией. Узнав об этом, Петр I язвительно заметил: «Зело удивительно пишете, что поляки хотят деньгами платить, — как могут солдаты деньги есть?» Как видим, не без оснований отрапортовал подполковник Смоленского пехотного полка о том, что, живя у польских «господарей», смоленцы в провианте не испытывали никакой нужды.

Не с одними лишь поляками заключили русские «кондиции» о прокорме российских войск. Союзники-датчане тоже обещали в специальном соглашении давать полкам Петра в случае их присутствия по договору в пределах Дании провизию: хлеб, мясо или рыбу (морская держава!), давая по четверти фунта на день того или иного продукта (чуть больше 100 г) и по 3 фунта соли в месяц человеку (в России солдатам давали только два). Им обещали постоялые дворы в качестве квартир, а также «доброе попечение» о раненых; кроме того, русское войско получало бы от датского короля вино и пиво «по нескольку». Но обещания обещаниями, а на деле положение с провиантом у русских войск, находившихся в Дании, напоминало польскую ситуацию. Семеновский полк, к примеру, натолкнулся на категорический отказ датских обывателей выдавать солдатам провиант. Союзники не пускали их и в свои дома. Да, грань между солдатом союзной армии и неприятельским солдатом при решении вопроса о прокорме и постое была очень зыбкой в то время, когда и в своей стране обыватели едва терпели претензии «защитников».

Теперь посмотрим, как много съедали воины, находившиеся в заграничных походах, — здесь норма была несколько иной. Уже с самого начала Северной войны для «заграничного» кормления, когда армия попадала в непривычные, более сложные условия, были введены так называемые порционы, своего рода пайки или комплекты провиантского довольствия. «Старая» Россия не знала порционов — их позаимствовали из устава армии Священной Римской империи. В один порцион, по Воинскому уставу 1716 года, входили продукты, положенные солдату на день его «зарубежной» жизни. Это 2 фунта хлеба, — вспомним сразу, что и в России он получал от казны такое же количество. Мяса в порцион включалось 1 фунт, круп — 1,5 гарнца в месяц, что равнялось российской даче. Соли он съедал 2 фунта — не больше, чем дома, но кроме этого получал он в день 2 чарки водки и гарнец пива — почти два литра! А на квартирах давался солдату еще и уксус.

Мы говорили о порционах как о норме питания нижних чинов, но ими же снабжался и офицерский корпус армии, только в размерах куда более значительных. В начале Северной войны порционные дачи командиров выглядят просто устрашающими — нормы скопированы из «цесарского» устава. По ним генерал-фельдмаршал мог получить 300 порционов в день, а пехотный капитан — 10. Генералу-фельдцейхмейстеру полагалось 100 порционов, которые должны были быть собраны с 33 «дымов» или дворов, отдававшихся на откуп главному артиллерийскому начальнику.

Нетрудно догадаться, что брать такое огромное количество продуктов натурой никто не соглашался, и порционы пересчитывались на деньги, получаемые офицерами в качестве недурного приварка к основному жалованью. С обывателей в Польше собирали как раз порционный провиант, а порой и деньги взамен провизии, которым тоже были рады офицеры. В 1712 году генерал-провиантмейстер В. Долгоруков предлагал Якову Брюсу брать с «отказчиков» за каждый порцион по тинфу (польская монета, равная 4 алтынам 2 деньгам — 13 копейкам). Очень высокая цена за дневную солдатскую норму, включая даже мясо, пиво и вино. В России так называемые кормовые деньги, выдававшиеся, к примеру, командированному (теперешние суточные), не превышали 3 копеек. Как видно, князь Долгоруков, предлагая брать за порцион 13 копеек, прибавил к стоимости продуктов еще и пени за нарушение союзнических обязательств.

У нас есть предлог коснуться в данном месте проблемы офицерского стола. Есть сведения о том, что в самом начале века командиры российской армии получали из казны хлебное жалованье. Так, офицеры 2-го гренадерского Ростовского полка наряду с денежными окладами обеспечивались еще и казенным хлебом: полковник — по 40–50 четвертей в год, а прапорщики получали 5–7. Давали офицерам еще и соль. Провиантские дачи обеспечивали, правда, далеко не всех офицеров, а только иноземцев и тех русских, кто не имел своих поместий. Мы знаем, что эпоха феодализма характеризуется наделением служилого сословия, дворян, участками земли, являвшимися платой за военную службу. Век XVIII еще не забыл, еще выделяет тех офицеров, кто когда-то, пусть с помощью далеких предков, получил от русского царя земельное пожалование, и помещики расцениваются как офицеры, находящиеся в положении привилегированном в сравнении с иностранцами и добившимися офицерского чина службой. А поэтому хлебные оклады, дававшиеся в начале Северной войны, были призваны в какой-то мере уравновесить, нивелировать разницу в материальном положении помещиков и беспоместных, И ведь наличие поместий для офицера на самом деле имело важное значение. А. Т. Болотов рассказывает в своих записках, как он посылал своего «человека» в поместье «для привозу денег и всякой другой провизии». Заметим, кстати, что известному мемуаристу не только имение служило подспорьем. С милым простодушием он откровенно поведал миру в мемуарах: «…и как приехал тогда прямо из Польши, где находился для заготовления провианта, и имел чрез то случай понажиться и вывезть с собой и денежек, и всего протчаго довольно…» Вот мы и узнали, какими преимуществами обладала должность провиантмейстера.

Хлебное жалованье, однако, уже очень скоро перестает выдаваться как иностранцам на русской службе, так и беспоместным. Эти дачи как бы заменили порционы, которыми снабжались в походах за границей все офицеры без исключения, потому что все они вдали от родины как бы становились беспоместными, не могли рассчитывать на помощь из имений, а значит, — рудимент оплаты труда служивого прежних веков! — лишались большей части государева жалованья, что необходимо было тут же компенсировать порционом. Да и куда удобней было за границей заготавливать провизию централизованно, организованно. Там уже трудно было просто послать денщика на базар за продуктами к столу. Кстати, о провианте денщиков: эти офицерские слуги казенных продуктов на себя не получали. Хоть их порция и не была меньше, чем обычная солдатская, но «хлеб» на денщиков выдавался только на руки офицерам. «Господа» же обычно имели не одного, а несколько денщиков, так что можно предположить с уверенностью: часть денщичьего провианта оказывалась на столе офицера.

Но казна приходила на помощь офицеру и не только выдавая порцион. Экстренные условия вынуждали иногда кормить их хлебом. Так, в 1725 году сообщалось: «…в завоеванных городах деньги российские ходят с умалением цены едва ли не в полы (вполовину. — С. К.), отчего де тамошнему корпусу не без нужды, а офицеры не могут тем жалованьем себя содержать, того ради в правительствующий Сенат подать доношение и требовать указу, дабы онаго корпуса офицерам к их денежному жалованью прибавить хлеба».

Неизвестно, правда, согласился ли Сенат подкормить голодных офицеров казенным хлебом. Но фактом установленным является то, что в середине века и позднее офицеры могли рассчитывать на помощь лишь в самых крайних случаях, за исключением загранпоходов, конечно, где имели порционы. В обычной же, «домашней», обстановке только сильный неурожай или другие «самонужнейшие» обстоятельства давали офицеру право просить о выдаче из магазина провианта. Санкцию на это давал сам генерал-провиантмейстер, и уж, конечно, стоимость выданного офицеру хлеба по магазинной цене высчитывалась потом из его оклада.

Вообще дешевизна продуктов питания в России отмечается некоторыми авторами, и чаще всего офицеры без труда могли снабдить себя в счет оклада необходимой провизией, а порою даже «шикануть» в ресторации, если служить приходилось в столицах или в крупных губернских городах. Еще в начале XIX века офицер в петербургском знаменитом ресторане Френцля мог иметь за 50 копеек медью «гастрономический» обед с вином и десертом. Жареный рябчик стоил 25 копеек медяками, а за бутылку шампанского платили 2 рубля.

Но перенесемся из столичного ресторана в походную обстановку и повнимательней присмотримся к порционному меню. О хлебе уже говорилось довольно, — дача походного военного времени равнялась обыкновенной, «квартирной». О крупах скажем только то, что наиболее употребительными для солдатской каши являлись гречневая, овсяная, ячменная и толокнянная крупы.

Что до мясной порции, выдававшейся натурой, потому что самостоятельное приобретение продуктов было исключено, то дневная норма размером в 1 фунт, установленная Воинским уставом в 1716 году, просуществовала весь век, но в начале Северной войны была иной. В 1707 году Петр I даже утвердил мясную порцию в целых 2 фунта! Однако количество мяса скоро снизилось до 4 и даже 3 фунтов в неделю, что оправдывалось, наверно, какими-то местными причинами. Мы помним, что существовали и дополнительные дачи мяса, «на разговенье» к Пасхе, но премировали им солдат и в честь Рождества Христова.

Для походов мясо иди солили, или сушили, причем последний способ считался наиболее удобным. Возили мясо на фурах в бочках или запас дней на десять вместе с хлебом несли в котомках за плечами. В некоторых случаях, когда не успевали заготовить мясо, компенсировали недостачу или свиным салом, или коровьим маслом.

Сорта мяса, поступавшие к солдатскому столу в заграничных маршах, были разнообразны, но разнообразие это не было, понятно, следствием изысканного вкуса воинов, — что сумели достать, то и едят. Мы помним, что смоленцы в Литве ели мясо и быков, и баранов, и гусей, и кур. Артиллеристы Брюса, расположившиеся на польских квартирах в 1707 году, получали с обывателей за деньги свинину, яловиц, баранов, гусей, уток, каплунов (кастрированных петухов, откормленных на мясо), кур «русских». И чем богаче был край, тем богаче становилось солдатское да и офицерское меню. Обратимся снова к запискам Болотова и узнаем, как питалась армия в Пруссии, когда шла Семилетняя война: «…имели во всем изобилие, а особливо в мясе. Скота крупного и мелкого, и всякого рода дворовых птиц и живности, а особливо гусей, было преизрядное множество, и всегда достать их возможно было за весьма дешевую цену. Самих баранов покупали мы иногда только за 10, а гуся не более как по 5 и 4 копейки. Все сие продавали нам наши казаки и калмыки, ибо они, рассеиваясь повсюду, опустошали немилосердным образом все кругом лежащие селения. И как жители спасали только крупный скот свой, а протчее все оставляли, разбегались в леса и там скрывались, то изобильные прусские деревни наполнены были повсюду несметным множеством мелкого скота и всякого рода птиц».

Мы не пишем очерков о нравах той поры — наша цель показать лишь всевозможные средства, которыми удовлетворялись потребности солдат в позапрошлом веке. И все-таки заметим, что Семилетняя война, наполненная кровопролитными сражениями, определила и отношение воюющих сторон к мирным жителям. Во всех войнах гражданскому населению была уготовлена судьба не менее тяжелая, чем борющимся армиям. Как раз в то время, как Болотов ел в Пруссии реквизированных каплунов и уток, издали Провиантские регулы, где ясно говорилось, что порционы, выданные военнослужащим в землях неприятельских, не следует расценивать как жалованье, «ибо оная дача не из казны, но с неприятельских подданных получаема быть имеет». Реквизиции были узаконены.

Включили в порционный ассортимент еще и вино, то есть простую водку (встречается в документах еще одно название «горькой» — «гарелка»). Еще по распоряжению Петра солдатам в походе выдавали в месяц 2 гарнца вина, что в пересчете на нашу меру веса дает 100 г в день. Но Воинский устав дал военнослужащим возможность выпивать уже по две чарки в день. К сожалению, трудно сейчас сказать, какого объема была та самая петровская чарка, но точная мера ей была, конечно. «Прошу, — писал Яков Брюс в 1708 году, — дабы прислали ко мне меру ведрам винному и пивному, что им ширина и глубина, и что в них кружек и чарок».

Вино, как и мясо, могло являться призом за выполнение боевых заданий или к празднику. В 1707 году 120 военнослужащих разных полков, «которые ходили в партию», получили в награду 5 ведер вина «на круг». И казенные выдачи вина вообще можно считать традиционными как раз для военного времени, для сражений, а особенно при блокадах и штурмах неприятельских крепостей «для ободрения армии, а паче в зимнее и в глубоко-осеннее время».

В порцион было включено и пиво, которое на польских зимних квартирах в Северной войне также приобреталось у местных жителей за «наличный расчет». Вначале Петр назначил каждому воину по 2 гарнца пива в день — около 4 литров! Право, с позиции сегодняшнего дня трудно представить солдата (и гражданского человека, впрочем), способного поглощать ежедневно так много этого легкоалкогольного напитка вперемешку к тому же с двумя чарками водки. Наверное, и в те поры решили, что дали пива многовато, и уже порция 1712 года сократила выдачу до одного гарнца, хотя незадолго до этого в некоторых полках солдаты могли осилить даже три гарнца в день! Норма в один гарнец была устойчивой и просуществовала долго.

Несмотря на официальные нормы, включавшие в порцион алкогольные напитки, существовала и борьба за трезвость солдатского быта, где наряду с некоторыми мерами предлагалось также заменять пиво сбитнем — старинным русским напитком, варившимся с имбирем и перцем. Вот что говорится о преимуществах этого напитка в Инструкции для морских служителей (1750 год): «Содержать сбитень полезней, ибо, когда заготовляется пиво, оное через краткое время скисало и вкус свой переменяло, что служителем давать было невозможно и по многому числу выливалось в море, а в сбитне того последовать уже не может, но что более стоит, то лучше; да и по свидетельству медицинской канцелярии тот сбитень явился в дачу много лучше и полезнее, нежели кислое пиво, и для тех резонов во всю кампанию удобнее производить сбитень».

Но в сухопутных войсках сбитень пили еще и раньше. В 1737 году в завоеванный Очаков отправили большую партию «целебных» продуктов для укрепления здоровья гарнизона, находившегося в неблагоприятных погодных условиях, а также плохо снабжавшийся пищей. Этими продуктами были вино (водка), уксус, который, как считалось, предупреждает цингу (он входил и в обыкновенный порцион), перец, лук, чеснок, а также сбитень, расценивавшийся как лекарственный напиток, потому что он содержал перец.

Немного позднее, в середине века, провиантские запасы, оставлявшиеся в русских крепостях, ожидавших долговременной осады, когда нужно было не только обеспечить защитника твердыни обыкновенной нормой, но и ввиду особой сложности, трудности положения дать ему усиленное питание, назывались сверхординарным провиантом. Крепостной запас по уставному положению включал в себя муку, крупу и соль, мясо — свежее, соленое, сушеное, «в говядине, баранине и ветчине», — лук, чеснок, хрен, масло сливочное (коровье), сало, рыбу, бобы и горох. Кроме того, в сверхординарный провиант крепостей включались непременно перец, уксус, вино и сбитень. А закончим справку о воинских напитках сообщением о том, что солдаты пили еще и квас, для приготовления которого им отдавалась негодная для печения хлебов комковая мука.

Масло, как мы помним, не входило ни в обыкновенный провиант, ни в порционный ассортимент. Однако в Польше полками приобреталось масло у обывателей, наверное, за свободные денежные суммы, остававшиеся в полковой казне после покупки основных продуктов. Тогда солдаты съедали по полфунта сливочного масла в день, которое могло заменяться свиным салом. Есть сведения, что коровье масло выдавалось военнослужащим как премия или подарок к Рождеству Христову — по 2 фунта на каждого. Что до масла постного, куда более употребимого, «демократичного», то его солдаты употребляли двух основных сортов — льняное и конопляное.

Не мог обойтись русский воин и без овощей. Мы уже знаем о пристрастии, например, к соленым огурцам даже представителей офицерского корпуса, но любовь к овощам рядового состава была известна всем армейским командирам, — устав, изданный при Павле I, требовал от воинских начальников внимательно следить за тем, чтобы рядовые «не объедались нездоровыми овощами и недозрелыми плодами». А печально известный прецедент «объедения» овощем, оказавшимся чрезвычайно вредным для здоровья русского солдата, зафиксирован нашим хорошим знакомым Болотовым. Этим «нездоровым» овощем был картофель, незнакомый простым нижним чинам российской армии до их пребывания на территории Прусского королевства. Вот что записал мемуарист: «…мы тут впервые увидели и узнали картофель, о котором огородном продукте мы до того и понятия не имели. Во всех ближних к нашему лагерю деревнях насеяны и насажены были его превеликие огороды, и как он около сего времени начал поспевать и годился уже к употреблению в пищу, то солдаты наши скоро об этом пронюхали, и в один миг очутился он во всех котлах варимый. Со всем тем, по необыкновенности сей пищи, не прошло без того, чтоб не сделаться от ней в армии болезней — и наиболее жестоких поносов, и армия наша за узнание сего плода принуждена была заплатить несколькими стами человек, умерших от сих болезней».

Действительно, прискорбный случай. Однако употребление в пищу овощей чаще оказывало действие оздоровительное, чем вредное. О целебных свойствах чеснока и лука, например, знали давно, и поэтому не случайно то, что гарнизонам только что завоеванных турецких крепостей посылались наряду с водкой и перцем лук и чеснок большими партиями. В 1737 году туда отправились транспорты с 1299 пудами лука и 1616 чеснока. Вина и уксуса, впрочем, тоже отвезли немало — 3972 и 9668 ведер того и другого «целительного» продукта.

Но не только чеснок и лук попадали на стол солдата в XVIII веке. Квартировавшие в Польше войска, как свидетельствуют провиантские ведомости 1707 года — прообраз накладных, — покупали у обывателей кроме хлеба, мяса, масла, сыра, сметаны, яиц, соли и вина еще и «зелень огородную»: капусту свежую и кислую, бураки (сахарную свеклу), петрушку, пастернак, хрен, лук, чеснок, репу и морковь. Эти вполне «интернациональные» по степени распространения в Европе огородные культуры дополняли солдатское меню и в период квартирования в России. Овощи или покупались воинами на рынке, или выращивались на огородах, примыкавших к их избам-казармам в слободах и существовавших до тех пор, пока каменная застройка больших городов не исключила подсобные хозяйства солдат и их семей как вносящие диссонанс в архитектурный облик.

Насколько обеднел бы ассортимент воинского питания, если бы из него полностью исключили рыбу, которую русское простонародье и аристократия всегда любили, которая водилась в изобилии в полноводных российских реках и которая заменяла людям мясо в дни постов. Уже упоминалось, что в 1695 году московские «гости» заготовили для войска, следующего к Азову, большое количество осетров, щук, судаков, лещей наряду с прочими съестными припасами. Позднее, в период «регулярства», рыба не входила ни в один из видов казенных провиантских дач официально, но есть сведения, что в 1709 году поставлялись на армию большие партии вяленых сазанов, судаков и щук, а в 1714 году урядникам и солдатам Вельяминова полка одновременно с основным провиантом давались и снетки, что ловились в Чудском озере. Но как часто употреблялась солдатами рыба, сказать трудно. Надо думать, что чаще ее ели в вяленом, копченом или соленом виде, поскольку свежая рыба не могла храниться в магазинах, но, впрочем, и нет сведений о том, что она туда когда-нибудь свозилась. Ее поставки на армию, скорее всего, были разовыми, периодическими, а поступала она на стол солдата, когда приобреталась им за собственные деньги на базаре.

Интересно побывать в рыбном ряду середины XVIII века, чтобы выяснить, что там почем. Итак, на рынке стольного Санкт-Петербурга в 1741 году осетрина и белужина «здешнего соления» стоила 4 копейки фунт, а хвосты и головы продавались по одной копейке. Тоже 4 копейки фунт стоили крупные сиги, а мелкие продавались всего лишь по копейке. Судак и щука ценились равно и стоили от 2 до 1,5 копейки фунт. Лещи отдавались рыбаками без взвешивания: крупный — 5 копеек, средний — по 3, а мелкие — по 1 копейке. За пуд семги продавцы просили 1 рубль 50 копеек. Сельди стоили от 1 копейки до деньги.

Имелась на рынке и икра. Хочешь черную, «засольную, добрую» — плати по 3 копейки за каждый фунт. А «паесная» стоила куда дороже — целых 5 копеек! Чтобы прикинуть, как часто мог есть икру солдат, скажем только то, что обыкновенно его дневной паек не стоил больше трех копеек, а жалованье пехотинца в год равнялось 10 рублям 80 копейкам.

В период же походной, лагерной жизни солдаты в основном были далеки от базаров, рынков, и тогда сам рынок приходил к воинам в лице торговцев-маркитантов, существовавших, без всякого сомнения, с тех самых пор, как появились армии. Как они, эти предприимчивые торговые люди, были заинтересованы в войске, так и армия не могла обойтись без маркитантов. Устав Петра I так говорит о важности их присутствия близ полков: «И понеже не довольно, чтоб при войске токмо один хлеб был, но надлежит и иные припасы съестные и питье иметь, того ради зело изрядно и потребно есть, когда многие маркетентеры при войске обретаются; тогда надлежит оных, сколько возможно, в привозе и отвозе защищать, понеже оные как питья, так и съестные припасы на продажу имеют… Кто дерзнет маркетентеров в отъезде и в привозе каким-нибудь образом грабить и обиды чинить, имеет жестоко наказан быть, дабы оные маркетентеры никакой причины не имели бояться таковые потребности привозить». Маркитантам в случае необходимости давали провожатых, а в лагере предоставлялись удобные места «позади» рот. Но, создавая условия для торговой деятельности, полковые власти строго требовали от харчевников, как иногда называли в России маркитантов, чтобы продаваемые ими товары не обладали высокой стоимостью. Регулирующее цены вмешательство не должно было вместе с тем доводить стоимость товара до минимума, — в этом случае у торговцев из-за отсутствия выгоды мог совершенно пропасть интерес иметь дело с войском.

Сохранилась «такса», назначенная администрацией для продажи маркитантами своих продуктов армии в 1738 году, когда еще шла война с Турцией. Видим, что торговец не мог продать ведро вина «российского», короче, водки, дороже 1 рубля 68 копеек. За ведро постного масла мог выручить только 2 рубля, за пуд коровьего масла ему бы заплатили 3 рубля — ровно столько, сколько за ведро меда. За ведро уксуса, так необходимого, чтобы предупредить цинготные заболевания, а заодно и улучшить вкус пищи, щей, к примеру, солдат бы заплатил 1 рубль 50 копеек. Фунт «говяжьего доброго мяса» стоил 1,5 копейки, — мы помним, что на петербургском рынке воин тоже не заплатил бы за мясо больше. Но вот фунт говядины «средней» стоил уже лишь 1 копейку, и в такой цене следует видеть, должно быть, уже вмешательство регулирующих факторов. Интересно то, что фунт свиного сала стоил в пять раз дороже мяса «среднего» — 5 копеек. Солдат мог себе позволить купить у маркитанта булку из пшеничной муки весом в 1 фунт за 2 копейки, а фунт блинов из гречневой муки обошелся бы воину в 1,5 копейки. Маркитанты могли продавать в полках и рыбу, причем не имели права требовать за фунт осетрины или белужины больше 5 копеек. Пуд икры «засольной» не мог быть продан дороже чем за 3 рубля, а фунт этого деликатеса стоил 7,5 копейки.

Трудно сегодня делать какие-либо выводы о том, насколько часто мог прибегать рядовой солдат к услугам маркитантов. Основными продуктами питания он снабжался от казны, а у харчевников брал иногда, наверное, мясо, овощи, изредка «господские» выпечные изделия — белый хлеб, к примеру, какие-нибудь пряники, ковриги. Основными потребителями маркитантских товаров были, конечно, офицеры, не снабжавшиеся хлебом, а вынужденные покупать продукты у торговцев. В походе же офицер без маркитанта попросту не мог бы обойтись, а харчевники, без всякого сомнения, с большей охотой имели дело с господами, куда лучше обеспеченными, чем нижние чины, не желавшими подчас вникать в суть торговой сделки, относившимися порой к своим деньгам небрежно, что давало маркитантам возможность неплохо зарабатывать на «нехозяйственности» иных господ. Солдаты же, считавшие не только каждую копейку, но и полушку (четверть копейки), сами часто прошедшие торговую «науку» в крестьянстве, вряд ли дали бы возможность маркитантам наживаться на себе.

О том, что маркитанты имели дело преимущественно с командными чинами армии, говорит и указ генерала Фермора, изданный в начале Семилетней войны. Говорилось, что необходимо в полку «иметь трактирщиков и хлебников, которые для офицеров стол и напитки содержать могли». Этим торговцам запрещалось «возвышать цены по своему произволу», но указ и защищал маркитантов в то же время, грозя офицерам, уклоняющимся от оплаты услуг торговцев, урезыванием их окладов наполовину и передачей денег в качестве компенсации за понесенный убыток харчевникам.

Но если рядовые реже, чем офицеры, приобретали у маркитантов основные продукты питания, то вино и пиво, привозившиеся ими к полкам, пользовались популярностью и в среде нижних чинов. Командование прекрасно понимало, что именно маркитанты в условиях походной, лагерной жизни способствовали распространению пагубной привычки в армии, и уже с самого начала века боролись с нею. Укажем хотя бы на два документа: в 1705 году царем был дан указ Федору Юрьевичу Ромодановскому, занимавшемуся провиантским снабжением, не допускать к полкам «шинкарей», продающих вино, но разрешать им торговать одними лишь безалкогольными напитками. Второе распоряжение родилось спустя два года, и автором его был Шереметев, писавший: «Шинки на ночь приказать запирать и объявить, чтоб вином и пивом, и медом и ренским, как пробьют тапту (вечернюю зарю. — С. К.), торговать не велеть, а кто будет продавать в такие часы, с тех будет взят штраф по 6 ефимков». В дальнейшем продажу алкогольных напитков в армии не ограничивали строгими указами, но за «пристойным» поведением подчиненных внимательно следили младшие их командиры, которым предписывалось не допускать солдат до пьянства.

С одной стороны, прилагаются усилия к нераспространению в армии пьянства, а с другой — за вином сохраняется значение продукта целительного или, во всяком случае, способствующего лучшему усвоению лекарств. Как-то Якову Брюсу написали: «При полевой артиллерии больных всегда бывает многое число, а вина и пива, в чем лекарства давать, при артиллерии не бывает, а покупать не на что, понеже на такие расходы денег из приказу артиллерии не присылается, а без вина и пива лекарства, хотя и давать, и в том пользы мало бывает, а лекарству только утрата».

Но водка, а также и пиво выдавались в 20—30-е годы и в «чистом» виде, без лекарств. Руководство «По скольку чего на человека надлежит варить в день» — приложение к Адмиралтейскому регламенту, которым пользовались в госпиталях как морских, так и сухопутных — однозначно говорит о том, что больным воинам полагалось в день по чарке вина и по кружке водки. Но уже документы 40-х годов говорят о том, что алкогольные напитки даются в госпиталях и лазаретах лишь по особому разрешению врача и только тем больным, «которым такая дача могла принести настоящую пользу». Но еще в 1737 году фельдмаршал Миних приказывал в период проведения Турецкой кампании иметь в каждом полку по три бочки водки (наряду с уксусом и перцем) для «пользования» больных солдат.

В елизаветинские и екатерининские времена больным солдатам вино и пиво в госпиталях все так же отпускают «по рассуждению» врачей, но вот с 1757 по 1764 год выписанным из лечебных заведений солдатам велено было давать в течение некоторого срока ежедневно сбитень, а если не было его, то по 2 чарки водки, что делалось для полного оздоровления воинов.

Однако на водку для укрепления здоровья вылечившихся солдат скоро было трудно изыскать денежные средства, и дачи эти отменили. В самом конце века, при Павле I, не говорится и о «чарке» в госпиталях даже по рекомендации врачей. В детально разработанной инструкции по питанию больных в артиллерийском госпитале (1799 год) видим, что «вино простое», то есть водка, упоминается лишь как составная часть лекарств или идет на припарки. В суточный же рацион больных артиллеристов входит только одна кружка «полпива» — пива облегченного, которое, судя по инструкции, настаивалось на хрене и сосновых шишках, наверное, для прибавления ему целебных свойств. По всей видимости, на протяжении XVIII века отношение к алкогольным напиткам, во всяком случае со стороны армейской администрации, претерпевало эволюцию. Во-первых, все понимали вред, наносимый рядовому составу войска (да и офицерскому корпусу) злоупотреблением спиртными напитками. Во-вторых, постоянные винные порции вели к истощению казны. И, в-третьих, медицина, должно быть, тоже разочаровалась в водке как средстве целительном. Результат — исключение вина из рациона госпитального больного.

Так получилось, что мы начали рассказ о питании находившихся на излечении с водки. Поговорим теперь и о других продуктах, что поддерживали силы больных и раненых в госпиталях и лазаретах. Вновь обратимся к Адмиралтейскому регламенту, который предлагает давать больным 1,5 фунта хлеба в день, в то время как обыкновенной нормой, мы помним, было 2 фунта. Но вот мяса больные съедали больше — три дня в неделю они ели по фунту в сутки, а четыре — по половине, то есть по 200 граммов. Интересно то, что не исключалось мясо и для постной пятницы. Четыре дня в неделю больные ели масло (неизвестно, правда, какое) — по 50 граммов. Отпускались им еще и крупы, овсяные и ячменные, а также соль. В общей сложности госпитальные постояльцы получали от казны провианта больше, чем здоровые солдаты. Чем обусловливалось это различие? Во-первых, конечно, тем, что за больным сохранялась лишь половина его денежного оклада, а другая оставалась в казне. Оставались казне и все его провиантские дачи на время нахождения в госпитале. Вот и получалось, что продукты питания теперь приобретались на «хлебные» деньги больного или раненого солдата, который как бы сам и доплачивал за усиленный паек. Кстати, Елизавета Петровна, понимавшая вместе с армейским командованием, как важна больному здоровая, питательная еда, распорядилась в 1757 году не удерживать у военнослужащих половины оклада во время лечения, а после возвращения в строй снабжать его еще и фунтом мяса (о водке мы уже говорили) в день. Но по воцарении Екатерины такие льготы были отменены — не хватало денег.

Но вернемся к Адмиралтейскому регламенту. В этом документе-инструкции, которым определялась жизнь пехотных и даже артиллерийских госпиталей и лазаретов довольно долго, рекомендовалось для больных «печеный хлеб и мясо свежее подряжать, и о том договариваться с промышленниками, чтоб ставили во весь год, сколько потребно будет, уставя среднюю цену». Давалась пища больным два раза в день. В осеннее и зимнее время рекомендовалось варить овсяную кашу или «яшную» со свежим маслом, а летом, «пока травы еще держаться могут», предлагалось кормить больных капустой, крапивой, «снитью» и другими овощами попеременно с кашами. Зелень обыкновенно выращивалась на лазаретных или госпитальных огородах. Тем больным, которые по докторскому определению не могли есть мясо, давались калачи с жидкой кашей.

Регламент советовал всегда держать при госпиталях квас и пиво, которые варились в госпитальной пивоварне, затем разливались в специальную посуду и ставились в погреб, на лед, во избежание прокисания. Предлагалось иметь при госпитале и несколько коров для доения молока, употреблявшегося больными в пищу, а также шедшее как компонент в лекарства. В целях экономии покупать для животных корм не рекомендовалось — их следовало кормить «дробинами», то есть отходами пивоваренного госпитального производства. А из других дополнявших в первой половине века инструкцию регламента документов узнаем, что в постные дни мясо заменялось в госпиталях и лазаретах рыбой, снетками, которых выдавалось по полфунта в день, а в праздничные и воскресные дни каша варилась более густой, чем в будни.

Со временем правила питания больных совершенствуются, дифференцированней становится подход к обеспечению пищей страдающих различными недугами. Шагнувшая вперед медицинская наука в конце века уже не рекомендует давать больным «вещей нежных», как-то: цыплят, яиц, молока, которое в основном в то время идет на припарки. Считалось, что пища должна быть простой, но питательной. «Слабым» больным давался легкий бульон без навара, «средние» могли есть уже наваристый бульон, а выздоравливающие получали мясо. Требовалось, чтобы говядину приобретали только высшего качества. То же условие соблюдалось и при покупке сливочного масла, а при отсутствии доброкачественного коровьего масла больным выдавали дополнительную порцию каши с мясом или крепкого бульона. Хлеб больным подавали «чистым и хорошо испеченным», а утром каждому наливали кружку сбитня: «слабым» он давался без горячего вина, а «прочим» — так называемый «морской», содержащий, видимо, алкогольные добавки. В общем, к концу века много внимания уделяется скорее не обилию пищи, а разнообразию и качеству продуктов.

Детально продуманная инструкция о питании больных артиллерийского госпиталя, о котором мы уже упоминали в связи с разговором об алкогольных напитках, родившаяся в 1799 году, являет собой как бы апогей эволюции госпитальной кухни. Здесь все больные уже разделены на четыре категории, если судить по количеству предлагаемых меню. Выздоравливающие могли претендовать на 1,5 фунта ржаного хлеба в день и на фунт «свежего, черкасского» мяса — в бульоне, в каше или приготовленного каким-либо иным способом. Масла сливочного получали они по 12 золотников — более 50 граммов. Круп гречневых давали им по полфунта — 200 граммов. Круп овсяных — четверть фунта — 100 граммов. Полагались им и соль, и кружка пива «хренового», и «крошево кислое», то есть овощная часть кислых щей.

Вторая категория больных, представленная «одержимыми венерической болезней», имела другой стол. Хлеб ржаной им уже не давали, и страдающие «францеватыми» или «французскими» заболеваниями, как говорили в то время, имели в день по две булки из пшеничной муки, весившие 250 граммов. Не из военного ли госпиталя вышло название «булка французская»? Круп этой категории больных отпускалось столько же, а вот мяса им давали вдвое меньше — только полфунта, или 200 граммов. Масло сливочное отпускалось им сполна.

Больным третьей категории можно было съесть только две «французские булки» и запить их кружкой молока. А вот «недужные» четвертой категории имели булки, полкружки молока, а другая половина кружки компенсировалась одной кружкой киселя.

В артиллерийском госпитале в щи для выздоравливающих клали крапиву, снетки, широко употреблялся лук репчатый, который шел не только в пищу, но и на припарки. Вообще фармакопея той поры использовала не только лук, но и молоко, и мед, и клюкву, масло постное, свиное сало, шедшее на мази.

Справку о госпитальной кухне закончим сообщением о посуде, которой пользовались больные. Пища для них варилась на 50 человек сразу в больших котлах, хорошо вылуженных, чтобы предупредить окисление меди, пошедшей на их изготовление. Котлы имели высокие стенки во избежание расплескивания горячей пищи во время носки из кухни в палаты. Для неходячих больных полагались оловянные персональные чашки, а другим, кто мог ходить, — одна чашка на семерых. Каждый больной имел свою деревянную тарелку и ложку, а нож выдавался на двух один. Сервиз госпитальных обитателей дополняли солонки из толстого стекла, а обеденные столы покрывались холстинными скатертями, к нижнему краю которых пришивалась длинная полоса полотна, использовавшаяся в качестве салфетки. Для тех больных, кто не мог подниматься с постели, ставили между кроватями один стол на семерых, на который и водружалась большая чашка с бульоном или кашей.

Коснемся теперь проблемы обеспечения провиантом семейных солдат. Мы помним, что около половины всех военнослужащих были женаты, и уже указ 1704 года при назначении провиантских дач различает женатых и холостых воинов. Семейным выдается от казны каждый год 5 четвертей хлеба (580 килограммов), а неженатым — только 3. Когда военнослужащий отправлялся в поход, оставляя «в домех», то есть на квартире, свою «половину», то ему начисляли обычный солдатский хлеб — 2 четверика в месяц, то есть примерно по 1 килограмму в день, — об этом уже достаточно говорилось. А жены служивых в их отсутствие имели право брать на себя и детей из «государевых житниц» оставшиеся 2 четверти ржи, которых им должно было хватить на год независимо от того, сколько человек в семье солдата. Всякая волокита в выдаче казенного провианта ставила порой детей и жен ушедшего в поход военнослужащего в крайне тяжелое положение. В 1707 году в государственных амбарах-магазинах не оказалось хлеба, и задержка в получении провианта привела к такому результату: писалось, что жены и дети солдат «помирают голодной смертью».

Интересно то, что сохранились распоряжения, тоже относящиеся к началу века, в которых содержались отказы в выдаче дополнительного хлеба тем солдатам, кто, не имея жен и детей, все-таки пытался выпросить у казны провианта для матерей и «сродников». Правительство, конечно, никак не могло пойти на такие издержки, хотя вряд ли имело к тому основания нравственного порядка: ведь, насильно забирая у родителей их сына, будущего, а может быть, и сегодняшнего кормильца, оно обрекало стариков на сильную нужду, лишая их поддержки.

А скоро, во всяком случае еще в течение Северной войны, перестают семейные снабжаться казенными двумя четвертями хлеба — правительство снимает с себя обязанности по прокорму жены солдата, и рекрут вынужден или оставлять супругу на прежнем месте жительства, в родной деревне или в городе, или везти ее к полку, не надеясь на казенную помощь. В 1764 году, правда, издали указ, где говорилось о необходимости снабжать хлебом жен молодых солдат в течение двух лет, «для новости… доколь еще не обзаводятся», но не говорилось, как много полагалось на женщин провианта. Но мера эта была, конечно, временной, а то и вовсе «неработающей» — в том же 1764 году издали «Инструкцию пехотного полка полковнику», где рекомендовалось командиру подыскать для жен солдат работу — вязание чулок, стирку, шитье палаток и прочее, — «чем может дать довольный случай к пропитанию и содержанию солдатских жен…». При чем же здесь казенный провиант? Дело спасения самих себя находилось в руках — умелых и сильных — подруг жизни русского солдата.

Совсем иным зато было отношение к детям солдата, по крайней мере к мальчикам. Здесь правительство проявляло заботу о тех, кто, по сути дела, должен был заменить в строю своих отцов. Если всякие свидетельства о выдаче провианта женам военнослужащих пропадают уже во втором десятилетии века, то тогда же появляются приказы снабжать мальчиков казенным хлебом. Вначале с 6—7-летнего возраста их кормила школа «для солдатских детей», отпуская на учеников по одному четверику ржи в месяц — ровно половину от настоящего солдатского «хлеба». А в середине века, а то и раньше выдается из казенных запасов провиант и для «дошкольников». Кроме ржаной муки получали «робятишки» еще и крупу.

Но, несмотря на казенные хлебные дачи для мальчиков, несмотря на разные побочные промыслы для женщин вне полка или предложенные командиром части, без личного хозяйства, чем-то напоминавшего хозяйство воина-профессионала XVI–XVII веков — стрельца, прокормиться семейному было очень трудно. Солдаты не только засаживали овощами огороды, но и держали домашних животных — на прокорм. В 1709 году в Шлиссельбурге пушкарь Иван Ростовский, украв у своего соседа свиней «и побив, держал то свиное мясо у себя, и с тем мясом был он пойман и винился». Но далеко не везде и не всегда получали воины возможность заводить свое хозяйство. Не была искоренена на протяжении века система наделения солдат жильем в домах гражданских жителей, где трудно, почти что невозможно было «ладить» и огород, и хлевы для скотины. А слободы постепенно заменяются большими казармами, не терпящими подсобных хозяйственных пристроек, которые возможны были при казармах-избах на малое число жильцов. Но в этих больших казармах нет больше места и для жен солдат, и для их детей. Значит, потихоньку отпадает и необходимость в собственном хозяйстве. В 1793 году, как уже говорилось, служба бессрочная ограничивается 25 годами, солдат еще может надеяться на то, что, выйдя в отставку, обзаведется и семьей, и каким-то «делом». Он все еще тот же, прежний воин-профессионал, но уже совсем не похож на стрельца — полупахаря, полуремесленника, полуторговца. Абсолютистское государство, полностью обеспечивая его всем необходимым в быту, сузило функции, задачи, деятельность представителей воинской корпорации до выполнения ими лишь чисто профессиональных обязанностей.

А закончим очерк об армейской кухне XVIII века небольшим сравнительным анализом солдатской провиантской нормы той поры с теперешним меню рядового и сержантского состава армии, для чего воспользуемся новейшими официальными данными. В суточный солдатский паек на первое место, как и прежде, поставлен хлеб, которого теперешний защитник нашей Родины съедает 850 граммов. Просто поразительно! Ведь это по сути дела прежняя провиантская норма, только теперь чуть меньше половины приходится на белый хлеб. Круп современному солдату дается по 125 граммов на день, немного больше, чем по обычной норме «давно забытых дней», но вот если сравнить эту дачу с той крупяной, что имела место в артиллерийском госпитале в 1799 году, то получится, что крупы здоровый солдат нынешней Русской армии имеет в два раза меньше, чем «старый» больной артиллерист. Мяса современный воин получает в день 175 граммов, и мы помним, что официальная денежная дача на мясо равнялась раньше 1,5 копейки в неделю, то есть на 409,5 грамма мяса. Но ведь в военное время «старому» солдату выдавалось по фунту мяса на день, что считалось вполне нормальным для воина той поры, должно быть, и в обычных условиях в мясоедные дни, но только он покупал этот продукт на собственные деньги. Вот и сравните: 175 граммов и 409,5 грамма! Не будем скрывать, нынешнему воину недостаток мяса компенсируют рыбой — по 100 граммов в день «без головы» (!), а также 30 граммов животных жиров. Масла же в теперешних полках дают по 30 граммов человеку на день, и мы не знаем, сколько съедали этого продукта воины Петра, Елизаветы, Павла в обычных условиях, но вот в госпитале им давали, как мы помним, по 50 граммов в сутки коровьего масла, зато совершенно лишали больных и здоровых того времени сахара, а этого продукта «наш» солдат имеет 70 граммов в день.

Ровно столько же, сколько имеет воин хлеба, получает он «от казны» и овощей — 850 граммов, разнообразных, — картофель, капуста, свекла, морковь, лук, зелень, помидоры. Мы прекрасно знаем, что и четверть тысячелетия назад русские солдаты не могли представить свой стол без овощей, но как много употребляли они их в пищу, сказать трудно. Наверное, немало — овощи продавались в России по очень низкой цене. Не знаем мы и как много ели прежде яиц, но узнали, что с 1 января 1991 года солдат съедает по 4 яйца в неделю и выпивает 100 граммов молока в день.

Но предложенный выше анализ не может дать ясных представлений о том, был ли более сытым, чем современный, прежний солдат. По-видимому, никогда и не удастся провести более или менее достоверное сравнение. Нужно было бы учесть огромное количество различных факторов. К примеру, следовало бы учесть и своевременность доставок провианта в часть — любая задержка заставляла военнослужащих голодать. Потом лишь очень приблизительно можно сравнить калорийность продуктов питания XVIII века и теперешних. Нужно достоверно знать потребность человека той поры, требовавшийся ему объем калорий, даже уровень расхода полученной энергии. Скажем лишь, что средний рост рекрутов, принимавшихся на сборных пунктах в середине XVIII века, как свидетельствуют документы, был 2 аршина и 5 вершков, что в пересчете на современные меры даст 164 сантиметра, и запрещалось записывать в солдаты тех, чей рост не достигал 2 аршин 2 вершков! Безусловно, за время, протекшее после Северной, Семилетней, турецких войн, мы хорошенько подросли, а значит, съедать положено нам больше. Но больше ли мы съедаем?

Теперешние защитники Отечества практически лишены (с их мизерным денежным жалованьем) возможности докупать что-либо из продуктов за свой счет. Иным же был оклад у профессионала-воина позапрошлого столетия. К рассмотрению системы денежного довольствия мы сейчас и переходим.

Деньги — нервы войны. Эта истина была известна людям, наверное, уже в те времена, когда только появились деньги, именно они давали возможность приобретать оружие, лошадей, а значит, и корм для них, покупать на войско продукты питания, строить и покупать корабли, сооружать крепости, делать дороги. Деньгами можно было откупиться от побеждающей вражеской армии и тем самым предотвратить разорение страны, деньгами подкупались дипломаты враждебных держав, способные изменить ход военных действий, ответственные военные чины, изобретатели, хранившие секреты. За деньги нанимались целые армии, и, как только кончались деньги, шедшие в уплату воинского мастерства наемника, войска отказывались подчиняться, боевые действия прекращались, но появлялся представитель вчерашних противников, обещая награду, — и наемные полки переходили в противоположный лагерь. Нет, такие высокие понятия, как интересы родного города, государства, нации или просто Родины, всегда существовали, но кроме этого воин если и не ждал от своего участия в сражениях выгод чисто денежных, если и не видел в них способ обогащения, то, во всяком случае, он должен был поддерживать свои силы, должен был обладать хорошим вооружением, жить в относительно сносных условиях, а для всего этого требовались деньги.

Издавна на Руси, да и в Западной Европе, воинскую службу несли свободные сословия за жалованье. Эпоха феодализма основной формой оплаты воинских услуг сделала наделение «служилого человека» землей, с которой он и кормился. Земля, данная «слуге», и называлась нашими пращурами жалованьем.

При Иване Грозном ратные люди поместного войска получали за свою службу московскому государю и землю, и денежное жалованье, а вот стрельцы, которые набирались из простонародья, получали от казны лишь денежное обеспечение — по 4 рубля в год. Но уже в XVII веке поместье вообще перестает на практике являться основой материального обеспечения дворян и детей боярских — такой основой постепенно становится денежный оклад. Однако правительство не имело возможности обеспечить всех дворян служилых, которые обязаны были являться к войску «конны, оружны и людны», деньгами. Часто оклады им назначались в зависимости от количества их поместных земель, что даны были или лично им, или их предкам за службу.

Но очень различными были оклады и «простых» ратных людей. Еще незадолго до петровских реформ, например, артиллеристы (московские пушкари) получали в год: один — 16,5 рубля, другой — 15, третий — 13 и так далее до 4 рублей годового оклада. То есть повторялась картина, подобная наблюдаемой нами при знакомстве с пушкарскими хлебными дачами, когда выдавалось одной и той же категории воинов от 8 до 22 четвертей ржи в год. Похоже, что на величину оклада влиял срок службы солдата, а значит, и его опытность, и город, в котором он служил, и, возможно, наличие у некоторых земельных наделов, дававшихся государем в уплату за службу. Вот взять, к примеру, историю с просьбой брянских пушкарей, что в 1668 году, недополучив жалованья за половину срока (выдавался оклад два раза в год), подали челобитье с просьбой заплатить и за другую половину. Но в ответ местные власти получили из Москвы приказ: «Городовых пушкарей вместо своего государева денежного и хлебного жалованья устроить землями из порозжих».

И таких «помещиков» из простых ратных людей немало было во второй половине XVII века. И если имелись «порозжие», незанятые земли, то ими и снабжались воины. Как-то раз жалованье не привезли сразу 68 валуйским пушкарям. Им, правда, вскоре послали половину, а за оставленные в казне деньги «устроили» участками земли, по 14 четвертей каждый, заменившими и жалованье, и хлеб. Понятно, что такая смешанная система довольствия военнослужащих не вела ни к чему хорошему: воин, обремененный хозяйственными заботами, — а в подобном положении находились и стрельцы, вынужденные заниматься торговлей и промыслами, — попросту терял квалификацию.

Но, повторим, к концу XVII века, еще до реформ Петра, поместная система довольствия войск постепенно отмирает и жалованье денежное как бы оттесняет «землю». Господство денежной формы обеспечения выявляется и в следующих, сказали бы некоторые, мелочах. Рядовые воины получают наградные (по 1 рублю) к Рождеству Христову, в 1689 году награждали солдат деньгами «для вечного с королем польским миру и христианского покою», за участие в некоторых кампаниях. Даются единовременные «вспомоществования» пострадавшим от пожара ратным людям, просто «для скудости», денщикам воинских начальников выдавали по 1–2 рубля в год «на сапоги». Просили некоторые и наград за долголетнюю службу.

Порядок раздачи денежного жалованья и в допетровское время обставлялся правилами, где предписывалось отмечать каждую дачу в расходных книгах, «всякому человеку особой статьей», с обязательной распиской получателя. А в том случае, если воин находился в длительном походе, его жалованье могла получать жена, но лишь по особому разрешению начальства после подачи челобитной — денежный оклад часто был единственным источником благосостояния всей семьи стрельца, пушкаря, солдата или, по крайней мере, основным. Заслуженные супругом окладные деньги получала вдова в случае гибели мужа и при этом еще могла надеяться на небольшое подспорье для погребения и на помин.

Правительство, обязавшись довольствовать «слуг» своих деньгами, в свою очередь обязывало их самих относиться к полученным деньгам по-хозяйски, бережно. Вот какой наказ был дан заступающему на должность тюменского воеводы стольнику Тухачевскому в 1699 году: «…беречь накрепко, чтоб служилые люди зернью великого государя жалованье не проигрывали и не пропивали, и никому в посулах и в поминках не рознашивали, и чтоб у служилых людей из жалованья на Тюмени никому никакого вычету отнюдь не было; а которой служилой человек учнет государево жалованье проигрывать, и себя обнажит всякой нужной потребе, и к службе и к походу воинскому за скудостью запасов ружей и лошадей негоден, и такому за то чинить наказание жестокое, смотря по вине, а буде, совсем не исправится, такова отправлять и сажать на пашню, в какую работу пристойно, а на его место поверстать его свойственника или кто будет достоин». Понятно, что, ратуя за интересы воина, стремясь обеспечить его материальное положение, оградить от нищеты, правительство преследовало параллельно и соблюдение собственных интересов, интересов всего государства, защиту которого мог обеспечить не просто смелый, хорошо обученный, но и сытый воин.

Но вот стремительным потоком ворвались в размеренный порядок российской жизни петровские преобразования. В 1699 году, в самый начальный период формирования регулярной армии, Петр I учреждает Бурмистерскую палату, в ведомство которой передается наблюдение за большей частью государственных доходов — подворная (стрелецкая) подать и оброки, таможенные и кабацкие сборы. С момента учреждения Палаты теряют былое значение многие старые приказы, многие же просто уничтожаются. Реформатору была необходима жестокоцентрализованная организация денежных сборов. «Деньги — нервы войны», — не уставал повторять государь, и уже в 1700 году был образован новый Приказ.

Военный приказ, задачей которого стало обеспечение армии обмундированием и жалованьем, возглавил князь Я. Ф. Долгоруков, получивший неизвестный прежде титул — генерал-комиссар. Вскоре за учреждением Сената (1711 год) Военный приказ по титулу своего руководителя начинает называться Комиссариатом. За ним-то на протяжении века и сохраняется значение высшего административного органа армии с обязанностью распоряжаться всеми расходами на содержание русских войск и заготовление различных припасов. Особо снабжались артиллеристы, имевшие свое обособленное управление: вначале Приказ артиллерии, а позже Канцелярию главной артиллерии и фортификации, ведавшую обеспечением еще и всех инженерных чинов.

Мы больше не станем касаться устройства государственных финансовых учреждений — наша задача рассмотреть систему наделения военнослужащих деньгами, разные статьи дохода и расхода материальных средств солдат и офицеров, попытаться определить, насколько могли быть удовлетворены потребности воинов казенным денежным окладом.

Начнем с рассказа о рекрутском жалованье. Мы уже знаем, что помещик, отправивший на службу новобранца, бывшего до этого его крепостным, являлся первым провиантмейстером рекрута, но и не только им, но и первым комиссаром приверстанного. Еще в последние годы XVII века помещик был обязан кроме хлеба и одежды дать отправленному к войску «на подъем по рублю да в полках по другому рублю человеку». Но уже в 1719 году публикуется указ, требующий начислять рекруту полное солдатское жалованье с момента «приверстания».

Однако каким бы дельным ни был этот указ, нашелся и в нем изъян — жалованье новобранцу хоть и назначалось, но получить он мог его лишь по истечении выслуженного срока, и порядок этот крылся еще в системе допетровского довольствия армии, когда ратные люди, прослужив полгода, получали от казны заслуженное. При Петре осуществляется переход от полугодовой оплаты «труда» военнослужащих к потретной, то есть за четыре месяца.

Переход этот не являлся пустой формальностью, но вызван к жизни он был рядом веских причин. Прежняя, полугодовая дача, когда военнослужащий становился обладателем относительно большой суммы денег, как бы располагала стрельца, пушкаря, солдата к излишним тратам, к быстрому «спусканию» оклада. Но лишившийся всех денег воин «скудел», боеспособность его понижалась, а армия была, о чем уже говорилось, заинтересована лишь в хорошо обеспеченном солдате. В уставе генерала Адама Вейде — попытке создания свода регламентаций русской военной жизни при помощи компиляций из европейских уставов — вообще предлагается организовать раздачу денег понедельно: «…и дабы солдаты свои деньги не пропили или инако коим способом не растеряли, и того ради им от капитанов не помесячно, но по вся недели или дважды на неделю заплата чинится».

Никто не спорит, частые выдачи окладных денег небольшими порциями были бы весьма удобны для солдата, но реализоваться это предложение не могло: приходилось бы тратить много средств на перевозку монеты, в то время как полки были разбросаны на широких российских просторах, немало времени потребовалось бы на раздачу внутри полка, на процедуру выдачи. Короче, предложение Вейде никак не подходило, но потретные выдачи все же были узаконены и просуществовали весь XVIII век.

Возвращаясь к рекрутам, скажем, что именно необходимость отслужить четыре месяца со дня «приверстания», а после этого претендовать на жалованье и ставила их в тяжелое положение. Как раз на неоплаченный, первый срок службы, когда новобранец, попадая в непривычные для него условия, находился в дороге, на пути к полку, без хорошо организованного питания, и выпадали трудности. Вот поэтому своевременно снабдить рекрута денежным жалованьем, на которое могли покупаться продукты питания, являлось важной мерой, способной предупредить побег. В 1738 году Миних так аргументировал эту необходимость: «…понеже всем известно, что не токмо трех недель, но и трех дней без пропитания никому прожить невозможно (имели место трехнедельные задержки в выдаче рекрутских денег. — С. К.), и поэтому может быть от рекрутов воровство и побег из службы умножится; того ради сим нашим указом подтверждаем: под жестоким истязанием на галеры впредь рекрутам жалованье и провиант производить с определения их в указные времена, не продолжая за срок ни единого дня». Одновременно с этой мерой проводилась и другая: по приводе рекрутов в полк жалованье им выплачивалось не по третям, а спустя выслуженный месяц, что делалось, пока молодой солдат не устраивался на новом месте жительства, не втягивался в службу, в армейский быт, диктовавший правильное отношение к окладным деньгам. Что же касается размера жалованья, выдававшегося новобранцу, то, например, у артиллеристов, не прошедших «науку» и, значит, не ставших еще полноценными воинами, оно было в среднем в два раза меньше обычного, но в пехоте и кавалерии молодые солдаты снабжались одинаково со старослужащими.

В 1758 году правила обеспечения рекрутов деньгами еще более усовершенствовались. С «отдатчиков», то есть с помещиков, по-прежнему берутся некоторые суммы на новобранца, но этих денег рекруту должно было хватить не более как на время пребывания в местах сбора. Едва заканчивались эти деньги, за чем ответственные чины обязаны были внимательно следить, рекрут сразу же становился на казенное довольствие, которое не только равнялось обыкновенному солдатскому, но и выдавалось уже не по истечении месяца, но даже и вперед. Кроме этого выделялись особые средства для найма подвод, транспортировавших вещи новобранцев, припасы, перевозивших больных новобранцев, а для последних на усиленное питание спускалось от казны еще по 3 копейки в день. Как видим, в отношении снабжения новобранцев имел место постоянный прогресс.

Прежде чем мы узнаем, как много денег имели в распоряжении своем солдаты и офицеры, опишем кратко способы, к которым прибегало правительство России для изыскания денежных средств на армию. Итак, основным источником государственных доходов был в начале «регулярства» прямой налог — подворная подать, замененная в 20-е годы на подать подушную. Но Северная война, потребовавшая колоссальных расходов, вынудила правительство Петра изыскивать источники другие — в ином случае войско не только оказалось бы неодетым и голодным, но и попросту невооруженным, поскольку большие партии стрелкового оружия приобретались за границей. Таможенные и кабацкие сборы, пошлина с купеческих сделок, взятая в казну продажа соли, государственная монополия на торговлю табаком, дегтем, мылом, рыбьим жиром, щетиной, салом, налог на «венечные памяти», гербовая бумага, деньги, заплаченные купцами за освобождение от воинской повинности, пресловутые деньги за право ношения бороды, широкое использование монастырских и помещичьих средств — все это было теми ручейками, которые, стекаясь, превращались в реку финансирования нового, регулярного войска, воевавшего с опасным врагом России.

С учреждением губерний сбор подати возлагается на губернаторов, которые в 1711 году приняли под свою финансовую опеку и полки, назначив к каждому по особому комиссару. Эти комиссары, прибыв в войсковую часть, вначале проверяли личный состав полка и всю материальную часть — определялась потребность в том или ином количестве денежных средств. Собранные с населения губернии деньги частью направлялись в центральные госучреждения, где на войско заготавливалось и оружие, и амуниция, и сукна для пошива мундиров, но часть денег на выдачу жалованья, а иногда и на провиант шла прямо в полк. Этот порядок имел немало достоинств: получая все готовое, полки были освобождены от многих финансовых и хозяйственных забот, и командование, не теряя времени, могло уделять все внимание боевой подготовке части.

Но вот была проведена основательная, подробная перепись населения, обнаружившая полмиллиона «податных душ», ранее не учтенных, и правительство Петра I решило, что будет выгоднее подать собирать не со двора, а с «души», что значительно увеличило бы доходы государственной казны. А поскольку большая часть сборов все равно была «съедена» армией, то уже упоминавшимся Плакатом на войско возлагались функции по контролю за сбором подушной подати. Считалось, что армия, расставленная по деревням, собирая на себя и хлеб (о чем уже говорилось), и деньги, выполнит функции сборщика, как никто иной.

И вот с 1724 года в помощь земскому комиссару назначались от полка особые счетчики, непосредственный контроль осуществлял и сам полковник с авторитетной комиссией, состоящей из офицеров части. Деньги по мере поступления ссыпались в мешки, которые запечатывались печатями счетчиков, снабжались ярлыками с указанием их фамилий и размера денежной суммы. После этого мешки складывались в бочки, запечатанные уже печатями полковников и земских комиссаров. И тот и другой имели по экземпляру окладных книг, где указывались все входившие в район полка деревни. Открываться бочка могла лишь в присутствии обоих: и полковника и комиссара.

На самом деле Плакат хоть и гарантировал бесперебойный, полный сбор подушной подати, но какой ценой это достигалось? Уже немало говорилось о том, к каким злоупотреблениям привело расширение прав армии в отношении сбора хлеба, как стеснены были сельские жители проживанием полков в деревнях. Та же самая история повторилась и в непосредственном сборе денег полками — злоупотреблениям не было конца. К тому же, отдавая немало времени и сил «непрофессиональным» занятиям, полки почти забыли о боевой подготовке, упала дисциплина. Но мы помним, что в 1727 году полки выводятся из деревень, однако полностью участие войск в сборе денег с населения окончательно устраняется лишь при Минихе, в 1736 году. Подушный сбор с этого времени возлагается на губернаторов и воевод, но в помощь им даются отставные штаб- и обер-офицеры. Профессиональная армия России «очищалась» от несвойственных ей функций и занятий постепенно, медленно, но вместе с тем и неуклонно.

Итак, на местах, то есть в районах, к которым был приписан тот или иной полк, деньги уже собрали, вычтены те, что идут в центральные госучреждения. Требуется вывезти суммы для раздачи окладов, но операция эта только на первый взгляд представлялась простой. Во-первых, полк должен был на собственные средства подрядить подводы, наем которых стоил немало. Семеновский полк, к примеру, посылая команду за третным жалованьем (в середине века — 74 тысячи рублей), комплектовал целый обоз из семидесяти подвод — медная монета занимала большой объем. Чтобы уложить все деньги, требовалось заготовить еще и 500 бочонков, много веревок и рогож для упаковки. Необходимо было обезопасить переправку денег, и для этой цели обозу придавался сильный конвой из солдат полка. Понятно, что большой, тяжелый обоз в условиях русского бездорожья, при частых остановках для исправления поломок редко доходил до полка в назначенный срок, что и служило одной из главных причин несвоевременной выдачи жалованья воинам. Примерно с половины века, правда, полки испробовали новую (но в общем-то известную уже давно!) систему получения денег: с помощью векселей или переводом. Тем лицам, которые способны были предоставить части большую сумму денег на месте расположения полка, — для семеновцев, как мы помним, это Петербург, — отчислялся один процент за услуги. Невыгодами этого способа являлись увеличившиеся расчеты и долгая переписка.

Но вот деньги уже в полку. Строгая инструкция в этом случае приказывала поступать следующим образом: «Когда откуда денежная казна привезена будет, то при снятии с возов сверх определенного казначея, быть самому обер-штер-кригскомиссару, дабы в том каких ущербов и от того в происшедших непорядках следствия быть не могло. При том и того наблюдать, как скоро денежная казна привезена будет, чтоб прибывшие с нею подводы отпущены были того ж дня, а прибывших в конвое, как скоро та денежная казна на счет принята будет, того ж, а по крайней мере на другой день, под штрафом взыскания с того, кем удержаны будут, тому конвою и подводам каждому человеку по 10 копеек на день». Как видим, простой и «транспорта», и людей не допускался. И еще два слова по поводу рачительности, бережливости наших соотечественников того времени: когда бочки, рогожи и даже веревки, использовавшиеся для возки денег, приходили в негодность, их старались не выбрасывать, но публиковали объявления и продавали тару всем желающим, «ища казенной прибыли». Выручка записывалась на баланс полка, давая в дальнейшем возможность пускать «излишние» деньги на приобретение нижним чинам лишней пары белья, на содержание лазарета, на дополнительный провиант.

Итак, казна прибыла в полк, бочки открыты, деньги пересчитаны. Теперь можно было бы, наверное, раздать их военнослужащим? Нет, раздаче предшествовал полковой смотр, который должен был выявить, насколько тот или иной чин заслуживает того, чтобы быть удовлетворенным «государевым» жалованьем. К выдаче оклада основание давало не просто истечение срока, но именно служба, и к тому же беспорочная.

Смотр обычно проводил обер-штер-кригскомиссар, который, как говорилось, «имеет под своим смотрением денежную казну, как на заплату вышним и нижним служителям жалованья, так и на приуготовление всяких к тому принадлежащих мундирных и амуничных вещей». Его обязанностью был по сути дела контроль за финансами полков, находившихся в распоряжении полковых казначеев и комиссаров. Прибыв в полк, контролер или ревизор без излишнего напоминания получал от командира точные поименные списки части, где были указаны все умершие, прикомандированные, больные и т. д. Ему вручались табели, где имелись сведения обо всем полковом имуществе. А ведь каждая вещь в войске вплоть до гвоздя имела свой срок службы, поэтому обер-штер-кригскомиссар и должен был вникнуть во все операции по замене негодного, отслужившего срок имущества, согласиться или отвергнуть незаконные траты, назначить суммы для замены, для «построения» вещей. Ревизор исчислял и оставшуюся казну.

Не довольствуясь одной лишь проверкой финчасти и хозяйства полка, инспектор приступал к непосредственному осмотру всего имущества. При этом важно было, если вещи изготавливались в самой части, а не получались извне, определить, насколько соответствуют они уставным требованиям. Особенно это касалось одежды воинов, шившейся после 1731 года полковыми портными. Проверялась добротность амуниции, состояние оружия.

Порядок полковых смотров, предшествовавших раздаче жалованья, — это мера, получившая право на долгое существование еще в период Северной войны. При Петре I комиссар, проводя смотр, спрашивал у рядовых в отсутствие офицеров, насколько полно удовлетворяются они провиантом, мундирными вещами, нет ли каких-либо незаконных вычетов из их жалованья, «с таким притом объявлением, чтоб показывали самую истину и ни за кого в том напрасной жалобы не чинили».

Подобные меры требовались для того, чтобы выяснить степень заслуги воинов, в основном командных чинов. Если обер-штер-кригскомиссаром выяснялось, что по вине того или иного офицера происходила какая-нибудь «казенная утрата», то наказание выражалось в частичном, а то и в полном лишении жалованья. Итак, смотр заканчивался выдачей заслуженной части окладов. Для этой цели заводились расходные книги, прошнурованные, заверенные печатью, в которых каждый получатель расписывался за прием денег. Казначеям предписывалось производить раздачу, «не задерживая никого нималого времени», а также остерегаться, чтоб по прихотям одному все медной, а другим серебряной монетой выдачи чинено не было, и тем один перед другим в обиде не оставался». Во время пребывания русской армии за границей воинам выдавалось жалованье валютой. Произведя раздачу, казначей был обязан хранить книги с чрезвычайной бережливостью. В том случае, если книга оказывалась в результате небрежности попорченной мышами, то с казначея взыскивали штраф, находившиеся же при документах канцелярские служители или писари подвергались «штрафу на теле», как образно выразился военный законодатель середины века. Но если финансовые документы съедались мышами или сгорали в огне при пожаре помещений по умыслу ответственных лиц, чтобы скрыть, к примеру, растрату, то с виновными поступали чрезвычайно строго. Кстати сказать, уличенный уже не в порче книг, но в самой растрате казенных денег офицер при отсутствии наличных денег вынужден был лишиться недвижимости: его имение — символ его верной службы государю! — описывалось и продавалось, а деньги шли на возмещение убытков.

В каждом полку даже после раздачи окладных денег имелась так называемая запасная казна, которая по временам могла тратиться на самые разные нужды — на провиант, на подряд подвод, на погребение воинов. И если не имелось постоянного помещения для хранения казны — в походе, к примеру, в лагере, — то деньги держали в фурмане — крытой телеге, в бочках с ярлыками, «за печатями» казначеев или комиссаров. Правда, еще в 1738 году поступило распоряжение держать деньги не в мешках и бочках, а в «довольно крепких железных или в довольно окованных сундуках под крепкими замками. К полковой казне — хранилась ли она в фурмане, в избе, в мешке, в сундуке — приставлялся караул.

Выше говорилось о том, как тщательно относились к раздаче денег, боясь пропустить кого-либо в именном списке, — от своевременного получения оклада зависело материальное положение не только самого солдата и даже офицера, но и членов их семей, если таковые имелись. Уже говорилось, что еще в XVII веке в случае отсутствия кормильца, отправившегося, например, в длительный поход, оклад его мог поступать в распоряжение жен. И практика эта перенесена была в следующее столетие. В 1707 году жены московских пушкарей, отбывших в поход, подали коллективную челобитную дьяку с просьбой выдать им из окладов их мужей «по рублю, и по два, и по три, потому что де они от пожарного разорения скитаются меж двор и помирают с робятишки голодною смертию, а прокормитца им нечем».

Но если в случае пребывания солдата в походе женам выдавались их оклады только по подаче челобитной и по особому разрешению, то в случае нахождения военнослужащего во вражеском плену жалованье плененных, если не было известно достоверно, что воин погиб в бою, уже безоговорочно поступало в распоряжение семей. Несемейные же могли получить все окладные деньги, зачислявшиеся на их счет в течение всего времени пребывания в плену, возвратившись на Родину.

Выше мы рассмотрели «технику» довольствия полков финансами, а теперь нам предстоит подробнее приглядеться к окладу военнослужащих, определить размер жалованья воинов разных категорий, охарактеризовать статьи расходов, вычетов и источники окладных прибавок. И начнем мы с офицерского оклада.

Сразу скажем, что вся первая четверть века четко разделяет жалованье командиров на оклады русские и иноземческие, и последние были выше. Чем обусловливалась дискриминация русских офицеров? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вспомнить, что русское войско пользовалось услугами иностранцев еще задолго до введения «регулярства». В XVII веке поступающий на «государеву» службу иноземец получал вначале так называемое жалованье «за выезд». Известному Патрику Гордону, например, который приехал в Россию в чине майора в 1661 году, в благодарность за решение служить русскому царю выдали сразу 25 рублей подъемных (сумма немалая!), да соболей на такую же сумму, а также 4 локтя[13] полотна и 8 локтей камки[14]. Такое жалованье (по ассортименту) получили все спутники Гордона соразмерно чинам.

Но наиболее интенсивный наплыв иностранных военнослужащих начинается с 1702 года, после опубликования манифеста Петра I, приглашавшего на службу в русскую армию всех желающих. Целью преобразователя было желание обеспечить российское войско высококвалифицированными специалистами, и царя в первую очередь интересовали знатоки артиллерийского дела, фортификации, минеры. Но Приказ артиллерии, в ведомстве которого и находились эти отрасли военного искусства, в процессе подбора по-настоящему опытных, знающих специалистов проявлял пассивность. А царь Петр был очарован Европой настолько, что уже в первые годы Северной войны нужных русской армии офицеров подыскивали иностранцы, вообще далекие от военного дела. Так, капитуляции (договоры) заключал за границей тайный советник фон Паткуль, которому Петр I очень доверял. Но при вербовке Паткулем офицеров развивались обыкновенно пункты условий, касавшиеся главным образом материальных выгод нанимавшегося, а про обязанности почти не упоминалось. В 1704 году Паткуль сообщал в Приказ артиллерии, что в Лейпциге некто Климент Плюмке, служивший у курфюрста Бранденбургского «огневым мастером год, пушкарем пять лет, снасти оберегателем пять лет, дал слово великому государю служить и к Москве ехать». Как видим, Плюмке имел в «Бранденбургии» всего лишь чин рядового, но фон Паткуль, «радеющий» за интересы России, оговаривает для своего протеже чин поручика, да еще «с надеждою, что после одного минувшего году ему гауптманский чин и обыкновенное капитанское жалованье дано будет, ныне же ему месячное поручиково жалованье по 15 рублей от того дни, как сей договор состоится». То есть проходило еще несколько месяцев, прежде чем завербованный мог добраться из Бранденбурга до Москвы, а жалованье этому новоиспеченному поручику шло. Но реформатора, как видно, такое положение дел вполне устраивало — он очень верил в то, что без иностранцев шведов ему не одолеть. А часто прием иноземных специалистов основывался на их личных заявлениях о своих способностях и достоинствах. В свою очередь завербованным и еще ничем не отличившимся офицерам поручалось звать других и везти их с собой в Россию, что и обусловливало появление в русской армии разного рода авантюристов, не имевших нужных знаний и навыков.

Нетрудно догадаться, что основным мотивом, заставлявшим иностранных военнослужащих перебираться в Россию, было повышенное в сравнении с окладами прочих европейских армий денежное жалованье, обещанное Петром I иноземцам. «Каждый генерал, — писал царь, — или офицер у иных областей совершенно в поле служит, такмо степенью выше оных в нашей службе принят и по уставу заплату иметь будет, якоже, наприклад, который в иных странах в совершенной службе маеор был, тот в нашей службе подполковник» и т. д. И эта выдержка из петровского манифеста интересна тем, что дает намек на наличие в сфере денежных окладов русской армии каких-то аналогий с общеевропейскими окладными стандартами. А иначе как бы мог определиться иностранец при выборе, где ему служить, если бы ориентировался лишь по своей, европейской школе?

Но часто зачисление на русскую службу давало предприимчивому иноземцу, не побоявшемуся хлопот с переездом, повышение не на один чин, как обещалось в манифесте, а даже на два-три, причем оговаривались и перспективы дальнейшего продвижения. Такую карьеру делали в основном артиллеристы. Если судить по денежной ведомости за 1706 год, дающей возможность сравнить оклад «выезжего» с момента приезда, то окажется, что все иноземцы сумели увеличить размеры своих окладов в 2–6 раз! И, как правило, начинали расти они уже по истечении двух лет службы. Например, голландец Ричард Греве в 1698 году был принят в русскую артиллерию бомбардиром с окладом 5 рублей 25 алтын 5 денег в месяц, а в 1706 году мы видим его уже в чине майора с месячным окладом 33 рубля 11 алтын. Яган Гинтер поступил на службу огнестрельным бомбардиром, оговаривая для себя 24 рубля в месяц, а через семь лет он обзавелся уже чином подполковника и окладом 68 рублей.

А если сравнить оклады иноземцев и русских офицеров в первый период Северной войны, то увидим, что жалованье «выезжих» в среднем в два раза превосходило «русские» оклады. Майор пехотный и драгунский (в пехоте и кавалерии получали одинаково) из иностранцев имеет в год 300 рублей оклада, а русские только 140 рублей. Иноземец-капитан мог требовать от государя 216 рублей каждый год, а русский только 100. Выезжий поручик получал 120 рублей, что было больше русского капитанского оклада, а поручик «доморощенный» только 80.

Неужели одним высоким профессиональным мастерством, на которое Петр возлагал надежды, можно объяснить значительный приоритет «выезжих» при получении жалованья? Неужели и кавалеристы, и пехотинцы-иностранцы несли с собой из-за границы какие-то незнакомые России прежде секреты воинского искусства, на что можно было еще надеяться при приеме в русскую службу представителей «технических» родов войск? По всей видимости, и от пехотных, и кавалерийских офицеров ждали мно-того, но не только этими соображениями руководствовалась администрация при назначении иностранцам повышенных окладов. Дело в том, что подавляющее большинство русских офицеров были дворянами, землевладельцами, помещиками, и пониженное в сравнении с иноземскими окладами их жалованье, по старинному, традиционному убеждению государственных властей, компенсировалось, дополнялось результатами обработки выданных им когда-то поместных земель, которых не было у иностранцев.

Но шла к своему победному завершению Северная война, и в самом конце ее, в 1720 году, были изданы новые Штаты, где уже совершенно нс делалось различия при определении окладов для русских и иноземцев. Как видно, правительство или разочаровалось в талантах европейских «учителей», или за время войны успели накопиться отечественные командные кадры, что и обусловило отказ от излишних трат на приглашение специалистов из-за границы. Однако нельзя сказать, что прекратился поток желающих попытать счастье в поднявшей свой авторитет победами над Карлом Шведским России, только теперь нанявшиеся на русскую службу рассчитывали лишь на обыкновенное жалованье.

Надо сказать, что, уравняв оклады в пехоте и кавалерии, буквально забыли об артиллерии, где вплоть до 1739 года выезжие иноземцы (были ведь еще иноземцы природные, «московские», — потомки осевших на русской земле эмигрантов) получали большие оклады. Но русско-турецкая война показала, как недостаток в денежном содержании мог влиять на материальное положение командных чинов, обеспеченных якобы жалованьем в форме земельных наделов. «…Российские офицеры несут сильную нужду и недостаток неточию в мундирах, но и в экипажах», — сообщали Миниху. И генерал-фельдмаршал приказал сравнять оклады русских и иноземцев, но у последних никак нельзя было отнять часть денег и передать в распоряжение первых, поэтому изыскали суммы и подняли оклады русских офицеров до величины иноземческих. Так высшим начальником русской армии, датчанином по происхождению, был ликвидирован последний этап в дискриминации русской части офицерского корпуса. Надо думать, что поместный способ обеспечения военного слуги Российского государства, дворянина, исчерпал себя полностью при ликвидации разницы в окладах иностранцев и русских. Теперь правительство, не ссылаясь на поместья, предлагало всем офицерам равный (в пределах чина) и одинаковый по существу способ довольствования — денежное жалованье.

А в 1764 году Военная коллегия пошла еще дальше. В высочайше утвержденном докладе форму закона приняло решение зачислять на русскую службу «как бывших в голштинской, так и в прочих иностранных службах штаб- и обер-офицеров с понижением одного чина». Трудно сейчас сказать, был ли этот указ продиктован одним лишь раздражением Екатерины против памяти покойного «голштинца», однако и иной мотив вполне приемлем: желание оградить русскую армию от случайных лиц, получавших производство, служа не «царю и отечеству», а другим державам, что не давало возможности оценить способности нанимавшегося по достоинству. Во всяком случае, во второй половине века, в правление Екатерины Великой, один лишь факт «заграничного» происхождения уже не приводил в трепет русского военного администратора, получавшего предложение от офицера-иноземца воспользоваться его талантами.

Но присмотримся повнимательнее к размерам офицерских окладов. Мы помним, что век семнадцатый знал крайне разнообразные величины жалованья даже у воинов одной и той же категории. Интересно то, что и первые десять лет следующего века, как бы копируя положение в «дорегулярстве», предлагают одному и тому же чину очень разные оклады. Один капитан в артиллерии мог получать в год 720 рублей, другой — 240, третий — 165, а четвертый даже 132 рубля. В чем же дело? Может быть, это касается лишь капитанов? Нет, и у поручиков картина та же: 18, 15, 13, 12, 10 и даже 7 рублей 23 алтына 2 деньги в месяц. А причин для такой пестроты было несколько.

Во-первых, как уже говорилось, в период Северной войны у иноземцев оклад был больше. Другой же причиной, приводившей к различию в окладах, являлась практика присвоения офицеру очередного чина с сохранением прежнего жалованья. Однажды фельдмаршал Борис Шереметев получил от самого царя указ выбирать и назначать на полковничью должность подполковника, на подполковничью — «маеора», а на майорскую — капитана «по достоинству», и так вплоть до капрала. Вся хитрость указа заключалась в том, что произведенным офицерам не выплачивалось соответствующее чину жалованье, а повышенным в звании следовало ждать, «когда в каким полку упалые будут места». «Упальге» же места — это освободившиеся после убитых в бою или умерших офицеров окладные ставки.

Нетрудно догадаться, что появление такого распоряжения было вызвано желанием незамедлительно восполнить недостаток в начальствующем составе армии, причем происходила экономия денежных средств: кто-то на капитанском, к примеру, окладе работает за майора и является как бы кандидатом на его жалованье. Вполне вероятно, что ускоренный перевод в новый чин с сохранением прежнего оклада практиковался еще и в целях морального поощрения военнослужащих, с нетерпением ожидавших повышения, теряя подчас интерес к службе. Итак, наш капитан стал майором, но в ведомости против его фамилии стоит цифра, соответствующая размеру капитанского жалованья. Вот мы и уяснили одну из причин окладной пестроты.

Другой причиной, делавшей оклады офицеров разными, была практика выдачи штаб-офицерам (полковникам, подполковникам, майорам) еще и капитанского оклада вдобавок к основному — от 11 до 25 рублей, — что делалось за исправление обязанностей командира батальона или роты. Мы бы и не упомянули здесь об этих дачах, если бы они осуществлялись далеко не всем штаб-офицерам, а являлись своего рода особым пожалованием, поскольку командовать вверенными подразделениями им практически не приходилось. Например, как-то Яков Брюс сообщил князю Федору Ромодановскому о том, что «его царское величество по именному своему государеву указу пожаловал артиллерийских маеоров Илью Кобера, Карла Гаксворта, указал им давать к маеорским их окладам капитанские оклады такоже». Интересно и то, что хоть эта прибавка называлась «капитанской дачей», но она могла и не достигать размера капитанского жалованья, и ее величина зависела и от характера службы штаб-офицера, и от произвола начальства, назначавшего ее. Так, в 1707 году сообщалось о пожаловании двух майоров «капитанской дачей», причем писалось: «…и давать им велено, которой будет в походе обретатца, по 18 рублей, а которые в гарнизонах — тем по 11». А есть сведения, что часто гарнизонным штаб-офицерам и вовсе отказывали в этих дачах, а вообще «капитанские деньги» перестают выдаваться, надо думать, уже в конце Северной войны — раздаточные книги 1730–1740 годов о них молчат.

К разнообразию в окладах одного чина приводили и разные периодические надбавки, получаемые за личные заслуги, выслугу лет и пр. В 1705 году капитану Кохону добавили к 18 рублям месячного жалованья еще 6 рублей, поручику Лейде к 12 рублям — 3, адъютанту Гейну к 8 рублям — 4. Вот так и росло жалованье обер-офицеров даже в пределах чина от «нижняго градуса до высшего». Вначале назначался самый маленький оклад, по нижней статье, а быстрое повышение оклада при помощи частных, но незначительных прибавок стимулировало заинтересованность воинов в службе, во всяком случае офицеров-иностранцев, для которых материальный стимул являлся основополагающим. Нельзя сказать, что русские офицеры были равнодушны к повышению оклада, — нет. Просто до предоставления дворянству права самим выбирать род службы пребывание в армии было необходимостью, и офицер — обладатель богатого поместья уже в меньшей степени, чем иностранец, мечтал о чинопроизводстве как о средстве улучшить материальное положение свое.

Получение же нового чина, а значит, и большего оклада в первом десятилетии века начиналось обыкновенно с подачи челобитной — прошения, которое писалось претендующим на новое звание. Сохранилось немало челобитных артиллеристов, и в одном из таких прошений писалось: «Служу тебе, государь (составлялась челобитная всегда на имя царя. — С. К.) в артиллерии сержантом шестой год, а чином, государь, я никаким не переменен. Всемилостивейший государь, прошу вашего величества, повели, державство ваше, за службы мои повысить меня чином в штыкъюнкеры. Вашего величества нижайший раб Гензберт Монс».

Хоть и писалась эта челобитная на имя Петра, но поступала она в Приказ артиллерии, где назначить просителю новый оклад одновременно с присвоением ему более высокого чина не спешили. Челобитная вначале подвергалась тщательному анализу со стороны подьячих, выяснялось, откуда приехал челобитчик, каким чином, какое жалованье имел прежде, какое имеет теперь, сколько лет всего прослужил в России. В случае с Гензбертом Монсом дотошный подьячий даже приписал уточнение: «…и стал он при артиллерии служить тому 10 год, а он сказал, при артиллерии он служить стал сержантом 6, а не 10 год». После выяснения этапов прохождения службы подьячим составлялась небольшая выписка, где вкратце излагались все сведения о челобитчике, а также прилагалась справка с указанием величин окладов, на которые мог претендовать проситель, К примеру: «А буде великий государь пожалует вышеписанного сержанта Гензберта Монса, велит быть ему при артиллерии штыкъюнкером и свое государево жалованье учинит ему… против первой статьи по 9 рублей, а ежели против второй статьи по 8 рублей, а буде против третьей статьи — 7 рублей на месяц».

Таким образом, подьячий, отправляя челобитную «выше», предлагал начальству выбрать тот или иной размер жалованья, действуя по своему усмотрению и исходя не от положения какого-то указа, а на основании собственной оценки характеристики челобитчика, почерпнутой из «биографии» офицера. Однако все имевшиеся в нашем распоряжении челобитные и решения по ним говорят о том, что обыкновенно жалованье просителю назначалось по самой нижней статье, хотя неизменно предлагались и другие варианты.

Отказов по челобитным не было — все, кто просил повысить чин, получали требуемое. По всей видимости, челобитные все же не подавались офицерами, не видевшими достаточных оснований к повышению. Вначале «выбывал» из полка какой-то чин, освобождалось место. Далее желающий продвинуться вперед военнослужащий прикидывал, что прошел «изрядный» срок с момента его последнего производства, и за это время он участвовал в походах, не имел взыскания и т. д. О себе, о своих заслугах в челобитных писали подробно: «Служу тебе, великому государю, при артиллерии в сержантах тому уже шестой год, и с того году был я в твоей царского величества службе при взятии города Нарвы и при иных городах, и во многих походах, а мои братья (сержанты. — С. К.), которые стали служить со мной сержантами при артиллерии вместе, ныне оные пожалованы все в штыкъюнкеры». Но мало было просто представить свои заслуги с выгодной стороны — требовалось еще, чтобы челобитной дали ход канцелярские служители. Умело составленная писарем или канцеляристом «биографическая» выписка гарантировала успешное завершение всего предприятия. И в ход шло старинное и, к сожалению, почти что безотказно действующее средство — взятка, которая давалась претендентом на новое звание (и повышенный оклад!) приказному, канцелярскому чиновнику. Но в 1711–1712 годах вводятся Штаты, явившиеся первым официальным регламентом окладов в армии, и это событие по праву считается последним камнем, заложенным в фундамент регулярной русской армии. Ввели Штаты — и изменилась система, порядок чинопроизводства. Но присмотримся теперь к тому, что дал этот штатно-финансовый регламент.

Петр I лично участвовал в создании Штатов 1711–1712 годов — росчерком пера были ликвидированы некоторые чины, утверждены новые (к примеру, капитан-поручики вместо секунд-капитанов). Царем уточнялись и размеры окладов: уменьшены у одних категорий и увеличены у других. Законодательно утверждался приоритет иноземцев перед русскими и артиллерии перед солдатскими и драгунскими полками. И если, как мы знаем, иностранцев вскоре перестали «жаловать», то артиллерия в течение всего столетия получала большие оклады: полковник — генеральское жалованье, подполковничье равнялось полковничьему пехотному или драгунскому и т. д. Платили больше потому, что служба в артиллерии требовала особых знаний, навыков, ценившихся довольно высоко.

Как ни стремились авторы Штатов сделать их основанием равенства, единообразия в противоположность прежней окладной пестроте, удалось это осуществить далеко не сразу. Мешали многие причины. Взять хотя бы все тех же иностранцев. Когда создавались Штаты, оказалось, что нельзя всем иноземцам дать равные оклады, так как одни являлись «нововыезжими», а другие «старых выездов». В чем же разница?

Иноземцами «старых выездов» были те, кто, подобно Патрику Гордону, выехал в Россию еще при отце Петра, а то и раньше. Эти иноземцы уже частично обрусели, частично обзавелись поместьями, а что самое главное, они не являлись в глазах петровской администрации, самого реформатора, так верившего в европейскую исключительность, носителями передового — на уровне армии Карла XII! — знания в области воинских наук. Иное дело «нововыезжие», которые несут с собой последние, новейшие идеи. Короче говоря, не смея приравнять иностранных офицеров «старых выездов» ни к русским офицерам, ни к «нововыезжим», было решено давать им оклады, занимавшие по величине нечто среднее между жалованьем русских и только что нанявшихся на службу иноземцев, делая оговорку: «До дальнего его царского величества указа». Штаты же 1720 года, как мы знаем, уже не отмечают никакого разделения в окладах. Но отметим в этом месте еще одну любопытную деталь. В 1709 году дезертирам, перешедшим из шведской армии на русскую службу, были положены офицерские оклады «против иноземцев тех, которые родились на Москве», то есть тех, что позднее будут названы иноземцами «старых выездов». Как видно, царь хоть и признавал в шведах носителей «передовой мысли», но, принимая в свою армию фактически предателей, изменников, не решился дать им такие же высокие оклады, как и тем, которых к вступлению в русскую армию подтолкнула не победа при Полтаве.

Но вернемся к порядку офицерского производства. Введение Штатов вызвало к жизни другой порядок. Теперь ход дела определяла не хорошо составленная справка приказного чиновника, не только долговременная служба, а наличие «упалого» места являлось решающим аргументом в пользу повышения. Во-первых, появляется строгое распоряжение «чрез чин никого не жаловать», что раньше было явлением обыкновенным. И если раньше для одной категории военнослужащих существовало несколько статей окладов, то теперь при назначении, заглядывая в Штаты, видели лишь один размер жалованья. Таким образом, при отсутствии промежуточных окладов «внутри чина» производство как бы замедлялось, но при повышении звания офицер получал сразу значительную прибавку, и поэтому нужно было как можно тщательнее теперь проверять всех претендентов.

И контроль за чинопроизводством возложили на самих офицеров. Теперь кандидат на повышение обсуждался офицерами той части, где служил, и коллективу офицеров вменялось в обязанность выяснить, насколько кандидат достоин повышения, и делать это сослуживцы претендента должны были, «не видя какой страсти, но правдою, а ежели сыскано будет, что неправдою такое избрание будет, таковые лишаться своих пожитков». Вот поэтому, перед тем как приступить к разбору, офицеры приносили следующую клятву: «Мы, к настоящему воинскому баллотированию назначенные, клянемся Всемогущим Богом оное баллотирование чинить по сущей правде не для какой страсти, службы или склонности, подарков или зависти, не для дачи, но токмо едино, чтоб произвесть в настоящие ранги по Его Императорского Величества указу хощем учинить право и нелицемерно так, как ответ нам дать на страшном суде Христовом, в чем да поможет нам он, нелицемерный судья!»

Но одной клятвы было мало. Имелись и подробно разработанные правила, уточнявшие детали баллотирования. Для этого отводилась особая комната, где стулья ставились в круг на таком расстоянии друг от друга, «чтоб рукой одному до другого достать было нельзя, а стол с ящиком, в который баллы кидают, и чаша с баллами стоят на средине». Офицеры впускались в эту комнату одновременно, открывался ящик для баллотирования, что давало возможность убедиться в отсутствии шаров, положенных туда или случайно, или по чьему-либо умыслу. После осмотра ящика все рассаживались по местам, и уже никто не смел подняться с места. Правила требовали быть всем офицерам в епанчах, полами которых следовало маскировать движение руки голосующего, когда бросался шар в черную или белую половину ящика, — голосование было тайным. Открытая чаша с шарами обходила всех присутствующих, начиная с председателя. Требовалось также делать шары не деревянными, а из какого-нибудь мягкого материала, к примеру из холста, и объяснить это требование можно было бы, наверное, тем, что твердый шар при падении в то или иное отделение ящика мог сориентировать звуком своим всех присутствующих к тому или иному решению. Но вот все офицеры, закрываясь епанчами, произвели баллотирование, после чего ящик ставился на стол, присутствующие подходили к ящику, открывалось вначале «белое» отделение и считались баллы, после пересчитывались черные шары. Результаты голосования сразу же фиксировались секретарем, и все офицеры «заручали» протокол своими подписями. А еще правила баллотирования требовали «носить баллы и ящик не всегда одному, но переменяясь, и чтоб не знал тот, кому прикажут носить, заранее». Такой подробный рассказ о правилах перевода офицера в следующий чин необходим был для того, чтобы проиллюстрировать серьезность подхода военной администрации при награждении офицера более высоким чином, что делалось для того, чтобы приостановить продвижение вперед офицеров неспособных, качественно улучшить личный состав офицерского корпуса, очистить его от посторонних и, конечно же, сберечь за счет этого деньги.

В артиллерии, где требовалось присутствие специалистов как ни в каком ином роде войск, повышению чина во второй половине Северной войны сопутствовал экзамен. Мало было провести кандидатуру через голосование офицерского коллектива, нужно было убедиться в профессиональной пригодности того, кто претендовал на повышение. Перед баллотированием проверялось умение кандидата чертить пушечные и мортирные чертежи, знания артиллерийской теории, материальной части.

Интересно то, что жесткие требования, которые стали предъявляться к кандидату на повышение чина (и оклада), охладили служебный пыл некоторой части офицеров артиллерии, в основном иносторанных офицеров, приехавших в Россию искать материальных выгод. «Афицеры, — писал Якоб Брюс, — скучают, что не могут во артиллерии так скоро повышение чина иметь, якоже в пехотных и драгунских полках». Эта причина толкнула значительную часть артиллеристов-иноземцев, которыми в начале века и был в основном представлен род войск, игнорируя повышенное в сравнении с пехотой и кавалерией жалованье, переходить на службу в солдатские и драгунские полки, надеясь на быстрое продвижение. А для этого иностранцы пользовались так называемым «абшидом», то есть увольнением из русской службы с намерением якобы вернуться на родину.

Однако скоро было замечено, что «находчивые» иноземцы и не собирались отправляться туда, откуда прибыли когда-то: они попросту заключали капитуляцию вторично, поступая в пехоту или кавалерию. Все понимали, что последствия таких переходов могли быть гибельными не только для артиллерии, распылявшей личный состав, но и вообще для исхода войны: артиллерия, все знали, часто была решающей силой на полях сражений. И с целью прекратить подобные переходы не позднее 1716 года издается категоричный указ: «…которые офицеры из артиллерии с абшидом во отечество свое отпущены будут, тех в службу его величества ни в которые полки не принимать».

Пристальное внимание к системе чинопроизводства и другим вопросам устройства армии периода Северной войны понятно — именно в это время закладывалась основа комиссариатской, интендантской служб русской регулярной армии, просуществовавшая весь век и перенесенная во многом и в век XIX. Итак, денежное жалованье офицеров в период «регулярства» становится главной статьей их материального обеспечения. Но что, кроме оклада, могли иметь они?

Увеличивали офицерские доходы денежные дачи, дававшиеся в виде «премиальных» участникам боевых операций, кампаний, походов. Мы помним, что практика эта существовала еще и до Петра, и подобные дачи коренились в практике военной жизни так глубоко, что давали право требовать заслуженное вознаграждение как законно причитающееся жалованье. «За преславную, яко и удивительную викторию, учинившуюся здесь, при Полтаве» настойчиво просил дополнительной денежной дачи, к примеру, адъютант Илья Веселовский. Единовременные пожалования осуществлялись на протяжении всего века. Манштейн в своих записках о России пишет, что «двор имел средства раздавать награды всякий раз, как войска переносили чрезвычайные трудности или совершали что-нибудь замечательное». Всю армию наградили «третным» жалованьем за боевые действия в Крыму в 1736 году, а в 1759 году за победу под Кунерсдорфом всем участникам сражения выдали еще более значительное вознаграждение — полугодовое жалованье «не в зачет». Случалось, что армия имела предлог получить прибавку и в связи с событиями невоенного характера. В 1745 году всех без исключения наградили деньгами в честь рождения великого князя Павла Петровича.

В период проведения некоторых кампаний, как это было, например, во время войны за польское наследство (1733 год), офицерам могло идти полуторное жалованье на все время пребывания в походе, но правилом это не являлось. Зато, — мы уже знаем об этом, — все командные чины снабжались за границей порционами, где в одну «порцию» входила дневная норма солдатского питания. Перечислив все продукты на деньги, получали стоимость одного порциона. По Уставу 1716 года, полковник мог претендовать на 50 порционов, капитан на 15, а поручик на 9 порционов. Кто мог съесть такое количество продуктов? Ясно, что брали их офицеры деньгами, составлявшими значительный «приварок» к основному жалованью. Позднее, в XIX и XX веках, порционные деньги примут иное название — деньги столовые.

Другим видом офицерских дополнительных дач являлись рационы. Рацион — это деньги для приобретения фуражного довольствия на одну офицерскую лошадь. А расчет производился следующим образом. Было подсчитано, что лошадь съедает в месяц четверть овса (около 120 кг) и 15 пудов сена. Но казенное содержание офицерским лошадям предоставлялось только на 6 «зимних» месяцев, остальное время, «летнее», лошади, должно быть, обходились, по мнению военных законодателей, подножным кормом. Итак, в год одна лошадь съедала 6 четвертей казенного овса и 90 пудов сена. За четверть овса платили 50 копеек, а пуд сена стоил 3 копейки, вот и получалось, что цена одного рациона равнялась 5 рублям 70 копейкам. Эта цифра взята из указа времен Северной войны, но рационы увеличивали офицерское жалованье на протяжении всего века, только в конце столетия на лошадей выдавали деньги уже не 6, а 8 месяцев, и стоил месячный рацион 1 рубль 50 копеек. Рационные деньги (по 12 рублей на лошадь) приплюсовывали к основному окладу, и они практически уже были неотличимы.

А рационные прибавки были весьма значительными! В 1709 году генерал-фельдмаршал обладал правом иметь 300 лошадей, а артиллерийский полковник — 40, вот и помножьте это количество на стоимость фуражной порции. К концу войны лошадей в офицерских конюшнях поубавилось, но и то полковник артиллерии (в этом роде войск рационы, как и оклады, «на один ранг» выдавались больше, чем в пехоте и кавалерии) имел 30 лошадей (реально он мог держать столько, сколь нужно было) и получал на корм для них по 171 рублю от казны в год — прибавка значительная!

Еще одной формой обеспечения командного состава дополнительными средствами являлась выдача денщичьих денег — по сути дела жалованья, предназначавшегося офицерским слугам, денщикам. По уставному положению фельдмаршал мог обслуживаться 16 денщиками, у полного генерала их было 12, у генерал-лейтенанта 10, у генерал-майора 8, полковник имел 6 денщиков, подполковник 4, майор 3, капитан 2, а поручик и прапорщик должны были обходиться услугами лишь одного денщика каждый. Нельзя думать, что денщикам не полагалось твердо установленного оклада. Жалованье офицерских слуг в пехоте и кавалерии в первой половине века равнялось 6 рублям в год, а в гвардии было немного выше — 7 рублей. Артиллерийские офицеры приравнивались в этом отношении к гвардейцам — имели на одного денщика больше, чем в пехоте, и жалованье их слуг тоже было «гвардейским». Артиллерийский капитан, к примеру, мог обзавестись не двумя, а тремя денщиками.

Вполне понятно, что каждый офицер оставлял за собой право решать, сколько денщиков ему необходимо. Все тот же капитан мог пользоваться услугами только одного человека, в то время как жалованье еще двух слуг, полагавшихся ему, поступало в его распоряжение. Но даже в том случае, если офицер и обзаводился законным количеством денщиков, их жалованье, выдававшееся на руки офицеру, вряд ли передавалось по назначению полностью — денщики составляли в армии самую бесправную категорию военнослужащих.

В самом конце века денщичье жалованье, увеличенное до 7 рублей 30 копеек в год, уже совершенно слилось с офицерским окладом, как и фуражные деньги, и офицер, надо думать, стал полновластным собственником причитающихся его слугам денег.

К числу случайных денежных прибавок можно отнести и дачу, связанную с любопытной традицией, коренившейся в «дорегулярном» прошлом русской армии. Приказный человек середины XVII века Григорий Котошихин в своем описании Московского государства рассказывает о том, что еще в давние годы ратные русские люди, побывавшие в плену у неприятеля, награждались «за полонное терпение» тем, что выходили из холопства или крестьянства (те, кто принадлежал к зависимым сословиям), получали от казны небольшие земельные наделы и поместное или вотчинное владение и даже получали статус «детей боярских».

Вот поэтому и неудивительно то, что в практике петровского времени мы встречаем такое же отношение к тем военнослужащим, кто возвратился из вражеского плена. Мало того что они имели право получить причитающееся жалованье, но с 1713 года им на законном основании выплачивают еще и своего рода компенсацию за мучения, принятые на государевой службе в неприятельском плену. Землями бывших полонянников уже не наделяют, но вручают денежные дачи «за полонное терпение». Размеры этих дач были разнообразными. Обыкновенно тем, кто возвращался из шведского плена в период Северной войны, выдавалось в придачу к жалованью еще и от 1 до 4 рублей. В 1726 году некоторым возвратившимся из Швеции русским воинам выдали за полонное терпение по 11 рублей.

Иными были награды тех, кто выходил из турецкого плена. Считалось, что их мучения были несравненно большими, чем те, что претерпевались русскими в плену у «цивилизованных» шведов. Поэтому и награда за полонное терпение находившимся в «варварских руках» русским воинам назначалась куда более весомой. Офицеры и солдаты, возвращаясь после плена в «турках и хивах» на Родину, получали до 20 рублей за полонное терпение. В 1731 году было принято решение награждать «турецких полонников» 10 рублями.

Отношение к попадавшим в плен военнослужащим начинает постепенно меняться со второй половины века. После Семилетней войны кем-то в правительстве было обращено внимание на то, что эта война имела уже ряд особенностей: «…ныне уже в политических христианских государствах при случае продолжение войны чинится, не только не пресекая между воюющими державами способов к пересылке на содержание своих у неприятеля пленных денег и не поступая с ними бесчеловечно, но и делая еще между собой конвенции, с каким удовольствием в обеих сторонах пленных содержать или между собою размениваться». Законодатель, кроме того, опасался, что практика выдачи полонных денег может «служить поползновению от взятья в полон меньше себя защищать», и все эти рассуждения явились поводом к тому, что в 1766 году правительствующий Сенат фактически отменил дачи за полонное терпение, оставив, правда, за главнокомандующими полномочия решать самим, «кому и сколько дать».

Нет сведений о том, что жестокие войны с «нехристианской» Турцией, которые вела Россия во второй половине века, заставили правительство изменить свое отношение к попавшим в плен воинам. Надо думать, что по мере абсолютизации государственных интересов, параллельно, одновременно с укреплением государственной машины Российской империи, индивидуум, служащий этим интересам, все больше и больше теряет право пренебречь ими даже в самой экстремальной ситуации, когда, к примеру, приходится выбирать между гибелью или выполнением боевого задания. Отношение русского правительства к воинам, попавшим в плен, эволюция этого отношения — наглядный пример порабощения личных интересов государственными. Наверное, совершенно излишним было бы напоминать, каким было отношение Советского правительства к тем воинам, кому пришлось побывать во вражеском плену.

Мы говорили выше о статьях дохода офицеров, а теперь посмотрим, на что тратилось жалованье — оклад и побочные доходы. Итак, важнейшей статьей расхода являлись траты на приобретение мундирных вещей (об этом поговорим подробнее в последнем очерке). Немало денег уходило на покупку пищи, — мы знаем, что только рядовые и унтер-офицеры получали казенный провиант.

Кроме трат на одежду, еду, жилье (мы помним, что командный состав был обязан или строить свои дома, или нанимать квартиры за собственные деньги) военное законодательство XVIII века опутывало офицеров еще и довольно густой сетью вычетов на разные нужды. Уходящим корнями в практику XVII века был в первом периоде Северной войны вычет у русских офицеров «за каждый двор, которым они владели в принадлежащих им поместьях». Нетрудно увидеть в этом рудимент старой, поместной системы оплаты «труда» боевых слуг государства. Вычет этот был неравномерным и увеличивался соответственно старшинству чинов. Прапорщик, к примеру, отдавал с каждого двора по 30 копеек, а капитан — 45. Позднее установили равный для всех вычет — 20 копеек за каждый двор. Часто в казну уходили такие суммы, что офицер из богатых помещиков служил совсем без жалованья. Но, повторяем, вычет за дворы существовал недолго.

К числу постоянных отнесем вычет на медикаменты, введенный в практику в первые годы Северной войны и существовавший все столетие. В инструкции под названием «Что надлежит к лекарствам немощным и к плате лекарств» (1706 год) говорилось о необходимости отчислять из годового жалованья каждого полковника 12 рублей, подполковника — 6, майора — 4, капитана — 3, поручика — 2 и прапорщика — 1,5 рубля в год. А в 1731 году решили брать на медикаменты по 1,5 копейки с каждого рубля офицерского жалованья.

Другой вычет из офицерского оклада был вызван необходимостью бороться со злом Северной войны да и позднейшего времени — солдатскими побегами. Уже в первые годы века, чтобы побудить командиров к более тщательному присмотру за нижними чинами, за каждого дезертира с его непосредственного начальника взимается штраф. С полковника брали 1,5 рубля, у подполковника и майора высчитывали 0,5 рубля, у капитанов за каждого беглого — как у командиров рот — забирали 1,5 рубля, с сержантов брали 10 копеек, а у солдат того капральства, в котором служил дезертир, удерживали по 1 копейке с каждого человека. Таким образом за беглого отвечали денежным штрафом не только его командиры, но и «братья» рядовые — круговая порука. Однако в том случае, если пойманный дезертир объяснял на допросе свой поступок тем, что «бежал от налог офицерских или от принуждения к собственным их работам и от другой какой несносной нужды», то офицер, послуживший причиной к побегу, мог быть предан суду. В качестве меры, способной предупредить произвол офицера, существовал указ, запрещавший под страхом штрафа в 10 рублей использовать подчиненных в работах для собственных нужд.

Часто командиры были совершенно неповинны в дезертирстве солдат, но тяжкая служба, постоянная угроза смерти гнали бывших крестьян как можно дальше от полков. «Худели» воинские части, «худели» и офицерские кошельки, и малопоместные, особенно же беспоместные, офицеры, жившие только на жалованье, буквально бедствовали, разоряемые штрафами за побеги подчиненных. В 1712 году генерал Аникита Иванович Репнин доносил царю о том, что «штабе-, и обер-, и ундер-офицеры, и солдаты, и протчие чины просят милосердия о вычетных денгах за беглых, чтоб ради нынешней трудной службы и дорогова провианту не вычитать». Никакого ответа Репнин тогда не получил, но штраф за беглых, как нам известно, взимался до 1731 года, пока его не упразднила Инструкция генеральному кригскомиссариату, предписавшая штрафовать лишь тех офицеров, кто был лично повинен в дезертирстве солдат. И отмена этого штрафа стала возможной лишь потому, что по окончании Северной войны с постепенным упорядочением всей системы довольствия армии, более гуманным отношением командиров к подчиненным количество дезертиров значительно уменьшилось.

В 1716 году издается указ за подписью царя, повелевавший высчитывать у каждого повышенного в чине офицера его новое месячное жалованье. Авторы указа, надо полагать, считали, что произведенные офицеры должны отблагодарить казну за повышение таким вот образом. Была найдена и статья расхода для изымавшихся при производстве офицеров денег — они шли на содержание «шпиталей», то есть госпиталей. В 1725 году Военной коллегией была сделана попытка отменить положение об отчислении месячного жалованья на госпиталь, однако окончательная ликвидация петровского указа произошла лишь в 1762 году, когда «благодарная» Екатерина освободила офицеров от необходимости платить в казну столь значительные по размеру пени. Но вычеты за изготовление патента — документа, удостоверяющего присвоение офицеру нового звания, — остались. Печатался патент на пергаменте, и майор, например, платил за него 1 рубль, потом оплачивал типографские работы — 27 копеек и пошлину — 1 рубль 6 копеек.

Значительно уменьшать офицерское жалованье могли штрафы, которые налагались обер-кригскомиссарами в том случае, если при проведении «комиссарских» смотров обнаруживались серьезные недостатки во вверенном офицеру подразделении (при выявлении утерь, порчи имущества, обмундирования, оружия, плохого содержания лошадей и пр.). Комиссар немедленно удерживал из оклада провинившегося офицера деньги «по валеру учиненного обытка». Этого требовал Регламент кригскомиссариата 1711 года.

Не только хозяйственные упущения карались денежными штрафами. Многие дисциплинарные проступки офицеров наказывались «обнижением чина» или удержанием в казне жалованья за несколько месяцев. Например, в 1717 году, по сообщению генерал-адмирала Ф. М. Апраксина, поручик Кошелев «за ослушание в команде» был наказан удержанием «на гошпитал» двухмесячного жалованья, и еще один оклад был взят с него «за крихсрет», то есть в качестве уплаты за судопроизводство, вызванное его делом.

Но часто дисциплинарное взыскание не исчерпывалось одним лишь штрафом, и офицер подвергался аресту. Но еще в самом конце Северной войны не имелось твердого положения, разъясняющего, как поступить с жалованьем арестованного. В 1720 году генерал-кригскомиссар обращался в Военную коллегию за разъяснением. «Понеже как в армии, так и в гварнизонах, — писал он, — штап- и обер-офицеры, и редовые арестуютца по году и болши, а дела их и инквизициями, и кригсрехтами еще не окончены, а иные офицеры требуют своего жалованья на те месяцы, которые будут под арестом, и таким на те месяцы жалованье платить ли, о том как в артикуле, так и в воинском уставе не написано, а когда по кригсрехту какая персона обязана бывает штрафом, вычетом из жалованья на несколько месяцев или отнятием чина, их комисарству о том от генералитету предлагается указом».

Как видим, по каждому частному случаю приходилось выносить особое постановление в отношении размера оставляемого арестованному жалованья, что, безусловно, было хлопотно и неудобно, а также ставило находящихся под судом офицеров в неравное положение. На запрос генерал-кригскомиссара тогда дали однозначный ответ: «…выдавать находящимся под арестом офицерам и рядовым половинное жалованье». Это правило и существовало в течение всего века.

Половинное жалованье получали офицеры (да и рядовые) и за время их нахождения на излечении в госпитале. Правило это получило «путевку в жизнь» с легкой руки Петра I, не забывавшего использовать экономические рычаги довольно широко. Считалось, что «чрез вышереченное удержание жалованья многие солдаты, которые выздоровели, скорей похотят к своим полкам идти, чтоб им паки жалованье получать… ибо уже некоторые явились, которые выздоровели, чтоб им спать и праздные дни иметь, а к своим полка не идти».

Однако не одно лишь желание пробудить в выздоравливающем воине стимул к быстрейшему возвращению в полк диктовало воинской администрации содержание этого законоположения. Офицер, попадая в госпиталь, кормился в нем, и половина его оклада шла именно на продукты питания. Рядовые тоже отдавали пол-оклада на госпитальный прокорм, но лишь в том случае, если поступали на лечение не в полковой госпиталь или лазарет, а, к примеру, в гарнизонный. В полковые же стационары поступала пища, полагающаяся рядовому по закону, — его провиантская норма. Чтобы закрыть «госпитальную тему», скажем: лечение для всех военнослужащих было бесплатным, но исключение делалось для тех офицеров, «которые наживают себе болезни французские, також де и раны, которые они достают в драке от своего произволения».

Полностью жалованье удерживалось у тех военнослужащих, кто отправлялся в отпуск в свои имения. Понятно, что в основном дворяне пользовались этой привилегией. По большей части в отпуск отправлялись тогда, когда полки располагались на зимних квартирах и, конечно уж, когда не предполагалось военных действий. Случалось, что до одной четверти всех чинов полка уезжали в отпуск. В канцелярию подавалось прошение, где указывались причины отпуска, прилагались ручательства трех офицеров о том, что отпускник вернется в срок, и личная расписка отпускника. Отпуска могли быть длительными — до года, и самыми весомыми причинами являлись: восстановление подорванного службой здоровья (здесь требовалось медицинское заключение. К примеру: «…вышеписанный поручик Костеев дохтуром Севастием свидетельствован, а по свидетельству… временем ушми туг, в ногах лом и чехотная болезнь. А по моему свидетельству имеет он каменную болезнь, также и дряхл»). Но чаще всего мотивами становились дела домашние: «Отец болен, скот увели, дом разграбили, крестьян заложили, а другие бежали, и землю соседи продали».

В 1731 году уже упоминавшаяся Инструкция генеральному кригскомиссариату гласила, что у отпускников сохраняется полное жалованье, если их нахождение в отпуске не превышает одного месяца. Понятно, что редко кто уезжал в свое имение на столь короткий срок — одна дорога в те поры занимала массу времени. Тем не менее Инструкция строго предупреждала: «А кто на срок при командах не явятся и о своем замедлении законных причин не докажут, и у онаго за те просроченные дни чинить из жалованья вычеты за каждые семь дней по месяцу (то есть месячное жалованье. — С. К.)». Как видно, правило это, скорее всего, мало применялось на практике из-за редкого использования краткосрочных отпусков. Уже в 1744 году приказывалось доставлять в казну оклады военнослужащих, уехавших «для исправления домовых нужд» в свои поместья.

Мы вкратце описали систему финансового обеспечения офицеров, теперь же не мешает взглянуть на то, как формировались денежные доходы рядовых, на что солдаты «пускали» свои деньги.

Говорилось уже, что XVII век знает крайнее разнообразие в окладах служивых людей. Интересно то, что и петровские воины «зарабатывали» по-разному в начале Северной войны, имея один и тот же чин. В 1708 году фузелерам выплачивается жалованье по шести статьям. Солдаты в зависимости от «старости» службы, не надеясь получить капральский или сержантский чин, могли все же продвигаться по некоему подобию служебной лестницы, сооруженному традицией из разных величин денежного оклада. В такой системе был резон — не утрачивался интерес к службе, постоянно поддерживаемый прибавками к жалованью.

Желающий повысить свой оклад обычно подавал челобитную точно так, как и офицер, ссылался на долголетнюю службу, часто на то, что на его жалованье «прокормитца нечем», и просил оклад «старых» солдат. Как видно, именно «старость», выслуга лет и являлась наиболее весомым аргументом для прибавки. О том, что надбавки производились в ранний период «регулярства» без апелляции к какому-либо узаконению и всецело зависели от произвола начальства, говорит тот факт, что многие челобитчики просили прибавить «чем тебе, государь, об нас бог по сердцу положит». Но челобитная челобитной, а наличие вакантных, «упалых» мест являлось обязательным условием для повышения оклада.

Пестрота в окладных дачах увеличивалась из-за того, что рядовых порой переводили в новый чин с сохранением старого жалованья, обещая вскоре его повысить, но шли годы, а оклады не менялись. Дерптской артиллерии бомбардирский капрал Семен Борзой в 1707 году с трудом добился того, чтобы жалованье ему положили «против иных капралов, а не бомбардирское». О том же просили и капралы Никита Балашов, Софон Григорьев, Алексей Третьяков и Василий Козел.

Но случалось и так, что артиллеристы, сохраняя свой чин и оклад, исполняли обязанности вышестоящих категорий военнослужащих. Так, по взятии Нарвы пушкари Федор Вавилов и Иван Летошнев были оставлены в гарнизоне и «управляли капральское дело», нося звание пушкарей, а оклады им тоже шли пушкарские. Однако Штаты 1711–1712 годов положили конец запутанной (пусть и не лишенной смысла) системе окладных дач. Абсолютизм, не устраняющий неравенства между различными социальными категориями, стремится все же к нивелировке личности внутри однородной группы. Равные оклады — отличительная черта «регулярства».

Но одними окладными дачами не исчерпывался «доход» рядовых. Им, как и офицерскому составу, следовали одноразовые премиальные за участие в кампаниях, удачных битвах, походах. В 1757 году после Грос-Егерсдорфского сражения всем нижним чинам «была учинена винная порция» и выдавались наградные в размере месячного оклада, а уже за победу под Кунерсдорфом нижних чинов премировали полугодовым жалованьем.

Но случалось, что премии эти попадали в карман солдата не без хлопот и трудностей. В 1718 году военнослужащие Ревельского гарнизона все еще не могли получить награду в размере двухмесячного оклада за участие в Полтавской битве, то есть спустя девять лет после сражения, о чем подали коллективную челобитную. Увы, о гарнизонных, часто находящихся вдалеке и от блеска побед, и от высокого начальства, обыкновенно забывали. Понятно, что были лишены гарнизонные солдаты и обыкновенных надбавок, на которые всегда рассчитывали воины — участники загранпоходов. Например, в период войны за польское наследство, в 1733 году, каждый нижний чин получал от казны по 3 копейки в день в прибавок к основному жалованью. На эти деньги можно было обеспечить себе сносный, если не обильный, стол.

Придача могла даваться рядовым и в форме подъемных при переводе из части в часть. К числу одноразовых случайных пожалований отнесем и выдачу отдельным воинам «премий» (полтина!) к Рождественским праздникам, и денег на покупку сапог, когда целые группы нижних чинов получали в качестве вспоможения ту же самую полтину, а в 1754 году по случаю рождения великого князя Павла Петровича все рядовые армии получили рублевое вознаграждение. Иногда выдавались некоторые суммы просто «для скудости». И конечно же, на всех нижних чинов распространялось положение о «премировании» за полонное терпение. Напомним, что все солдаты получали от казны по 72 «мясных» копейки в год (фунт мяса стоил 1–1,5 копейки), а «соляных» им выдавалось в год 15 копеек. Эти деньги получались военнослужащим одновременно с основным окладом, то есть потретно.

Некоторый прибыток давало солдатам участие в «непрофессиональных» видах деятельности, когда они использовались, к примеру, на строительстве и ремонте мостов, при сооружении фортификационных построек, казарм и пр. Использование дешевого солдатского труда — традиция давняя. С успехом применялся он и на рытье каналов, когда рядовые между тем получали по 3 копейки в день за несвойственную основному назначению солдата работу.

В свободное от «общественных» занятий время нижние чины имели право трудиться на себя. С разрешения полкового начальства они нанимались в поденную работу к частным лицам с целью получить дополнительные денежные средства. Эти промыслы, конечно, не могли располагаться в отдалении от мест квартирования полка и занимать много времени, — короче, представлять помеху для нормального течения службы рядовых. Понятно, что подрабатывать таким образом военнослужащий имел возможность лишь в период нахождения полка на «вечных» квартирах, при расселении в слободах, но никак не в походах или во время кампаний. Во время «ратной страды» появлялся другой источник дополнительных денежных доходов.

Коренился источник этот в нравах той поры, в правилах ведения войны, общепринятых в Европе. Обратимся за разъяснением к Анштальту (штату) артиллерийскому (1726 год), в котором говорится: «Инфантерия и кавалерия, когда неприятеля на баталии победит или когда какой город осадят, и оной возьмется штурмом, имеют как офицеры, так и рядовые, яко победители, в поле с мертвых и раненых, а в городах и из домов и других градских хранилищ себе прибыток. Сверх того оные на инфантерию и кавалерию при выходе из неприятельской земли всё имеют вы-грабить, и тако из того немалое себе богатство приобретать могут».

Оставив для потомков столь ценное свидетельство, законодатель простодушно жаловался на то, что артиллерия-де находится по сравнению с пехотой и кавалерией в невыгодном положении ввиду того, что во время сражений и осад привязана к назначенным для орудий местам и артиллерийские служители поэтому не могут проявлять «сноровки», присущей представителям других родов войск, и на их долю достается лишь «шестая часть из меди» по взятии осажденного города. Комментарии, нам кажется, излишни.

Перечислив статьи дохода рядовых, перейдем к обзору солдатских трат. До тех пор, пока не отменили штрафы за дезертиров, нижние чины наказывались вычетом одной копейки за каждого бежавшего товарища. Копейку в месяц отдавали они в пользу полкового батюшки (после Северной войны упоминаний об этом вычете обнаружить не удалось) и копейку в месяц «на медикамент». Отсутствие по какой-либо причине последнего вычета могло порой являться поводом к отказу в лечении.

Если рядовой попадал на стационар полкового госпиталя или лазарета, то жалованье по возвращении в строй выдавалось ему «ополовиненное». Лечили, правда, их от всех болезней бесплатно, даже если солдат наживал «французскую болезнь». Устав 1716 года предписывал «с урядников и рядовых отнюдь ничего не брать, отчего бы им болезнь ни приключилась, но лечить их всех без заплаты». Как видно, Устав изменил отношение к венерологическим больным из числа рядовых, потому что в предшествующие его появлению годы оно было иным — еще в 1715 году Яков Брюс приказал лишить фузилера Юду Бячкова жалованья за два года, «потому что он пролежал в лазаретах в нечистотной болезни, а та болезнь происходит от своего невоздержания».

Наиболее ощутимыми отчислениями из окладов рядовых являлись вычеты за мундир, который хоть и «строился» централизованно, но расходы на его изготовление оплачивались солдатом. У гантлангера, например, в 1719 году из рублевого месячного оклада удерживалось на построение воинского платья по 35 копеек, а в 1751 году из жалованья фузилера, получавшего в месяц 90 копеек, на мундир уходило 39^х/4 копейки.

Хорошей иллюстрацией соотношения величин окладов, вычетов и надбавок послужит такая таблица (1751 год).

Как видим, даже статьи постоянных вычетов уменьшали жалованье солдата едва ли не в два раза. И в связи с последним замечанием поговорим немного о благосостоянии военнослужащих, или, вернее, о том, насколько зависело оно от жалованья.

«Ежели случится, — гласил Устав, — что жалованье к плате не всегда справно в уреченное время дано будет, однако же, несмотря того, имеют офицеры и солдаты службу охотно отправлять и до тех мест терпеть, пока они удовольствованы будут. Буде же кто при собрании военных людей в походе, гарнизоне, лагерях или где публично о деньгах кричать будет, оный имеет без всякой милости яко заводчик возмущения наказан быть».

Выдержка эта приведена здесь не случайно — строгое предупреждение было всего лишь откликом на реальное положение дел в денежном обеспечении солдат времен Северной войны, когда недостатки эти, значительно ухудшавшие материальное положение солдат, грозили вызвать недовольство в армии или даже открытое возмущение. Позволим себе процитировать еще одно сообщение. Генерал-фельдмаршал Шереметев писал: «Государева денежного жалованья на нынешний 1715 год артиллерийским как офицером, так и редовым ничего не дано, отчего он, генерал-маеор (Гинтер. — С. К.) опасение имеет, чтоб люди за каким воровством не пошли, потому что питатца стало нечем, понеже в Калуге и прошедшего марта месяца на первую половину артиллерским служителем правиант там едва достали».

Вот когда сказывались больнее всего промахи в обеспечении полков деньгами: не довозят казенный провиант — приходится залезать в свой кошелек. Но как быть, если и он пуст у солдата, не получившего жалованье? Денежные дачи в Северной войне при недостаточно отработанной еще провиантской службе становились часто единственным источником прокормления. И это понимали высшие командные чины, стремясь до минимума сократить задержки с жалованьем.

Но как часто случались они? Ответить на этот вопрос сегодня трудно. «Неисправности» коренились скорее не в нерадении начальства, — все понимали необходимость правильного, полного и своевременного довольствия армии деньгами, — но от несовершенства податной системы, невозможности вовремя собрать подати, от неспособности вовремя доставить деньги к месту расположения полка, часто менявшемуся в военное время.

Несвоевременный сбор денег на местах был, пожалуй, главной причиной затяжек с выдачей жалованья. Недоимки вели к значительному дефициту средств. В самом конце Северной войны Меншиков сделал такое заявление Военной коллегии: «…как офицеры, так и драгуны претерпевают за неимением денег нужду, на которых истинно жалко смотреть, и никогда сего не бывало, что на 21 полк не дослано слишков з двести тысяч рублев».

Порой невыдача денег, несмотря на устрашающие статьи Устава, грозила неповиновением, усилением дезертирства или, по крайней мере, «оскудением» солдат настолько, что это грозило бы ухудшением боеспособности. И высшие воинские чины, чтобы хоть как-то исправить положение, прибегали к таким средствам, как заем денег у гражданских лиц. В 1719 году пороховой заводчик Родион Мейер ссудил артиллеристов пятью тысячами рублей, и предусмотрительный Яков Брюс велел комиссару вернуть долг «без всякого задержания, чтоб впредь ему и другим во время тако же случившейся нужды охотно было оными (деньгами. — С. К.) служится».

Но бывало, в суматохе Северной войны трудно было отыскать заимодавца, способного дать армии на время большую сумму денег, и в дело шли личные средства высших командных чинов. Так, в 1715 году Адам Вейде сообщил в письме Брюсу, что ввиду «великой нужды» он принял решение «до времени ссужать своими деньгами» находящихся в Лефортовском полку пушкарей.

А особенно затруднительным становилось снабжение деньгами тех полков, которые воевали за пределами России. В 1716 году, к примеру, жалованье удалось переправить «нашим» в Данию на ластовых (грузовых) судах вместе с провиантом. Но в следующем году Петр принял решение переводить окладные деньги находящимся в Дании русским войскам следующим образом: торговым людям было приказано свозить на ярмарку в Архангельск юфть (до 100 тысяч пудов), где пуд кожи приобретался казной за 4 рубля, после чего товар на судах отправляли в Данию, продавали, а вырученные деньги и шли на уплату воинского жалованья. Понятно, что столь «хитрые» способы доставки денег за границу лишали русских воинов возможности получать свои оклады своевременно. После Северной войны войска, следующие в заграничные походы, снабжались по возможности валютой.

Нетрудно понять, почему так заботила воинских начальников своевременная выдача окладов военнослужащим. Малопоместные и беспоместные офицеры кормились и одевались на жалованные деньги, а отсутствие окладных денег у нижних чинов тормозило построение им одежды, которая шилась на вычтенные из их жалованья суммы, госпитали отказывались их принимать ввиду не сделанного «в медикамент» отчисления. Еще в 1723 году Военная коллегия, беспокоясь о качестве несения солдатами службы, так отвечала на доклад Главного комиссариата: «Уже какое великое время армия без жалованья, и какую несносную нужду терпят не токмо солдаты, но и офицеры, ис которых многие дневной пищи не имеют, а солдатам хотя провиант и дается, но с одним хлебом и водою; какой кураж быть может, каждый о том рассудит, чтож за армия будет, когда и офицеры, и солдаты наги, и босы, и голодны будут».

Но финансовая неустроенность в сфере армейского денежного довольствия постепенно сменяется стабильностью. Все реже становятся длительные задержки в выдаче окладных денег. Произошли ли при этом значительные изменения в благосостоянии военнослужащих, трудно сказать. Устранилось со временем одно из серьезных зол — длительные задержки выплаты окладных денег, но увеличились ли оклады? В 1720 году поручик получал 120 рублей чистого оклада в год, в 1731-м — тоже 120, а в штате 1800 года мы видим, что вместе с денщичьими деньгами и рационами он получает из казны 204 рубля, то есть примерно столько же, сколько в конце Северной войны. Драгун на протяжении столетия имел 12 рублей годовых по окладу, а жалованье рядового пехотного полка тоже было достаточно стабильным — примерно 10 рублей в год. От 12 до 14 рублей в год имели рядовые артиллеристы. Но следует заметить, что при относительной стабильности окладов покупательная способность рубля, особенно во второй половине века, снижалась, так что вряд ли можно говорить о прогрессе в благосостоянии русских воинов на протяжении XVIII века.

Если же нижние чины, по крайней мере, кормились «от казны», то младшие офицеры, выбившиеся в «благородные» из унтер-офицеров или являвшиеся бедными дворянами, часто просто бедствовали. Их благосостояние прямо зависело не от получаемого жалованья, а от доходов поместий. Вот что мог оставить прапорщик даже гвардейского полка своим наследника: «По смерти прапорщика Матвея Враскина (лейб-гвардии Кегсгольмский полк, 1736 год. — С. К.) осталось нижеозначенного экипажа: кафтанов зеленых, в том числе без обшлагов один, — 2, камзолов красных (один без рукавов) — 2, штаны ветхие, красные — 1, сюртук зеленый, ветхий — 1, епанеч красных, ветхих — 2, котел медный — 1, шляпа ветхая с позументом — 1, позументу ветхого с мундиру — 7, крест серебряной — 1, кошелек ветхий, шитый — 1, платок пестрый, ветхий — 1, галстуков белых — 2, полотенец ветхих, ручных — 2, шпага с медным эфесом, седло ветхое, одеяло ветхое — 1, лошадей — 2». Разве обладателем одних ветхих штанов и одной ветхой шляпы представляли мы себе лейб-гвардейца, не оставившего к тому же ни копейки денег своим наследникам? Зато поручик Харламов, однополчанин Враскова, умерший в том же, 1736 году (шла русско-турецкая война), оставил после себя 449 рублей наличными деньгами. Так ведь не оклад же позволил Харламову являться вполне состоятельным офицером — понятно, что поручик обладал деньгами, присланными из поместья. И в связи с этим обратимся еще раз к мемуаристу Болотову, сделавшему в 1757 году следующую запись: «Обрадован я был одним случаем, а именно приездом из деревни людей моих с запасом. Они привезли мне всякой походной провизии и некоторое количество денег, которым я в особенности был доволен, ибо, хотя я никак не мотал и жил наивоздержаннейшим образом, однако одного офицерского жалованья было слишком мало к тому, чтоб можно было содержать себя порядочным образом; сверх того нужны были деньги для предстоящего похода».

Завершим очерк о воинском жалованье сообщением о денежном обеспечении отставников и семей умерших на службе «царю и отечеству» военнослужащих. Напомним, что основанием к отставке служило медицинское освидетельствование, признававшее неспособность офицера или солдата продолжать службу из-за полученных в боях ран, болезней или попросту старости. Порядок этот для офицеров сохранялся до 1736–1740 годов, когда издаются указы о сокращении их службы до 25 лет, а для рядовых — до 1793 года, когда они получили право на отставку после беспорочной двадцатипятилетней службы.

В первой половине века отставники практически не получали пенсий — выдавалось единовременное вспоможение в размере годового оклада, и офицеры-помещики отправлялись в свои имения, а рядовые в монастыри или богадельни. Только в 1764 году, при Екатерине, издается указ с предписанием отсылать отставников в 31 провинциальный город, где они могли бы жить своими домами, получая от казны уже настоящие пенсионы. Подполковнику назначались 120 рублей в год, майорам — 100, капитанам — 65, поручикам — 40, унтер-офицеры получали 15, а рядовые 10 рублей в год. Отставные офицеры, таким образом, имели бы пенсии, равные примерно трети их прежних окладов, а нижние чины, не получая от казны провианта, сохраняли практически свое прежнее жалованье. Но указ предупреждал, что пенсии эти распространяются лишь на тех, кто отправляется не в имения, богадельни или к родственникам, но лишь для «гражданского» проживания в намеченных указом городах. Напомним еще и о тех отставниках, которых отправляли для хлебопашества на Волгу. Такие на пенсии тоже не могли рассчитывать.

Не оставались без внимания семьи погибших военнослужащих уже в начале Северной войны, когда, к примеру, вдовам артиллеристов платили 1/10 часть годового оклада их покойных мужей, а дети их «на прокормление сиротское» получали в день по 1,5 копейки. Но претендовать на пенсии могли в то время лишь жены иноземных офицеров, не имевших в России источников дохода в форме поместий.

Зато введение в действие Морского устава в 1720 году, статьями которого долгое время пользовались и другие рода войск, изменило положение вещей. Вдовам и детям умерших военнослужащих, бывших в обер-офицерских чинах, назначалась пенсия: жене — восьмая доля оклада мужа, а детям «каждой персоне» двенадцатая доля. Но Морской устав указывал возраст пенсионеров. Не каждая женщина могла рассчитывать на постоянное вспоможение, но лишь вдова старше 40 лет или та, которая по причине своего уродства («будет так увечна») не имела надежды на новое замужество — таким пенсионы назначались «до смерти». А вдовы моложе 40 лет и лишенные физических недостатков, то есть те, кто вполне мог обзавестись «кормильцем», получали лишь единовременное пособие в размере годового жалованья мужа. Сиротам-мальчикам платили до 10 лет, а девочкам — до 15. Однако уже в самом конце века, при Павле, в торжественной форме всех офицеров заверили в следующем: «Награждая их (воинов. — С. К.) при всяком случае лично за собственные их подвиги, желаем ныне успокоить дух сих героев, идущих на брань побеждать и истреблять повсюду врагов веры и законных прав царей (разрядка наша. — С. К.), от бога дарованных, и для того повелеваем: дабы жалованье по чину всех убитых на войне штаб- и обер-офицеров службы нашей производимо было женам их по смерть, а детям до совершеннаго их возраста». Через два года после опубликования этого указа некоторые офицеры и не вспомнили об этой монаршей милости.

Члены семей умерших или погибших нижних чинов долгое время не пользовались поддержкой казны. Исключение составляли мальчики, которых полк не отдавал матерям и содержал при школах для солдатских детей. Вдова же могла надеяться на отдачу ей недополученного мужем жалованья, на выдачу мундира, которому «не минул срок», да еще в некоторых случаях небольших разовых сумм на «погребение и на помин души». Лишь в 1764 году высочайше распорядились выдавать женам унтер-офицеров и рядовых, умерших на службе, по 2 рубля в год «по смерть или по замужество», а детям по 3 рубля.

Что может быть более зримым, значимым признаком регулярной армии для постороннего наблюдателя, чем одинаковая воинская одежда, — короче, форма? Но скажем сразу, что форму знали еще стрелецкие полки времен Ливонской войны, а иностранец, приехавший в Москву в правление Алексея Михайловича, мог собственными глазами убедиться в том, что московские стрельцы имели одинаковую по покрою одежду, разнившуюся цветом у воинов разных полков. Например, в полку, которым командовал Иван Нараманский, стрельцы носили вишневые кафтаны с черными петлицами и светло-синим подбоем, а на головах у них были шапки малинового цвета, на ногах — желтые сапоги. В полку же Тимофея Полтеева кафтаны были оранжевые с черными петлицами и зеленым подбоем. Его стрельцы щеголяли в зеленых сапогах и вишневых шапках. Все четырнадцать московских полков имели одинаковую «по фасону» одежду — форму, которая еще только-только вводилась в армиях европейских государств. Имели одинаковое обмундирование и рейтары, и копейщики, и солдаты.

Задача Петра I, таким образом, сводилась не к тому, чтобы одеть свое войско в форму, признанную дисциплинировать солдата, давать возможность отличать на поле боя «своих» от «чужих», а командирам более успешно руководить подразделениями своего полка, но чтобы обмундировать армию именно в европейскую воинскую одежду. Как отечественная легкая промышленность справлялась с этой задачей, мы увидим вскоре. Мы помним, что помещик, отправлявший своего крепостного в армию, являлся и его первым комиссаром, и провиантмейстером. Обязан был снабдить помещик новобранца еще и платьем. В 1696 году издали указ, требовавший обеспечивать новобранца полным комплектом одежды, необходимой для благополучной доставки «даточных» к месту службы. И одежда в этом случае представляла из себя полный крестьянский гардероб: сермяжный кафтан, штаны, сапоги, рукавицы, онучи, рубаху, портки да еще шубу.

Тот, кто отправлялся в полк с семьей, получал от помещика платье для членов семьи: «…женам по сарафану, по шубе одевальной, по башмакам, по чулкам, по две рубашки человеку, детям их платье ребячье». Во избежание недоразумений передача новобранцу одежды заверялась расписками с обеих сторон. Но уже в 1705 году комплект рекрутской одежды лишается шапки, рукавиц, чириков, рубахи, но за все эти вещи помещик обязан был платить рекруту по одному рублю в год якобы на их приобретение. Странный указ! Не ходил же молодой солдат годами в чириках и шапке. Скорее всего, из помещиков хотели выудить как можно больше денег на армию, отсюда, как мы помним, и обязательный годовой провиант от помещика, и деньги «на подъем».

В 1711 году петровская администрация, стремясь сократить траты на армию, возложила на помещиков обязанность не просто снабжать новобранцев крестьянским платьем, но отправлять их в полки, одетыми в мундиры — в кафтаны и камзолы, но шубы, обувь и белье следовало давать тоже. В следующем году помещик «повязывал» на шею своему бывшему человеку еще и галстук.

Но, как видно, мундиры эти имели такой вид, что уже в 1714 году помещиков к обряжанию рекрутов в форму уже не принуждали, а функции по снабжению новобранцев форменной одеждой перешли властям губернским. И снова ничего не получилось — качество изготовляемого в губерниях мундира оказалось столь низким, что дало повод Александру Даниловичу Меншикову заметить: «Понеже со всего государства собирают всегда на мундир денег немалое число, а мундиру, ниже тем деньгам, лица не видеть, которыми, чаю, корыстуются в губерниях, а на которых делают в губерниях мундир, тот самой плохой».

В самом деле, делавшийся на местах мундир никак не мог удовлетворить полковое начальство, которое видело приходящих в часть новобранцев одетыми в следующий костюм: «токмо красная шапка да серый кафтан с прорехою». Приходилось тут же заменять эту странную одежду на обычную строевую, и, чтобы прекратить бесполезные траты на изготовление никому не нужной «формы», Меншиков предложил собранные на рекрутское обмундирование деньги отсылать в государственные учреждения, «а мундиру на рекрут в губерниях не строить, а приводить их к армеям в мужицком платье».

Не следовало снабжать новобранцев какой-либо форменной, казенной одеждой еще и потому, что по дороге в полк многие из них, о чем уже не раз говорилось, убегали. Дезертируя, рекрут не забывал обычно «уйти в бега» с выданным форменным платьем, пусть даже такого невысокого качества. А возможно, и сам факт обладания мундиром, обычно вскоре продававшимся, служил отчасти поводом к побегу. Только к концу Северной войны отказались окончательно от мысли дать новобранцам до прибытия в полк одежду, похожую на форму. В 1719 году уже конкретно говорилось, что «мундир выдается рекрутам с того числа, как в полки определены бывают». В 1726 году было велено принимать рекрутов, имеющих на себе шапку, рукавицы, «хотя ношеные, только б не драные, да штаны и рубашка с порты и обувь простая, все такое, какое они в домах своих носили, а мундир на них отнюдь не спрашивать». Порядок этот не изменился потом на протяжении всего века, когда новобранцев принимали в полки, не обязывая помещиков давать рекрутам какую-нибудь одежду. Платье их должно было быть «какое у кого домашнее случится, целое и не изодранное» — все тот же кафтан сермяжный, шуба, шапка, рукавицы, две рубахи с портками (прообраз кальсон), штаны сермяжные, обувь (чирики или упоки с чулками), «а больше того не требовать и нового покупать ни под каким видом не заставливать» (1754 год).

Но что представлял собой тот мундир, для введения которого Петру I понадобилось воспользоваться традициями, модой, вкусом западноевропейских военных законодателей? Состав гардероба пехотинца был следующим: кафтан, камзол, штаны, епанча, шляпа, башмаки и сапоги, белье (портки и рубаха), чулки, галстук, штиблеты (с 1730 года) и в ряде случаев шубы, шапки, рукавицы и рабочие кафтаны. Обмундирование драгун не слишком отличалось от солдатского мундира, только дополнялось ботфортами со шпорами, а позднее и перчатками. Иначе, правда, одевались кирасиры, учрежденные при Анне Иоанновне, — кафтан и камзол им заменяли колет и подколетник.

Присмотримся теперь к процессу заготовления на армию огромного количества мундиров европейского образца, изготовление которых для русских мастеров оказалось поначалу делом непростым. Сложностей было чрезвычайно много. Во-первых, необходимо было вначале запастись материалом для пошива кафтанов, камзолов и штанов — сукном, но отечественные сукноделы не способны были предоставить в начале века ни требуемого количества сукон, ни материала, соответствующего стандарту. Тонкие цветные сукна в подавляющем большинстве на российском рынке были заграничного производства, поэтому первые годы Северной войны ознаменовались не только испытанием русского оружия в сражениях со шведами, но и спешным заключением контрактов на поставку импортного материала для воинской одежды.

Очень энергично за «обшивание» солдат на новый лад взялся, к примеру. Приказ артиллерии. Уже в 1704 году на дело пушкарям и бомбардирам кафтанов и камзолов закупили 3847 аршин коричневых и красных английских сукон и 2153 аршина «любских» по 53 копейки за аршин (0,71 м). А на «приклад», то есть на обшлага и воротники, пошло 83 аршина василькового сукна.

А через три года, когда на артиллеристов готовились шить новую партию мундиров, пришлось столкнуться с большими затруднениями. Приказ артиллерии действовал обособленно от Мундирных канцелярий, где заготовлялась одежда на пехотинцев и кавалеристов, а поэтому неожиданно артиллеристы столкнулись с результатами конкуренции. «В рядах у иноземцев, — доносили Брюся, — ни у кого не сыскано, для того, у кого такие сукна и были, и те выбраны наперед сего в разные приказы и в канцелярии на дело строевого платья драгунам и солдатам».

Да, трудно было обеспечить портных добротными сукнами, а ведь требовалось к тому же заготовить на полк мундиры одинакового цвета, но в период Северной войны часто совершенно не удавалось купить большую партию одноцветного материала. А это вело к тому, что солдаты одного полка стояли в строю одетыми в разноцветные мундиры или цвет одежды менялся при построении новой партии формы. Например, в 1707 году Приказ артиллерии покупал на «апшлаги» синие и желтые сукна вместо васильковых, использовавшихся в 1704 году, а коричневое сукно полностью заменилось красным, обнаруженным в лавках английского купца Андрея Стельса. В следующей партии в дело пошло уже лазоревое сукно, которое вывез на продажу земляк Стельса Андрей Ачкин. Только в конце Северной войны цвет артиллерийского мундира более-менее определился — и кафтаны и камзолы стали шить красными, а в 1731 году к этому цвету добавился еще и черный, на воротники и обшлага. Вот таким сложным путем, зависевшим от того, какие сукна преобладали на рынке, пришли к устойчивому цветосочетанию, просуществовавшему потом довольно долго. И это еще не считалось большим грехом, когда менялся от партии к партии цвет мундиров. Некоторые войсковые части вообще не могли заполучить высококачественных цветных сукон на мундиры, и одежда шилась из серого некрашеного сукна, обыкновенного российского, носившегося крестьянами, или серое сукно окрашивалось примитивным способом в отваре из листьев дуба, например, или в других «естественных» красителях, дававших чрезвычайно неудовлетворительные результаты.

Однако если в начале Северной войны цвет покупаемого у купцов сукна не играл решающей роли, то к качеству материала относились с большим вниманием. На торги и ярмарки командировались специалисты сукноделы, чтобы «прежде приему оценить по самой сущей правде почему аршин, как лучше образцов и ниже образцов стоят». Из сукон, качество которых признавалось стоящим «ниже образца», мундиры не делались или понижалась цена. В 1719 году торговые люди оценивали сукна Андрея Ачкина в присутствии его «короспондента» и назначили цену Васильковскому сукну 60 копеек за аршин, а красному 55 копеек, заявив, что «больше той цены те сукна истинную правду не стоят».

А в середине XVIII века экспертиза сукон была заботой браковщиков, выбранных обычно из людей купеческого сословия, которые действовали согласно специально разработанным правилам, наблюдая, к примеру, за тем, «чтоб в одном цвете разноцветных сукон не было, разве малым чем будут одне потемнее, а другие посветлее», и прочим. Браковщикам работы хватало. На рынок вывозилось много недоброкачественного материала, и не составляли в этом случае исключения и сукна иностранных мастеров. Так, в 1738 году пришлось отказаться от закупки прусских сукон, которые при осмотре браковщиков оказались «плохи и к носке непригодны».

Этот случай дал основание издать указ с предписанием заготовлять сукна на российских фабриках, «ибо некоторые из них давно заведены и в состоянии приведены». Да, в самом деле, за тридцать первых лет века удалось наладить выпуск отечественного сукна, пригодного для солдатских мундиров, но полностью отказаться от закупок импортного материала все еще не могли. Российские сукноделы научились делать прекрасную каразею — грубую шерстяную ткань, шедшую обычно на подкладку, — но еще мало производилось сукон, способных конкурировать с тонкими, носкими, хорошо окрашенными английскими, голландскими, немецкими. В 1740 году понадобилось даже издать именной указ «об объявлении суконным фабрикантам, чтоб они мундирные сукна делали по образцам» и о штрафовании сукноделов в случае неисполнения этого распоряжения.

А в следующем, 1741 году издается «Регламент и работные регулы на суконные и каразейные фабрики», и поводом к их опубликованию служило все то же невысокое качество русских сукон. Отсюда и сложность положения армейских заготовителей, не потерявшая остроты и во второй половине века. Приходилось действовать комбинированным методом: покупали сукна импортные, приобретали и отечественные, прямо на суконных фабриках, подряжали посредством опубликования билетов-объявлений, с помощью полиции, путем розыска, проводимого специальными агентами по закупкам. Проводя политику защиты отечественного суконного дела, правительство предписывало не обходить стороной материалы русской выделки, чтобы «иноземческих сукон при покупке и подряде было толикое число, сколько в прибавок к сделанным на российских фабриках потребно». Но несмотря на протекционизм, русские товары были поставлены на рынке в состояние конкуренции с высококачественными импортными сукнами и другими продуктами легкой промышленности, что от года к году повышало уровень изготовления нужных армии товаров.

А теперь присмотримся к главному предмету мундира — кафтану, позаимствовавшему свое название у верхней одежды стрельцов. Однако кафтан петровского мундира стал короче, до колен. Рукава с обшлагами, тоже короткие, — из-под них должны были выглядывать рукава рубашки. Полы в частых складках, сзади на них разрезы, украшенные сшивными петлями. Большие карманы, прикрываемые клапанами, срезаны внизу пятью зубчиками. На левом плече для придерживания перевязи патронной сумы пришит красный гарусный шнур. Пуговиц на каждый кафтан полагалось по два портища (дюжины) и еще две штуки. Делались пуговицы из меди, полыми, пустота которых порой заполнялась свинцом или оловом. Цена их в среднем была копейка за штуку. И если срок носки кафтана равнялся трем годам, то пуговицы считались «бессрочной» принадлежностью мундира, и когда сукно приходило в негодность, то пуговицы следовало спороть и пришить на новый мундир. Но пуговицы тем не менее постоянно приобретались у ремесленников, торговых людей, так как они терялись, ломались, к тому же они были нужны и для мундиров новобранцев, которым еще неоткуда было их отпороть.

Хоть и равнялся средний рост приводимых в армию новобранцев, как уже говорилось, 2 аршинам 5 вершкам, но были в России позапрошлого века мужчины и повыше и пониже указанного роста. Вот поэтому и шились мундиры трех размеров — «большой, средней и меньшой рук», и при покупке сукна на большую партию мундиров вначале производился расчет, имевший целью предупредить лишние траты на сукно. Однако порой не удавалось точно определить, сколько каких «рук» имеется в той части, которую требовалось обшить, и, боясь купить сукна мало, решались взять с излишком, предполагая, что все в полку носят кафтаны «большой руки». Но шились мундиры уже по размерам, что давало «прикрой», который по существовавшему с самого начала Северной войны положению поступал в распоряжение нижних чинов. В 1708 году, к примеру, после изготовления мундира на 760 артиллеристов суконных лоскутьев было продано на 102 с лишним рубля. А подкладывались кафтаны байкой, крашениной (крашеное домашнее полотно) или каразеей, о которой уже говорилось.

Кафтан по Уставу можно было носить и незастегнутым — нарушением это не считалось, потому что под кафтаном носился камзол. Этот предмет обмундирования шился таким же по покрою, только был короче, имел более узкие рукава без обшлагов и мог делаться из сукна иного, нежели кафтан, цвета. Пуговиц на камзоле было меньше — всего лишь 22, — и застегивался он полностью, до самой шеи солдата, а срок носки для него определили, что и для кафтана, — 3 года.

А вот для такой важной части мундира, как штаны, срок носки был определен в два раза меньше — полтора года. На качество материала, идущего на пошив штанов — предмета гардероба, подверженного большему износу, чем кафтан или камзол, старались обращать особое внимание. К сожалению, продукция русских сукноделов еще в 1719 году вызывала серьезные нарекания. Писалось «…штаны делают в мундирных канцеляриях из сукон московского дела, которые в маршах солдатам неспособны, понеже те сукна толсты, и в летнее время солдатам в маршах бывает труд немалой».

Вполне понятно, что проблему бы решило тонкое, мягкое импортное сукно, но еще в первом периоде Северной войны предпринимаются попытки подыскать принципиально иной материал для штанов. В 1706 году Александр Меншиков, не боявшийся экспериментов, обрядил часть своих драгун в кожаные штаны, чтобы продлить срок носки их — при постоянном трении о седло суконные штаны не могли прослужить отпущенного для них срока.

Уже через два года в кожаных штанах ходили артиллеристы, которым выдали 700 пар лосиных штанов отечественной работы, стоивших 1 рубль 2 алтына за пару. Появились на русском рынке и импортные изделия, только стоили они значительно дороже. Купец из Англии Андрей Стельс пытался договориться о поставке партии штанов из немецкой кожи по цене 2,5 рубля. Предложение Стельса тогда, правда, отклонили, и было решено воспользоваться продукцией русских мастеров, только тщательно отобрав соответствующие стандарту изделия.

На дело штанов шли различные сорта кожи: лосиные, оленьи, «коз дворовых и диких», бараньи, телячьи, сайгачьи. Качество готовой продукции, а вместе с тем и цены разнились в зависимости от сорта выбранных на пошив штанов кож и от качества выделки. Например, в 1717 году, когда русские полки находились в Померании, солдатам покупали лосиные штаны по 4,5 талера, козлиные по 3, а за штаны из бараньей и телячьей кожи платили только по 2,5 талера.

Кожаные штаны, еще в период Северной войны включенные в солдатский гардероб, вызывали все же много нареканий. Еще мало было хорошо выделанных кож, годных для пошива штанов, на которые должен был идти материал тонкий, эластичный. Русские лосиные кожи годились для кавалерийских камзолов — там требовалась кожа потолще, но штаны из них получались плохие. Воины жаловались на качество штанов, пошитых из «козлин московского дела». Говорили, что они «от воды скорбнут и ломаютца».

Исходя из настоятельной необходимости снабдить воюющую со шведами русскую армию доброкачественными штанами, надежными, удобными в носке, обер-штер-кригскомиссар Новосильцев доносил в только что учрежденную Военную коллегию о печальном положении в деле пошива этого предмета мундира и предлагал делать штаны только из кож нарвской и ревельской работы. Да, штаны из этой кожи стоили бы дороже, но «по препорции достоинства» значительно бы выигрывали. Новосильцев предлагал также «размножить» отечественные кожевенные заводы, способные выпускать материал для пошива мундиров, не уступающий по качеству импортному.

Однако организовать высокопродуктивное производство в России оказалось делом не таким простым, и правительство пошло на заключение контракта с саксонскими мастерами Паулем Темпером и Антоном Шупенаксом, которые обязались наладить выпуск кож на московском кожевенном заводе «против заморской работы», а также обучить за три года десять русских учеников «благоизученным художествам своим так, как сами в том искусны».

Неизвестно, правда, сколь эффективной оказалась немецкая наука, но еще при Петре I были пресечены причины, ведшие к оскудению кожевенного рынка России. Оказалось, что «скудость в лосинах, и в оленинах, и в козлинах чинится оттого, что торговые люди, а паче господин Строганов, везде тот товар по вся годы закупали и ныне выкупили для отпуску за море для себя». Строгий указ царя запретил вывоз за границу «стратегического» материала, и эта мера в совокупности с постепенным налаживанием кожевенного производства не могла не дать положительных результатов. В течение всего века полки периодически облекались в кожаные штаны, и проблем с их изготовлением уже в 40-е годы не наблюдалось, но чаще носились штаны суконные, менее ноские, но более удобные. Заметим здесь, что кожаные изделия должны были служить солдату три года.

Совершенно новой и непривычной для русского солдата одеждой стала «петровская» епанча. Представляла она собой короткий, до колен, суконный плащ без рукавов и пуговиц с двумя отложными воротниками. Носилась она накинутой на плечи и застегивалась при помощи крючков у подбородка. В походной обстановке, когда было тепло, епанча скатывалась в продолговатый сверток и привязывалась к верху ранца. С 1771 года к полам епанчи (хотя примерно с середины века ее все чаще именуют плащом) с внутренней стороны пришивались большие холщовые карманы, называвшиеся шнабсаками. Они были рассчитаны специально для того, чтобы солдат мог в них вместить суточную сухарную порцию — свою обычную походную еду. До тех пор, покуда епанча-плащ не была заменена в конце столетия шинелью с рукавами, она мало чем менялась в облике своем. Но вот в самом начале века, когда этот предмет обмундирования только вводился, ответственным за ее массовый выпуск пришлось поволноваться.

Основные трудности заключались в том, чтобы правильно выверить меру сукна, идущего на пошив плаща, и в связи с этим — а идет война! — завязывается долгая переписка между различными ведомствами, делаются предварительные расчеты, производится пробный раскрой. Мало сделать партию епанчей строго по образцу — необходимо еще не выйти из сметы. Немало хлопот доставил и выбор материала на подкладку, а нехватка сукна обусловила для периода Северной войны пестроту не только «подбоя» в одной партии епанчей, но самого их цвета. Вообще имевшиеся в нашем распоряжении документы, дающие сведения о многотрудном процессе пошива епанчей, являются яркой иллюстрацией сложнейшего процесса «одевания» регулярной петровской армии в европейские мундиры, при изготовлении которых русская легкая промышленность испытала невероятные трудности, но тем не менее сумела худо-бедно обмундировать за короткий срок огромную по численности армию.

«Исподним» воину служила рубаха и портки, которые шились из холста, различавшегося в свою очередь как «рубашечное» и «портошное». Качество выделки первого сорта было выше, и стоил холст, идущий на шитье рубах, по 6 копеек за аршин, в то время как за «портошный» холст платили 2—2,5 копейки. Солдаты должны были иметь несколько смен белья и приобретали его самостоятельно. Однако белье могло покупаться, «строиться» казной, но в этом случае использовались неистраченные при пошиве основного мундира деньги. Такое белье шло к уже имеющемуся в прибавок. Три рубашки — обыкновенный солдатский запасной комплект, который по инструкции переносился воином в походе в ранце.

В походном багаже солдата обязательно хранились еще и два запасных галстука, шившихся из холста, как и белье, но не обязательно. Чаще всего на галстуки шли трип, китайка или фланель, а его фасон в первые годы Северной войны проходил внимательную «апробацию». Например, в 1706 году дьяк Приказа артиллерии, не решаясь взять на себя смелость начать изготовление 600 необходимых канонирам и пушкарям галстуков, приложил к своему письму, требовавшему разъяснений, «модель» галстука. Генерал-фельдцейхмейстер Яков Брюс разрешил сомнения дьяка, приказав шить галстуки из китайского зеленого или черного цвета. Позднее, когда производство форменных вещей было отработано, налажено, такая нехитрая вещь, как галстук, приобреталась воином самостоятельно, за собственные деньги. Завязывался он обычно бантом, у подбородка, а концы его спускались на камзол.

Еще больше хлопот, чем галстуки, доставляли военным администраторам начального периода Северной войны шляпы, производства которых (во всяком случае, массового) Россия прежде всего не знала. Шляпы делали из войлока, но выдержать форму согласно образцу, то есть изготовить красивый, доброкачественный головной убор да еще в массовом количестве русским промышленникам было поначалу нелегко. И насколько трудно оказалось снабдить армию шляпами, прекрасно демонстрирует переписка, имевшая место в 1706 году и состоявшаяся между Яковом Брюсом и обер-комиссаром, посланным на поиск шляп.

Все началось с того, что генерал-фельдцейхмейстер указал комиссару: «В Смоленску прикажи искупить 500 или 600 шляп, а буде в Смоленску купить не обыщет, и ты выбери из дворян кого доброго человека и пошли в Могилев и в Шклов, и в иные города, где чаешь оные шляпы искупить».

Обер-комиссар, спеша исполнить распоряжение начальника, послал за шляпами в Смоленск, но необходимого количества головных уборов там, не оказалось. Поиски, как и следовало, продолжили в Шклове, а потом и в Могилеве. И вскоре комиссар получил известие от ответственных за покупку лиц о неудаче предприятия: нужного количества шляп найти не удалось. Правда, имелись в продаже 100 головных уборов, но стоили они чрезвычайно дорого — по 60 копеек за штуку, в то время как приказано было не отдавать за шляпу больше 30 копеек.

Пока агенты торговались, неожиданно поступило сообщение, что в Смоленск из Вязьмы привезли большую партию шляп — целых 400 штук! — и вроде бы не слишком дорого, всего по 40 копеек. Агенты буквально кинулись в Смоленск, где скоро и была совершена сделка, когда с купцами, снизившими цену с 40 до 25 копеек за шляпу, ударили по рукам. А ведь через подобные «мытарства» приходилось переходить петровским военным администраторам почти при каждой заготовке формы.

Но ширилось, развивалось, крепло отечественное шляпное производство — в Москве еще в период Северной войны на полную мощность работал Шляпный двор. Однако государственное предприятие не скоро наполнило рынок доброкачественной продукцией, и полкам часто приходилось прибегать к «свободным» предпринимателям, пользуясь надежными средствами: покупкой и подрядом, и обычная цена шляпы была 20–25 копеек за штуку.

На протяжении века «конструкция» шляпы менялась незначительно: только поднимались поочередно поля — вначале одно, вернее, одна сторона его, потом три, а в 30-е годы передний угол шляпы настолько приподнялся, что осталось только два угла. Менялись обшивки по краям полей, кокарды, значки, кисти, но принципиальных изменений этот головной убор не претерпевал, и его всегда можно было отличить от картуза или бомбардирской шапки.

Картуз, или «карпус», как его называли солдаты, был введен в 1710 году, и его появление было обусловлено тем, что высококачественных шляп не хватало. Этот тип головного убора гораздо проще было изготовить, шился он обычно из сукон двух цветов, например красного «с опушкой васильковой», что соответствовало цвету кафтана и цвету обшлагов и воротников. Кроме простоты изготовления он нравился солдатам еще и тем, что в ненастную погоду можно было опустить на уши суконный клапан, обыкновенно поднимавшийся к тулье. Этот головной убор не сдувало ветром, а отсутствие полей не мешало воину прицеливаться. Как ни странно, просуществовал картуз недолго, и по мере налаживания шляпного производства его носили все меньше и меньше. В 30-е годы ношение картузов в армии совершенно не имело места. Срок службы для шляп и картузов был ограничен тремя годами.

Островерхая, совершенно оригинальная по форме шапка-гренадерка тоже имела отпущенный ей срок носки, но вот медная чеканная бляха, нашивавшаяся спереди, должна была отпарываться и пришиваться к новой основе до тех пор, пока, как гласил устав, «совсем изломается».

Обувью солдатам XVIII века служили сапоги и башмаки, смазные, чтобы не намокали, тупоносые, чтобы не стеснять стопу и пальцы, на толстой подошве и низком каблуке. Того и другого вида обуви полагалось по паре в год. В период Северной войны, в походах, чаще употреблялись сапоги, но в 30-е годы, когда в армии широко используются штиблеты, заменяющие голенище сапога, башмаки становятся наиболее «ходовой» обувью.

Уже в начале века сапоги и башмаки приобретались на армию двумя основными способами — покупкой в торговых рядах, непосредственно у ремесленников, которых немало было в Москве и в других больших и малых русских городах, или подрядом, когда приобретались сразу многотысячные партии обуви, но уже приходилось иметь дело не с самим производителем товара, а с посредником.

Подряду обычно предшествовал торг между желающими сделать на армию крупную поставку товара. Например, в 1731 году выставлялась заказчиком образцовая пара обуви с указанием предельной цены, зажигалась свеча, и до тех пор, пока она горела, продолжался своего рода аукцион между подрядчиками, где цена не повышалась, как при покупке, а, напротив, понижалась. Оброчному крестьянину Потапу Алексееву удалось тогда отстранить конкурентов, сбавив объявленную цену за пару сапог с 59 копеек до 56,5 копейки, чем и приобрел он для себя право на поставку большой партии обуви. Выгода была взаимной: и казны, и подрядчика.

Но недостаточно было купить для воинов обувь подешевле — требовалось приобрести обувь удобную и прочную, способную выдержать многокилометровые марши в течение года, не доставить солдату неприятность скверным изготовлением, неудобством. Вот поэтому и обращалось особое внимание на привозимые по подряду сапоги и башмаки, для чего отряжались «сапожного приему» целовальники их опытных ремесленников или торговых людей. Но и их опытности было недостаточно — приемщики пользовались подробно разработанной инструкцией, предписывавшей внимательно следить за тем, чтобы сапоги «были трех рук: большие, средние и меньшие; подошвы, хоть в цвете разны, только б добротою были против образцов и чтоб между подошвою и стелькою лоскутья, лубков и бересты не было, а были б цельный из нового товара прокладки». Понятно, что приемщик не смог бы проинспектировать всю партию, но этого и не требовалось — бралась одна пара из каждых двухсот, подпарывалась подошва в присутствии подрядчика и производился тщательный контрольный осмотр. Проверялось и качество кожи голенищ, осматривались каблуки, изготавливать которые требовалось не из обрезков кожи, но из добротного материала. А особое внимание обращалось на качество прошивки — она должна была быть «твердая, не реже, как орженого зерна» и выполнена хорошо просмаленной «вервью». В ином случае сапоги или башмаки попросту развалились бы из-за прогнившей или непрочной прошивки. На принятой обуви браковщик ставил клеймо с буквой «Д» — «добро».

Случалось однако, что тот или иной полк не удавалось снабдить обувью централизованно, и в этом случае военнослужащим выдавали собранные с них же деньги для самостоятельного приобретения сапог и башмаков. Известно, что в 40-е годы артиллеристам отдавали по 57 копеек из 60, собранных на сапоги, и по 33 1/4 копейки из 40 копеек «башмачных денег», и полковому начальству требовалось проследить, чтобы рядовые «объявленные деньги на другие расходы не издержали, но имели б всегда исправные за то сапоги на себе». Выдача «сапожных» денег на руки объяснялась не одной лишь невозможностью заготовить большую партию обуви. Оказывается, покупая сапоги или башмаки самостоятельно, воин более тщательно подбирал их к своим ногам, в то время как массовое приобретение, несмотря на обязательную покупку разновеликих сапог, намного снижало вероятность идеального подбора нужного размера. Говорилось, что солдаты «получают каждой не по своим ногам: ино малы, а ино — велики, и затем продают дешевою ценою, а уже всякой, по своим ногам прибирая, покупает дороже, из чего им не без лишняго убытка происходит, и желают артиллерийские служители за ту обувь получать по подрядной цене деньгами, как и на 1744 год получали, и требуют о том от конторы определения». Просьба солдат была удовлетворена, и они покупали сапоги самостоятельно. А в конце века, как видно, это становится общим правилом, и рядовым даже выдаются деньги в прибавок к жалованью «за годовую обувь».

Было бы несправедливым забыть упомянуть о третьем виде обуви, использовавшейся в русской армии в течение всего века. Это — валенки. По Уставу их выдавали в зимнее время стоящим в карауле воинам, но не исключено, что в некоторых случаях валенки использовались и более широко зимой на марше.

Портянок русская армия первой половины XVIII века еще не знала, вернее, забыла о них при ношении узких сапог и башмаков, к которым полагались чулки. Подрядчики «ставили» в армию уже в начале Северной войны огромные партии (до 30 тысяч пар по одному подряду) чулок русских ремесленников. Красные, белые, серые, лазоревые — они покупались казной по 24–27 копеек за пару (цена высокая, если вспомнить, что сапоги стоили в пределах рубля). Несмотря на большое количество чулок, поступавших в армию, воевавшую с Карлом XII, этот предмет солдатского гардероба почти всю войну являлся дефицитом ввиду быстрого изнашивания на долгих, тяжелых маршах. Как ни старались восполнить недостачу путем новых закупок, однако затруднения вынуждали прибегать подчас к совершенно неожиданным вариантам. Так, в 1712 году В. В. Долгоруков спрашивал у царя, куда девать ветхие палатки, и получил распоряжение употребить их на пошив чулок. Не воспользовались ли в этом случае палатками, просто разорвав их на куски, принявшие форму портянок?

Как бы то ни было, но именно чулки, а не портянки служили солдату в походах и Семилетней войны, когда генерал Фермор инструкцией, отданной по армии в 1757 году, приказал всем нижним чинам не отягощать себя ничем лишним, кроме трех рубах, трех галстуков, пары сапог и башмаков и двух пар чулок. Носили военнослужащие чулки и в конце века, при императоре Павле, армейский Устав которого, однако, воспрещал солдатам во избежание заболевания ног носить в летнее время чулки шерстяные — следовало надевать холстинные.

Штиблеты, как об этом свидетельствуют документы, применялись уже в ходе Северной войны, хотя массового их использования и не было. В 1707 году Б. П. Шереметев отдал такое распоряжение: «…из кож, которые волы биты, приказать зделать штиблеты для зимняго похода». На «штивели» могли идти тогда и пришедшие в негодность палатки, но широкое применение эта часть мундира получает лишь в 30-е годы, когда их делают из толстого полотна и носят с башмаками.

Как ни стремились учредители «регулярства» обрядить русское войско в западноевропейский костюм, но отказаться от привычной в российские зимние стужи от меховой одежды они все же не в силах. Трудно было короткой, подбитой тонкой байкой епанче тягаться с морозами. Нет, шубы, шапки, рукавицы в течение всего века не входят в официальный воинский гардероб, но выдаются для временных надобностей: зимой в походе, стоящим в карауле, на строительных работах и при исполнении некоторых особы;; поручений.

Одним из способов снабжения солдат меховой одеждой было использование крестьянского платья, в котором приводились рекруты в полки. Но запасов «рекрутского мундира» не хватило бы на многих, и есть сведения о покупках шуб и полушубков на армию. Средняя цена за простую овечью шубу в первой половине века не превышала 70 копеек.

Другим источником обеспечения военнослужащих меховой одеждой являлся ее пошив непосредственно в полках. В 1707 году генерал-фельдмаршал Шереметев отдал приказ: «Для зимняго походу из авчин и из козлин, сколько их есть, салдатам приказать делать душегрейки», А в 1741 году на изготовление шуб и полушубков, шапок и рукавиц для 50 полков, стоящих в Остзее, отпускались овчины и мерлушки. А в уже упоминавшейся инструкции Фермора «для употребления в осенние месяцы» солдатам разрешалось заводить «от себя» овчинные или стеганые душегрейки, а также шерстяные перчатки.

Нам трудно представить какой-либо иной способ ношения зимней меховой одежды, кроме надевания ее поверх, к примеру, пиджака, но военнослужащие XVIII века не имели права терять армейское обличье, которое непременно скрылось бы под обыкновенной овчинной шубой. Ну, пусть одет в длинную шубу часовой из рядовых, тем более в ночное время, но можно разве было бы представить кавалериста, восседавшего на лошади в тулупе? Нет, нельзя, — войско не имело права даже в сильные морозы приобретать «мужичий вид». И поэтому те самые пятьдесят русских полков, что в 1741 году готовились сразиться со шведами, хоть и обзавелись меховой одеждой, но надевали ее лишь «под камзольчики». Это касалось и полушубков, и душегреек.

Чтобы «поместить» под мундир меховую одежду, и камзол и кафтан следовало делать достаточно просторными. Офицеры ухитрялись пользоваться специальными, скрытыми от посторонних глаз шнуровками, чтобы уменьшить весной «излишки» своего мундира, или же они просто ушивались. С наступлением холодов распускалась шнуровка или распарывались швы, и под мундиры надевались фуфайки, душегрейки и даже полушубки, как бы символизируя исконно русское «дорегулярство», выглядывавшее из-под европейской формы.

Но, несмотря на требования инструкций, правила ношения меховой одежды нарушались. Разве мог отказать себе состоятельный офицер в возможности щегольнуть зимой богатым мехом? Особенно проявляли слабость к дорогой меховой одежде гвардейцы в вольготное для офицерства царствование Елизаветы Петровны. Семеновцы, например, покататься с ледяных гор при дворе являлись не в епанчах — помилуйте, что за тон! — а в лисьих шубах без рукавов, покрытых тонким бирюзовым сукном, обложенных по борту и подолу бобром или соболем. Шубы эти застегивались клапанами из золотого галуна, золочеными пуговицами. Понятно, что такая шуба требовала и соответствующего головного убора, поэтому гвардеец смело оставлял на своей квартире треуголку и шел на гулянье в шапке из серебряной парчи, отороченной богатым мехом.

Екатерина Великая терпела неуставное роскошество гвардейцев до половины своего царствования, после чего злостные нарушения формы одежды стали преследоваться. Но по-настоящему ярым гонителем дорогих мехов, носившихся поверх мундира, стал Павел I, который при этом последовательно заботился о «подкамзольной» теплой зимней одежде. Что до офицерских шуб, то здесь он был неумолим: виновный подвергался продолжительному аресту. Как-то раз император заметил офицера в шубе, подозвал его, велел снять дорогую шубу и отдать ее будочнику, стоявшему поодаль, и сказал при этом, что ему теплая одежда куда нужнее будет.

Здесь будет уместным поговорить подробнее именно об офицерском мундире, состав которого не отличался в принципе от воинской одежды рядовых, но шился из сукна лучшего качества, имел отделку золотыми галунами, позолоченные пуговицы, шарф, султан на шляпе и другие декоративные детали, включая бархатную отделку. Стоимость мундирного комплекта офицера в 1740-е, к примеру, годы достигала ста рублей, и, учитывая то, что командные чины сами приобретали себе одежду, нередко возникали трудности в своевременном построении мундира. Особенно тяжело приходилось беспоместным и малопоместным офицерам, «которые не могли своею суммою исправиться». Командование знало об их нуждах и искало способы помочь малоимущим. Для своевременного построения мундира офицерам часто предоставлялась возможность выбрать материал на мундир, когда приходило время «обшить» весь рядовой состав, и сукна покупалось оптом, подешевле, или давались ссуды для пошива. И в первом и во втором случае офицер должен был, конечно, с казною расплатиться, но, случалось, плата эта была невысокой. Так, в 1741 году в Тобольский пехотный полк поступило зеленое сукно на строение мундира рядовым. Кафтаны пошили, но оказался в наличии значительный остаток — 800 аршин. Премьер-майор, делая вид, что продает излишек, назначил за сукно крайне низкую цену — 25 копеек за аршин — и предложил его полковым офицерам, которые охотно разобрали дешевый материал.

Сильно удорожал офицерскую одежду шарф, который, ввиду использования в его кистях чистого золота, имел значительную стоимость. Поэтому в елизаветинское время во многих полках шарфы начинают заказывать централизованно, оптом, «чтоб зделаны были во всем одной доброты и одним против другова сходны». Заказ осуществлялся за казенный счет, но по раздаче шарфов их стоимость начинала постепенно вычитаться из офицерских окладов, «дабы вдруг не могли прийти в какой-либо недостаток». А в случае смерти офицера, если все деньги за шарф были выплачены, этот предмет мундира оставался членам семьи покойного.

Одним из способов помощи малоимущим офицерам являлся запрет на использование в мундирах бархата — материала дорогого и к тому же непрочного в носке (Указ 1735 года). Разумеется, и до этого указа никто не обязывал офицеров шить бархатные мундиры, но ведь часто бедные стремились подрожать своим состоятельным однополчанам, что приводило их к еще большей нужде. Фельдмаршал Миних оставил бархат лишь артиллерийским офицерам, да и то лишь на воротниках и «малых» обшлагах.

Делали офицерскую одежду дорогой и галуны, которые ткались из золотых нитей. Клался позумент по борту, по обшлагам, по воротнику, по фалдам и клапанам карманов и даже по шляпам. Выглядел мундир красиво, если учесть вызолоченные пуговицы и шарф, но ведь в такой одежде требовалось не просто щеголять на смотрах и парадах, но и находиться в походах, на учениях. Требовалось сохранить дорогой мундир как можно дольше, чтобы не вовлечь себя в новые траты, и поэтому с 40-х годов офицеры должны были заводить еще и так называемые повседневные мундиры, или «убогие». Золотые позументы заменялись на «убогом» мундире гарусным триковым галуном, и сукно, шедшее на пошив повседневной одежды, было более дешевым.

Не были избавлены от необходимости приобретать позумент за свой счет и унтер-офицеры, чей «заработок» являлся в сравнении с обер-офицерским куда более скромным. Правда, урядники носили меньше галунов: у сержантов — по три на обшлаге, у каптенармуса — два, а у капрала только один галун. К тому же делались унтер-офицерские позументы не из золота, а из серебра и золотились. Есть сведения, что Петр Великий требовал у унтер-офицеров «на позумент против рядовых излишних трат не вычитать», но документы свидетельствуют, что артиллерийские урядники в 1728 году были обязаны приобретать на свои деньги позумент на галуны «равного для всех фасону на мундиры и шляпы». Насколько же затруднительной для них становилась эта покупка, видно из того, что они просили начальство организовать приобретение позументов подрядом на всех сразу, что, конечно, было удобней и дешевле. Свою просьбу унтер-офицеры объяснили тем, что «токмо расплатились с долгами».

Позументы, однако, подобно пуговицам, являлись «долговечным» элементом обмундирования, и надо полагать, траты на их приобретение не были частыми. О долговечности позументов свидетельствует тот факт, что в лейб-гвардии Конном полку серебряные позументы унтер-офицеров, умерших на службе, поступали в распоряжение полка, их отдавали на Монетный двор «для выжиги» металла, и как-то удалось «выжечь» серебра на 343 рубля, которые поступали в распоряжение полковой церкви. Долго хранились в полковом храме предметы утвари, приобретенной на эту сумму.

Что до гвардейцев, то, если в «рядовых» полках начальство следило за искоренением чрезмерных трат на одежду, в привилегированных полках роскошество в мундирах даже поощрялось, потому что придворная служба, для которой гвардейцы часто привлекались, не только позволяла, но и требовала одежды не просто богато украшенной, но даже сшитой по последней моде. Эполеты с золотыми или серебряными кистями украсили плечи российских обер-офицеров при Екатерине II, но далеко не во всех полках.

Теперь нам предстоит узнать, где и кем шились мундиры, и документы периода Северной войны свидетельствуют о том, что пошив одежды производился в основном в мундирных канцеляриях. Например, в 1710–1712 годах группой вольнонаемных мастеров-портных (121 человек) было изготовлено 12 552 кафтана, 9358 камзолов, 15 979 епанчей и 1550 картузов. Шитье мундиров оплачивалось так: за кафтан портному платили 15 копеек, за камзол — 8 копеек, а пошив штанов стоил всего 4 копейки. Стоимость же всего мундирного комплекта, включая обувь и амуницию, равнялась в начале века 5 рублям 10 алтынам 4 деньгам и высчитывалась она из 11-рублевого солдатского жалованья, которым располагал рядовой в год, постепенно, примерно по 40 копеек каждый месяц. А во второй половине века мундиры «строились» уже за счет казны.

Доставка мундиров из канцелярии в полки обставлялась строгими правилами. Во-первых, во избежание подмены в пути все мундиры клеймились «государевой» печатью, кроме того, готовая продукция имела еще и клеймо изготовителя или подрядчика, а в некоторых случаях (на кожаных штанах) ставилась и его личная подпись. После клеймения одежда заворачивалась в рогожные циновки, предохранявшие от сырости, готовые кипы перевязывались веревками, концы которых опечатывались, «чтоб из оного каких блуден и чему перемены не учинилось». Кстати сказать, и рогожи и веревки эти никогда не выбрасывались — «тара» или продавалась, давая полковой казне прибыток, или отправлялась в мундирные канцелярии назад.

Транспортировались мундиры в полк на подводах, подряженных в Ямском приказе. Подводчиков снабжали детально разработанной инструкцией, где намечался маршрут следования обоза и говорилось, что «везти нужно денно и нощно с великим поспешением и збережением, а на Москве на помещиковы и ни на чьи дворы с тем вышеписанным строевым платьем не заезжать и остановки никакой не учинить». По приезде к месту назначения мундир сдавался полковым приемщикам, от которых подводчики для подтверждения полной и своевременной сдачи мундира получали «довозное письмо за их приемщиковыми руками». Получив «довозное» письмо, подводчики должны были отправляться в обратный путь незамедлительно, по дороге ни к кому не заезжать, а по прибытии в Москву сдать письмо начальству «безо всякого задержания». Нарушение инструкции влекло за собой суровое наказание: «за то тем подвотчиком от великого государя быть в смертной казни».

Однако уже в годы Северной войны предпринимаются попытки разместить мундирное производство в самих полках, где пошив мог бы осуществляться портными из числа солдат воинской части под непосредственным контролем полкового начальства. Еще в 1714 году был объявлен указ с требованием спрашивать у набранных рекрутов, «кто из них умеют портному и сапожному мастерствам, и отсылать таких в военную канцелярию к строению мундира». Портные из солдат получали жалованье в два раза меньше обыкновенного оклада рядового — всего 50 копеек в месяц, но в середине века им шли и своего рода премиальные, которые назывались «задельными» деньгами и предназначались для восполнения личных затрат портных на приобретение игл, ниток и свечного воска, шедшего на изготовление свечей, так необходимых портным, работавшим в плохо освещенных помещениях. Часть «за-дельных» денег шла в пользу тех военнослужащих, которые были вынуждены заменять на караулах и работах своих товарищей-портных — освобождать последних от полковых обязанностей никто не собирался. «Задельные» деньги не были регулярными дачами, потому что и иглы, и нитки, и воск закупались «к делу» мундиров одновременно с приобретением основного материала — сукна.

В 1718 году была сделана первая попытка полностью передать в полки мундирное производство, но новая система настолько не оправдала ожиданий, что уже в следующем году приказали: «… ради нынешних походов и наступающей кампании (готовились к Персидскому походу. — С. К.) шить мундир по-прежнему в мундирных канцеляриях прежними казенными портными мастерами». Но первая попытка не испугала армейских администраторов, и уже в 30-х годах «мундирные и амуничные вещи готовят в Комиссариате и при полках». Все чаще сукно и другие материалы везут прямо в полки, где ткань перемеривают своими, полковыми, аршинами, железными, «верными», которые с обеих сторон имели клеймо во избежание чьей-либо злокозненной попытки укоротить измерительный инструмент, чему препятствовать должна была еще и толстая медная проволока, вделанная в аршин на всю его длину. Вторая половина века знает основной способ пошива мундиров — при полках, силами полковых портных. Только во время войны портные-солдаты должны были занять свое место в строю, а мундирное производство передавалось гарнизонным мастерам из военнослужащих и лишь в самом крайнем случае вольнонаемным.

С уверенностью можно говорить, что стиль воинской одежды, господствовавший в России (да и везде в Европе, пожалуй), следовал гражданской моде и был далек от того, чтобы исходить из требований удобства. Мода вообще не считается с естественными запросами человека, стремящегося носить практичное, удобное платье. Не считается мода к тому же и с эстетикой — стиль, которому вчера все поклонялись, сегодня кажется уродливым, безвкусным. Прекрасно понимал все это Г. А. Потемкин, написавший в 1738 году: «Красота одежды военной состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением. Платье, чтоб быть солдату одеждою, а не в тягость, всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно — плод роскоши, требует много времени, и иждевения, и слуг, чего у солдата быть не может». Исходя из главного принципа — одежда служит солдату, а не солдат одежде, — Потемкин подал Екатерине записку, вскоре высочайше утвержденную, и вскоре (1783–1786 годы) большая часть полков российской армии, исключая, правда, гвардейцев и гусар, обрядилась в новую форму, где стиль определялся утилитарным назначением каждой вещи. Что же нового мог предложить всесильный фаворит?

Потемкин справедливо считал шляпу убором негодным — она «головы не прикрывает и торчит концами на все стороны, озабачивает навсегда солдата опасностию, чтобы ее не измять, особенно мешает положить голову и, будучи треугольником, препятствует ей поворачиваться, да и не закрывает также от морозу ушей». И шляпу заменила легкая кожаная каска с двумя суконными лопастями, что прикреплялись сзади и спускались на спину. Эти лопасти в непогоду завязывались спереди на шее.

Не нравились Потемкину и старые кафтан с камзолом — и их сменила просторная куртка, наглухо застегнутая, с короткими полами. Реформатор знал, как ненавистны солдатам лосиные штаны, в которых зимой было холодно, а летом жарко, под которыми невозможно было носить полотняное белье, которые трудно было надевать и приходилось тратить много времени на отбелку и чистку. И в армии появились широкие суконные штаны с нашитыми кожаными крагами, с лампасами.

Не мог не знать Потемкин и то, сколь неудобными были солдатские сапоги с узким, высоким голенищем. И армия обзавелась просторными сапогами с укороченным голенищем. Ноге, обтянутой тонким чулком, в таком сапоге было бы неуютно, и русское войско обрело наконец давным-давно известное в народе приспособление для защиты ног от потертостей, опрелости и других сопутствующих ношению сапог осложнений — портянки. Сам Потемкин знал о преимуществах портянок. «… Портянки, — писал он в своей справке, — пред чулками имеют ту выгоду, что в случае, когда ноги намокнут или вспотеют, можно при первом удобном времени тотчас их скинуть, вытерев портянкою ноги и обвертев их опять сухим уже оной концом, вскорости обуться и предохранить их тем от сырости и ознобу; в узких же сапогах и чулках то учинить никак неможно, которых неудобно скинуть, ни свободно опять надеть нельзя, да и чулки не всегда бывает возможность переменить или высушить, чрез что бедные солдаты, имея беспрестанно ноги мокрые, подвергают себя нередко простуде и другим болезням».

Не обошел вниманием Потемкин и такой больной вопрос, как прическа военнослужащего. При Петре I солдаты носили волосы довольно длинные и свободно распущенные. В анненские же времена были введены пудра, пукли, солдаты, офицеры стали увязывать длинные волосы в косы, которые у рядовых обтягивались черной кожей, а у офицеров шелковой лентой того же цвета. Требовалось носить усы, а те, у кого они не росли, обязаны были приклеивать фальшивые. Потемкина буквально возмущали несвойственные воину прикрасы: «Завивать, пудриться, плесть косы — солдатское ли сие дело? На что же пукли? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то и готов. Если б можно было счесть, сколько выдано в полках за щегольство палок, и сколько храбрых душ пошло от сего на тот свет! И простительно ли, что страж целости отечества удручен прихотями, происходящими от вертопрахов, а часто и от безрассудных!» В самом деле, мода на косы была не только вредна, неудобна, отнимала массу времени, но, кроме того, вводила солдат в дополнительные расходы по приобретению лент, пудры, помады или муки, кваса, сала для придания формы прическе. Потемкин отменял все это — короткая стрижка заменила прежний фасон.

Но удобная потемкинская форма просуществовала лишь до вступления на престол Павла I. Кто знает, какими мотивами руководствовался новый монарх: ненавистью к плодам деятельности любимца своей матери или горячей уверенностью в то, что прусский вариант воинской одежды выигрывает и в аспекте удобства, и в плане красоты? Во всяком случае, немедленно отставляются и каски с лопастями, и куртки, и сапоги с широким голенищем. Армия вновь обрядилась в очень похожие на мундиры Петра Федоровича кафтаны и камзолы, однако павловский устав советовал делать кафтаны «в меру долгие и не короткие», а штаны «не узки, не широки, не долги», так что совсем уж неудобной эту одежду нельзя назвать. Но возвратились к русскому солдату треуголка и ненавистные пукли с косами. Правда, Павел удружил ему тем, что отменил плащ-епанчу и ввел шинель.

Подробно разработанный Устав 1796 года хоть и узаконивал косы, пудру и помаду, но в то же время требовал неукоснимого соблюдения правил личной гигиены, как-то: мытье рук, лица, еженедельное посещение бани, бритье через каждые два-три дня. Воин, как требовал Устав, должен был иметь всегда «вид солдата, а не мужика». И еще в этом своде военного законодательства имелось следующее замечательное распоряжение, так согласующееся с антиаристократическим тоном павловской политики: «…каждого рядового наставлять, чтобы учтиво, но смело знатным людям отвечал и говорил».

Заговорив о личной гигиене военнослужащих, невозможно не коснуться правил, которыми обусловливалось пользование мундиром в XVIII веке. Несмотря на то что воинская одежда строилась на личные средства солдат, последние являлись лишь номинальными владельцами мундиров. Мало того, что тщательно следить за опрятностью платья солдат обязывали распоряжения уже петровской поры, но ни в коей мере не дозволялась продажа формы, ее утеря. Владелец у мундира был как бы двойной: солдат и полк. В 1706 году наказали шпицрутенами пушкаря Ивана Репку, потерявшего строевой кафтан, «напившися пьян», а по поводу пушкаря Федора Маркова «за то, что он продал с себя в пьянстве мундир», была получена сентенция: «…прогнать спицрутены чрез весь полк три раза и написать в службу по-прежнему». Полковое начальство (особенно в период Северной войны и даже позднее) дорожило буквально лоскутом форменной одежды. Так, в 1729 году был отыскан у крестьян мундир бежавшего из части солдата Григория Астафьева. Возвратили в полк такую «форму»: «…шляпа обрезана… толка одна кафтанная задняя половина да четыре лоскута байки». И поскольку дезертира не нашли, «доправили» стоимость мундира на крестьянине, дерзнувшем купить казенную одежду.

Если военнослужащего из нижних чинов переводили в другую часть, то мундир, стоимость которого не была полностью выплачена солдатом, оставался в полку, взамен же выдавался «серый» кафтан из рекрутского гардероба.

Во времена Петра I военнослужащие, признанные по причине дряхлости, неизлечимых болезней, инвалидности негодными к армейской службе, шли в отставку, и их за ревностное служение «царю и отечеству» награждали правом носить мундир и шпагу. Дарованное право являлось привилегией, потому что при Петре же издаются указы, запрещающие гражданским лицам заводить одежду, имеющую сочетание цветов, сходных с мундирными цветами, и этим подчеркивалось особое положение армейского сословия, «всечасно кладущего животы свои на службе государевой». В 1726 году высочайший указ повелевает отставным солдатам, находясь уже вне полков, тщательно следить за своей внешностью, носить немецкое платье и содержать себя в чистоте. Артиллеристы, например, покидая службу, давали расписку с обещанием «бороду брить или ножницами подстригать по дважды в неделе и в немецком платье ходить». Непонятно, правда, было ли мундиром это немецкое платье, или отставным предлагалось воздерживаться от ношения традиционного лишь, русского, чтобы до самой смерти как бы являться носителями черт «прогрессивной» западной культуры.

В самом начале царствования Екатерины II, однако, издается распоряжение: «…никому, кто не имеет воинского чина, мундиров воинских не носить». Не имели права надевать мундир и те, кто, обзаведясь воинским чином посредством приписки к полку, не служил на самом деле в нем. Зато те военнослужащие, кто «отставлялся» с чином, могли носить мундиры «токмо без погонов», но лишь до тех пор, покуда не приобретали на гражданской службе «статский» чин.

Разрешение отставнику периода Северной войны уходить домой в мундире может дать намек о том, что воинской одежды армии вполне хватало, но факты между тем кричат о том, как плохо петровские полки обеспечивались формой, к изготовлению которой российская легкая промышленность только приступила. В 1705 году Аникита Репнин взывал к царю, жалуясь на то, как обносились сапогами, чулками и рубахами воины его дивизии — выходили из строя первыми те предметы, которые испытывали большие механические нагрузки. Репнин писал: «…деньги у них есть, а купить и дорогою ценою не найдут». Меньше года оставалось до Полтавской виктории, а канцлер Г. И. Головин в письме к смоленскому воеводе П. Салтыкову просил немедленно отправить в армию башмаки, сапоги и чулки, «понеже те обуви здесь в армее зело нужны, потребны, ибо солдаты от дальних и трудных походов весьма обувьми обносились, и многие делают себе обуви ис старых кож и в том принуждены ходить».

В 1712 году Шереметев жаловался Петру о поставке в его корпус мундирных вещей, в которых много «негодного», и о совершенной непоставке епанчей и сапог, беспокоясь о том, что «великая вреда данному мундиру чиниться, и не может тот мундир своего времени без епанчей вытерпеть». Кроме того, солдаты генерал-фельдмар-шала были вынуждены обходиться лишь одной парой башмаков и «того для обосели». В связи с этим и высказал Борис Петрович небезосновательное опасение в том, что тяжелое положение с обмундированием может стать причиной дезертирства: «салдаты к сильному побегу велми принуждены будут».

Особенно ценно для нас свидеетельство самого Петра I, тебовавшего, чтобы Т. Н. Стрешнев[15] заготовлял мундир, «не мешкав», объясняя это тем, что «многие полки наги ходят». В бедственном положении находилось положение с мундирами и у русских, воевавших под Штральзундом, где солдаты, по свидетельству очевидца, так мундиром обносились, что «не токмо стыдно перед дацкими, саксонскими, но и самая нужда пришла, понеже наступает глубокая осень и стужа, что неподобно без мундиру нагим в поле или в опрошах вытерпеть».

Трудно было не только изготовить нужное количество одежды, но и доставить ее к «потребителю» по причине ненадежности транспортных путей, тем более во время войны. Платье за границу везли на ластовых судах из Ревеля и Риги. Из-за этого «мундирную нужду» переживали в 1717 году артиллеристы А. И. Репнина, воевавшие в Померании, которые «сильно мундиром обносились». На поиски необходимого обмундирования в Кенигсберг и Данциг посылался будущий российский историк поручик Василий Татищев.

Трудности с одеждой обострялись еще и тем, что в период усиленной «эксплуатации» мундиров в походах, сражениях, работах они не выдерживали отведенных для них сроков носки. Например, в 1718 году Брюсу доносили, что мундир служителей полевой артиллерии, который выдавался в последних числах 1715 года, «зело худ», то есть он пришел в негодность уже за полгода до выдачи нового комплекта.

Особенно страдали от недостатков в снабжении одеждой гарнизонные солдаты, служба которых проходила в основном за стенами крепостей, значительная же часть этих солдат были оставниками-инвалидами, и воинская администрация не спешила тратиться на добротный мундир тем, кто представлял Россию на полях сражений. Однако престиж державы, правитель которой намеревался преобразить народ при помощи немецкого кафтана, мог покачнуться как раз через оборванных гарнизонных солдат. Заботясь о «чести государевой», сообщали высокому начальству о тяжком положении с одеждой в гарнизоне Дерпта, и беспокойство местного командования происходило оттого, что «гварнизон Дерпт — пограничной, и естли от иных стран посол или посланник случитца проездом в Дерпт, посмотреть на них, пушкарей, страшно — зело безодежны».

Но не один лишь стыд за плохо одетых солдат требовал навести порядок в гарнизонах — в 1708 году генерал Боур донес царю о гибели нескольких человек от сильного мороза из числа тех, кто имел в мундире «нужду немалую», а случилось это в центре мундирного производства того времени, в Москве.

Одной из важных причин неудовлетворительного снабжения рядовых мундиром в период Северной войны являлась неодновременная поставка в полк различных предметов одежды. Писали из войсковых частей, что, «когда дача бывает кафтанов, тогда камзолов не дают, а как камзолы дают, и тогда уже кафтаны бывают ветхи, а камзолы еще новые, или дают по половине кафтанов и камзолов». Понятно, что следствием неодновременных поставок была различная степень износа вещей всего мундирного комплекта.

Недостатки в сфере довольствования войск одеждой при Петре Великом пытались ликвидировать различными средствами, и, конечно, главной мерой становилось наращивание производства мундиров. Но этим не исчерпывались мероприятия государственной и полковой власти. Уже упоминалось о том, как строго взыскивали с тех солдат, кто нерадиво относился к своей одежде. Бережливость, хозяйственность были китами, на которых покоилось сложное полковое хозяйство уже в начале «регулярства». Да, мундиров не хватало, а поэтому прибегают даже к изъятию одежды у находящихся на излечении солдат. Так, в 1712 году 236 нижним чинам дивизии А. И. Репнина не повезло, и они оказались в лазаретах Смоленска в то время, как полки двинулись дальше, не забыв забрать их воинское платье, — мундиры нужны здоровым, а не больным. Неудивительно поэтому, что в столь «безодежное» время одежда умерших солдат продолжала служить живым, а мундиры, пришедшие в совершенную негодность, никогда не уничтожались, а продавались на публичном торге всем желающим, и деньги, вырученные от продажи, поступали в полковую казну — на них обычно приобретались белье, чулки или галстуки в запас.

В конце Северной войны, незадолго до Персидского похода, Военной коллегией предпринимаются попытки определить степень обеспечения одеждой всей армии, что обусловливалось настоятельной необходимостью выработать действенные меры к удовлетворению полков мундиром. Полковому начальству предписали провести подробный осмотр имевшихся в наличии мундирных вещей, сделать перечневые ведомости и отослать их в Коллегию. Вот таблица, составленная на основании данных, поступивших от Лефортовского полка, 1-го и 2-го гренадерских и 19 гарнизонных пехотных полков (1719 год):

Как видим, вышеперечисленные полки были снабжены обмундированием лишь на 34 % от установленного количества, но и в это число входили вещи изношенные, требующие замены — их было 20 % от имевшихся. И, как это было и прежде, особенно трудным представлялось положение с обувью, чулками, бельем, быстро выходившим из строя, а лучше, чем со всем прочим, обстояло с кафтанами. Камзолов требовалось почти в два раза меньше ввиду того, что подавляющему большинству гарнизонных полков этот предмет обмундирования вообще не полагался. Данные эти можно было бы с успехом распространить и на большую часть петровской армии. Выходит, победы Северной войны вершились «нагими и босыми»? Как жаль, что нельзя проверить, как сказалась бы на шведах плохая обеспеченность в одежде.

Однако шли годы, крепла, совершенствовалась русская легкая промышленность, все меньше нареканий в адрес мастеров-портных шло от солдат. Шитье мундиров проходило при полках, под бдительным присмотром командиров. В 1737 году, когда Россия воевала с турками, Бутырский полк составил рапорт почти такой, что составлялся для Военной коллегии незадолго до Персидского похода. Оказалось, что, несмотря на военные перипетии, нехватка составляет лишь 13 % от нужного числа вещей, и причиной недостатков являются не недопоставки, а совсем другие причины. Оказалось, что часть мундиров «снесена» беглыми, часть взята неприятельскими людьми (наверное, на поле боя). Уменьшило количество мундирных запасов сожжение одежды убитых и умерших воинов (раныпе-то пожалели бы), а некоторые мундиры были закопаны в землю, так как пришли в совершенную негодность. На самом деле меры эти хоть и диктовались обстановкой военного времени, но за всем этим видится уже достаток. Надо полагать, что в 1730—1740-е годы войско русское исправно обеспечивалось одеждой.

Что до экономии в полковом хозяйстве, то черта эта сохранялась на протяжении всего столетия. Павловский устав приказывал из старых, вышедших из употребления камзолов шить фуфайки, фуражки, рукавицы, а мундир умерших воинов продолжал служить — его носили новобранцы, еще не получившие своей формы.

* * *

Как ни желательна, ни симпатична историку четкая граница, что пролегла между XVII веком — временем старой, во многом рутинной, сонной допетровской России и новой, шумной эпохой петровских новаций, открывших русским иной путь развития, познакомившей полуазиатов-россиян с плодами европейской мысли, отметим при всем при этом следующее: система довольствия русской армии в XVIII веке продолжала носить в себе признаки старых, допетровских способов наделения военнослужащих предметами первой необходимости. Одной из главных причин была следующая: «потребитель» по сути дела продолжал оставаться тем же и, несмотря на перемену мундира, определял запрос на удовлетворение своих насущных потребностей устоявшимися привычками чисто физиологического порядка, традиционными правилами, берущими истоки в этнических особенностях русской нации. Укоренившиеся способы наделения человека жизненно необходимыми вещами, которые жестко детерминировались природной и социальной средой, в которой он обитал и обитает, переменить не так-то просто. Не покушался на традиционность в этом вопросе и Петр I.

Военнослужащий петровской армии долго не мог изжить особенностей быта стрелецкого войска. В свободное от походов и учений время он мог работать на себя, нанимаясь к кому-нибудь, обзаводиться личными и коллективными предметами хозяйства: котлами, жерновами, посудой. Примерно половина воинов женаты, и отсюда «сложность» их быта, потому что в него привнесена нехарактерная для чисто мужской обстановки домовитость, объясняемая присутствием в армейской среде женского элемента. Год как бы разделяется на «мужской» сезон — в лагерях, походах — и «женский» — более комфортабельный, на зимних квартирах.

Дома, в которых живет солдат XVIII века, представляют собой простые обывательские строения, и сооружаются они самими солдатами, если воины просто не вселяются на квартиры к обывателям. Постройки эти (и только эти!) дают возможность селиться в них членам семей солдат. Но приходят на смену избам каменные казармы, которые невозможно построить без помощи профессионалов-строителей, в которых не остается места женам, и солдат перестает сооружать себе жилье, и быт его во многом теряет «дорегулярные» черты, однако происходит это лишь в XIX столетии.

Одежда воина регулярной армии совершенно не похожа на стрелецкие кафтаны — нет ничего проще, как единым волеизъявлением реформатора переменить покрой костюма. Однако местные климатические особенности — сравнительно короткое лето, суровая зима — вынуждают оставить в гардеробе «регулярного» солдата шубы, шапки, рукавицы, валенки. Короткие тулупы, фуфайки, душегрейки надеваются прямо под камзол и как бы символизируют симбиоз старого и нового: с одной стороны, необходимость уберечь человека, удовлетворить его физическую потребность, а с другой — удовлетворить желание самодержавных поклонников европейских канонов. Армия, состоящая из живых людей, приноравливала немецкий костюм к русским морозам, но постепенно вживалась, привыкала к чужому в прошлом мундиру, что, в сущности, было не так и сложно, потому что все детали его «конструкции» были прежде опробованы на людях армий других стран. Оставалось лишь немного «подогнать» новую одежду к российским непогодам. Кажется, что обращение Петра к европейской одежде вообще не слишком болезненно было встречено основной массой населения страны. Это не та реформа, сопротивляться которой имело много смысла. Дворянство приняло ее с охотой, легко, а крестьянство и большую часть мещанства «переодевание» и вовсе не коснулось, и они наблюдали за ним со стороны. Воинские реформы Петра вообще не в силах были задеть традиционно-этническую сторону солдатского быта, его основу, замешанную на сложнейших взаимодействиях биологических, географических, экономических, культурных компонентов, определенных долгим путем развития русской нации.

Но куда больше совершенно нового найдем мы в административно-экономическом аспекте проблемы довольствия армии в период «регулярства». Создание огромной армии «нового образца», призванной находиться в состоянии постоянной боевой готовности, армии мобильной, довольствовать которую нужно было не на местах расселения полков, но с учетом их частого передвижения, потребовало вызвать к жизни ряд новых специализированных учреждений. Они и заложили фундамент для существовавшего очень долго интендантского ведомства.

В основу деятельности комиссариата, провиантской и мундирных канцелярий кладутся скрупулезно разработанные законодательно- нормативные положения. Строгой регламентации подвергались с созданием «регулярства» и все стороны армейского быта, что проходило в русле абсолютизации государственной власти вообще, когда отдельные, частные, индивидуальные элементы начинают подчиняться жестким законам целого, законам государства, служением которому и оправдывается существование армии вообще.

При создании интендантства регулярной армии, налаживании его четкой работы действовать часто приходилось «ощупью», методом проб и ошибок. Несложно было позаимствовать в Европе какой-то метод — сложнее было реализовать его на русской почве, собственными средствами, совместить его с прежними, отечественными, традиционными нормами. Прекрасно, к примеру, уживается и развивается в дальнейшем способ хранения провианта в магазинах, но активное участие армии в сборе продуктов питания с населения не проходит проверку жизнью. Большое зло стране наносит квартирование в обывательских дворах, и во второй четверти века намечается тенденция к обособленному, казарменному проживанию полков, хотя завершился этот процесс лишь в царствование Александра III.

Хозяйственно-административным органам приходилось варьировать способы, с помощью которых осуществлялось снабжение армии продуктами, пошивочными материалами, готовой одеждой. Используются все возможные источники: покупка у отечественных производителей, у иностранных предпринимателей, у подрядчиков-перекупщиков. Производство необходимых для армии вещей осуществляется на государственных предприятиях, силами мелких и крупных производителей, а также собственными, полковыми средствами. Такая комбинированная, смешанная форма позволяет со временем обеспечивать вполне сносное снабжение русского войска предметами первой необходимости и провизией. Армия становится для населения страны самым главным потребителем его продукции, делает производителю заказ, исполнение которого приводит к оживлению внутреннего рынка, усилению отечественной промышленности, укреплению связей с европейским производством, знакомству с уровнем изготовления изделий, с западной научно-технической мыслью.

Труднее всего, пожалуй, оценить с позиции современного потребителя степень удобства казарменных условий проживания солдат той далекой поры, удобства их одежды, то, насколько полно удовлетворялся запрос солдата в питании. Нам трудно представить дневную норму в почти что 1 кг мяса, гарантированную рядовому в загранпоходе, но ведь в условиях многокилометровых маршей, постоянных воинских учений такая норма никому завышенной не казалась. Она исходила из биологической потребности человека, занятого тяжелым физическим трудом. Однажды Петр Великий, желая проверить, насколько полноценна солдатская «порцайка», некоторое время питался из артельного котла, после чего заключил, что солдат получает вполне достаточное количество провианта. А ведь петровская норма просуществовала практически все столетие. Другое дело, имеются сведения о недостатках в снабжении продуктами, когда провиант не подвозился вовремя, когда его трудно было купить на марше, когда был неурожай, когда не успевали вовремя заполнить магазин и пр. Но в этом случае воин имел дело с трудностями, конечно, временного характера. Твердо установленные, введенные при «регулярстве» нормы хлебного и денежного довольствия давали солдату право требовать причитающееся пусть с запозданием, но все же на законных основаниях. Это — черта нового, регулярного периода русской армии: государство, требуя от воина верной, самоотверженной службы, гарантировало между тем удовлетворение его насущных потребностей.

Все, что касается нашего солдата: одежды, которую он носит, пищи, которую он ест, оружия, которым владеет, постели, на которой спит, — все разнообразные обстоятельства его жизни от момента поступления и до последней минуты пребывания в казарме, должно быть предметом возможно подробного и возможно частого обсуждения. Лучше десять раз повторить одно и то же с риском надоесть читателю, нежели раз пропустить, хотя бы ничтожное с виду, обстоятельство. Выходя почти исключительно из сословия, привычного к непрестанному труду, работе, голоду и холоду, наш солдат есть существо в высшей степени покорное, безответное и выносливое. Всякому жившему вплотную с солдатом, знающему его не издалека, знаком тот юмор и то добродушное незлобие, с которым он относится к своему нередко тяжелому положению.

Но ежели условия доказарменной жизни выработали в солдате равнодушие к собственному положению, то насколько должны быть внимательны и пытливы те, в руки которых отдана судьба самой жизненной и цветущей части народа, и преступно забыть хоть на минуту, что имеешь дело с живым организмом, а не с машиной, от которой вправе лишь требовать известного количества механической силы.

Когда человек поглощен какой-нибудь умственной или физической работой, то никакая блажь не идет ему в голову, но раз наступает час досуга, время отдыха, необходимо, чтобы он встряхнулся, освежился и зачерпнул бы новый запас сил для предстоящего труда и работ. В сфере развития казарменной жизни благодетельное действие этого всемирного принципа недостаточно осознано. Нередко от нашего неумения, нерадения дать солдату в часы досуга, в часы томительного казарменного вечера возможную сумму веселья и развлечения раздаются жалобы на солдатское пьянство и казарменную распущенность. Здоровье, веселье, бодрый дух делают сносною всякую жизненную участь, тогда как монотонность, голый формализм, бесцельное шатание из угла в угол делают мрачную даже такую жизнь, которая обставлена в материальном отношении самым благоприятным образом.

Ротный командир, который, поддерживая с полной твердостью все ограничения, требуемые законом, в то же время не только избегает ненужных ограничений, но еще дает свою собственную санкцию всем законным удовольствиям своих солдат и, доставляя сам нужные для того средства, глядит с одобрительной улыбкой на их забавы, не может не приобрести на своих солдат громадное влияние. Надо действовать на душу, чтобы управлять телом. «Представьте себе, — говорит господин Бутовский, — совсем неиспорченного новобранца, который, может быть, принес в душу идеал воина и, страстно стремясь к этому идеалу, пламенно желает, чтобы все окружающие считали его молодым, бравым солдатом, — и вдруг этот человек только из-за того, что он не пьет водки, является окруженным каким-то бессмысленным презрением, жестоко побивающим его самолюбие».

Зачастую расторопный, сметливый парень, еще вчера бывший героем деревенских вечеринок, сегодня, явившись новобранцем, делается вялым, тупым, равнодушным ко всему на свете, точно он совсем переродился. Что за причина этого превращения? Неужели казарма, судя по этим двум примерам, действует таким развращающим и притупляющим образом? Все зависит от нашего отношения к делу. Идем ли мы путем формальным, бездушным, опираясь лишь на писаные законы, или, напротив, осмысленным, непрерывным трудом, направленным к развитию в солдате разумной, но дисциплинированной единицы? Как в том, так и другом случае или с чувством горькой укоризны, или с гордым сознанием исполненного долга начальник части должен сказать себе: «Это дело моих рук» — с тем же правом, с каким архитектор сказал бы: «Я выстроил этот дом».

Ошибаются те ротные командиры, которые предоставляют процесс превращения новобранца в солдата силе обстоятельств; конечно, как хлебное зерно перетирается в муку на мельничном поставе, так и новобранец перетрется в общую серую массу, но ежели при этом воздействие распространяется лишь на внешнюю сторону его, то получится, быть может, хороший фронтовик, складный видом, ласкающий взгляд начальника, но нравственно непочатый, рыхлый, то есть неспособный противостоять дурным влечениям и неспособный соединить в себе два основных условия: повиноваться и рассуждать. В часы занятий он будет на своем месте, заучивая сведения, необходимые солдату, в часы же отдыха отсутствие всякой умственной пищи, всякого развлечения погонит его к единственному возбуждению — кабаку. При такой обстановке немудрено, ежели новобранец спутается с первого шага. С утра до вечера он ноет, в нем еще живы воспоминания о родной хате. Все идет помимо него, и он механически втягивается в страшный для него мир размеренного порядка. Ухо слышит ругань или обрывистые приказания, — нападает на него какая-то съеженность, трусость, и ему кажется, что всякое общение с действительным миром для него прекратилось — порвано. При таком внутреннем порядке роты обыкновенно худшие элементы главенствуют, и к ним в силу крепости в нашем крестьянстве семейного союза, общины, мирской солидарности в конце концов пристанет новобранец. Все это делается исподволь, незаметно. Бывают болезни хронические, их сразу не заметишь в человеке. Усиленными припадками действуют они лишь по времени, а обыкновенно такая болезнь точит человека понемногу, изо дня в день, и доводит до смерти. Так и здесь. Новобранец незаметно для самого себя втягивается в бессмысленное равнодушие; страх, не говоря про стыд, теряет для него всякую силу, и он впадает в то одеревенелое состояние, по которому быть пьяным или трезвым, быть вором или честным — совершенно безразлично.

Другое дело, если внутренний распорядок роты держится на глубоком нравственном единении начальника с подчиненными, если солдат смотрит на своего командира как на непогрешимый авторитет, а командир на солдата — как на нравственного, слабого человека. Являясь живым образцом долга, справедливости и точного исполнения мельчайших требований закона, ротный командир наглядно, без траты лишних слов, укажет тот путь, которым должны следовать вверенные ему солдаты. Для полного нравственного единения необходимо взаимное доверие между начальником и подчиненным. Раз ротный командир смотрит на солдата как на негодяя, ищущего лишь случая обмануть и улизнуть, а солдат, зная «кое-что», не верит в совершенство и непогрешимость своего ротного командира, то, конечно, нравственного, объединяющего начала нет, а есть лишь казенно-обязательная, механическая связь. Взаимное доверие — великая сила как в мирное, так и в боевое время. Не в этой ли живой силе заключается секрет чарующего обаяния великих генералов на солдат. «Верьте мне, ребята, — говорил Скобелев, — как я вам верю, и тогда скоро мы опять во славу русского народа заработаем спасибо батюшки-царя».

В прежнее время, когда после 22—25-летнего срока действительной службы, равнявшегося почти среднему периоду человеческой жизни, солдат возвращался в давно покинутую, забытую им родину, изможденный трудами и лишениями долголетней походной и казарменной жизни, он был лишним человеком на свете, чужим между своими; отвыкнув от занятий и образа сельской жизни, он являлся ненужной экономической единицей — связь была порвана. Нынче благодаря короткому сроку действительной службы армия возвращает народу бодрого, здорового, дисциплинированного, грамотного человека, способного быть деятельным членом общества. С общей обязательной повинностью рота служит для солдата не только школой, в которой он вырабатывает преданность долгу, воинский дух и воинское товарищество, но и школой его умственного просветления, нравственной крепости и приготовления к жизни общественной.

Поведение может быть нравственным или безнравственным, то есть сдержанным или распущенным, — существенная разница одного от другого заключается в большей или меньшей связи между волей и умом человека с его поступками и в силе и качестве ума и воли. Человек может быть нравственным, когда в самом себе, в своей личной инициативе находит отпор соблазну и считает выгодным предпочитать труд — разгулу, трезвость — пьянству, целомудрие — разврату. Поскольку солдат не находит в самом себе и в окружающей обстановке никаких побудительных стимулов, никакой почвы для уклонения от греха и соблазна, то равновесие им потеряно, и он становится игрушкой случая, увлекаясь более сильным, но порочным товарищем. Внешние меры тут не помогут; даже кулак — средство испытанное, — несмотря на всю свою простоту и подкупающую убедительность, оказывается ничтожной нравоочистительной мерой. Надо быть очень недалеким, чтобы пользоваться безнравственной мерой для водворения нравственных начал.

Нравоучения, разные моральные сентенции тоже не оказывают никакого существенного влияния на солдата; он реалист, человек дела, и не проберешь его никакими увещеваниями, ежели последние не представляют ярких примеров из повседневной казарменной жизни. Если сегодня ротный командир горячо толкует солдату о святости его призвания, о высоком назначении воина, а завтра при малейшей оплошности этого воина пустит в дело кулак; если сегодня он проповедует необходимость строгого, неукоснительного исполнения мельчайших требований воинской службы, а завтра в присутствии нижних чинов прибегает к плутовским мерам, чтобы скрыть допущенный беспорядок[58], то естественно, что при таком порядке живые факты будут заглушать всякую мораль.

Стоять строго и исключительно на почве угроз, страха и механической охраны, держать во всех входах и выходах дневальных, а под ними недремлющее око дежурного и фельдфебеля, — не говоря о том, что сами охранители нравственно сродни охраняемым, — подобное состояние долго длиться не может, и сам этот запрет по существу своему будет толкать солдат на разные уклонения: то водочку принесут под видом керосина для ротной канцелярии, то баба прошмыгнет под видом «сродственницы- посетительницы»: все будет с виду чинно, формально, благопристойно, а внутри — полная распущенность и наглое надувательство.

Система исключительного страха и запрета была бы еще логична, если бы можно было поставить солдата в такое положение, чтобы он никогда и нигде не мог принадлежать самому себе. Но у солдата есть холст, сапожный товар, краюха хлеба, сбереженная от недоеда, — надо ему это продать и выручить копейку на табачок, ваксу, портянки; увольняется он в город на базар, надзор порван, и, конечно, человек, целую неделю сдавливаемый механически, сдерживаемый на помочах, вырвавшись на вольный простор, развернется во всю ширь и закончит веселый день или в полицейской кутузке, или явится в роту в развращенно-пьяном виде.

Как же быть? Чем руководствоваться для водворения в роте строгого, но разумного порядка и сделать солдата послушным орудием воли начальника и строгим исполнителем всего, что требуется законом и порядком службы?

Я полагаю, что как счастье и мир здоровой семьи зависит не от законодательных мер, а от их нравственных начал, которыми руководствуются в семье, так и в роте, в этой большой семье молодых людей, основным началом домашнего, казарменного быта должно быть нравственное побуждение хотеть и поступать так, как хотеть и поступать солдату должно; но, дабы поступки его всегда были в строгом согласии с законом и справедливостью, солдат должен знать предел возможного, и только при развитом, деятельном сознании можно смело кредитовать солдату свободу, дозволяя ему быть хозяином себя.

Сознание своего долга и осмысленное понимание своих прав и обязанностей приобретается солдатом лишь при условии умственного и нравственного развития.

Последняя кампания (Плевна, Шипка, Карс, Баязет)[59], а также свидетельство первых военных авторитетов удостоверяют в том, что русский солдат — первый в мире (терпелив, хорошая нравственность, малая впечатлительность, безответная покорность приказу начальника, безграничная преданность престолу, отечеству и вере отцов), и если недостает чего, то это некоторого запаса интеллигентности. Скудость умственных сил, вносимых населением в нашу армию, заметно отражается на этой последней и постоянно тормозит ход образования нижних чинов.

Из принятых на службу в 1879 году 217 050 человек, умеющих читать и писать или только читать, было 41 828 человек; в 1880 году из 231 677 человек, умеющих читать и писать или только читать, было 47 158 человек. Эти данные указывают на подавляющую цифру темного, неграмотного люда в нашей армии. Но простая грамотность — эта первая ступень в развитии человека — есть только внешняя форма, одно из средств развития, и остановиться на одной лишь грамотности, очертив ею круг умственного развития солдата, было бы по меньшей мере бесполезно. Мастеровые и фабричные в большинстве случаев народ грамотный, но это не мешает им быть завсегдатаями кабаков и трактиров.

Для простого, неразвитого человека религия является живою, нравственно просвещающей, сдерживающей силой; в этом нас убеждают солдаты из латышей, католиков и даже евреев. Кому неизвестно то безграничное доверие, та простота отношений, которые спокон века существуют между мужиком и «батюшкой»? В тяжелые и радостные минуты своей жизни привык наш крестьянин обращаться к священнику, доверчиво раскрывая перед ним свои горести и радости. Связь эта, исторически установившаяся, представляет прекрасное, готовое средство; необходимо, чтобы она продолжала существовать и в армии, но здесь она, к сожалению, обрывается.

Наш полковой священник в большинстве случаев стоит особняком от внутренней бытовой жизни солдат, и, за исключением обязанности, упомянутой в 148-й статье Положения об управлении полком — «увещевать по поручению полкового командира порочных нижних чинов», — священник является лишь исполнителем церковных треб и обрядов. Обязательные уроки закона Божия в учебной команде, состоящие из объяснения богослужения, таинств, символа веры, заповедей и прочего, касаются лишь ограниченного числа слушателей (4–5 человек на роту), и притом отвлеченные догматы для своего уразумения требуют предварительной подготовки, а потому уроки эти, нося казенно-обывательский характер, подвергаясь тому же процессу заучивания, как и другие обязательные предметы учебной команды, не приносят никакой пользы в смысле просвещающего, сдерживающего начала.

Для духовного развития солдата, для живого воздействия на его душу священник должен быть активным участником солдатской жизни роты и полка, но не в учебной команде с ее классической обстановкой, а в роте, в живой, непринужденной беседе объясняя обязанности христианина вообще и воина в частности (присяга), опираясь на примеры из жизни той же роты, иллюстрируя свой рассказ яркими примерами человеколюбия и самопожертвования русских людей, укореняя в солдатах доблести храброго воина и честного русского гражданина.

Наш крестьянин рядом с религиозным благочестием нередко поражает крайне грубым и циничным отношением к вопросам и предметам нравственного и религиозного культа; его понятия о природе и ее явлениях составляют одно сплошное заблуждение, и кому же поручить дело его нравственно-умственного перевоспитания, как не священнику, которому с колыбели он привык доверять и который прекрасно знает все условия сельского быта.

А потому я полагал бы крайне полезным организовать вечерние беседы полкового священника с нижними чинами (сводя 2–3 роты); беседы эти, имея целью устранить в солдате все дикое, грубое и укрепить все доброе, благородное, справедливое, будут прекрасным подспорьем для ротного командира в его стремлении направить и поддержать солдата на добром пути, и, бесспорно, беседы эти отразятся смягчением нравов казарменной жизни и уменьшением процента преступности.

В дружеской беседе, живым образным языком, доступным пониманию солдата, священник разовьет сознательную любовь к отечеству (откуда пошла и как стала Русская земля, нынешний строй государства, жизнь крестьянская до и после освобождения, участие крестьянина в гласном суде и земских собраниях и проч.), даст разумное понятие о природе и ее явлениях, рассеяв бесчисленные суеверия и предрассудки (на чем стоит и чем держится земля, вера в леших, домовых, обращение, столь часто практикуемое солдатами, к ворожеям и проч.), и слово священника, если оно будет согрето любовью к солдату, найдет скорый доступ к сердцу и уму его, так как священнику в силу строя деревенской жизни он привык бесконечно верить.

Вторым сильным деятелем в умственном развитии солдата мог бы быть полковой врач. Полковой врач должен быть активным членом военной части с очень сильным голосом во всем, начиная с солдатской обуви и кончая обучением. Ротный командир и полковой врач должны дружно идти рука об руку, помогая друг другу в развитии здоровья нижних чинов как основе всякого другого развития. Врачу недостаточно наблюдать лишь над выполнением известных гигиенических мер (на это есть писаные правила, инструкции) в роте «и о замеченных по сему предмету отступлениях немедленно докладывать полковому командиру», но необходимо товарищеское, душевное отношение к ротному командиру, помогая последнему данными, выработанными наукой и личными наблюдениями.

К сожалению, некоторые врачи слишком склонны увлекаться административной частью своих лазаретов и, всецело погружаясь в отчетности и донесения, принимать слишком слабое участие в повседневной казарменной жизни. Осмотр нижних чинов в сроки, назначаемые полковым командиром, проба ротной пищи, наружный осмотр помещений — вот почти вся служилая деятельность наших врачей. Уже и не говоря про посещение рот дивизионными и корпусными врачами — это целое событие в роте, настоящий осмотр, которому предшествует полуда ротных котлов, добавка в кашу лишних фунтов сала, натирание пробных ложек укропом (дабы отшибало нос, как выражаются солдаты), мытье тюфяков и набивание их свежей соломой. Не лучше ли было бы, если бы деятельность нашего военно-врачебного персонала составляла бы неотъемлемую часть казарменной жизни и была бы естественным, привычным элементом повседневного течения солдатской жизни. К посещению врача, как и священника, солдаты должны быть так же привычны, как и к посещению своего ротного командира. У себя дома и здесь, в казарме, солдат наш боится лекаря, а на лазарет и больницу смотрит как на место неизбежной смерти, а потому необходимо сблизить солдата с врачом, для чего последнему, отбросив всякую торжественность, следует слиться с полковым начальством в дружном усилии всестороннего развития солдата.

Наш солдат недорого ценит свою жизнь, свое здоровье, тем более должны мы его беречь. Для того чтобы солдат с доверием относился к мерам, направленным к его оздоровлению (казарменный запах, въедающийся в солдатскую одежду, сероватый цвет лица, грудные болезни — следствие громадной примеси сернистого водорода в казарменном воздухе), недостаточно уроков гигиены в учебной команде, страдающих теми же недостатками, как уроки закона Божия: нужна живая беседа, согретая любовью к человеку. В этих беседах толковый врач, имея в руках массу фактов, почерпнутых из военно-медицинской практики, прибегая иногда к волшебному фонарю, исподволь, постепенно уяснит всю важность мер, употребленных для здоровья солдата, рисуя ему все гибельные последствия пьянства и венеры.

Солдат, заболев венерой (на 1000 человек служивших в войсках в 1879 году больных этой болезнью было 44,24 %, а в 1882 году — 37,8 %), не только себя губит, но разрушает здоровье и семьи, в которую он вернется, а потому, оздоравливая солдата, знакомя его с здравыми гигиеническими понятиями, мы некоторым образом содействуем оздоровлению самого народа. А народ наш, несмотря на установившуюся за ним репутацию железно-здорового, по статистическим данным далеко не так здоров. Тут смешивается здоровье с выносливостью. С 1874 по 1883 год в воинских присутствиях освидетельствовано до трех с половиной миллионов лиц всех местностей империи, и оказывается, что призывный возраст, захватывающий наиболее цветущий, жизненный элемент народа, выделяет из себя громадную цифру освобожденных по болезням и телесным недостаткам («Военный сборник», № 8 и 10 за 1883 год), и, за исключением этого, в ряды армии все так же проскальзывает слабый, хилый элемент, так как в рядах новобранцев постоянно оказывается известный процент «незаконногодных», то есть таких индивидуумов, которые после признания их во время набора годными оказываются потом пораженными какими-нибудь патологическими недугами или недостатками. Военно-медицинская пресса не раз уже говорила об этом ненормальном явлении в деле отправления воинских повинностей, и, вероятно, будут выработаны более верные меры (роль врача в присутствии не должна быть пассивна) для ограждения военного министерства от бесполезного расхода денег, а войска — от наплыва «незаконногодных» новобранцев.

Для того чтобы человек жил здоровой жизнью и хорошо работал, ему необходимы кроме достаточной пищи известные возбуждения, которые выводили бы его от времени до времени из обычно монотонной колеи жизни; образованные люди удовлетворяют этой потребности книгами, общественными собраниями, музыкой, театрами; солдату же мы предложим вечерние беседы священника, врача, офицеров, туманные картины, казарменные спектакли, и полковое начальство не остановится перед средствами, так как эти затраты сторицею окупятся умственно-нравственным подъемом нашего солдата.

Интересы военной службы требуют, чтобы каждый вступающий в ряды войска твердо знал, какие права и обязанности он приобретает и чего лишается из тех прав, которые принадлежали ему в гражданской жизни. Кроме того, солдату должно быть ясно как день, что дисциплина не составляет исключительной, неотъемлемой особенности военной службы, что она также нужна и в гражданской жизни, и разница лишь в строгости, так сказать, в напряженности, а потому, приучая его к дисциплине военной, мы тем самым подготовляем его к дисциплине гражданско-общественной. Но было бы большим самообольщением думать, что все это солдат усвоит путем толкования и обучения, — для этого нужен ум развитый, способный осиливать отвлеченные понятия.

Весьма важной мерой для умственного развития солдата является чтение книг и газет. Наш простой народ далеко не глуп. Яркая простонародная речь, пословицы, поговорки, наконец, весь народный эпос — результат тысячелетней умственной работы народа — красноречиво свидетельствуют о его стихийной умственной крепости.

Нравственно ответственные за правильное умственное развитие солдата, мы должны зорко следить за книжным материалом, обращающимся в руках солдата. Надо сознаться, что желаемый спрос на чтение встречает недоброкачественное предложение в лубочных изделиях разных аферистов, и солдат тратит свой грош на безграмотные, бессмысленные, неопрятные изделия этой литературы вроде «Битвы русских с кабардинцами», «Английских милордов», «Сонников»; литература эта давно уже вошла в моду у грамотного простолюдина и следует за ним в казарму. Вся эта «духовная пища» имеет целью лишь тешить и щекотать животные инстинкты, но никак не развивать.

Эксплуатация скудного солдатского кармана, завоевывая себе все больший и больший район действий, с бесцеремонностью, свойственной аферистам, направила свою деятельность на руководства и пособия для нижних чинов, запрудив наш книжно-военный рынок изданиями сомнительного качества. Наши ротные библиотеки имеют прекрасные издания вроде «Досуг и дело», хотя число экземпляров далеко не достаточно по числу людей; но если ротный командир и младшие офицеры роты возьмут в свои руки как направление солдата в выборе путных книг, так и самое чтение, то дело поправимо; вообще руководить чтением обязательно должны офицеры, так как для солдата, лишенного всякой элементарно-научной подготовки, чтение — простой механический процесс складывания букв в слова. Чтение должно быть в высшей степени занимательным, обдуманным и строго систематичным, шаг за шагом втягивая солдата в область интересных и нужных для него знаний. Вкореняя в солдата полезное знание и верное понимание вещей, мы косвенным образом проникаем в невежественную среду нашего крестьянства, внося туда лучи света и теплоты; грамотный развитой солдат, вернувшись в деревню, не раз помянет нас добрым словом, найдя себе как кусок хлеба, так и уважение от сельчан.

Если улучшение казарменной нравственности мы поставим в зависимость от умственного развития, то вряд ли кто осудит выписку на роту дешевой газеты, но выписка эта должна происходить на счет наличного числа людей роты (4–5 копеек с человека в год), и газета таким образом становится собственностью роты вообще и каждого солдата в отдельности. Мне известно несколько примеров выписки ротою газеты, и нужно видеть ту наивную гордость, с которой солдат рассказывает солдату другой роты, что он узнал из «своей» газеты. Газета должна получаться на имя фельдфебеля и вечером ротным командиром или одним из младших офицеров прочитываться при общем собрании роты; это будет прекрасным подспорьем, темою для вечерних бесед. Новобранца надо учить новым для него словам, названиям вещей, понятиям. В своем сельском быту, среди примитивных начатков культуры, работая от зари до зари со своими молчаливыми спутниками — топором да сохой, он довольствуется для своего обихода сравнительно небольшим числом слов, и неудивительно его недоумение, а порой бестолковость, когда ему приходится стать лицом к лицу с теорией стрельбы или дисциплинарным уставом, полным незнакомых для него слов и выражений.

Время, проведенное солдатом вне роты, вне расположения ротного командира, есть решительно потерянное в деле подготовки солдата; отсюда первым условием для успеха дела является необходимость, чтобы наличное число людей роты возможно менее бы разнилось от списочного. Полковые, учебные, музыкантские, барабанные команды, швальни и мастерские, а также разные командировки отнимают массу людей в ротах, а за отчислением домашнего расхода — ротного писаря, артельщика, кашевара, хлебопека, конюха, офицерской прислуги, больных — наличный состав окончательно расплывается, и вся деятельность ротного командира, младших офицеров и унтер-офицеров сосредоточивается на молодых солдатах. Не имея ничего против необходимого расхода в полковых учебных командах, я позволю себе заметить относительно расхода, идущего на музыкантские команды и разные мастерские. Музыкантский хор — это балованное дитя полкового начальства и гордость полка. Конечно, приятно слушать хорошую музыку, но вместе с тем нельзя забывать, что с чисто боевой точки зрения значение музыки в войсках ограничивается только тем, что она способствует стройному движению колонн, как на плацу, так и в бою, а потому излишнее развитие музыкантского элемента в полках и принесение для этого в жертву нередко лучших людей роты, мне кажется, не оправдывается боевой необходимостью.

Мастерская поглощает от 5 до 10 часов в роте (предмет постоянного пререкания ротных командиров с хозяйственной частью полка). Удивительно влияние мастерских на солдат: бравый солдат, попадая в швальню, чрез неделю для опытного глаза ротного командира неузнаваем — и нравственно и физически опускается. Расход этот, к сожалению, не ослабевает, несмотря на приобретение полками усовершенствованных швейных машин и отпуска в войска вещей в готовом виде. Кроме этих более или менее продолжительных расходов роты несут еще временные, краткосрочные расходы.

Представителем рабочей единицы в казарме является солдат. Труд его даровой, и рабочих рук много. Это обстоятельство и служит нередко причиной для несообразного пользования этой даровой силой. Куда довольно бы послать двух человек — посылают четырех, пятерых. Работа идет неспоро, вяло, небрежно, и солдат отправляется на нее, как на отдых. Если бы утилизировать ту массу ненужного избытка работы, которая тратится за год в казармах на мытье полов, чистку двора и исполнение разных хозяйственных надобностей полка или роты, то можно бы было много лесов насадить, железных дорог настроить, канав накопать. Экономия в затрате солдатской рабочей силы вдвойне необходима как для достоинства и быстроты самой работы, так и для сохранения людей для их прямого дела.

Предварительно позволю себе небольшое отступление. Нравственное поведение и нравственная сила характера — две вещи, совершенно разные. Человек может быть безукоризненно нравственного поведения, но безо всякой нравственной силы характера, и обратно. Нравственное поведение есть дело воспитания, дрессировки; нравственная сила характера есть результат сложных условий (национальность, наследственность, обстановка, при которой действует человек). Нравственное поведение, раз оно укоренилось в человеке, сопровождает его всю жизнь: эта величина постоянная. Нравственная сила характера обусловливается массою внешних обстоятельств, может быть доведена до наибольшего напряжения и низведена нуля: эта величина крайне изменчивая (Плевна 30 и 31 августа)[60].

Есть одна общая черта между нравственным поведением и нравственной силой характера — что на то и другое поразительно действует пример. Существенную же разницу между ними составляет то, что нравственное поведение обнаруживается в каждом поступке действий человека, нравственная же сила проявляется лишь при особых условиях, обстоятельствах. Иногда в ничтожном, завалящем солдатике никто и не подозревает той массы энергии и нравственной силы, которую он способен проявить в момент боя, обаятельно действуя на всю часть, электризуя самые трусливые натуры. Нравственное поведение есть сторона скорей домашняя, имеющая особенную ценность в мирное время. В военное же время нравственная сила характера приобретает громадное и исключительное значение. Это единственный залог победы.

Нравственная сила характера удесятеряет физические силы человека. Оставив в стороне излюбленный пример Марафона (10 000 греков бьют 100 000 персов), напомню лишь августовские дни бешеных атак Сулеймана на Шипку или Ахал-Текинскую экспедицию как яркие примеры высокого подъема нравственных сил нашего солдата.

Установив разницу между нравственным поведением и нравственной силой характера, обращаюсь к разбору нравственного поведения солдата как к условию, необходимому для поддержания в части чинности, порядка и дисциплины.

«Если придуманы, — говорит Спенсер[61], — различные упражнения для физических сил, то необходимо завести гимнастику и для нравственных».

Гимнастика эта в сфере казарменной жизни в разные времена носила разный характер. В каждую эпоху развития человечества господствующий дух и господствующие идеи проникают во все сферы и держатся на одном уровне, подобно воде в соединенных между собой сосудах. Этот вездесущий дух времени, волей самого законодателя, проник в темные уголки казарменной жизни, положив в основу обращения с солдатом чисто человеческие начала (воинская повинность как деятельное орудие развития и образования), отбросив все позорящие наказания, унижающие человеческую личность (шпицрутены, розги). Если современная криминалистика признает личность в самом закоренелом злодее, то подавно должно признать человеческую личность в существе, призванном охранять закон и служащем одною из самых надежных гарантий внутреннего спокойствия, порядка, внешней безопасности. Армия, еще недавно служившая местом для заклеймивших себя позором, ныне представляет кровный союз людей, исполняющих святую обязанность защищать честь и интересы отечества.

Субъективные особенности натур чрезвычайно разнообразны. Солдат как отдельная единица может быть загадкой, но рота вся вообще, в целом, представляет поверхность, на которую с полной уверенностью в успехе может действовать ротный командир. Действия эти должны стремиться к установлению такого внутреннего порядка, при котором бы удовлетворялись до мелочей все требования закона и вместе с тем не игнорировались бы законные требования человеческой природы. Раз такой порядок заведен, ротный командир может быть покоен: нравственное поведение вверенных ему людей обеспечено. В роте образуется преобладание хороших элементов, которые имеют интерес в сохранении порядка и совокупное значение которых достаточно сильно, чтобы побороть влияние вредных элементов, нарушающих установленный порядок.

Внутренняя бытовая жизнь солдата проходит между двумя противоположными течениями: с одной стороны, монашеская жизнь и тиски дисциплины, а с другой — улица с ее соблазнами и увлечениями. Раз невозможно разделить эти два течения стеною, то по крайней мере надо стараться примирить их, сохраняя достоинство солдатского звания и исполняя требования закона.

Положим, ротному командиру известно, что один из солдат его роты имеет на стороне любовницу. Солдат он трезвый, честный, умеет себя «соблюдать в аккурате». Внутреннему порядку роты не будет нанесен ущерб, если он и будет посещать ее, удовлетворяя этим настоятельную потребность молодого, крепкого организма. Но раз она его посетила или он опоздал явиться к сроку в казарму, то этим нарушением он лишается отлучки со двора, и, конечно, прямой интерес солдата будет соблюдать и охранять порядок.

Ротному командиру не требуется быть проницательным знатоком сокровеннейших тайн человеческого сердца. Нужно лишь осмысливать требования закона и дисциплины и руководствоваться в своих отношениях к солдату законными человеческими началами не в смысле расплывающегося беспредметного благодушия, но деловыми резко очерченными отношениями.

Я не идеализирую солдата, хорошо зная, что в этой среде нередко встречаются субъекты нравственно неисправимые, но из того, что в данном обществе, есть больные, не следует же лечить и здоровых. Тут вся суть в умении прилагать чисто теоретические выводы к живым существам, в которых нельзя игнорировать присутствие нервов, сердца, половых влечений и проч.

Толкуя о поведении солдата, нельзя иметь в виду чисто абстрактное существо, изолированное от внешнего мира; такой прием может быть с успехом применен к изучению траектории в безвоздушном пространстве, но не к живому существу.

Рядом с логикой принципов (теория) существует логика фактов (практика), и если будем руководствоваться лишь логикой принципов, то можем дойти до прекрасных теоретических выводов. Например, казалось бы, что стоит лишь не давать людям водки — и пьянство прекратится, в роте водворится искомая трезвость, и солдаты, пробавляясь одним лишь чаем, утратят всякое побуждение посещать кабаки и трактиры; но, прикладывая сюда логику фактов (жизненная правда), выводы меняются: в сельском быту новобранец привык все важные моменты своей жизни (сватовство, кумовство, престольный праздник) сопровождать чаркой водки, и наше «положение о ротном хозяйстве», определив винную порцию для выдающихся моментов солдатской жизни, вероятно, имело в виду эту особенность. И в самом деле, как в день ротного праздника заменить традиционную чарку водки стаканом чая, когда у себя в деревне и бедняк в день престольного праздника последнюю копейку пускает ребром. Если и не дать солдату водки, то все равно он ее добудет, но путем контрабандным и благодаря нашему чисто теоретическому выводу может серьезно пострадать. Узаконенная выдача винной порции уже тем хороша, что это всегда составляет событие в роте, приятно нарушающее монотонную обстановку казарменной жизни.

Господин Бутовский, рисуя картину получки ротою по какому-нибудь случаю винной порции, видит тут две стороны: с одной стороны, торжественно веселый, оживленный говор и задушевное искреннее веселье, «но достаточно, — говорит он, — остаться еще несколько минут, чтобы увидеть обратную сторону процесса»: люди хмелеют, непьющие чувствуют себя угнетенными, над ними начинается глумление, раздаются обидные прозвища, возбуждающие общий презрительный хохот, в заключение появляется ворчливая и мелочная жалоба на тяжесть законных требований по службе. Мне кажется, что краски положены слишком густо. Сотни раз присутствовал я при поголовной выдаче казенного вина и, любуясь первой половиной картины, никогда не замечал второй. Во-первых, не так слаба солдатская голова, чтобы охмелеть от полчарки водки; во-вторых, терпимость в отношении других составляет отличительную черту русского человека. Вообще вторая сторона картины господина Бутовского есть скорее теоретический вывод, нежели факт, взятый из жизни. Что водка не составляет исключительного зла, в этом нас убеждает статья «О солдатских буфетах в полках 3-й гвардейской пехотной дивизии» («Военный сборник» № 10, 1883 года). «В буфетах продается водка, закуски, чай. Цифрами доказано, что солдатские буфеты не только не терпели от конкуренции городских торговцев, но и дали еще значительный доход. Значит, солдаты охотнее шли в буфеты, чем в кабаки или в трактиры, а главное — в нравственном отношении буфеты оказали хорошее влияние на нижних чинов, отвлекая их исподволь от бесцельного шатания по городу и посещения питейных заведений; по крайней мере, за все существование буфетов число нижних чинов, задержанных в разного рода увеселительных заведениях, значительно сократилось».

Если и бывает в ротах пьянство, то причина этому не внешняя, а внутренняя, психическая, и система «не пускать, запрещать» ни к чему не поведет. Сам господин Бутовский говорит: «…процент пьющих между солдатами увеличивается пропорционально количеству прослуженных ими лет». Следовательно, если бы предупредительные и карательные меры имели бы благой результат относительно уменьшения пьянства, то, конечно, количество пьющих постепенно бы уменьшилось соответственно увеличению сроков службы, — но мы видим обратное. В другом месте, говоря, что казенная порция не только знакомит совершенно непьющего новобранца с вином, но и систематически приучает его к выпивке, господин Бутовский спрашивает, «каким железным характером должен обладать новобранец, чтобы идти против общего течения». Конечно, нужно иметь недюжинный характер, чтобы идти против общего течения. Но если общее течение толково, разумно и нераспущенно, то полагаю, что пьянство стало бы единичною струею, которая непременно увлеклась бы общим потоком.

Рота, в которой установлен порядок, обладающий устойчивым равновесием, не понесет ущерба своей нравственности, если 2–5 солдат напьются, да и кто поверит тому ротному командиру, который бы стал наивно уверять, что у него нет отъявленных пьяниц.

Развитие в роте добрых нравов находится в прямой зависимости от установленных порядков, от течения внутренней жизни и от нравственной связи между ротным командиром и солдатами.

Нравственность, подобно дисциплине, не может быть предметом преподавания, и является она как результат известного режима, навыка, привычки.

Главными орудиями нравственного воспитания и развития добрых навыков должны быть:

1) Полная солидарность между людьми роты.

2) Строгая законность во всех отношениях старших к младшим и разумная справедливость в домашнем суде и расправе.

а) Солдат должен гордиться своей ротой; его сердцу должны быть близки и дороги интересы родной роты, так как в этом общем интересе замешан и его личный интерес. Крепкая связь, круговая порука создают ту общую нравственность роты, которую мы означаем словами: «образцовая рота». Раз нет спетости интересов, нет солидарности и связь между людьми не нравственная, а чисто механическая (солдату все равно, 5-й ли он роты или 14-й), то на такую роту нельзя положиться ни в мирное, ни в военное время, так как это будет не нравственно сплоченное целое, имеющее общие желания и коллективное самолюбие, но случайное скопище людей с врозь идущими интересами.

б) Рота есть военное братство, союз людей, судьбами которых руководит и управляет закон. Закон для них — единственная всемогущая сила, которую они признают за собой, и единственная внешняя воля, которой они подчиняются, а потому закон и только закон должен лежать в основе отношений старших к младшим. Но так как закон не может охватить всех разнообразных случайностей, всех мелких нарушений правил военной службы и дисциплины, всех оттенков в проступках, обусловливаемых индивидуальными особенностями отдельной личности, то законодатель с полным доверием к нравственному чувству, служебному такту и здравому смыслу начальника дает ему в руки сильное, острое средство — подвергать подчиненных взысканиям дисциплинарным, то есть без придания виновных военному суду, представляя и право самого выбора взыскания в пределах указанной законом власти.

Дабы не затмить в себе чистоту сознания должной меры в наложении взыскания и всегда держаться пути строгой постепенности и последовательности, необходимо соразмерять взыскания с нравственными мотивами проступка и личными свойствами каждого. Невольно припоминается прекрасный стих Шиллера: «Мы все видим, что человек совершил; мы не видим всего, с чем он боролся». Солдат предпочитает строгого, даже сурового начальника добродушному, рыхлому, так как в первом случае он знает, чего от него хотят и что его ждет.

Ежегодные товарищеские обеды N-го корпуса в последнее время стали многолюдными и оживленными; их аккуратно посещают питомцы этого заведения, между которыми можно встретить высокопоставленных лиц, корифеев военной науки, представителей последних войн, а также и лиц, удалившихся в разное время в гражданский мир, но не утративших традиции славного корпуса.

Новое поколение кадет, еще не давшее нам вполне законченного типа, вступает здесь в тесное общение с представителями предыдущих эпох и прекрасно чувствует себя среди этого оригинального собрания, где неравенство лет и служебного положения стушевывается военным братством.

Последний обед был особенно многолюден. Заблаговременно собравшаяся молодежь с любопытством поглядывала на широкую застланную толстым ковром лестницу, ведущую в просторный обеденный зал. Вот входит один из самых старых кадет, генерал А., стоящий во главе одного из центральных учреждений, — человек по виду сухой и несобщительный; переступив порог этого зала, он становится как будто моложе, веселее, приветливее и доступнее. А вот и генерал Б., известный знаток военного быта, даровитый и неистощимый рассказчик. Появление его производит некоторую сенсацию; послеобеденная беседа обещает быть интересной.

Зал быстро наполняется и становится пестрым. Статские (бывшие кадеты) перемешиваются с военными. Происходят трогательные встречи; слышатся восклицания, расспросы, и вся комната наполняется ласкающим шумом дружеского приветствия. Вот гражданский губернатор узнает в скромном армейском штаб-офицере своего бывшего корпусного друга и горячо целуется с ним; заслуженный генерал прохаживается со своим отставшим по службе товарищем, крепко обняв его за талию. Слышатся уменьшительные имена, обороты речи и названия, понятные только для питомцев N-го корпуса. В промежутке между столами, окруженный молодежью, оживленно говорит и жизнерадостно жестикулирует предводитель дворянства N-й губернии, добродушный и остроумный толстяк, ежегодно приезжающий с юга в Петербург и никогда не пропускающий обедов. Взрыв смеха в этом кружке заразительно действует на отдыхающего в уголке раненого туркестанца, который быстро приковыливает на своих костылях, заливается гомерическим хохотом и теряет равновесие. Молодежь поддерживает старика и осторожно усаживает рядом с предводителем…

Время обеда приближается. Кого-то как будто ждут. «Непременно хотел быть… вероятно, что-нибудь задержало», — заявляет распорядитель обеда — пожилой полковник. У дверей слышится движение расступающейся группы, и на открывшейся лестнице показывается молодой, но уже высокопоставленный генерал, чтимый всей армией за свои выдающиеся боевые заслуги. Его как будто стесняет официальное приветствие однокашников; он, видимо, старается смешаться с толпой и крепко пожимает руки ближайших.

Опытный распорядитель обеда, человек необыкновенно живой, несмотря на свои почтенные годы, привычными пригласительными жестами подает знак, что уже все в сборе. После общей молитвы, торжественно пропетой старыми и молодыми кадетами, за стол усаживаются по выпускам. Заслуженные генералы ведут дружескую беседу со своими отставшими по службе товарищами. Кругом, во всех группах, царит жизнерадостное чувство. Несмотря на свободу обращения, все полно строгого, ласкающего взор приличия: нигде, даже после выпитого вина, не проскальзывает неловкая шутка; никто не фамильярничает со старшими и не позволяет себе бестактности в виде намека на протекции — все это считается дурным тоном, не присущим N-му корпусу.

Настоящая беседа начинается после обеда, отдельными группами, за рюмкой ликера. Статские выдают свое воспитание остатками корпусных манер, которых ничто не может сгладить. Предводитель снова собирает около себя молодежь и смешит ее до упаду анекдотами из корпусной жизни. Смех этот до того заразителен, что сидящие по соседству два высокопоставленных генерала и один профессор академии прерывают свой серьезный разговор, быть может о предметах государственной важности, и начинают хохотать вместе с молодежью.

Разговорился и сумрачный N, преждевременно состарившийся кадет 60-х годов, большой талант, гордость заведения, унесенный из военной среды модою того времени — исканием широкой деятельности и много переживший неудач и невзгод. Все присутствующие его знают и видимо интересуются им. На бледном лице его, украшенном выразительными, вдумчивыми глазами, лежит печать грустного разочарования. Теперь он у пристани, совершенно забыл свою «Америку», известен прямолинейной честностью, всеми уважаем и служит по выборам.

В большинстве групп идут серьезные разговоры, обращающиеся в горячий спор. Много интересного, поучительного приходится слышать на этих обедах; много фактов и взглядов высказывается здесь в открытую, не стесняясь, как у себя дома; возникают споры, которые редко где можно услышать; горячо отстаиваются важные принципы, и все это слушается молодежью и оставляет в ней сильное возвышающее впечатление.

Для многих из нас самым интересным лицом на обеде N-го корпуса был генерал Б. Почтенный старец, высокий, седой, сгорбленный, но живой в манерах, с красным, веселым, почти смеющимся лицом в очках и с Георгием в петлице, он выбирал себе на товарищеских обедах самый уютный угол и всегда бывал густо окружен собеседниками. С ним необычайно скоро сближались, откровенничали, спорили, как со своим человеком, и даже поверяли ему свои служебные промахи и неудачи. Генерал, не стесняясь, давал советы, а при случае не прочь был и разнести спорщика, но все это было проникнуто таким добродушием, такими симпатичными манерами, что разносы бывали даже приятными.

На этот раз оппонентом генерала явился командир одного из армейских полков, моложавый, элегантный, немножко занятый собой, с изящными, но несколько суетливыми манерами и не совсем добрым выражением лица. Он жаловался на состав офицерского общества и вообще на трудность современного управления полком.

— Знаете что, мой милейший, — сказал Б., характерно тряхнув головой, — не трудно командовать полком, где все помощники, как говорится, на подбор; там командир может держать себя барином, разбрасывая направо и налево красивые руководительные словечки, а вот настроить распущенный полк, внести хороший тон в общественную офицерскую жизнь, водворить гармонию в отправлении службы, — вообще обнять полк своим авторитетом, своим воспитательным влиянием, — это заслуга…

— Позвольте, ваше превосходительство, — перебил полковник, — офицеры — не школьники; их воспитание заканчивается в учебных заведениях… Командир полка в роли воспитателя — это даже смешно… Каждый офицер — зрелый человек, отлично понимающий свои обязанности, строго определенные законом; исполнил их — прав, не исполнил — подвергайся каре закона… Я даже не понимаю, какие тут могут быть нежности?

— Напрасно, напрасно, мой милейший, вы так узко смотрите на дело, — возразил генерал, — воспитываться никогда не поздно; школа замечательных военных начальников воспитывает даже генералов. Войска, побывавшие в руках талантливого начальника, совершенно преобразовываются: какая серьезность, какая святость отношений в исполнении служебных обязанностей приобретается такими войсками; сколько любви и интереса к делу, сколько довольства своею принадлежностью к военной корпорации, и, как высшая точка этих проявлений, — обаятельный идеал воинской доблести, стремление к высоким подвигам, полная готовность «положить душу свою за други своя»… Положим, у нас в общем все войска хороши, но я говорю о высших проявлениях, о том, что может сделать выдающийся начальник… Да зачем далеко ходить, возьмем хотя генерала N., он умел увлекать не только молодежь, но и нас — седых стариков. Я не могу вспомнить без волнения нашего похода, нашей привязанности к этому человеку, нашего корпоративного духа… Да и что говорить, этот человек оставил после себя целую школу…

Генерал характерно махнул рукой, как бы давая знать этим, что все это слишком известно и что даже странно так много об этом говорить. Полковник не возражал; он казался несколько смущенным и все время покручивал свои усы.

— Да, мой милейший, — сказал генерал после некоторой паузы, — я через эти дела прошел: командовал 12 лет полком да 6 лет дивизией, всего насмотрелся; имел горькие и утешительные опыты, и снова повторяю, что воспитываться никогда не поздно. Что же касается молодежи, то о ней и говорить нечего, она в высшей степени восприимчива по отношению к воспитательным мерам начальника… Знаете ли, на меня всегда удручающе действовало, когда искупителями полковых неурядиц являлись молодые офицеры — ведь это воск, из которого можно лепить что угодно… Вот вы жалуетесь на состав офицерского общества; положим, я с вами согласен, что известная часть молодежи, вышедшая из разночинной среды, не приносит с собой возвышенных принципов; но верьте мне, что молодой офицер, за весьма малыми исключениями, способен перевоспитываться к лучшему, если будет окружен приличием и порядочностью со стороны старших. Общественное мнение в полку, всегда находящееся в руках старших товарищей, — огромная сила, и раз она попалась в руки ловких, влиятельных, но недостойных людей, тогда не ждите ничего хорошего: уровень порядочности в офицерской среде понижается; служба вышучивается; мелкие дисциплинарные отступления, расшатывающие военный строй, покрываются ложным понятием о товариществе и т. д. Искупительной жертвой такого положения почти всегда является простодушная, слепо идущая за старшими молодежь; крутые меры против этой молодежи — жалкий паллиатив, свидетельствующий о слепоте командира… Я убежден, что во всех кутежах, сопряженных с неприличными поступками, в офицерской задолженности, в развязных манерах, антидисциплинарных жестах, в неумении прилично выслушать и исполнить приказание, в дурном критическом духе по отношению к службе и вообще в дурном тоне, не отвечающем военному строю, непременно есть заводчики среди старших… Благо тому командиру, который сумеет отыскать их безошибочно и направить всю силу своей власти и своего авторитета на этот реальный центр полковых неурядиц.

— Да вот, господа, если вам не надоело слушать, — продолжал Б., раскуривая сигару, — я расскажу вам блестящий пример воспитательного влияния командира отдельной части, бывший у меня в дивизии. Это было очень давно. Один из моих полков, не имея в течение пяти лет постоянного командира, совершенно расшатался. По различным случайностям смена командиров происходила чуть не каждый год, а последний был назначен издалека и целый год не являлся; да на беду еще старший штаб-офицер был хотя и порядочный в нравственном отношении человек, но вялый, мягкий и очень недалекий. Соседи, как это часто водится, старались сбыть в этот полк все, что им не нужно, и таким образом состав образовался неважный. Не проходило месяца, чтобы там не было нескольких скандалов. Наконец я вижу, что дело плохо; призываю временнокомандующего, расспрашиваю, ничего, как есть, не могу от него добиться — точно в лесу ходит. «Я, — говорит, — ваше превосходительство, за каждый проступок примерно наказываю». — «Да что, — говорю, — в том толку, что вы примерно наказываете! Вы мне положение дела объясните, — может быть, кого-нибудь удалить надо?»

Я хотел уже сам вмешаться во внутреннюю жизнь этого полка и велел присматриваться к бригадному. Как раз в это время является настоящий командир. Впечатление на меня произвел неважное: худенький, невысокого роста, в пенсне и все улыбается, даже когда о серьезном говорит. Я вздохнул и подумал, что не такого сюда надо; опять, думаю, пойдет канитель. Чистая беда.

— Ну, — говорю, — полк принимаете неважный; хорошенько присмотритесь, да потом вместе подумаем, что предпринять.

— Знаю, — говорит, — мне писали об этом. — А сам улыбается.

Вот, думаю, чудак.

Ну, я, конечно, во все его посвятил и на некоторое время оставил в покое. Недель этак через пять Авалов (так была его фамилия) является ко мне с докладом.

— Ну, что, — говорю, — как? Рассказывайте.

— Завтра, — говорит, — я призываю подполковника В. и капитана Г. и предложу им подписать прошения об отставке или гарантировать честным словом свое дальнейшее поведение…

— Постойте, батюшка мой, нет ли тут недоразумения? Ведь В. переведен к нам из N-го резервного батальона, где удостоился производства «за отличие вне правил»; это, можно сказать, единственный штаб-офицер в полку…

— Ваше превосходительство изволите ошибаться, — возражает Авалов и все улыбается. — Я остановился на этом человеке как на главном виновнике дурных влияний в полку, а потому я счел своей обязанностью собрать самые подробные справки о всей его жизни и службе…

Он вынул из кармана два письма — одно от лица, знавшего В. при начале службы, а другое — от своего товарища, тоже командира полка, которому В. был хорошо известен в качестве командира роты. В обоих письмах он был выставлен ленивцем, интриганом, вообще вредным человеком, совершенно неспособным даже для командования ротой; но история производства В. в подполковники была так юмористически изложена, что я до сих пор не могу вспомнить ее без смеха. Командир резервной бригады, старик-инородец, плохо говорящий по-русски, не мог видеть этого ротного командира на смотрах.

— Ну, вы послушайте, — выговаривал он командиру батальона, — надо куда-нибудь убирайт этого капитана, совсем убирайт!.. Фуй, это срам!

— Я сам уже думал об этом, — отвечал командир, — и только жду случая, чтобы на что-нибудь серьезное опереться.

— Ну, ну, — отвечал генерал, жестикулируя и строго наморщив брови, — ну, ви понимайт… можно там как-нибудь «за отличие нэ правил» представляйт… Ну, ви умный человек, ви понимайт…

На том и порешили. Таким образом В. попал в подполковники.

Я, конечно, обещал Авалову полную свою поддержку. Большую сенсацию произвело в полку это событие; все встрепенулись, почувствовали силу, а главное — разумную силу, прямо попавшую в центр. Однако я ничего этого как будто не знаю, жду рапорта и уже начинаю беспокоиться. Послал адъютанта справиться и получил ответ, что рапорта не будет и что в полку все благополучно. Я потребовал Авалова, и то, что я от него узнал, заставило меня удивляться и недоумевать, каким образом этот маленький, худенький человечек, да еще с виду такой чудак, мог в какой-нибудь месяц изучить полк свой до ниточки, даже узнать характеристики полковых дам.

— Что же, — говорю, — не будете исключать?

— Бог с ними, ваше превосходительство, — улыбнулся Авалов, — народ простой, неупорный, — обещались все сделать по-моему.

Он подробно рассказал мне свои наблюдения.

— Да что вы за волшебник такой? — спросил я, выслушав с некоторым сомнением рассказанные им характеристики. — Как могли вы изучить полк в такое короткое время? Офицеров, что ли, допрашивали?

Авалов поморщился; ему, видно, не понравился мой вопрос.

— Я не признаю такого способа, — сказал он, нервно улыбнувшись. — Мои докладчики — промежуточные начальники, да и они оказались на этот раз лишними: картина полковой жизни и службы вся налицо; я вижу ее и понимаю, а потому и сам могу быть своим докладчиком.

Оказалось, что Авалов в первую же неделю завел дешевые вечера в собрании, где мог отлично познакомиться не только с офицерами, но и с их семьями. По казармам ходил нечасто, но каждый обход давал ему массу материала, который он умел обдумывать и обобщать. Он сразу заметил, что служба в полку отправляется из рук вон плохо, но что это явление не коренное, а представляет отпрыск чего-то более важного, на чем Авалов и сосредоточил свое внимание. Подробности общественной офицерской жизни хоть кого привели бы в ужас, но Авалов не растерялся; он производил свои наблюдения тихо, спокойно, все с той же загадочной улыбкой и не торопился принимать какие-либо меры. Один важный предмет особенно занял Авалова: чудное учреждение — светильник чести офицерской, суд посредников находился в недостойных руках, а временнокомандующий полком вместо того, чтобы регулировать действия этого учреждения, только вносил путаницу своим бестолковым вмешательством. Подполковник В. и капитан Г. стояли во главе суда и бессменно выбирались каждый год. Популярность их основывалась на грубой выпивке, на вышучивании требований начальства, а главное, на покровительстве, которое они оказывали приставшей к ним компании офицеров; наоборот, молодежь твердая, воспитанная, избегающая безобразий и желающая служить, подвергалась систематическому преследованию, не находя никакой защиты в слабом и до крайности ограниченном штаб-офицере, временно стоявшем во главе полка. Главным образом орудовал подполковник В.; капитан Г. состоял у него в качестве преданного подручного. Временное безначалие в N-м полку дало им власть, а кто не знает, к какому результату может привести людей недалеких и маловоспитанных опьяняющее чувство властолюбия…

Несколько чудных юношей навсегда оставили военную службу; одни сами уходили из этого безобразного хаоса, других ловили по пустякам и предавали офицерскому суду. Это была невидимая извне и страшная именно этой невидимостью, облеченная в подкупающую форму офицерского достоинства диктатура нескольких лиц над всем полком. Дамоклов меч висел над каждым офицером, осмелившимся чувствовать себя независимым от этого страшного кружка.

Офицеры, покровительствуемые этой безобразной партией, держали себя совершенно развязно: фамильярничали со старшими, не видели в ротных командирах своих начальников и иногда даже позволяли себе неприличные против них выходки, имея у себя за спиной защиту, которая распространяла свою власть и на ротных командиров как на обер-офицеров. Странно было видеть юношей, подходящих к буфетной выставке с какой-то трактирной манерой; подпоручика, хватающего под руку почтенного капитана и держащего его за пуговицу во время разговора; грубый смех и неприличные остроты резали ухо в собрании; но что было самым ужасным — это поголовная задолженность офицеров: люди, живущие одним жалованьем, утоляли жажду деликатными винами и безнаказанно забирали в буфете на целые сотни вместо разрешенного небольшого кредита…

Не только к литературе, но даже к обыкновенному легкому чтению не чувствовалось в обществе никакого интереса. Библиотека стояла запертой, журналы лежали неразрезанными; тоска какая-то разбирала офицеров, особенно по вечерам, и поездки в такое место, где можно развязно провести время, обратились в насущную потребность, В. и Г. были душой таких поездок и косо посматривали на товарищей, не принимавших в этом участия, называя их отщепенцами.

В карты играли по большой, не по средствам, и тут тоже входили в долги…

Авалов все понял и все сообразил с первых шагов своего командования. Он дал время созреть своим наблюдениям и не торопился принимать меры. Ему хотелось безошибочно определить центр, около которого вертится все это безобразие, и он намечал его исподволь, как на занятиях, так и на вечерах в офицерском собрании. Никому не выражая своих мнений, он измерял всякое явление своим проницательным взглядом, сопровождаемым загадочной улыбкой, что в соединении с изысканной деликатностью в обращении ставило его в положение неразгаданного сфинкса — положение, которое обыкновенно вызывает в людях инстинктивную осторожность.

Без всякого применения каких-либо мер уже все стали воздерживаться от резкостей в присутствии командира и держали себя с ним в строго дисциплинарных отношениях, а в конце месяца после его прибытия уже все ждали чего-то, чувствовалась близость какого-то кризиса.

Служебное объяснение с полковником В. и капитаном Г. с быстротой молнии разнеслось в полку и произвело огромную сенсацию. Как раз перед этим они хвастались, что заберут Авалова в свои руки и что порядки в полку не изменятся, и вдруг эта сила, эти орлы, ворочавшие всем полком, вернулись от командира с подрезанными крыльями, точно в воду опущенные.

Этот необыкновенный случай привлек всех офицеров в собрание; все с серьезными лицами передавали друг другу свои впечатления.

— Оно и к лучшему, — говорили лица, принадлежащие к кружку В. и Г., — а то уж чересчур все разболтались.

— Наконец-то Бог послал нам настоящего командира, — радовались офицеры, находившиеся до тех пор в осадном положении.

Некоторые из поклонников В. и Г., приставшие к ним из-за чувства самосохранения, но в душе ненавидевшие их, сразу изменили своим принципам и стали пить за здоровье Авалова.

— Вот так молодчина! — восклицали они. — Нет, господа, как хотите, а командир должен быть командиром, а то что ж это такое, за завтрашний день никто не может ручаться, все ждешь, что под тебя кто-нибудь подкопается…

Начало было сделано; главное колесо машины было исправлено. В. и Г. стали, как говорится, шелковыми и сразу утратили влияние в полку. Надо было приниматься за средние и малые колеса, чтобы вся служебная машина действовала исправно. Все это Авалов провел с удивительным умением и тактом. У него были свои оригинальные приемы; это был в полном смысле человек не слова, а дела: он никогда не болтал, не упражнялся на казенном, всем надоевшем красноречии, никогда не читал банальных нравоучений, но все его действия были замечательно красноречивы и проникнуты любовью и уважением к человеку. Он высоко ставил звание офицера, старался поднять его деликатностью в обращении и открыть прямой и свободный путь каждому офицеру для полного удовлетворения самолюбия. Все требования Авалова, все его действия наглядно доказывали, что офицеру легко достичь полного спокойствия за свою будущность, полной гарантии от каких бы то ни было неприятностей, если (кроме поведения вне полка) у него не будет недочетов в следующем: знании, усердии, дисциплине и приличном обращении со старшими и с товарищами. Кто, господа, из нас не видел офицеров, которые знают свое дело, но вместо того, чтобы заниматься, только посматривают на часы, зевают да курят папиросы, а бывают и такие, что тянутся только на глазах у начальства, а за глазами — хоть трава не расти. Авалов сразу оттенил значение правдивости в офицерской среде и тонко дал всем понять, что без этого достоинства он не признает офицера. Бывает и так, что офицеры стараются, хлопочут, принимают близко к сердцу интересы роты, а между тем своими ошибками, своей непривычкой заглянуть перед занятиями в устав ставят себя в неловкое положение перед начальством и в комическое перед солдатами. Солдаты отлично понимают каждую ошибку офицера, и за глазами им доставляет большое развлечение разбирать ошибающегося по косточкам.

В N-м полку была целая коллекция офицеров, которые ничем не интересовались и не работали, несмотря на то, что временно-командующий «примерно» наказывал за неисправность в занятиях. У Авалова все заработало, и когда соседи спрашивали: «Чего вы так тянетесь? Командир, что ли, у вас строгий?», офицеры обыкновенно отвечали: «Совсем не строгий, никогда даже голоса не возвысит, ни с кого не взыскивает, а только человек такой, что при нем как-то неловко, стыдно быть в чем-нибудь замеченным, да и дело видит насквозь, сейчас же заметит всякое отступление…»

Что касается знания службы, то достаточно было Авалову раз обойти занятия, чтобы все принялись за повторение уставов. Придет, бывало, в роту и что-нибудь спросит у солдата, и если солдат соврет, он сейчас же к офицеру: «Пожалуйста, поправьте его», и если офицер спутает что-нибудь, он ни за что не станет конфузить его, особенно перед нижними чинами, а только пристально посмотрит ему в глаза да потом еще как-нибудь при встрече опять посмотрит и только головой покачает. Кажется, что за важность, что командир пристально посмотрел на офицера? А, однако, никакие кары закона, обильно применявшиеся до этого, так сильно не действовали, как этот взгляд маленького, худенького на вид и даже чудаковатого человека. Вся сила заключалась в приобретенном Аваловым уважении.

Служебные отношения Авалов строго отделял от общественных. Вне службы требовалось обыкновенное, принятое в порядочном обществе приличие; никаких правил на этот счет не устанавливалось, но все как-то незаметно переняли тот приличный тон, который командир внес своим появлением в собрании. Сам Авалов держал себя в обществе просто, обращался с офицерами как старший товарищ, но раз дело касалось службы, картина обращения совершенно менялась: офицер должен был стоять смирно, получая приказания или замечание начальника. Каждый назывался по чину, и никаких Иван Ивановичей не допускалось. Отдание чести требовалось педантично, а без головного убора офицер должен был сделать приличный поклон каждому входящему начальнику, хотя бы это был ротный командир. Никаких предписаний или распоряжений по этому поводу не отдавалось; достаточно было отрывочного замечания Авалова, сопровождаемого все той же улыбкой и обращенного даже не к провинившемуся, а вообще к офицерам, чтобы эти меры, имеющие в военном строе глубокий смысл, быстро прививались в офицерском обществе. Все это было очень расшатано в N-м полку; доходило до того, что офицер сидя протягивал левую руку ротному командиру и даже при входе штаб-офицера не находил нужным встать. Много столкновений происходило между начальниками и подчиненными вследствие этой распущенности, особенно в строю, где офицер, не привыкший ни к дисциплине, ни даже к обыкновенной служебной вежливости по отношению к своему ротному командиру, позволял себе не только разговаривать, но даже возражал.

Постановка занятий в полку как-то незаметно приобрела рациональные начала. Младшие офицеры стали отвечать вместе с ротными командирами: один за молодых солдат, другой — за старослужащих, и стали интересоваться не только успехами, но и поведением своих людей, чего прежде никогда не было. До тех пор в полку была совсем другая мода: большинство офицеров или совсем не работали, или своим вмешательством вносили путаницу в дело, и ротные командиры нередко обращались к ним со словами: «Вы бы лучше не мешали, пусть взводный учит, он уж знает мои требования…»

Преподаны были принципы в постановке строевых занятий, указаны основания первоначальной выправки, которые должны, как говорится, войти в плоть и кровь солдату, без чего, сколько бы ни мучили роту, они никогда не могут быть твердо выучены. Подготовка к стрельбе получила систему и чисто практическое назначение, что сразу понравилось солдатам и возбудило большое соревнование между офицерами. Но что оказалось совершенной новостью в полку — это указания командира относительно подготовки учителей молодых солдат; их заставляли раньше зубрить уставы и испытывали по циркулирующему в войсках «вопроснику». Учителя, бессмысленно вызубрившие обязанности по способу, уничтожающему в человеке последний проблеск инициативы, не умели приступить к занятиям с новобранцами, задергивали их и запугивали, проходя одним и тем же способом, например, «Молитву Господню» и «смену часового с поста». Авалов со своей обычной улыбкой закрыл «вопросник» и велел больше не раскрывать его, а учителям велел преподавать приемы обучения, практикуя их друг на друге, а еще лучше — на недоучившихся людях последнего набора, и вообще все занятия не только с учителями, но и с прочими людьми велел перенести на практическую почву. Исключения допускались только для усвоения понятий, не поддающихся показу, и для молитв; но и в этих случаях указан был способ, после которого на вопрос солдату: «Какую ты знаешь молитву?» — он ни в каком случае уже не ответит: «Очи нашу».

Приказал также Авалов, чтобы все обучение было проникнуто испытанием находчивости учителя и внушением ему понятий о постепенности в упражнениях, о правильном чередовании физического и умственного труда, а главное, о значении мягкости в обращении с учеником, имея в виду, что забитый бессмысленной подготовкой учитель прежде всего старается задать страху новобранцу, накричать на него, а то и пинка ему дать, чтобы лучше понимал…

Таким образом почти незаметно была введена новая система занятий: от солдата требовали не заучивания уставных фраз, а умения и находчивости в исполнении своего простого дела, что легко достигается посредством практического преподавания. Вследствие этого все оживилось и повеселело. Заметив, что дело пошло на лад, Авалов старался давать офицерам как можно больше самостоятельности. Быстро схватывая недостатки учения и держась того принципа, что людей, добросовестно тянущихся, не следует доедать замечаниями за ошибки, он старался облекать эти замечания в самую мягкую форму и совершенно пропускал детальные ошибки, боясь, чтобы не увлекались их исправлением.

Наибольший интерес внес Авалов в тактические занятия, которые до него производились только для очистки номера и носили характер одной из самых неприятных повинностей. Под руководством Авалова они стали живыми, увлекательными, наподобие спорта, и служили предметом горячих бесед в офицерском собрании.

В решениях Авалов больше всего ценил самостоятельность, выход из шаблона, быструю оценку обстановки и не только не затрагивал самолюбия ошибающихся офицеров, а, напротив, старался внушить им уверенность в их способностях, но при этом никогда не забывал оттенять важность инструкционных упущений.

Кажется, не было предмета в полку, к которому Авалов незаметно, без шума, не приложил бы своей руки. Уже в первую неделю по принятии им полка пищу варила испытательная комиссия под его личным наблюдением, и это сразу дало по три лишних золотника мяса на каждого солдата; нанят был булочник для обучения хлебопеков, и хлеб стали выпекать без закала; солдатская одежда и постели были очищены от грязи и насекомых; воду для питья стали пропускать через фильтры; упорядочили посещение бани; сырые помещения начали осушивать, и целые кучи мусора были вынесены из казарм; вентиляция была урегулирована и перестала простуживать людей; дезинфекция стала применяться не кое-как, а с толком, под наблюдением врача; в каминах отхожих мест установилась тяга, и ночью никто уже не ходил туда босиком; водворилась тишина во время законного послеобеденного отдыха; упорядочилось посещение слабыми людьми приемного покоя; строго было воспрещено фельдшерам ковырять ланцетом солдатские нарывы и вообще, по странному обычаю, лечить незначительные болезни, то есть исполнять обязанность благодушествующих докторов, и т. д.

Но что всего удивительнее — это руководство Авалова в гигиеническом отношении, которое он должен был преподавать своим врачам. Узнав, например, что все «глазные» отделены в особую комнату, он приказал пересмотреть их в своем присутствии. Оказалось, как это зачастую водится, что трахоматозные лежат в общей куче с больными конъюнктивитом (простым воспалением, легко поддающимся излечению). «По-моему, — покачал головой Авалов, — это не изолятор, а рассадник заразы; уж лучше трахоматозных мешать со здоровыми. Конъюнктивит — это, по заявлению специалистов, наилучшая почва для насаждения трахомы. Ведь эта болезнь развивается в полку? — Врачи отвечали утвердительно. — Ну да, конечно, как же ей не развиваться, когда вы сами этому способствуете».

Заставлять людей работать, не употребляя для этого никаких принудительных мер, — это была особенная способность Авалова. Много ли вы, господа, найдете командиров, которые могут, например, убедить своего священника, что деятельность его не должна исчерпываться казенным исполнением треб и такими же казенными, произносимыми для очистки номера проповедями, что влияние духовной особы, особенно на солдат, может быть могущественным только в том случае, когда священник искренне и горячо войдет в нравственные интересы полка. Авалов умел это сделать; он сошелся со священником, повлиял на него, растрогал его ласковой беседой о духовных нуждах солдата. Священник по желанию командира действительно сблизился с людьми, беседовал с ними в ротах, навещал больных и особенное влияние имел на арестованных, которых приводил своим ласковым наставительным словом к полному и чистосердечному раскаянию.

Трудно перечислить сотни, а может быть, и тысячи предметов, к которым Авалов приложил свою руку. В каких-нибудь несколько месяцев он совершенно преобразил полк. На инспекторском смотру я ничего не узнал из прежде виденного; на всем лежала печать таланта, да, господа, именно таланта: для того, чтобы так быстро охватить со всех сторон такой живой и бесконечно сложный организм, как полк, и заставить его правильно функционировать, нужна не простая работа ума, а творческая.

Да, у этого человека был недюженный административный талант. Бог знает, какую бы он принес пользу государству, если бы стал на высокий пост; но такие люди редко кем замечаются: они слишком скромны, слишком неискательны. В глазах света это только хороший полковой командир — и больше ничего…

Я должен еще сказать об отношениях Авалова к офицерским семьям. Как тонкий администратор он отлично понимал, что семейная обстановка имеет большое влияние на службу офицеров; поэтому, как я уже упомянул, Авалов, сделав визиты семейным, поспешно выразил желание видеться с семьями офицеров на полковых вечерах. Высказывая изысканную и одинаковую любезность всем полковым дамам, он с удивительным искусством светского человека отклонял какие бы то ни было разговоры и даже намеки о полковых делах, суждения о нравственных качествах полковой офицерской среды и прочее. Если дамы начинали заговаривать об этом, он тонко переводил разговор на другие предметы, и это было отлично понято с первого же вечера. Только одна дама, а именно супруга старшего подполковника, от которого Авалов принял полк, оказалась слишком назойливой: она считала сдачу полка неполной, потому что у нее не отобрали аттестаций о сослуживцах мужа. Как только она заговаривала об этом, Авалов в изысканных выражениях извинялся и с озабоченным видом, как бы отрываясь службой, обращался с каким-нибудь вопросом к близстоящему офицеру. Эта дама, между прочим, доказывала, что еще не умерла в нашем войсковом быту Василиса Егоровна из «Капитанской дочки», но только заразилась многими нехорошими привычками. Она положительно управляла своим мужем и вместе с ним отдавала служебные распоряжения. Командуя временно полком, слабохарактерный и недалекий подполковник N. всякий раз советовался с женой, как ему поступить с провинившимся офицером. «Хорошенько его, хорошенько, пусть Александра Петровна (жена провинившегося) не важничает… Про тебя и так говорят, что ты распустил полк, вон она даже не нашла нужным поздравить меня с днем рождения…» Если же подполковник N. хотел взыскать с офицера, жена которого угождала временной командирше, она обыкновенно набрасывалась на мужа: «Пожалуйста, не глупи, стану я из-за тебя с Марьей Ивановной ссориться!» Иногда она вбегала в кабинет в то время, когда муж отдавал распоряжения адъютанту, и начинала кричать: «Не слушайте его! Ну что ты глупости говоришь?!» — и т. д. Однажды она атаковала Авалова и решила добиться, чтобы он выслушал ее сплетни; ее особенно бесила ревность обращения командира, неоказание ей предпочтения перед другими дамами. Авалов деликатно срезал ее.

— Виноват, — сказал он, — пожалуйста, извините меня; я рад беседовать с вами о чем угодно весь вечер, но только не о полковых делах; об этом я ни с кем не говорю; это мое правило.

Все это вместе с другими уже известными нам поступками Авалова создавало ему поклонников не только среди офицеров, но и среди их семейств и ставило его авторитет на такую высоту, с которой уже легко командовать полком. Каждый шаг Авалова, каждое не только приказание, но и мимолетно выраженное желание встречали горячее сочувствие в полку. Батальонные командиры, воображавшие прежде, что чин штаб-офицера дается для того, чтобы ничего не делать, стали настоящими хозяевами в своих батальонах. Они стали посещать занятия, проверять хозяйство, следить за исполнением того рационального внутреннего порядка, который дает солдату добрый, воспитывающий пример, обеспечивает ему здоровье, опрятность, законные часы необходимого отдыха и т. д. О ротных командирах и говорить нечего — те и прежде несли на себе всю тягость беспорядочной службы в полку. Теперь же они нашли себе в младших офицерах своих настоящих помощников, а вновь открывающиеся роты не попадали уже в руки людям, не умеющим повернуться в своем деле.

Авалов держал себя замечательно ровно, никогда не сердился, был скуп на похвалы и лишь изредка только обращался к солдатам с одобрительным словом, которое они очень ценили, или, например, выходя из роты, которую находил в полном порядке, иногда говорил как бы про себя: «Славная рота». Такие похвалы считались событиями в полку и ценились гораздо больше, чем при других условиях ценятся громкие благодарности в приказах.

Я не мог налюбоваться N-м полком и старался всеми мерами обратить на него внимание высшего начальства; но для того, чтобы выставить дело в полном объеме, показать этот удивительный рост полка во всех отношениях, нужно было рассказать всю его историю за последнее время, провести начальство по всем деталям полкового строя, а это не всегда удается. Таким образом Авалов, как и все недурные командиры полков, ждал своей очереди для производства за отличие в генералы, а это, как вы знаете, дается не скоро, — ну, лет 12 надо прослужить в чине полковника, другими словами — состариться надо на этой должности, а Авалову не было еще и шести лет в чине.

Прокомандовал он всего четыре года и в последний год сильно захворал (я забыл вам сказать, что он страдал хронической болезнью легких). Не вставая с постели, он продолжал командовать! Ни в чем ни малейших упущений; все знал, не забывал ни одного нужного распоряжения и умел не только сохранить, но даже возвысить свой начальственный престиж. Когда в его отсутствие был произведен инспекторский смотр и все найдено в блестящем виде, я зашел навестить его и застал у его постели целую толпу старших офицеров, которые, как юноши, с радостными лицами передавали ему свои впечатления о смотре.

Я увидел, что Авалов сильно хиреет, и предложил ему воспользоваться отпуском для лечения.

— Не стоит, ваше превосходительство, — сказал он, как-то загадочно улыбаясь.

Потом я увидел сцену, как полковые дамы привели к нему своих детей; он просил об этом, жалуясь, что его угнетает тишина и что он очень любит детей (я забыл сказать, что он был одинокий). Он сразу повеселел, достал коробки с конфетами, попросил кого-то развязать пакеты с игрушками и сам раздавал им. Не сводя глаз с детей и занимая их игрушками, он между прочим пересыпал свою речь служебными вопросами офицерам: «А как сухарный запас? Мы не успели пересмотреть его… Окончен ли асфальтовый пол в бане?» — и прочее. В то время как он ласкал малюток, с которыми у него давно уже установились приятельские отношения, в его мутных, уже потухающих глазах светилось то чувство, которое сразу напоминало мне стихотворение Пушкина: «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

Недели через две Авалова не стало, и мне было невыразимо жаль его, с одной стороны, как чудного человека, с другой — как всякого истинного таланта, которому точно судьба у нас на Руси безвременно угаснуть.

Смерть Авалова была большим роковым событием в полку; свалился не ординарный человек, которому на смену явятся сотни, а настоящий отец-командир, глава полковой семьи; свалилась большая нравственная сила, под кровом которой всем жилось и служилось так славно, так уютно…

Когда тело поставили в церковь и священник, искренне любивший и уважавший Авалова, вдохновился и сказал несколько простых, но сильных слов, я увидел потрясающую картину полкового семейного горя: офицеры, их жены, солдаты вытирали слезы, а некоторые плакали навзрыд…

Так вот, господа, как иногда большие дела делаются: человек ни разу за свою службу не рассердился, не принимал никаких принудительных мер для водворения порядка в полку, а между тем завел такой образцовый порядок, такую дисциплину и так всех подчинил своему авторитету, что можно было наверно ручаться, что этот полк нигде не осрамится и везде блестяще выполнит свое назначение. Этого мало, когда Авалов умер и N-й полк перешел в руки посредственного командира, славный дух продолжал жить, несмотря даже на неловкие шаги нового начальника.

Да, это был истинный талант, который умел обнять не только службу, но и жизнь своего полка, и силою своего авторитета умел насадить везде и во всем чувство порядочности. Трудно подтянуть службу, когда существуют нелады в офицерском обществе, а устранить эти нелады можно только с большим умением и тактом: каждый неловкий шаг, раздражительность, презрительный тон в обращении, ошибочное замечание и прочее могут испортить дело; а главное — надо не чужим, а своим собственным глазом уметь найти центр неурядицы и, не торопясь, а наверняка, убедившись в зрелости своих наблюдений, действовать на него бесповоротно, как подобает твердому начальнику.

— Теперь, — сказал Б., — я перехожу к одному из важнейших и насущнейших вопросов, затронутому моим уважаемым однокашником, а именно к составу офицерского общества (уважаемый однокашник закашлялся и красивым жестом направил пальцы своей правой руки к кончикам усов). Впрочем, не утомил ли я ваше внимание, и то уж рассказана целая повесть, это совсем не обеденные речи. Кстати замечу: наверно, некоторые из вас видят в моем рассказе мистификацию сочинителя. Правда, в настоящее время невозможно найти полк, в котором были бы соединены все перечисленные мною недостатки.

Предположим, что я все это сочинил, то есть представил вам в типах не мир действительный, а мир возможный, общие положительные и отрицательные черты человеческого ума, сердца, знания, характера… Наши выводы и заключения нисколько от этого не меняются.

— Итак, я продолжаю, — сказал генерал, как бы спрашивая, желаем ли мы слушать.

Все присутствующие, кружок которых увеличивался в середине рассказа, находились под впечатлением интересной хроники и выразили желание слушать дальше. Оглянувшись по сторонам, мы заметили, что никто еще не уходил, несмотря на позднее время. Все сидели небольшими группами и большей частью вели серьезные разговоры; только в кружке молодежи, во главе с неистощимым юмористом-предводителем, до сих пор было веселое настроение; раненый туркестанец, за которым все ухаживали, сидел в центре этого кружка и, склонясь на костыль, изнемогал от смеха.

Два генерала с профессором сидели на прежних местах и о чем-то спорили вполголоса, что придавало таинственную важность их серьезному разговору. Старейший кадет, генерал А., в обыкновенное время суровый и недоступный, сидел в расстегнутом до половины сюртуке за стаканом остывшего чая и в чем-то горячо убеждал своих сравнительно молодых собеседников, положив товарищески свою старческую сухую руку на плечо одного из оппонентов. Запах отличнейшей сигары, которую умеют где-то разыскать и терпеливо выдержать одни только любители-старики, разносили из угла, занимаемого кружком генерала А.

Мы отпили ликеру, закурили папиросы и приготовились слушать своего интересного рассказчика.

— Да, господа, — продолжал генерал Б., — так я перехожу к самому интересному вопросу; вы затронули едва ли не самое важное место в нашем войсковом строе — офицерский состав. Для нас, да я думаю, что и для врагов наших, представляется несомненным фактом, что ни одна армия в мире не имеет такого чудного контингента солдат, как наша; но попробуйте отдать этих солдат в руки дурным офицерам, а, например, китайских — хорошим, и вы непременно увидите, что через несколько лет китайская армия будет вдесятеро лучше нашей. Я даже больше скажу: хороших солдат гораздо легче испортить, потому что они именно тем и хороши, что слепо идут за своим командиром. Итак, нечего распространяться о том, какой вред армии и своему отечеству наносит офицер, случайно, без всякого призвания заброшенный в армию только потому, что надо же где-нибудь пристроиться, чтобы сразу получить хоть маленькое жалованье. Откуда может явиться у такого офицера любовь к своей части, стремление к совершенствованию? Может ли он носить в своем сердце идеалы воинской доблести? А если этого нет, то остается только одно: забота о своем жизненном благополучии — аккуратное, но пустопорожнее отбывание шаблонной службы, приноровленное к привычкам и капризам начальства, и вечное стремление пристроиться куда-нибудь подальше от жертв, требуемых от воина отечеством. Служба прослужена, пенсия выслужена, — чего же больше надо такому человеку? Он с тем и шел на военную службу.

Конечно, бывают исключения: среда воспитывает людей и в зрелом возрасте, ко для этого нужно, чтобы она сама состояла из людей, отвечающих своему назначению, и не заполнялась людьми, нуждающимися в воспитании. Талантливые начальники (ах, как они нужны нашей армии!) увлекают за собой всех поголовно; масса захватывает и слабых духом и заставляет их делать свое дело. Наконец, бывает и так, что человек, поступая на службу, не чувствовал в себе военной жилки и вдруг нашел ее в глубине своей природы и стал полезным во всех отношениях офицером. Но все это, господа, случаи исключения, а мы берем общее положение.

Итак, для образования сплоченной, деятельной и проникнутой хорошими принципами военной семьи нам нужен офицер, во-первых, воспитанный, то есть способный слиться с порядочным обществом, во-вторых, человек с истинным призванием к военному делу. Откуда, каким способом комплектования можно достать его?

Знаете, господа, может быть, вам покажется странным, но я скажу прямо: я сторонник касты, конечно, не такой, как в древности, не замкнутой, не отчужденной от общества, но все-таки настоящей касты, которая бы увлекала человека всецело и бесповоротно… Нам нужен офицер, обожающий свой мундир, свой быт, все особенности военной службы с ее лишениями и опасностями, — офицер, которого ни за какое жалованье нельзя было бы сманить ни в акциз, ни на железную дорогу, чтобы все это казалось ему скучным, неприветливым, совершенно чуждым его сердцу… Богатейший и неиссякаемый источник для получения таких офицеров находится у нас под руками: это — наши дети, для которых в недалеком будущем, судя по современным мероприятиям, широко откроются двери кадетских корпусов.

Что такое сын офицера? В большинстве это человек, который с детских пеленок проникается оригинальной прелестью военной жизни. В младенческом возрасте он уже бывает счастлив, когда ему импровизируют военный мундир. Едва он начинает лепетать, как уже учат его военной молитве за царя, и образ государя, столь обаятельный в военном мире, чудно рисуется в его детском воображении. Он засыпает под звуки военной зари и далеко уносится в своих мечтах в область героизма, слушая солдатские песни, исполненные военной поэзии. Учения, маневры, стрельба, стройные линии солдат, военная музыка, знамя, окруженное своими защитниками, — все это становится ему близким, родным, он тоскует по этой обстановке, если отрывается от нее, и его совсем не тянет в какой-нибудь иной мир; он мечтает о кадетском корпусе. Там он получает удовлетворение, чувствуя себя как бы на службе, и привыкает гордиться этим; воспитывается под руководством надежных офицеров (не тех воспитателей, которые в былое время советовали способным юношам бросать военную службу) и проходит курс, в котором умственные и физические упражнения строго регулированы и соображены с развитием детского организма (в этом отношении, то есть в вопросе о здоровом теле и здоровом духе, военная педагогика далеко опередила гражданскую). В корпусе мальчик становится стройным, здоровым, жизнерадостным, сохраняет полную энергию к дальнейшему труду и приобретает приличные для общества манеры — словом, становится вполне готовым для перехода на действительную службу. Окончив военное училище, он уже представляется человеком, как говорится, слепленным и в нравственном, и в умственном, и в физическом отношении именно из того материала, который необходим для состава офицерского корпуса.

На этом месте рассказчик остановился и, оглядываясь по сторонам, стал искать кого-то глазами. Через свои синеватые очки он заметил высокопоставленного молодого генерала, одного из тех, что вели беседу с профессором, и тихонько обратил на него наше внимание. «Он очень занят этим вопросом, — сказал Б. вполголоса, — и дай Бог ему успеха в этом: доброе и большое дело сделает для нашей армии…»

Мы оглянулись по сторонам. Оживленный говор, затянувшийся далеко за полночь, понемногу стал умолкать. Группы собеседников расходились; проходившие мимо нас однокашники горячо пожимали нам руки, и их довольные лица свидетельствовали о приятно проведенном времени. Предводитель, провожаемый молодежью, ушел несколько раньше, а два генерала с профессором оканчивали свой разговор стоя. Мы нашли нужным подождать их и проводить. Они были, видимо, тронуты этим и сейчас же вступили с нами в приветливый товарищеский спор, который продолжался на лестнице и в швейцарской даже в то время, когда все надели шинели.

Генералы уехали в своих экипажах, кроме нашего рассказчика, которого мы проводили до извозчика.

Уже утренняя заря занималась, когда мы прощались с нашим симпатичным стариком. Он остановился у дрожек и как будто не хотел расстаться с нами. Каждый из нас чувствовал, что мы имеем дело с человеком, может быть, и увлекающимся, но, во всяком случае, цельным, убежденным, верящим и любящим, а такие люди всегда симпатичны и интересны.

— Знаете, господа, — сказал он на прощание, — в переживаемое нами время, когда многое в общественных наслоениях изолгалось, изнахальничалось, как приятно чувствовать себя принадлежащим к порядочному обществу. Военный мир непременно должен представлять один из законченных образцов такого общества: в нем есть светлые и вполне определенные идеалы, за которые можно зацепиться, есть на чем душе успокоиться… Ведь вот, я уже в могилу смотрю, сомневаюсь, буду ли на обеденной перекличке будущего года, а всегда сердце, как у юноши, бьется от восторга, когда вижу что-нибудь прекрасное в военном мире.

Разговор происходил в военном кружке на одном из четвергов у генерала Г. Эти четверги были очень интересны: собиралось человек до 30 и более разного возраста, чинов и ведомств; бывали и представители ученого мира, прежней эпохи и нынешней. Хозяин, богатый и одинокий генерал-барин, служивший без жалованья, толстый, веселый, румяный, как юноша, несмотря на свои почтенные годы, одинаково был рад каждому гостю, будь это высокопоставленное лицо или простой армейский подпоручик. Он обладал замечательной способностью очаровывать каждого гостя своим тонким вниманием; подмечал привычки и даже капризы почтенных людей и всегда угождал им; ученых выслушивал со сдвинутыми бровями, с изящными одобрительными жестами и подобающим терпением, а нас, простых офицеров, замечательно ловко вводил в общий разговор, — вообще умел прекрасно регулировать обмен мыслей в этом оригинальном собрании.

В описанный нами вечер собралось довольно большое общество. Просторный, уютно обставленный кабинет хозяина был полон гостями, тесно разместившимися на кожаных диванах. Тонкий аромат хороших сигар, усердно разбираемых из тут же стоящего ящика, наполнял воздух этого солидного салона. Другая часть общества разместилась в соседней гостиной; оттуда доносился сейчас же узнанный нами старческий, слегка дребезжащий голос, и нас сразу потянуло туда. Это был генерал Б., один из старейших кадет N-го корпуса, симпатичный человек, с которым мы сблизились на ежегодных товарищеских обедах.

В гостиной мы присоединились к тесному кружку человек в 15. Разговор шел о дисциплине вообще, как понимается она в военном строе, и в частности — о дисциплине ума и характера, что привело собеседников к горячему спору с несколько философским оттенком. Генерал Б. выходил из себя.

— Помилуйте! — говорил он. — На что же это похоже? Сын моего приятеля К., скромный, воспитанный и весьма способный юноша, вышел в офицеры, и через год нельзя узнать его: с какой-то трактирной манерой опрокидывает рюмку за рюмкой; кряхтит и даже кашляет как-то не по-человечески; папиросы не вынимает изо рта; сидит в обществе развалившись, с закинутой назад головой, насвистывает из оперетки и рисуется своей грубостью с отцом. По вечерам его все тянет куда-то, не хочет ни в гости, ни в оперу. «Мне, — говорит, — надо маленькую рекогносцировку произвести…» — и т. д.

Помилуйте, что же это за субъект? Откуда берутся такие типы? Какие причины возникновения этого современного бурбонства? Но это еще не все; вы послушайте его разговор с отцом.

— Неужели ты так все время проводишь в полку? — спрашивает отец.

— А то как же? Что же мне прикажете делать — книжки или газеты читать? Нынче все вздор пишут…

— Помилуй, какой же вздор? Наконец, у вас есть библиотека…

— Удивительно интересно труху перечитывать; предоставляю это удовольствие старым девам… Наконец, ты знаешь, что я еще дома все интересное перечитал.

— Ну, а служба? Наверное же, ты ею интересуешься? Без этого не стоит быть офицером.

— Служба? Что ты называешь службой? Для господ подпоручиков она главным образом заключается в обучении новобранцев направо и налево ворочаться; ну, а это занятие довольно скучное, и, кроме того, у нас есть большой мастер на эти дела — фельдфебель Ликсей Иванович, не правда ли, странное имя?

— Как? А воспитание солдат?

— Охота тебе верить всякому книжному вздору: это один сентиментализм…

— Да неужели же ваше начальство примиряется с такими взглядами, не принимает никаких мер?

— Начальство? Да когда же мы его видим? У нас командир старенький, на подъем тяжел, да и слеповат при этом — раз бабу хотел арестовать за неотдание чести, принял ее за солдата. Мы часто во время занятий сидим в собрании, иногда даже в карты играем, а если командир тронется по казармам, то нам дают знать. Он всех находит на местах, умиляется нашей исправной службой и даже благодарности в приказах отдает, такой чудак!

— Ты ужасы рассказываешь, мой друг, ты сочиняешь, мистифицируешь отца…

— Ничуть не бывало… Э! Да что об этом толковать! Ты сам отлично понимаешь, что каждый из нас служит ровно настолько, насколько получает жалованья…

Генерал Б. закачал головой.

— Слышите, слышите, господа? Вот оно в чем суть… Какой низменный, какой возмутительный принцип! Конечно, этот мальчик — попугай, повторяющий чужие слова, скоро нарвется и сгорит. Но разве в нем дело? Дело в отсутствии дисциплины в полку, да не казенной, не внешней, а той, которая могла бы сдержать и направить разболтавшиеся умы и характеры. Внутренняя жизнь офицерского общества — предмет важный и интересный, достойный гораздо большего внимания, чем то, которое ему отдают. Эта жизнь нуждается в законном и твердом регуляторе, без которого общество разбивается на партии, иногда очень вредные, сеющие распущенность… Тогда является на сцену дисциплина иного сорта — подчиненность и поклонение недостойным личностям. Но об этом после, а теперь слушайте дальше.

Совершилась удивительная метаморфоза: отец распущенного юноши пришел в отчаяние, поднял на ноги всех влиятельных знакомых и перевел сына в другой, хорошо известный ему полк. Через какой-нибудь месяц молодого человека нельзя было узнать: сначала он стал задумываться; его сразу ошеломило приличие и порядочность общества, в которое он вступил; деликатное обращение начальства; радушие и внимание товарищей, аккуратно отдававших ему визиты, и прочее, и он стал все это сравнивать со своим положением в прежнем полку, где его третировали, насмехались над его скромностью и наивностью до тех пор, пока он сам не стал распущенным человеком. Когда же ему пришлось в этом новом полку заболеть и его по заведенному обычаю навестили не только товарищи, но и начальство, он был глубоко растроган и всей душой готов был слиться с этим прекрасным обществом. С тех пор он стал скромным, симпатичным; куда девались эти угловатые манеры, этот пошлый тон; даже по наружности точно красивее стал: лицо чистое, глаза ясные, жизнерадостные, стройная осанка, щеголеватость в одежде… Его так и тянуло в полк, о котором он иначе не говорил, как с восторгом; о товарищах отзывался, точно влюбленный. Стал педантично посещать занятия; иногда без чаю убегал, чтобы явиться заблаговременно, до прихода ротного командира, и нередко приносил домой работы по вечерам: солдатские диктовки, тактические задачи, материалы для «сообщения»; даже завел маленькую военную библиотеку, подражая товарищам, интересующимся военной литературой.

Вот, господа, какие чудеса может делать офицерское общество: оно может возвысить человека или уронить, даже совсем погубить. Исследуйте же причины подъема и упадка порядочности в офицерских обществах; это вопрос огромной важности — вопрос об основаниях, на которых зиждется развитие нашей армии.

На этом месте рассказчик остановился и вопросительно посмотрел на одного из собеседников, штабс-капитана в адъютантской форме. На лице этого человека блуждала какая-то странная, некстати насмешливая улыбка, свойственная недалеким и невыдержанным людям.

— Я знаю N-й полк, — сказал адъютант, — там хоть кого вышколят.

— Что вы хотите этим сказать? — с недоумением возразил Б.

— Я был недавно в собрании этого полка, — продолжал адъютант все с той же улыбкой, но уже конфузясь и краснея. — У меня даже поясница заболела, пока все офицеры собрались к обеду, раз тридцать пришлось встать и сесть: сидит компания поручиков, входит штабс-капитан — все встают и раскланиваются; входит капитан — встают поручики и штабс-капитан, а при входе полковника все торжественно поднимаются и ждут банального слова: «Не беспокойтесь…» Старший говорит — младшие почтительно слушают, хотя бы это было совсем неинтересным. То и дело спрашивается разрешение закурить и т. д. Во всем какая-то особенная предупредительность младших к старшим, немножко даже странная, стеснительная для тех и других, а чуть слово начальника имеет служебный оттенок — все держатся в струнку, несмотря на домашнюю, неофициальную обстановку.

— Да неужели, мой милейший, вы не понимаете, — перебил его генерал Б., — что все, что вы сейчас рассказали, конечно, если отбросить вашу несколько неверную окраску, — одна прелесть, один восторг!

— Но ведь это, ваше превосходительство, какая-то дрессировка, надоедливая и стеснительная для каждого свежего человека.

— Неправда! — строго сказал Б. — Вы спутываете понятия; это навыки в умении себя держать, навыки в приличии и порядочности, заслуживающие более солидного и уважительного названия, чем «дрессировка». Да если, мой милейший, вы хорошенько подумаете, то увидите, что без подобных навыков нельзя себе представить ни хорошей, выдержанной семьи, ни сколько-нибудь порядочного общества. Это — бытовая дисциплина, которой держится и живет все порядочное не только в военном классе, но в обществе и в народе, где она проявляется в других формах, но сущность ее одна и та же… За что вы хвалите, например, хорошую крестьянскую семью? За то, что видите порядок в доме, что младшие члены семьи предупредительны к старикам, деликатны с женщинами; за то, что сын уступает место отцу за столом, не огрызается, получая от него какое-нибудь замечание… Эта выдержка, скромность, отсутствие нахальства, неразвращенность молодой натуры — все это ласкает ваш взор, удовлетворяет вас не только как моралиста, но и как эстетика. Возьмите порядочное общество, анализируйте внутреннюю жизнь хорошо поставленного полка, и вы сейчас же найдете в них аналогию с внутренней жизнью такой семьи… Надо понимать, что все эти внешние знаки в отношениях служат отражением глубокой нравственной закладки, основанной на взаимном уважении: настоящей, сознательной дисциплины нельзя выколотить никакими наказаниями, ибо только те навыки прочны и плодотворны, которые внедряются хорошим воспитанием и воспринимаются человеком не принудительно, а с удовольствием и сознанием, что это нужно, что это долг… Ах, господа! Подумайте только хорошенько, углубитесь в предмет, и вы сейчас же увидите, что дисциплина, о которой мы говорим, — это идеал, к которому стремились и стремятся наши лучшие, наши просвещеннейшие педагоги, к сожалению, только не совсем плодотворно. Очень много проморгали в 60-х годах: дали возможность реалистам-реакционерам опросить значительную часть молодежи и довести ее не только до духовной, но даже до физической неряшливости… До сих пор чувствуются отпрыски этого направления в лице людей с недисциплинированным характером, не дающих житья ни себе, ни другим; с разболтавшимся, озлобленным умом, могущим только отрицать и совершенно неспособным к сосредоточенности и творчеству… Вы посмотрите, много ли талантов вышло из этой убогой пустыни, не представляющей никаких соков для вскормления гения… Потом мода переменилась, и все бросилось на наживу, замечтало о выгодных местах и, не получая их, озлоблялось. Эти слова: «служу ровно настолько, насколько получаю жалованья» — ужасный отпрыск дурных влияний века. Дай Бог, чтобы этим сором никогда не зарастала наша доблестная военная служба.

На этом месте генерал Б. сделал паузу.

— Верно, ваше превосходительство, верно! Ей-богу, правда! — раздался вдруг чей-то басистый голос.

Мы обернулись и увидели личность, которой сразу не заметили. Это был товарищ хозяина по корпусу, полковник, южного, или, вернее сказать, кавказского типа, но не туземец, а русский; продолжительная кавказская служба только наложила на него свой особенный отпечаток. Росту он был невысокого, грудь имел выпуклую, плечи широкие; на груди висели два солдатских и один офицерский Георгий. Лицо у полковника было грубого, сизоватого, но совершенно приличного цвета, без всяких намеков на алкоголь; глаза серые, быстрые, вполне сохранившие юношеский блеск, а волосы густые с красивой сединой.

Заметно было, что полковник тоже хотел что-то рассказать, но деликатно остановился и даже подал знак к молчанию, заметив, что генерал Б. не кончил своей речи.

— Но мы удалились от предмета, — продолжал Б. — Вот вы сейчас сказали, что в N-м полку хоть кого вышколят, положим, это выражение можно заменить более деликатным, а знаете ли, что благодаря именно этому в этом полку никогда не бывает никаких историй; что этот порядок, заключающий во внутреннем своем значении взаимное уважение между начальниками и подчиненными, не представляет почвы для столкновений и приносит в результате замечательную постановку службы. В этот полк стремятся молодые люди из лучших семей, ищущие хорошего общества…

Но может быть, господа, вы думаете, что такая дисциплина забивает человека, уничтожает в нем инициативу? Напротив, в строго педагогическом смысле дисциплина должна служить не чем иным, как постоянным спутником инициативы: дурной и вредный тот инициатор, который не обладает дисциплинированным умом и характером.

Давайте-ка проанализируем значение этих дисциплинарных формальностей. Возьмем не N-й, а любой хорошо поставленный полк. Вы встречаете на улице или в обществе офицера этого полка и положительно любуетесь им: какая порядочность, какое благородство тона сказывается в самом простом приеме, например в отдании чести. Если вы человек истинно военный в душе, то вы не можете не заметить всех оттенков в манере человека, отдающего вам этот дисциплинарный долг, и если эта манера вас удовлетворяет, то вы не можете не любоваться ею как отражением прекрасных внутренних достоинств воина: здесь ясно сказывается гордость своим мундиром; любовь к своей части, где принято щеголять бравым строевым видом; довольство своей принадлежностью к военной корпорации; уважение к старшему чину, к мундиру чужого полка и т. д. Наконец, в этом заключается блестящий пример своим подчиненным, которые только и могут учиться таким примером, а не казенными нравоучениями. Конечно, отдание чести — это дисциплинарная частность, но для опытного военного глаза не остается никаких сомнений в том, что офицер, вложивший столько приличия в этот обряд, стоит на такой же высоте и в прочих дисциплинарностях: он наверно сумеет прилично выслушать и исполнить приказание начальника; никогда не проявит вредного критического духа по отношению к службе, не станет ворчать на маневрах и жаловаться на усталость, особенно в присутствии солдат и т. д., а умение такого человека держать себя в офицерском собрании и в обществе непременно будет гармонировать с этими прекрасными служебными достоинствами.

Славно живется и служится в полку, состоящем из таких офицеров; при таком духе решительно нет места для каких бы то ни было дисциплинарных взысканий, унизительных для офицерского достоинства. Ведь надо понять, что такая дисциплина непременно связана со взаимным уважением между начальником и подчиненным, без этого ее и установить невозможно: начальник, видя в подчиненном такт, умение всегда и везде держать себя, не может не проникнуться чувством уважения к нему, и вместо того, чтобы держать себя на дистанции с ним, вместо официального тона и всяческих подтягиваний, только и думает о том, как бы с ним деликатнее обойтись, не обидеть его самолюбия. Как же подчиненному со своей стороны не уважать такого начальника?

Только при такой дисциплине возможно единодушие в офицерском обществе. Порядочность, воспитываемая общественным мнением, до того внедряется в плоть и кровь каждого офицера, что всякий выход из нее какого-нибудь отдельного лица претит натуре всего общества и встречается твердым, единодушным неодобрением.

При таком положении устанавливаются прекрасные товарищеские отношения между старшими и младшими, и слово «ты», столь вредное и опасное при обращении между людьми дурного тона, является здесь уместным, не представляющим никаких дисциплинарных неудобств.

Может быть, вы еще думаете, что такая дисциплина постоянно держит офицера в стеснительном, напряженном состоянии и лишает его одного из драгоценнейших в нашей жизни даров — свободы? Напротив, в то время, как люди дурного тона жмутся, чувствуют себя связанными в присутствии лиц, имеющих власть, люди, воспитанные в духе разумной дисциплины, держат себя с начальством совершенно непринужденно, исполняя все дисциплинарные тонкости по рефлексу… Идея военного братства только и может осуществляться в том обществе, где начальники не рискуют натолкнуться на бестактность подчиненных, а подчиненные на резкость со стороны начальников. Истинная дисциплина именно к этому и ведет; ее девиз: отдай начальнику весь положенный долг и умей при этом держать себя с гордым сознанием своего офицерского достоинства. Нетрудно понять, что педантичное исполнение дисциплинарных требований не оставляет места для неловкого или унизительного положения офицера; наоборот — всякое упущение в этом отношении, всякий расчет на слабость или снисходительность начальника унижают офицерское достоинство. Как это все просто, и как еще много есть недалеких людей, которые этого не понимают…

— Верно, верно! Ей-богу, правда! — послышался опять голос полковника, и этот голос показался нам растроганным. Вся фигура полковника, исполненная благоговейного интереса, тянулась к рассказчику.

— А теперь спустимся вниз, — продолжал Б., — и рассмотрим подонки бытовой дисциплины. Встретил я как-то на улице двух подпрапорщиков, которые, как говорили в старину, имели до того «подлый воинский вид», что мне стыдно и больно стало за нашу армию, и я счел своей обязанностью задержать их. Прежде всего они хотели улизнуть от отдания чести, заметив, что я смотрю в другую сторону (это будущие-то офицеры!); когда же я обернулся к ним, они как-то лениво подняли руки и не донесли их как следует до козырька. Сколько неряшливости было выказано в этом обряде: пальцы растопырены, локоть не поднят, а в лице такое выражение, как у человека, исполняющего скучную казенную повинность. Когда же я остановил их, они встрепенулись, стали как вкопанные и смотрели на меня с заискивающим выражением. Вот это — дисциплина, грубая, бессознательная, которая рассеется, как дым, если перестанут поджигать ее наказаниями.

Как же нам, господа, смотреть на офицера, который соразмеряет аккуратность в исполнении установленного законом правила с принятой в полку порцией наказания за уклонение? Красив ли офицер, например, едущий в экипаже и впустую пропускающий мимо себя незнакомого генерала, идущего пешком, зная наверно, что генерал не станет звать городового, чтобы задержать провинившегося? Красив ли офицер, являющийся на похороны своего подчиненного вместо установленной формы чуть ли не в расстегнутом сюртуке, зная наверно, что там не будет начальника, который может его подтянуть? Полагаю, господа, что никто из нас не станет сомневаться в тупости и развинченности такого человека как в умственном, так и в нравственном смысле. Эти люди при всей своей ограниченности имеют претензию руководиться особой логикой, развращая своих младших товарищей, «Чего ты тянешься, — говорят они поступившему вновь офицеру, — что тебе, лишний чин, что ли, за это дадут?» Под эту логику подводятся все поступки и все служебные действия, и, что всего удивительнее, ей иногда придают поучительный тон. И вот вы замечаете, что какой-нибудь недалекий человек, который не в состоянии даже проникнуть во внутренний смысл военных формальностей, начинает проповедовать, что в военной службе форма заела дух, что мы служим не делу, а лицам, и т. д.

Если мы проследим поведение такого человека, то увидим целый ряд аналогичных поступков того же свойства. Почему, например, не опоздать на одну минуту на занятия? Ведь от этого служба не пострадает (конечно, он не о службе заботится, а о проведении своей логики); но если допустить одну минуту, почему же не допустить и больше? Офицер опаздывает и с глупейшим, унизительным выражением в лице встречается взглядами с ротным командиром; тот по деликатности ничего не говорит или просто боится сказать (ведь в распущенном полку за такую преступную деликатность удостаивают вниманием на общественных выборах). Глаза у провинившегося офицера бегают, как у школьника, но он не краснеет, не смущается, он в своем роде герой, торжествующий перед товарищами, которые не рискуют так поступать.

Что же это, господа, за офицер, который не только не понимает военной порядочности, но и не верит в нее? Можно ли вверить такому офицеру какую-нибудь служебную святыню при обстановке, в которой трудно проверить исполнение? Страшно подумать, что в бою бывает обстановка, где начальство вверяет офицеру честь полка, не имея возможности следить за его действиями! Не тот ли это офицер, который, возвращаясь со сменившимся караулом, оглядывается во все стороны и, не замечая начальства, произносит нижним чинам развращающие слова: «Ступайте сами домой, да поскорее, чтобы кто-нибудь не встретил». Не этот ли самый офицер совершенно равнодушен к чести, славе, доброму имени своего полка и до того циничен, что не может даже скрыть своей скверной улыбки при виде неловкого положения начальника при неудаче на смотру?

Ах, господа, до чего же может дойти распущенность офицера в той части, где нет нравственной связи между начальником и подчиненными и где поэтому нельзя установить и дисциплины. Там не только слабый, но и строгий начальник, обильно рассыпающий взыскания за служебные проступки, совершенно не догадывается о их происхождении, не вникает во внутреннюю жизнь офицерского общества и во всех своих действиях бродит впотьмах. Где же тут обаяние авторитета начальника, если каждый не только видит, но даже смеется над его усилиями уничтожить отпрыски зла без всякого представления о его корне? Что молодежь! — это гибкий, мягкий и прекрасный материал в своем первоначальном виде: перемените ветер — и она сейчас же наклонится в хорошую сторону и будет чувствовать себя гораздо счастливее под надежным нравственным покровом. Дело только отчасти заключается в личном составе молодежи; главным же образом в том, что есть благодушные начальники, совершенно не обладающие педагогической прозорливостью, не видящие, не чувствующие присутствия в полку вредной среды между старшими офицерами, которые санкционируют сомнительные офицерские проступки, вышучивают службу, составляют партии и, группируя вокруг себя молодежь, систематически развращают ее, оставаясь при этом на хорошем счету и даже получая награды.

Вот такой элемент следует привлекать к порядочности, не останавливаясь ни перед какими законными мерами.

— Пожалуйста, господа, — сказал Б. после некоторой паузы, — не принимайте моих слов за хулу или пороки нашей доблестной армии. Наверно, вы сами заметили в моем рассказе простой литературный прием; я хотел по возможности рельефнее очертить предмет и для этого сделал некоторые обобщения, соединяя в один тип отрицательные черты нашего войскового строя. Понятно, что нет офицеров, соединяющих в себе все приведенные недостатки, и еще менее вероятно существование полков, состоящих из таких офицеров; но тип приведенного мною офицера все-таки возможен, и говорить о нем надо хотя бы для того, чтобы ориентировать лиц, путающихся в понятиях о военном строе и в анализе происходящих в нем явлений, иногда очень сложных и неожиданных.

На этом генерал Б. остановился и посмотрел на часы.

— С дозволения вашего превосходительства, — сказал полковник, осторожно въезжая на стуле в середину кружка, — я тоже могу кое-что рассказать про один здешний полк. Это было в первую мою поездку в Питер. Приехал, остановился в «Гранд-Отеле», и разобрало меня нетерпение дома посмотреть, архитектуру здешнюю; так, не переодевшись, и пошел в стареньком сюртуке, положим, в хорошем, сшитом у «Сидорова из Парижа», в Тифлисе. Прохожу мимо Дюссо — знаменитый такой ресторан был — и думаю: надо же зайти, чтобы было что порассказать, когда вернусь. Захожу, нарочно выбрал два самых заковыристых блюда, забился в угол и завтракаю; думаю, никто меня не увидит. Вдруг входят три блестящих офицера; пристально взглянули на меня; один, самый высокий, навел лорнетку, заметил две полоски на погонах и подал знак товарищам; сейчас же все, как один человек, сделали форменный воинский поклон и спросили разрешения сесть. «Вот офицеры так офицеры!» — подумал я, и так мне приятно стало на них смотреть… чистенькие, красивые, а какая дисциплина, как держат себя почтительно, какое уважение к штаб-офицерскому мундиру. Положим, у нас все это соблюдается, да только совсем не тот «коленкор». Сидим, завтракаем. Только я замечаю, что у них форма похожа на форму сына нашего командира полка, а мне этого юношу поручено было проведать. Подошел, спрашиваю: «Не у вас ли служит Р.?» Оказалось, что у них. Они опять встали и, несмотря на мое разрешение, не садились, пока я сам не сел, причем один из них пододвинул мне стул. Конечно, сейчас же по русскому обычаю предложили мне разделить с ними компанию, выпить вина. С полным удовольствием просидел я с ними полчасика, а они все ухаживали за мной и проводили до дверей, когда я уходил.

Не прошло двух часов, как мне приносят форменный служебный билет сына нашего командира полка Р. Прошу войти. Входит, кланяется по форме и не сует первый руку, как это делается по простоте. «Да какие же они красавцы все, какие приличные, воспитанные», — снова подумал я, глядя на Р.

На следующий день не успел я отдать визита Р., как он снова явился ко мне в сопровождении одного из старших товарищей с приглашением от командира полка и общества офицеров к ним в собрание на обед. Отказываться было неловко, поблагодарил и поехал.

Приезжаю. Встречает меня председатель собрания и представляет всем офицерам. Ближайшие вышли ко мне навстречу.

С самого момента моего приезда я был окружен таким радушием, таким трогательным вниманием, какого я нигде в жизни не испытывал. Сейчас же повели меня показывать собрание: портреты царей и исторических генералов, служивших в этом полку: картины, группы, альбомы. Хотели еще показать реликвии, хранящиеся по соседству в церкви; но вдруг все встрепенулось… Командир пришел — высокий, моложавый; природная важность осанки, манеры просты и непринужденны.

— Я знаю ваш славный полк и отлично знаком с вашим командиром, — ласково отнесся он ко мне, мягко сжимая мою руку; затем, как радушный хозяин, взял меня под руку и повел к столу, предложив место рядом с собой.

Большой зал с лепными украшениями, богатая сервировка, яркий свет канделябров, картины и портреты, изящное и до трогательности радушное офицерское общество; ласкающий, постепенно усиливающийся шумок жизнерадостной беседы — все это, по правде сказать, меня несколько ошеломило, точно перенесло в сказочный мир, в область сновидений.

Я наблюдал общество и любовался каждым из офицеров. Ну, посмотрите на этого чудного юношу Р., сына нашего командира полка, — что это за прелесть! Да я бы, кажется, полжизни отдал, чтобы у меня был такой сын. Р. посматривал на меня и при встрече взглядами улыбался как своему человеку: ему приятно было видеть, что я доволен их приемом, их обществом.

Вместе с тем я зорко следил за поведением офицеров: было оживленно, был даже шум, говоря попросту, была выпивка, но ни одной резкости в манерах, ни одной фальшивой ноты, ни одной фамильярности… Я вспомнил своих. У нас тоже отличные офицеры: пустите на штурм — так пойдут, что ой-ой-ой! Это все у нас в полном порядке; да не в том дело, я говорю о выдержке: умей выпить — умей и ног не оттаптывать… Раз нет выдержки, нет этого, как вы изволили выразиться, рефлекса в надлежащем поведении, того и ожидай, что случится выходка, после которой офицер уходит из полка… И какого иногда славного, какого чудного офицера лишается через это армия! Да, ваше превосходительство, верно изволили очертить дисциплину; великая это вещь в войсковом быту, и надо ее понимать, — да!

Ну так вот, господа: наблюдаю я поведение офицеров, и, признаюсь, был момент, когда меня передернуло: слышу, командир разговаривает с одним офицером на «ты», но сейчас же я убедился, что это «ты» не представляет в таком выдержанном обществе никакой опасности: стоило командиру встать, как все подымалось и смолкало; все были внимательны к его движениям, а когда он уходил, то не было офицера, который бы замешкался проводить его.

Эге, подумал я, да тут железная дисциплина, несмотря на всю простоту товарищеских отношений между начальником и подчиненными.

За обедом были гости. Командир коротко и изящно сказал несколько слов и выпил за здоровье моего полка и мое. Я, конечно, ответил. Полку послана была телеграмма. Надо было видеть, с какой славной дисциплинарной манерой записывал эту телеграмму адъютант под диктовку командира полка. Ведь есть же такая манера, такая жилка в военном воспитании: вы видите, что подчиненный отдает начальнику весь долг дисциплины и почтительности, и при этом — хоть бы малейший намек на заискивание, — напротив, он смотрит гордо, смело, с полным сознанием своего офицерского достоинства.

Вот это умение держать себя с начальником просто, непринужденно и вне строя, вне официальной служебной обстановки смело высказывать ему свои мнения, сохраняя при этом всю строгость дисциплины, — этот такт, этот приличный тон, исключающий всякие неловкости в отношениях, — все это замечательно было развито в этом полку и произвело на меня сильное впечатление.

Говоря о дисциплинарных манерах, я вовсе не имею в виду светского лоска; кто не знает, что люди с светским воспитанием иногда оказываются очень неудовлетворительными в смысле военного приличия и, наоборот, люди, воспитавшиеся в простой семье и попавшие в добрые руки в военной школе, становятся безукоризненными в дисциплинарном отношении. Светский лоск как искусство держать себя в обществе служит только подспорьем для восприятия надлежащих военных манер.

Затем поднялся один капитан и с разрешения командира снова предложил тост за здоровье моего храброго полка, перечислив в краткой речи все исторические события его службы. Этот сюрприз был нарочно для меня подготовлен и, признаться, обрадовал и удивил меня. Откуда, думаю, они все это знают? Только потом догадался я, что у Р. была наша «Историческая записка».

Поднялся еще один подпоручик, юный, безусый, с светлым жизнерадостным лицом. Он почтительно смотрел на командира и ждал его знака. Командир мило улыбнулся и по-военному как-то особенно грациозно кивнул ему головой. Эта улыбка командира, помню, произвела на меня впечатление; трудно описать ее; можно только сказать, что она была замечательно красноречива и ясно показывала, насколько этот человек любит свою полковую молодежь. Подпоручик предложил тост за своих сверстников и товарищей по оружию — за молодежь нашего полка, и, несмотря на выпитое вино, тост был совершенно приличный, остроумный, ни одного вульгарного слова или жеста…

Вскоре после обеда командир ушел, ему надо было куда-то ехать по делу, и надо было видеть, как внимательно проводили его офицеры. Мы снова уселись, но уже не за стол, а в разных углах гостиной, где подали нам ликеры и кофе. Для меня выбрали самое уютное место и не переставали ухаживать за мной. Место командира занял старшин полковник, и я сразу заметил, что все внимание, оказываемое офицерами командиру, сейчас же перешло к его заместителю… И думалось мне в эту минуту, откуда этот богатейший источник приличия и порядочности? Кто его насадил в этом блестящем полку? Какими традициями он развивался и укреплялся?

Сознаюсь, что я выпил, можно сказать, даже лишнее, выпил и ослабел; но я не опасался последствий: мне казалось, что я дома и окружен близкими людьми; я наверно знал, что они не оставят меня. Р. находился около меня и в своих заботах обо мне был до того прекрасен, что я не удержался и расцеловал его… Откуда явился экипаж? Меня бережно усадили и отвезли домой, в номер.

Долго в тот вечер я не мог заснуть. У меня слезы подступали от избытка чувств, и я все рисовал в своем воображении эти славные лица, этот привет и радушие, выказанные мне, темному человеку, но высокостоящему в их глазах товарищу по оружию.

Потом я был в опере, слушал Патти и Кальцоляри; видел Росси в «Гамлете», но, верите ли, господа, ничто, ничто не оставило во мне такого сильного впечатления, как этот чудный полк.

На другой день, часов в двенадцать, я еще был не одет и не мог никого принять. Лакей-татарин положил на моем столе три карточки моих вчерашних радушных хозяев: командира полка, председателя офицерского собрания и полкового адъютанта.

На этом месте полковник остановился и сделал глубокий вздох. Его рассказ тронул нас своей неподдельной искренностью.

— Да, — заметил генерал Б., — сколько есть прекрасных вещей в военном мире. Возьмите хоть этот полк и представьте себе участие его в деле с неприятелем… Я говорю о единстве и гармонии порыва, о красоте духа, сложившегося под влиянием таких богатых традиций. К сожалению, у нас нет гениальных баталистов, которые могли бы заставить трепетать сердца. Наша батальная живопись слишком шаблонна, академична и даже в более сильных реалистических образцах представляет что-то щемящее, тенденциозное… Сколько можно было бы изобразить высоких и сладких чувств, волнующих сердце воина, идущего в бой с товарищами, которых любишь, с полком, который обожаешь. Когда-нибудь народится художник, который набросает нам штрихами Рембрандта эти святые минуты, исполненные поэзии и счастья.

— Между прочим, господа, — сказал Б. после некоторой паузы, — как это важно, что между всеми полками и родами оружия укрепляется военное братство. В армии не должно быть розни или стремления к аристократизму: всякий офицер, раз он состоит на службе и имеет честь носить военный мундир, непременно должен чувствовать, что он дорогой товарищ каждому офицеру своей армии, независимо от родов оружия и петлиц. Это чувство чрезвычайно дорого каждому офицеру и имеет большое воспитательное значение. Отрадно видеть, что этот прекрасный принцип особенно поддерживается старыми, родовитыми полками. Пригласить к себе офицеров чужого полка, проходящего через город или прибывающего из другого лагеря на маневры, оказать изысканное радушие и гостеприимство заезжим офицерам — все это считается уже элементарным долгом военного товарищества и распространяется не только в офицерской среде, но и в солдатской. Можно сказать, что уже повсеместно замечается братское сближение кавалерии с пехотой и артиллерией, гвардии с армией. Если и найдутся офицеры, рисующиеся своим аристократизмом, считающие себя выше других, то, верьте мне, что это явление не имеет ничего общего с истинной чистокровной дворянской жилкой и может только свидетельствовать о недостатке воспитания, не только военного, но и домашнего. Мода на таких аристократов уже прошла; над ними смеются в военном обществе, и положение человека, который стремится изобразить из себя что-то особенное, весьма незавидно в смысле офицерского самолюбия.

Еще Б. не кончил своей речи, как нам сообщили, что к ужину ожидают известного генерала М. и что общество увеличится несколькими интересными лицами: приехали два молодых профессора академии, а затем явились еще друг хозяина, писатель Ф., и доктор Е., известный восточный путешественник. Известие о приезде генерала М. произвело некоторую сенсацию. Мы были его поклонниками с юных лет.

Как теперь помню, именно здесь, у генерала Г., будучи еще молодыми офицерами, мы впервые встретились с М., мысли и взгляды которого на военное дело наложили отпечаток на целое поколение офицерского корпуса, а меткие, остроумные слова, рассыпаемые им с кафедры и в обществе, цитировались в офицерских собраниях. Помню, мы вошли не без некоторого трепета, в наивном ожидании схватить и запомнить каждое его слово, но вышло совсем не то: мы увидели человека внушительного вида, крайне усталого, с оттенком какой-то особенной меланхолии в глазах, замечаемой на портретах классических писателей. Вместо живых слов и афоризмов мы услышали банальный разговор его с хозяином и то больше междометиями: «Ага!», «Так-так!», «Ишь ты!», «То-то оно и есть».

В описываемый нами вечер М. был несколько веселее, но тоже казался усталым и вел обыкновенный разговор. За ужином он несколько развеселился и шутил с хозяином, с которым был дружен.

— Вот это дело! — сказал он, распоряжаясь свежим, поданным в скорлупе омаром. — А вот где ты сардины берешь, чудак? Я уже тебе не раз говорил, что все консервы надо забирать у Дельмаса.

Увидав вошедшего в столовую приезжего полковника, он непременно пожелал сидеть рядом с ним. Он знал его уже давно и с восторгом слушал его рассказы, например о взятии Карса, находя в них художественную красоту.

— Вот настоящее, чистокровное российское воинство, не то что мы, кабинетная порода, — говорил М., указывая на полковника.

Когда стали разносить блюда, М. напустился на хозяина:

— Порядков не соблюдаешь: надо начинать со строевых: им первый почет, а потом уж нам — писарской команде…

После ужина общество разбилось на несколько кружков. В одном, состоявшем преимущественно из молодежи, говорили о последней статье в «Обзоре военной жизни», о фельетонах А-та, и прочее; в другом горячо спорили о конструкции флота (излюбленная тема для многих лиц, не принадлежащих к морскому ведомству); в третьем доктор Е. сообщал интересную этнографию малоизвестных африканских земель. Вдохновенный Ф., перелистывая альбомы, лениво отвечал на вопросы двух молодых офицеров, поклонников его симпатичного таланта. Наибольший кружок собрался около молодого профессора, развивавшего сложный философский вопрос и больше, чем следует, выставлявшего свою эрудицию. Генерал М. незаметно прислушался к этому разговору и вставил всего два слова — метких, остроумных, сразу очертивших предмет. Разговор сейчас же прекратился, и несколько секунд все находились в ожидании, что он еще что-нибудь скажет.

— Замечайте, замечайте, — сказал вполголоса Б. — Это бытовая дисциплина в ученом мире. Если бы М. вздумал говорить, сейчас бы камертон перешел в его руки. Положим, это — М., звезда в ихнем мире, но я вас уверяю, что если бы вместо него был здесь какой-нибудь выдохшийся старичок профессор, цитирующий отживших авторитетов, то и ему бы оказали то же самое уважение. Они гордятся этим. Они почти все, и старые и молодые, между собою на «ты»; но посмотрите, какие правильные отношения, какая сплоченность, как они берегут свое имя и не пускают в его среду людей сомнительного воспитания или тех, которые вздумали бы выезжать на шарлатанизме… Вы посмотрите на этих молодых профессоров: какие они славные, сколько у них этого духа, жажды знаний, и как приятно сознавать, что это наше, русское, родное ученое гнездо, которое, судя по этому духу, никогда не закоснеет. Посмотрите хоть на этого плотного молодого полковника, — от него так и брызжет российским складом… Я сейчас познакомлю вас с ним. Замечайте, с каким уважением они к вам отнесутся, как они интересуются строевым делом; ведь только неудачники из них — люди более или менее ограниченные — держат себя напыщенными олимпийцами и не пользуются популярностью в армии; но их не любят и здесь, — не любят за то, что они не восприняли школы…

Мы разошлись около трех часов ночи. Я и полковник проводили генерала Б. Ночь стояла лунная и морозная, напоминающая святочные рассказы Гоголя. Мы шли молча, прислушиваясь к хрусту снега и жалобным звукам гармоники какого-то запоздалого гуляки, и — странная случайность — все трое думали об одном и том же предмете.

Первым заговорил полковник.

— Странно, ваше превосходительство, — сказал он, — кажется, у меня с ним ничего общего нет, а между тем я всегда радуюсь, когда вижу его бодрым и здоровым, — какая-то внутренняя связь есть между этим человеком и армией. Мне кажется, что он еще долго проживет и многое сделает.

— О ком вы это? — спросил удивленный Б.

— Да все о нем же, о генерале М.

— Скажите на милость! Я сейчас сам о нем думал, и знаете, что мне в голову пришло? Мне кажется, что мы вступаем в фазис роковых политических осложнений и находимся накануне великих событий… Что будет? Как будет? Какую войну сулит нам начало двадцатого века? Трудно сказать; но я верю, что в трудную годину для отечества найдется у нашего царя человек, который скажет свое слово и сделает свое дело. Ну вот, ничем не выбьете у меня из головы, что этим человеком будет М.

— Верно, верно, ваше превосходительство, ей-богу, правда! — сказал полковник, сопровождая свое восклицание сильным, энергичным жестом. Мы крепко пожали друг другу руки и расстались до следующего четверга.