Сложно осознавать, что ты сейчас один и должен принять решение. Под тобой жилые дома, в задней кабине человек, который не может покинуть самолёт.

Руководитель полётами отчего-то не отжал кнопку на своей тангенте и продолжал дышать в эфир. Пускай так, но чувствуешь, что ты не один.

Сейчас он может подать мне самую правильную команду — приказать катапультироваться, но он не знает, что этого не сделает Крутов. И как мне потом с этим жить, зная, что мог доложить о его здоровье и сесть на полосу раньше.

Один раз уже Родину повезло, когда он разложил Як-18. Второй раз может и не повезти. Не факт, что получится посадить самолёт в поле. Я никогда такого не делал и слабо имею представление, как все сделать правильно. Риски огромные, но если я выполню приказ и катапультируюсь, то Крутов мертвец. И как потом с этим жить осознавая, что мог его спасти?

Садимся в поле, а потом пусть хоть увольняют!

— Высота? — спросил руководитель полетами.

— 350, — ответил я. — Сопка, сажусь на вынужденную, шасси убрано.

В эфире пауза. Я слышал, как руководитель тяжело дышит в микрофон. Перед моими глазами было поле, которого могло бы хватить для посадки. Но как притулить эту машину на такой скорости?

— Посадку… разрешаю. Площадку наблюдаете?

— Наблюдаю. Высота 320, скорость 260, шасси убрано.

Всё как по инструкции — держу параметры, шасси не выпускаю, закрылки выпустил аварийно.

Теперь планирую на скорости 220 км/ч. Выдерживаю направление, попутно проверяю все ли действия были мной произведены.

Стоп-кран закрыт, тумблер автомата защиты сети «Батарея» выключен. Скошенное поле уже близко.

— Высота 100, сброс фонаря, — доложил я руководителю полётами, надел очки со светофильтром и выполнил аварийный сброс.

Земля набегает, ноги снял с педалей и поставил ближе к сиденью. Перед глазами только указатель перегрузки. И зачем я на него взглянул?

Выравниваю и приземляюсь. Вот она земля! Самолёт начал ехать по скошенной стерне, скользя как по разлитому киселю. Поднялся большой столб пыли, застилавший видимость перед собой. Вся кабина стала заполняться песком и подброшенными вверх остатками травы. Через несколько секунд машина замерла.

— Командир, мы сели! — отчего-то закричал я, начиная отстёгиваться и снимать запылившиеся очки. Фонарь задней кабины сдвинут назад, а сам Крутов был без сознания.

А что если это он сам посадил из последних сил самолёт? Фонарь же как-то смог сдвинуть.

Я начал прощупывать пульс, биение сердца, попутно стараясь привести его в чувства.

— Чего… не прыгал? — тяжело произнёс Крутов, приоткрыв глаза.

Говорить начал, уже хорошо.

— Так… это… своих не бросаем, товарищ генерал.

С найденной мной, «новой грунтовой взлётно-посадочной полосы», нас повезли в госпиталь. Санитарный УАЗ с Крутовым ехал впереди, удаляясь всё дальше. Сейчас Николая Евгеньевича нужно быстрее доставить в реанимацию.

В машине, ко мне пришло осознание произошедшего. Я посадил самолёт без шасси в поле с выключенным двигателем после попадания птицы! Руки начали трястись при одной только мысли, что далеко не каждому это бы удалось. Вновь чуть не пришло за мной «нечто» с косой и в чёрном балахоне.

Если бы я неверно рассчитать скорость, нарушил порядок действий и слишком резко отклонял органы управления, можно было и разбиться на том поле. Но у нас с генералом получилось. И всё равно не верится, что Крутов ничего не делал. Может, удастся когда-нибудь спросить его об этом.

— Как самочувствие, парень? — спросил у меня фельдшер, когда мы выехали на асфальтированную дорогу, ведущую в город.

— Нор… нормально. Хол… холодно только. Есть одеяло какое-нибудь? — спросил я. Видимо, начинаю отходить от напряжения.

— Потерпи. На улице +25, это тебя шок одолел. Сейчас пройдёт, — хлопнул он меня по плечу, и с одежды посыпалась пыль. К слову я сейчас был похож на пряник из Шрэка. Такой же румяный и с дрожащим голосом.

Когда я вылез из санитарной машины перед приёмным отделением, ко мне уже катили кресло. Куда мне такому пыльному созданию садиться в чистый больничный транспорт!

— Девушки, спасибо. Я своим ходом, — сказал я двум загорелым прелестным медсёстрам, которые пытались меня усадить. — Можно мне ванную?

— Конечно. А вы как хотите принимать её? — спросила девушка с едва выбивающимися из под колпака светлыми волосами. Провокационный вопрос задаёт, блондиночка!

— Люблю с приятной и горячей водой. Ну и с милой… то есть мылом, — сказал я. Эти две медсестрички так и смотрят на песочного человека, которого привезли им для исследования.

На входе в приёмный покой меня встретили не так радостно, как на улице. Санитарка, полная женщина с противным голосом, взъелась на то, что с меня посыпалась пыль.

— Мусорит он тут! Вот дам тебе швабру, сам будешь убирать, — говорила она, хватая ведро с водой.

— Тётя Зоя, это ж лётчик. Они после грубой посадки в поле…

— Ох, как в поле? У Сметановки приземлились? — запереживала тётя Зоя, чуть не уронив ведро.

— Между Сметановкой и Вороновкой, — сказал я, слегка выпячивая грудь от гордости.

— Ох, да и хорошо, что так. А то, дача у меня в Орловке, а дед мой несколько делянок там, на полях посадил. Вот хорошо, что так сел. Не побил урожай.

Вот кому, что! Тут еле жив остался, а тётя Зоя за огород переживала. Хорошо, хоть не расстроили старушку.

— Кто у нас тут такой? — из кабинета дежурного врача вышел преклонного возраста мужчина, чмокающий языком.

— Виктор Анатольевич, курсанта привезли. Может его в терапию? — спросила блондиночка. Теперь понятно, с какого она отделения. Послушаем, что скажет вторая.

— Саша, зачем в терапию? Мне вот врач в нашей травматологии сказал, что он к нам поступит, — потянула меня за руку голубоглазая пышечка. — Может ему сначала помыться, Виктор Анатольевич? А то и жарко, и грязный он какой весь…

— Да, конечно. Только в терапии горячая вода всегда и ванную новую поставили…

— Милочки, Маша и Саша, сначала осмотр. Проходи, мил человек.

Врач напомнил мне доктора Айболита из мультика. Так же ходит, медленно перебирая ногами. Старый, седой и с бородкой.

Осмотр у Виктора Анатольевича превратился в прохождение ВЛК. То тут спросит, болит или нет, то там. Говоришь ему, что здоров, а он знай себе, смотрит во все щели. Только не заставил ещё штаны снять. Было бы интересно посмотреть, как я буду раздеваться под очередной радио-концерт на «Маяке».

«И с полей уносится печаль, из души уходит прочь тревога…», — звучал в динамике приёмника «Йошкар-Ола» Лев Валерьянович со своим хитом.

— Девочки, а как там генерал Крутов? С ним всё хорошо? — спросил я.

— В реанимации. Состояние не знаем, — ответила Маша.

Я предположил, что Крутову в полёте стало плохо с сердцем. Для лётчика это означает конец лётной карьеры, но главное, что мы с ним выжили, а остальное приложится.

— Да знаем. Там операцию назначили сразу. Вроде с сердцем что-то…, — продолжила Саша, но доктор попросил о тишине.

— Идёт осмотр. Теперь, мил человек, как у вас самочувствие? — спросил он, осматривая мне уши. — Почему вы весь в песке. Вы с пляжа к нам?

— С поля, доктор. Я…

— Так вы работали в поле! Вот помню, как в своё время пахали мы целину…

— Виктор Анатольевич, ну давайте уже в какое-нибудь отделение, — причитала Саша.

Победила в этой делёжке терапия. Это и правильно, раз нет у меня повреждений и травм. Посмотрят, проверят и обратно в училище.

Стоя под горячим душем, я снова прокрутил в голове весь полёт и заход на посадку. Руки до сих пор тряслись от напряжения, которое спадало не так быстро, как бы мне хотелось.

Комбез пришлось постирать и упросить Петровну, сестру хозяйку, его где-то повесить. Выдали мне коричневое больничное одеяние и затёртые тапки. Так как с собой белья у меня не было, выдали и черные трусы-парашюты.

— Стирай и давай сюда. На, вместо твоей, — сказала сестра-хозяйка, протягивая мне болотного цвета майку. — И смотри у меня с голым торсом не ходить. Нечего мне девок завлекать! — предостерегла меня Петровна. Тут как тут снова эта Саша со своими услугами.

— Оставь, я сама высушу и поглажу. Тебе отдохнуть надо. Это ж какой стресс! — продолжала причитать медсестра, выдёргивая у меня постиранный комбинезон.

— Сашка, ты мне смотри! Знаю я тебя! — пригрозила Петровна девушке.

Ну и хорошо, заслужил ты Серый немного заботы. Только бы девочка не перешла к более откровенным подкатам.

Внутри палата ничем не отличалась от той, где мы чуть больше месяца назад посещали Виталика после пожара. Просторное помещение, крашенные до уровня носа стены и побеленные потолки. В палате, помимо меня, оказалось ещё трое. Один был, судя по внешнему виду, пенсионер. Лежит в больших очках и читает выпуск «Роман-газеты». Зелёная обложка с фотографией мужика с собакой на крыльце дома. А номер этот, видимо, посвящён писателю Юрию Казакову. Не читал его произведений, если честно. Ещё двое оказались солдатами. Коротко стриженные и весело что-то обсуждающие.

— О, новенький. Закурить есть, боец? — с наездом сказал сидевший ко мне спиной солдат. Попытался показаться сильно служивым этот салага. По одному только его виду понятно, что весной призвался.

— Не курю и тебе не советую, — ответил я, снимая с себя больничную кофту и прикладываясь на кровать. Солдаты оценили, что мышц у меня несколько побольше, чем у них и вернулись к своим обсуждениям. За год из худосочного, Родин превратился в достаточно крепкого паренька. Так, что теперь можно и своим внешним видом отпугивать задир.

А может просто увидели у меня в руках шлемофон и наколенный планшет. С ними я не мог расстаться. Где потом их искать перед сдачей на склад. Тем более что теперь они для меня как память и напоминание о таком случае.

Пружинная кровать скрипела ужасно, когда я переворачивался на ней, в надежде занять более удобную позицию. Сейчас бы берушами обзавестись и уснуть спокойно. Но нет! Приходится слушать, как солдаты разрабатывают план ночного самохода.

— Так, всем тихо. Новому пациенту нужен покой, — сказала Саша, зайдя в палату с большим подносом. — Сергей, ваш ужин. Вам предписан постельный режим.

— И за какие это заслуги ему такие привилегии? — негодовал один из бойцов.

— Не вашего ума дело. Распоряжение главного врача. Приятного аппетита, Сергей, — поставила передо мной поднос с ужином Саша.

Утром начался настоящий проходной двор в моей палате. С первыми звуками горнов программы «Пионерская зорька» из радиоприёмника начались посещения нашей палаты.

— Как самочувствие, Сергей? — осматривал меня заведующий терапией. — Вы молодец. Про вас хотят статью в газете уже написать.

— Польщён. Может я в училище пойду? Ничего же не болит.

— Три дня. Один уже прошёл, — ответил врач, выходя из палаты.

Следующим посетителем оказался Николаевич. В своей палате я решил не отлёживаться и вышел с ним на улицу, прогуляться во дворе госпиталя.

— Значит, птица попала. А Крутов почему на связь не выходил? — спрашивал Нестеров, когда мы присели на лавку.

— Да… станция у него барахлила! Ему было не до связи в тот момент. Манёвр строил, — соврал я, но Петра Николаевича это не убедило.

— Сказочник! К тебе всё равно придут с расспросами. Комиссия всё поднимет, и проблемы с сердцем генералу уже не скрыть.

Дело говорит, майор. Похоже, придётся всё рассказывать, как было. Николаевичу можно довериться в этом вопросе. Авось, вдвоём и придумаем, что говорить комиссии.

Весь мой рассказ не занял и десяти минут. Нестерова интересовал порядок действий и что я докладывал руководителю полётами.

— Действовал ты верно. Всё, как в Инструкции лётчику Л-29. Одно только могут предъявить — не доложил об ухудшении состояния инструктора.

— По переговорам экипажа могут не вычислить. Там только моя фраза, что нужно медслужбу предупредить. А Крутов что скажет, как думаете? — спросил я, взглянув по сторонам. Хотя, кому надо подслушивать наш разговор. Во дворе гуляет один пациент на костылях со своей спутницей. Им сейчас явно не до нашего расследования.

— Он давал тебе указание на запрос внеочередной посадки?

Я прокрутил в голове все короткие фразы, сказанные генералом в полёте. Он практически ничего и не говорил.

— Крутов сказал, чтобы я летел и садился, как положено. Могут как-то двояко это расценить?

— Нет. Главный козырь, что ты посадил машину без серьёзных последствий. Жалобы колхозников не в счёт, — улыбнулся Нестеров, протягивая мне пачку сигарет. — Всё ещё не хочешь курить?

— Нет, спасибо.

— Я после первой командировки закурил. Такого насмотрелся. Аннанские горы до сих пор снятся. Говорят, твой отец был там? — спросил Николаевич. Видимо, Нестеров тоже был во Вьетнаме, но не пересекался с Родиным-старшим.

— От меня скрывают подобную информацию. Не пойму почему. А вы там сколько были?

— Много будешь знать, скоро состаришься, Родин, — сказал Нестеров и отвернул голову в сторону. — Так, марш в палату. Меня сейчас будут казнить. Расскажешь кому, отправлю в наряд по столовой в выходной день.

Только не туда! Наряд в это царство жира и кричащих фурий в белых колпаках худшее, что можно придумать из наказаний.

А к моему инструктору, уверенной походкой от бедра, шла та самая старшая медсестра Ирина. Шикарная девушка средних лет под стать бравому красавцу Николаевичу.

— Сколько можно летать? Я жду, волнуюсь, а ты вечно где-то! — ругалась Ирина на Николаевича.

— Ирочка, солнышко! Ну, служба у меня. Пойми…

— Ты мне про службу не рассказывай. В Забайкалье служба, я к тебе туда приехала. В испытателях тоже служил Родине. Теперь здесь…

Окончание разговора дослушивать не стал и заспешил в палату, где меня уже ждал сюрприз и не самый приятный. Три офицера с накинутыми на плечи халатами и большими чёрными портфелями теснились на кровати в ожидании моего прихода. Они были мне совершенно не знакомы.

— Курсант Родин нам необходимо задать вам вопросы, взять с вас объяснительную и выяснить всё, что происходило вчера на полётах, — сказал первый из них. Халат съехал, и я смог увидеть погоны подполковника.

— Для начала, кто вы и почему я должен давать объяснительную, — спросил я, останавливаясь у своей кровати.

— Мы из комиссии по расследованию авиационного инцидента. Присаживайтесь, в ногах правды нет, — сказал подполковник и достал большую альбомную тетрадь.

— Правды действительно нет. Здесь должны быть представители моей части. Без них я не могу отвечать.

— Ну, мы же можем это опустить? — вклинился в разговор другой офицер, выглядевший гораздо моложе.

— Нет. Тем более, что здесь госпиталь, а мне предписан постельный режим, — ответил я, дверь за спиной открылась и вошла медсестра Саша.

— Ага, Родин! Немедленно в постель. Почему ходите? — наехала она на меня. Вовремя симпатяжка зашла! Эх, в любой другой бы ситуации закадрил бы, но Женечка у меня есть. Любимая!

— Мы из комиссии, девушка. Нам предписано…

— Писано, предписано. Как выпишут, тогда и допрашивайте. Вас уже выгнали с реанимации, вы к начальнику училища хотели попасть. А здесь тоже люди лежат. В установленные часы и по разрешению лечащего врача. А если у него сейчас проблемы возникнут…

— Всё, всё уходим. Родин, мы ещё вернёмся, — сказал подполковник, и всё трио вышло из палаты.

Саша заулыбалась и принялась укладывать меня на кровать. Я попытался сопротивляться, но совсем немного. Нравится мне, когда девушки проявляют заботу. Главное, чтобы Женя не увидела.

— Давай я тебе чаю принесу. С малиной и пряниками мятными, будешь? — спросила Саша, двумя руками прижимая меня к кровати. Во девчонка настырная! Ладно, пока ничего критичного не происходит. Да и чайку со сладеньким хочется.

— Не откажусь.

Через десять минут в палате никого не было, кроме нас двоих. Солдат определили в помощь сестре-хозяйке, а дедушка-пенсионер вышел сам. Видимо, чтобы не смущать нас.

— Очень вкусный чай. Какая марка? — спросил я.

— Ой, да какая может у нас быть марка? Тридцать шестой. Не «Грузинский» же тебе нести. Я тебе сейчас ещё «Ландыш» принесу, — сказала Саша и выбежала из палаты. Какой ещё ландыш? Неужели в Союзе на этом цветке настаивали отвар какой-то? Или просто она мне за цветком побежала?

— А вот и я! Отрезала тебе кусочек, — вернулась девушка, протягивая мне тарелку с кусочком песочного торта с кремовым зелёным лепестком сверху. Так вот что за «Ландыш»!

— Очень вкусно. Большое спасибо, — сказал я, уплетая тортик за обе щёки.

— Давай я тебе покрывало поправлю и подушку под голову положу, чтобы тебе помягче было сидеть, — подошла ко мне Саша и принялась поправлять покрывало в ногах.

Нагнулась она так, что халатик слегка задрался, открыв вид на симпатичные бёдра. Затем она нагнулась надо мной, да так, что, расстёгнутый в верхней части, халат не скрывал от меня её полной груди в белом нижнем белье. Вот что с ней будешь делать? Надо сказать ей, что я как бы занят уже. Есть у меня, кто поправит подушку.

— Хм, добрый день! — услышал такой знакомый для меня голос. Как же не вовремя!

— Привет, Женя, — сказал я, выныривая из под халата Саши.

Картина маслом, Серега! Будь ты на месте своей девушки, чтобы ты подумал?

— Я… я не вовремя? — спросила Женя, совершенно растерявшись от увиденного в палате. И ведь ничего же не было. У меня руки даже заняты были.

— А вы к курсанту Родину? — спросила Саша, картинно застёгивая верхнюю пуговицу на халате. Так и знал, что специально обхаживала! Вот ты балбес, Серёга! Не распознал подставы. Тортиком тебя поманили с чаем, и ты про всё на свете забыл.

— Совершенно верно. Сейчас ведь часы посещения? — спокойно произнесла Женя.

— Верно. Ну, тогда… общайтесь. Я попозже зайду.

— Да, не торопитесь. Девушка, вы кстати, посуду забыли, — сказала Женечка, указывая на стоящую тарелку с пряниками, пустые чашку и блюдце.

Саша, явно, недовольная появлением своей соперницы, всё же забрала посуду и вышла из палаты. Теперь мне предстояло что-то сказать. Можно вообще ничего не говорить, и тогда скажет Женя. И это будет хуже.

— Это не то, что ты подумала, — сказал я дежурную фразу для подобных случаев. — Меня только тортиком угостили.

— Конечно. Это выглядело именно как тот самый уход за постельными больными, Серёжа. Ну и как? Тортик вкусный? — спросила Женя, присаживаясь на кровать рядом со мной.

— Мне не очень понравился. Ел, чтобы не обидеть человека.

— Ну и хорошо. Раз ты такой голодный, вот тебе ещё, — сказала Женя, вынимая из тканевой сумки коробку с надписью «Сказка» и ценой 1 руб. 90 коп. Это был ещё один торт.

Очередное детище советской кулинарии! Похожее на пенёк, на котором высажены грибочки, цветочки и ёжики.

— Там среди ингредиентов немножко коньяка есть. Чтобы повеселее тебе было, — сказала Женя и отвернулась в сторону.

— Женечка, ну ладно тебе. Хочешь, я пойду ей и скажу, чтоб ко мне больше не подходила. Так она работает здесь, ей указания дают, чтоб за мной следить. Она сама пристаёт, — сказал я, обнимая свою девушку.

— Смотри у меня, Родин. Я хоть и романтичная хрупкая особа, но сил хватит пощечину тебе залепить. И попробуй только мне ещё раз так самолёт приземлить, — не выдержала Женя и разрыдалась.

Мы сидели, пока она не успокоилась. Долго она держалась, чтоб не расплакаться. И с этой Сашей вела себя достойно. Не оскорбляла, но показала всем видом своё презрение.

— Значит, ни одной царапины? Чудо какое-то! А почему не воспользовался… ну этими… средствами аварийного покидания?

— Ты откуда таких слов набралась? — удивился я.

— Так мне близняшки рассказывали. И ты как-то, вроде на самом первом вечере в нашем институте. Помнишь, как ты нам читал Лермонтова? Я так заслушалась.

— Только заслушалась? Или ещё засмотрелась? — спросил я, обнимая её за тонкую талию.

— И засмотрелась. Ты в форме очень хорошо смотришься. Девчата так и хотели к тебе подойти, но я их… опередила. Серёжа, войти могут, — занервничала Женя, когда я снял с её плеч белый больничный халат. Она осталась в своём цветастом платье.

— Так… это, мы же просто общаемся, — сказал я, начав целовать её за ухом. Рука моя медленно опустилась на ягодицу девушки и стала пробираться под платье.

— Это уже не просто общение, а близкое общение, — улыбнулась она и стала гладить мою грудь.

Мои пальцы медленно ползли по нежной коже к самому тёплому месту женского тела. Женя задышала чаще, начав целовать мою шею.

— У нас давно с тобой не было… близкого общения, — прошептал я, и нежно прильнул к её губам.

Дверь в палату распахнулась, и в помещение вошёл совсем нежеланный сейчас человек. Кого угодно, только не его! В принципе, я вообще не хотел никого видеть ближайшие полчаса, а лучше час, кроме свой девушки.

— Здравствуйте, Дмитрий Александрович! А… вы тоже… к Серёже? — спросила Женя, вставая с кровати и накидывая на себя больничный халат. Во дела! Получается, что Женя знает подполковника Граблина?

— Добрый день, Женечка! Курсант… хм… Сергей мой подчинённый в полку, — сказал Граблин, незаметно указав глазами на одеяло, намекая мне накинуть его на ноги. Действительно, разбушевалась у меня фантазия из-за долгого отсутствия близости с Женей.

— Это очень хорошо. Как поживает Сонечка?

— Всё хорошо, Женечка. Спасибо большое, что всегда интересуетесь ей, — ответил Граблин. Сейчас он выглядел весь добрым и приятным человеком. Интересно, что же связывает их? Может семьи дружат?

— Я пойду, Сереж. Зайду завтра. Пока, — помахала мне Женя и, улыбнувшись Граблину, выбежала из палаты.

Мда, одна неловкая ситуация сменила другую. И с чего теперь начинать разговор с Граблей? Зачем он вообще пришёл?

— Родин, я тебя предупреждаю, если обидишь её, посадка в поле будет для тебя самым простым испытанием в твоей жизни, уяснил? — сказал Граблин, протягивая мне сетку с различными фруктами.

— Спасибо… точнее, понял, Дмитрий Александрович! — сказал я, встав с кровати и вытягиваясь в струнку.

— Сядь уже. И прикройся, — сказал он, снова намекая на мою выпуклость ниже пояса. — Давай, рассказывай, о чём спрашивали офицеры из комиссии?

Задача, поставленная мне Борщёвым, была выполнена. Я во всех красках рассказал, как мы с генералом Крутовым приземлили самолёт в поле.

Замполит тот ещё хитрец, ничего не сказал мне про выводы комиссии по расследованию. А они оказывается есть! Вот журналистка про них знает, а я нет.

— Комиссия предварительно определила причину — попадание птицы в воздухозаборник, в результате чего выключился двигатель. Как ты смог помочь командиру экипажа? — спросила она, протягивая мне микрофон.

— Я… действовал согласно Инструкции лётчику. Так меня учили инструктор и командиры, — ответил я, но взглянув на замполита, решил и ему спеть дифирамбы. — Очень в этом помогли наставления нашего многоуважаемого полковника Борщова, который с самых первых дней прививал нам усидчивость в учебе и службе.

Замполит немного зарделся, но отметил мой прогиб, утвердительным кивком головы, мол, все именно так и было.

— Чувствовал ли ты в себе силы справиться с этой задачей? — спросила она.

— Конечно… отцы командиры и весь постоянный состав училища хорошо меня подготовили. Да и как можно подвести командира, который доверяет тебе в полёте.

— А как тебе удалось, потом вытащить на себе генерала Крутова? Во время посадки он получил травму и надолго отключился, — спросила журналистка, продолжая держать передо мной микрофон, подсоединённый к небольшому чемоданчику с катушками магнитной ленты и надписью «Репортёр-3».

— Это… это всё заслуга преподавателей, которые привили нам любовь к занятиям по физической подготовке. Как же я мог оставить там командира? Мы своих не бросаем.

— Очень хорошие слова — «Своих не бросаем!». Это твой девиз по жизни?

— Это генетический код нашего народа. Народа-победителя.

Интервью вышло так себе. Всё время приходилось упоминать преподавателей, командование и инструкторов. Надеюсь, Борщёв доволен, какую я сделал им рекламу.

Увольнение решил провести со своей Женечкой на берегу ласкового и тёплого моря. Сейчас самый разгар сезона. Отдыхающих много, пиво и напитки текут рекой, девушки манят своими аппетитными формами…

— Куда смотришь, Сергей? — толкнула меня в бок Женя, когда я засмотрелся на одну прелестную тётю с четвёртым размером. Купальник ей явно маловат!

— Я… мороженное хотел тебе купить, вот и выбираю где.

— Ага, рассказывай! Может, на наше место пойдём? — спросила Женя, намекая на ту самую тихую полянку.

— У меня сегодня что, хороший день? — спросил я.

— Это зависит от того, как ты себя будешь вести.

Намёк был мною понят правильно, и мы прибавили шагу. Давно нам не получалось уединиться.

И вот теперь она опять рядом со мной. Теплый ветер и шум ласкового моря. Оно, кажется, всегда будет таким. Даже через 40 лет, когда я впервые приехал сюда. Но сейчас мои мысли лишь о ней. О прекрасном и нежном создании, что ласкает моё тело, осыпая его своими поцелуями.

Волна желания и восторга, любви и страсти накрывает буквально с головой, когда ты чувствуешь её и наслаждаешься каждым стоном и вздохом.

Ей не нужно угадывать, как доставить мне удовольствие. От одного прикосновения к телу моей любимой, внутри меня всё бурлит и возбуждается.

Мои прикосновения доставляют Жене не меньшее удовольствие, а возможно и большее. Каждый поцелуй тела, груди, живота и ног отзывается в самом потаённом месте, и там я чувствую, что она содрогается в сладкой истоме.

Когда все случилось, слов уже не найти. Я ощущаю, что она не может говорить, а только стонет от наслаждения. А я не могу издать хоть какой-нибудь членораздельный звук. Шум моря теперь где-то там позади.

— Ооо, как же я люблю тебя, — говорит Женя, когда мы приходим в себя.

— Ага, — сказал я, ощущая, как во рту сильно пересохло.

— И это всё? — медленным и уставшим голосом проговорила она. — Я вот буквально… заново родилась, а ты?

— Ага, — снова ответил я, ощущая полный упадок сил. Даже не знаю, хватит ли меня на повторный.

Над морем пронеслась четвёрка МиГ-17. Ровным строем в правом пеленге. Чуть больше чем через год нам предстоит изучать эту машину, а позже и освоить её. Лучшее, что могло быть сейчас со мной — любовь и самолёты.

— Так! О чём ты сейчас думаешь, Сережа? — спросила Женя, нежно опустив руку вдоль моего тела и остановившись у того самого места.

— Думаю, что именно так я представлял себе службу в Военно-воздушных силах.

В нашем разговоре возникла длинная пауза, которую я не спешил нарушать. Слабо верится в то, что такой серьёзный по своему положению человек, как Котлов, будет делиться со мной подробностями своей работы во Вьетнаме.

— Сергей Родин, то есть твой отец, работал вместе со мной по одной из задач в этой стране. Мы выполняли… больше, исследовательские задачи.

— А как же обучение лётчиков Вьетнама? — перебил я Котлова. Он переглянулся с Добровым, будто искал какого-то объяснения моей осведомлённости.

— Ты же знаешь, Геннадий Палыч, что наши действия «там» были под грифом, — сказал Котлов и встал из-за стола. — Хочешь парню испортить жизнь?

— Я не рассказал ему чего-то сверхсекретного, да я и не знал. А ты знаешь. Намекни, хотя бы. Родин же не дурак, правильно Серёга? — сказал Добров, подмигнув мне.

— Не дурак. Поэтому и поймёт, что лезть в это дело ему не следует. Тебе тоже, товарищ полковник, — сказал Котлов, подойдя к окну и выглянув на улицу. — Прекрасная погода, море, зелень — чего вам двоим ещё нужно?

— Так вы мне расскажите или нет, Василий Сергеевич? — спросил я, на что Котлов слегка насупился.

— Настырный ты, Сергей, — сказал Котлов и подошёл ближе ко мне. — Твой отец работал под моим началом, но моя командировка закончилась до его гибели. Естественно, о нашей работе я не имею права тебе рассказать.

— Но есть те, кто могут, верно? — уточнил я.

— Они всегда есть. Человек по фамилии Платов тебе нужен. Он был там и до, и после меня. В нашей работе Платов был куратором. Это всё, что я знаю.

Бежал к своей девушке со всех ног. Если честно, пару раз даже обернулся, чтобы посмотреть, не преследует ли кто меня. Вдруг Граблин решит передумать. Я задумался над тем, как связаны друг с другом Женя и этот «вечно недовольный» Граблин, но всё это быстро улетучилось.

Один только взгляд на прекрасное создание у ворот, в светло-жёлтом платье и белым ободком на голове, и Серега потёк!

— И чего это я в тебя такой влюблённый, — сказал я, обнимая свою девушку, цитируя Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке».

— Правда влюблённый? — спросила Женя, поцеловав меня в губы. — Ты извини, Серёж. Как ещё по-другому было тебя дозваться? У тебя не будет проблем? Смеяться никто не станет?

Как будто меня это сейчас волновало? Главное — цель достигнута.

Дала жару Женечка! Наряд на КПП смотрел с некоторым презрением.

— У самого не получилось, так бабой решил воспользоваться? — спросил у меня дежурный по КПП.

Сержант срочной службы, на пару лет старше моего нынешнего возраста, сидел за стеклом дежурки, выкрикивая мне разные подколы. Думает, что отгородился от мира, и никто его недостанет там.

— И чего ты в нем нашла, девушка? Я тоже, между прочим, свободен!

Это он зря. Женя, как показалось, пропустила мимо ушей эти выкрики, но вот мне не терпелось ответить.

— Подь сюды, пожалуйста. Спасибо хочу сказать, — сказал я, попросив Женю подождать, а сам подошёл ближе к стеклу дежурки.

— Если надо сам зайдёшь. Как к старшему по званию обращаются? — включил босса сержант.

— Ну, или нагнись в окошко. Отблагодарить же хочу. Да чтоб другие не видели, — ответил я и полез в карман, взять несколько монет.

— Вот это другое дело. Дедушку советской армии надо уважать, а то совсем вы, курсачи оборзели, — сказал он, нагибаясь к открытому окошку. — Порядков армейских не знаете, дедов… ох!

Сержант только успел слегка высунуть нос, как был за него схвачен и ещё сильнее вытянут наружу из своей дежурки.

— Ты чего творишь? — спрашивал он, пытаясь вырваться, но не мог просунуть руки за голову, чтобы отмахнуться.

Я же, продолжал удерживать шнобель и периодически прокручивать его, убавляя и прибавляя стенания сержанта.

— Дедушка, я вам сливу сейчас такую накручу, в цирке клоуном сможете без грима выступать. Мы поняли друг друга?

— Понял, понял. Нос брось! — сказал он и был отпущен. Окошко тут же закрылось, а сам сержант сел на стул, ощупывая свой посиневший пятачок.

Женя всю дорогу до остановки ругала меня за это рукоприкладство. Наверное, она права, но нельзя было этого хама оставлять без ответочки.

— Нельзя, Сережа, так с людьми. Ничего обидного он не сказал, а ты ему нос чуть не открутил. Кто так делает?

— Да я наоборот ему только поправил его. Он мне ещё спасибо сказал и рукой помахал, — ответил я, но Женя принялась грозить мне пальцем.

— Родин — людей обижать нельзя. Понял?

— Так точно, товарищ Женя. Разрешите вас поцеловать? — спросил я, прикладывая руку к голове.

К родителям своей девушки я не горел желанием так сразу ехать. Несколько месяцев встречаемся и пока всё устраивало. Рано мне ещё хомут на шею вешать!

Поехали мы к родителям Жени в деревню Сметановку. Там у них дача, и на лето родители всегда уезжают из города. Совсем недавно я наблюдал и рассматривал дома этого населённого пункта с высоты полёта по кругу или на возврате из зоны. А сейчас еду в жёлтом «попрыгунчике».

Называли так автобус марки ПАЗ. Это прозвище как нельзя лучше могло передать впечатление и сам стиль езды на этом общественном транспорте. Даже я в детстве застал эти желтые автобусы в своём Владимирске.

Жарко и душно, а единственным источником прохлады были открытые окна и щель в дверях. Только надо, чтобы водитель ехал чуть быстрее, чем я бегаю, иначе естественный «кондиционер» не работает.

Трое мальчишек толкались рядом с входной дверью, в борьбе за самое крутое место во всём автобусе — одиночное переднее сиденье сразу за капотом. Она находится почти напротив водителя и с него открывается самый лучший вид на дорогу. Также можно наблюдать за тем, как он крутит «баранку».

— Давай на заднее сиденье? — спросил я, когда мы зашли в салон автобуса.

— Хочешь попрыгать? — посмеялась Женя.

— Пошли. Я лет… давно короче не ездил в «попрыгунчике».

В Союзе не везде были ровные дороги, а где-то их вообще не было. Что-то в этой жизни никогда не меняется. В нашей стране две главные проблемы так и не исчезли. Но сейчас это даже хорошо.

Когда автобус ехал по неровной дороге, любая неровность, а по меркам Советского союза их глубина и высота были явно больше, чем в современной России, позволяла на несколько мгновений почувствовать себя в невесомости.

— Ты… чего… такой весёлый? — спросила Женя, подпрыгивая чуть не до самого потолка.

— Весело же! — улыбался я, не сдерживая восторга от такой поездки.

— Как… маленький, Серёж!

Дача у семьи Жени оказалась самая простая, что ни есть, советская. Небольшой участок на 6 стандартных соток, огород с помидорами, капустой и прочими овощами, а также абрикос, яблоня и груша, несколько кустов малины и, собранная из подручных средств теплица под огурцы. Летний душ, где роль ёмкости с водой выполняет подвесной топливный бак. И как же без умывальника. Нажал на рычажок — вода пошла. За сегодняшний день так много ностальгии!

Родители Жени приняли меня очень хорошо. Общение проходило стандартно — где родился, что умеешь и что думаешь о будущем. Конечно, семья у Горшковых профессорская. Константин Юрьевич преподаёт литературу в институте. Каждый из вопросов он подкреплял какой-то цитатой из произведений русских писателей.

А вот мама, Наталья Александровна, преподавала иностранный язык в том же институте, где училась Женя.

— Сергей, а какой язык учили вы в школе? — спросила она.

— Учил немецкий, но сейчас изучаю английский, — сказал я.

— И как у вас успехи? — спросила она на языке британцев.

Ладно, Серый, пока можешь не стесняться своих знаний!

— Всё хорошо. Пока всё понимаю, — ответил я на английском практически без запинки, поймав недоумевающий взгляд Жени.

Не ожидала она от меня таких познаний. Я сам-то думал, что уже начинаю забывать языки.

— Прекрасное произношение, Сергей. А что у вас с учёбой в целом? — продолжала спрашивать Наталья Александровна.

— Наша Женечка отличница и мы этому очень рады. Говорили ей поступать в один из институтов Москвы, но она не может без нас…, — вступил в разговор Константин Юрьевич, снимая с головы кепку-аэродром. Мне он чем-то напомнил Кикабидзе из «Мимино». Усы только не такие густые.

— Это правда, пап. Мне дома хочется быть. Здесь и вы, и друзья. Теперь вот Серёжа. А как же Сонечку я брошу, — начала спорить Женя, но мама её сразу остановила.

— Евгения, успокойся. Вот, молодой человек выдержан. И нам очень даже понравился, правда Костя? — спросила Наталья Александровна.

Так, так, так! Ну, точно на смотрины меня пригласила Женя. Сейчас спросят, а долго ли мы встречаемся.

— Вот сколько вы встречаетесь? — спросил Константин Юрьевич. — Полгода или чуть больше, а рассказала нам про вас Женя, только когда вы что-то там с самолётом сделали.

— Мы ещё подумали, что за разгильдяй такой? Сломал самолёт! И как такие в военно-воздушные силы только попадают, подумала я, — сказала мама Жени, пододвинув ко мне тарелку с бубликами. — Вы кушайте. Так вы нам про учёбу и не сказали.

— Всё у меня хорошо с учёбой. Отличник. Сейчас заканчиваем полёты на первом курсе. Перехожу на второй. Кстати, очень вкусное варенье. И вообще, очень давно не был на даче, — сказал я, осматривая участок и откусывая бублик.

— Спасибо, что оценили. Так, что у вас дальше? Вы думаете о будущем? — спросила Наталья Александровна.

Ну вот, чуть было и про намерения не спросили. Всегда родители спрашивают о таких сложных вещах, как брак.

— Учится ещё три с половиной года, а дальше служить. Буду стараться закончить с медалью и получить право выбора места службы, — сказал я, чувствуя, как Женя сжимает под столом мою руку.

— Нас больше интересует, что вы думаете о более серьёзных вещах? Насколько серьезные у вас намерения касательно нашей дочери? — спросил папа Жени, и я чуть не подавился бубликом.

Что за мания у всех родителей спрашивать о свадьбе в самый неподходящий момент? Всегда думал, что хорошее дело браком не назовут.

— Папа! Что ты торопишься? — возмутилась Женя. — Вы так и хотите меня замуж выдать. Ну хорошо же у нас всё…

Пока Женечка пыталась вразумить своих родителей, я пробовал прокашляться и совершенно потерялся на празднике. С тех пор, как я попал в Советский Союз, мысли у меня были о многом. Женитьба не рассматривалась совсем! Она и в прошлой жизни меня не интересовала, а сейчас и подавно. Евгении только бы об этом не проболтаться.

— Мы уже тебя наставляли на путь. И сейчас хотим, чтобы всё у тебя шло хорошо. Ты же помнишь… а вот и соседи! — воскликнула Наталья Александровна, завидев вошедших на участок мужчину и женщину.

— Соседи, рады приветствовать! А у вас и Женька здесь. Как ты? — спросил мужчина. — И кто этот богатырь? Очень рад, товарищ курсант, я Филипыч!

— А я Сергеич. И зовут Сергей, — поздоровался я.

— У нас сын поступает в училище в этом году. В прошлом не получилось, а сейчас готов по полной. А вы уже летаете, Сергей?

— Да, конечно. Заканчиваем программу первого курса.

— Это хорошо. Жень, там Лешка где-то идёт. Скучал, говорит, всё хотел увидеться. Ой… чего-то не то сморозил, — сказал Филипыч.

Да, да, очень плохо скрыл мужик расстройство от ошибки. Самое интересное, Женя немного начала ёрзать на стуле и шепнула мне, что надо постараться уйти. Пока ничего критичного не произошло.

— Сергей, давайте вы Алёшку дождётесь. Познакомитесь, — предложил Филипыч, но его рвение к новым знакомствам я не разделял. А ещё, где-то этот походняк я уже видел. И он мне почему-то не нравится.

— Добрый день! А вот и я! Не сильно опоздал? — раздался до боли знакомый и такой противный голос. — Женечка здесь? А то я…

— Здравствуй Лёша, — произнесла Женя, не поворачиваясь в сторону вошедшего через калитку.

К нему я сидел спиной, но даже так ощущал на себе этот тяжёлый взгляд. Встав со своего места, я повернулся к нему, чтобы встретиться взглядом с тем самым смуглым, курносым, с ямочкой на подбородке человеком. И почему фраза про тесный мир сейчас как никогда актуальна?

— А ты чего здесь? — опешил Лёша Баля, увидев меня.

— В гости пригласили, как и тебя, видимо, — ответил я, протягивая своему оппоненту руку.

Баля не сразу решил пожать её. Видимо, искал хоть малейший шанс как-то опустить меня в глазах остальных присутствующих, особенно Жени. Не договорила она о своих знакомствах. Хотя, откуда ей знать о том, что я чуть не вылетел из училища из-за подлости этого человека.

— А вы знакомы? — спросил Константин Юрьевич. — Женечка с Лёшей ведь давно дружат. Очень долго…, — начал он говорить, но его прервала Наталья Александровна.

— Лёша, а ты с армии пришёл? Документы подал в училище? — подлетела со своим вопросом она.

— Да, конечно. Сержант теперь я, — решил выпендриться Леша. — И поступать буду. Мы с этим… Сергеем в прошлом году поступали. Да, Серега? — хлопнул меня по плечу Баля.

Наверное, рассчитывал, что этот удар будет сильным и доставит мне дискомфорт. Не то, чтобы прям сильный, но с виду Баля мышц поднабрал.

— Да. Жаль, что у тебя не получилось поступить. Все очень расстроились, — сказал я, продолжая смотреть ему в глаза. Женя в этот момент, подошла ко мне и взяла за руку.

— Серёжа, давай я тебя провожу на остановку. Время уже, — сказала она. Лёшу при этом перекосило от злобной ухмылки. Думает, я уеду, и у него общение пойдёт по-другому. Эх, Серый, начинаешь чувствовать соперника в этом задавале!

— Ну, до встречи, как я тебе и обещал, Серёжа, — сказал Баля и пошёл за стол. Сел прямо на моё место, картинно показывая всем своим видом, что теперь он рулит процессом. Как был мерзким, так таким и остался. Наталья Александровна тут же придвинула ему чаю и всяких вкусняшек.

— Сергей, ну вы торопитесь, а то опоздаете, — пожал мне руку отец Лёши и присел рядом с ним.

— Да, действительно, мне пора. Всем до свидания. Спасибо за угощение. Всё было очень вкусно, — сказал я и, попрощался с Константином Юрьевичем.

Уже за калиткой я заметил растерянность Жени. Напряжение от молчания нарастало. Видно, что она не знает, что сказать.

— Женя, я всё понял. Но мне не важно, что у вас было, — сказал я и поцеловал руку своей спутницы.

— Как ты это понял? Я же никогда тебе не говорила, с кем встречалась до тебя? — сказала Женя.

Вот сейчас и понял. Сама же получается и призналась. С другой стороны, что это меняет? Её неприязнь к этому человеку видна невооружённым взглядом. Нечего переживать. Ну, если только самую малость.

— Я ж не первый год живу. Всё вижу. Как я понял, твои родители хотели бы видеть Лёшу в качестве зятя?

Пока мы шли, Женя рассказала, что Баля уже и свататься приходил, но она ему отказала. Теперь вот снова появился и будет через родителей пытаться повлиять на её решение.

— Ты прости моих маму и папу. Они спят и видят, как бы меня замуж выдать, — сказала она, и сильнее прижалась ко мне. — Ты ревнуешь?

— Нет, — соврал я. — Совершенно не ревную.

На самом деле руки чесались припечатать Баля прямо там. Особенно после хлопка по плечу. Сейчас мне тем более хочется его закопать.

— А мне показалось, что ты ревнуешь. Прям как я тогда в больнице, — напомнила мне Женя случай с медсестрой. Вот не забывают девчата такие моменты. Будет припоминать и после свадьбы… Не торопи только события, Серёга! Рано ещё окольцовываться.

По возвращению в училище, уснуть не получалось. Вроде взрослый человек, а мысли о том, что сейчас происходит на даче, меня не покидают.

Даже на полётах не выходила из головы эта встреча со старым «знакомым».

— Да надо было в сторону отвести его и осадить, — говорил Макс, когда мы шли к самолёту на вылет.

Сегодня я полечу в качестве курсанта-наблюдателя, а Макс будет пилотировать по маршруту. Осталось слетать всего три полёта и нам предстоит вернуться в училище.

— Грустно, что скоро закончим практику, да Серёга? — спрашивал Макс по внутренней связи, когда мы пролетали над населёнными пунктами вблизи аэродрома.

Не мог я не смотреть сейчас вниз на деревню, где дача Жениных родителей. Возможно, что и она сейчас там, а рядом крутиться этот курносый придурок… Так, отставить Серега! Загоняешься ты, как молодой пацан. Как будто тебе не тридцать лет.

— Серега, ты чего завис? Уснул, что ли? — отвлек меня от мыслей Макс.

— Нет, нет. Задумался просто. Ты бы за вертикальной скоростью смотрел, сказал я, заметив отклонение стрелки на вариометре.

— Всё-то ты замечаешь! Как думаешь, тебя наградят за посадку в поле? — спросил Макс, выполняя третий разворот.

— Нам не нужен лишний бал, лишь бы отпуск не пропал, — сказал я. — Совершенно об этом не думаю.

Лётная практика окончилась через пару дней, и мы вернулись на центральную базу училища. Можно сказать, просто переселились в соседнее здание, поскольку учебный полк был размещён практически на базе училища. Снова начались занятия, поскольку предстояло за три месяца подготовиться к сессии. А затем уже отпустят тебя в отпуск. Правда это будет в октябре, но сама мысль о свободе на целый месяц, была прекрасна.

Начали прибывать первые абитуриенты, среди которых был и сержант Баля. Офицеры поручали ему командовать всем набором и водить строй. Вид у него был важный, будто он принимает парад на Красной площади.

Наш курс прекрасно помнил этого «широкого» бывшего ефрейтора. Так, что в нашу сторону смотрел он с осторожностью.

Постепенно нас приводили к нормальному курсантскому состоянию. Ни минуты покоя, кроме вечерних полутора часов личного времени. Мозгин так и вовсе лютовал с наведением внутреннего порядка.

— Я из вас всю эту раслабуху полётную выбью, — грозил нам наш старшина, контролируя наведение марафета в казарме. — Пены побольше!

— Не успели приехать, так уже нагрузил нас уборкой, — жаловался Костя.

— Труд сделал из обезьяны человека, друг мой, — сказал я, продолжая изображать бурную деятельность, якобы оттирая пол щёткой. — Это, чтоб мы с тобой не обезьянничали. Ты три, да сильно не усердствую.

— Да как тут не усердствовать? Потом же скажет перемывать, — говорил Артём, размазывая пену по полу.

— Как? Расслабься и получай удовольствие.

После таких вот уборок сил оставалось немного. Однако, сбегать к своей девушке — на это сил всегда хватит.

— Прям сильно накинулись с работой? — спросила Женя, когда мы сидели во дворе рядом с училищем. Её волосы сегодня пахли ароматом новых духов. Интересная смесь — лёгкий цветочный аромат и нотки свежей зелени.

— Что за духи? — спросил я, обнимая её за плечо и притянув к себе.

— Это «Восьмое марта». У мамы взяла. А когда у тебя отпуск?

— В октябре. Съезжу домой, а то дедушка с бабушкой пишут, что давно не видели. Потом приеду сюда, к тебе.

— Это хорошо…, — начала говорить Женя, и потянулась ко мне, чтобы поцеловать. В этот момент послышались хлопки в ладоши и ехидный смех.

— И как, Родин? Хорошо моя девушка целуется? — усмехался Баля, подходя к нам в сопровождении ещё троих таких же хохочущих идиотов.

— Хорошо. А ты можешь пойти на персиках пока потренироваться, — сказал я, и Лёша поменялся в лице.

— Родя, тебе кранты. Ты лучше сам рапорт напиши и вали из училища. И девушку мою оставь!

— Я не твоя. Хватит уже вспоминать детство! — воскликнула Женя, вскочив со своего места, но я опередил её, встав между ней и Баля.

— Ты иди, куда шёл. И в следующий раз, подумай, прежде чем подойти ко мне или к ней. У тебя же есть чем думать? — спросил я, ткнув сильно в лоб Лёше указательным пальцем. Его немного повело назад, и с лица пропала ухмылка.

— Ну, это ты зря Родин, — сказал он и махнул своим приспешникам, которые стали меня и Женю обступать со всех сторон. — Трясёшься?

Надеюсь, что драться я не разучился. Четыре против одного и плюс за мной девушка — вечно ты из-за женщин встреваешь в передряги, Серый!

Выглядели подручные Баля не то чтобы грозно, но на лицах читалось яростное желание подраться с кем угодно.

Стоящий ближе всех белобрысый крепыш так и выпрашивал своей прыщавой мордой кирпича. Остальные двое — патлатые и в расстёгнутых рубашках — не вызывали у меня ничего кроме смеха. Так себе войско собрал против меня Баля.

— Так, что нам с тобой сделать, Родин? — ухмылялся он. — Моим товарищам всё равно. Они не поступают и будут тебя мутузить. А я тут в сторонке постою и посмотрю, как они тебя в лазарет отправят.

Я повернулся к Жене, взял её за руку и отвёл в сторону.

— Здесь постой. Мы только поболтаем, — сказал я и вернулся опять к скамейке. Баля уже присел на неё, картинно положив ногу на ногу.

— Ребят, вы разберитесь, а я пойду с девушкой пообщаюсь…, — сказал он, но встать с лавки я ему не дал, толкнув его обратно. Баля рухнул на скамью, будучи слегка растерянным. Только не перегибай палку, Серый. Он этого и добивается.

— Насчёт лазарета, это ты загнул. У твоих дружков силёнок, только чтоб болт свой подержать. Не более того, — ответил я.

— Ах ты тварь! — вскрикнул белобрысый и выбросил в мою сторону удар правой. Захват и залом его кисти до характерного хруста — главное не сломать. Прокрутив мальчика вокруг себя, я усадил его рядом с Лешей на скамью. Уверенности на лицах этих хулиганов оставалось всё меньше.

— Попал ты, басота, — прошипел один из патлатых с выбитым зубом и вынул из кармана железный кастет. А вот это проблема… для них. Уже не до сдерживания себя сейчас будет. Следующий этапом, наверняка, станет нож.

— Сейчас подрежем слегка тебя, курсач, — рыкнул третий и полез в карман. Колюще-режущий прибор собрался достать, никак иначе!

— Эу, бойцы! — издалека раздался крик. Этот голос мне стал почти родным за крайние три месяца. Майора Нестерова узнаю всегда. Он шел в сопровождении двух курсантов, выполняя, обязанности начальника патруля, судя по красной повязке.

— Кастет убери, придурок. А ты держи в кармане, что хотел достать, — шикнул я на своих оппонентов, перекрывая обзор Николаевичу, чтобы он не видел эти манипуляции с сокрытием.

Женя рванула, ко мне, до сих пор находясь в нервозном состоянии.

— Успокойся и улыбайся. Сейчас с инструктором тебя познакомлю, — сказал я и обнял свою девушку.

Банда курносого Лёши тихонько начала ретироваться с места конфликта, не издавая каких-то звуков. Прям по-английски не прощаясь. Однако, дырку на своей спине, прожжённую взглядом Баля, я чётко ощутил.

— Родин как дела? Что от тебя эта шпана хотела? — спросил Нестеров, пожимая мне руку.

— Закурить, а я ж знаете не…

— Врать не умеешь ты, Родин. Приставали? — перебил меня Николаевич.

— Серьёзно, товарищ майор. Кстати, это Евгения Горшкова, — представил я Женю.

— Очень приятно. Держись, Родин. Домашний номер мой не выбрасывай, звони не стесняйся, — сказал Нестеров и пошёл дальше.

— А ты зачем их прикрыл? Они же побить тебя хотели? — спросила Женя, снова присаживаясь со мной на лавку.

— Не сильно и хотели. Это же всё провокация, чтобы меня вывести из себя. Настучи я на них, началось бы разбирательство. Ничего бы не доказали, а они бы меня потом преследовали.

— А сейчас, думаешь, не так будет? — спросила она, прижимаясь ко мне.

— Время покажет. Ты мне только скажи, что у вас было с Алексеем? — спросил я. — Просто, он за тебя уцепился!

— Он думает, что я его собственность, а нашим родителям, видите ли, хотелось бы нас поженить. Мы же встречались с ним, но он просто невыносим. С армии когда приезжал, постоянно приставал. В прошлом году особенно.

Мда, не бывает у тебя спокойной жизни, Серый. Чуть на самолёте не убился, нажил себе недоброжелателей в учебном полку, в лице Грабли и Швабры, а теперь ещё и бывший твоей девушки объявился.

Так мы и досидели до того момента, как мне пришлось вспомнить свои навыки в беге. Глянув на часы, я уже понимал, что одним нарядом вне очереди не отделаться. Время было почти 21.00 и близилось время вечерней поверки. Вот так, с красивой девушкой время летит и пролетает, а ответственный по роте на это забивает. Бежал со всех ног, но не долго.

— Родин, мой юный друг! — крикнул командир роты Голубев, встретившийся мне около плаца. — Вы слишком медленно бежите на вечернюю поверку. Объявляю вам два наряда вне очереди!

— Есть два наряда!

— А теперь, где вы были, товарищ курсант? — спросил Голубев, сложив руки на груди.

— На КПП, товарищ майор. Ко мне приходили…

— Судя по отметинам на шее и запаху женских духов, это была девушка, так? — спросил командир роты.

И как он так определил? Ищейка прям. Ему так лучше не попадаться после употребления спиртного — учует за версту.

— Так точно, девушка приходила.

— Родин, я же предупреждал, если вам нужно сбросить с себя груз, расслабиться и провести время в компании с прекрасным полом — иначе говоря потра…ся — вы подходите ко мне и я даю вам увольнение. Но не чаще чем раз в две недели. А вы?

Блин, а и правда Голубев говорил об этом постоянно. Мимо ушей пропускал ты Серега такие объявления.

— Заступите в наряд с понедельника. Теперь шагом марш в казарму!

В понедельник заступил я в наряд. Всё тихо и мирно, особенно когда стоишь на тумбочке, время останавливается. Оно совсем никуда не идёт! В моё время хоть можно было телефон пощёлкать, пока никто не видит. Теперь можно только изучать команды дневального и слушать, как Тёма рассказывает очередную смешную историю от его девушки Светы.

Тут как раз группа под руководством старшины роты Мозгина притарабанила со склада новых досок, чтоб кое-где перестелить пол.

— Курсант Рыжов, — крикнул Мозгин, когда Артём прошёлся мимо открытой двери каптёрки.

— Я, товарищ прапорщик!

— Ко мне… того… ну ты понял! — сказал старшина роты. Артём продолжал глядеть по сторонам и вопросительно смотреть на меня. Если честно, ничего я не понял со слов Мозгина.

Если кого-то надо найти, то все уже ушли. В казарме, кроме наряда ни души.

— Разрешите, товарищ прапорщик, а кого, ну того? — осторожно спросил Артём, не заходя внутрь каптёрки.

— Рыжов, сюда их и быстрее!

Кого только хочет позвать старшина роты, непонятно. Артём уже и к дежурному сбегал, и по всему расположению прошёлся. Никого.

— Рыжов, быстрее с ручника снимись! — торопил его Мозгин.

По выражению лица Артёма было видно, как он растерялся. Кого найти надо? Может, старшина кукухой поехал?

— Товарищ прапорщик, — снова обратился Артём к Мозгину, стоя на пороге каптёрки. — Так это… ушли они. Нет их.

— Как ушли?! Кто увёл? — вскрикнул старшина и выскочил из своей резиденции. Здесь то и узнал Артём о себе всё самое интересное.

— Рыжов, у тебя голова есть? — спокойно спросил Мозгин.

— Так точно, товарищ прапорщик, — ответил Артём, ощупывая свою макушку и поправляя пилотку.

— Так вот, голова военнослужащему нужна, чтобы думать, а мозги — соображать! — воскликнул старшина роты и указал на большую стопку деревянных досок. — Как дерево может ходить? Я ж тебе сказал, их в каптёрку! Неси, давай!

Не распознал Артём в словах Мозгина указание на доставку досок.

За такими вот эпизодами и пролетело лето. Началась осень и теперь уже мы со стороны наблюдали за принятием присяги первым курсом, хотя сами ещё не были переведены на второй. Сессия-то не сдана.

И как-то всё буднично. Начинает наскучивать однообразие этих «дней сурка». Всё-таки, когда ты на лётной практике, постоянно готовишься к полётам и основное время направлено только на это, время летит очень быстро. Хотя периодически и в такие периоды бывают случаи, которые не оставят тебя равнодушным к происходящему.

Макс, как заместитель командира взвода, определил меня, Костю и Артёма в наряд. Как это часто у нас бывало, после отбоя нападает неимоверный «свин». Я, конечно, объяснял своим товарищам, что на ночь есть вредно, однако, и сам в этот момент вместе с ними ел коржики из чипка и запивал «Байкалом».

А вот сегодня возникла проблема. Денежное довольствие подошло к концу, в карманах гуляет ветер, а в буфете в долг не дают. Тёмыч там как-то задержал долг, так теперь у нас нет там депозита.

— Ну не вариант голодным спать ложиться. Чё делать-то? — жаловался Артём, когда мы сидели на ужине в столовой. — И в долг ни у кого нет.

— Нашёл когда спрашивать. Сейчас все на подсосе или к отпуску копят, — сказал я. — Зато в лучшей форме будешь к отпуску.

— Ага, под пальто всё равно кубиков не видно.

— Смотря, как ты собрался демонстрировать их девушке. Если в одежде, то конечно, она ничего не увидит. Можешь мою булочку взять, если тебя это утешит, — поддержал я его.

Ужинали мы после того, как поела вся наша рота. Смотря на голодные и расстроенные глаза своего товарища, я решил спасти.

— Короче, попроси столовский наряд, чтоб картошки притащили. Килограмма два-три. Луковицу, если достанут. Будет тебе поздний ужин. И масло сливочного, если получится.

После отбоя в бытовке собрался целый консилиум, наблюдая за тем, как я занимаюсь изобретательской работой. Хотя, этот трюк весьма прост.

Солдаты должны были знать этот лайфхак с кипятильником из разобранного утюга. В моём окружении подобных Кулибиных, кроме меня не оказалось.

— Дай мне провод. Ну, вон тот, двухжильный, — показал я Косте на части утюга.

— А что с утюгом-то делать, Родя?

— Соберём, если отвлекать не будешь.

Из металлической банки вырезал два приличных куска железа, которые будут выполнять роль нагревателя. Двумя деревянными прокладками, скрепил эти железки и подсоединил к ним электрический провод.

— Сечение должно быть приличным, — сказал я, хотя собравшиеся вокруг совершенно не понимали моих действий. Будто электротехнику не учили!

А дальше дело техники. В большую банку, закидываем картошку и варим. Стеклянный сосуд аж трясся, пока вода кипела.

— Осталось лучок порезать, а потом ещё маслицем смазать, — сказал я, когда заканчивался процесс варки.

— Вечернему жору сегодня быть, — воскликнул Костя, вскидывая руки вверх.

Закончилось это приготовление без происшествий, и замыкания не было. Следующий наряд, подсмотрев наш способ приготовления, решил устроить и себе вечерние посиделки.

Всё бы хорошо, да только варили они картошку полночи, пока не выбило пробки. Утром ротный отправил их на исправительные работы. Им пришлось копать какие-то окопы. Судя по глубине, для стрельбы с лошади стоя.

Сессия окончилась, и нас отправили в заслуженный отпуск. Октябрь так себе время для отдыха, но сама мысль об отсутствии в училище, к тому же на законных основаниях, уже приводит в восторг.

Изначально ехать во Владимирск не хотелось, всё же не такими уж родными стали для меня баба Надя и деда Вова. Я же лишь оболочка их любимого внука.

Однако не могу я обижать стариков. Не видели они больше года своего Серёгу. Надо уважить и порадовать. Одно меня тревожило сейчас — я же оставляю Женю.

— Как я уяснил, родители твои от меня не в восторге, — сказал я Жене, когда мы стояли на перроне железнодорожного вокзала в ожидании прихода моего поезда.

— Неправда! Это им Леша постоянно пургу несёт о тебе, мол, ты разгильдяй, на грани отчисления и всё такое. Не успокоится никак, — отвечала она. — Ты же скоро приедешь?

— Я немного только погощу у родных. Что мне там делать во Владимирске? Меня там ничего не держит.

— Как это? Ты же жил там всё время или нет?

— Так… больше года прошло. Всё могло поменяться. Знакомые сейчас на картошке и в колхозах на уборке. Может кого и встречу.

— А бывших девушек не встретишь? — спросила Женя. И вот сейчас мне немного закружило голову.

Даёт о себе знать память предыдущего хозяина тела. Об Ане Красновой вспомнил и всё внутри взыграло. Не к добру это.

— Не переживай, не встречу. Все на учёбе и на…

— Картошке, помню я. Сами скоро поедем туда. Девчонки говорят, что там весело. А мне бы как-то пропустить это мероприятие.

И правда, все эти поездки на уборку урожая, как я слышал обладают определённой долей шарма. Посиделки у костра, вино и закуска, песни под гитару и прогулки под луной… Опять начинаешь ревновать, Серый? Начинают тебя одолевать опасения по поводу верности Женечки!

— Ты главное не волнуйся, Серёжа, — сказала она и обняла меня.

Ох, сколько я раз слышал подобное! Что тут сделаешь, если девочку кто-то охмурит? Ты и не узнаешь об этом, хотя могут и донести до тебя эту информацию. Но и это может быть неправдой. Положит кто-нибудь из студентов глаз на твою Женю и будет всеми силами её добиваться, пока ты во Владимирске.

— Я тебе верю и не переживаю за твою верность, — сказал я. В этот раз убедительно получилось соврать.

Пока ехали с Костей в поезде, очень многое вспоминали событий за произошедший год. В плацкарте на боковушке возле туалета сильно не поспишь. Бардин больше представлял себе будущий отпуск и то, как он в нём отдохнёт. Как пойдёт покрасоваться в школу и на танцы.

— Может и Капустину встречу, — произнёс Костя, забрасывая в рот купленное нами на развес, желтое драже «Горошек». Он мечтательно взглянул на мелькающие поля в окне поезда. — Как думаешь?

— Не отпустило ещё, Кость? Так тебя и манят её округлые формы? — спросил я, хотя этот вопрос был скорее риторический.

— Когда это ты стал таким умным, Родя? Я помню, что в школе ты только на уроках мог разговаривать у доски. И то, тебя ещё надо было потеребить. А сейчас, ты уму-разуму всех учишь. Откуда взялся этот…

— Взрослый взгляд на происходящее? Книжек много почитал. Помогает рассуждать не как подросток, — перебил его я, отдирая друг от друга слипшиеся конфетки.

Передо мной стояла железная банка с узорами, стоимостью 1 рубль 30 копеек, в которой и лежали те самые знаменитые «Монпасье». В моём времени такие уже редко встретишь.

— Значит, я по-твоемуподросток? — спросил Костя, однако сейчас он был сдержан в своих эмоциях.

Ещё год назад он мог сразу вскипеть от такого намёка в его сторону. Сейчас стал выдержаннее или проще относиться к критике в свою сторону. Взрослеет мальчик!

— Нет. Просто, если не я тебе скажу, кто тогда скажет правду?

— Я помню, как ты мне сказал про отца. Если честно, это реально помогло. Спасибо! — сказал Костя, пожав мне руку.

— Для этого и есть друзья и товарищи. А по поводу Капустиной, если ты так сильно хочешь с ней увидеться или написать, дело твоё. Я знаю, какого это. Внутри непреодолимое желание, как-то на себя обратить внимание девушки, чтоб она просто была рядом. Такое у тебя?

— Вроде того.

— А когда ты, наконец, получаешь от неё письмо, то уши и щёки начинают гореть. И не важно, что там написана всякая чушь и тебе она не говорит, что скучает. Это, друг мой, привычка. Мелкая влюблённость, которая проходит, когда встречаешь другую. И с ней начинается всё заново — горящие уши и щёки, желание быть рядом, — сказал я, похлопав его по плечу.

— И когда-то это пройдёт, как думаешь?

— Да. Этот момент называется взросление. Ты поймёшь, что любовное чувство со временем притуляется, а на смену приходят взаимоуважение и взаимопонимание. И всё равно, тебе будет хотеться утром бежать на работу, а вечером торопиться домой. Вот тогда пройдут и горящие уши у тебя.

Философские размышления закончились только глубокой ночью. Утром, мы уже стояли на платформе Владимирска.

Одетые в парадную форму, мы стали объектом пристального внимания со стороны девушек нашего города. Даже в автобусе не избежали вопросов о том, с какого мы училища. Кто-то фыркал, а кто-то восхищался.

Вышел я на одну остановку раньше положенной, чтобы немного пройтись. Тротуары уже застилал жёлтый ковёр из листьев, а хмурая серость неба имела свою определённую степень привлекательности. И уже промчавшаяся пара МиГ-21 не так завораживала, как раньше, когда ты следил за каждым манёвром самолёта. Ты не пытаешься представить себе действия лётчика с органами управления. Тебе уже кажется, что ты можешь и сам так летать. Но ещё рано. Впереди много всего, что нужно изучить и чему научиться.

— Здравствуй, Сергей, — послышался за спиной знакомый женский голос.

Не ожидал встретить здесь Аню Краснову. Особенно, не готов я был к её крепким объятиям, в результате которых чемодан выпал у меня из рук в лужу. Поначалу и не знал, как реагировать на такое проявление… дружеских чувств. Слегка только обнял её за талию.

Вроде не должна она сейчас быть дома, учебный семестр-то в самом разгаре. Но, не сказать, что я не рад её видеть.

— Я… на вокзал хотела пойти, а ты… уже здесь, — сказала она, осматривая меня, не убирая рук с моей груди. — Ты так возмужал, и форма хорошо сидит на тебе, — неуверенно, улыбнулась она.

— Привет, Ань. Кхм… подкачался немного. Как делишки? — спросил я, подняв чемодан из лужи и осмотрев девушку с головы до ног.

На её голове красовался белый вязаный берет с козырьком, а ворот светло-серой водолазки выглядывал из-под не приталенного чёрного пальто. За водолазками шла большая охота, просто так не купишь в магазине.

— Хорошо. Я… рада тебя видеть. Ты на долго? — спросила она, подходя ближе.

Только бы мной сейчас не завладели мысли предыдущего Родина. Мы… точнее я уже определился — люблю Женю.

— Побуду несколько дней и обратно. Как Димка?

— Нормально. О тебе спрашивал, кстати. Ты… наверное, торопишься? — спросила она, смутившись от своего же вопроса.

— Я не против посидеть и пообщаться.

Наши соседствующие дворы продолжали существовать в своём, отдельном от всех, мире.

Старушки, утеплившись и заседали на лавочках у подъездов, подложив под себя свёрнутое покрывало. Несмотря на не самую хорошую погоду, они продолжали свою активную деятельность по сбору, обработке и распространению информации обо всех и всём.

Детворы на улицах немного, все в основном в школах, детских садах. Те же, кто есть изо всех сил пытаются не надрать полные сапоги воды, но мало у кого это получается. Чем шире и глубже этот, естественно созданный водоём, тем больше вероятность, что там будут бродить эти «поросята». А потом кричать, что их мама заругает за грязную одежду.

Мы с Красновой присели в беседке, которую сегодня мужички в клетчатых кепарях и спортивных костюмах променяли на посиделки за трансформатором. Догоняются после вчерашней получки, пропуская через себя разливного пива с рыбкой. Сегодня у них нет матчевых встреч в домино и шахматы.

— Иваныч, давай за тебя!

— Семёныч, это хорошо, что мы с тобой вот так на природе, да под светлое! Вот, знаешь, что пиво это самый полезный продукт. Там просто витаминов не так много и его надо выпить побольше.

— Голова, ты Иваныч! Будем.

Вот ничего не меняется! Оттого и приятно каждый раз возвращаться сюда. В своём дворе, даже этих «спортсменов» рад видеть.

— Каково это летать? — спросила Аня.

— Много учиться, долго готовиться и несколько десятков минут летаешь, а то и ещё меньше. Но летаешь.

— Я просто, вижу, что при одном только слове «летаешь» у тебя выражение лица меняется, — улыбнулась Краснова.

— Вряд ли, кого-то может оставить равнодушным вид тёплого и ласкового моря на рассвете или момент, когда ты летишь по верхней кромке облаков…

— Рада, что у тебя всё получается, — сказала Аня, натянуто улыбнувшись. — Я тебе писала несколько раз, а потом как-то закрутилась и совсем забыла. Ты не обижаешься?

Серый, ну не мучай ты девчонку. Она и так и сяк хочет спросить про твою личную жизнь, а ты не говоришь.

— Нет, Ань. Я собираюсь зайти к Леониду Борисовичу. Возможно, даже завтра. Может, тогда и продолжим разговор?

— Да, конечно. Тебе отдохнуть надо с дороги.

Так мы и разошлись по своим домам. Не знаю, смотрела ли она в мою сторону, но я точно нет. А вот часть меня доставшаяся от предыдущего владельца так и норовила развернуться на 180°.

Бабушка и дедушка, конечно, были счастливы увидеть внука. Стол накрылся со скоростью обслуживания в каком-нибудь бистро — только заказал и уже кричат тебе номер твоего заказа. Дед же не мог не отметить это событие, припасённым специально на этот случай пузырьком «Старорусской». Дядя мой рассказывал, что потом этот продукт по цене 4 рубля испортится и совсем исчезнет с прилавков.

— Вов, ну опять? — насупилась баба Надя. — Просто поесть ты не можешь!

— Отстань, Надя! Внук приехал! Лётчик! Я мужикам всегда про тебя рассказываю, а они завидуют. Не у каждого такой внук, как ты, Серёга. Может, по чуть-чуть? — спросил дед, доставая вторую стопку.

— Дед Вов, спасибо не хочу. Вы как здесь поживаете? — спросил я.

Из рассказа стариков понятно, что всё у них хорошо. С работой закончили по достижению возраста и стажа. Пенсия маленькая, но хватает. Рыба не очень идёт, но по пол мешка утром притащить можно. Одному событию бабушка с дедом уделили особое внимание.

— Сережка, а ты не заметил, что у нас появилось? — спросила бабушка, накладывая жареной картошки с замаринованным лучком.

Я осмотрелся по сторонам. Особых изменений нет. Календарь с изображением памятника «Рабочий и колхозница» отсутствовал. Его сменил такой же плакат с лозунгом «Слава советской армии!». В центре было изображение трёх военных, представляющих вооружённые силы Советского Союза — солдат, лётчик и моряк.

На подоконнике номер газеты «Правда» от 8 октября, гласивший о принятии новой Конституции СССР. Фотография Ильича, естественно, на первой странице. В остальном, тот же холодильник ЗиЛ, газовая плита «Брест» и внутреннее убранство кухни не поменялось.

— Ничего не заметил, баб Надь… пенсию прибавили? — спросил я, и в этот момент раздался телефонный звонок.

— Вот у нас, что теперь есть! Телефон поставили. Очередь подошла, наконец, — сказала она и поспешила взять трубку аппарата, находящегося в коридоре.

Судя по всему, установка телефона и впрямь была настоящим событием в 1977 году. Дед, правда пожаловался, что бабушка теперь звонит другим старушкам, вместо того, чтобы выйти пройтись.

— Алло, — деловито сказала бабушка, поднимая трубку. — Какого Родю? Ой, сейчас. Сереженька, это тебя!

Я чуть не подавился солёным огурчиком, когда меня позвали. Каким образом? Я дома меньше часа, а меня уже нашли.

— Слушаю, — ответил я в чёрную трубку телефонного аппарата.

— Родя! Костян на проводе. Чем занимаешься? — прозвучал весёлый голос Бардина.

— Радуюсь такому прекрасному достижению человечества, как телефон, — сказал я. — Чего хотел? Только ж виделись!

— Да знаю. Давай сегодня в «Клетку» сходим. Закрытие сезона же!

Вот откуда он узнал? Дома пару часов, а уже прошерстил всё. Хотя, по молодости в отпуске я и быстрее мог разузнать всё что нужно, и упорхнуть из дома. С дядей пообщаться пару минут, бивни свои начистить, прикид наготовить, брызнуться парфюмом и вперёд. Денег только нужно было раздобыть.

— Не хочу, Костян. Я спать завалюсь пораньше, а то за нашими с тобой разговорами в поезде и не выспался, — отказал я, широко зевая.

— Родь, ну… поддержи меня, а? Погуляем, пообщаемся и домой. Чего дома сидеть?

— Бардин, отстань. Сам сходи, — сказал я, намереваясь уже положить трубку.

— Серый, да будь ты человеком! Мне папка дорогущий коньяк выделил, целую бутылку. Мне её распить не с кем.

Коньяк? А почему бы и нет. Прогуляться, воздухом подышать, а потом и давление подкорректировать с помощью благородного напитка — неплохой план!

— Ладно, уговорил. Когда пойдём?

Договорились о встрече через три часа. Могу еще, и поспать успеть кстати.

— Серёжка, как насчёт рыбалки утром? — спросил дед, когда я вернулся на кухню.

— Дед Вов, сейчас некогда. Гулять пойду скоро.

— Так… давно уже не ходил со мной. Раньше нравилось тебе это, — сказал он, поставив рюмку на стол. По его лицу было видно, что он расстроен.

— Ладно тебе, Вов. На что ему твоя рыбалка? Пускай гуляет. Иди, отдохни, Серёжа, — сказала бабушка, принявшись за уборку стола.

— Оставь закуску. Сам посижу, без вас, — сказал дед, явно недовольный, что увлечение ловли рыбы не прельщает никого, кроме него самого.

Набравшись сил на мягкой кровати, я быстро собрался и был готов уже выйти из квартиры. Однако меня остановило то, что дед так и продолжал сидеть на кухне, приканчивая следующую бутылочку. Теперь уже это была водка «Русская».

— Дед, может, отдохнёшь? С «беленькой» потом закончишь? — сказал я, присаживаясь рядом.

— Пенсия у меня. Итак, отдыхаю. Родителей твоих снова вспомнил. Как оно там, в полетах-то твоих? — спросил дед, показывая пальцем вверх.

— Хорошо. Учиться только ещё много чему надо.

— Это ты правильно говоришь. Учись. Мы за это и воевали, чтоб вы, молодежь, учиться могли и страну поднимать. Мир, чтоб во всём мире был, — сказал дед и мощно приложился по столу. Кажется, что ему уже пора в кровать, иначе после на второй бутылочки может сам и не дойти.

— Дед, давай иди уже отдыхать. Неважно выглядишь, — сказал я, закручивая крышку и убирая со стола эту открытую бутылку в холодильник. — Завтра обязательно сходим на рыбалку. Слово даю.

— Вот… и Серёжа, батя твой так… же бы сказал! — воскликнул дед и похлопал меня по шее. Столько силы в его руках! Меня знатно зашатало на стуле от такого воздействия.

— Пошли. Я провожу…

— Иди внучок. Не буду пить, правду тебе говорю. Налью себе лучше «сена», — сказал дед и полез в гарнитур.

— Какое «сено», дед Вов? — спросил я.

— Ну, ты чего? «Сено» или как его там называют… «Краснодарский». Другого дома нет, — сказал дед, выставляя на стол заварник и небольшую упаковку чая с зелёным узором.

Вот это другое дело, хотя и не понимаю я, почему все называют советские чаи то «дровами», то «сеном»?

Через пару минут я спокойно спускался по лестнице в подъезде. С Костей условились, встреться возле школы через дорогу. Однако этого не потребовалось.

Он меня уже ждал у самого подъезда и не один. Мой товарищ и однокашник в одном лице выглядывал из окна морковного «Москвича-408».

— Хто заказывал такси на Дуброувку? — попробовал спародировать Костя героя Папанова из «Бриллиантовой руки».

— У кого выцыганил, Костян? Права-то хоть есть? — спросил я, разглядывая раритетный аппарат. А в семидесятых это был вполне себе неплохой автомобиль. Четырёхступенчатая коробка передач, задний привод и все 75 лошадей под капотом. До 100 км/ч за 30 сек.

— Завидуешь? Пока ты в аэроклубе летал, я там и на права сдать успел.

— И когда это ты смог сдать? — спросил я, присаживаясь на пассажирское сиденье.

— Ты думаешь, почему я в крайнем наборе был на поступлении? Так потому что я не с первого раза на права сдал.

Мда, опыта значит никакого в вождении. Надеюсь, не придётся нам иметь сегодня дела с инспекторами ГАИ или обиженными пострадавшими от Костиных навыков вождения.

— Предлагаешь, значит, прокатиться? Давай, тогда, шеф трогай! — сказал я, пристегнув ремень.

Костян завел машину, слегка прогазовал и включил радио. Мультимедиа даже есть! Наверное, это самая топовая комплектация в линейке этих авто.

Заиграла какая-то танцевальная композиция, как я понял, мега популярной группы «Поющие гитары», поскольку Костя сразу стал подпевать.

«Я каждый жест, каждый взгляд твой в душе берегу…», — запел вокалист строчки припева.

— Поехали! — воскликнул Костя, включил передачу и дал по газа. Наш «Москвич» благополучно въехал в стоящие сзади кусты.

В течение нескольких минут мы осматривали повреждения на кузове машины, но кроме нескольких, еле видимых царапин, ничего не обнаружили. Бардин слегка занервничал и стал ругать жизнь и всё вокруг.

— Ну как всегда! Вечно у меня так с переключением. И куст этот ещё, чего он так близко расположен к стоянке?

— Костян, обороты сбавь, — сказал я и повёл его к водительской двери. — Нормально там всё! Погнали дальше, а то Капустину упустишь.

— А ты как догадался?

— Во-первых, ты только что сам признался, — сказал я, заталкивая Костю на водительское сиденье. — А во-вторых, не ради меня же, ты взял у отца машину, намыл её в такую грязь и ещё облился хорошим одеколоном, правильно?

— Это, вообще-то, «Гусар». Отец с Харькова привёз с командировки.

— Я так и понял, что ты решил сегодня покорить всех женщин. Усы только надо было отпустить и эполеты нашить. Погнали, говорю!

В принципе, Костя вёл машину уверенно. Заглох всего пару раз на перекрёстках только, ни разу не превысил скорость, а главное — не забыл даже в такую прохладную погоду открыть окно и облокотиться на дверь. Деловой, что сказать!

Город жил своей обычной субботней жизнью. Люди прогуливались по улицам, ребятня пускала кораблики в лужах, а продавцы постепенно сворачивали свои палатки, поскольку не рентабельно уже продавать мороженное и другие более «летние» ништяки в такое время года.

На афише кинотеатра репертуар был богат на известные картины. В зале «Октября» крутили Куравлёва в фильме «Ты мне я тебе» и «Несовершеннолетние» — хорошее кино о подростках. А, если верить разделу «Скоро на экране», через пару недель между героями Алисы Фрейндлих и Андрея Мягкова случится «Служебный роман».

— Ерунда какая-то! Похоже очередной фильм про дружбу между мужчиной и женщиной, заканчивающийся свадьбой. Это я про этот «роман», — сказал Костя, кивая в сторону афиши.

— Я думаю, что людям понравится, — сказал я, еле сдерживая улыбку от воспоминаний после первого просмотра этого фильма Рязанова.

Машину мы оставили около парка и направились на танцплощадку, окружённую высоким сеточным забором. Отсюда и название «Клетка» у этого легендарного места для Владимирска. Сейчас здесь радость и веселье, парни подыскивают себе девушку для медленного танца, а девчата присматривают для своего «белого».

Кто-то стесняется и так никогда не решится пригласить ту самую, в которую влюблён с младших классов. Какая-нибудь девушка убежит домой в слезах, рыдая, что парень, который ей нравится или обещал пойти на танцы с ней, пришёл с другой и, к тому же, целуется. Как всё просто и наивно, но все молодые проходят через такие, как они думают, проблемы. Эх, знали бы они, какие действительно бывают проблемы!

— Пойдём. Я вижу её, — сказал Костя, ломанувшись назад, ко входу в парк. Капустина со своими подругами в красивых вязаных свитерах и пальто нараспашку, длинных юбках по колено и на каблуках. Девушки, медленной походкой в одну ногу, словно шеренга курсантов, шли мимо морковного «Москвича». Как раз в этот момент и успел подбежать Бардин и заговорил с Галей.

Ничем она не изменилась. Фигура такая же сочная, большая грудь выделяется даже, несмотря на свободный покрой свитера, а ножки такие же стройные.

— Костик, какой ты молодец, что машину взял! — восклицала Галя, когда я подошёл к ним. — А ты… это ж Серёжа Родин, ну здрасте! — с издёвкой поздоровалась со мной Капустина.

— Забор покрасьте! И вам не болеть, сударыни, — сказал я, поздоровавшись с двумя другими девушками.

Не забыла выпускной, Галочка! Видно, сильно обиделась, что разошлись с ней именно так.

— Не выгнали тебя, Родин? Ты с Костиком в одном училище?

— Нет, мы в разных. Я в первом, а он во втором.

— Это как? — удивилась одна из подруг Гали.

— Да что вы его слушаете! — воскликнула Галя. — Костик у меня в первом, а этот Родин во втором.

— Абсолютно верно, — сказал я, еле сдерживая улыбку. — Кость, я пойду, погуляю по парку. Девушки, могу вас проводить до танцев, а дальше кавалеров будете искать там.

— А вы, Сергей? Не пойдёте в «Клетку»? — спросила вторая подруга, стреляя глазками. Может, приглянулся ей, но не в этот раз, подруга!

— Прошу прощения, но, девушки, я не танцую! И, как бы, занят, — сказал я приглашая жестом пройти девчат вперёд.

— Эх… ну тогда побудьте нашим сопровождающим, — сказала девушка и вместе с подругой проследовала за мной. — Мы тебя там подождём, Галь.

Не успели мы пройти и нескольких шагов, как со спины послышался возглас Гали. Недовольна она была таким положением вещей, что её не подождали.

— Родин, и кто же эта потаскушка, которая решила с тобой встречаться или что вы там делаете? Уж не Краснова, а?

Я не стал обращать внимания на эти потуги взбалмошной девчонки. Кто его знает, что у неё за дни сейчас.

— Сделал с ней свои дела, а теперь она из квартиры не выходит. Может не ты её в койку заволок, а кто-то другой? — не успокаивалась Капустина, но я держал себя в руках.

— Галя ты чего? Успокойся! Чего так взъелась на Аню? — попробовал успокоить её Костя.

Дальнейший разговор утонул в звуках медленной композиции ещё молодой, а может и вечно молодой Ротару.

«И была непоправимою эта беда, что с подругою не встретиться он никогда…», — тянула она свою песню о лебедях. Хорошо тётка поёт!

— Девушки, удачи вам на танцевальном поприще, — сказал я, оставляя прекрасных дам около входа на площадку.

— Серёжа, я так поняла, ты не знаешь? — спросила одна из девушек.

— А что я должен…

— Да ладно! Всё хорошо у твоей Красновой… удачи тебе в лётном училище, — сказала вторая и потащила подругу к кассе.

Опять какие-то загадки! Ладно, не так уж и важно видимо, раз не сказали сразу.

Кости и Гали не было видно, как и морковного автомобиля. Укатили видимо в укромное местечко. Ну, и здорово! Значит, сейчас Костян за весь год на ней отыграется. Думаю, и она тоже будет не против хорошей, так сказать, «поездки» на машине.

На лавочках в парке сидели влюблённые парочки, подуставшие дружинники и любители дворовой песни. Одна компания меня прям привлекла своим пением.

«Если парень в горах — не ах, Если сразу раскис — и вниз…», — пел парнишка «Песню о друге» из фильма «Вертикаль». Настолько мне понравилось, что решил я остановиться и послушать, какие ещё каверы будут исполнять.

Конечно, в основном перепевали Высоцкого. Его стихи очень хорошо ложатся на ритм струнного инструмента.

— Друг, чего стоишь? Угощайся, — протянули мне ребята бутылочку портвейна «777».

— Спасибо. Не пью, — сказал я. — Хорошо поёте, кстати.

Пройдя весь парк по кругу, я снова оказался рядом с «Клеткой». Здесь мы вновь встретились с Костей.

— Поехали, прокатимся. Надоело мне с ней. Всё только о шмотках и о побрякушках своих, — сказал Бардин, хватая меня за руку.

Поездка по ночному Владимирску у меня не входила в планы. Думал, поездим и откупорим припасённый Костей коньяк, а мы всё катаемся и катаемся. Я на заднем сиденье, Капустина на переднем и продолжает рассказывать, что ей привез папа из очередной поездки в столицу.

Вот леща хочется дать! Как мне кажется, ей надо было родиться лет так через 20, чтоб оказаться в моём времени. Там бы она сразу разобралась с трендами и хайпами.

— Ну, так, что скажете про мою поездку в ГУМ? — спросила Галя, закончив получасовой рассказ.

— Потрясающая история! — прогнулся Костя.

— Ага, только больше никому её не рассказывай, — добавил я.

— А что, Сергей, не интересно? — начала злиться Галя. — Большие магазины — это невероятно. На Западе, говорят, есть огромные универмаги. Это же здорово, когда вокруг столько прекрасного, волшебного и это всё ты можешь потрогать! Ты также думаешь, Кость?

— Конечно. Всё так, — сказал Бардин, остановившись на перекрёстке.

— Я даже не знаю, как тебе сказать, но… существуют другие точки зрения. И, кстати, тебе это очень идёт, Галь, — сказал я, отвернувшись в окно.

— И что же мне идёт? — спросила она, заулыбавшись, когда автомобиль тронулся со светофора.

— Молчать. Хорошо выглядишь, когда молчишь, Галюня.

— Всё! Ты Родин невыносим! Чего это он с нами таскается, Костик?

И он молчит? Вот тряпка, ты Костян! Была б моя воля, запел бы «потому, что ты Костян — подкаблучник».

— Галь, а ты вообще, чем занимаешься? Учишься или ума… ой, времени пока не хватает? — спросил я, на что Бардин резко начал кашлять. Похоже, еле удержался, чтоб не посмеяться.

— Выгони его, иначе выйду я, и у нас с тобой больше ничего и никогда не будет! — сказала Галя и задрала нос под самый потолок автомобиля.

— Мы вместе вышли и вместе по домам поедем. Если ты не знаешь, мы своих не бросаем, Галя, — ответил Костя. — Ты как наше море в Белогорске.

— Не поняла? — удивилась Галя.

— Шумная ты и тошнит от тебя, — закончил я, и мы рассмеялись с Костяном.

Естественно, что через пару кварталов, мы подъехали к дому Капустиной, чтобы её катапультировать из салона.

— Дураки, вы оба! — воскликнула она, выскочив из машины.

— Удачи, Галя! — крикнул я вдогонку, садясь на переднее сиденье. — Справа на месте, командир!

— Да ну её! Поехали! — воскликнул радостный Костян и вдарил по газам… на задней передаче.

Удар был теперь акцентированным. Кажись, точно во что-то въехали! Этим препятствием на пути «Москвича» оказалась скамейка, которая была теперь вырвана из земли и лежала на боку. И конечно это не осталось не замеченным со стороны жителей дома.

— Я сейчас милицию вызову, хулиганьё!

— Что за безобразие? И кто вас только таких воспитывает?!

— Немедленно всё исправляйте! Я старшая дома и позвоню, куда следует!

С окон домов начали кричать старушки, высовывая головы на улицу. Они вообще когда-нибудь спят? И днём и ночью на посту!

Костян быстро вернулся в машину, прекратив вздыхать над слегка помятым задним бампером.

— Не гулянка, а цирк! Серый, давай выпьем. Сегодня не мой вечер, — сказал Костя, ошарашено смотря по сторонам.

— Бардин, поехали. Тихо и спокойно включай первую и вперёд, пока в нас не полетели яйца и помидоры. На закусь, так сказать.

Во дворе недавно построенной девятиэтажки и жила семья Кости. Его отец, командир смешанного авиационного полка во Владимирске, был одним из самых авторитетных людей в гарнизоне. Неудивительно, что командный состав, как и все военнослужащие с детьми, имели приоритет при распределении жилья.

А вообще, в нашем городе к военным всегда было трепетное отношение. Сам город и разросся вокруг военного гарнизона, который являлся ничем иным, как Испытательным Центром ВВС. Сложнейшая работа сотен военных инженеров в научных и исследовательских управлениях, тяжелейший труд нескольких тысяч военнослужащих подразделений и частей обеспечения. А также, лучшие лётчики страны, без которых ни один самолёт или вертолёт, маленький он или большой, не сможет пойти в войска или подняться в воздух.

Распивать решили, прям в машине, рядом с подъездом. Время было позднее, и вряд ли бы кто сейчас нам что сказал. Большинство жителей дома спят. У дальнего подъезда тихо сидела компания из четырёх человек, но им было не до нас.

— Ты понимаешь, где мы с тобой живём? — спросил я, закусывая выпитую рюмку яблоком. — Это же столица авиации!

— Серый, я-то знаю. Папка… постоянно рассказывает о том, о сём, третьем, десятом… А я не хочу здесь служить… Скажут, сынок полковничий! — говорил Костя, которому уже явно было достаточно. Он, похоже, совсем не ел с дороги. Вот и развезло.

— Кость, давай заканчивать…

— Нет… я ещё не всё сказал… я поеду служить куда-нибудь далеко, чтоб меня не достала его рука, — сказал Костя, чуть не пролив коньяк.

— Тебя сейчас точно достанет рука твоего папы. Несколько раз по шее. Бампер кто отломал? — спросил я, выдернув бутылку «Еревана» у него из рук.

— Ой… «Москвич» же наш… пострадал сегодня. И Капустину… козу не драную такую, не смог… этой… драной сделать…, — начал откровенничать Костя.

Похоже, надо заканчивать с этим разговором по душам, а то ещё мой товарищ здесь уснёт. Я сам-то, начинаю уже хмелеть.

— Потопали наверх, дружище, — сказал я и вышел из машины. Мда, сейчас авиагоризонт иметь бы перед глазами, а то совсем не могу принять нормальное вертикальное положение.

С великим трудом, но в дом мы всё-таки попали. Для того, чтобы забраться на 8 этаж, а по закону жанра и словам Кости, он не мог жить ниже. Без лифта не обойтись.

— Вызываю, Кость. Постой спокойно, — сказал я притулив его к стене.

Этот шалтай-болтай на ногах уже не стоял. Крутило его во все стороны и тянуло к бетонному полу подъезда, словно магнитом. Лифт же, предательски не вызывался.

— А чего… стоим… Родя, а? — спросил Костя, присаживаясь на ступеньку лестничного пролёта.

— Лифт не могу… вызвать.

— Так он… того… не работает. Ночуем здесь, Серый! — возрадовался Бардин.

Вот лучше бы он не говорил этого! Тащить пьяное тело по лестнице, самому, будучи подшофе, занятие не из лёгких.

— Ты где живёшь? Точно на восьмом? — спросил я, когда мы взяли передышку на третьем уровне этой Башни Смерти.

— Всё… тут я живу… вот тут, — начал показывать Бардин на одну из квартир.

— Точно? Ты в квартире номер 80 живёшь? — спросил я. — Не восьмой этаж?

— Восемь… восемь… я тебе говорю!

Ладно, поверим на слово товарищу. Тогда мне повезло, не надо ещё тащиться пять этажей с этим «синим» созданием.

Я начал стучаться в дверь. Тихо, чтобы не разбудить соседей, хотя в этом уже не было необходимости. Костян начал запевать песню, а заткнуть его уже не было у меня сил.

— Дома точно, кто-то есть? — спросил я и тут же получил ответ. Через глазок было видно, что в прихожей включили свет. Дверь резко открылась, показав мне, какой я баран!

— Костя, свинтус ты волосатый! Не умеешь срать, не мучай зад! Ты чего так нахрюкался? — рычал на нас мужчина, одетый в белую майку и болотного цвета кальсоны. А главное — совсем не похож на отца Бардина. Особенно это стало понятно, когда я увидел висящий китель генерал-майора в прихожей.

— Дядь Слав, ну… мы… того… отпуск же?

— Ты мою дочь отпрашивал сегодня и где она? Этот твой собутыльник не похож на неё. Я вот вам сейчас обоим уши оборву, Белогорцы хреновы! — не унимался генерал дядя Слава.

— Товарищ… дядя Слава… я в курсе. Она уже здесь! — доложил Костя, отдавая воинское приветствие левой рукой.

— К пустой голове, тем более левую, руку не прикладывают, позорник! А ты чего стоишь? Где моя дочь, которую он отпросил сегодня? — не успокаивался генерал.

Меня бы самого кто подержал бы на ногах, а тут ещё и Костян тянет постоянно назад.

— Дядя… товарищ Слава… она здесь! Вот-вот будет…

Ой, не знаю, что там в пьяной голове Бардина сейчас происходит, но если уж врать, то убедительно. Всех не уволят, как говорится.

— Я сейчас вам точно оборву уши…, — начал заносить над нами свою руку дядя Слава. Вот он наш дамоклов меч!

— Папа, тише. Вы чего раскричались? — послышался за спиной мягкий девичий голосок.

— А ты где была, дочь? — спросил генерал.

— На лавке с моими друзьями, а Костя у нашего подъезда со своим приятелем в машине сидели. Он пошёл тебя предупредить, что я поднимаюсь, — сказала она, прошмыгнув в квартиру. — Доброй ночи, ребята!

Вот девчонка молодец! Видимо, это была та самая компания у дальнего подъезда, которую я заметил, когда мы подъехали к дому. Однозначно, эту «легенду» с Бардиным они прорабатывали. И Костян красава! Даже в таком состоянии не забыл своих слов в этом спектакле.

— Ладно. Верю. Тащи его выше, в 88ю, — сказал генерал и захлопнул дверь, прям перед нашим носом.

— Я…тебе… говорю… восемь и восемь. Ну, что ты не понял? — сказал Костя.

— Помолчи, уже, и шагай наверх.

Родители Кости вызвали мне такси и оплатили его, в награду за доставку сына. В свою квартиру, я уже попал без происшествий. Однако, утром, с больной головой, дед потащил меня на рыбалку.

Пожалуй, это был именно тот случай, когда мне не очень хотелось выполнять данное слово. Рыбная ловля, всё же совсем не совсем любимое мной занятие, а после вчерашнего испития напитка тому подавно.

— Плохо? Давай рассольчику попьёшь? — предложил дед, когда мы собирались в прихожей, надевая сапоги и длинные плащи.

— Неа, давай на воздух выйдем. Там пройдёт.

— Я обычно ещё и стопарик на утро пропускаю. Но тебе не советую. Может опять развезёт. Ты просто не пьёшь, вот и реакция такая.

— Да, да. Пойдём уже, дед Вов.

Спустившись к речке, головная боль немного отпустила. Однако шли мы вдоль берега всё дальше и дальше. Уже и очертания домов стали тонуть в рассветом тумане, а мы всё брели. Придя на место, дед начал приготовления к рыбалке. Срезал пару рогатулей с дерева, насадил червей на крючки «закидушек», и начал закидывать их в воду.

— Вот, сейчас ещё колокольчики нацепим на рогатки и будем накрывать, — сказал дед, наматывая леску, на палку со звенящей штукой.

— А накрывать что? — спросил я, снимая с себя вещ-мешок времён Великой Отечественной Войны и небольшой котелок.

— Поляну. На сухую рыба не идёт, Сережка. Надо тебе перекусить, а то с голодухи и под ложечкой засосёт.

Дед Вова оказался предусмотрителен! Разложил на небольшом покрывале вареную картошку, свежих огурчиков и помидоров. Про бутылочку «Русской» не забыл.

Мне он сразу сунул термос с зелёными квадратами на корпусе. Горячий куриный супчик, который бабушка приготовила утром, оказался самым необходимым сейчас средством прихода в нормальное состояние. И когда успела баба Надя его сварить? Это вкуснятина меня ещё и согрела на берегу.

— Дед, че то не идёт клев сегодня, — сказал я, закрывая крышку термоса.

— Ну, мда. Согласен, Сережка! Щас мы это поправим.

Дед Вова начал что-то искать в своём рюкзаке. Я же смотрел на медленное течение реки и наслаждался свежим воздухом. Тишина и спокойствие на этом берегу не могли быть ничем нарушены. Я даже не обратил особого внимания, как у деда в руках что-то зашипело.

— А теперь лучше пойдёт, — сказал он и швырнул дымящийся предмет в воду. — Лаа… жись!

Я только и успел, что припасть к земле, как меня накрыло брызгами после взрыва. Ах, деда Вова!

— Ты чего? — воскликнул я, когда дед вскочил на, ноги улыбаясь, будто нашёл клад. Схватив садок, он принялся набирать всплывшую на поверхность рыбу.

— Так быстрее, Серёга! И надёжнее!

— Но противозаконно, — сказал я, открывая мешок и принимая в него окуней и краснопёрок.

— Ой, не нуди! Как бабка твоя, прям! Сейчас уху ещё сварим с тобой.

После приготовления всем известного супа из рыбы, я несколько успокоился. Если так всегда ходят на рыбалку в союзе, то я пас. Но, было очень душевно посидеть у костра и вот так поговорить с родным мне человеком. Пускай дед Вова является им только настоящему Родину, я бы не отказался, чтоб и у меня был такой родственник.

На следующий день, как и планировал, нужно было попасть к Красновым. Мне повезло, что Леонид Борисович оказался дома. Но сначала, пришлось немного поболтать с Димкой. Малец задавал вопросы быстрее, чем я успевал на них отвечать. Его интересовало всё, как летает самолёт, где, сколько и почему.

— Ты когда уезжаешь? — спросила мама Ани, подливая мне чаю в кружку.

— Через несколько дней. К другу обещал в гости заехать.

— Анька с тобой поедет? — спросил Димка, но его отдёрнула мама.

— Дмитрий, иди-ка ты комнату, я видел там разбросанные вещи кое-какие, — спокойно сказал Краснов.

— Да, пап. Я ещё приду, — сказал паренёк, выбегая из комнаты.

— Пойду гляну, чтобы он тщательнее убрался, — сказала Вероника Васильевна, поняв, что нас нужно оставить одних.

— Аня уехала в Москву? — спросил я, но Краснов промолчал, лишь покрутив головой из стороны в сторону.

Что-то странное с Аней происходит. В самый разгар учёбы не в институте, какие-то непонятные намёки от Капустиной и её подруг в парке, ещё и родители немногословны. Какая-то череда загадок пошла. Пора бы уже и разгадать что-то.

— Вы мне чего-то не хотите говорить, Леонид Борисович? — спросил я, поставив чашку на стол.

— Ты пришёл сюда не просто чай попить. Это же очевидно, — сказал он, в несколько глотков допив его и убирав кружку в раковину. — В Белогорске ты однозначно пересёкся с Геннадием Добровым и Иваном Борисовым. Смею предположить, что у тебя есть вопросы.

— Будем обсуждать здесь или у вас в кабинете? Вы же не просто так быстро закончили с чаем и стали убирать его в раковину?

— Наблюдательный. Не знал бы я весь твой жизненный путь, подумал, что ты не в авиационном училище, а… в несколько ином заведении. Пошли в кабинет.

— Вы так и не сказали где Аня? — спросил я, но Краснов снова промолчал.

Интерьер рабочего помещения Леонида Борисовича не поменялся. Всё также простенько и со вкусом. Первым делом, я, конечно, бросил взгляд на фото.

Теперь я знал, что здесь в обнимку стоят Краснов, Добров, Борисов и мой отец, а также ещё один человек, чьё лицо мне явно не знакомо.

— Давай, рассказывай, что ты узнал? — задал провокационный вопрос Леонид Борисович.

Я будто сижу на допросе в конторе или на встрече со связным из «Центра» во время какого-то разведывательного задания.

— Почти ничего. Я одного не могу понять, почему так сложно мне сказать о том, как погиб Сергей Родин-старший?

— Ты мне не отвечаешь на вопрос…

— Так это я пришёл их задать вам. Или вы не были настолько дружны с моей семьёй, как говорили ранее?

Краснов промолчал и встал со своего места. Странно он себя ведёт. Много отмалчивается.

— Всё, что говорили тебе люди с этой фотографии, правда, — сказал Краснов, указывая на тот самый снимок.

— Почему вы тогда сразу не могли мне сказать?

— Мал ты ещё, а теперь вижу, что ты зрел не по годам. Ведёшь себя сдержанно, в учёбе у тебя дела неплохо идут.

— Контролируете меня, значит. Хорошее у вас прикрытие партийного работника! — сказал я, намекнув, что догадался, с какой структурой связан Краснов. Он резко взглянул на меня, но затем улыбнулся.

— Ничего лучше не придумали, как видишь. Родные знают про инцидент с посадкой в поле?

— Хотите, чтоб у них сердце прихватило? Я вот не хочу. Вы опять уходите от ответа, — настаивал я.

— Тебе называли какие-нибудь имена, Сергей?

— Фамилия мне известна. Человек, курировавший какую-то работу лётного состава. Я так понимаю, что это были лётчики Испытательного Центра ВВС? Лучше них нет никого в стране, — сказал я, встал с места и подошёл к фотографии. — Значит, от вас правды не дождёшься. Время придет, и все тайны войны во Вьетнаме всё равно выйдут наружу. Так, что если вы знаете товарища Платова, скажите, где его найти, — указал я на пятого человека на снимке.

— Его местонахождение мне неизвестно, — сказал Краснов, и положил мне руку на плечо. — Меня не было в день гибели твоего отца в той стране, а он был.

— Вы поможете мне найти Платова?

— Я попробую узнать, но ничего не обещаю.

Слабо вериться мне в искренность этих слов, но пока других вариантов нет. Пришлось утвердительно кивнуть.

— Так что с Аней? — спросил я, но в этот момент открылась дверь кабинета.

— Пап, я вернулась… — послышался за спиной голос Ани. Обернувшись назад, я увидел её, одетую в белую рубашку и клетчатую длинную юбку. Теперь слегка увеличившийся живот стал мне заметен отчётливо.

Как ни зайду к Красновым, так словно в душу кошки нагадили. Не по себе становится, что ты оказываешься невольным свидетелем проблем этой семьи. И вроде всё у них хорошо: живут не бедно, работа уважаемая, но, есть один нюанс.

Куда убежала Аня из кабинета, я так и не понял, но предположу, что закрылась в своей комнате. Внешнее спокойствие Леонида Борисовича начало давать трещину. Чтобы этого не было, он решил оперативно залить неловкую ситуацию дело крепким напитком. Выбор его пал на пятизвёздочный коньяк с названием «Плиска» на жёлтой этикетке.

— Болгарское пойло. Будешь? — спросил Краснов, но я помотал головой в знак отказа.

— Почему не сказали? — спросил я, вновь присаживаясь в кресло, где сидел пару минут назад.

— А что бы ты сделал? Живи и здравствуй, а мы будем воспитывать нашего внука или внучку сами. Это не твоя вина, что она не смогла устоять перед обворожителем с третьего курса МГУ с очень известной фамилией.

— И что? Теперь ребёнок будет расти без отца…

— Лучше так, чем с таким отцом! — вскричал Леонид Борисович, хлопнув ладонью по столу. — Мы сами воспитаем, а тебя прошу, если ты лю…, — оборвался на полуслове Краснов и выпил ещё одну рюмку. — Если тебе Аня не безразлична, не оставь её. Ей нужна поддержка.

Я встал с кресла и направился к выходу из кабинета. В голове было много мыслей на этот счёт. И хочется помочь, а ведь помощи от меня никакой. Тот я ещё психолог!

— Леонид Борисович, я вас так и не поблагодарил за историю в аэроклубе. Говорю сейчас — спасибо, — сказал я, остановившись у двери.

— Я не мог не помочь, Сергей.

— Однако, того, что вы от меня ждёте и, возможно, ждёт Аня, я ей дать не могу.

— Я понимаю. Береги себя! До встречи!

От Вероники Васильевны я узнал, что Аня выбежала куда-то на улицу, даже не взяв с собой пальто. Я заспешил вниз, вслед за ней.

И чего это ты такой сердобольный стал, Серый. Раньше бы и бровью не повел бы. Ведь не ты же виноват в этой неприятной ситуации. С другой стороны, называть так беременность, как-то неправильно.

Аню я нашёл в той самой беседке у себя во дворе. В слезах и дрожащую от холода.

— Давай побережём твои зубы. Так стучишь ими, что есть вероятность сломать, — сказал я, накидывая на неё пальто.

— За… ч… чем д… догнал? — спросила она, застегивая пуговицы.

— Вообще-то, я живу в этом дворе и мимо никак не мог пройти.

Пару минут следовало помолчать, пока девушка согреется. Может, и не стоило начинать разговор, но закончить это дело необходимо. А то слишком бурлят в памяти чувства предыдущего Родина к Красновой.

— Осуждаешь меня? — спросила Аня. — Мол обещала писать. Сначала писала, а потом спуталась с этим… И вот что вышло.

— Если решила, что не надо писать, значит так нужно. Мы друг другу ничего не обещали.

— Ты… у тебя же есть девушка там, в Белогорске? — спросила Аня, утирая слёзы. — Какая она?

— Есть. Она хорошая.

— Здорово. Ты извини, я со своими проблемами к тебе… Не обязан ты их слушать, — сказала она и вскочила с лавки.

— Сядь и послушай, — резко выпалил я.

Звучало, как мне кажется, грубовато. И чего это ты последнее время учишь всех уму-разуму, Серый? Что-то сам ты правильным раньше никогда не был, а теперь наставничеством промышляешь!

Однако кому как не мне знать, что такое не иметь родителей. Обе жизни так — и прошлую, и нынешнюю.

— Я села, Серёжа.

— Это хорошо. А теперь скажу я. Ребёнок — не приговор. Это твоё дитя, и если у него только один из двух родителей, значит и любить ты его должна в два раза больше, чтоб он не чувствовал её недостаток.

— А как же окружающие? Что они подумают?

— Тебя чьё мнение больше интересует — родного ребёнка, который будет тебя любить, или окружающих? Тебе с ними детей не кресс… кхм… дитё не воспитывать, — выпалил я, взяв левую руку девушки. — Правую руку подними.

— Чего?

— Подними, сказал, — произнёс я. Аня долго сомневалась, но подняла руку вверх.

— Вот! А теперь громко и чётко — пошли все на хрен.

— Не могу. Не прилично же, — сказала она и опустила руку.

— Не зачёт! Заново. Давай вместе. Готова? И…

Крик оказался вполне себе громким. Оценили этот рык даже бабушки у моего подъезда.

— Безобразие! Кто так делает? Средь бела дня!

— Ой, что за молодёжь! А ну быстро по домам, разгильдяи. Там ещё и девочка кричит.

Нет, ну 24 на 7 работает эта система слежения! Ничего не скроется от этих всевидящих и всё слышащих! Замечания в нашу сторону сыпались снова и снова, но главная задача была достигнута. А состояла она в том, чтобы Аня пошла домой в более приподнятом настроении, чем она оттуда выходила.

Оставшиеся дни отпуска я провёл в Белогорске с Женечкой. К такому хорошему времяпрепровождению быстро привыкаешь. А потому, возвращаться в такую родную, тёплую, с лёгким и прекрасным букетом запахов армейского мыла и портянок казарму, было непривычно.

— Товарищи курсанты, теперь вы отдохнули, набрались сил и готовы дальше служить Родине. Всё, что вы ещё не съели в отпуске, должно быть уничтожено сегодня до 22.00. А завтра мы начнём сбрасывать лишний вес на утренней физической зарядке, — приветствовал нас майор Голубев на построении по случаю нашего прибытия с отпуска.

Как обычно, нашлись те, кто не смог попасть вовремя на это мероприятие. В дверь казармы постучались, и на пороге материализовался Артём. Вот весь отпуск со своей Светой в Белогорске провёл и всё равно опоздал!

— Товарищ майор, курсант…

— Рыжов, мой юный друг, какие у тебя проблемы? — встретил его Голубев своим звенящим голосом.

— Никак нет, товарищ майор!

— А я думаю, что есть. Вы недостаточно отдохнули?

— Там… на КПП патруль задержал… Я быстро шёл, — пытался оправдаться Артём, но что тут можно было сказать Голубеву.

— Шли, значит. Значит так, я хочу, чтоб вы продолжили ваш поход. Только я вам слегка усложняю маршрут. Какие есть предпочтения? Куда хотите в поход пойти? Ориентирование любите?

Артём сильно задумался над сказанным. В строю начались перешёптывания и советы, что Рыжову ответить на такой вопрос. Командир роты его сейчас, как говорится, тролит.

— Я горы люблю, — сказал Артём и в строю многие начали усмехаться.

— Прекрасно, мой юный друг. Сегодня и отправитесь на «белые горы». Не забудьте только щёток взять.

— Виноват, товарищ майор. А зачем в горах щётки? — задал вопрос из строя Макс, но я шикнул на него. Походу, только я знаю, что это такое!

— Потому, что в туалете этому альпинисту нужны щётки, чтобы оттирать нами и вами горячо любимые «очки». А вы, товарищ младший сержант Курков, назначаетесь его проводником по этому маршруту.

Вечер прибытия из отпуска это всегда посиделки до поздней ночи с обсуждением произошедших событий за целый месяц беззаботной жизни.

Я обратил внимание, что ничем интересы парней семидесятых не отличались от нас, парней нулевых, приезжавших в училище после отпуска. Гулянки, танцы, девчата, у кого-то рыбалка или охота. Сыгравших свадьбу среди нас не оказалось. Посмотрим, что будет после второго курса, хотя его ещё нужно отучиться.

— У тебя что-то выпало, — сказал Костя, показав Пете Чёрному, курсанту нашего отделения, на лежавший на полу кошелёк.

В это время между кроватей шёл Артём. Нагнувшись к небольшому предмету из коричневой кожи с заклёпкой посередине, он тут же получил толчок в бок.

— Рыжов, руки убрал! — крикнул Чёрный. — Не твоё!

— Петечка, тихо. Я ж только подать хотел, — усмехнулся Тёма.

— У тебя там золотовалютный запас припрятан что ли? — спросил я у Чёрного.

— Не вашего ума дело. Много там. На джинсы собираю с обувкой, — сказал Петя и поманил всех пальцами, чтоб никто не слышал. — На рынке есть парни, торгуют таким товаром. Джинса по сотке, а Адидас по 50.

— Блин, и правда торгуют? — спросил, сидевший рядом с Петей паренёк по прозвищу Лукач. Дима Лукачёв — дружбан Чёрного, который вечно за ним шастал.

Какие-то маленькие цены назвал Чёрный. Насколько я успел изучить ассортимент подпольного рынка, «Левисы» и «Монтана» сто или вроде 160 рублей, а немецкие кроссы меньше чем за 80 вряд ли найдёшь. Тем более в Белогорске! Фирменные, наверное, и все 200 стоили. Как мне кажется, разводят Петьку. Ему бы подождать, когда в Москве в 1979 году начнут на комбинате «Старт» делать по лицензии «адики». Вроде и цена там должна снизиться, если правильно помню рассказы дяди. Что я точно знаю, в Афгане наши элитные части точно будут отдавать предпочтение обуви с тремя полосками.

— Не дёшево отдают? — спросил Артём, снимая с себя форму и укладывая на свою табуретку.

— А у тебя и таких денег нет, — рыкнул на него Чёрный.

— Петя, осядь! — толкнул Макс его в плечо. — Никому твой кошель не нужен.

— Ещё как нужен. Глаз да глаз нужен за этим, рыжим обноском, — сказал Петя. Тут он перешёл все границы.

Артём не выдержал и схватил этого коротышку за грудки, швырнув в проход между рядами. Я кинулся на своего товарища и прижал его к двухъярусной кровати. Держать было сложно, но на подмогу пришёл Костя.

— Я помню. На свою девку белобрысую в долг брал и так и не отдал! Теперь к кошелю присмотрелся, — кричал Чёрный, и это ещё больше вывело из себя нашего Тёму.

— Убью! Враньё! Я этот кошель тебя съесть заставлю! — рычал Артём. Надо успокаивать его, что я и сделал, надавив под ребро большим пальцем, чтобы его немного скрутило. — Родя, больно!

— Успокойся! И ты тоже, Чёрный. Вали на своё место со своим кошельком.

На шум в располаге пришёл старшина роты Мозгин, который сегодня решил остаться в своей «резиденции». Говорят, хорошо в баньку сходил и с чужими трусами пришёл. Жена обиделась и домой не пустила. Хотел бы я посмотреть на эту женщину, которая этот «небоскрёб» смогла остановить.

— Я что-то не понял, или чего-то не понял! По команде отбой наступило тёмное время суток! Ко мне подошли все, — крикнул Мозгин. — А для вас, холопы, солнце ещё высоко.

И отправились мы всем составом на «белые горы» во главе с нашим проводником Максом. Артём, в дополнению ко всему и вовсе загремел на завтра в наряд с дружбаном Чёрного Лукачём.

— А Лукача за что в наряд? — спросил я, когда Артём ложился спать. — Вроде спокойно вёл себя.

— Сам чего-то напросился, — ответил Тёма.

На следующий день начались занятия. После ночных «скалолазаний» спать хотелось ужасно. А тут ещё и сразу началась любимая утренняя забава для лётных училищ — радиотренаж.

В каждой аудитории перед началом занятий запускали запись горячо любимых букв русского алфавита. Но не простую, а на азбуке Морзе. И нам необходимо, в выданных по этому случаю тетрадях записывать их, распознавая на слух сочетания «точки» и «тире». Ошибок допускать практически нельзя. Иначе, по совокупности «лебедей» в тетради проведёшь выходные за глубоким изучением этой дисциплины. Судя по всему, у нас весь взвод будет этим заниматься.

Ещё одним неприятным сюрпризом стала штурманская подготовка. Полковник в отставке Филиппенко решил нас тоже взбодрить и объявил на первой же лекции штурманский тренаж по расчёту параметров. Проходил он в формате «летучки».

— Так, энэлки на столе, а ум в голове. Пошёл раздавать, башкой по сторонам не мотать, — сказал он в своей стихотворной манере. Я оценил этот намёк, подсказав рядом сидящим, что решать нужно сразу.

— Времени много не даст. Чего сидите? — шепнул я, но Артём и Костя только ухмыльнулись.

— Первый день, Родя. Не будет он лютовать.

Естественно, что прав оказался я. Как только Алексей Алексеевич раздал крайнему курсанту листок с необходимыми данными и параметрами для расчёта, он вернулся к первой парте и принялся собирать. Возгласы, ахи и охи закончились быстро, поскольку Филллипенко обладал талантом осаживать моментально.

— Убили разговоры! Иначе отправлю на «белые горы»! — сказал он.

— Я, по-моему, разлюбил походы в горы. От одного названия выворачивает, — шепнул Артём. Его наверное прередёрнуло от вновь услышанного неофициального названия туалета.

После сампо, нас встречал, почему-то командир взвода капитан Витов. И, похоже, мне одному это показалось странным. Обычно такими вещами занимался Мозгин.

— Наверное, старшина провалился в «синюю яму», — предположил Костя.

— Переживает Мозгин из-за жены. Он вроде сегодня ходил домой. Собирался помириться. Каптёрщики говорили, — рассказал Макс. — Надо быстрее идти в казарму. Указание ротного.

Ещё одна странность. Ротный давно так не задерживался на службе. Может очередное мероприятие воспитательного процесса.

— Макс, а Петька Черныш где? — спросил Костя.

— Да кто его знает. Он на консультации был, а потом сказал, что в роту его вызвали. Витов говорит, что в курсе, где Черныш.

Моя пятая точка чувствовала какой-то подвох во всём этом. Артём в наряде, может чего подскажет.

По прибытию в казарму, нам не позволили даже подойти к своим табуреткам, а наши шапки, в угоду моде стоящие домиком и ни в коем случае не прикрывавшие уши, с головы снимать запретили. Так и построились повзводно в две шеренги на «взлётке», не снимая шинелей. Как только крайний зашёл в расположение роты, дверь закрылась на засов. Через какое-то время из канцелярии вышел Голубев с Чёрным, который заспешил в строй, не произнося ни слова.

— Я, вроде, догадался, в чём дело, — шепнул Косте.

Похоже, что нашего Петечку обворовали. Сейчас начнётся так называемый «шмон», насколько я себе представляю технологию поиска вора. И вроде в нашей роте не случалось ничего подобного. Мыло, зубная паста и письменные принадлежности не в счёт. На полётах пару раз слышал, что-то у кого-то уходило, но это всё как-то замалчивалось. Из-за рубля или двух не хотели бучу поднимать. А надо было! Теперь вот большая сумма ушла, если верить Петьке, что он хотел на неё купить заграничный товар.

— Думаешь, что-то Черныш сотворил? Сбежал с сампо? — предположил Костя. — Сейчас и Максу влетит за слабый контроль.

— В другом здесь, похоже, дело, — шепнул я.

Опасения мои подтвердились. Даже наряд по роте поставили напротив строя, чтобы никто не смог улизнуть.

— Я скажу это только один раз и больше не повторю. У человека, совершившего столь низкий поступок для будущего офицера, есть минута на размышление, чтобы выйти на шаг вперёд, — сказал Голубев, проходя вдоль строя. — Даю слово, он уйдёт из училища тихо и мирно. Иначе, я гарантирую ему такую характеристику, что уедет он отсюда в самое «чудесное» место, отдавать свой долг Родине.

В строю была тишина, нарушаемая редким попытками шмыгнуть носом и подавить кашель. Минута пролетела быстро.

— Время вышло. Первая шеренга шаг вперёд, мааарш! — скомандовал Голубев. — Кругооом! В нашем подразделении произошёл случай воровства. У курсанта Чёрного был украден кошелёк с некоторой суммой денег. Нам известно, кто это сделал, поскольку есть свидетели. Курсант Рыжов, ко мне!

У меня даже мурашки пробежали по коже. Не может быть, чтобы Тёма оказался вором. Черныш, наверняка, рассказал Голубеву о конфликте ночью и своих подозрениях.

Артём слез с тумбочки и бежал к ротному, который стоял недалеко от меня.

— Личные вещи курсанта Лукачёва на середину строя, — дал указание Голубев и Рыжов помчался в каптёрку. — Товарищ Лукачёв, ничего не хотите сказать? — обратился он к Лукачу, который стоял около кроватей.

— Никак нет, товарищ майор.

— Прекрасно. Содержимое карманов к осмотру, — сказал Голубев.

Пока наш командир взвода обыскивал личные вещи Лукачёва, принесённые Артёмом, мы стояли и обильно обливались потом. Жарковато, так-то по-зимнему столько стоять.

Как показал осмотр, у Лукача были найдены деньги, но их было явно не достаточно, чтобы заплатить за джинсы фарцовщикам. Может, что-то напутали? Не думаю, что такой близкий товарищ Черныша, как Лукачёв будет у него красть.

— Кошелька нет, товарищ Чёрный. Есть ещё у кого какие предположения, кто украл? Может вор сознается? — снова предложил Голубев, но в ответ тишина. — Капитан Витов, принесите у меня на столе список с номерами купюр. Будем проверять по ним.

В этот момент Лукач резко побледнел и выронил из рук ремень со штык-ножом. Вот это номер!

— Товарищ Лукачёв, поднимите оружие. За его порчу можно схлопотать гораздо больше, чем выговор. Я смотрю, вам плохо стало? — спросил Голубев, подойдя ближе. Прошло несколько секунд, прежде чем Дима Лукачёв нарушил молчание.

— Это я украл.

В казарме вора Голубев решил не оставлять и отправил его на гауптвахту. Оттуда Лукач и уехал дослуживать в строевые части Советской Армии. По слухам, Голубев сдержал обещание и добился его отправки в стройбат куда-то в Среднюю Азию.

О подробностях этой операции, которая, оказывается, была спланированной по поиску вора, нам рассказал Артём только через несколько дней.

— У Голубева оказывается, есть куча стукачей в роте. Все знает мужик. Вот он и подбил нас с Чернышом на такой спектакль, чтоб мы спровоцировали на воровство Лукача, — сказал он, когда мы собирались на какое-то построение училища. — Но поднимать шум нельзя. Мол, показательно всё должно быть.

— А как увидели, что именно он вытащил? — спросил Макс.

— Я же крайним ложился. Полежал и глаз не смыкал. Он через часа два из кителя и подрезал кошелёк. Деньгу вытащил и сунул его обратно, козёл.

— Мы думали всё. Не получится вывести его на чистую воду. Мне-то противно дружить с таким козлом! — возмущался Чёрный. — Сказал Голубеву, что кошелёк-то пустой. Провал операции, короче. Но он сказал, что работаем дальше.

— А купюры как догадались переписать? — поинтересовался я. — Манёвр-то, милицейский?

— Да никто не переписывал. Блефовал ротный, — сказал Артём. — А если бы не признался Лукач, то пришлось бы свидетельствовать против него.

Мда, вот Голубев мозг! И, правда, спектакль разыграли отменный. Я сам поверил в переписанные номера купюр.

Причина построения всего училища была нам неизвестна. В центре плаца уже стоял начальник штаба в ожидании выхода Крутова. Ходил слух, что его всё-таки списывают с лётной работы по состоянию здоровья. А ведь только генерала получил. Теперь куда-то отправят дослуживать.

После доклада и приветствия, генерал достал из внутреннего кармана шинели небольшой красный предмет.

— Курсант Родин, ко мне! — скомандовал Крутов.

Совершенно неожиданный вызов для меня. Я догадывался, что сейчас как-то поощрят за инцидент с посадкой в поле, но, сколько не готовься к этому моменту, и сколько не было тебе лет, лёгкий трепет в душе присутствует. И мурашки по коже от предвкушения. А вообще, лучшая благодарность — отсутствие выговора.

— Товарищ генерал-майор, курсант Родин, по вашему приказанию прибыл, — доложил я, подойдя строевым шагом к Крутову.

— Кругом! — скомандовал начальник училища. — Училище смирно! Слушай указ Президиума Верховного Совета СССР. За самоотверженные действия и мужество, проявленные при исполнении служебного долга, наградить курсанта Родина Сергея Сергеевича орденом Красной Звезды!

Крутов подошёл ко мне и крепко пожал руку, протягивая открытую коробочку с наградой — пятиконечная красная звезда, покрытая рубиновой эмалью. В центре звезды щит с изображением красноармейца с винтовкой в руках, а вокруг надпись «Пролетарии всех стран соединяйтесь», внизу надпись «СССР». Под щитом изображение серпа и молота. Одна из самых массовых наград в истории страны.

— Служу Советскому Союзу! — сказал я, прикладывая руку голове. Раздались громкие аплодисменты и одобрительный шёпот всего личного состава училища.

— С вами, Родин, мы как-нибудь обсудим этот случай, — сказал Крутов, одобрительно похлопав меня по плечу. — Встать в строй!

Приятно теперь таскать на груди целый орден. В прошлой жизни было у меня достаточно наград, чтобы не затеряться на параде. Не больше чем у «бесконтактных» бойцов, но зато заслуженные. Значит, и эту заслужил.

— Родя, обмыть бы надо, чтобы крайняя не была, — сказал Артём, когда мы сидели в аудитории в ожидании вызова на тренажёр.

— Само собой. Доставай, сейчас приступим. За закуской может сбегать? — с сарказмом спросил я.

— Ну, не ворчи. Серьёзно же.

— Шучу. Я пошёл на тренажёр.

В аппаратной я вновь встретился с Иваном Ивановичем Борисовым. После пары дежурных фраз о том, что он рад меня снова видеть, мы принялись разбирать сегодняшнее упражнение.

— По плану, у нас упражнение 3 из программы тренировок на тренажёре ТЛ-29 — зона на простой пилотаж. Я предлагаю, поработать над тем, что не получалось у тебя. Смотрю, сколько ты раз летал на допуск к самостоятельному вылету, и понимаю — отработал ты полёт по кругу от и до, — усмехнулся Борисов, просматривая мою лётную книжку.

— До автоматизма, я бы сказал.

— Тогда я предлагаю тебе поработать над отказами. Один ты уже ощутил на практике, но есть много других, при которых потеешь во всех местах, — сказал Борисов и принялся включать оборудование тренажёра.

Через несколько минут, я оторвал самолёт от виртуальной полосы. Необходимо было выйти в зону, заняв при этом высоту 4000 метров.

— 880й, зону занял, задание, — доложил я, нажав кнопку СПУ.

— Понял. 880й, проверьте показания курса.

Вот блин! Совершенно потерял ориентировку. Быстро взглянул на свой текущий курс. Всё в норме, 90° как и был до этого. Начал отклонять ручку вправо и влево, а треугольник на приборе УГР-1 как стоял на месте, так и стоит. Авиагоризонт в работе, изменения крена и тангажа показывает. Желтая стрелка АРК-9 тоже отрабатывает на аэродром. Проверил панель — частоты приводов выставлены верно.

— 880й, отказ курсовой, АРК в работе, высота 4000, — доложил я Борисову.

— 880й, задание закончить, на привод на своей высоте.

— 880й, понял, дайте «прибой», — запросил я обратное направление на аэродром, исходя из моего текущего местоположения.

— «Прибой» 180°.

Не самый сложный отказ. Пилотируем по АРК и вообще ничего думать не надо. Чего там считать? И потеть не надо. Плавным движением ввёл самолёт в разворот и занял курс на привод.

Но это было ещё не всё. Видимо, чтоб я начал взмокать, компас АРК сошёл с ума. Его стрелка стала вращаться хаотично. Включил на прослушку позывные дальней приводной радиостанции, которые выдаются по азбуке Морзе двумя буквами, а в ответ была тишина. Значит и компас в отказе.

— 880й, отказ АРК, дайте «прибой».

— 880й, прямая. Тебе «прибой» пока не нужен. Сейчас будешь заходить на посадку по моим командам, понял?

— Принято.

— 880й, влево, крен 15°, 70 секунд.

— 880й, понял.

Принцип здесь простой, но необходима точность. Ты выполняешь разворот с указанным тебе креном, который контролируешь по авиагоризонту АГД. Одновременно с этим включаешь секундомер на бортовых часах АЧС-1. Это вообще самый надёжный из приборов на любом воздушном судне. По истечению заданного тебе времени выравниваешь самолёт, но лучше это сделать заранее, чтоб как можно точнее получился разворот. И вот ты уже занял определённый курс.

— 880й, прямая, — доложил я.

— Понял вас. Разворот сделал нормально, идёшь как раз в точку выполнения второго разворота. Разрешил занять 500.

Так вот по командам с земли я и произвёл посадку. С одной стороны, это тренажёр и ничего бы опасного не случилось. А если бы был настоящий полёт, прибавляем к этому, так называемый, «коэффициент опупения», плохую погоду и малый остаток топлива… как тогда поступать?

— Какой вывод можешь сделать, Сергей, по сегодняшнему занятию? — спросил Иван Иванович, отдавая мне лётную книжку, когда я вылез из кабины.

— Что в авиации служат не только лётчики. Это как раз один из тех моментов, когда лётчику очень здорово помогли, — сказал я, вытирая платком вспотевший лоб.

— Это верно. Молодец, что это понимаешь. Все вокруг видят в вас, лётном составе, элиту. И это правда. Сам таким был. Но вы не должны забывать о тех, кто вас обеспечивает этой возможностью — летать.

Не могу же я ему сказать, что очень хорошо это понимаю, поскольку сам управлял авиацией с земли в прошлой жизни. Тогда я много раз слышал, что без нас лётчик летает без проблем и вообще непонятно, за что мы деньги получаем. Всегда хотелось сказать, мол, попробуйте отключить светофор в центре города в час пик, посмотрим, как вы поедите.

— А почему ушли с лётной работы, Иван Иванович? — спросил я.

— Здоровье подвело, — ответил Борисов, с трудом вставая с кресла. — Вот теперь на тренажёре, передаю свой небольшой, но всё же опыт.

Новый год я в этот раз встречал в компании родителей Жени у неё дома. На лице Константина Юрьевича не было радости, когда субботним утром, 31 декабря, я пришёл к ним домой. Хоть Женя и говорила, что он будет рад видеть новоявленного орденоносца, закатившиеся глаза папы меня не обрадовали.

— Сергей, вы к нам надолго? — спросил отец, вместо приветственных слов, пожимая мне руку в коридоре. Значит точно, не сильно ждал.

— Пап, его на новый год отпустили. Я же тебе говорила, — сказала Женя, принимая от меня сетку с мандаринами и шинель.

— Как всегда, уже ничего не купишь. Вот, ты молодец. Достал же мандарины где-то, — похвалила меня мама Жени.

Конечно, Серёжа, молодец! Очередь занял со вчерашнего дня ещё и то, пришлось протискиваться мимо студентов.

Суббота 31 декабря выдалась снежной. Для меня это первый раз, когда отметить получается такой большой компанией. В прошлой жизни я помню только условные застолья с моим дядей и его пассиями. Было их у него предостаточно.

На кухне подготовка шла полным ходом. Припрягли даже Константина Юрьевича чистить картошку. От моей помощи отказались. Женская половина предложила мне пройти в зал, и это немного расстроило отца семейства. Он думал, что сможет разделить со мной всю тяготу подготовки к празднику, но не случилось.

В углу, стояла настоящая новогодняя ёлка, увешанная стеклянными шарами и различными фигурками животных. Куда же без бумажной гирлянды от стены до стены, дождиков, мишуры и лавсановых фонтанчиков. И венец всего этого большая красная звезда на макушке и фигурка Деда Мороза, стоящая у основания. В моём возрасте уже не должны так радовать все эти прелести, но сегодня как-то хочется ощутить заново этот праздник.

У окна на небольшом столике красовался огромный телевизор в корпусе, стилизованный под дерево. Под динамиком, над ручкам и настройки качества изображения надпись «Электрон-714». Названия у наших отечественных телевизоров, прямо скажу, как у сверхсекретного оружия.

— Сережа, только аккуратнее переключай программы, чтоб не пришлось плоскогубцы доставать, — крикнула мне Наталья Александровна с кухни.

— Да тут захочешь, не сломаешь, — тихо сказал я, включая телевизор. Спектакль «Белоснежка и семь гномов», конечно, и хорошо поставлен, но может, что другое есть в наличии? А ничего не было больше. Пока искал себе подходящий канал, ещё и ручку переключения навернул.

— Допереключался? — спросил стоявший в дверях зала Константин Юрьевич.

— Прошу прощения. Сейчас сделаю, — сказал я, пытаясь вставить ручку обратно.

— Эх, а тебе ещё самолёт доверяют. Ты с переключалкой не справился.

— Так-то самолёт, а здесь ящик с кнопками и те наладом дышат, — парировал я. — На соплях же держится.

— А где ж ты видел другие телевизоры? Как тебе люди будут переключать программы и картинку настраивать?

Знал бы он, что через несколько лет с дивана можно будет управлять всей этой говорящей коробкой. А через 40 и нажимать уже не всегда придётся, когда у тебя есть «Алиса» и другие умные устройства.

К вечеру Наталья Александровна и Женя нарядились в красивые платья. На моей девушке было так называемое платье-трапеция зеленого цвета, а её мама предпочла кримпленовое. Я себя прекрасно чувствовал в своей курсантской форме, чего не скажешь про Константина Юрьевича. Его одели в белую рубашку в красный горошек, ещё и заставили надеть бабочку. Смотрелся он конечно шикарно!

Оценивая содержание новогоднего стола, мною был сделан вывод, что основные блюда дошли и до нас. Традиционный варёный картофель с лучком. Всегда думал, что готовят это блюдо на застолье, чтобы не заморачиваться сильно — закинул и сварил.

Основной салатный набор тоже не претерпел изменений — сельдь под шубой, оливье и, вошедший в моду, если верить Жене, салат «Мимоза». И куда же без моего самого «любимого» блюда — холодец в стандартной железной прямоугольной посуде, бережно принесённый мной с балкона. Вот с этим деликатесом у меня совершенно не сложились отношения.

— Как ты не ешь холодец? Надо попробовать, Сергей, — настаивала мама Жени. — Костя, а ну скажи ему!

Отец семейства слишком глубоко погрузился в просмотр балета на льду, идущего по телевизору, что чуть не выронил вилку с наколотым кусочком «Докторской» колбасы.

— Сергей, надо попробовать… Ну, не настаивайте. Парень не хочет, тогда я…, — не растерялся Константин Юрьевич, потянувшись за холодцом двумя руками.

— Костя! — предостерегла Наталья Александровна его от необдуманного поступка — положить себе добавки сверх нормы. Юрьевич, как я заметил, холодец потреблял очень охотно. Под водку с неофициальным названием «коленвал», видимо, хорошо заходит. Такое название объяснялось ступенчатым расположением букв слова «Водка» на этикетке.

— Серёжа просто стесняется, — сказала Женя и наложила мне небольшой кусочек. Давно меня не беспокоила память Родина-предыдущего, но сейчас она подсказала мне, что замороженное свиное желе он кушал с большой охотой.

И как показали мои вкусовые рецепторы не зря! В течение нескольких минут, мы вместе с отцом Жени «прикончили» холодец, чем рассмешили женскую половину.

— Так, скоро поздравление будет. Сергей, пойдём, поможешь с шампанским, — сказал Константин Юрьевич и повёл меня на кухню.

С бутылкой «Советского» отец Жени возился очень долго. Всё не получалось у него содрать этикетку, чтобы добраться до пробки.

— Сергей, я должен тебя спросить, прежде чем ты уйдёшь, — сказал Константин Юрьевич.

— Вы меня уже выгоняете?

— Нет, нет! Как же мы можем? — сказал он, добравшись наконец до проволоки, которая сдерживала пробку. Опасно он держит так бутылку, направляя её прямо себе в нос.

— Константин Юрьевич, вы…

— Меня послушай. Ты хороший парень, но ведь Женя и Лёша так любили друг друга, — перешёл он на шёпот. Совсем не вовремя мужик завёл эту шарманку про Баля. В любой момент пробка вылететь может.

— Вы сами в это верите?

— Конечно. Я знаю, сколько они гуляли и с нами и без нас. А потом поссорились. Не по твоей вине, случайно? — с укором спросил Юрьевич. Ещё пару размотанных витков и пробка точно вмажет ему. Интересно, каким словом будет он вспоминать Баля тогда?

— Я не разлучник, если вы об этом. И не переживайте по поводу ваших…, — меня снова перебил папа Жени, начав рассказывать как всё было замечательно, пока меня не было. В этот момент проволока практически ослабла. Раздался хлопок и звук удара фарфора.

— У вас всё хорошо? — крикнула Наталья Александровна из зала.

— Да, всё хорошо, — ответил я, не сводя глаз с Константина Юрьевича. Он явно не ожидал, что настолько быстро у меня получится отклонить в сторону бутылку. Пробка попала в стоящие кружки на полке.

— Хорошая реакция, Сергей, — сказал отец Жени.

— Спасибо. Берегите нос, Константин Юрьевич. А про Баля забудьте, он не достоин вашей дочери. Это не тот человек, каким его видите вы. Со мной ваша дочь будет самой счастливой. Верьте мне.

— С такой реакцией, я, во что угодно поверю.

Новогоднего обращения, как такового, не было. В те годы страну поздравлял, зачитывая поздравления лидеров СССР, знаменитый диктор и ведущий Игорь Кириллов.

А через пять минут начался традиционный «Голубой огонёк». Приятно видеть, что по телевиденью показывают сидящих в зале не только звёзд, но и приглашённых военнослужащих, космонавтов и простых граждан, которые не меньше элита, чем звёзды эстрады. В своём времени я такого не увидел. Может сейчас начали приглашать?

Когда родители ушли спать, мы ещё долго смотрели отечественные музыкальные номера. А потом начались «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Оказывается не такой уж и «железный занавес» был, поскольку показывали иностранных музыкантов и песни их крутили.

Наутро мне нужно было прибыть в расположение. Несмотря на то, что я был в отпуске, из училища не уезжал. Такое вот увольнение с ночевкой мне выделили в награду за отличную сдачу сессии и по личному разрешению генерала Крутова.

В оставшиеся дни отпуска спокойно уходил до вечера. Парни, проводившие каникулы в казарме мне позавидовали, хотя каждый из них постоянно ходил в такие увольнения нелегально. Забор преодолевать умел каждый. Однако их пребывание в расположении вызвано иной причиной, нежели моё личное желание не покидать Белогорск. В названии этой причины лишь три буквы — ПЗО.

В прошлом году наш зимний отпуск выпал на начало весны и не так было обидно в него не уехать. Сейчас же второй раз подряд остаться в казарме, практически «на сухую», когда вся страна и твои однокашники отмечают Новый год со всеми его атрибутами — это фиаско! И чем дольше ты будешь пересдавать экзамены, тем меньше у тебя шансов ощутить тот самый воздух свободы.

В один из вечеров, Женечка предложила поход в кино. Репертуар на начало года не пестрел легендарными картинами. Повторяли прошлогодний «Служебный роман», но Женя сказала, что мама ходила с папой на него и им не очень понравилось.

Сначала Костян забраковал его на этапе афиши. Теперь вот более старшее поколение не оценило. Удивляет, как через пару десятков лет этот фильм разойдётся на цитаты и его станут пересматривать по несколько раз в год.

Зато, очень захотелось моей девушке посмотреть «Мстителя». Изначально подумал, что кудесники со студии «Марвел» начали снимать своих не унывающих, вечно побеждающих и практически никогда не умирающих, супергероев намного раньше, чем я это помню.

Но это оказался индийский фильм с криминалом, песнями, танцами и невероятно громкими ударами в драках.

— Я на «Зиту и Гиту» раза три ходила, а парашютистки Света и Наташа и все пять раз. Они каждый фильм из Индии смотрят и мне рассказывают…, — говорила Женя, когда провожал её до дома. Время уже поджимало, и я не укладывался в отведённый мне рубеж прибытия до 21.00. Как назло на КПП стоял сегодня в наряде целый сержант Баля. Главное не зацепиться с ним по какой-нибудь ерунде. Меня и так старшина отпустил с возвратом до 20.45.

— Папа теперь про тебя только и спрашивает. Когда ещё придёшь? Как у тебя дела? Готовишься ли ты к следующему семестру? — говорила Женя, когда мы шли через парк.

Странно, но в этот момент ко мне вернулось ощущение, которого не было с войны в моей прошлой жизни. Говорят, что оно вырабатывается годами — чувство, что на тебя смотрят, будто в прицел. Пристально следят за твоими шагами и следуют по пятам.

— Это у него после случая с бутылкой, наверное, такая любовь открылась, — сказал я, пытаясь как можно скрытно посмотреть по сторонам. В тёмном парке сейчас тяжело кого-то увидеть среди деревьев, а по освещаемым дорожкам преследовать вряд ли кто будет.

— Да, да! Мама до сих пор смеётся, что хотела бы ещё раз посмотреть, как папа ругается на шампанское. Он уже пару раз получал пробкой в нос.

— Правда? — удивился я.

— Да. Без переломов, но нос распухал. Кровь шла, и приходилось ему отменять занятия в институте.

Около подъезда, мы поцеловались с Женей, и я уже собирался стартовать в училище, но она меня остановила.

— Возьми это. Чтоб всегда я была с тобой, — сказал она, и дала мне небольшую фотографию размером, наверное, 6х9.

— Спасибо, а когда она была сделана? — спросил я. На снимке Женечка в бирюзовом платье на фоне сцены в своём институте. Слегка натянутая, но такая искренняя улыбка, и во взгляде наивность и доверчивость. — Не в тот ли самый…

— Литературный вечер по Лермонтову. Я долго думала, отдавать тебе её или нет. Пускай будет, чтоб я за тобой всегда следила, — сказала она и чмокнула меня в губы. — Опоздаешь в училище.

— Бегу, мой генерал! — сказал я и сорвался с места в сторону КПП. Через пару кварталов, оценил время и понял, что есть возможность пройтись. Да и тротуары скользкие. Не хватало ещё навернуться.

Фотографию так и не убрал в карман, продолжая рассматривать свою девушку. На обороте красивым почерком написано — «Приснятся мне твои глаза… любовь проснётся, и захочет с тобою быть всю жизнь, всегда».

— Строчки из стихотворения Лермонтова, — сказал я вслух и убрал фотографию во внутренний карман. — Вот Женька!

Похоже, Серый, любовь к тебе пришла! А ты всё Бардину заявлял о привычке и мелкой влюблённости. Сам же и попал в эти сети. Да и пусть так!

В паре сотнях метров от меня уже виделся угол училищного забора и фонарь над КПП. Время было впритирку, но ничего страшного. И чего я так переживаю, что меня накажет старшина? Отработаем наряд или два вне очереди. Все опаздывают и на большее время, а я чем хуже.

И в этот момент мне мощно прилетело по голове, а в нос ударил запах водки. Руками попытался ухватиться за что-нибудь, но на ногах устоять не смог. Передо мной мелькнул чей-то силуэт в лунном свете, и резко стало темнеть в глазах.

Странное ощущение, будто ты паришь над землёй. Голова совсем не держится на своём месте, так и просится скатиться вниз. Ещё этот запах водки, боль где-то в районе макушки и за что-то постоянно цепляющееся ноги.

— Может, встанешь, а? — крикнул мне кто-то в правое ухо. Глаза вроде открыл, но вокруг всё расплывчато, только виден едва пробивающийся свет.

— Браток, ножками своими идём! Надоело тащить тело твоё, — а это уже было сказано в левое. Постепенно стал ощущать, что меня кто-то держит подмышки и волочёт.

— Я его сейчас брошу. Устал. Давайте оставим его и машину вызовем?

— Есть же вроде возможность?

— Отставить, ныть! — рыкнул на моих сопровождающих третий. — В комендатуру сказал. Там с ним разберутся.

Вот это да! Голос этого парня мне был знаком не понаслышке. Сам Швабрин, или просто Швабра. В учебном полку мы с ним очень сильно не поладили.

— Сам… сейчас, — прошептал я, постепенно вставая на ноги. Голова ещё кружилась, но ориентировку я восстановил, а видимость происходящего вокруг улучшилась.

Передо мной стоял Швабрин в погонах старшего лейтенанта и с красной повязкой начальника патруля.

— Ну что, Родин скажешь? Пьяный и рядом с училищем разлегся. Совсем чуть-чуть не дошёл. Теперь мы тебя на гауптвахту определим. А как отсидишь, тебя ждет неприятный разговор в кабинете начальника училища. Но недолго. Тебе ещё в войсках дослуживать придётся, — сказал он, напяливая на меня шапку. — Носи сынок! — сказал он и слегка придавил её, нажав на больное место на голове.

— Товарищ старший лейтенант, меня по голове ударили, — сказал я.

— Ерунды не говори. Ещё скажи, что тебя потом и водкой специально облили. Какую пил, кстати, помнишь?

— На голову посмотрите. Там синяк или рассечение должно быть…

— Синяк, рассечение, шишка. Не ври, курсант! — перебил меня Швабрин. — Давай в комендатуру. Ещё рапорт писать на тебя.

— Товарищ старший лейтенант, так вот же у него кровь, — сказал один из сопровождающих меня патрульных, курсант первого курса, если судить по курсовке на шинели.

— А кто ему виноват, что он прилёг отдохнуть неудачно? Нечего было нажираться, как свинота. В комендатуру сказал!

Швабрин шёл немного впереди, и была возможность пошептаться с парнями.

— Как нашли меня? — спросил я, поправляя воротник шинели и застёгивая пуговицы.

— Шли, патрулировали. Смотрим, ты лежишь в кустах и стонешь что-то не связное. В руках горлышко от бутылки и стёкла вокруг, — шепнул слева от меня.

— А старлей сразу тебя узнал, и разбираться не стал. Мы сначала говорим, мол, не похож ты на пьяного, хоть и водкой несёт за километр. Он и слушать не стал. В чувство ты не приходил, поэтому и спросить нельзя было, — продолжил второй.

— Меня огрели бутылкой, и отключился я. Видели кого-нибудь, чтоб убегали?

— Неа. До КПП далеко было. Да и не увидели бы они. Там ещё сегодня наш замком взвода в наряде Баля. Скверный тип!

— Да… он тот ещё крендель, — сказал я, проверяя карманы. Денег мне не оставили, все четыре рубля вытянули и сколько-то копеек. Документы на месте. Жетончики на секретные тетради тоже и ещё пара нужных бумажек. Расческу с платком увели, но не велика потеря. Стоп! Нет у меня фотографии Жениной. Фотку-то зачем прихватили, козлы?!

— Мужики, фото рядом со мной не было там? — спросил я, но вышло громко, и Швабрин обернулся назад.

— Рот закрыл! Молча, идём. Будет у тебя сейчас время поговорить, — рыкнул старший лейтенант.

Первокурсники повертели головами в знак того, что ничего такого не находили. Однако, сейчас совершенно не до расследования. Надо как-то выпутываться.

Отсутствие запаха алкоголя изо рта тоже не самое хорошее алиби. Да и кто меня сейчас слушать будет.

В комендатуре нас встретил дежурный. Рослый капитан, которого я как-то видел в нашем полку. Швабрин ему во всех красках описал свой «подвиг» по поимке нарушителя, то есть меня. Не забыл внести свои пожелания по поводу отправки меня на учёный совет училища.

Сначала вспомнил, как это все происходило в Армии России. На «губу» под арест меня могли бы поместить только, соблюдая кучу всяких нормативных правил. Основаниями для приема военнослужащих на гауптвахту и их содержания там являются оформленные в установленном законодательством порядке документы: протокол задержания, решение суда и ещё парочка бумажек. В общем, военная полиция должна работать в этом отношении.

Но я же в Советской Армии. Здесь проще. Командир роты на пять суток может своим решением отправить под арест, а вышестоящие начальники и на больший срок. А там, как себя будешь вести. Могут и добавить.

— Старлей, ты чего его приволок сюда? — спросил капитан с отчётливым украинским говором. — Патрульные, в комнату греться, а вы вдвоём со мной.

После того, как мы зашли в дежурку, рослый капитан закрыл дверь на защёлку, включил свет и указал мне на стул. В свете лампы я смог осмотреть себя. Шинель был в каплях крови и ужасно пах водкой. На морозе на так сильно не бил в нос этот запах. Я попробовал снять шапку, но она слегка прилипла к моей голове. Когда потянул, кожу начало щипать.

— И это по-твоему он просто упал? Ему в милицию надо показания давать. Дыхни на меня? — сказал капитан и наклонился ко мне. — Изо рта не пахнет.

— Не пил я. Есть же у вас освидетельствование какое-нибудь? — сказал я, прикладывая руку к макушке.

— Мне и без анализов понятно, что ты не пьяный, а в глубоком нокауте. Свободен, старший лейтенант, — сказал капитан.

Швабрин попробовал что-то возразить, пригрозил рапортом на имя замполита и всеми правдами и неправдами добиться моего наказания.

— Ты ещё здесь? Выйдите, товарищ старший лейтенант, — сказал капитан и Швабрин, не сразу справившись с защёлкой, вышел и мощно хлопнул дверью.

Капитан достал из портфеля небольшой кипятильник, налил в кружку воды из трёхлитровой банки и включил нагреватель в розетку.

— Чаю будешь?

— Спасибо, товарищ капитан, — сказал я, продолжая ощупывать голову.

— Сейчас попьёшь и согреешься. Рану не трогай, в госпиталь тебя отправлю. Полежишь, подлечат, милиционеры показания возьмут с тебя, и будешь учиться дальше, — сказал он, присаживаясь на стул за своим рабочим местом. — Да и давай без звания. Увольняюсь я в запас скоро, так что буду я теперь Александр Петрович.

— Очень приятно. А почему увольняетесь?

— В школу испытателей пойду. Потом на завод устроюсь пилотом.

— И думаете получится? Вот так просто? — удивился я.

— Дорогу осилит идущий! — сказал Александр Петрович, и поднял трубку телефона. — Звоню в училище или как?

Позвонить дежурному, значит начать разбирательство и всё такое. Тем более, это удар по голове, положат в госпиталь, потом ещё заставят осмотры проходить. Связываться с врачами сейчас, когда меньше чем через два месяца лётная практика совсем не хочется?

— Александр Петрович, а вы не против, если я своему человеку позвоню и он решит мой вопрос?

— Давай. В больницу, как я понял ты тоже не поедешь? — спросил капитан.

— Так точно.

В голове была мысль позвонить только одному человеку — Нестерову. Он и с училищем может связаться. Время ещё есть, пока дежурный по училищу не проверил казарму. Главное, чтобы Николаевич не занимался «готовкой» со своей медсестрой Ириной.

— В комендатуре? С тобой вообще не соскучишься Родин! Давай, сиди там. Я пока решу вопрос с училищем. Кто там дежурный? — говорил в трубку Петр Николаевич, когда я дозвонился до него.

— А как ваша… — повернулся я к Александру Петровичу, чтобы спросить его фамилию.

— Пелих, пока ещё капитан Пелих, — сказал дежурный.

Пока говорил его фамилию, чуть трубку не выронил из рук. Надеюсь, это было не так заметно со стороны, поскольку невозможно иметь столько совпадений в этой новой жизни.

Александр Пелих, будущий заслуженный лётчик-испытатель. Освоил огромное число типов воздушных судов и провёл в воздухе несколько тысяч часов. Он будет испытывать МиГ-21 и МиГ-23, а затем и МиГ-29, и ещё много чего. Будет представлять наши образцы на множестве международных авиасалонах и выставках. В 1998году он будет удостоен звания Герой Российской Федерации за мужество и героизм, проявленные при испытании новой авиационной техники. К сожалению, в 2008 году он скоропостижно скончается.

— Петя, это Саня Пелих, — сказал капитан, когда я передал ему трубку. — Да, да, Швабра, утырок, его привёл. Я понял тебя, всё сделаем. Передаю обратно, — сказал Пелих и вернул мне трубку.

— Алло, Сергей, сейчас тебя до госпиталя подкинут, а я встречу…, — начал говорить в трубку Нестеров.

— Зачем? Потом проблем не оберусь с врачами. Обследование на обследовании будет, — сказал я. — Тут лётная практика на носу, а вы меня в больничку.

— Ты немного гонор прибери свой. Голова это тебе не мужской «прибор». Ей думать надо.

— Так я ей и думаю, Николаич. Может, Ирина Сергеевна мне голову обработает и всё, а в долгу я не останусь. Буду должен, как земля колхозам, — сказал я, но Нестеров хорошенько сматерился в трубку, упрекая меня в упёртости.

— Пример Крутова тебя ничему не научил? Вот он также, не долечил в своё время какую-то болячку, сердечко и подвело в самый неудобный момент. А у тебя голова! Перегрузку не выдержишь, и что угодно может случиться в полёте.

Думаю, что прав Николаевич. Пускай уже лечат. Здоровье не купишь.

На дежурном УАЗе меня доставили в госпиталь, где меня ждали Нестеров и его Ирина.

Чуть больше полугода прошло, как я лежал здесь после посадки в поле. Ничего не поменялось. И даже дежурный врач встречал меня тот же. Виктор Анатольевич всё также причмокивал языком, осматривая меня.

— И что вы всё ходите. Только топчитесь у меня тут в коридоре! Чего не спится? — ворчала, как и в прошлый раз уборщица.

— Зоя, не бухтите. Не могу понять я молодого человека. Где вы такую травму получили? — спросил врач.

— Виктор Анатольевич, я сейчас закончу, и вы его опросите, — сказала Ирина Сергеевна, обрабатывая мне рану. Щипало ужасно, когда она мазала меня йодом.

— Не отвлекайтесь Ирочка. Вы йодиком побольше мажьте, — сказал доктор. — Милок, так как вы такую травму получили?

— По голове… ай! — воскликнул я, когда Ирина надавила мне на место удара.

— По голове бордюром схлопотал. На льду поскользнулся, раззява, и головой приложился. Здорово так шандарахнулся, что и не помнит почти ничего, — сказал Нестеров, опережая мои объяснения.

— Ирочка, как закончите вы его в травматологию. В училище сообщим, что и как было. И так испачкали свой шинель? Что за молодёжь пошла в армии. Вот помню, как в 44 м году, мы видели…

Столь интересный рассказ пришлось пропустить, чтобы быстрее попасть в палату. Теперь, надеюсь, что Николаевич нормально всё разрулит со всеми инстанциями и меня обойдёт стороной разбирательство.

На следующий день ко мне пришёл капитан Витов с задачей взять объяснительную. Он сказал, что ему поручено собрать все материалы по этому инциденту.

— Пока лечись и выздоравливай, — сказал он после получения всех показаний от меня. — Может, что-то есть без протокола?

— Нет. Всё изложил на бумаге.

— Как знаешь. Не знаю, что вы там задумали с Нестеровым и как он оказался здесь первее нас, но лучше тебе сказать правду. Генерал Крутов со своим заместителем и замом по лётной подготовке сейчас в отъезде и за него остался Борщёв.

— И что он?

— У него прям огромное желание дождаться твоего возвращения и провести с тобой беседу. Так, что будь готов отвечать на вопросы, — ответил Витов перед тем, как выйти из палаты.

Рана затянулась в течение трёх дней, и меня решено было отправить в училище. Там уже, я почувствовал себя неким селебрити. У меня спрашивали буквально про каждую секунду.

— А лица? Ты и не понял, кто это тебя пришиб? — спрашивал Макс, когда я пришёл в казарму.

— Нет. Темно, да и со спины били.

— А кто тебя нашёл? Нестеров? — продолжил меня спрашивать уже Артём.

— Не поверите — Швабра с патрульными. Он ещё хотел меня посадить на «губу».

В этот же день я был вызван в кабинет к Борщёву. Представлял меня командир батальона подполковник Мацков. Перед ним было несколько объяснительных, в которых всё указывало на несчастный случай.

— Что-то ещё можете сказать, Родин? — спросил Борщёв, продолжая заниматься какими-то бумагами. Он и Мацкова не слушал, пока тот докладывал ему по мне.

— Никак нет, товарищ полковник.

— Знаете, а у меня есть иное мнение. Ни в коем случае, не хочу сказать, что вы врёте, но смутные сомнения есть. Я ещё раз спрашиваю — что-то ещё можете рассказать? — спросил Борщёв, откладывая в сторону все бумаги и убирая в нагрудный карман рубашки ручку.

— Никак нет, товарищ полковник, — ещё громче повторил я.

— Хорошо. Александр Васильевич, оставьте нас двоих. Есть мне, что обсудить с этим курсантом, — сказал Борщев, и комбат спокойно покинул кабинет. — У меня есть вот такая бумага со свидетельствами старшего лейтенанта Швабрина, товарищ Родин.

Борщёв взял листок и зачитал писанину Швабры. Старлей, всё-таки, написал что хотел. И дежурного в комендатуре сюда припряг и, даже, курсантов, которые были с ним в патруле, выставил сочувствующими мне. Мол, пытались помочь сбежать, помогая встать на ноги. Отдельной строкой нужно выделить, как Швабра определял степень опьянения.

— «Курсант Родин не стоял на ногах и не пытался принять вертикальное положение» — как мне прикажешь это понять?

— Виноват, товарищ полковник, может у товарища старшего лейтенанта проблемы с фантазией. У меня бы точно случились, если столько употреблять как он.

— Отставить! Имей уважение! Иначе не посмотрю на твой орден, — резко сказал Борщев и откинул в сторону рапорт Швабрина. — Что мне с тобой делать? Мне следует поверить в написанное старшим лейтенантом или нет?

— Вам решать, товарищ полковник.

— Если всё верно раскрутить, ты отправишься в войска, несмотря на свою награду и отличную учёбу, Родин, — сказал Борщев, еле сдерживая лукавую улыбку.

Думаю, что захотел бы, давно уже всё раскрутил. И комбата зачем-то попросил выйти. Темнит, товарищ полковник! Опять ему где-то рекламу надо сделать у корреспондентов?

— Товарищ полковник, вы что-то хотите мне предложить?

— Родин, вы оборзели совсем? Забыли, где находитесь? — воскликнул Борщёв и резко встал со своего места. И как ему удается постоянно держать такой багровый оттенок на лице? — Сейчас на «губу» поедешь, и у тебя будет время вспомнить!

Вот чего хорохорится? Понятно, что цену набивает. Сначала грозился отчислить. Хотел бы, давно уже отчислил, да не за что пока. Теперь вот снизил цену до гауптвахты. Вполне вероятно, что могу прямо из кабинета туда отправиться за нетактичное поведение с начальником. Давайте уже, товарищ Борщев, предлагайте, что там у вас.

— Так что Родин, выбирай, прощаемся мы с тобой или на губу едешь? — спросил полковник, подойдя ближе.

— Никак нет, товарищ полковник.

— Ну, вот это уже другой разговор, курсант! Скоро у вас лётная практика. Будешь ты там под чутким контролем товарища Нестерова снова. С Добровым будешь иметь дело обязательно, это я тебе устрою. А мне от тебя необходимы твои глаза и уши.

Он мне что стучать предлагает?! В сексоты меня отправить собрался! А ни послать бы мне вас на хрен, товарищ Борщёв!

— Что скажешь? Я вот эту бумагу в стол подальше положу, — указал он на рапорт Швабрина. — А ты мне его отработаешь. Есть возражения?

И ведь понятная схема вырисовывается. Судя по всему, есть ось Нестеров — Добров — Крутов.

Начальник училища висит на волоске ввиду своего здоровья, но, возможно, ещё бодается с медициной и не факт, что уйдёт. Иначе бы Борщёв не переживал бы. Его итак прочат на место начальника. Тем более конфликт между ними подогрет выговором Швабре. Может, и то интервью было своего рода предвыборного ролика для Борщёва?

В полку у Доброва не всё гладко. Два инцидента, один из них и вовсе с внуком маршала Батицкого. Стул под ним тоже шатается. Видимо, не зря приезжал Василий Котлов. Наверное, прикрывал Геннадия Павловича в период работы комиссии. В смещении Доброва заинтересован Граблин.

Ну и напоследок, Нестеров. Тут всё понятно. Николаевич хороший лётчик с не самой хорошей репутацией. Постоянно ставит на место Швабрина и конфликтует с Граблиным. Уйдёт со старшего лётчика — освободит дорогу Швабре. Ну а дальше, как пойдёт у старлея.

Игра престолов, едрёна вошь!

— Родин! Чего задумался? На «губу» поедешь или как? — спросил Борщев, помахав перед моими глазами рукой.

— Викторович! Ты тут? — послышался за спиной хорошо знакомый голос. Открылась дверь и Борщев выпрямился в струнку. В кабинет вошёл Крутов, одетый в генеральскую шинель стального цвета и с папахой в руках. — О, Родин, а вы что тут делаете? — спросил генерал, подойдя ближе к нам.

Не думал, что скажу, но сейчас я был рад видеть генерала Крутова. Судя по всему, он только что вернулся и сразу пришёл же на работу.

— Николай Евгеньевич, добрый день! — поприветствовал начальника училища Борщев. — Вот, провожу беседу с курсантом Родиным. Он будет представлять наше училище на тематическом вечере в кулинарном техникуме.

Во как быстро переобулся! Я сам поверил в то, что говорит этот красномордый полковник. Выставить его балаболом перед начальником? Так ведь обиду затаит, и будет гадить. Сомневаюсь, что Крутов поверит мне, а не своему заместителю.

— Вечер это хорошо. Сейчас, Родин, вы один из наших передовиков. Готовы к мероприятию? — спросил генерал.

— Так точно! Разрешите идти? — выпрямился я в струнку. Сейчас самое время ретироваться, методом исчезновения.

— Ожидайте возле моего кабинета. Мне с вами беседу нужно провести, — сказал Крутов и я направился к двери. — Максим Викторович, мне с вами переговорить нужно, — услышал я слова генерала перед тем как выйти.

Естественно, что «стукачом» я быть не хотел и ответил бы отказом на это «щедрое» предложение Борщёва. А если бы на моём месте был другой? Тот Серёга Родин, роль которого я сейчас исполняю. Как бы он поступил в сложившейся ситуации? Хотя… теперь уже не важно. К слову, я также не дал своего ответа товарищу полковнику. Стоял и думал над схемами, которые проворачиваются в училище. И ведь, скорее всего, есть те, кто согласились и продолжают «подпольную» работу на замполита.

Через несколько минут в приёмную вошёл Крутов, снимая на ходу свою шинель. В руках у него была синяя папка с документами и несколько исписанных листов. Те самые рапорта и объяснительные, что принёс комбат.

— Родин, какой раз встречаемся? — спросил Николай Евгеньевич, перекладывая на левую руку снятую верхнюю одежду и снимая серое кашне.

— Не считая вручения награды, пятый, товарищ генерал-майор.

— Много для второго курса, — сказал Крутов и поздоровался со мной за руку. — Здоровье как?

— Хорошо, товарищ генерал. А у вас?

— Хм… у кого с головой всё в порядке, на желудок не жалуется, верно Родин? Голова не болит-то у тебя?

— Никак нет!

— Вижу. Вот и береги её, а то поскальзываешься, падаешь, патрулю попадаешься, а потом вот… приходится тебе на тематический вечер идти. Верно?

Складно говорит Крутов. Как мне кажется, рассказал ему всё Борщёв. Возможно ли, что среди бумаг в его руке, замполит передал рапорт Швабрина. С другой стороны, у них дел что ли больше нет, чем с курсантом разбираться, который жив и здоров.

— Верно, товарищ генерал. Будем готовиться к вечеру.

— Иди и готовься, — сказал Крутов и пошёл к двери своего кабинета.

— Есть! — ответил я и направился на выход из приёмной. За спиной послышался скрип открывающейся двери и шелест сминания бумаги.

— Родин, — окликнул меня генерал, когда я готовился открыть большую стеклянную дверь. Повернувшись, в руках Николая Евгеньевича увидел свёрнутый большой комок бумаги. Той самой, на которой были написаны объяснительные и рапорта. — Со здоровьем не шутят. У него нет чувства юмора, понял?

— Так точно!

Кафедра Марксизма и Ленинизма, оказывается, основательно готовилась к этому вечеру в техникуме кулинаров. Очень много было желающих попасть туда, особенно с первого курса. Парни давно уже в училище и отпуск им светил только в конце зимы. А потом они попадут на первую в их жизни лётную практику. Теперь уже к нам подходят и спрашивают, как было на полётах в полку Доброва.

Полковник Стальнов, как основной организатор таких мероприятий, вызвал меня к себе на самостоятельной подготовке.

— Родин, Лермонтов теперь не нужен. На занятиях ты хорошо высказываешься и речь у тебя поставленная. Теперь и на вечере нужно выступить достойно.

— Понял, Лев Яковлевич. А тема-то какая выступления? — спросил я.

— Ой, сейчас… план где-то был, — сказал Стальнов, шелестя листами бумаг. — Так, тема… «Профессия — родину защищать!»

Мда, и зачем нужно рассказывать в кулинарном техникуме о военной профессии? Кому это там интересно?

— Разрешите, товарищ полковник? — заглянул в кабинет очень «приятный» мне курносый человек.

— Сержант Баля, проходи. Знаком с товарищем Родиным? — представил меня Стальнов.

Да что ж так везёт мне на Лёшу! Постоянно мелькает! В этот раз рукопожатием со мной решил не обмениваться, хотя, ради приличия и сокрытия нашей неприязни, я руку свою протянул.

— Знаком, Лев Яковлевич. Виделись… и не раз, — сказал Баля и встал рядом. Так и не ответил он мне взаимностью на протянутую мной руку.

— Прекрасно, а почему не здороваетесь с ним? — поинтересовался полковник у Баля.

Мне кажется, что сейчас от злобы у него ямочка на подбородке выпрямится, от того как он надулся. Рукопожатие выдалось весьма крепким. Качается Лёша, что ли?

— Баля ты старший от первого курса, а Родин пойдёт с нами для подстраховки. Если вдруг твои бойцы начнут плавать на выступлениях, он подстрахует.

— Товарищ полковник, у нас хорошая подобралась группа. Все отличники и много всего расскажут. А курсант Родин может отдохнуть хочет в субботний вечер, — попытался отстранить меня Баля.

В любой другой ситуации, я бы с ним согласился. Только в субботу мне не светило увольнение и я уже отправил весточку с парашютистками Светой и Наташей своей Жене, чтобы ждала меня у кулинаров на вечере.

— Мне не сложно, Алексей. Перебьюсь с увольнением. Лев Яковлевич, это же очень серьёзная тема для обсуждения. Очень хочется поприсутствовать там. Тем более, что это указание полковника Борщёва мне присутствовать на этом мероприятии, — сказал я, вытащив тем самым свой главный козырь.

— Верно. Максим Викторович настоятельно рекомендовал брать тебя на все подобные мероприятия. Орден ведь, заслуженный у тебя! — сказал, радостно улыбаясь, Стальнов. Лёшу же, перекосило, только от одного упоминания о моей награде.

Наш тематический вечер проходил в актовом зале техникума и студенты к нему очень хорошо подготовились. Столы были выставлены большим прямоугольником с пространством для выступления в центре. На каждом месте было множество всяких печений, коржиков, пирожков и других вкусностей, а также несколько электросамоваров.

Вечер проходил оживлённо. Без той доли романтики, которая бывала на литературных мероприятиях. Полковник Стальнов, как всегда, отлучился для более приватной беседы с местными преподавателями. А вот среди учащихся и нас, курсантов, беседы не получилось. Больше ели и пили чай, чем общались. Может тема не зашла?

— Почему они все так молчат? — спрашивала меня Женя, сидевшая рядом со мной.

— Не знаю. Кушай печеньки. Вкусно же приготовили, — сказал я, отпивая чай из кружки.

— Ну, мы же не поесть пришли, — негодовала Женя.

— Я с тобой увидеться пришёл… ну и поесть, конечно. Наши осенью ходили сюда, так потом пузом к верху лежали полночи…

— Серёжа! — шикнула на меня Женя. — Как ты так можешь? Тебя отправили для выступления, а ты как… вон те, — кивнула она в сторону Лёши.

Баля вёл себя как барин на застолье. Вроде семья культурная, а он вообще с этикетом не дружит. То ногу задерёт, то толкаться и громко ржать начнёт со своими дружками из числа учащихся техникума.

Вообще, большая часть вела себя стеснительно. Тут вроде надо общаться, делиться впечатлениями и мнениями по обсуждаемому вопросу. А мы и, правда, только лопаем за обе щёки.

— А вам нравится? — спросила нас девушка, сидевшая рядом с Женей. — Мы, если честно, переживали, что не понравится вам.

— Всё очень вкусно, — сказала Женя. — А вы первый курс?

— Да. Вот и волновались, что… А у вас вот звезда какая-то интересная, — указала другая на мой орден. — Это награда?

— Ну… нет…, — начал я скромничать, но Женя решила меня опередить.

— Это настоящий орден Красной Звезды. Серёжа в прошлом году посадил самолёт в поле без колёс, — прорекламировала она меня.

— Так это были вы?! — удивился сидящий слева от меня учащийся с зализанными набок волосами. Небось, какой-нибудь комсорг, судя по тому, что он носит комсомольский значок. У других такого нет.

Не было у меня желания рассказывать об этом. Свою минуту славы я давно использовал, и находиться в центре внимания сейчас не собирался.

— Было дело, но это ж в прошлом году…

— Да разницы нет, это же очень интересно. Товарищи! — воскликнул зализанный и застучал ложкой по кружке. — С нами за одним столом настоящий герой! Помните случай с самолётом в прошлом году?

— Это между Сметановкой и Вороновкой? — спросил учащийся в узорном свитере.

— Да. Вот этот человек увёл тогда машину в сторону и благополучно приземлился на поле. Давайте, попросим его рассказать об этом.

И со всех сторон послышались одобрительные выкрики и аплодисменты. Даже курсанты, которые должны были всё знать по этому делу, поддержали этот порыв. Наверно, надоело просто так трескать печенюхи и пирожки.

После моего выступления все как-то оживились. Разговоры пошли на общие какие-то темы. Одним интересно как суп сварить, а другим как самолёт в воздух поднять. Женя разговорилась со своими соседками, а я продолжал ловить грозный взгляд на себе от Лёши.

Ну и потом начались танцы. Куда ж без них. Девушки засматривались на моих коллег и обсуждали, кого лучше пригласить на медляк. А вот парни, которых было явно больше девчат, составляли очереди, чтобы потанцевать с кем-то.

Свой кабинет наземной подготовки мы снова делили с группой Швабрина. Только теперь, он находился здесь и пробовал учить своих подопечных. К нему попали достаточно сильные ребята. В прошлом году они все самостоятельно вылетели в первых рядах.

— Программа курса следующая…, — зачитывал лекцию Швабрин, заставляя писать под запись выдержки из Курса учебно-летной подготовки.

Нестеров, дал нам задание и собирался покинуть лекцию. Он не понимал подобного формата обучения написания под диктовку, но с советами не лез.

— Уже хорошо, что Швабрин занимается со своими курсантами. Видимо, выговор от начальника училища повлиял на него, — шепнул он нам и направился на выход из кабинета.

— Товарищ старший лейтенант, а мы можем это всё сами написать? — спросил у Швабрина один из его курсантов, когда Николаевич закрыл за собой дверь.

— Умолкли! Не нравится здесь работать, пойдёте на аэродром. Там сортир не доделали техники, — ответил старлей.

— Иван Фёдорович, а почему техники только туалеты делают? — спросил Макс.

— Курков, заняться нечем? Я откуда знаю. Пьют, как не в себя, вот и комэска их отправляет на работу туда. Захотел помочь?

— Никак нет, — ответил Макс. — Нечестно получается просто.

— Что тебе не нравиться? Они технари! Обслуга! Это их работа нас обеспечивать. У тебя другое мнение? — рычал Швабрин.

Противно такое слушать в адрес техсостава. Конечно, не мог я не ответить на подобное хамство.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант! — сказал я, поднимая руку, когда Швабра закончил свою лекцию. Устал, наверное, Ванечка! Целых пятнадцать минут читал!

— Нет, Родин. Некогда мне с тобой разговаривать.

— А я всё-таки спрошу. Вы сможете нас научить самолёт готовить к вылету? Просто нас не учит Петр Николаевич, как правильно машину с аэродромному источнику питания подключить или как двигатель снять…

— Ты придурок или смеёшься надо мной, курсант? Профотбор ты как проходил?

— На первую группу вроде прошёл. Так можете научить или нет? Просто вы так говорите откровенно о техсоставе, будто они и не нужны в авиации, — сказал я.

— Тебе это зачем? Не знаю я, как техники это делают…

— Поэтому, их нужно уважать. Это люди и без них мы с вами никто. Самолёт сам не заправится и не обслужится, без аэродромщиков не будет полоса поддерживаться в нормальном состоянии, а про группу руководства полетами и пункты наведения я вообще молчу…

— Вот и заткнись! — крикнул Швабрин. — Видать, слабо тебя по башке ударили. Разговорился! Сядь и молчи.

Я решил подчиниться, поскольку мне стало понятным кто передо мной. Типичная заносчивая личность, которая строит из себя непонятно кого. Да и пусть у него всё будет хорошо.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите крайний раз обратиться? — спросил я, чем вызвал мелкие, едва слышимые смешки моих товарищей. Швабрин уже собирался выйти из кабинета, но остановился. Надо было видеть, как его лицо перекосило от злобы.

— Ну, что?!

— Я не сказал вам спасибо за то, что вы мне жизнь спасли. Если бы не вы, я бы замёрз там, на улице и…

— Родин, иди на хрен! — воскликнул Швабрин и выскочил за дверь.

Период наземной подготовки пролетел очень быстро. Однако вырисовалась одна маленькая проблема — двое парней из моей группы никак не могли сдать зачёт новому штурману эскадрильи.

Включал он сдачу инструкции по производству полетов в районе аэродрома, а также карты района полетов. Только нужно было не просто показать на ней элементы структуры воздушного пространства, высотные препятствия, характерные ориентиры и остальные отдельно стоящие деревья в радиусе 300 км от контрольной точки аэродрома, а всё это надо нарисовать по памяти.

Если в прошлый раз, как-то всё прошло на «пол шишки», так сказать, то теперь надо было сдавать по-взрослому. Похоже, что новый штурман эскадрильи оказался другом Швабрина. Да у них даже выражение лиц одинаковое!

Мы с Максом как-то проскочили. Ко мне, видимо, придраться не к чему было. Макс — командир группы, а им бывали послабления. Да и он сам достаточно хорошо знал штурманскую подготовку. А вот Костян и Тёма зависли.

Дело дошло до комэски. Зачёт им поставили, но авансом, а сам Ребров провёл разъяснительную работу так, как он умеет. В первый день полётов Тёма пересказал основные тезисы.

— Изрежу, как свиней! Ты чего такой неровный круг полётов рисуешь, Рыжов? Дальтоник, что ли? — передразнивал он Реброва. — Я обтекал в кабинете. Думал то ли смеяться, то ли плакать!

— Одним глазом надо было так, а другим по-другому, — сказал Макс, помогая техникам снимать чехлы с нашего борта.

— Штурмэска закусился в общем на нас. Есть слух, что они с Нестеровым где-то на пьянке чего-то не поделили, — говорил Костян, помогая технику убирать колодки.

Мимо шли к своему самолёту Баля со своей группой и инструктором. Естественно, что мы с ним обменялись «приветственными» взглядами.

— Засмотрелся, Родин? — спросил со спины Нестеров, когда я застыл перед посадкой в кабину.

— «Хороший» знакомый просто. Удачи хотел пожелать, — сказал я, садясь в переднюю кабину.

— Ага. Летом на лавочке он со своей бандой тебе тоже удачи желал?

— Запомнили, значит, товарищ майор. Я в руках себя держу, не переживайте.

— Если буду переживать, то и курить начну опять. Ты уж постарайся, чтоб так не получилось. Ирина меня убьёт. Читай карту перед запуском.

Вот и снова я на взлётной полосе. Запросил разрешение на взлёт, проконтролировал направление, закрылки во взлётном положении и рычаг управления двигателем перевёл в положение «Максимал». Разбег, на скорости 140 км/ч подъём носового колеса, а на 160 км\ч отрыв.

— Высота 20 шасси… убрано, — сказал я по внутренней связи Нестерову.

— Понял. Давай, как положено сегодня. Со всеми докладами и рассказами, что делаешь.

— Сопка, я 880й, на первом, 200, — доложил я руководителю полетами.

— 880й, первый, зона номер 4, 1500.

— 880й, понял.

Обороты 97 % и переводим самолёт в набор на скорости 350 км/ч. На каждые 1000 метров высоты «элочка» будет терять по скорости 10 км/ч, а значит нужно постоянно корректировать обороты и сохранять номинальный режим.

— Поддерживай обороты. Держи направление. Вспоминаешь ощущения от управления? — спрашивал по внутренней связи Нестеров.

— Напрягаюсь слегка. Пока не до конца вспомнил, — ответил я. Чувствую, что нужно было оставить ДСку на земле, а то немного сковывает движения. Хотя, иначе можно замёрзнуть. На высоте прохладно.

После занятия зоны, пошли крутить виражи с различными кренами. Вот тут уже я вспомнил, что такое летать по полной. Николаевич отслеживал, чтобы я не выходил за нормативы курса, но за ручку не хватался. Пару раз только дожал ручку управления самолётом на крене 60°.

— Держи, держи, а то размазанным получится. В первом полёте после перерыва так всегда. «Бочку» готов делать?

— Готов. Делаю влево. Скорость 350, обороты 97 %.

— Ручку на себя, «задир», угол 15°, и… ручку влево.

Ввел самолёт во вращение и внимание на горизонт. Крен 45° и немного отдать ручку от себя.

— Левая педаль, — слышал я подсказку Нестерова, но тут всё скоротечно. Примерно вся «бочка» занимает не более 4 секунд. Прошли перевёрнутое положение, нос держим от опускания ниже линии горизонта.

— Угол 40°, ручка слегка на себя и… органы нейтрально, — сказал я и отклонил педали и ручку управления в сторону вывода.

— Сойдёт. Давай на «боевой разворот».

Так мы и открутили в зоне первый «восстановительный» полёт после перерыва. На посадке почувствовал, что рано я поверил в свои силы.

— Выравнивай, выравнивая. Обороты, обороты, на «Малый газ». Держи нос и… опускаем. Нормально, но можно было лучше, — оценил мою посадку Нестеров. — Для перерыва пойдёт. Сел почти сам, но есть что восстановить.

Зарулив на стоянку, мы продолжили с Николаевичем обсуждение. Анализировать свой полёт очень важно, иначе в будущем эти ошибки могут перерасти в привычку и очень трудно будет отучиться от них.

— Есть момент, в котором тебя перевешивает вправо. У тебя, что гиря там привязана? — спросил Петр Николаевич.

— Нет. Однако, это требует проверки.

— Шутник! Отучиться надо от этого. В дальнейшем может помешать в полётах.

— Исправимся. Я помогать пошёл.

— Давай, а мне отлучиться надо. Закинь в кабину, — передал мне свой наколенный планшет и шлемофон Нестеров, а сам побежал в сторону КДП.

Пока мы готовили к повтору самолёт, подошли курсанты со второй эскадрильи. У них сегодня ознакомительные полёты и, наверняка, они хотели поделиться впечатлениями. Кто-то, конечно, утверждал, что сел сам и всё-такое, но это всё ошибочно.

От многих слышал, насколько инструктора могут аккуратно помогать в полёте. Ты даже можешь не почувствовать это. А как только перестают, сразу нарушается равновесие и приходится тебе искать баланс.

— Родин, в техники заделался? — послышался за спиной противный, но столь знакомый голос Баля, стоявшего рядом с левой консолью крыла, держа руки в карманах своей ДСки.

— А во второй не принято помогать? — спросил Макс.

— Есть кому помогать. У меня вылет щас. Отдохнуть надо.

— Ну, отдыхай, — сказал я и продолжил протирать фонарь кабины.

— Как голова, кстати? Последние мозги не вытекли? — снова попытался меня зацепить этот придурок. Я пропустил мимо ушей вопрос о том самом вечере возле училища. Пускай треплется! Быстрее выговорится и заткнётся. Явно ведь идёт на провокации.

— Нет в авиации слова «последний». Есть крайний, — сказал техник нашего самолёта. Невысокого роста солдат срочной службы заканчивал заправку топливом.

— Я вот тебя забыл спросить. Работай, душара! Ещё не отслужил столько, сколько я, — огрызнулся Баля, но техник оставил это без внимания, а только молча понёс шланг с пистолетом на колонку центральной заправочной станции.

— Шёл бы ты отсюда, Лёша. Тебе ещё к вылету готовиться, — сказал я, слезая с подножки самолёта. Мои ребята и техник отошли за отбойник, поэтому сейчас мы остались одни с Баля.

— Так как голова твоя? Не отупел после удара бутылочкой? — продолжал он свои попытки вывести меня из себя, не вынимая рук из карманов.

Вот те раз! Про удар бутылкой никто не знал. Ему могли сказать курсанты с его курса, но и они не могли знать точно. Я предполагал, что он может быть причастен, но… да бред! Баля в наряде был в тот вечер. Не мог он.

— Соображаю и тебе советую соображать отсюда побыстрее, — ответил я и собрался направиться к отбойнику, но Баля остановил меня.

— Погодь, уважае…, — вытащив руки из карманов, он схватил меня за ДСку. В этот момент у него оттуда и вывалилось кое-что.

Чуть дар речи не потерял, когда увидел, что именно выпало. Рядом с моим ботинком приземлилась та самая фотография Жени, которую она мне подарила. Я потянулся за ней, но путь моей руке преградил Баля, наступив на фото.

Получатся, это подобие мужского организма непосредственно причастно к нападению на меня, раз пропавшая в тот вечер фотка у него. Наверняка через своих дружков гопников действовал. Только бы не распустить руки!

— Отдай это мне, и я тебя не трону. Пока это просьба, — сказал я и выпрямился во весь рост. Как же хочется вмазать этому гнилому созданию!

— А что? — ухмыльнулся Баля, поднимая грязную фотографию. — Женька, как тебе? Хороша в кровати-то? Я сам пробовал, так что рекомендую эту шала…

Не успел он договорить, как я резко влепил ему пощёчину. Шлепок был отчётливо слышен. Кто-то кричал сбоку, чтобы я прекратил и отошёл.

— Ты перешёл все границы. Но, кроме как пощечины ничего больше не заслужил. Следующее слово в её адрес, и я отпечатаю у тебя на лице свой кулак. Ты меня услышал, — сказал я, но эта хитрая рожа только ухмыльнулась.

— Родин отставить! — кричал кто-то, но я был нацелен только на своего оппонента.

Почему он не уходит? Что он ещё задумал? Я же его сейчас изничтожу?

— Баля и Родин, прекратить! Ко мне, оба! — спешил к нам инструктор Алексея. Больше я не поворачивал головы и смотрел на своего противника.

— Серый спокойно! Отойди! — послышалось сзади.

— Дешёвка она, — сказал Баля, разрывая на несколько частей фотографию прямо у меня на глазах и бросив мне в лицо. — Она проститутка и шала…

Я не дал ему договорить и дважды мощно врезал кулаком в лицо. На ногах он не устоял, и рухнул на бетон. Сев на него сверху, я вколотил ещё несколько ударов, но желаемое количество мне не дали нанести. Кто-то вцепился в мою руку, и потащил назад.

— Родин, отставить! Под арест пойдёшь! А затем и вылетишь у меня с училища, — орал Швабрин, стоявший надо мной, пока меня держали, уложив на бетон. Извернувшись, я снова вскочил и направился к этому ничтожеству по фамилии Баля, чьё лицо уже изрядно кровоточило.

— Серый, отчислят же, — запрыгнул на меня Артём, пытаясь повалить.

— Отстань! — рыкнул я и шёл на Баля с верхом сидящим на мне Артёме.

— Серёга, брось! — встал передо мной Костян. — На меня смотри и успокойся!

Во мне было столько ярости и гнева по отношению к этому «недоразумению», ползущего по бетонным плитам, с разбитой рожей.

— Я на тебя рапорт напишу, Родин, — сказал Швабрин. — За что ты его ударил?

— Просто так ударил, товарищ старший лейтенант! С ума сошёл! — вопил Баля. — Я сам на него рапорт напи…

— Отставить, Баля! — крикнул на него один из инструкторов, прибежавший разнимать. — Что-то про девочку сказал, Федорович.

— И фото порвал её. Вон, смотрите обрывки, — показывал горсть маленьких кусочков фотобумаги тот самый техник-срочник.

— Это не повод! — рыкнул Швабрин. — Я напишу Родин, как было. Теперь тебя уже ничего не спасёт. Марш в казарму! Я доложу Реброву об инциденте.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Пишите что хотите, — сказал я и направился в сторону казармы.

— Серый! — кричал мне Макс, догоняя меня в районе отбойника. — Я с тобой.

— Он её оскорбил и порвал подарок на моих глазах, — продолжал я повторять снова и снова, пока не умылся холодной водой в умывальнике.

К вечеру пришёл в расположение Нестеров. Я по-прежнему находился в отрешённом от реальности состоянии. Однако, начало приходить осознание, что я вновь совершил ту же ошибку, что и в прошлой жизни.

— Видимо, карма у тебя такая, Сергей, — сказал Нестеров, пытаясь меня подбодрить. — Я… извини. У меня нет возможности тебе помочь, поскольку там уже вся линия от Швабрина до замполита училища в курсе.

— А Борщёв остался за начальника, пока Крутов в отпуске, верно? — спросил я.

— Ты понял, что тебе грозит? — сказал Нестеров.

— Сколько дадут гауптвахты? — спросил я.

— Не будет её. Завтра учёный совет по поводу твоего отчисления.

Как я понял, со мной решили не церемониться. Тут можно сказать, что всё видно на лице у Баля. Весь его диагноз я не знал, но в казарме он не появился вчера. Положили в лазарет.

Сначала первым со мной беседовал Ребров в своём кабинете.

— Родин, тебе лавры Бориса Лагутина не дают покоя? — спросил у меня комэска, когда мы с Нестеровым стояли перед его столом. — Тот дважды на Олимпиадах всех отметелил и ты в ту же степь?

Конечно, перед этим у него был длинный монолог по поводу своего личного отношения к инциденту и к нам с Николаевичем.

— Командир, может, есть возможность что-то сделать? Давай Доброва найдём. Он вытащит парня…

— Николаич, хорош! Где я тебе Палыча найду? — прервал его Ребров и закурил свой «Союз-Аполлон». — Сейчас к Граблину пойдём. Может получится что-то решить, но ты же его знаешь? У вас с ним…, — начал говорить комэска, но прервался, взглянув на меня.

— Товарищ командир, о конфликте Петра Николаевича и подполковника Граблина знают все. В нашей группе так точно известно всё и вероятная причина тоже, — сказал я.

Действительно, чё уже играть из себя сейчас подростка. Пускай уже говорит Ребров и при мне.

— Как бабы-сплетницы! А чё ещё знаете? — спросил Ребров.

— И про Швабру, и про Граблю, и про их родство с Борщёвым. Не маленький я уже, товарищ командир. Не будем время тянуть, и пойдём уже к заместителю командира…

— Он за командира полка сейчас, — поправил меня Ребров, затушив в пепельнице сигарету. — Ладно, смело будем играть! Пошли…

Наш смелый был порыв прерван звонком телефона. Комэска, судя по задумчивому виду, сомневался брать или не брать трубку.

— Да, я слушаю. Да, Дмитрий Саныч. Прямо туда? Уже? Я бы попросил… Всё понимаю, но если можно как-то… Есть! Есть, заниматься с личным составом! — закончил Ребров свой телефонный разговор и положил трубку.

— Дима Граблин? Сразу в училище побежал, чтобы не успели Доброва найти? — спросил Нестеров и подошёл к столу Реброва. — Дайте сигаретку, командир.

— Кури, прям здесь, — сказал Ребров и протянул открытую пачку Нестерову. — И ты бери, — зарычал на меня комэска.

— Я не курю…

— Сказал, кури! — бросил мне пачку Ребров. Я открыл её и обнаружил в ней две сигареты. — Одну сейчас, а вторую потом.

— Перед смертью не надышишься, товарищ подполковник, — сказал я, принимая коробок спичек от Нестерова. Непривыкший к никотину организм сразу стал отторгать табачный дым. Я зашёлся кашлем с первой же затяжки.

— Тоже мне, нашёлся предрекатель! Двигайте в училище, только пусть переоденется в парадку, — сказал Ребров и пожал мне руку. — Не знаю, насколько дорога тебе эта девушка, из-за которой ты можешь вылететь, но, надеюсь, оно того стоило. Держись там!

— Спасибо, Гелий Вольфрамович, — сказал я, и комэску аж перекосило, когда он услышал своё имя и отчество. Не любил он, когда его так называли. Родители, видно, у него были фанатами химии.

Перед входом в аудиторию, где уже шло обсуждение, нас с Нестеровым встретил мой взводный, капитан Витов. Он тоже был поражён тем, что так быстро решили собраться начальники по этому делу.

— Это ещё пока не учёный совет, но что сейчас решат, то и будет, — сказал Витов.

— Вообще никак нельзя повлиять? С ударом по голове прокатило, ведь? — спросил Николаевич.

— То-то и оно, что не сильно прокатило. Борщёв отчего-то решил рапорт Швабрина затерять и не придал огласке его. В итоге на показаниях Родина и заключении из госпиталя остановились. Мол, жив и ладно. Крутову не до этого сейчас.

— А теперь решили раскрутить, пока генерала нет? — спросил я.

— Похоже, что да. Крутов уже место себе ищет наземное где-то, по всяким коллегиям постоянно ездит, а замполита за себя оставляет. А тот отчисляет ребят и за меньшие проступки.

Дверь в аудиторию открылась, и перед нами появился Баля. Нестеров сразу схватил меня за плечо, а Витов стал передо мной.

Сержант сейчас был похож на енота с большими синяками вокруг глаз. Рассечение на носу и опухшая щека — за такие побои можно и условку, схлопотать.

— Следующий ты, Родин. Скоро вызовут, — сказал Баля и зашагал по коридору к центральной лестнице.

— Серёга, — сказал Нестеров, отводя меня чуть дальше от кабинета. — Расскажи им, всё как было. Может, расчувствуются и просто на «губу» отправят…

— Вы хотите, чтобы я давил на то, что побил его за фото и пару слов в отношении девушки? Отмазка так себе!

— А у тебя есть варианты? — спросил Николаевич, но ответить я уже не успел. В коридор выглянул Голубев и пригласил меня. Однако Нестеров отправился со мной.

— Он один, вас не приглашали, мой друг…, — зашептал командир роты, но Нестеров был непреклонен.

В большой аудитории, которая была в прошлом году местом нашей мандатной комиссии, сейчас несколько меньше народу.

Комбат Мацков, начальник медицинской службы, заместитель начальника училища по лётной подготовке, зам по науке, а также Швабрин. Видимо, как главный свидетель этого происшествия и назначенный дознавателем по этому делу. Ещё несколько человек, которые не совсем были мне знакомы.

Полковник Борщев сидит в центре, на самом видном месте с моим личным делом и ещё какими-то бумагами.

— Вы? — удивился замполит, завидев рядом со мной Петра Николаевича.

— Старший лётчик-инструктор майор Нестеров, товарищ полковник. Разрешите присутствовать на этом заседа…

— Что за бред? Выйдите, — сказал Борщёв.

— Товарищ полковник, я…

— Вам здесь нечего делать, — спокойно сказал Борщёв. — Мы недолго сейчас побеседуем, поскольку всё здесь очевидно.

— Как его, временный непосредственный начальник, я имею право быть здесь и участвовать в обсуждении, товарищ полковник. Других прямых начальников Родина из должностных лиц полка здесь нет.

— Максим Викторович, а ведь и правда? Граблина пока нет, пускай Нестеров и отвечает на наши вопросы, — сказал полковник Гурчик, зам по лётной училища. — Я, если честно, не знаком с лётными способностями этого курсанта.

— Вы не знакомы, поскольку в должности недавно, Борис Борисович, — поправил его Борщёв.

— Таки я о том же. Нам же легче будет. Ну, рабочий день же сегодня короткий. Надо быстрее закончить.

Не заморачивается, видно, со своими обязанностями Гурчик.

— Хорошо, проходите, товарищ майор, — сказал замполит, указав на место рядом с моими командирами роты и батальона. — Как только прибудет подполковник Граблин после неотложного семейного дела, вы покинете это помещение.

— Есть, товарищ полковник, — ответил Нестеров, присаживаясь на указанное место.

Со своего стула поднялся Швабрин и зачитал рапорт, написанный им по обсуждаемому инциденту и выдержки из объяснительных. Начальник медицинской службы подтвердил побои на лице Баля, зачитав историю болезни.

Затем слово взял Голубев и Нестеров, которые дали мне свою характеристику. Не у кого не осталось сомнений, что я парень ровный и положительный во всех отношениях.

— Как вы хорошо описали этого курсанта, товарищи. Только не вяжется это всё с его послужным списком дел и проступков, — сказал замполит, пролистывая личное дело. — Слышал, вы самолёт разбили в аэроклубе, так?

— Так точно, товарищ полковник. Моей вины в этом не было, — сказал я.

— И не сомневаюсь даже. Затем, вы получаете «двойку» на экзамене по физике, — указал он на моё личное дело. — Однако, каким-то чудом, вам дали пересдать. Я ничего не путаю, Владимир Палыч? — обратился он к заму по научной работе.

— Подтверждаю, — кивнул он.

— Возникло недоразумение, но решением начальника училища…

— Знаю я, какое было там решение! Звонок, откуда надо и вот вы уже в училище, — продолжал осаживать меня Борщёв.

— Своё право быть здесь я подтверждаю отличной учёбой и…

— И скверным поведением, товарищ курсант! Вас ещё ни о чём не спросили, а вы уже пререкаетесь. Объявляю вам пять суток ареста, — сказал Борщёв и взял паузу в разговоре, чтобы выпить стакан воды.

— Есть, пять суток ареста! — сказал я, приняв строевую стойку.

— Не торопитесь. Мы ещё сейчас накинем, — продолжил Борщев, после того как промочил горло. — Во время поступления у вас уже был конфликт с сержантом Баля, закончившийся дракой и… его отправкой в войска, продолжать дальнейшую службу. Вам снова повезло с хорошими знакомыми, так ведь? Или не так?

Вот всё знает! А ведь предупреждал тогда Неваднев, что он пытался скрыть факт драки. Похоже, не до конца. Слишком много шпионов у замполита.

— Я не нанёс никому и никаких побоев. Лишь словесно заступился за Виталия Казанова, — сказал я.

— Конечно, не было. Поскольку, в ней был обижен внук маршала, виновные понесли наказание. Все, кроме вас, — указал на меня пальцем замполит.

— Максим Викторович, может, уже какое-нибудь решение примем? Пятница ведь? — спросил Гурчик.

Не вовремя ты со своим нытьём, товарищ полковник.

— Мы скоро закончим. Я просто хочу вам всем показать, что перед нами нарушитель воинской дисциплины, который скрывался под личиной прилежного, сознательного и ответственного курсанта, — сказал Борщёв, встал со стула и пристально посмотрел на меня. — Вы что-то можете сказать, Родин?

— Так точно. Если бы сержант Баля, ещё раз позволил высказаться о моей девушке оскорбительно, я, не думая, повторно бы врезал ему. За честь своей девушки, я буду стоять до конца. Невзирая на то кто стоит передо мной. Будь то курсант или генерал. Алексей перешел все границы дозволенного, я его просил остановиться, но он меня не послушал.

Свой монолог я решил закончить на этой ноте. Нестеров, сидя на своём месте, отрешённо уставился в стену.

— Выступили, значит? А теперь, вот этот рапорт старшего лейтенанта Швабрина по поводу вашего нетрезвого состояния в увольнении, что вы даже дойти не смогли и свалились в кусты. Каким-то образом у вас получилось обмануть всех, но не меня, — сказал Борщёв, встав со своего места и подойдя ко мне ближе.

— Подтверждаю, что этот рапорт был написан мною после моего дежурства в гарнизонном патруле, — сказал Швабрин.

— Везёт вам на Родина, да товарищ старший лейтенант? — съязвил Нестеров. — Я могу подтвердить, что курсант Родин не был пьян.

Среди собравшихся началось бурное обсуждение, пока Борщев смотрел мне в глаза и собирался что-то сказать.

— Есть кстати и выписной эпикриз из госпиталя. Начальник медицинской службы может это подтвердить, — услышал я слова Голубева.

— И не имеет это сейчас отношение к делу. Мы рассматриваем драку, а не случай с травмой, — сказал комбат Мацков.

Забрезжила небольшая надежда на то, что этот рапорт и случай с ударом по голове не будет сейчас влиять. Однако в глазах Борщёва я не увидел разочарования. Драки вполне хватит, чтобы меня выгнать. Ещё и пререкания припишут к этому.

— Ты хорошо подумал? У тебя ещё есть возможность принять моё предложение, — тихо спросил подошедший ко мне Борщёв, пока все были заняты обсуждением моего дела. — Это крайний раз, когда я предлагаю.

— Я своей совестью и честью не торгую, товарищ полковник.

Борщёв кивнул и направился на своё место. Что ж, похоже, Серёга, судьбу нельзя обмануть. В прошлый раз тебя в армии оставили, но «крылья» ты потерял. Теперь опять. Поедешь сейчас на срочку дослуживать, а потом снова попробуешь. Это же честно, когда хотел всё по справедливости, а получилось как всегда.

— Итак, в ситуации с алкоголем оставим всё на совести Родина. Однако, не отменяет это того факта, что вы нанесли телесные повреждения своему товарищу, к тому же, старшему по воинскому званию, — сказал Борщёв. — Я предлагаю вынести это дело на учёный совет, сразу после вашего освобождения из-под ареста. Свободны…

Именно в этот момент, когда Гурчик был уже практически на ногах, а Нестеров чуть было не порвал свою фуражку от услышанного вердикта, в кабинет постучались.

— Товарищ полковник, прошу прощения за опоздание. Разрешите войти? — прозвучал голос Граблина у меня за спиной.

Вид у него был несколько запыханный и растрёпанный. Фуражка выпала из рук, а кашне повисло поверх шинели. Борщёву это очень не понравилось, и он злобно взглянул на своего зятя.

— Товарищ полковник, есть вопрос, который стоит мне с вами обсудить…, — начал говорить Грабля, но Борщёв прервал его.

— Дмитрий Александрович, мы уже закончили. Зайдите ко мне в кабинет сейчас с дознавателем, — сказал он, забирая со стола моё личное дело и принимая от Швабрина папку с документами. — Майор Голубев, организуйте сопровождение курсанта Родина на гауптвахту. Пять суток будет достаточно и подготовьте все документы для учёного совета. Будете представлять нам этого курсанта.

В казарме меня подготовили к переходу на «губу». Голубев, был удивлён тому, что я знал все порядки в подобном заведении и без лишних слов переодевался в старую и затёртую форму. Часы я оставил Нестерову, чтобы он потом мне их отдал. На гауптвахте всё равно отберут, и могу их потом не увидеть.

Гауптвахта была небольшой, как и весь гарнизон Белогорска. Камер всего три, находившихся в большом подвальном помещении, и каждая для своей категории военнослужащих. Сейчас я был здесь один. Писарь «губы» сказал, что сегодня только троих выпустили, так что мне не повезло. Он то и проверял меня на предмет запрещённых вещей.

Запрещены были шнурки, хотя на сапогах их и не было, кокарды, эмблемы металлические и всё остальное, что могло привести к плачевным последствиям или суициду. Курево и неуставная одежда, в запрет входили обязательно.

Выводные, начальник и помощник начальника караула были не из нашего училища. Похоже, в этом месяце очередь была мотострелковой части ходить сюда в караул. А вот писарь «губы» из комендантской роты и тоже, как и караул, с красными погонами на плечах.

— Ты чё, сидел уже? — спросил у меня веснушчатый писарь.

— Ага, в прошлой жизни. Давайте уже в камеру. Раньше сяду — раньше выйду.

— Погоди. Сначала на строевую, — сказал один из выводных. — Помощник начкара проведёт.

Вот так, надо мной пролетали один за другим самолёты, выполняя разворот при полёте по кругу, а я продолжал топтать маленький внутренний плац. После пары часов занятий и быстрого ужина, меня отправили, наконец-то в камеру.

Конечно, условия «спартанские» — опускающиеся нары, рваный матрас и совершенно не отапливаемое посещение. Как бы после «губы» не попасть в лечебное учреждение с каким-нибудь бронхитом или пневмонией.

— Держи шинель, летун, — занёс мне в камеру верхнюю одежду один из выводных.

— Спасибо, — ответил я.

— Слух дошёл, что ты кого-то избил. Здесь такое не прокатит. Быстро на место поставим, — пригрозил он мне. — Ты отдохни, сегодня уже трогать не будем.

Под шинелью было гораздо теплее, так что стоит попытаться уснуть в этой новой для себя обстановке. Ранее на «губу» не попадал, только в наряды ходил.

В голове крутились мысли о будущем. Теперь предстоит поехать куда-то дослуживать, а потом вновь пытаться поступить.

Только как обо всём этом сказать своим старикам и Жене? И нужен ли я теперь ей? Блин, начинаю уже как подросток рассуждать. Один негатив на уме, хотя вариантов позитива нет и вовсе. В прошлый раз избил своего однокурсника, и вылетел. Теперь и вовсе сержанта!

Как представлю в очередной раз учёный совет училища, мурашки по коже. Плохо, что не дали высказаться другим парням. Хотя, всё было понятно на этом собрании. Решение там принимал только один человек. Вот если бы Граблин замолвил слово за меня… Но этот вариант даже не рассматривается. Нагадить Нестерову он всегда рад, а я лишь разменная монета.

Ещё и это предложение Борщёва «стучать». Конечно, это его работа обо всём и всех знать, но ему других, что ли не хватает? Уцепился же за меня. Теперь вот будет доводить дело до конца в вопросе отчисления. Может, всё-таки, что-нибудь придумает Николаевич? До Доброва дозвониться или ещё до каких-нибудь знакомых своих… кто-то же должен мне помочь, или опять «небо» меня оттолкнуло?

После подъёма начались главные мероприятия пребывания на «губе».

Занятия по Уставам ВС СССР, строевая подготовка, подобие завтрака и снова шагать.

— Ногу выше! Носок тянуть! Чётче шаг! — командовал сержант с комендантской роты, когда я наматывал круги по прямоугольной разметке плаца.

Сама суть такого вида дисциплинарного воздействия в том, что ты должен в короткий срок быть перевоспитан. Не получилось или ты сопротивляешься этому процессу? Получай дополнительные сутки «отдыха»… точнее ареста, которые не идут в срок твоей службы между прочим, как и время пребывания в дисциплинарном батальоне. То, вообще лютая вещь, о которой ходили страшные легенды.

— Ты лучше три, курсант, — командовал мной тот же самый сержант-строевик выводной, когда я оттирал куском подшивы въевшуюся грязь в своей камере. — Руки на старших по званию поднимать можешь. Теперь вот поработаешь ими.

Сам коридор позволили вымыть шваброй и каким-то куском старой рубашки, которую обозвали тряпкой. Больше похожа на рваный тонкий шарф. Ну и количество хлорки, разведённое в ведре, было запредельным. Глаза щипало, а руки изрядно покраснели.

— В камеру давай, — сказал мне выводной, заталкивая в помещение, когда я закончил с уборкой.

— Ты хочешь, чтобы он сдох? — крикнул ему комендантский писарь. — Там глаза открыть невозможно от хлорки. Начальник гауптвахты сказал, как уберётся пускай и у него в кабинете приберёт. А здесь пока проветрится.

Наведя порядок в небольшой комнате, начальника, меня собирались уже увести, но в этот момент и появился хозяин этого офиса.

— Дождь заморосил, — сказал он, снимая с себя плащ-накидку. — Ну что, Родин? Как сидится?

Невысокого роста старший лейтенант с большими залысинами прошёл на своё место по только что отмытому полу в своих грязных полуботинках.

— Убрался ты не очень. Видишь, натоптано, товарищ курсант? — сказал мне старлей, указывая на свои следы. — Перемывать нужно.

Вот же козлина! В советское время, да и иногда в российское, к представителям комендантской службы было отношение негативное. Никто их не любил.

Такова, наверное, участь всех надзорных органов и дисциплинарных частей. Кому-то приходится делать эту работу. Солдатам-срочникам, которым довелось служить в комендантских подразделениях, приходилось даже ехать на дембель в гражданке, чтоб не иметь конфликтов в дороге.

Однако, я знаю огромное число достойных и грамотных представителей как комендатур, так и их будущего наименования — военной полиции, или по-другому «красные шапки». Многих встречал во время своих боевых командировок и работали они честь по чести. Процент нелицеприятных личностей там не выше, чем в других подразделениях. Хотя и они выполняют возложенные на себя обязанности достойно.

— А знаешь, я хочу посмотреть, насколько ты умён и сообразителен. Ты же лётчик, а среди вас тупых нет, — сказал старший лейтенант и сел за свой стол.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Тупых нет!

— Ладно, ладно. Не на уставах сейчас или строевой. Сделаешь кое-что, и я отменяю для тебя все занятия на весь срок пребывания здесь, согласен?

— Как это все? — расстроился сержант, который привёл меня в кабинет.

— Рот закрой. Этот Родин, на секунду, получил орден Красной Звезды в прошлом году. А ты что заработал за время службы здесь? — спросил начальник у сержанта, но тот промолчал. — Вот правильно, геморой и пару выговоров от меня заработал. Ну, так что, курсант? Я мужик азартный, хочу посмотреть на тебя. Слово офицера даю, просто досидишь свои оставшиеся… сколько дней?

— Четыре, если этот считать, — сказал я. — А если откажусь или не сделаю?

— Откажешься — продолжишь в том же духе сидеть. А вот если согласишься и не справишься, то добавим ещё трое суток и будешь продолжать совершенствовать свои навыки в строевой подготовке и уборке. Уставы выучишь от корки до корки, — ухмыльнулся старлей.

Была не была. Не спасёт это, конечно, меня от учёного совета. Как минимум спокойно проведу эти дни здесь.

— Согласен, товарищ старший лейтенант.

— Хорошо. Пошли на плац.

Когда вышли на плац, никаким дождём уже и не пахло. Солнце грело бетонную поверхность, высушивая влагу.

— Дождь прекратился. Жаль, ну тем интереснее будет. Видишь вон тот объект? — указал начальник на ржавую бочку в углу у забора. — Так точно.

— Отлично. Вёдра ты знаешь где. Наполни мне эту бочку и всё, — сказал старший лейтенант, ехидно ухмыляясь. Помощник начальника караула отошёл в сторонку, чтобы успокоиться от приступа внезапного смеха.

— И всё? — недоумевал я, наклонившись за ведром и направившись к месту работы.

Стоявшая в углу большая бочка на пару сотен литров так и не заполнилась дождевой водой. Этот сосуд, видимо, использовался для технических нужд, поскольку ржавчины там было с избытком. Ничего сложного. Тут несколько ходок до крана и всё.

— Разрешите идти за водой? — спросил я.

— Никуда идти не надо. Воду надо собрать на этом плацу и полностью заполнить бочку, — сказал старлей.

Серый, ты олень! Развели тебя, как ослика с шариком и пустым горшком в мультике про Винни-Пуха. Добавят, похоже, тебе ещё трое суток и втухать будешь, словно раб на галерах.

Я осмотрел плац. В небольших расщелинах ещё была вода, но её даже и на десятую часть ведра не хватит. И как собрать — не вызывать же дождь, ударами в шаманский бубен. Попал ты, Серёга!

Голова совершенно не соображала. Хотя… Надо мыслить творчески в этой ситуации. Терять уже нечего. В бой ввязался, так давай царапаться до конца.

— Товарищ старший лейтенант, — повернулся я в сторону офицера. — Вы сдержите своё слово?

— Родин, я тебе при свидетелях его дал. Ты кстати тоже согласился, когда мы были не одни. Сделаешь, и режим твой смягчится.

— Вас понял. Отойдите подальше, — сказал я и перевернул бочку вверх дном. Весь плац залила вода, а собравшиеся посмотреть на это, отскочили в сторону, ругая меня за этот поступок. Оторвав подшиву со своего воротника, я принялся собирать ей воду, растёкшуюся по всем щелям и маленьким ямкам. Выжимая воду в ведро, я стал наполнять тот небольшой объём от дна до верхнего края металлического обода. Не быстро, но вскоре я закончил с этим.

— Браво, Родин. С этого дня у тебя никаких работ, строевых и изучения уставов. Следующей смене передам, и далее каждому начальнику караула. Что сейчас по распорядку, сержант? — обратился он к одному из военнослужащих из комендантской роты.

— Обед, товарищ старший лейтенант.

— Вот и кормите заключённого…

— Вам, кстати, комендант горнизона звонил. Сказал, чтобы вы перезвонили ему, — доложился «писарь».

Пока я обедал, вспоминал, что подобный трюк проворачивали и с бутылкой шампанского. Караул пытался от меня узнать, как мне это удалось.

— Он знал. Точно тебе говорю. Разыграли перед нами сценку.

— Да вот ещё начальнику «губы» надо было этот цирк устраивать. Просто повезло курсачу.

— Выводные собирайтесь. Конвоировать сейчас поедите, — крикнул в коридоре помощник начальника караула. — Курсанта в училище на допрос вызывают.

Не прошло и часа, как я стоял перед дверью замполита со своими конвоирами. Естественно, что меня решено было переодеть в мою нормальную форму, а не в ту, в которой я содержался в камере. От неё несло так, что я отравил бы этим запахом всех сидящих в кабинете.

А в нём, за столом сидели мои главные «друзья» — Граблин и Швабрин. Старший лейтенант перебирал какие-то бумаги. Замполит Борщёв на своём месте возглавлял совещание.

— Подождите за дверью, товарищи конвойные, — сказал полковник.

— Товарищ полковник, это запрещено…

— Приказ старшего по званию и временно исполняющего обязанности начальника гарнизона. Разрешаю вам его обжаловать, рядовой! — повысил голос Борщёв. Конвойные подчинились и вышли за дверь. Странный получается у меня состав лиц, проводящих допрос. Каждый из них заинтересован в моём наказании. Где же справедливость?

— Иван Фёдорович, у вас всё готово? — спросил у Швабрина замполит, и старший лейтенант утвердительно кивнул, заканчивая заполнять какой-то бланк.

— Как вы себя чувствуете, курсант Родин? Думаете, пошло вам на пользу время на гауптвахте? — спросил Граблин.

Издеваются, что ли? Может они ни разу не сидели, но приятного и полезного в военной тюрьме нет ничего.

— Дмитрий Александрович, я считаю что пошло, — сказал Борщёв и встал со своего места. — Вы пару дней назад сказали, что, не раздумывая, ударили бы сержанта Баля, если он ещё раз позволит себе высказаться о вашей девушке оскорбительно. Так ведь?

— Так точно, товарищ полковник, — сказал я, смотря перед собой.

Замполит медленно вышел из-за своего стола и направился в мою сторону.

— А ещё, вы сказали, что ударили бы любого курсанта или генерала, который совершит подобный и, столь низкий, поступок по отношению к вашей девушке, верно?

— Так точно!

Пока не понимаю, чего они добиваются. Зачем опять вспоминать мои слова, которые слышали все. Не откажусь я от них.

— Что ж, — сказал Борщев и присел на стул рядом со Швабриным. — Надеюсь, вам больше никогда не придётся столкнуться с подобной ситуацией. Евгении Горшковой с вами очень повезло, и вам с ней тоже. Цените это. Впредь, кулаками махать не стоит.

По истечению срока ареста вернётесь в 315 учебный полк, товарищ будущий авиатор. И вот опять фигурирует Женя!

Вот как, получается — защитил доброе имя своей девушки и попал за это на «губу», с, возможным, последующим отчислением. А потом, оказалось, что благодаря этой же девушке меня и оставили. И вот кем она приходится этому семейному подряду Швабрина, Граблина и Борщёва? Естественно, что я вспомнил, как Женя говорила про какую-то Сонечку. И как эта девочка связана с такими дядями? Может близкая подруга и одновременно чья-то дочка? В родственниках не ходили эти трое у семьи Горшковых. Об этом я уже спрашивал у Женечки.

— Товарищ полковник, объявлен учёный совет. Надо его будет проводить…, — сказал Швабрин, но Граблин прервал его.

— Значит, проведём, так ведь Максим Викторович? Не знаю, конечно, на что будет это похоже.

— На суд с присяжными и заседателями. У вас же есть свидетели происшествия? — спросил у меня Борщев.

— Так точно!

— Вот и славно. Изрядно вы заехали этому Баля. Ваше счастье, что нет переломов и смещений. Статья могла вам тогда светить, Сергей Сергеевич, — сказал Борщев, подходя к окну своего кабинета.

— Максим Викторович, раз переломов нет, в чём сложность всё это провести в ближайшее время? У меня много свидетелей…, — начал говорить я, но замполит ехидно рассмеялся.

— Родин, вы простой как пять копеек! Думаете, в училище лишь ограниченный круг лиц знаком с этой ситуацией и вы быстро уйдёте от ответственности? — спросил Граблин, пока Борщев смеялся и наливал себе воды в стакан.

— Нет, не думаю. В летной столовой точно говорят об этом случае с дракой.

— Там знают всё, Родин. Даже больше, чем я. Ваши рассуждения здесь неуместны. Объявляю вам, курсант Родин, десять суток ареста!

— Есть десять суток… разрешите уточнить причину? — спросил я.

Я только отмазался, чтобы не работать на «губе», как мне ещё приписали. За что ж такое счастье? После моего вопроса, Борщев посмотрел на меня с таким удивлением, словно я спросил у него сигарету.

— Родин из ваших уст подобный вопрос звучит, как ругательство. В прошлый раз вы получили арест за нетактичное поведение, а сейчас за драку с сержантом Баля. Раз ученый совет будет носить формальных характер, вам предстоит «посидеть» положенный срок под арестом. Понятно?

— Понял вас, товарищ полковник. Тогда, разрешите вопрос?

— Спрашивайте, только думайте задавая вопрос, а то на гауптвахту можете и на больший срок сесть.

— Разве, сержант Баля, не забрал свой рапорт? — спросил я.

Мой вопрос не сразу получил ответ. Три офицера переглядывались между собой, ища ответ на не самый сложный вопрос. Видимо, Алексей точно был против того, чтобы замять эту ситуацию. Тишину нарушил стук в дверь и скрип её открытия.

— Я всех приветствую. Прошу прощения, что опоздал, — послышался сзади размеренный голос человека, совсем некстати появившегося сейчас.

Так-так, только особиста майора Полякова мне сейчас не хватало. Заинтересовался, всё-таки, этим делом. Сам Михаил Вячеславович практически не появлялся на виду, что и характерно для рода его деятельности.

Конечно, после случая с Беленко в 1976 году, замполиты и особисты стали работать с большей энергией, выявляя военных лётчиков, не соответствующих высокому моральному облику. Были и перегибы в этой работе, чего греха таить.

Однако и проблем с нарушениями было выявлено очень много, особенно со стороны командования частей и подразделений. Чаще всего они были серьёзными и требовали незамедлительной реакции. По большей части многие сошлись во мнении, что «ни разу не товарищ» Беленко был лишь исключением из общего числа летчиков Советского Союза. Предатель, что сказать!

Сейчас и я могу спокойно попасть под эти жернова репрессионной машины. За такую драку товарищ майор может спросить с меня по полной. И вот на его счёт, почему-то у меня нет сомнений. Надежда на «всемогущую» Женю точно не прокатит.

— Проходите Михаил Вячеславович. Нам пришлось… немного раньше собраться, — сказал Борщев, присаживаясь на своё место.

— Вы на меня не ориентируйтесь, товарищи. Я посижу вот здесь на стуле и свои дела поделаю. Не обращайте на меня внимание, — сказал Поляков, здороваясь со всеми за руку.

— Сергей Сергеевич, и вам добрый день, — пожал он мне руку и направился к стулу рядом со Швабриным. Я успел заметить в его руках белую папку с номером 880, связанную двумя веревочками. Прям как позывной у меня. Совпадение?

Борщев утвердительно кивнул и сказал мне снова поведать собравшимся события того злосчастного дня с дракой. Повторив весь ход событий, который конспектировал дознаватель Швабрин, я ответил на проходные вопросы «зачем», «почему», «с ума сошёл» и так далее.

— Итак, Родин, мы с вами, похоже, закончили. Ваши показания у нас теперь есть. Сейчас отправляйтесь на гауптвахту для дальнейшего содержания, — сказал замполит и указал мне на дверь. — Так, а нам следует вызвать сержанта Баля для уточнения показаний…, — начал говорить Борщев, когда я уже потянулся к ручке двери.

— В этом нет необходимости, — сказал Поляков. — Родина, я попрошу, тоже остаться. Вы не против, Максим Викторович?

Ну, что ещё этому «майору из розетки надо»? Почему-то герой того самого анекдота мне представляется таким же, как и Поляков.

— Нет… хм, конечно. Родин назад! — громко сказал мне Борщёв. Я остановился и вернулся на то место перед столом, где стоял только что.

— Товарищи, у меня есть кое-какая информация для вас, — сказал Поляков, раскрыл свою папку и передал какие-то бумаги Борщёву.

Майор взял паузу для того, чтобы все могли немного ознакомиться с содержанием документов.

Так они читать долго будут! За всем этим затянувшимся допросом ужасно захотелось есть. А ужин ещё не скоро, да и какой он там будет? Пшенка для петушонка!

— Это из милиции, товарищи, — продолжил Поляков и встал со стула. — С одним из курсантов нашего училища произошёл инцидент. На него было совершенно нападение группой лиц, чьи личности недавно были установлены. Пострадавший стоит перед вами.

— Михаил Вячеславович, а как… как такое…, — попробовал что-то сказать Швабрин, но не нашёл нужной фразы.

Мне самому интересно, каким образом Поляков вскрыл этот инцидент.

— Успокойтесь, Иван Фёдорович, к вам у меня претензий нет. Не разобрались. Всё понимаю, страшного ничего не произошло, — сказал майор, поднимая ладони в успокаивающем жесте.

Конечно, не имеет он претензий! Уже пишет себе в план проведение личной беседы со Шваброй.

— Так, но здесь указано ещё…

— Вы правы, Дмитрий Александрович, — сказал он Граблину. — В подготовке этого покушения, назовём это именно так, участвовал товарищ Баля. Вот и его рапорт с признательными показаниями. Зря мы ему шанс дали. После прошлого года, думал, приемная комиссия учтёт его проступки. Максим Викторович, я прав? — обратился он к Борщеву, чьё лицо сохраняло прежнюю красноту и в подобной ситуации.

— Да, Михаил Вячеславович. Тогда… нам следует дополнить повестку учёного совета.

— Я, даже бы сказал, пересмотреть эту самую повестку. Вот основание для коррекции, — сказал Поляков, вынимая ещё то ли рапорт, то ли объяснительную из своей чудо-папки.

В ней ещё оставалось достаточно документов, как написанных, так и напечатанных.

— Что ж, похоже, товарищ Родин, сержант Баля не имеет к вам претензий по поводу нанесения увечий. Также пишет, что организовал нападение на вас. Причину не знаете, столь низкого поступка? — спросил Борщев.

Как будто не понял! Притворяется замполит.

— Банальная ревность, товарищ полковник, — ответил я. — Мнимое соперничество за руку девушки.

— Совершенно верно, Сергей Сергеевич. Дело Алексея Баля будет рассматривать уже другое ведомство. Думаю, Максим Викторович, у вас формальности с отчислением сержанта не займут много времени, — сказал Поляков, собирая документы в папку. — Я прошу прощения, но и вам Родин нужно понести определённое наказание…

— Общий срок содержания на гауптвахте курсанта Родина составит 15 суток, — поспешил доложиться Швабрин.

— Хм… справедливо. Я вынужден вас оставить, товарищи. Всем всего ха-ро-ше-го.

— И вам. Родин вам не нужен? — спросил Борщев у Полякова.

— Нет, конечно.

Пока майор собирался, остальные продолжили обсуждать возникшие новые подробности. Видимо, мне впервые повезло. А срок на гауптвахте — полностью безнаказанным уйти было нельзя. Попрощавшись со всеми, Михаил Вячеславович направился с подобным ритуалом и ко мне.

— До свидания, товарищ майор, — сказал я, когда Поляков пожимал мне руку.

Я пропустил его вперёд, открывая перед ним дверь. В кабинете начался достаточно громкий разговор, но его суть я улавливать не хотел.

— Сергей Сергеевич, — тихо сказал Поляков, прикрывая дверь, когда мы вышли в коридор. — Я попрошу вас умерить ваши стремления в поиске правды гибели вашего отца. Не стоит.

— Я вас понял, товарищ майор, — сказал я, будто действительно собирался бросить это дело.

— Прекрасно. Да и… привет вам от Леонида Борисовича Краснова.

Оставшиеся дни в камере гауптвахты я провёл на правах обычного пассажира. Как и обещал мне старлей-начальник, никуда меня не привлекали. Наряд давал мне газеты для ознакомления с текущей ситуацией в мире и основными событиями. Посещать меня не разрешили, но письмо от Жени мне смогли передать. Это самое радостное и приятное событие за последнее время, если не считать чудесного спасения от отчисления.

Мне было интересно узнать, что произошло с моим оппонентом Алексеем за этот срок, пока я отбывал свои сутки ареста.

— Да тихо и мирно вещички собрал, — сказал Артём, когда мы уплетали наш обед в столовой.

Как только курсанты приходят в учебную часть на лётную практику, норма довольствия меняется на лётную. В полку это самое классное, за исключением полётов. Ну, для многих ещё и возможность лицезреть прекрасные фигуры приветливых официанток.

Холостые инструктора и молодые командиры всегда были под прицелом этих девушек или симпатичных женщин, которые могли оторвать понравившегося лётчика с руками и ногами.

Костян пытался даже подкатить тут к одной. Невысокого роста девушка по имени Алёна, возрастом лет под 30. Чёрные как смола волосы, наточенные ноготки с ярким маникюром и аппетитные округлые формы. Наверняка, напомнила ему Капустину, вот и потёк парень! Однако ему сказали, что первоначально надо стать лётчиком, а вот потом будет пользоваться всеми «благами» и элементами женского тела.

По возвращению в полк, мне пришлось навёрстывать пропущенные несколько лётных смен. Быстро закончили все причитавшиеся мне полёты по кругу и в очередной раз отправили меня в полёт с майором Новиковым.

Как это часто бывало в прошлом году, Роман Валентинович любил приходить на работу после мероприятий. Как говорится, был часто «на кочерге». Не стал исключением и этот день.

— Родин, ну ты всё знаешь. Я тебе доверяю. Давай книжку, — сказал Новиков, перед нашей посадкой в кабину.

— Роман Валентинович, вам бы отдохнуть. Вы, вот прям, вообще «уставший», — сказал я, смотря на дрожащие руки моего командира звена.

— Родин, давай ты не будешь тарахтеть, — сказал Новиков, расписываясь в допуске к тренировочным полётам. — В кабину давай. Яйца курицу не учат, курсант. От двигателей! — прокричал Новиков, который, видимо, ещё не отошёл от вчерашнего.

Как он только умудряется врача проходить? Главное, чтоб в управление не лез.

В этот день на аэродроме Белогорска я стал свидетелем маленького и, одновременно, «огромного» чуда авиационной техники.

Знаменитый вертолёт Ми-10 или просто «летающий кран». Его высота с неработающим несущим винтом почти 10 метров, а на внешней подвеске способен перевозить до 8 тонн груза. В наше время их уже практически нет, а ведь весьма нужная машина для высотных и монтажных работ.

Сейчас этот винтокрылый монстр выполнял пробное висение над полосой, готовясь выполнить полёт за каким-то грузом.

— А зачем к нам этот вертолёт пригнали? — спросил я, нажимая кнопку СПУ и включая необходимые автоматы защиты сети для запуска двигателя.

— Чего-то там с обрыва на берег моря свалилось. Эвакуировать надо, — сказал Новиков.

Я поглядывал одним глазом на взлёт Ми-10. Через несколько секунд он скрылся вдали.

— Родин, давай уже быстрее, — торопил меня Новиков по внутренней связи, когда мы рулили по магистральной рулежной дорожке.

— Так скорость на рулении 15 км/ч и…

— Ой, да не по дороге едем, и ГАИ здесь нет. Побыстрее, — сказал командир звена и слегка добавил оборотов двигателя.

— 880й, контроль скорости на рулении! — сделал нам замечание руководитель полётами.

— Сопка, поняли вас, — сказал в эфир Новиков. — Ага, щас проконтролирую! Ничего, Сергей, отмажу тебя.

— Замечание, ведь, запишет, командир.

— Сотрёт! Давай исполнительный запрашивай.

Погода была не совсем простой. Пасмурно и редкие капли дождя. Однако, ничего критичного для выполнения полётов. Есть только одно «но» — руководитель полётами нас не выпускал на полосу.

— 880й, ждать. После доразведки, — сказал он в эфир.

— Вот же ручник от «Москвича»! — ругался сзади Новиков. — Борт уже сел, а мы тут ждём.

— Командир, так может сейчас «забьют» полёты? Погода портится, — сказал я по внутренней связи.

— Неа, от плана отстаём. Так мы вас по второму разделу Курса не закроем. Да и погода нормальная.

— Сопка, передаю доразведку погоды. Нижний край облачности 450–550 метров, не ровный. Видимость не хуже 8 километров…, — доложил в эфир погоду, зашедший на посадку, экипаж.

Если учесть, что контрольные полёты по кругу, согласно Курса учебно-летной подготовки, должны выполняться при метеоусловиях не хуже 400 на 4, то это ещё вписывалось в разрешенный диапазон.

— А погода, всё-таки, портится, командир, — сказал я, занимая полосу для взлёта.

— Родин, не ной. Закрылки, обороты, направление и вперёд, — продолжал гнать меня Новиков.

Весь недолгий полёт я только и делал, что слушал его анекдоты. Совсем не до них сейчас.

— Сергей, ты ж молодой парень. Вот скажи, чем ещё хороши советские презервативы? Ты же ими пользуешься, я надеюсь? — спросил меня командир звена, когда мы выполняли четвёртый разворот для захода на первую посадку с «конвейером».

— Не могу… знать… командир, — сказал я, выдерживая глиссаду снижения.

— А хороши они тем, что с их помощью можно ещё и велосипедную камеру заклеить, — рассмеялся по внутренней связи Новиков. — Смешно же?

Обхохочешься, товарищ майор! Совсем человек не унывает.

Как назло натекла низкая облачность, которая не позволяла выдерживать необходимую высоту полета 500 метров на кругу.

— 880й, займите 400 метров.

— 880й, понял, — сказал я, слегка снизившись под облака.

— Родин, ну вот и полёт в сложных метеоусловиях бы отработали, — сказал Новиков.

— А давай ещё один анекдот…

— Сопка, 317й, с грузом к вам с посадкой, — вышел на канале управления экипаж того самого вертолёта Ми-10. — Высота 400.

— 317й, за скоростным будете заходить. Наблюдаете? — запросил у него руководитель полётами.

— Сопка, я под нижней кромкой, наблюдаю скоростного. По вашей команде заход.

— 880й, займите 300, третий разворот по готовности, — сказал мне руководитель полётами. — 317й, вам занять 500.

— Понял, 317й, — недовольным голосом сказал командир экипажа вертолёта. Ему не так просто набирать высоту, как нам. Он ещё и с грузом.

— 880й, понял, — сказал я. И в этот момент у меня чуть сердце в пятки не ушло. Справа от меня в сотне метров в воздухе то ли висел, то ли летел Ми-10.

Я резко отвернул в левую сторону к аэродрому, чтобы пройти чуть левее него. Новиков был явно не доволен, что подобным манёвром был прерван его анекдот.

— Родин, руки тебе оторвать надо! Что ты за… это… чего…, — сказал Новиков.

Взглянув направо, в воздухе я заметил поднимающийся вверх красный комбайн. Видимо, Ми-10 именно за этим грузом летал на берег. Его самого видно не было. Он вошёл как раз в облака.

— 880й Сопке, — запросил меня руководитель полётами.

— Отвечаю, 880й.

— Разошлись с вертикальным?

— Сопка, разошлись с… комбайном… справа, — ошарашено доложил в эфир Новиков.

Дальнейший полёт проходил в полном молчании. Проверяющий не сказал ничего даже после не самой ровной посадки в моём исполнении. Уже после заруливания, я спросил у Новикова замечания и всё ли у него хорошо.

— Бросаю пить, Родин, — ответил он.

После окончания предварительного разбора, Ребров долго обсуждал с нами сегодняшние полёты. Мы же с Новиковым удостоились личной аудиенции. Когда все разошлись, он оставил нас в курилке и рассказал о жалобах группы руководства полётами.

— Вы в свои четыре окуляра не смогли красный комбайн разглядеть издалека, глазастики вы мои? — ругался Ребров. — Родин, ты в передней кабине, почему первый не увидел? — Почему не смогли? Увидели же. Даже название на нём рассмотрели, — начал говорить Новиков, но Ребров его перебил.

— Я тебе сейчас предпосылку выпишу, за то, что так поздно заметили.

— Ты опять Валентиныч со своими анекдотами к курсанту лез?

— Никак нет. Товарищ подполковник, я только вертолёт увидел сначала… — сказал я, но и мне Ребров не дал договорить.

— Ты мне не отмазывай командира звена. У меня его эти сатирические номера в печёнках сидят.

— Командир, и правда. Этот сарай с лопастями вынырнул откуда-то, я и не понял ничего…, — начал говорить Новиков. Зря, наверное, Роман Валентинович рот открыл, поскольку лёгкое амбре Гелий Вольфрамович учуял моментально.

— Кругом и в казарму. В понедельник — весь контроль готовности буду тебя, Родин, снашать! — рыкнул комэска, доставая пачку сигарет.

— Есть, — сказал я и вместе с Новиковым мы поспешили ретироваться из зоны поражения гнева Реброва.

— Валентиныч, а ты подожди. Разговор есть, — сказал подполковник командиру звена.

Я отошёл на достаточное расстояние, чтоб до меня не донеслись слова Реброва. Но не тут-то было.

— Серый, — окликнул меня Тёма, который стоял с Максом и Костей, скрывающихся за небольшим строением. — Иди, послушаешь.

— Вы чего? Совсем страх потеряли? — тихо зашипел я на них.

— Да ладно тебе. Реброва слушать, всё равно, что на концерте Райкина побывать.

Конечно, сравниться с знаменитым советским юмористом, Гелий Вольфрамович вряд ли мог. По части своих высказываний, интонации и словечек Ребров был впереди всех. А как по-другому, когда ты комэска третьей «пьющей»?

— Рома, ты снова остаканиться где-то успел? Я тебя сколько буду мазать, дорогой ты мой?

— Вольфрамыч, голова под вечер разболелась просто. Мерзавчика хлопнул у техников. Душу успокоил…

— Я тебя сейчас затушу здесь, успокоил он. Чего опять за повод был дерябнуть у тебя вчера?

— Не поверишь, сосед «Бабу Симу» принёс. Мы во дворе и оприходовали…

Известный бальзам «Абу Симбел» представлялся на рынке советского союза как лечебный бальзам Египетского производства. Сколько в нём ингредиентов из страны пирамид и фараонов, сказать трудно. Дядя рассказывал, вкус у него был горьковатый, душистый, но не противный. Кто-то называл его также «Бабаукладчик».

— Валентиныч, совсем крякнуть захотел? Блеваторий по тебе плачет…

Ну и всё в этом же ключе. Правда, миниатюра Ребров и Новиков для нас закончилась очень быстро. Артём сильно заржал при словах Новикова, что весь процесс проходил у него в формате «зелёной конференции», т. е. употребления на свежем воздухе. Это было услышано нашим старым знакомым старшим лейтенантом Швабриным, после чего нам был определён достаточно большой фронт работ от имени Реброва — «атомная траншея».

Этот огромный, вырытый нами котлован, напоминал чем-то противотанковый ров. Ещё надо бы «ежей» поставить и можем обороняться.

Вечером, мне сообщили радостную новость, что запрет на мои увольнения снят.

— Серый, завтра в город пойдёшь? Комэска отпускает, — сказал Макс, когда мы вчетвером сидели в Ленинской комнате.

— Спрашиваешь? Одними записками сыт не будешь, — ответил я.

Действительно, столько времени на одних бумажных «смсках», которые начали на эссе походить. Меня после ареста решено было несколько придержать в казарме для перевоспитания. Да и Женя, передавая мне записки с моими товарищами, сообщала, что занята учёбой и… своей Сонечкой.

Я начал сомневаться, человек ли эта Сонечка, или это просто кодовое название какого-то действия. Слишком часто в моей жизни фигурирует это женское имя. А ещё, для меня оставалось загадкой, каким образом связаны Граблин и Женечка?

В своей крайней записке, я не прошёл мимо своих рассуждений на эту тему и высказал, что думаю. Потом, правда, несколько раз переписывал, поскольку нецензурную лексику в разговоре с девушкой употреблять некрасиво.

— Естественно, Макс. Там Женя уже ждёт не дождётся, — подкалывал меня Артём. — Ха, ха! Ты сам-то из-под каблука Светы давно вылазить стал? — спросил у него Макс.

— Ничего вы не понимаете в истинной любви, — пафосно заявил Артём. — Кстати, Макс, ты ещё не забыл Елену Петровну? Она…

Курков чуть газету не порвал, услышав имя нашего училищного психолога. Давно в наших разговорах не поднималась эта тема.

Макс уже и забыл о существовании этой прелестной девушки. Хотя, это для моего настоящего возраста она девушка. Вообще-то, скорее, ровесница. Для Макса уже состоявшаяся женщина.

Спор моих товарищей я не слушал. Увлёкся чтением газеты «Известия» за 15 апреля. В этом году генеральный секретарь Брежнев ездил по стране. Как раз на первой странице сообщалось об итогах его поездки по районам Сибири и Дальнего Востока.

— Отвали, а? — нервничал Макс, сворачивая газетную подшивку.

— Ну, я ж как лучше хотел. Света говорит, что Елена Петровна всегда интересуется, как у нас дела. Про тебя тоже спрашивает постоянно.

Тут уже я, чуть было не оторвал кусок «Правды» за 30 марта. Зачитался заметкой о выступлении генерального секретаря Всеобщего народного конгресса Ливийской Джамахирии товарища Муаммара Каддафи. Уже тогда он выступал против будущих наших западных «партнёров». Эх… знал бы он, какая его ждёт судьба. В борьбе с этими империалистами и англосаксами через 30 с лишним лет его лишит жизни собственный же народ. А одна сумасшедшая тётя на заокеанском телевидении будет радоваться этому. Мерзкое зрелище!

— А я чего заинтересовал так Майорову? — недоумевал Макс.

Я, если честно, тоже удивился. Тут либо я столкнулся с типичным разводом со стороны Артёма, либо у моего заместителя командира взвода появились шансы.

— Просто спросила. Ты ж после того случая с дверью стараешься ей не попадаться. Говорит, что ей необходимо побеседовать с тобой, — сказал Артём.

— Ооо! — поднялся одобрительный возглас в комнате, но у Макса выражение лица не выдавало заинтересованность в подобном разговоре с Еленой Петровной.

— Чего разорались, придурки! Мне ещё мозгоправа не хватает, чтоб следил за мной!

— Макс, остынь… — сказал я, но он не дал мне договорить.

— Да, достали! Всем хочется узнать как у меня дела. Мне только хочется, чтоб оставили в покое, — разозлился Курков и вышел в расположение.

Молодой и горячий, что сказать! Небольшая пауза сейчас была Максу необходима. Я-то понял, из-за чего он так взъелся.

— Чего он…

— Да отвали, Тёма! Заладил со своими рассказами. Ходишь со своей Светой и ходи дальше! — наехал на него Костя.

— У него с одной девушкой не получилось, потом с другой, — сказал я, закрывая газетную подшивку. — Ты себя помнишь, когда со Светой не мог уединиться. Родители мешали, дни не такие, ты накосячил и другие причины, как себя ощущал?

— Да со всех дырок пар валил у меня, — согласился Артём.

— Вот и здесь также. А ты ещё и про Майорову вспомнил. У него, может, не прошла влюблённость, а ты поднимаешь ему нервы.

Рыжов задумался и вышел из Ленинской комнаты. Наверняка, к Максу пошёл, сказать чего-нибудь одобряющего.

— Если нету криков из располаги, то всё нормально, — сделал вывод Костян, и в этот вернулся Тёма.

— Я там… короче в расположении народу немного. Думаю, надо помочь Максу его «хочунчик» утолить, — сказал он. — Давайте мы возле туалета подежурим, пока он там сам…

— Артём! — хором сказали мы с Костей.

Первое же увольнение, которое выпало мне после всех событий, связанных с дракой и арестом, я решил отметить с моей Евгенией походом в кино. Встретившись с ней на КПП, я не мог удержаться, чтобы не покружить её на руках. Так долго не чувствовал тепло этого нежного, ставшего родным для меня человека. Кажется, я начинаю любить её ещё больше. Вот меня понесло на романтику!

— Сегодня в кино «Мимино» идёт. Предлагаю воспользоваться моментом и посмотреть эту отличную картину, — сказал я, смотря в прекрасные глаза Женечки.

— Ой, Серёжа! Ничего там такого нет. Тебя тянет на этот фильм, поскольку там есть упоминание про лётчиков. Я вот, что…, — начала говорить она, но меня зацепили её слова про несоответствие этого кино стандартам шедевра.

— Ну, погоди, а как же Фрунзик и Кикабидзе? Да там весь фильм на цитаты можно разобрать…

— Сергей, я не могу пойти в кино. Мне нужно идти к Сонечке.

Да, мать моя женщина! Какого Мкртчана! Опять эта Сонечка.

— Мне уже не по себе, что ты постоянно с этой Соней. Сомнения смутные начинают терзать, — сказал я, ставя руки в боки.

— Мой бравый лётчик начал ревновать. Это очень мило смотрится, — улыбнулась Женя и чмокнула меня в щёку.

— Всё равно терзают сомнения, — продолжил я набивать себе цену. — Вообще, я бы хотел ещё…

— Подожди. Всё, что касается твоего «ещё» не здесь и не сейчас. Пошли со мной, — сказала Женя и потащила меня за руку.

Теперь я начал представлять себе уединённое место. Шли мы среди новых девятиэтажных домов в направлении двора моей девушки. Видимо, она ведёт к себе домой. Как моя девушка сразу раскусила намёк!

— А родителей дома точно нет? — спросил я.

— Скоро уйдут. Нам это особо не помешает.

Вот так раз! Не думал, что Женька такая смелая. При родителях в соседней комнате за закрытой дверью — это прям заводит!

Через пару минут мы вошли в один из подъездов. Это был явно не её дом. Куда это меня ведут? Точно! Она хочет в подъезде! В неожиданном месте круто такое проворачивать. Никогда у меня такого не было, но я готов к экспериментам.

Женя нажала звонок квартиры с номером 2. Значит, у неё для «наших» с ней дел есть запасное помещение. Бабушкина, может, жилплощадь?

Но всё оказалось гораздо… нет, не так… хринасе как неожиданно.

— Здравствуйте, Дмитрий Александрович, — поздоровалась Женя с открывшим дверь, судя по всему, хозяином квартиры.

— Здравия… желаю, — поприветствовал я подполковника Граблина.

Сказать, что мне уже перехотелось, ничего не сказать. Вид, стоящего в повседневной форме, подполковника меня просто уничтожил морально. Тут и дураку понятно, что Женя привела меня сюда не для любовных утех.

— Евгения и курсант… Сергей, в общем, проходите, — сказал Граблин и запустил нас в квартиру.

— Мы не опоздали? Серёжу, просто, не надолго отпустили…

— Ничего, ничего Женечка. Я успеваю… на работу. Вы здесь всё знаете, а… Родин, на минуту за дверь выйдем, — сказал он и слегка подтолкнул меня на лестничную площадку.

Вот же попал! Чего не предупредила? Выходит, она какая-то родственница Грабли. А может, какая внебрачная или брачная дочь? Теперь вот с мамой живёт, а Юрий Александрович не родной отец. Хотя, Женя подполковника по имени и отчеству называет…

Тогда где супруга Граблина? В коридоре же висели женские вещи.

— Я надеюсь, что вы человек совести и чести, да Сергей? Вы же так ответили полковнику Борщёву, когда вас чуть не отчислили? — тихо сказал подполковник.

— Именно так, Дмитрий Александрович.

— Тогда, не заставляйте меня разочароваться в вас. Информация о моей личной жизни, не должна выйти за пределы этих стен. И не опаздывайте из увольнения, — сказал Грабля и заспешил вниз. К подъезду как раз подъехал командирский ГАЗ-69.

Я вернулся в квартиру с непонятным ощущением.

При первом осмотре я не заметил чего-то странного. Кроме того, что женская одежда висит, но вот дамских духов на трюмо нет. Обувь есть, но она больше детского размера. Перила ещё какие-то вдоль стен приделаны. Из комнаты доносилась классическая музыка. Я не совсем разбирался в этом направлении, но играли что-то на скрипке.

— Серёжка пойдём, — выбежала из комнаты радостная Женя.

Я помнил наставления Граблина — ни о чём и никому не рассказывать, что будет происходить в стенах этой квартиры. Проходя по коридору, подметил, что на кухне и в зале никого нет. Да и если бы кто-то и был, то гостеприимные хозяева встретили пришедших гостей у порога. Невольно на меня накатили предшествующие ожидания, что всё-таки я не останусь сегодня «голодным». А Женёк, видать, включила музыку, чтоб наши сладостные стоны, охи и ахи не услышали соседи.

— Умница, ты моя, — начал я целовать её и прижал к себе. — Давай, прям тут начнём…

— Сергей, не здесь. Мы, как бы, не одни и не за этим пришли, — грозно прошипела она.

Да что за полоса чёрная такая! Прошёл столько испытаний и нервов, чтоб снова почувствовать нежное тело и любовь своей девушки, а она говорит — не здесь!

— Жень, ну хорош уже. Что мешало нам пойти в другое место…

— Женя, а это Серёжа с тобой? — послышался из комнаты девичий голос. Теперь я совсем ничего не понял, что происходит. Похоже, мы пришли в гости к той самой Сонечке.

— Идём, идём, — крикнула Женя. — Чего стоишь? Она пытливая, ещё попробует сама до нас добраться, — сказала она и, взяв меня за руку, повела вслед за собой.

Первая мысль после увиденного была — дебил ты, Серёга! Думаешь всегда не тем местом. Лишь бы о себе позаботиться, а не о других. В груди всё сжалось от увиденного.

На небольшом столике расставлены пузырьки с лекарствами, графин с водой и стопка книг. В углу комнаты — инвалидная коляска. В комнате на диване сидела светловолосая девочка с книгой по биологии для 8 класса.

Читает учебник не по своим годам. На вид ей лет 10, так что быстро учится ребёнок.

— Это он, да? Вы такой, Сергей, каким я вас и представляла. Меня Соня зовут, — сказала девочка, отложив в сторону книгу и протянув мне левую руку, что несомненно бросилось в глаза.

Я не сразу сориентировался и по привычке хотел подать правую, чтобы поздороваться. Взгляд невольно скользнул на ноги девочки, видневшиеся из под легкого платья в цветочек. Одна нога выглядела неестественно. Наверное, я слишком долго смотрел, чем вызвал смущение Сони. Она хмыкнула и попыталась улыбнуться, отчего её лицо искривилось.

— Спасибо, Сонечка, — сказал я, стараясь улыбнуться как можно искренне, дабы сгладить неловкую паузу, возникшую между нами. — Мне про вас тоже рассказывали. Я рад с вами познакомиться.

Мы долго общались с ней на разные темы. Оказывается, она весьма одаренный ребёнок и очень быстро всё схватывает. Женя как раз идёт с ней в обучении на два года быстрее её возраста.

— И ты хочешь стать врачом? — спросил я, когда Соня рассказала мне о своей мечте поступить на медицинский.

— Да. Это очень интересно, но папа говорит, что там долго учиться, — ответила она.

— Я же тебе говорила, что когда у папы получится перевестись, вы поедите в Москву. Там больше возможностей…

— А ты с нами поедешь? Ну… вы с Серёжей? — спросила Соня, хватая Женю за руку.

В глазах этой девочки я видел страх расставания со своей подругой. Возможно, Женечка была единственной, помимо отца, кто общался с Соней. Главное чего не хватает таким людям это общения и возможности быть в социуме.

— Мы… приедем к тебе, как только у меня учёба закончится. Обязательно в гости приедем. Пока девушки занимались уроками, я смог подсмотреть историю семьи Граблиных. На фотографиях Дмитрий Александрович выглядит совершенно другим человеком. Здесь он улыбается на берегу реки, когда они с Соней вытягивают какого-то окунька. Вот фотография с тестем. Снимок сделан на выпуске, судя по тому, что дата подписана концом октября и Граблин только лейтенант, да и Борщев подполковник. А вот и…

— Это моя мама, Сергей. Мария Максимовна, — достаточно спокойно сказала Соня.

На одной из фотографий запечатлена в летнем платье на фоне Памятника Затопленным кораблям в Севастополе беременная молодая девушка. Видимо, та самая Марина Граблина, в девичестве Борщёва.

— Она была моей учительницей. Очень хорошей. Когда её не стало, я предложила Дмитрию Александровичу помочь с Соней. Соседка ещё помогает, когда не получается у меня или её отец не успевает, — рассказывала Женя, когда мы на кухне нарезали оставленный нам Граблиным большой шахматный кекс.

— Она умерла?

— Да, три года уже как нет. Дмитрий Александрович до сих пор вещи её не убирает. Соня уже свыклась и не плачет. Я не вижу, по-крайней мере.

— Жень, не пойми меня не правильно, но зачем вы внушаете девочки ложные надежды? Она же с ограниченными возможностями, о какой мечте стать врачом может идти речь?

— Ну что ты Сереж, у неё должна быть вера, с ней легче жить. Понимаешь? К тому же с чего ты взял, что она останется такой? У Сони, послеродовая травма. Полгода назад Дмитрию Александровичу позвонили из одной хорошей больницы и сказали, что могут её прооперировать. Врач, конечно, не обещал, что Соня будет бегать, но если операция пройдет успешно, то ходить и работать рукой она сможет сама.

Вид у Жени был воодушевленный, когда она говорила о предстоящем будущем Сонечки. Видно, что она пылает любовью к девочке. Даже влага выступила на её глазах. Но это были слезы не горечи, а счастья.

— И?

— Что «и» Сереж?

— Полгода назад позвонили, почему тогда еще не прооперировали? Будь я на месте Граблина, я бы уже давно обивал пороги больницы, чтоб моего ребенка вылечили.

— Не всё так просто и быстро. Дмитрий Александрович уже ездил с Сонечкой в Москву. Они прошли очень много врачей и сдали кучу анализов. Но если операция займет день, то реабилитация долгие месяцы. С Соней нужно постоянно быть рядом, одну её не оставишь. Поэтому Граблин переводится в столицу, вот и дел по работе на него навалилось много перед уходом. Ну и мне с Сонечкой больше приходится сидеть.

В зале послышался грохот. Забежав туда, я увидел Сонечку, лежащую на полу.

— Аккуратнее. Помнишь, как ты голову разбила в ванной. Хорошо, что я успела скорую вызвать, — сетовала Женя.

Вместе мы усадили Соню в коляску и под препирательства девчонок между собой, направились пить чай с разными плюшками. Я решил в женский спор не лезть. Можно быть посланным и подальше. Это меньшее, что тебя ожидает. Однако возникла интересная мысль, как разнообразить наши посиделки.

— А мы когда гулять пойдём? Погода-то хорошая, — сказал я, собирая тарелки и относя их в раковину.

— Мы не ходим гулять.

— Совсем? — удивленно спросил я.

— Только с папой, — грустно вздохнула девочка.

— Ну, теперь у вас есть я. Так что, хочешь пойти гулять Соня?

— Нет, — резко заявила она. — Нет сегодня настроения.

— Эх… жалко. В парке сегодня такой концерт шикарный запланирован. Тебе бы там точно понравилось.

— Серёжа, давай не будем. Тем более что Дмитрий Александрович будет недоволен.

— Хороший говоришь? Ладно, но только недолго.

Возможно, я не так много хороших дел в жизни сделал. Ни в прошлой, ни в этой. Соню я снес на улицу на руках. К сожалению, в подъезде ничего не было для того, чтобы один человек сам мог спустить по ступенькам девочку с особенностями. Однако, сейчас, видя как ребёнок, лишённый с рождения возможности нормально передвигаться с интересом рассматривает все вокруг на улице, очень волнительно.

Сейчас, конечно не лето, чтобы в Белогорском Парке кипела жизнь, но и отчётного концерта местных вокально-инструментальных ансамблей на сцене, достаточно. Здесь же и близняшки Света и Наташа.

— А мы тоже выступим сегодня. А вы как смогли уговорить с вами Соню отпустить? — спросила Наташа.

— А где Дмитрий Александрович? — поинтересовалась Света.

— Мы и без него можем прекрасно гулять, да Соня? — сказал я, но сейчас ребёнка нельзя уже отвлечь от происходящего вокруг. Близняшки убежали готовиться, а на сцену стали поочерёдно выходить артисты. Началось исполнение музыкальных номеров.

После нескольких выступлений хоров аля-мальчики-зайчики и девочки-припевочки, пошли сольные номера. Кто-то выходил со скрипкой и играл известные всем, но только не мне, классические партии.

Сонечке, как любительнице такой музыки, конечно, это всё нравилось. Я видел, как горят глаза у этого ребёнка, который выбирался из квартиры только по большим праздникам или в больницу. Нельзя так её запирать!

— Вот вы где! — послышался голос за спиной. Обернувшись, я увидел Граблина, слегка запыхавшегося и растрёпанного. — Я же говорил, не выходить из квартиры.

— Тише! Дайте послушать. Это Паганини играет, — шикнула сидящая за нами закутавшаяся в серое пальто бабушка.

— Я должен забрать дочь…, — сказал Граблин, взявшись за коляску Сони.

— Папа, ну я хочу… посидеть здесь. Посмотри…

— Дома послушаешь свою скрипку. Женя, а от вас я не ожидал. Можно же было записку оставить. Я даже нашему лечащему врачу позвонил. Подумал, что Соне плохо стало, — сказал Граблин.

— Пап, ну Серёжины знакомые близняшки петь будут, — радостно заявила Соня, на что Дмитрий Александрович скептически изогнул бровь.

— Ну, она же хочет послушать. Посмотрите, какая она радостная, — сказал старичок, сидевший рядом с нами.

— Правда, Дмитрий Александрович, раз уже пришли, давайте побудем до конца. Присаживайтесь на мое место, — сказал я, подмигнув Соне.

Граблин попытался, что-то ответить, но внезапно заиграла до боли знакомая мелодия. На сцене приплясывали близняшки Света и Наташа, а все присутствующие захлопали в такт весёлой мелодии. Эта песня группы АББА, никого не может оставить равнодушным.

«Ты можешь танцевать, ты можешь танцевать джайв, проводя время наилучшим образом в своей жизни. Посмотри на эту девушку, посмотри на эту сцену, полюбуйся танцующей королевой», — пели они со сцены, одетые в рубашки и расклешенные брюки.

И вроде, есть среди слушателей люди преклонного возраста, а ведь поддерживают. И на английском девчата поют неплохо.

Граблин не мог отвести глаз от счастливой Сони.

— Здесь побудь, Родин, — шепнул мне Дмитрий Александрович, и отошёл в сторону парковой аллеи. Не знаю, что у него сейчас было на душе, но лицо он предпочёл закрыть в ладонях.

Новая неделя началась, как и полагается с… раздачи мандюлин от нашего комэски. Начинаешь привыкать, что за выходные или прошедшую неделю что-нибудь должно было произойти в нашей эскадрильи.

Вот и теперь, мой товарищ и, по совместительству, заместитель командира взвода, попался на одном пикантном деле.

— Я всё могу понять, что у вас чешется в тех самых местах, которые у вас уже выросли. Но почему это нужно делать с теми, кто живёт по соседству с командованием полка? — негодовал Ребров.

Фамилию Макса он не называл, но нам эти его похождения были известны. Кажется, у Куркова-таки что-то начало наклёвываться с Майоровой, поскольку речь в выступлении Гелия Вольфрамовича шла именно о том самом доме, где Максим всегда дежурил в ожидании прекрасного психолога.

— Я ещё раз спрашиваю, почему один из вас, отважных осеменителей, выбрал для своих дел дом офицерского состава номер 1, в котором проживает замполит училища? — не успокаивался Ребров.

— Макс, ты не мог в самоход ходить аккуратнее? Теперь нам закроется по полной эта «лазейка», — шипел на Куркова Артём. — Я хотел сам свалить на выходных.

— Да я чего? Меня там кто-то с балкона увидел.

Те, кто был знаком с историей Макса, при словах о балконе, еле сдержались, чтобы не засмеяться.

— Хватит ржать, животные! Так вот, по рассказам очевидцев, около двенадцати часов ночи, а точнее могут сказать только старушки у подъезда, шёл рослый молодой человек с аккуратной стрижкой. Трезвый! Ночью! К женщине! А главное — с пустыми руками, но огромным желанием осчастливить мадам.

Смеяться потихоньку начали и во всём взводе. Макс пока держался, но краснел изрядно.

— Озирался, говорят по сторонам. Использовал приёмы маскировки и скрытого передвижения. Подготовленный, видать был. Изучил слепые зоны, да вот только не все. Кому попался на глаза? Правильно, офицерам нашей эскадрильи, праздно проводивших время на балконе.

— Товарищ подполковник, всё было культурно и без всяких происшествий…, — начал говорить майор Новиков. А куда же без него в этой ситуации!

— Попробовали вы у меня на происшествие нарваться. Идёт, значит, эта тутыня с прилепленной башкой. Естественно, его все видят и знают, куда он идёт, потому что он… квартиру не мог найти! Из подъезда в подъезд шёл.

— Товарищ… командир, ну а закончилось то чем, — пытался не смеяться Нестеров.

— Чем, чем? Нашёлся добрый человек, который посоветовал нашему герою зайти через «парадный» вход. Мол, иди и смотри на всех твёрдо! Честь офицерскую не уронишь! Да я… чего ржёте, идиоты? — сам рассмеялся Ребров, не выдержав накала. — Разойдись, уроды!

Сначала посмеялись мы с утра, а потом было не до смеха. Как я понял, Макса всё-таки признали в полуночном ходоке в квартиру к одинокой даме. Поэтому, Ребров и накинулся на контроле готовности на Куркова.

— Курков, я тебе русским, не китайским, языком говорю, покажи мне, — спрашивал комэска у стоящего возле доски Макса порядок выполнения взлёта.

Дверь в класс открылась, и перед нами предстал полковник Борщев. Давно не видел замполита, аж несколько дней прошло!

— Сидите. Пришёл посмотреть на контроль готовности, — сказал полковник, присаживаясь рядом с Ребровым за стол. — Ага, вот как раз жертва для контрольных вопросов.

Макс мысленно был готов завтра отправиться на обеспечение полётов, а именно наблюдателем за шасси или хронометраж полётный вести, поскольку будет сейчас отстранён.

— Как надо взлетать? С каким радиусом разворота выруливать на полосу? С каким темпом нажимать на тормоза? На сколько градусов отклонять ручку управления на себя? — начал валить Куркова Борщев. Столько всего спросил, сам-то хоть запомнил?

Максим слегка потерялся. Учился он хорошо, но сейчас, под напором двух матёрых офицеров, забыл всё на свете. Посмотрев на сидящих в классе, он подошёл ближе к столу и начал размышлять. Надо отвечать и быстрее! Не будут же эти двое ждать, пока мозг Макса выйдет на нужные обороты.

— Курков, давай отвечай, — сказал Ребров, но до Макса тяжело доходило в этот момент. Он смог только поднять свой кулак.

— Вот так беееру! — сказал Курков, начиная отклонять мнимую ручку на себя. — А вот так взлетаю!

Оригинальнее ничего не мог придумать.

После лётной смены комэска был немногословен. Наверняка он уже устал от количества залётов его третей «пьющей».

— Вот прям «порадовали» сегодня! Всего пять замечаний по радиообмену, три неверных выполнения команд руководителя полётами, а одному удалось порвать пневматик. Где он кстати? — спросил Ребров у инструктора этого «залётчика».

— Меняет вместе с техниками колесо, товарищ командир.

— Вулканизатор, твою налево! Ладно, с завтрашнего дня приступаем к одному из самых интересных и увлекательных разделов в лётной практике. И это не увольнение или ночной самоход, если кто-то подумал об этом, — сказал комэска, пристально посмотрев на Макса. — Что смотришь, Курков? Думаешь о тебе разговор?

— Никак нет. Я в казарме был, товарищ подполковник, — ответил Макс.

— Вот-вот, там и оставайся. Завтра начинаем обучение парным полётам. Тренажи в кабинах, «пеший по лётному», контроль готовности… спрошу с каждого. Вы меня поняли, сырки глазированные… эм… то есть, все меня услышали?

— Так точно! — хором ответил строй.

— Новиков и Нестеров ко мне, остальные разойтись.

Нестеров сказал нам подождать его после разговора с комэска. Он собрался с нами обсудить предстоящий поход на рыбалку.

Ну как обсудить! Поставить задачу на очистку шампуров, распутывание лески и сетей.

— Ребров, похоже, им там выражает недовольство, — предположил Артём, когда мы наблюдали резкую жестикуляцию со стороны комэски. Вольфрамович в прошлый раз тоже был не в восторге от идеи нашего присутствия на рыбалке.

— Грозит расправой, — сказал Макс, после того, как перед лицом Нестерова появился кулак.

Как мне кажется, не самое удачное время для рыбалки выбрали наши инструктора.

— Макс, так ты ничего нам рассказать не хочешь? Твой ночной поход к чему был приурочен? — спросил я.

— Или к кому? — подстрекнул его Артём, но его быстро удостоили гневного взгляда. — К кому это мы поняли. И как, выгорело?

— Да ни черта. Я же днём ходил, передал письмо, мол, приду вечером. Пришёл, а там…

— Что? Опять Крутов? — спросил я.

— Нет. Отвалите, не хочу говорить.

— А с кем? Любовник там был? — поинтересовался Костя.

— Вроде того…, — сказал Макс и отошел в курилку, закуривая сигарету.

— Вот зараза, эта Майорова! — воскликнул Артём. — Пацана за нос водит и только дразнит.

— Ну, так-то, она тётя взрослая. Может иметь свою личную жизнь, — сказал я. — А что до Макса, так она ему ничего и не обещала. Это уже он решил пойти сам, напролом. Вот и напоролся…

Хотя, Макс и подтвердил наличие третьей стороны в его любовном треугольнике, мне кажется не в другом мужике дело.

От Светы и Наташи я узнал, что у Майоровой мужа нет… ну или был, а теперь нет. Возможно, увидел Макс в квартире какого-то гостя и сбежал. Я больше, чем уверен, что вся эта немая сцена закончилась на пороге.

— Макс, а ты точно увидел любовника? — тихо спросил я, подойдя к Куркову, пока парни что-то рассматривали на полётной карте. — Рассказывать не хочешь, так и скажи. Здесь ничего нет плохого…

— Состоялось всё. И получилось, — тихо сказал Макс.

Видимо, Леночка Петровна сдалась под ухаживаниями молодого кавалера. А казалась совершенно неприступной.

— Ну и хорошо. А чего такой грустный? Ты ж этого хотел или как?

— Хотел… да как-то не так всё получилось… быстро что-ли. Она говорит, что ничего страшного. Сказала, что в следующий раз лучше будет.

— Типичный случай, что сказать. А она грамотная женщина. Так чего грустишь?

— Короче я вышел с квартиры, а там Ребров… с мопсом своим. Вот что теперь делать? Родь, ты вроде шаришь в этом, подскажи.

— Что подсказать? Я как будто каждый день знакомлюсь с «мамочками». Они разные бывают. Ты просто создал себе идеальный образ из Майоровой…

— А чем она плоха? Хорошая, ведь женщина?

— Девуш… ладно, пускай женщина. Она опытная, привлекательная, но сейчас ты более ничего в ней не видишь. Это простой, но очень сильный, объект твоего вожделения.

— Я вообще-то о другом хотел спросить. Мне с Ребровым чего делать? Я после его мопса теперь с Еленой не смогу…

Да почему у нашей четвёрки так много проблем? Уже с каждым начальником и командиром отметились в негативном свете.

— Так, гвардейцы вы мои, идите сюда, — позвал нас Нестеров. — Завтра начинаем готовиться летать парами. Ведомыми конечно. А ведущий будет Швабрин с Нестеровым, ясно?

Если мне было всё равно, то вот остальных эта новость немного расстроила. Артём сильно возмущался, а Макс с Костей попросили их завтра не ставить на полёты. Ребят передергивало от одного только упоминания старшего лейтенанта в разговоре.

— Ему допуск надо получить на ведущего, вот он и летит с командиром звена, — сказал Нестеров. — И вообще, хорош ныть!

На следующий день мы долго отрабатывали порядок действий в полёте на самолётной стоянке. Наши «элочки» расположили в правом пеленге. Самолёт ведущего на 30 метров впереди и настолько же справа.

— Запоминайте расположение. Консоль крыла ведущего должна визуально «касаться» передней части вашего фонаря, — говорил Нестеров. — Движения в полёте плавные…

— Так ничего же сложного. Уцепился и летишь, — сделал вывод Артём, вылезая из кабины.

— Конечно, совсем ничего. Когда в спутный след попадешь, я на тебя посмотрю. Это самое важное — держаться за ведомым, но в бою вы должны его прикрывать. Теперь посмотрим, как нужно держать интервал и дистанцию в полёте. Переставляем.

— Кого? Самолёт? — удивился Артём.

— Рыжов, молодец! Соображаешь, — похлопал его по плечу Николаевич.

Следующее положение — 50 на 25. В прямолинейном полёте именно так располагаются самолёты относительно друг друга.

— Линия направления на вашего ведущего проходит через кромку законцовки его крыла и козырёк фонаря передней кабины. Повернув голову, можно увидеть, что ведущий будет в левой части фонаря.

— Вот так выглядит ваше правильное положение при полёте парой. Родин, завтра первым со мной полетишь.

В казарме вечером было необыкновенно шумно. Весь взвод находился в предвкушении предстоящего вечером события — просмотра матча сборной СССР на чемпионате мира по хоккею.

Я не успевал следить за спортивными событиями в этом времени, да и тяжело это делать, когда доступ к информации ограничен. О спортивных достижениях можно было узнать только из газет, телевизора и радио. Вроде не мало источников, но без телефона и интернета как-то неудобно. А в моём случае, поскольку я знаю результат, то вообще становится неинтересно.

В 1978 году хоккейный мировой форум проходил в Чехословакии. Да, была и такая страна на карте мира, причём её сборная постоянно оказывала конкуренцию нашей «Красной машине», ещё старой сборки. И первый матч против сборной США. Политический и идеологический подтекст обеспечен.

— Три года не выигрывали чемпионат. Надо сейчас брать своё, — обсуждал предстоящий матч с Артёмом Костя.

— Да у нас тройка возрастная Михайлов — Петров — Харламов. Не вытянут.

В Советском Союзе существовал определённый культ спорта. ГТО, производственные гимнастики, физкульт паузы, множество спортивных школ и обществ — система, не знавшая аналогов в мире. Спорт стал элементом внутренней и внешней политики. Как раз в хоккее на льду разворачивались основные баталии между социалистическим и капиталистическим лагерями. И хорошо, что мы были лидерами. Наша легендарная хоккейная сборная рвала всех.

Время для показа было поздним, и соответственно, оканчивался матч уже после отбоя. Но тут вся страна была у экранов, и что в учебном полку, что на центральной базе училища, нам разрешали после отбоя смотреть спортивные состязания.

Недавно приобретённый нами огромный телевизор «Рубин» собрал вокруг себя ещё и первый курс со второго этажа казармы. Завтрашние полёты отошли на второй план. Со всех сторон только и слышны обсуждения по поводу действий наших игроков.

Ни одного спящего курсанта. Каждый следит за трансляцией. Ну а кому-то приходится постоянно настраивать антенну, когда начинает рябить изображение. Наряд бросил свою «тумбочку» и все свои обязанности по вечерней уборке казармы.

Пришедший начальник медицинской службы с проверкой предполетного режима просто сел в первые ряды на табуретку, чтобы не пропустить первый период. Даже, когда появился дежурный по полку, никто не дёрнулся лечь на свои кровати.

Интереснейший матч нам выдалось посмотреть, на мой субъективный взгляд. Первые два периода американцы бодались достойно. Четыре раза наша сборная выходила вперёд и столько же раз США отыгрывались.

Третий период остался за нашими. Сначала Борис Михайлов забросил пятую шайбу, а через полторы минуты Мальцев шестую. Дубль Александра Голикова и итоговый счёт 9:5 в нашу пользу.

Обсуждения после победы сводились к одному — будет сложно выиграть турнир, поскольку Чехословакия имеет очень мощную команду. К тому же, играет у себя дома.

— Ну как вот так можно было? С американцами справиться не можем! В третьем периоде только вытянули, — негодовал Макс.

— Да зачем этого Тихонова поставили. Ещё и новичков набрал непонятных, — сокрушался Костя. — Снова мимо золота пролетим.

— Нормально всё будет. Мне кажется, надо просто дать ему поработать. Там в команде и Фетисов есть. Не торопитесь, — сказал я.

— Серый, ты оптимист, каких мало, — сказал Макс.

Я не оптимист, а просто знаю, что этот чемпионат мира наши ребята выиграют. Будет много побед в будущем, но и поражения будут болезненные. Одно из них будет через два года в Лейк-Плейсиде на Олимпиаде. Знаменитое в западной прессе «Чудо на льду» для нас станет поражением от американской сборной.

Дальше будут две победы на двух следующих олимпийских играх. Сформируется мощнейшая первая пятёрка в составе Фетисова, Касатонова, Макарова, Ларионова и Крутова, а ворота будет защищать легендарный Третьяк. И даже после развала СССР собранная наспех Объединённая команда возьмёт своё золото.

После следующей победы на зимней Олимпиаде предстоит ждать 26 лет. Расскажи я сейчас такое своим товарищам, лучшее, что меня бы ожидало — просто посмеялись и ещё долго вспоминали бы мой прогнозы.

На следующий день мне предстоял тот самый вылет в паре со Швабриным. Задумка нашего командования была в том, чтобы закрыть пробел в подготовке товарища старшего лейтенанта. Не было у него допуска на полёт в качестве ведущего, соответственно он не мог и вместе с курсантами летать в этом качестве.

— Выставились и взлёт по одному, — отрабатывали мы с Иваном Федоровичем этот полёт на земле. — Я оторвался, ты отпустил тормоза и пошёл в разбег.

— Понял. Отрыв и начинаю догонять. Держу скорость 350 км/ч, — начал рассказывать я свои действия.

— Много. Так не положено. Лучше я сброшу…

— Федорыч, нормально всё будет. Быстрее управимся. Скорость не сбрасывай, а ему, если что Николаич поможет, — поправил его Новиков.

— Согласен, Валентиныч. Иван, а у нас, сколько положено держать ведущему скорость? — спросил Нестеров у Швабрина.

— Умничать, значит будем. Собрались тут два грамотных майора, и давай гонять. В кабину Родин, нечего тебе слушать наши разговоры, — указал мне старлей.

Как будто из кабины я не услышу ваши препирания.

Несколько минут продолжалось выяснение отношений между Нестеровым и Швабриным. По мне, так уже пора успокоиться и отстать от этого зазнавшегося паренька. Мне, конечно, неизвестно как он там себя показывает среди инструкторов.

— Готов, Родин? — спросил Нестеров, занимая место в задней кабине.

— Так точно, товарищ майор. А вы не пробовали со Швабриным помириться? Столько проблем бы сразу ушло, — предложил я Николаевичу, проверяя положение тумблеров и органов управления в кабине.

— Помиришься тут с ним. И пили за одним столом, и летали вместе — всё без толку.

— 880й, к запуску готов, — доложил я в эфир.

— Понял. Сопка, 814й запуск парой с 880 м, — запросил Швабрин из своего самолёта.

— 814й, паре запуск, — ответил нам руководитель полётами.

— Снять чеки, подключить питание! — крикнул я техникам.

— Как подключатся к нам, не торопись кнопку запуска нажимать. Руководитель дал команду твоему ведущему, а не тебе. Сейчас он управляет вашей парой, понял? — сказал мне по внутренней связи Нестеров.

Прав Николаевич. Надо сейчас слушать команды своего ведущего. Парный полёт тем и интересен, что здесь нужно работать в команде. Ведущий отвечает за ведомого, а тот в свою очередь должен доверять ему и подчиняться. Ну и прикрывать в бою обязательно.

После выполнения запуска и герметизации кабины, проверки тормозов, я показал жестом техникам, что всё в порядке и буду готов выруливать.

— 880й, к выруливанию готов.

— Понял. Сопка, 814й, вырулить парой.

— 814й, выруливайте парой.

— Понял, 880й выруливаем, — сказал Швабрин.

Из нашей кабины было прекрасно видно как он поворачивает голову в мою сторону. А также, как Новиков что-то там показывает.

— Рога наставил? — спросил я у Нестерова.

— Валентиныч единственный, кому до лампочки выкрутасы Швабрина. На рулении держи дистанцию не менее 100 метров.

— Понял.

Перед выруливанием на полосу, Швабрин запросил разрешение у руководителя. Ветер был справа, значит и пеленг такой же. Расположились на полосе параллельно друг другу.

— Чуть вперёд, — подсказал мне Николаевич, чтобы я проехал ещё несколько метров. — Интервал и дистанция как отрабатывалась. Ничего не нарушай.

— 880й, готов.

— Сопка, 814й, взлёт паре по одному.

— 814й, взлёт паре по отрыву разрешил.

— Понял, 880й взлетаем.

Швабрин вывел обороты на «Максимал» и начал разбег. Мне необходимо удерживать самолёт на таком режиме работы двигателя, не отпуская тормоза. Ведущий оторвал машину от полосы, и я плавно отпустил гашетку.

Подъем носового колеса и отрыв. Держу направление взлёта, не упуская из виду ведущего.

— Шасси убрано. Высота 25, — доложил я.

— Обороты 94 установил. Скорость 280. Высота сбора 500, внимание — сбор! — подал команду в эфир Швабрин.

Я постепенно приближался к нему.

— Разгоняйся. Про закрылки не забудь, — подсказывал Нестеров.

— Понял, — ответил я, и на высоте 80 убрал закрылки.

Теперь нужно сблизиться с ведущим и пристроиться к нему.

— Прибирай обороты, а то проскочишь, — сказал Нестеров, когда до самолёта ведущего оставалось около сотни метров.

— Принижение 10 метров? — спросил я.

— Чуть выше. Держи 3–5 метров. Вот… достаточно. Запрашивай разрешение пристроиться.

— 814й, разрешите пристроиться справа, — запросил я у Швабрина в эфир.

— Разрешил, 880й.

— Понял… справа на месте!

— Сопка, 814й, пара в сборе, отход по большому кругу. Высота 500, — доложил Швабрин руководителю.

— 814й, первый, высота 500.

— 814й, понял.

Догнать и пристроиться было не сложно. Началось самое интересное, когда необходимо удержаться за ведущим. Одно резкое движение педалями и резко сокращается интервал между нами. Слишком поздно начал прибирать обороты двигателя, значит быстро сократиться дистанция и есть возможность выйти впереди ведущего.

— Да, правильно. Все движения плавные. Постоянно контролируй свое положение относительно 814го. Приборы сейчас второстепенное, — говорил Нестеров.

— А как же параметры контролировать?

— Двигатель контролируй по звуку, а остальные параметры только в прямолинейном полёте и то, периодически.

— Сопка, 814й, парой, на втором, 500.

— 814й, понял. Заход за транспортным будете строить.

— 814й, понял.

— Я пока никого не наблюдаю, — сказал я Николаевичу. — Хорошо, что сейчас безоблачно.

— Ага, ваш комбайн до сих пор припоминают Новикову. Наблюдаю впереди к развороту на посадочный подходит.

Впереди был Ан-22 «Антей». Огромная махина, способная перевозить до 80 тонн груза. Является самым большим турбовинтовым самолётом в мире.

— В такой можно несколько «элочек» вместить, — сказал я по внутренней связи.

— Согласен, — подтвердил Нестеров.

Через несколько минут Ан-22 проходил дальний привод. Его радиообмен был видимо на другом канале, поэтому и не было слышно переговоров с нашей группой руководства полётами.

— 814й, на третьем, 500. Заход на роспуск.

— 814й, вас понял, над КТА будет…

Как-то странно оборвался на полуслове руководитель полётами. И как оказалось не зря у меня появилось сомнение.

— 814й, вам зона ожидания над точкой, высота 1000.

— 814й, понял, парой занимаю 1000. Внимание, 880й, набор, обороты 95, скорость по прибору 300.

— Понял, — ответил я и начал менять высоту вслед за Швабриным.

Когда мы заняли 1000 метров, я решил посмотреть, что там произошло на полосе.

— Сергей, контролируй ведущего. Аккуратнее с ручкой управления, — сказал Нестеров.

Похоже, заметил, что я отвлёкся от контроля за положением консоли правого крыла самолёта Швабрина.

— 814й, экономичный режим. Полоса занята, — вышел в эфир руководитель полётами.

— Сопка, понял вас. 880й, обороты 85, скорость 250, — дал мне команду Швабрин.

Плавно установил данный режим работы, контролируя положение относительно ведущего.

— Может вам взять управление, командир? — спросил я у Николаевича, нажав СПУ.

— 811й, я это 002, возьмите управление, — вышел по каналу связи Граблин.

— Понял, — сказал Нестеров, но управление не взял.

— Передаю управление…

— Я же не сказал тебе его передавать. Лети, всё нормально. Слушай своего ведущего, — перебил меня Николаевич.

Если честно, сейчас я почувствовал некое воодушевление. Подобный поступок со стороны твоего инструктора, как мне кажется, говорит о полном доверии.

— Устанешь, тогда возьму. Но не терпи. Похоже, Ан-22 что-то поломал на полосе и его убрать не могут.

— На грунт тоже не сядем, дождь прошёл утром.

— Верно Сергей. Да и там такой грунт! Кроты такие норы понаделали!

С каждой минутой всё более неопределённой становилась возможность нашей посадки. Посмотрев на топливомер, я понял, что на два запасных аэродрома уйти мы уже по топливу не сможем.

— Командир, топливомер… — сказал я Николаевичу, взглянув на прибор под указателем оборота двигателя с правой стороны.

— Вижу. У нас с тобой пять минут покружиться осталось. 805й, 811му, — запросил он Новикова.

— У меня 300 осталось, — сказал Нестеров, намекая на то, что скоро будет предельный остаток для ухода на ближайший аэродром. Для полета туда нужно не менее 280 килограмм.

— Мы в таком же опе, — ответил Новиков.

— 002й, 805му, — запросил Новиков Граблина. Если там настолько всё серьёзно, то он точно рядом с руководителем полетами находится.

— Отвечаю, — голос временно исполняющего обязанности командира полка звучал озадаченно.

— Топлива на 30 минут. Запросите нас на запасной Антайск, — сказал в эфир Новиков.

И вновь молчание в эфире. Я знал, что сейчас происходит определённый процесс согласования нашего перелёта на запасной аэродром Антайск.

Л-29 это не самый большой самолёт. Соответственно и топлива в нём весьма ограниченное количество. А если быть точнее, то чуть меньше тонны.

В нашей ситуации посадка на своём аэродроме невозможна. Причина может в этом случае быть любая — полоса занята, погода не соответствует, выключился аэродром ночью и ты ничего не видишь, ну или просто его уже нет, аэродрома твоего.

— Серый, давай я заберу управления. Всё хорошо, просто сейчас надо взрослым дядям поработать.

— Управление передал, — сказал я и почувствовал, как ручка управления и педали перешли во владение другого человека.

— Взял управление, — подтвердил Нестеров по внутренней связи. — 814й, предлагаю по одному идти и сразу давай на курс 30.

— Сначала добро нужно получить. Пока в зоне ожидания, — сказал в эфир Швабрин.

— Чего он ерепенится? — спросил я у Николаевича. — Всё равно отправят же сейчас. Может предложить на 2000 подняться, там расход меньше будет.

— Сейчас его Валентиныч там осадит. А набирать будем в сторону запасного. За приборами следи. Считай, что работаешь за штурмана.

— Понял.

Небольшая пауза позволила мне слегка расслабиться и оценить показания приборов. Беспокоил, конечно, топливомер, чья стрелка уже подошла к цифре 3.

— Сопка, я 814й, разрешите выйти вправо на курс 30 и занять 2000, — запросил по связи Швабрин руководителя полётами.

— 814й, разрешил. Роспуск пары на отставании.

— 814й, понял.

— Командир, у нас как бы меньше остаток, — сказал я Нестерову по внутренней связи.

— Сопка, я в вираж встану, а 811й, первым пойдёт, — прозвучал голос Швабрина. — У меня чуть больше остаток.

— Понял, вас. Выход из района с курсом 30, высота 2000. На установленном рубеже связь на первом канале с «Азаром».

— Понял, 811й паре роспуск, далее самостоятельно.

Нестеров занял нужный курс и перевёл самолёт в набор высоты. Ничего сложного в нашей ситуации не было, кроме того, что нужно плавно вести машину и контролировать режим работы двигателя.

— Следи за топливом, Серый. Данные «Азара» помнишь? — уточнил Нестеров.

— Да, — сказал я и раскрыл свой наколенный планшет. — Сохраняем курс 30, высота 2000, скорость по прибору 350.

— Давай, — спокойно сказал он. — Ты ж смотри, я тебе и свою жизнь доверяю. Обороты, какие ставим?

— Выставляем на… 86 %, — сказал я, визуально вспоминая некоторые расчёты из таблиц дальности и продолжительности полёта.

— Ну, если быть точным, то 84.5 %. При полной заправке и на этой высоте, мы бы с тобой все 500 км пролетели бы, а так до Антайска и хватит.

В эфире я услышал, что Швабрин с Новиковым выполнили виражи и тоже шли за нами на минутном интервале и высоте 2500.

На уставленной дальности от нашего аэродрома необходимо было перейти на канал перелётов, который всю жизнь был «первый» с частотой 124.0. На щитке управления РТЛ-22 с левой стороны я перестроился на канал и доложил об этом Нестерову.

— А чё ты сам не запросишь? Давай, работай ещё и за радиста.

Совсем расслаблен Николаевич. Мне вообще кажется, ему нравится, что мы летим на Антайск. Видать, у него уже какие-то мысли созрели, как можно там весело время провести.

— Азар, Азар, я 40811й, — запросил я руководителя полётами другого аэродрома.

— Отвечаем вам, 40811й!

— 40811й, к вам по запасному вместе с 40814 м на минутном интервале. Условия.

После зачитывания мне посадочного курса, схемы захода на посадку и метеоусловий на данном аэродроме, мы подтвердили прием управления на свой аэродром. Осталось только сесть и зарулить.

Справа перестроил частоту ближнего и дальнего привода со своего аэродрома на Антайск на щитке управления АРК-9. Желтая стрелка на курсовом приборе, которая показывала направления на Белогорск, сменила направление.

— Рассчитай мне рубеж начала снижения, чтобы мы через ближний привод зашли, — сказал Нестеров.

— Азар, 811й, рассчитываю посадку сходу, маленький остаток, буду рассчитывать выход к ближнему приводу.

— Вас понял, 811й, рассчитывайте сходу.

На необходимом удалении, Николаевич начал снижение. Уже были видны деревни, которые окружали аэродром. Непривычно видеть другой ландшафт и пейзаж. Район этого аэродрома, естественно, был мне не знаком. Пришлось постоянно смотреть в карту и сравнивать ориентиры.

— Табло загорелось, — сказал я, заметив, что горит сигнализатор остатка 200.

— Не страшно. Почти долетели. А ты чего грустный?

— Да всё в норме. Встречу сегодня пропустил с девушкой.

— В другой раз. Сегодня уже не улетим отсюда. Как раз и узнаем подробности, чего там произошло на полосе.

А ведь и правда! Только сейчас подумал над тем, что не удастся сегодня свалить из казармы на встречу с Женей. И ведь нет возможности предупредить её, что не смогу прийти. Надеюсь, мои товарищи окажутся сообразительными и сообщат Жене, где я. Она мне обещала «близкое» общение, поскольку Константина Юрьевича и Натальи Александровны не будет. Эх, будто опять в молодость вернулся, когда приходилось для уединения с девушкой ждать, когда её родители уйдут из дома. Ко мне можно было хоть когда, дядю проще было выпроводить «погулять».

— Так, ну а теперь, Сергей, смотри и больше никогда так не делай. Пока первый класс не заработаешь, — сказал Нестеров и вывел обороты на «Малый газ».

Визуально полосу уже было видно. Я знал, что она несколько меньше, чем на нашем аэродроме, но «элочке» много не надо для пробега — 600 метров за глаза. Здесь же 2000 метров.

— Заходим через ближний привод. Переставь АРК на частоту Азара. Вертикальная скорость большая будет, но ничего страшного.

Николаевич заходил, словно выполнял посадку с имитацией отказа двигателя. Только вот перед третьим разворотом он уже был на высоте 300 метров вместо расчётных 700.

— Командир, высота 250, район третьего разворота, — сказал я, но Николаевич ответил не сразу.

— Азар, 811й, шасси, механизация выпущены, полосу вижу, к посадке готов.

— 811й, разрешил, контроль скорости, — ответил руководитель полётами.

— Понял, подходим к ближнему, высота 150, — доложил Нестеров и начал разворот на полосу. — Закрылки 30°, скорость 200, крен 20°, и… садимся.

Вот и долгожданное касание полосы. После такой резкой посадочки, я чутка вспотел. А Николаевич рассказывал о местной природе и развлечениях, пока заруливали на стоянку.

— Речка здесь просто песня! Если на пару дней останемся, обязательно надо сходить. Не знаю, правда, как с тобой, Сергей. Ооо, а вон видишь деревеньку — там клуб сельский и танцы частенько. Только аккуратнее, одному можно выхватить по полной программе.

В общем, кому уход на запасной, а кому пару дней загула. Новиков, думаю, тоже будет в восторге.

— А вы Швабрина с собой возьмёте? — спросил я, когда мы подрулили на указанное нам место стоянки.

— Куда ж его денешь! Он, кстати, колдырь ещё тот! Ты ж помнишь прошлый год на рельсах когда убирались.

— Помню. Здесь, кстати с моего курса один взвод летает. Меня, наверняка, к ним в казарму определят.

Антайск — учебный аэродром нашего училища. Самолётная база здесь скромнее. 572й учебный полк имел только Л-29, но считался одним из самых любимых у курсантов. Всё дело в определённой расслабухе, по сравнению с нашей учебной частью.

То есть, в нашей третьей «пьющей» эскадрильи и во всём 315 полку было более жёстче с дисциплиной. Что здесь делали курсанты и как они отдыхали, я вообще не представляю тогда!

— С прибытием. Нам передали, что за вами сейчас подъедут, — сказал нам техник самолёта, вытягивающий топливный шланг для заправки.

— Спасибо. Помочь?

— Отдыхай. Вижу, что вспотел, — сказал он, похлопав по плечу.

На вид этому парню было не меньше, чем Нестерову. Неужели настолько сильно старит работа на стоянке?

Погодка была прохладная, так что в этот раз я не ошибся, что одел ДСку в полёт.

Осмотревшись по сторонам, я оценил скромные, в отличие от Белогорского аэродрома, размеры лётного поля Антайска.

И почему-то на душе стало грустно. Такого большого количества техники и технического состава вокруг местных Л-29, через каких-то 20 лет уже не будет.

— Огонька нету? — спросил техник, доставая из кармана пачку любимых сигарет Леонида Ильича «Новость».

— Да ты погоди курить, — воскликнул я. — Керосин же заправляешь!

— И? — как не в чём не бывало, спросил техник. — Нет огонька, так и скажи. Эу, уважаемый! — обратился он к Нестерову.

Вот это да! Здесь вообще о субординации не слышали.

— Опа, Борян привет! Как оно? — поздоровался он с техником.

— Да как видишь стабильно, Николаич. Давно ты не был у нас. В Белогорске не скоро ещё приберут. Готовьтесь тут ночевать.

Этот техник Боря оказался знакомым Нестерова, и, кстати, вполне, нормальным парнем. Николаевич, оказывается, знал его ещё со второго курса училища. Боря срочную службу начинал тут служить, когда мой инструктор здесь курсантом летал.

— Теперь и на сверхсрочную остался. Вы как обычно? Сначала рыбалка, потом на танцы? — спросил Боря.

— Тихаа! Не раскрывай военную тайну, — посмеялся Николаевич. — С Белогорском созвонимся, а потом решим. Родина всё равно нужно в казарму определить.

Новиков и Швабрин были того же мнения… насчёт меня. Кинуть, короче меня решили эти старперцы!

Пока мы шли на местное КДП, я удивлялся насколько здесь всё чисто и уютно. Самолёты в два ряда, помимо тех, что стоят ещё на центральной заправочной. Стоянка машин аэродромно-технического обеспечения ломится от количества спецтранспорта, а вся территория без единого куста и дерева, с ровным травянистым покровом.

Даже как-то не верится, что всё это со временем может исчезнуть. Если бы только как-то повлиять на все эти процессы по сокращению, возможно, был бы тогда шанс оставить в целостности такое большое хозяйство.

Командир полка, полковник Бормутов определил меня в казарму сразу. Хотя, Николаич и не пытался что-то там придумать с моим проживанием вне расположения.

— Не скучай без нас Серега, — хлопнул меня по плечу Нестеров, и я пошёл в курилку к своим однокурсникам.

Это было 604 классное отделение или иначе 1 взвод 8 роты. В этом году они, как и в прошлом, летали здесь.

В Антайске, даже в таком месте как курилка, комфорт был на высоте. Это своего рода беседка со столом в центре и урной под ним в виде четверти двухсотлитровой бочки с приваренными ручками. А под потолком даже выведен динамик с прослушкой стартового канала.

— Родя, как живой! Чего здесь? — громче всех встречал меня Егор Клепик, младший сержант, командир отделения. Квадратный, мускулистый и совершенно неповоротливый из-за своего увлечения «железками». Однако летать не мешает это ему.

— Мимо летел, вот и решил приземлиться. Как будто по своему желанию, Егорка, — сказал я, пожимая всем руки.

— Походу, опять Родя на тебя выпали все несчастья нашего курса. «По запасу» пришли? — спросил Никита Шамно. С ним мы частенько пересекались в бассейне на тренировках. Тоже состоял в сборной по плаванию, как и я. Вроде пловец, но худой, как доска гладильная в профиль.

— Да ерунда какая-то. Там Ан-22 садился. Говорят, стойку сломал?

— Да там не то, что сломал. Стойка «выстрелила», — сказал Никита.

Сарафанное радио и в этом времени работает быстрее, чем я думал. Однокурсники рассказали, что у «Антея» произошло разрушение левой средней основной стойки и повреждение обтекателя шасси, а также крыла в районе центроплана.

— И всё на полосе! Я не знаю, как вы будете вылетать туда завтра, — предположил Никита.

— Шам, ты чего? Какой вылетать? Ты видел лица его инструкторов и наших? Они сегодня уже распланировали себе вечер, — сказал Егор.

— Так вот и я про тоже.

— А ты чего не рад, Серый? В Антайске понравится тебе. Танцы же сегодня! — вскинул руки вверх Миша Лаврик. — Что там на нашей волне сегодня.

Этот пухлый, слегка картавый паренёк был главным в 604 отделении по части веселья. А его рост обеспечил ему постоянное место на «галёрке» — в конце строя. Сейчас он залез на скамью и покрутил регулятор на динамике.

— Танцы-шманцы. Вообще, спать охота уже. Когда в казарму идёте? — спросил я, вставая со своего места.

— Сейчас ответственный инструктор подойдёт, указания нам даст и почешем. Не гони лошадей, — успокаивал меня Лаврик. — Ооо, опять его поймал!

Голос диктора звучал совершенно не так, как это было у советских работников государственного радио.

— Мы его постоянно «ловим». Хорошие песни ставит, — сказал Никита.

— «Антайск! Слушаем поздравление для Олеси с улицы Маркса. Поздравляет тебя Аким и желает „вот прям столько“ здоровья. Тут так написано, я ничего не придумал. А послушаем мы песню с именем этой девушки».

— Да чего ты его включил, Лаврик? Он сейчас поставит ерунду какую-нибудь! — воскликнул Никита. — Там другой «радио-хулиган» есть.

В мои школьные годы дядя часто упрекал меня, что я ерундой занимаюсь, особенно когда купил мне компьютер. А вот в его время даже хулиганили особенно. Он имел ввиду, что в 70-е годы в Союзе началось массовое увлечение молодежи радиоделом и, одновременно, увлечение музыкой.

Пластинки отечественных исполнителей купить было проблематично, а с иностранными было ещё тяжелее.

И вот советские радиолюбители собирали свои «шарманки» или передатчики для работы на средних диапазонах. Конечно, никакого разрешения на радиоэфир они не имели, но их передачи выходили. Зачастую в них были поздравления, как вот этой девушке Олесе.

Даже не могу представить, что чувствовала девушка, слыша свое имя из радиоприемника и зная, что это именно для нее. Такие передачи были, чуть ли не единственным способом послушать современную зарубежную, да и популярную советскую музыку.

— Сейчас, наверное, опять «Песняров» поставят, — негодовал Лаврик.

«Наверное, у неё есть свои причины, но я не хочу их знать. Ведь я двадцать четыре года жил по соседству с Элис!» — запел свой знаменитый хит Крис Норман из коллектива Смоки.

— Архаровцы, у вас всё по плану. У нас меняется, — подошёл к курилке старший лейтенант. — Ты Родин? — обратился он ко мне.

— Я, курсант Родин, — встал я со своего места.

— Да, сиди. В столовой на счет тебя все в курсе. В казарме бельё выдадут. Завтра будут решать, что с вами делать, — сказал он, посматривая на часы. — Я ушёл, а вам всем отдыхать.

После ужина и размещения в казарме, я почувствовал, насколько дико устал. И вроде полёт был недолгим, но определённое напряжение присутствовало во время всего маршрута.

— Родя, а ты чего прикладываешься? Сегодня же танцы! — снова напомнил мне о вечерних мероприятиях Лаврик.

— Я в ДСке и комбезе как раз там за своего сойду. Шлемофон взять, как думаешь?

— Так это не проблема. Суточный наряд поделится «гражданкой». Давай, не отказывайся, — сказал Никита, доставая флакон «Шипра».

— Я пас, мужики.

— Ну как знаешь.

— «Варвара, Варвара жарит кур! Варвара жарит кур!», — напевал какую-то странную песню Лаврик.

По ритму похожа на знаменитую песню Бони М. В этом 1978 году они дадут первый концерт в Советском Союзе, между прочим. Как говорится, пробили «железный занавес»! За этими размышлениями и уснул.

В этом самом сне я где-то в деревне сижу за столом с совершенно незнакомыми мне людьми. Ночь и очень жарко.

Отчего-то чувствую духоту. И вот взрыв! Выскакиваю на улицу и не могу понять, что случилось. Где-то вдалеке начинает гореть степь, огонь перекидываться на пристройки. Фюзеляж ударяется в край обрыва. Начинаю слышать, как взрываются газовые баллоны и загораются частные дома. Во дворе моего дома начинает охватывать огнём сарай и ещё какую-то постройку. Но я бегу к оврагу. Туда, где лежат части лайнера.

Страшное зрелище открывается передо мной — тела погибших начинают гореть, когда на них выплёскивается керосин.

Все горит и жуткий запах. Оборачиваюсь назад, а там вдоль линии движения самолёта тела погибших. А может сейчас вот кто-то из них встанет, отряхнётся и пойдёт… И светло, как днём!

— Родин, Родин, — будит меня чей-то голос.

Открыв глаза, я увидел перед собой Николаевича. Ну как его? Слегка небритого мужика с несколько опухшим лицом и «прекрасным» ароматом вчерашнего вечера.

— Хорош спать. Пошли.

Солнце уже начинало вставать, а мои «Штурманские» показывали время 5.45. Первая мысль — на аэродром и перегонять борт. Тогда зачем так рано и почему Нестеров в резиновых сапогах и плаще.

— И вам доброе утро, товарищ майор. Куда?

— Тащить сома! Рыбалка у нас сегодня.

И почему меня постоянно тащат на эти рыбалки? Ненавижу я это занятие. Меня вообще удивляет, как в Советском Союзе этот законный способ русского мужика сбежать на пьянку, стал настолько популярен? Похоже, я только что сам ответил на свой вопрос.

Небольшая речушка под названием Коруг была таковой только в моём представлении. Конечно, это не Дон и ни разу не Волга, но в самом Антайске это главная водная артерия. Главным образом за счёт притока Малый Коруг, который течёт через западную и северную часть города.

Нестеров где-то достал для меня старый синий комбинезон и слегка рваные кирзовые сапоги. Напялил старую фуфайку, которая отчётливо пахла потом и… рыбой.

— Витя, товарищ мой местный подогнал. Погнали, — сказал Николаевич, но я не дёрнулся с места. — Ты чего?

— А вы без меня не справитесь? Я вот к рыбалке параллельно отношусь.

— Родин, ты не проснулся что ли? Умойся и пошли. Рыбная ловля это ж не танцы, застолья или какие-нибудь там простые пьянки, это…

— Это очень хорошая пьянка. Прошлый раз у нас как-то всё плохо закончилось, если вы не помните, — сказал я, проходя мимо майора.

— Всё ж нормально было в прошлый раз. Я ж помню.

Ни черта он не помнит. И мои товарищи, чтоб у них всё было хорошо, не помнят. А вот местные ребята в деревне Сметановке и я хорошо помнят.

Крайняя рыбалка с нашими инструкторами переросла в стихийный поход в местный ночной клуб. На том здании так и было написано большими буквами «Клуб».

Местное население Сметановки очень трепетно относится к непрошенным гостям из города. А как ещё относится к тем, кто приезжает, прекрасно танцует, шепчет прекрасным дамам на ушко красивые слова, на которые не каждый способен в деревне, и увозит с собой этих самых красивых деревенских девчонок.

Естественно, что так и получилось в нашем культурном походе. Швабрину приглянулась девушка, которая оказалась под защитой не то старшего, не то младшего тракториста совхоза имени то ли XX, то ли XXI съезда. Ну как под защитой, просто она ему нравилась, а печать или табличку «Занято» не вешал. Вот и городские постоянно попадались на эту приманку.

Иван Фёдорович выхватил и правый боковой, и левый прямой от тракториста, но вот ответить пришлось уже Новикову. А там и до остальных сотрудников бригады дошло.

— Разве не вспоминаете этот случай? А что стало с табличкой «Клуб»? — спрашивал я у Нестерова, когда мы шли недалеко от деревни, примыкающей к аэродрому. — Я не удивлюсь, если вы и сегодня захотите продолжения… твою… блин, банкета.

За всем рассказом не заметил разложенные «вчерашние», но ещё «ароматные» мины, коровьего производства. Хорошо, что не свои лётные ботинки одел. Петухи уже во всю горланят призывы вставать на работу, гуси шныряют туда-сюда, а собаки самых распространённых «дворовых» пород приветствуют нас с Николаевичем.

— Сергей, ты как старый дед. А ну отставить! Задача тебе поставлена быть с нами. Вчера мы проводили рекогносцировку местных достопримечательностей и занимались дегустацией. Сегодня — оздоровительные мероприятия и восстановление после трудной рабочей недели.

— Вы с собой, как я чувствую, много взяли оздоровительной «жидкости», — сказал я, пару раз хлопнув по вещмешку на моих плечах.

— Ты аккуратнее неси. Там «добра» много.

Деревенские дома бревенчатые, но аккуратные. Видно, что после зимы многие хозяева немного подкрасили ставни и наличники на свои окнах. Из одного двора вещала радиостанция «Маяк» о начале нового часа.

— Сергей, а что ты про табличку «Клуб» говорил? Что там с ней стало? — спросил Нестеров.

— Нормально всё. Думаю, что новую повесили. Старую-то вы использовали, как щит.

— Мда. И как это Ребров ещё не в курсе этого…

Я не удержался и слегка посмеялся. Даже не могу представить себе монолог комэска, если бы ему доложили об этом событии.

У реки нас ждали Новиков и тот самый инструктор, который вчера подходил к курилке.

Ждали, это ещё слабо сказано. Офицеры жаждали испить живительной воды, дабы восстановить силы после вчерашнего употребления. Хотя, скорее всего, злоупотребления. Судя по величине тканевой авоськи с пустыми бутылками, вчера было весело.

— Давай скорее, Родин, золотой ты мой! — тянул руки к мешку на моей спине Новиков и вытаскивая оттуда стеклянную бутылку «Жигулёвского». — Ооо! — заревел Валентинович, когда испил из этого живительного источника.

— Валентиныч, пацана не пугай, — сказал местный инструктор. — Как зовут?

— Сергей, — ответил я и пожал протянутую мне руку.

— Валера, ну а точнее Валерий Алексеевич. Второй курс?

— Да.

— Снимаю шляпу перед твоими успехами. Ты ж самолёт в прошлом году посадил в поле?

— Повезло. Ну и инструктор неплохой у меня был просто, — сказал я, на что Нестеров весело рассмеялся.

— Ну, Николаич у нас такой. Всех выпускает. Никого не списывает и все у него вылетают на «отлично». Не было ещё проколов ни с кем? — спросил Валерий Алексеевич.

— Вот с тобой бы прокололся точно, попади ты ко мне на крайнем курсе, — подстрекал его Нестеров.

Швабрина я не обнаружил. Новиков сказал, что Иван Фёдорович решил не вставать так рано. Он спал беспробудным снов в палатке «Памирке», стоявшей недалеко от места вчерашнего застолья. Такие обычно используют альпинисты для восхождения.

В мои обязанности на этом празднике входило осуществлять подготовку костра и шампуров. Но это всё прекрасно совмещалось с моим наблюдением за рыбной ловлей.

Алексеевич рассказывал Новикову и Нестерову какие-то секреты приготовления прикормок и как их потом использовать. Начал он с «Геркулеса».

— Ошпарил кипятком, водичка стекла и замешиваем бурду…

— Тесто ты хотел сказать? — перебивал его Нестеров.

— Пускай тесто. Так вот, если бурда жиденькая, то манку добавить бы надо.

— А жмых можно? — спросил Новиков.

— Ну, или жмых. Вещь будет во такая! — сказал Алексеевич, показывая кулак с большим пальцем. — Можно на газетку ошпаренные хлопья выложить и на подоконник на солнышко. Пучок на крючок и рыбачим.

На мой совершенно сторонний взгляд — чё за бред! Однако, рыба на такую наживку шла у офицеров очень хорошо. Вот что значит грамотно подойти к делу.

— Так ну теперь давай я, — сказал Новиков, готовясь закинуть крючок с блесной.

— Валентиныч, только… погоди… ну вот опять, — разочарованно произнёс Нестеров. — Я ж тебе всегда говорю — закинул и контролируй катушку.

— Блин, опять «борода», — сокрушался командир звена над копной лески вокруг рыболовной катушки.

Скоро на кирпичах появились первые шампура, а котелок висел на треноге над другим костром. Для поддержания весёлой атмосферы одного пива и других горячительных напитков было мало. Так, что рядом со мной играли песни из радиоприёмника «Ленинград-002». Пока Николаевич чистил рыбу для ухи, отойдя подальше, Новиков продолжал свои попытки выловить хоть одну рыбку.

— Ну погоди, Валентиныч. Не тяни, не тяни, — успокаивал его Валерий Алексеевич.

— Да ты не видишь, что упёрлась, — не унимался командир звена. — Чего церемонится с этой рыбой!

— Грубая снасть, блесна большая. Да и леску ты толстую взял…

— Да отвали Алексеевич. Вон… уже у… берега почти, — натягивал леску Новиков.

Пока у берега продолжала бороться за свою жизнь рыба с двумя большими дядями, из палатки вылез свеженький Швабрин.

— О, Родин. Давай, давай, я уже проголодался, — небрежно сказал он.

— Иван Фёдорович, вы соизволили проснуться? Завтрак в постель вам или сами сходите за ним? — спросил я.

— Не хами! Знай, место своё, — резко сказал он, вытягиваясь вверх.

— Место своё знаю. Вам бы тоже не мешало поработать. Все что-то делают — рыбу ловят, чистят, жарят…

С берега доносились различные крики.

— Нагружать надо говорю! — рычал Новиков, вытягивая удочку. — Вот… сейчас.

— Снасть сильно нагружаешь, говорю, — переубеждал его Валерий Алексеевич.

— Ты меня напрягать вздумал. Ох, Родин не зли меня, — сказал Швабрин, разворачиваясь лицом к нашим рыбакам на берегу. — Разговорился ты что-то…, — прервался Иван Фёдорович.

— А что будет? — спросил я, но вместо этого увидел падение назад в траву старшего лейтенанта.

Первым подбежал Новиков, и начал хлопать по щекам Швабрина. Тот не отключился, но был в своеобразном нокауте и не понял, что произошло.

— Я ж говорил, не перегружай, Валентиныч, — негодовал Алексеевич, помогая подняться Швабрину. — Вань, ну как?

— Да я не понял… ничего. Повернулся и уже на земле. Голова заболела только. А чего произошло-то?

Мужики начали смеяться и показывать на красный отпечаток на лбу Швабрина. Оказалось, что рыба близко подошла к берегу, а Валентинович так тянул, что блесна вылетела из пасти чешуйчатого создания и прилела точно в лоб старшему лейтенанту.

Нестеров, который чистил рыбу чуть дальше от лагеря и не видевший момента этого выстрела, смеялся долго и подкалывал Швабрина весь день. Особенно, когда на траве расстелили брезент и накрыли стол. Шашлык был пожарен, уха сварена, а принесённый алкоголь охлаждён в воде.

— Это всё желчь в тебе сидит твоя, Ваня. Сейчас вот жизнь тебя по лбу и щёлкнула, — сказал он, разливая коньяк по стопкам.

Мне предложили, но я отказался. Вишнёвый компот был приятнее, чем благородный напиток «Аркадия».

— Стопки сам делал, Алексеевич? — спросил Нестеров, восхищаясь самодельной тарой. — С НУРсов снимаешь?

— Борька, знакомый твой, дал, чтоб в походы я ходил. Колпачки от С-5 стырил для меня.

История про эти колпачки в Афгане уже будет пересказываться и прочно войдёт в списки военных баек. И пока неуправляемые ракетные снаряды или НУРсы будут оставаться в достаточном количестве, это будет одним из самых любимых видов посуды.

Наевшись до отвала, мужики решили прилечь в палатках на отдых. Швабрин успел промочить свои сапоги, и был вынужден, оставить их сушится над костром. За столом остались только мы с Нестеровым.

— А сейчас бы лежал в казарме и не знал чего делать, правда? — спросил он меня, прикладываясь на спину.

— Так бы и лежал. Может, спал или читал. Как думаете, меня не хватятся?

— Да кому ты нужен. Я решил этот вопрос. Вечером в казарму пойдёшь, а завтра полетим назад. Ан-22 убрали. Не знаю правда, когда он улетит после таких повреждений.

Мне всё-таки хотелось пообщаться с Нестеровым по поводу его прошлой жизни.

— Николаич, а почему не рассказываете про свою испытательскую карьеру? — спросил я.

— А чего про неё рассказывать? Недолгая она была, быстро выперли меня. Вот и воспоминаний нет, — сказал он, срывая травинку.

— За что выперли?

— Уверен, что тебе это интересно? Не самая лучшая страница в моей биографии.

— Конечно, интересно. Может, и я пойду по вашим стопам…, — начал говорить я, но Нестеров только громко рассмеялся.

— По моим не надо. Будь лучше меня, а у тебя это получится, — перебил он. — Я рано поступил в школу испытателей, а закончив её через два года, попал во Вьетнам. Там своя работа определённая была, тебе о ней ещё рано знать.

— И с Родиными, ну… родителями моими пересекались?

— С отцом уже нет, а вот мать довелось увидеть пару раз. Хорошая была женщина. Когда её тело увозили, я летел тем же бортом домой, поскольку моя работа в испытателях закончилась. По прилёту мне сказали писать рапорт по собственному желанию.

— На увольнение? За что?

— Там были конторские, которые курировали некоторые операции. Думаю, это ты уже должен был узнать, раз приезжал Котлов и ты с ним беседовал.

— Да, довелось пообщаться. Так, что случилось у вас?

— Всё просто — мой неуступчивый характер и неумение держать язык за зубами.

Ну, здесь я соглашусь. Рассказывает Петр Николаевич всё, не старается что-то скрыть. Находка для шпиона!

— И конторские отправили вас домой с последующим изгнанием из Центра во Владимирске? За пару неосторожных слов? — спросил я.

— Ну слов было гораздо больше. И ударов тоже, — усмехнулся он. — Этот товарищ имел очень плохой вид. Поэтому, не хочу, чтобы ты повторял мой путь. Руки надо держать в таких случаях в карманах.

Мда, в этом мы с ним похожи. Как и мне, Нестерову был дан второй шанс в инструкторах продолжить карьеру. Мне уже судьба даёт третью возможность стать, наконец-то, летчиком. Однако вопросы с трагедией семьи Родина сидят занозой.

— Значит, вы были и в день смерти Валентины Родиной… мамы моей, рядом?

— Нет, конечно. Она работала в группе химиков по линии конторы…

— Химиков? Специалистов по оружию массового поражения — этих химиков? — удивился я.

Вот это уже интересно. И тупиково, как ни крути. С такими подробностями войны во Вьетнаме ознакомиться будет почти невозможно. Валентина Родина выполняла, похоже, очень серьёзную работу.

— Да. Обстоятельства смерти или гибели я не знаю. Всех везут всегда в цинке на родину.

Тут он прав. Несколько раз приходилось сопровождать погибших товарищей с чужбины домой. Пожалуй, это самая плохая участь военного, когда тебе нужно привезти их на родину и посмотреть в глаза родных.

— А фамилия Платов вам ни о чём не говорит?

— Нет, к сожалению. Если он из конторы, то вполне, это может быть и псевдоним.

Во-во! Тогда это будет совсем тупик, если это ещё и не настоящая фамилия того пятого человека на фото в кабинете Краснова.

— Николаич, вам самому не жалко, что так у вас получилось в жизни? Не душит жаба? — спросил я, но он только посмеялся.

— Есть отличные строчки по этому поводу. Во Вьетнаме написанные, между прочим советским офицером:

— Жизненно. Стало быть, вы только Ирину Сергеевну боитесь? — улыбнулся я.

— Верно, Родин.

Почему-то отчётливо запахло горелой резиной. Я взглянул на костёр, над которым уже пылали сапоги Швабрина. Спасти удалось только половину каждого из сапог. Нестеров уже чесал затылок в поисках идей обуви для старшего лейтенанта.

— Чего не смотрели за ними? — наехал на нас Швабрин, когда проснулся.

— Ваня, не бузи! Сам виноват. За сапогами надо было самому смотреть, — сказал Нестеров.

— Что за день такой! Сначала в лоб заехали, потом сапоги сожгли. Я как на аэродром пойду?

— Пешком Ваня пойдёшь. Как и мы, — ответил ему Валерий Алексеевич.

Здесь я понял, что нужно снова действовать творчески. Взял оставшиеся два куска резиновых сапог, нарезал из авоськи с пустыми бутылками верёвок и навязал их на ноги обалдевшего Швабрина.

— Носите на здоровье, — сказал я, чем рассмешил инструкторов. Даже Швабрин улыбнулся от увиденного.

— Родин, пошёл на хрен со своим здоровьем.

— Смотрится очень неплохо, между прочим, — сказал Новиков и продолжил закатываться со смеху.

На следующий день нас ожидал перелёт в обратную сторону. Нас долго не хотел пускать в самолёт командир полка Бормутов. Ему предстояло зачитывать нам постановку, но уставшее состояние Швабрина и почти двое суток отсутствия очень сильно раздосадовали полковника. Он всё грозился отправить наш квартет наземным транспортом.

— Товарищ полковник, ну у него даже документов с собой нет. Как он поедет? Патруль остановит и под арест, — уговаривал Нестеров, пока я стоял у дальней стены кабинета.

— Командир, ну это ж Швабрин. Тот самый, что…, — продолжил уговаривать Новиков Бормутова.

Валентинович показывал в сторону старшего лейтенанта, который стоял с изрядно опухшим лицом.

— Вы чего меня обхаживаете? Знаю, кто он такой и что? Перед законом все равны, — сказал полковник, закуривая папиросу «Казбека».

— Товарищ полковник, а если… ну просто так? — предложил Швабрин.

— Что значит, просто так? Старлей ты чего мне тут предлагаешь? — взревел Бормутов. — Его пляски в лаптях весь город видел. Танцор диско, египетская мать их… за ногу! Правильно про вашу третью «пьющую» говорят.

После этого всплеска эмоций воцарилась тишина. Комполка смотрел на нас четверых, производя какие-то вычисления в голове.

— А что говорят, товарищ командир? — спросил Новиков.

— Много чего, но все к вам хотят. Ладно, курсант Родин, окажете помощь в отправке самолётов на свой аэродром. Вам ясно? — сказал он, затушив папиросу в пепельнице. — Шлемофон возьмите с собой, чтоб без головного убора не ходили мне по аэродрому. И всем подышать кислородом!

Намёк инструкторами был понят правильно. Нестеров сказал, что они могут выхватить после таких выходных пару недель отстранения от полётов.

— Отдохну зато. В следующем году ты же знаешь, что наша эскадрилья пересаживается на МиГ-21? — спросил он, когда мы делали осмотр борта перед посадкой в кабину.

— Слышал об этом. А вы же летали на 21 м?

— Да. Просто восстановлю допуск и всё. «Элочки» готовили проверенные ребята, такие как Борян под присмотром нашего знакомого Валерия Алексеевича.

— Значит, мы можем опять к вам попасть? — спросил я. — Третий год и снова третья «пьющая» — уже становится закономерностью, что именно вы нас учите летать.

— Везёт вам. А может и нам. Я к вашей курсантской четвёрке так точно привык. Артём тупит только иногда, но вы все парни «летучие». Жду не дождусь, когда мы с вами звеном полетим. Вот там веселье будет.

Обнявшись со своими товарищами и пожав руку на прощание мне, Валерий Алексеевич заспешил удалиться. После запуска и получения разрешения, наша пара начала выруливать к полосе.

— Экипаж Новикова пойдёт перед нами, так что не будем торопиться на полосу, — сказал Нестеров, медленно выруливая со стоянки. — И вообще, чего это я рулю? Давай, работай. Зря тебя, что ли взял с собой.

— Комполка сказал, чтобы я только перед собой смотрел, — усмехнулся я, перехватывая управление на рулении.

— Считай, что твой командир экипажа вышел из строя.

Я осматривал аэродром, и на душе было немного грустно. В своё время здесь было целое лётное училище, и в разные периоды служили более ста Героев Советского Союза. Среди них были и космонавты. Этот полк дал путёвку в небо многим знаменитым лётчикам и… так жестоко обойдётся с ним судьба через 20 лет. В моё время он был заброшенным, а все постройки разворованы и разгромлены. Улетучился из жилого городка запах авиационного керосина. На взлетно-посадочной полосе, с которой нам сейчас предстоит вылетать на свой аэродром, будут устраивать гонки ночные стритрейсеры. Этой альма-матер нескольких поколений лётчиков Белогорского училища предстоит просто исчезнуть. Произойдёт это в 1998 году. Как бы мне хотелось, чтобы этого не случилось. Валерий Алексеевич прослужит в этом полку всю свою жизнь от лётчика-инструктора до командира полка. Всеми силами будет отстаивать его право на существование и жизнь после развала Советского Союза. Насколько справедливо, что именно ему предстоит зачитать на плацу полка приказ о расформировании?

— Валерий Алексеевич никуда не хочет отсюда переводится? — спросил я у Нестерова, когда мы занимали полосу для взлёта.

— Вроде нет. Он любит эти места и этот полк. На пенсию отсюда пойдёт.

После разрешения на взлёт, я вывел обороты на «Максимал», разогнал самолёт до нужной скорости и также обыденно, как будто каждый день летаю, оторвал его от земли.

— Командир, а разрешите, я попрощаюсь с этим аэродромом?

— Не возражаю. Да может, ещё и сюда служить придёшь. Хотя, ты ж отличник. Сможешь место и получше выбрать.

Набрав 250 метров, я выполнил разворот на аэродром и прошёл над КТА в направлении Белогорска, слегка покачивая крылом.

Наше прибытие в родную воздушную гавань запустило процесс внутреннего разбирательства. Добров должен появиться через несколько дней, так что бразды правления ещё были в руках Дмитрия Александровича. Не знаю, стало ли для него сюрпризом, что мы задержались в Антайске без видимой на то причины и не выполнили перелёт вовремя. Всё-таки, это нарушение его указания. Как и всегда, весь негатив он, видимо, высказал командиру третьей эскадрильи. Уже потом нам четверым предстояло выслушать очередное выступление Реброва. Конечно, перед этим он был нещадно «выдран» Граблиным за такую дерзость со стороны его подчинённых. Вся наша четвёрка стояла в кабинете у комэска. Как я понял, Гелий Вольфрамович решил провести порку по горячим следам.

— Товарищ командир, всё прошло как нельзя лучше…, — начал говорить Валентинович.

— Молчать, — тихо сказал Ребров, чьё лицо имело отчётливый красный оттенок.

— Командир, ну всё прошло как нельзя…, — взял слово Нестеров, но и его Ребров не хотел слушать.

— Ой, тебе вообще лучше не дышать, Николаич, — глубоко выдохнул комэска, расстегивая молнию на комбинезоне.

— Гелий Вольфрамович, я вам готов доложить…

— Ваня, торпеду мне в рот и весь остальной флот в другое место… вот примерно такое будущее меня ждёт, если вы продолжите подобные дела в нашей эскадрильи! — повысил голос Ребров.

Вроде, переход хода был ко мне, и я должен был что-то сказать. Лично для себя решил, что это тот случай, когда нужно держать язык глубже, чем за зубами.

— Родин, — обратился ко мне комэска. — Бого-мышь ты летающая, иди вон… в казарму. А вы трое и того… дальше отсюда, чтоб я больше вас до завтра не видел!

После такого приключения, я не мог не быть центральным объектом для обсуждения со стороны своих товарищей в казарме.

— И чего там в Антайске? Ходил на танцы? — спрашивал Костя, когда я приводил себя в порядок в умывальнике.

— Ребята предлагали, но я отказался. Рыбалка, зато с инструкторами была отменная.

— Шашлычок, уха, коньяк — весь набор был? — облизывался Артём.

— Повезло…

— Чего повезло? У Серёги, что не курс, то чего-то случается, — сказал Макс, выдавливая прыщ перед зеркалом и избавляясь от черных точек.

— Очередное свидание? — тихо спросил я, пока двое наших товарищей обсуждали Антайский полк.

— Сегодня нет. Ребров после того случая не простит. Мы днём встречаемся теперь. Кажется… не уверен я, если честно, что это правильно.

— В чём сомневаешься, Макс? Боишься, что ты её разлюбишь?

— За себя нет. Может меня используют, как… ну для этого дела? Просто она такое…

— Тихо, тихо, Макс, — сказал я, посмотрев, что никто не услышал начало откровенного признания Куркова. — Счастье любит тишину, дружище. Как будет, так будет. Не торопи события и плыви по течению и…

— Расслабиться и получать удовольствие, вы прям одними словами с ней говорите. Она тоже самое шепчет, перед тем как… — и Макс показал пальцем в район паха. — Короче, я лучше промолчу.

Ох, лучше ему и правда молчать. Мой молодой организм требовал того же, что стало чаще перепадать моему товарищу Максу. А тут ещё и с Женей из-за полёта на Антайск не вышло встретиться.

На следующей неделе предстояло продолжить освоение групповых полётов. На очереди после пары контрольных в зону с инструктором — полёт тренировочный на пилотаж. Перед посадкой в кабину ещё раз прошлись «пешим по лётному» с Нестеровым.

— Ничего сложного. За мной уцепился, слушаешь и делаешь, — сказал он, отправляя меня в кабину.

Через несколько минут мы выстроились в левом пеленге на полосе. Ещё раз проверил все показания приборов и доложил Николаевичу о готовность к взлёту.

— Сопка, 811й, взлёт парой, — запросил он.

— 811й, взлет парой разрешил, — ответил руководитель полётами.

— Обороты «Максимал»… выводим. Паашли! — скомандовал Нестеров в эфир и я одновременно с ним отпустил тормоза.

Самолёт начал разбег, и главное сейчас контролировать направление и подъем носового колеса ведущего. Вот он поднимает его, я вслед за ним и… отрыв. Нормальный взлёт получился!

— Шасси, раз… два. Закрылки три… четыре, — сказал он в эфир, чтобы мы синхронно с ним их убрали.

— Слева на месте, — доложил я.

— Понял. Сопка, 811й, взлёт парой произвёл. Отход в зону 3.

— 811й, зона 3, 2000.

— 811й, понял. Скорость 350, крен 30°, вправо… пошли, — продолжил Николаевич давать мне команды.

Обороты на развороте мне, как ведомому с внешней стороны необходимо несколько увеличивать, а ручку управления самолётом отклонять слегка на себя и в сторону разворота. Таким образом, я буду несколько выше своего ведущего.

— Выводим… скорость 350, набор 2000, и… пошли.

На подходе к зоне решили перестроиться в правый пеленг. Снизил обороты, выпустил тормозные щитки, тем самым скорость снизилась на 20 км/ч. Ручку вправо, переход на другую сторону и снова подходим ближе.

— Справа на месте, — сказал я.

— Понял, влево, вираж, крен 15°… пошли.

Открутили один вираж, затем второй. После перешли на левый пеленг и снова два виража с креном 30°.

— Начинаем пикирование. Готов? — запросил меня Нестеров.

— Слева на месте.

— Понял. Вправо, крен 30°, отворот на 90°, скорость 300, угол наклона 20°… пошли.

Снова снижаю обороты, ручку вправо и выдерживаю принижение относительно ведущего, интервал сохраняю незначительным отклонением педалей.

— Подходим. Выводим, — дал команду Николаевич.

— В горизонте. Обороты 95, скорость 500. Готов к «горке»?

— Слева на месте.

— Угол 20°, скорость сохраняем… пошли.

Ручку плавно на себя, и снова слежу за положением ведущего. Работаю немного педалями и рычагом управления двигателем.

— Не обгоняй, выдерживай место, — слышал я подсказки Нестерова. — Скорость 350, вправо… выводим. Вот так. Устал?

— Никак нет. Слева на месте, — сказал я, но пот всё же меня немного прошиб.

— Сопка, 811й, в зоне 3, парой, задание закончил.

— 811й, на привод, 1200, роспуск над точкой.

— 811й, понял.

Перешли на снижение и заняли курс на дальний привод аэродрома. Я предложил перестроиться для правого пеленга сейчас, но Нестеров решил этого не делать.

— Сопка, 811й, роспуск рассчитываю вправо, как приняли? — запросил Николаевич.

Чувствую, что не просто так он спросил. И ведь не уточнишь в эфир, зачем выполнять разворот в сторону городка. Наверняка, очередное воздушное хулиганство со стороны Николаевича.

— Добавляй обороты и выходи вперёд, — сказал Нестеров и немного принял вправо, пропуская меня.

Не совсем понимаю зачем это нужно. Ведь, за нарушение полётного задания по головке не погладят. С другой стороны, это же указание ведущего пары. Он отвечает за меня.

— Понял, — сказал я, слегка добавив обороты и тут же вернув их в нужное положение.

Краем глаза, посмотрев в зеркальце на правой стороне, увидел, как самолёт Нестерова занял своё место рядом со мной на установленном интервале и дистанции, с соответствующим принижением в несколько метров.

— Сопка, 811й, подходим парой к третьему, заход на роспуск, — запросил Николаевич.

— 811й, пеленг правый? — запросил руководитель полётами.

— Точно так, в правом пеленге.

— 811й, разрешил вам заход, снижение 300.

— 811й, понял. Снижаемся, — дал команду Нестеров.

Тут бы на голову не сесть Николаевичу, а то он так смело доверил мне должность ведущего пары. Не думаю, что в моё время мне бы доверили такое. Особенно после того, что произошло с моим предшественником в аэроклубе. Установленную высоту заняли и вот уже виден аэродром и серая полоска взлётно-посадочной полосы.

— Роспуск над КТА, 10 секунд. Внимание… роспуск! 880й, далее самостоятельно.

— Высота, контроль высоты! Катап… — прозвучал крик руководителя полётами в эфир, сопровождающийся изрядным внешним гулом.

Я машинально поглядел по сторонам и вниз, но никаких взрывов или разрушений под собой не увидел. Забыл только про установленный временной интервал на роспуске и улетел чуть дальше положенного.

— Сопка, 880й, на первом 300, — доложил я.

— Первый влево, 880й! Набор, 500, — как-то небрежно скомандовал руководитель полётами.

— 880й, понял, — спокойно ответил я и начал разворот влево, набирая указанную мне высоту.

Выполнив второй разворот, бросил взгляд на полосу и заходящий через привод самолёт Николаевича. Как-то быстро получилось у него выполнить посадку! Похоже, опять нахулиганил мой инструктор, что сильно разозлило руководителя полётами. Уже после посадки и заруливания, мне было удивительно наблюдать, как Петр Николаевич общается со своими коллегами, обступивших его со всех сторон. Он будто интервью даёт!

— Эх, жалко ты не видел, Серый. Чего Николаич исполнил только что! Предпосылку выпишут однозначно, — сказал Артём, встречая меня около самолёта.

— Опасно же было, — возражал ему Макс.

— Ой, да чего там опасного! Ну, немного ниже снизился, зато как эффектно, — продолжал восхищаться Артём.

— Да там весь командно-диспетчерский пункт чуть не родил! Руководитель полётами заклепки, небось пересчитал на фюзеляже «элочки», — вступил в разговор подошедший сзади Костя.

— Серый, две новости. Первая — увольнение у тебя в воскресенье, а вторая — вот держи, — протянул он мне записку, подписанную знакомым мне почерком.

Почитать мне сразу не удалось, поскольку лётная смена заканчивалась. Теперь следовало выслушать впечатления товарища подполковника Граблина о сегодняшней смене на предварительном разборе полётов.

Дмитрий Александрович молча выслушал доклады командиров эскадрилий, начальников служб и иных должностных лиц о сегодняшних вылетах и чего нами было достигнуто. А потом слово взял руководитель полётами…

Я всегда с уважением относился к этой работе, поскольку во время полётов, руководитель отвечает за всё, что происходит на аэродроме. Вот прям за всё! Можно сказать, что командир полка делегирует ему часть своих обязанностей на время лётной смены. Соответственно, и ответственность тоже вся прямиком лежит на этом человеке в звании майора или подполковника. В моё время можно среди них и капитанов встретить. Руководитель полётами всегда находится «под статьёй», и если что случается он первым садится перед прокурором и рассказывает что и как он делал. И пусть только попробует ошибиться, хоть в одной запятой! Однако этот представитель ответственной профессии решил то ли выслужиться, то ли показать себя, и выдал гору замечаний. Комэски сидели с очень злобными лицами. Согласен, что замечания из разряда «ошибся в своём позывном» или «не сразу выполнил команду» можно было и в кулуарах озвучить, а не на разборе. Когда дело дошло за роспуск нашей пары с Нестеровым, Граблин сам остановил этого майора.

— Я вас услышал. Выводы будут сделаны. Ещё есть у кого, что сказать? — спросил Дмитрий Александрович, и, не услышав предложений с выступлениями, распустил всех.

— Что-то с ним не так сегодня, — тихо сказал я парням.

— Не похоже на Граблю.

— Сами удивлены не меньше твоего. Тут реальный вариант Нестерова наказать, а он его упускает, — сказал Макс.

— Может, помирились? Кто их знает! Ребров же, перед построением эскадрильи, высказал Николаевичу пару ласковых слов. Никто этих эпитетов не услышал, но понять по жестикуляции комэски их суть было несложно.

Спас Нестерова от полного уничтожения, как бы это не выглядело странно… Граблин, отведя Николаевича в сторону.

— Макс, а ты можешь оказаться прав. Ты посмотри — они разговаривают, а не переговариваются, — кивнул в сторону Грабли и нашего инструктора Артём.

У меня закралась мысль, что это связано с переводом Граблина в Москву. Среди офицеров не ходило слухов о подобной перестановке в командовании полка. Ведь, если уходит заместитель командира полка по лётной подготовке, должна начаться определённая борьба за его место, а таких разговоров не было. Иначе уже бы строились теории, плелись бы заговоры, делались ставки и так далее. Всё как в обычном, мужском коллективе.

Меня больше сейчас интересовало другое — как бы мне быстрее свалить в увольнение. Содержание письма от моей Женечки меня очень сильно обнадёжило. Я предвкушал приятный вечер у неё дома, поскольку её родители планировали свалить куда-то. Территорию полка я покидал не пешком, а, буквально, мчался. Было огромное желание успеть купить цветов своей девушке. Конечно, на миллион алых роз у меня денежного довольствия не хватит, но вот купить три алых розочки мой скромный бюджет должен позволить.

И как же я ошибся! В Союзе цветы ещё нужно умудриться купить. Розы на рынке продавались, чуть ли не по 2 рубля за штуку. При моей зарплате в 10 рублей, дорогое удовольствие. Сложив все имеющиеся у меня монеты, насобирал 3 рубля 95 копеек. Хватило на пять гвоздик и один тюльпан. Крайний цветок решено было взять, чтобы задобрить Наталью Александровну, если они ещё не ушли с Константином Юрьевичем.

Я не смог удержаться, и прям с порога закружил в объятьях свою Женю. Так бы и не отпускал это прелестное и нежное создание.

— Мой бравый лётчик, будто с командировки вернулся, — улыбнулась Женя.

Я осмотрелся по сторонам. Следов присутствия старших Горшковых не было. Разговаривать мне не хотелось, и ничто не мешало запечатать уста девушки своим поцелуем. Вот и снова её язычок переплетается с моим, сладко и долго. Оторваться невозможно, но мне нужно видеть блеск в глазах Жени.

— Давай не отвлекайся Родин! — вырывается из её уст, и мы снова целуемся.

Про гвоздики и тюльпан никто не вспомнил. Они упали из моих рук на пол прихожей, а китель постепенно снимают нежные руки Женечки. Я начинаю целовать её шею, попутно скидывая ботинки и растягивая молнию на платье.

— Позвони сначала. Может он уже пришёл? — послышался за входной дверью голос Жениной мамы.

Как говорил классик, никогда такого не было, и вот опять! У большинства парней, стремящихся к интимной связи со своей девушкой случаются подобные сцены. Вот вроде всё сейчас случится, но приходят они — мама и папа!

— Ой, дети… дома! — изобразила удивление Наталья Александровна, переступая порог.

— Это мы вовремя… пришли, — начал говорить Константин Юрьевич, но получил слабый, еле заметный, толчок от мамы Жени. — Мы же не помешали?

Конечно, нет! С чего это вдруг? Мы ж уроки собирались делать. Интересно, зачем люди в такие моменты задают подобные риторические вопросы.

— Нет, — выдохнула Женя, подняла цветы и направляясь на кухню.

— А это вам, Наталья Александровна, — протянул я ей тюльпан. — Хотел оставить, раз не застал вас дома. Но… хорошо, что вы сами пришли.

— Сергей, это очень мило. Не надо было тратиться. Вы ещё учитесь и довольствие у вас небольшое. Мы просто…, — начала говорить она, но Юрьевич стал разуваться и снимать своё пальто. — А ты чего?

— Как чего? Ты же пирог купила «Невский». Надо чай попить с молодёжью, — сказал отец семейства и удостоился гневного взгляда от своей супруги.

— Вообще-то, Костя, мы с тобой… кое-куда собирались, помнишь? — продолжила она намекать Константину Юрьевичу о том, что им пора исчезнуть.

— Да, вы же в цирк… театр собирались, правда? — вышла с небольшой вазой и моими гвоздиками Женя. — Тебе же очень нравится эта постановка, как там?

— Вот нет такой постановки «как там», — заворчал Юрьевич, одевая тапки. — Мы с вами лучше посидим, правда, Наталья? А этот спектакль мы уже несколько раз смотрели. Женька, чайник иди, ставь. Мы на «Три сестры» пойдём через 2 часа.

Мама Жени посмотрела на нас и расписалась в собственном бессилии. Константин Юрьевич совершенно не понимает намёков. Будто молодым не был! Одно радует, что продержаться надо пару часов.

Чаепитие проходило в формате монолога. Меня, конечно, радовал вкус пирога и приятный аромат чая «со слоном», но вот мои потребности были в другом. Да и Женю это томительное ожидание ухода родителей не радовало.

— Костя, может, пойдём? Идти долго, опоздаем, — сказала Наталья Александровна, собирая посуду со стола.

— Подожди, я ещё Сергею не рассказал о новых подробностях, которые я собрался отобразить в своём новом труде. Итак, империя Тамерлана…, — продолжал рассказывать папа Жени о статье, которую он собрался отправить в журнал.

Отец Жени взахлёб рассказывал об этой работе и о поисках в Узбекской ССР следов этого известнейшего полководца. Говорил, что в следующем году планируется экспедиция по местам, где шли его полчища.

— Мне интересна его борьба с Тохтамышем и с Золотой Ордой в целом.

— Костя, время уже идти, — продолжала настаивать Наталья Александровна.

— Не перебивай, Сергей, как я вижу, очень заинтересован моей работой…

Ага! Так заинтересован, что просто готов слушать часами про жизнь замечательного Тамерлана. Я люблю историю, но прямо сейчас мне бы не хотелось слушать про то, как Тимур ака Тамерлан увлекался игрой в шахматы и всех там побеждал.

— Дальновидный правитель и организатор. Шахматы…, — рассыпался в эпитетах Константин Юрьевич.

— Вообще-то, тогда шахматы назывались шатрандж, если мне память не изменяет, — сказал я, и это было ошибкой.

Юрьевич с удвоенной энергией продолжил рассказ, не забывая говорить, какой я красавчик, что интересуюсь историей.

— Костя, время, — более настойчиво, сказала Наталья Александровна. — Выбирай — или я, или этот твой Тамерлан.

Только теперь, папа Жени опомнился, что они могут опоздать. Перед выходом, он ещё пару десятков раз вспомнил про главную тему обсуждения и называл имя полководца чуть ли не в каждом предложении. Как только дверь закрылась, Женя выдохнула и повернулась ко мне.

— А ты в душ не хочешь? — спросила она, подмигнув мне.

— Дважды спрашивать не надо, — сказал я, и собрался обнять её.

— Тут подожди. Сначала я, а потом душ твой, — сказала она и пошла в сторону ванной.

Как только она скрылась за дверью, мне на голову прилетело её платье. Вот умеют же девушки заводить. Зашумела вода, я решил больше не ждать. Свою одежду скинул, пока шел в ванную, оставив на себе военные чёрные трусы.

Эта модель нижнего белья курсантов всегда должна быть по колено и на размера три-четыре больше твоих ягодиц. Ничего не должно мешать и сдавливать — такой видимо принцип пошива трусов.

Женечка уже стояла под тёплой водой, нежно намыливая себя и поглаживая своё изящное тело. Сначала она игриво посмотрела в мою сторону, а затем картинно прикрыла свою грудь и… пикантное место.

— И как вам не стыдно, товарищ курсант? Почему вы ещё в своих… парашютах? — улыбалась она.

— Вас смущает размер трусов или величина того, что под ними? — сказал я, указывая на изрядно растянувшуюся переднюю часть трусов, превратившуюся в солидный бугор.

— И то, и другое.

— В авиации всё должно резервироваться. Если откажет катапульта или не раскроется парашют, у нас всегда есть запаска модели ТВЧ — трусы военные чёрные.

Женечка засмеялась, убирая руки со своих прелестей.

— Они тебе мешают. Снимай, чтобы они всегда были сухими и в нужный момент ты их смог применить, — сказала она и слегка прижалась к стенке, пока я залезал к ней.

Пока мы целовали друг друга и ласкали, я чувствовал, что она хочет мне что-то сказать, но от наслаждения и моих поцелуев, это вышло не сразу.

— Серёжа, обещай, что ты будешь себя беречь всегда, — прошептала она мне на ухо. — Я не смогу без тебя…

— Не волнуйся. Я уже могу и без двигателя летать и садиться. На всё остальное есть трусы-парашюты.

— Дурачок.

— Повернись и дай мне мочалку, — сказал я и прижал спиной к себе Женю.

— Это… необычно, — вдохновенно прошептала она, когда я медленно намыливал её.

Пена и вода стекают по нашим телам. Мои руки переплетаются с её руками, продолжая ласкать её округлости и спускаться к самым потаённым местам женского тела. На то они и потаённые, что их никогда не видно под одеждой, да и не всегда рассматриваешь их во время занятий любовью.

Женя поглядывала в зеркало, наблюдая со стороны своё обнажённое тело, а также как я её обнимаю. Будто следит за мной, чтобы я всё делал как надо. Чувствовалось небольшое стеснение в её движениях и неуверенность. И когда стекло полностью запотело, она перестала стесняться нашей с ней молодости и своей неопытности. Хотя, мы же не первый раз с ней уединились.

— Ты будто не первый раз в ванной этим… занимаешься, — сказала она, поворачиваясь ко мне лицом.

— Только если в прошлой жизни.

— Это что ж за жизнь такая?

— Без тебя — никакая. Её и не было.

Не дожидаясь, что скажет она, медленно подхватываю за ягодицу. Аккуратно, чтобы она не поскользнулась прислоняю к стенке, и немного приподнимаю, чтобы слиться с ней воедино.

— Зна…ешь, — шепчет она, двигаясь вместе со мной, — такое… более наполненное чувство. Так не было… раньше.

— Это всё наше… огромное желание…

Её левая нога обвивает меня. Нежные пальцы и ладошки ласкают мою грудь, плечи, спину, и спускаются на ягодицы, помогая мне двигаться. Это заводит меня ещё больше, но и не могу оставаться в стороне. Нежные прикосновения нужны и телу Женечки.

Я не могу отказать себе в удовольствии поцеловать её шею и мочку уха, одарить ласками её грудь и продолжать целовать её.

И вот страсть натекает, движения всё быстрее, а воздуха начинает не хватать. Горячая вода превращает ванную в подобие хамама, погружая всё вокруг в туман. Вот-вот от наслаждения у меня подкосятся ноги. Глаза сами закрываются, и сейчас наша бешеная гонка закончится таким долгожданным финишем…

Ноги дрожали от такого напряжения. Медленно я начал сползать вместе с Женей вниз. Обнявшись, мы так и опустились в чугунную ванную, тяжело дыша.

— Серёжа, давай откроем… дверь, — сказала Женя. — Только давай ты. Я устала.

Конечно, заниматься этим стоя весьма энергозатратно. Я слышал от многих, что ничего сложного в этом нет. Брехня! Однако, ощущение после — неземное.

Собравшись с силами, я толкнул незапертую дверь. Из ванной повалил пар, окутавший всё вокруг нас. Свежий воздух давно не был для меня таким живительным.

— А почему ты заговорил про какую-то прошлую жизнь? — спросила Женя, ногой переключая поток воды с душа на обычный кран.

— У буддистов есть какие-то поверия, что наша душа перерождается и переходит в другое тело. Вот и я также считаю.

— Знаешь, — сказала Женя, затыкая слив и прикладываясь на меня. — Ты и правда другой.

— И как ты это определила?

— Ты смотришь на мир не как все. Другой бы боялся отца, стеснялся бы моей мамы. Ребята говорят, что ты даёшь очень взрослые советы и… ты летаешь без страха, не переживаешь неудачи.

— Так у меня их нет. И кто тебе сказал, что я не боюсь?

— Я вижу отсутствие страха в твоих глазах. Фронтовики, видевшие войну, смотрят также. Ты будешь себя беречь, Серёжа?

При этих словах я вспомнил свой недавний сон. Что я видел? Может ли это быть предзнаменованием? Как-то же я попал в этот мир и живу в нём. Даже здравствую!

— Я заговорённый, Женечка, — сказал я и поцеловал её.

С началом новой недели началась подготовка к новым упражнениям по программе нашего Курса. После завтрака и построения, Нестеров решил провести с нами «инструктаж» перед сегодняшним полным разбором, который Ребров собрался проводить после такого же полкового мероприятия.

— Я сейчас отойду на разбор. Меня там провернут на всём, что может у меня поместиться в том самом месте, и я вернусь.

— А у нас, что будет на разборе? — спросил Артём.

— Что будет? Там у Реброва целое дело скопилось по итогам прошедшей недели. Разбираться замучаемся, — вступил в разговор Швабрин.

— Вынужден сегодня с Иваном Фёдоровичем согласиться. Новиков уже готовит речь по итогам наших замечаний, — согласился с ним Нестеров.

— Пётр Николаевич, а по полётам что? Что за новый распорядок смен у нас? — снова спросил Артём.

— Чего ты не понял, Тёмыч?! — сказал я. — Будем летать ночные полёты. Или ты не готов?

— А спать как же?

— Рыжов, кончай паниковать. Умная мысль есть про ночные полёты, — сказал Нестеров, поднимая вверх указательный палец. — Знаете, кто летает ночью?

— И кто? — поинтересовался Артём. — Лётчики?

— Ой, Рыжов. Ночью тот летает, кому днём стыдно.

Программа полётов ночью простая. Круги, зоны и маршруты займут примерно 4 лётных часа или чуть больше того.

Иван Фёдорович, он же Швабра, начал постепенно превращаться во вполне себе нормального парня. Может ему на пользу пошёл уход на «запасной» и время, проведённое с такими «зубрами» как Новиков и Нестеров? Даже в своей лётной группе он мог обсудить женский пол, да и анекдоты рассказать.

— Итак, раз уж про девушек заговорили, у всех есть или у кого-то нет? — спросил Швабрин.

— С девушками у нас проблем нет. У нас времени на них не хватает. Увольнений мало дают, Иван Фёдорович, — начал жаловаться Артём.

— Знаешь, Рыжов для того чтобы…

Швабрину не дал договорить Нестеров, влетевший в кабинет с задумчивым видом. Похоже, разбор прошел, и свой отпечаток на нашем инструкторе он оставил.

— И как? — спросил Швабра.

— Никак. Не было разбора. Сейчас будет наш эскадрильский в расширенном составе. Граблин с Добровым придут, — ответил Нестеров, присаживаясь за свой стол.

— Ну, Николаич, не первый раз косячим. Что у нас так прям много…

— Много.

— Ну, не больше чем у всех.

— Больше, — хором ответила наша группа вместе с Нестеровым.

— Ой, да ладно вам. Не больше чем, у всех вместе взятых, — отмахнулся Швабрин.

— Даже так больше, чем у всех, — в унисон повторил весь класс.

— Я, походу, перепил на выходных, да?

— Вы, Иван Фёдорович нет, а вот Валентиныч…

Нестеров как в воду глядел. Дверь распахнулась, и в наш класс вошёл усталого вида командир звена с несколькими листочками, исписанными от руки.

— Николаич, а чего вы так накосячили-то в моём звене, а? С тобой лично всё понятно, — махнул он на Нестерова. — Да и ваши две группы не самые лучшие, судя по замечаниям. А с остальными чего делать?

— Роман Валентиныч, это вы ещё не все листочки взяли. Здесь только от группы руководства замечания, — сказал Нестеров.

У Новикова вид был не весёлый. На разборе было мертвецки тихо. Все ждали каких-то вступительных фраз от командира полка и его заместителя по лётной подготовке, но приветственное слово произнёс Ребров.

— Каковы проблемные вопросы в эскадрильи? — спросил он. — Есть ли предложения у командиров звеньев или у кого-то ещё? Что ж, товарищ командир…

— Товарищ подполковник, вы садитесь. Я вот в глаза пришёл посмотреть этим гвардейцам, — сказал Добров, встав со своего места. — Как я понял, для личного состава третьей эскадрильи дело чести поддерживать статус «пьющей». Количество залётов и нарушений приняло катастрофический размах. Что вы думаете, Дмитрий Александрович?

— Я вам давно свою позицию по данному вопросу озвучивал. По дисциплине — в отстающих, по хозяйственной и общественной деятельности — там же. Удивляет, как ваша эскадрилья по лётным показателям в лидерах, — сказал Граблин.

— Предлагаю выслушать командиров звеньев, — сказал Ребров.

Ой, зря вы это предложили! Валентиныч сейчас наговорит ерунды, если не ахинеи какой-нибудь.

Командир первого и второго звена обозначили основные проблемы в обучении, и предложил для поддержания дисциплины заняться физической подготовкой.

— Судя по докладам, не всё так плохо в третьей «пьющей». Командира третьего звена ещё не слушали. Роман Валентиныч? — позвал Новикова Добров.

— Я, товарищ полковник, — ответил он, медленно поднимаясь со своего места. Его стол находился как раз рядом с командованием.

— Ваши предложения? Озвучите нам?

Новиков взял паузу, после чего медленно сделал шаг в проход. Всё так же непринуждённо задвинул за собой стул и выпрямился в струнку. Чётко, но без лишнего шума сделал три шага вперёд, выйдя к доске, и развернулся лицом ко всем сидящим в классе. Роман Валентинович был невозмутим, как кремлёвский курсант. Ни одной эмоции на лице.

— Разрешите… ещё подготовиться, товарищ командир? — тихо произнёс Новиков, и народ не мог сдержать улыбок и мелких смешков. Сам Добров с Граблиным и Ребровым не остались равнодушными.

— Валентиныч, сядь ты уже на место. Свободны, — махнул рукой командир полка и вышел вместе с Граблиным в коридор.

После нескольких минут указаний от Реброва, мы начали расходиться по своим кабинетам. Нестерова снова перехватил Граблин. За крайние дни они много общаются. Теперь же к ним прибавился ещё и Ребров.

— О чём разговаривают, как думаешь? — спросил у меня Макс.

— Вряд ли о хоккее или об итогах съезда ВЛКСМ, — ответил я.

Освещался очередной съезд этой организации по полной. В «Комсомольской правде» три четверти всего материала были посвящены тезисам и выступлениям делегатов. Радио и телевидение трубило об этом при каждом удобном случае. Возможно, там какие-то важные решения были приняты, но в суть я не вникал.

— Чего столпились в коридоре? — спросил у нас Николаевич, когда мы ждали его возле нашего класса подготовки.

— Как у вас прошла беседа с Граблиным? — спросил я.

— Продуктивно. С какой целью интересуетесь? — усмехнулся Николаевич.

— Раньше «в контрах» были с ним, а сейчас вроде трубку мира выкуриваете. Радуемся, — сказал я. — Что-то вам предложил, если вы так сдержанно радуетесь?

— Родин, ты случайно не конторский? Ничего от тебя не утаишь, — похлопал он меня по плечу.

— Вот видите, сами и признались.

— Так что предложили? — спросил Максим.

— Граблин переводится в Москву на Чкаловский. Будет сдвижка. Вот он мне и предложил должность заместителя командира нашей эскадрильи.

На нашем обычном месте, которое мы использовали для подготовки к полётам, сегодня было не до изучения порядка выполнения заданий завтрашней смены.

Добров уже погрозил нам кулаком из окна своего кабинета, когда Рыжов слишком громко смеялся над какой-то шуткой Нестерова. Геннадий Павлович всегда прощал Николаевичу его методы обучения. Результат мужик даёт, а значит не надо ломать, что работает.

— Это ж круто! — восклицал Артём. — Ребров может на место Граблина пойдёт?

— Нет. Он говорит, что тогда весь полк «пьющий» будет. У него так всю жизнь, — отвечал Нестеров.

— Как это всю жизнь? Он же вроде сам не употребляет? — спросил Костя.

— Было когда-то. В училище, говорят, так здорово влетел по пьянке, что перекрыло его по полной. Теперь не пьёт совсем.

— Зато вокруг все на стакан любят присесть, — заметил я.

— Такая у него судьба. Первая группа курсантов, которую он «вывез» вскоре была почти в полном составе отчислена за пьянку. Когда Вольфрамыч был командиром звена, одного из инструкторов уволили из армии по диагнозу «Алкоголизм». Дальше, что было, сами знаете.

— Значит, Гелий Вольфрамович притягивает алкоголиков, хотите сказать? — спросил я, раскачиваясь на гимнастическом колесе.

— Да, тяжело мужику, но он командир. Помните тот случай с парнем вашим на первом курсе, который со Швабриным в один день попался пьяным… — начал рассказывать Нестеров.

Оказалось, что даже в том случае Ребров пытался отстоять курсанта Фомичёва. Граблин настоял, чтобы отправить его на центральную базу для отчисления. И ведь тогда на построении не стал Вольфрамович с себя вину снимать и говорить, что это командование полка приняло такое решение.

— А Фомич восстановился. На первом курсе сейчас. В Антайске летает, — рассказывал Макс, висев вниз головой на турнике.

— Не свались, Курков, — предостерёг его Нестеров. — Кстати, тебя Максим, психолог училищный вызывала к себе. Сегодня пойдёшь после обеда. Указание Реброва.

Макс не удержался на перекладине, и полетел вниз. Повезло, что успел вовремя перевернуться. Касание земли было болезненным.

— Макс, живой? — первым подоспел я.

— Ага. Сглазили, Петр Николаевич, — негодовал Курков.

— Ты как-то странно отреагировал на эту новость. У тебя нет проблем с Майоровой? Девушка она хорошая…

— Женщина, — поправил его Макс, поднимаясь с земли и отряхивая себя.

— Для тебя может и женщина. Ей как бы тридцать с хвостиком. Хорошо выглядит. Она когда пришла в училище к ней мечтали все курсанты попасть на приём. Ну, я думаю, по ней видно почему? — ухмыльнулся Николаевич.

Ребята начали переглядываться и едва сдерживали свои ехидные улыбки. Куркову от этого было неловко. Да и от таких дифирамбов со стороны Нестерова тоже, наверное, не по себе.

— Николаевич, а как вы с Ириной познакомились? — перевёл я тему разговора.

— Ой, это был просто счастливый случай.

Слушаешь истории о знакомстве с их вторыми половинками, и удивляешься — как?!

В прошлой жизни я не представлял, как можно знакомится вне виртуального пространства социальных сетей, форумов и так далее. На худой конец в школе, институте или клубе.

Достал телефон, выбрал нужное приложение или сайт, расписал себя там во всех красках и начинай искать себе девушку. Можно сфоткаться ещё в более крутой позе, чем ты обычно стоишь или ходишь. Сразу твои шансы увеличиваются.

Чем дальше развиваются виртуальные знакомства, тем тяжелее становится отличить правду ото лжи. Но в Советском Союзе не так.

Отсутствие мобильных телефонов с массой приложений и других гаджетов заставляло людей быть совершенно другими. Женщины и мужчины намного проще, открытие, добрее, в какой-то степени.

Вполне себе обыденное дело, когда молодой парень знакомиться на вокзале, на перроне в метро, в общественном транспорте. Одно из самых интересных мест в очереди за товаром или билетами в кино, на концерт или театральное представление.

Ну и мой случай с Женей показателен. Познакомились на литературном вечере, а ведь есть ещё несколько вариантов. Классическими местами советских «пикаперов» были танцы, дискотеки, «квартирники», где молодые люди проводили досуг, веселились, танцевали, знакомились и начинали встречаться. Некоторые подобные рауты организовывались и проводились под чутким надзором образовательных или иных организаций.

Насчёт надзора громко сказано. Полковник Стальнов, который являлся в нашем училище главным «продюссером» таких мероприятий, не сильно и контролировал там своих подопечных. Он и сам прекрасно проводил время в компании прелестных дам из разных учебных заведений.

Удивительно, но простой вопрос девушке: «Можно с Вами познакомиться?» — был обычным делом, и никак не мог испугать представительниц прекрасного пола. Попробуй я с кем-то в метро познакомиться в прошлой жизни. Повезёт, если меня не загребут за домогательства. Уже и в клубе не каждая будет с тобой танцевать, поскольку телефон у тебя китайского производителя, а не с огрызком на панеле. И в кармане у тебя ключи от бюджетной иномарки, а не от представителя немецкой тройки.

Кстати, по рассказам моего дяди Жоры, именно в 70е годы в Советском Союзе, начали появляться в газетах разделы «Знакомства».

— Так может, расскажите? — настаивал я, чтобы Нестеров раскрыл нам тайну знакомства с Ириной.

— Любопытный ты, Родин, слишком. К полётам готовься, — сказал он, но мои товарищи загудели, требуя от Николаевича откровений.

— Товарищ майор, мы ж вот так с вами больше не скоро сможем сачковать на подготовке. В следующем году у вас будет больше забот на новой должности, — продолжил я.

— Умеешь ты уговаривать, Родин, — сказал Нестеров и присел на лавку.

История действительно удивительная, будто из фильма. Николаевич, будучи молодым и зелёным курсантом намеревался пойти в кино с девушкой.

Вопрос с билетами решил сразу, а вот с девушкой ничего не вышло. Её просто у Пети Нестерова не было. Вот такая метаморфоза. У всех парней были спутницы, а у него нет.

— И фильм вышел, как сейчас помню, «Я шагаю по Москве». Вариант железобетонный. И пошёл ваш инструктор, а тогда курсант выпускного курса, в город.

По воспоминаниям Нестерова, в тот день ему не везло ужасно. Его не сразу отпустили в увольнение, птица на него нагадила, собака штанину порвала. Когда после таких потрясений сел он на лавочку в парке, обнаружил, что она окрашена. Вот и стоит Петя посреди парка — грязный, оборванный и ещё «помеченный» каким-то голубем. О каком знакомстве может идти речь.

— Девчат свободных нет, да и как я буду в таком виде знакомиться. Думал — всё! Ещё и на билеты крайние деньги потратил. Оставалось в кармане 6 копеек. Вот и чего делать?

— И вы решили в лотерею сыграть? — спросил Артём.

Собирает Нестеров всю свою оставшуюся удачу, если она у него была в тот день, и двигает… к таксофону. Набирает наугад пять цифр и попадает!

— С первого раза? — удивляется Макс.

— Да, сразу на молодую девушку. Предлагаю пойти в кино, но… она замужем, — разводит руками Нестеров. — Осталось 4 копейки и два звонка. И тут я попадаю-таки на номер Ирины.

— Предлагаете ей пойти в кино? — спросил Костя.

— Да. Расписываю всё в красках, комплименты ей сыплю. Говорю, что я лётчик и всё такое. Ещё чуть-чуть и замуж позову.

— А она? — заинтересовался я.

— Ирина слушает, молчит, понимает, а потом и говорит — ей некогда, у неё учёба, в другой раз и кладёт трубку. Дословно сейчас вам пересказал.

— Жёстко. И как же вы? — спросил Костя.

— Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»! Я тоже. Набираю этот телефон снова. А это, между прочим, крайняя монетка у меня.

Ирина трубку взяла, и Нестеров продолжил её уговаривать. Николаевич признался, что переживал больше, чем при первом прыжке с парашютом. Ведь, если сейчас отказ, придётся в таком виде переться в кино одному или казарму. А там уж его засмеют по полной.

— И она согласилась. Вот так просто, но только если я больше не буду звонить её подруге домой. Оказывается, я попал даже не к ней домой, а к подруге. А потом она пришла в парк и увидела вот это «чудо-юдо». Дальше было кино, ещё встречи, поцелуи… короче, как у всех. Так и живём с ней.

Очень хорошая история. Я посмотрел на парней. Они будто «Красотку» смотрели сейчас. Не хватает им только томно вздохнуть и сказать, мол, им бы так.

— Вам повезло, Петр Николаевич. А почему до сих пор не расписались с Ириной? Не хорошо же вроде, вот так жить, неофициально, — поинтересовался я.

Нестеров не стал сначала отвечать, а лишь неуверенно пожал плечами. Я сомневаюсь, что он изменял своей девушке. Всё-таки домой он всегда спешит и никогда не слышал, чтобы он как-то жаловался на свою неофициальную семейную жизнь.

— Подрастёшь и поймёшь. Все поймёте, что в нашей работе всегда есть место риску и трагедии. И дай вам… кто бы он там ни был… чтобы вы никогда не познали боли утрат. Вот и я не хочу, чтоб Ирина вдовой была. Хочу, чтоб у неё счастье было в жизни, а не вот эти переживания — приду я сегодня с полётов или нет, вернусь ли я с командировки или нет. Раньше думал, что она не выдержит и уйдёт сама. Я не могу её выгнать, поскольку люблю. Вот так и живём и любим. И вам того желаю.

Интересную мысль сейчас озвучил Нестеров. Я и сам невольно задумался над его словами, ведь мы с Женей тоже давно вместе, а в Союзе при наших с ней отношениях пора бы и о свадьбе подумать. Пока мне удаётся обходить эту тему в разговорах, да и никто мне об этом не намекает.

Прав Нестеров. В лётном деле порой всё происходит на глазах членов твоей семьи и друзей. Взлетаешь, садишься и снова. Кто-то может не вернуться, и тогда что остаётся родным и близким? Надо оставить эти мысли и идти дальше готовиться к полётам.

Перед отбоем весь наш взвод, ведомый своими инструкторами, отправился на аэродром, для ознакомления с лётным полем в ночной обстановке.

— Сейчас посмотрите, что где горит и как, в кабине посидите. Ночью летать первый раз немного необычно, но круто, — говорил Николаевич, когда мы подходили к своему самолёту на стоянке.

— Это не полёты, а сплошные особенности, — сказал Макс, осматриваясь по сторонам. — Да тут темно, хоть глаз выколи!

— А вы как думали? В чём главная проблема при ночных полётах? — спрашивал Нестеров, когда я полез в кабину.

Самолёт уже был подключён к аэродромному источнику питания, чтобы мы могли включить подсветку приборов и настроить её под себя.

— Предположу, что не знаешь куда лететь, — сказал Артём.

— Не видно ничего, вот и не знаешь куда лететь, — поправил я его.

— Правильно. А значит, если визуально ничего не просматривается, ночной полёт превращается в полёт по приборам, — сказал Нестеров. — Сейчас смотрите вокруг, привыкайте, а завтра увидите огни ночного Белогорска сверху.

Ночная смена — это всегда нечто особенное. С заходом солнца мир становится тише, перестают щебетать птицы, стихают ветра, как правило, и всё погружается в некую спячку. Но только не аэродром.

На лётном поле зажигается освещение, полоса и подходы к ней начинают подсвечиваться, самолёты мигают аэронавигационными огнями для лучшего их обнаружения в полёте с земли.

Особое внимание при осмотре «элочки» к вылету уделил светотехнике на борту. Фары должны быть чистые, а бортовые аэронавигационные огни целые. Уже после посадки в кабину и подсоединения питания аэродромной сети, нужно настроить освещение под себя.

— Включай АЗС «АНО» и «Ночь», — сказал Нестеров, выходя по внутренней связи.

— Включил, — ответил я. — АНО? — крикнул я техникам и разглядел, что один из них поднял большой палец вверх.

— Крутилками настрой освещение, чтоб не было бликов на остеклении фонаря.

— Сейчас…, — сказал я.

Установил переключатель сигнальных лампочек в положение «Ночь», отрегулировал яркость приборной панели.

— Если готов, давай запускаться.

Ничего нового, кроме регулировки освещения в процессе запуска нет. Как только весь, уже привычный, комплекс был выполнен, я запросил разрешение на выруливание.

— 880й, выруливайте, — ответил мне руководитель полётами.

Включил сначала посадочную фару, чтобы осмотреть пространство впереди, затем переключился на рулёжную, расположенную на передней стойке шасси. Нестеров рулил сам, но постоянно рассказывал, как и куда смотреть.

— Ночью на земле надо смотреть внимательнее. То собака выскочит, то ещё какой велосипедист проедет. И всегда держись по осевой линии. Её для этого и нарисовали.

После занятия полосы, я понял насколько непривычно не видеть полностью бетонную поверхность. Она обозначалась только боковыми огнями.

— Выставились по осевой. Ориентироваться будем по боковым огням полосы и взлётным огням, — сказал Нестеров после получения разрешения на взлёт. — Контролируй линию горизонта, когда будем поднимать носовое колесо. Паашли!

Начали разбег и на установленной скорости подняли носовое колесо, а затем и оторвались от полосы.

— Контролируем по приборам положение самолёта, относительно горизонта. Курс держать по АРК.

— Я смотрю, сразу «ночной эффект» проявляется? — спросил я, намекая на колышущуюся жёлтую стрелку на курсовом приборе.

— Да. Не так точно, как днём показывает. Запрашивай разворот, и выполняем вместе.

— Сопка, 880й, взлёт произвёл, на первом 200.

— 880й, первый, набор 500.

Обороты выставил на 94 %, чтобы выдерживать скорость 300.

— Крен 30 и выполняем с набором, — сказал я Нестерову.

Не удержался от взгляда на ночной Белогорск, который сейчас был похож на огромное, переливающееся световое пятно. Полоса превратилась в однотонную гирлянду, с примыкающими к ней нитями огней подхода, а над ближним приводом мигает красным светом огонёк кодово-неонового светомаяка.

— Теперь всё также, как и летали «под шторкой». Курсо-задатчик стоит на взлётном курсе? — спросил Нестеров.

— Да.

— Значит, курс ко второму держи, перпендикулярно ему. Представь, что эта планка на приборе и есть полоса.

— Высота 500. Обороты… 80 % установил.

Как только посадочные огни стали видны за задней частью левой консоли крыла, начали выполнение второго разворота с креном 30°. Чтобы сохранять точность полёта по кругу, боковые огни полосы должны визуально быть в полуметре от законцовки крыла.

— Немного узко идёшь, подравняйся. Посмотри налево. Вот… достаточно, — поправлял меня Нестеров. — Красота же за бортом? Всё сверкает. Смотри на городок… и… сейчас!

Николаевич намекал на салют, который летом постоянно запускают в парке. Так было и во времена моей прошлой учёбы в Белогорске. И вот, недалеко от нашего училища распускаются, словно цветы, залпы салютов.

— Я смотрю на вас, Николаевич, за столько лет полётов вы не охладели к ним. Уже должно было достать и хватить на всю жизнь, но ведь так и рвётесь в воздух.

— Ты сам это поймёшь, что вот ради такого вида на город, и стоило прийти учиться на лётчика. Сколько мне жизней не даст создатель или бог, я всегда буду возвращаться за ручку управления. А ты, Сергей?

— Согласен с вами.

— Не заговорились мы с тобой? Не пролетишь третий? — поинтересовался Николаевич.

— Всё контролирую, — сказал я и глянул на левую консоль.

Посадочные огни были как раз на траверзе. Скорость снизил до 290 км/ч и выпустил шасси. Сигнализация выпуска горит, а кнопка вернулась в исходное положение.

— Обороты… 86 %, скорость 250.

— Дальний привод наблюдаешь на траверзе. И назад глянь. Сзади по 45° должны быть огни начала ВПП.

— 880й, на третьем, заход с «конвейером», — вышел я на связь с руководителем полётами.

— 880й, разрешил.

Перед четвёртым разворотом Нестеров стал чаще подсказывать. Сейчас это важно, поскольку визуально мне сложно ориентироваться в такой кромешной тьме.

— Посадочные огни слева под 30° — устанавливай закрылки в положение 15°… и переводи самолёт на планирование.

— Обороты 75 %, скорость 250 сохраняю.

— Смотри сейчас на полосу и запоминай визуально что, где и как делаешь. С органами управления, если что подстрахую.

— Сопка, 880й, на четвёртом, заход.

— 880й, разрешил.

— Сейчас угол на посадочные огни 25°… выполняй разворот и снижаемся. Держи пока обороты.

Самолёт чётко вышел на линию огней подхода и носом на светомаяк ближнего привода. Теперь можно снижаться дальше, ориентируясь по прожекторам, которые подсвечивают полосу точного приземления.

— Закрылки… 30°, обороты…65 %, скорость 210, — сказал я.

— Нормальная скорость, но можно чуть меньше. Как только высота будет 200, включаю фару в посадочное.

Ближний привод прошли на высоте 85 метров. И вот она полоса. Снова взгляд вперёд и влево, но так и хочется глянуть под себя.

— Выравниваем, выравниваем… касание…, а «конвейер» уже на тебе.

После окончания увлекательного ночного полёта, я долго не хотел вылезать из кабины.

— Хочу ещё, Петр Николаевич, — сказал я, снимая шлемофон.

— Это сегодня просто погода хорошая. Я в Нойбае как-то в такое… попал «двадцать одно», так сказать. Навигация затупила, компас ерунду показывает. Туман густой вынесло с океана такой, что я так и не увидел полосы, пока не коснулся. Руководитель полётами заводил по секундомеру. Я ему потом местного рома в знак признательности поставил на стол.

— Зато опыт, какой, — сказал я, соизволив покинуть свой «рабочий кабинет».

— Лучше, конечно, чтобы всё работало, а не как у меня. Кстати, забыл тебе сказать. Завтра на доподготовке тебе нужно к Граблину зайти. Разговор там какой-то у него.

Заполнив и высидев положенное время в кабинете на следующий день, я направился к Дмитрию Александровичу. В обители нашей группы всё равно царило сонное царство.

В этом плане мы и наши соседи, группа Швабрина, оказались хитрее всех. Вместо простых стульев были раздобыты небольшие лавки, причём в количестве по две штуки на одного. Теперь у каждого своя персональная кровать.

Жёсткая, неудобная, но при должной укладке на них шинелей, спать на подготовке можно. И не надо корячиться сидя, а потом ждать когда затёкшие ноги пройдут.

— Товарищ подполковник, разрешите войти? — спросил я у Граблина, постучавшись и открывая дверь его кабинета.

— Заходи Родин. Есть серьёзный разговор.

В этом кабинете мне бывать ещё не приходилось. Интерьер и обстановка здесь гораздо скромнее, чем у того же Реброва.

— Минуту подожди. Дела нужно закончить, — сказал Граблин, не отрываясь от чтения какой-то телеграммы.

Бледно-жёлтого цвета стены, пара кресел с правой стороны с бордовыми накидками, радиоприёмник, стоящий на тёмно-сером сейфе и вешалка с военной формой. Летный шлем, как я понял, хранился в зелёном мешке, который лежал на сейфе.

Стол совершенно обычный, хотя больше всего напоминает парту из наших учебных аудиторий. К нему перпендикулярно приставлены ещё два таких же со стульями.

Нет холодильника, картин, фотографий и всего прочего декора. Зато куча разных графиков, списков, схем, карт и распоряжений. Две чёрных доски с записанными на них задачами на предстоящие полёты и просто заметки.

Отмечал белым мелом Дмитрий Александрович, что нужно сделать: проверить в первой эскадрильи, собрать данные по налёту среди инструкторов и… вызвать Нестерова к себе. В скобках рядом с фамилией моего инструктора красовались три большие буквы и цифра — ЗКЭ 3. Эта аббревиатура расшифровывалась, как «заместитель командира 3й эскалрильи». Рядом с этим тезисом стоял плюс.

— Так, теперь с тобой, — сказал Граблин, закрывая белую папку с документами. — Сегодня у тебя снова ночные полёты? Готов?

— Так точно.

— Изучил порядок выполнения упражнения?

— Так точно.

После таких вопросов невольно думаешь, что он решил провести мне углублённый контроль готовности лично. Вполне в духе Граблина. А я уже начал думать, что между нами появилось взаимопонимание.

— Инструктор все особенности объяснил по полетам в тёмное время суток?

— Да. Вчера уже выполняли ознакомительные полёты.

— Не ознакомительные, а вывозные. Изволь правильно называть упражнение, которое выполняешь, — сделал замечание подполковник.

— Так точно.

— Совершенно расслабились в своей третей «пьющей». Ты вот мне скажи, зачем столько бухать? Голова на утро болит, деньги из бюджета уходят, а потом язва и конец здоровью. Не прав, я?

— Правы, товарищ подполковник. Однако, это один из способов сплачения воинских коллективов, — выпалил я.

— Издеваешься, да? Вот я и смотрю, что по этому принципу у вас и попадают в третью эскадрилью офицеры. Все главные «синие человечки». Посидят вечером, а утром оздоравливаются. Чего молчишь? Что было в Антайске?

Вот он вспомнил! Прошло уже куча времени, а он только сейчас решил переговорить. Ну, точно! Граблина не поменяешь. Я, конечно, не ради его хорошего отношения помогал периодически Жене с Сонечкой, но капельку уважения заслужил.

— Товарищ подполковник, вы же знаете, что я вам не отвечу. Зачем тогда спрашиваете?

— И то верно, — выдохнул Граблин. — Ты сам-то не участвовал в застольных мероприятиях?

Я будто на беседе у особиста. Дмитрий Александрович так и пытается выдавить из меня свидетельские показания.

— Не могу знать, о каких мероприятиях…

— Родин, Павлуша Морозов ты наш, чего ты комедию ломаешь? Все и так знают, что в Антайске… сейчас зачитаю, — сказал Граблин и достал из папки первую же телеграмму. — Неустановленными лицами была предпринята попытка попасть на культурное мероприятие в местный Дом Культуры Работников… не важно чего…

Если честно, от смеха распирало колоссально. Моё счастье, что меня Нестеров отправил тогда в казарму. Конечно, их рыбалка переросла в поход на танцы. Почему только они не удосужились переодеться?

Особенно Швабрин. В его сандалиях было идти-то неудобно, а здесь — танцы. Ну и куда же без драки.

— Часть местных жителей получили травмы и ушибы лёгкой степени тяжести. Переломов нет, — Граблин сделал паузу, чтобы встать со своего места. — Как потом выяснилось, главным зачинщиком драки был человек из данной группы неустановленных лиц. Отличительной особенностью этого гражданина были… самодельные тапочки. Ты мне можешь этот бред объяснить?

— Никак… нет. Ничего не… видел, и не знаю, — еле сдерживался я от смеха.

— А мне вот прислали по линии замполита такую вот бумагу. Угораздило мне в тот момент быть за командира полка. Ты понимаешь, что если бы три этих офицера одной из наших эскадрилий залетели, мой бы перевод мог накрыться?

Сомневаюсь, что это бы повлияло на решение о переводе Граблина. Причина у него серьёзная, так что зря он переживал. Но, а эти трое «танцоров» реально перегнули палку. С «синим» надо и правда им завязывать. Швабрин так и сопьётся с ними. У него, как я погляжу, выдержка ни как у Валентиновича.

— Товарищ подполковник, так ведь там не сказано, кто эти неустановленные лица. С чего вы решили, что это наши? Если бы это и были они, никто ж не попался? — спросил я.

— Попались бы они. Добров так и сказал Реброву вчера. С тобой комэска не разговаривал?

— Никак нет. Его сегодня не было.

— Конечно. Потому, что человек освобождение взял на три дня по состоянию здоровья. Довели его.

Мда, с Ребровым вообще некрасиво. Мужик и так постоянно получает за нас и своих офицеров. Здесь снова прилетело.

— Ладно. От тебя толку мало. Для себя решил, что раз обошлось всё, значит, нечего ворошить, — сказал Граблин и порвал на несколько частей телеграмму. — Садись.

Подполковник указал мне на стул, а сам выкинул в ведро обрывки. Граблин проверил, закрыта ли дверь и сел напротив меня. Непривычно вот так сидеть перед Дмитрием Александровичем.

— Не должен я так говорить, Сергей. Видел тебя и Женю, как вы с Соней… помогали, — спокойно говорил Граблин. — Вот и решил объяснить тебе, почему именно такое отношение у меня было к тебе.

— Я не в обиде, товарищ подполковник…

— Ещё бы ты был в обиде. Это всё служба, сынок. Как ты думал научиться летать? — вновь перешёл на официальный командирский тон Граблин. — Так… ни это я хотел сказать. Прошлый год помнишь?

— Помню.

— Знаю, что помешал я тебе вылететь сразу самостоятельно. Управление зажимал, отвлекал разговорами и так далее. Извиняться не буду, поскольку сам выполнял указание.

Вот это всесоюзные новости! Кто же это мог дать такое распоряжение целому подполковнику?

— И я могу узнать, кто именно?

— Вот это, сказать не могу. Обещал, что это будет между нами держаться, — ответил Граблин, пересаживаясь за свой стол.

— Однако вы всё равно мне рассказали. Странно вы обещание выполняете.

— Я обещал, что не расскажу кто именно. Сам мотай на ус и думай, почему так. Может это всё связанно с твоими беседами, которые тебе Добров устраивал пару раз. Считай, что это моя благодарность за твоё благородство. Свободен, товарищ Родин.

Уже у самой двери, меня посетила мысль кое-что спросить у Граблина.

— Что-то ещё хочешь? — задал он вопрос, когда я повернулся.

— А почему вы не проявили благородство, товарищ подполковник и не отказались такое делать?

— Нет у меня ответа на твой вопрос, Сергей. Одно тебе скажу и можешь это передать всем своим товарищам — со временем вы поймёте, что жёсткость в отношении вас как курсантов, была лишь твёрдостью, чтобы воспитать в вас офицеров.

Мало мне было секретов, связанных с гибелью семьи Родиных. Теперь вот ещё один добавился. Есть пару мыслей на этот счёт, только ничего не вяжется.

Кому нужен курсант, на тот момент, первого курса, которого нужно завалить на самостоятельном вылете? По сути, только Граблину и нужно было, чтоб удовлетворить его эго и насолить Нестерову. Тогда зачем было мне сейчас всё это рассказывать?

К этим мыслям я возвращался на протяжении всей ночной смены. Если парни в ожидании своего вылета успевали поспать, то мне вот совершенно было не до этого. А всему виной Артём, который пытался найти у меня поддержки перед серьёзным застольем на выходных.

— Чего ты волнуешься? Первый раз, что ли, к ней домой идёшь? — спрашивал я, выходя из стартового домика.

Это строение представляло собой снятую будку с ГАЗ-66, перекрашенную в болотный цвет. Внутри были схемы и карты полётов в районе аэродрома, справочная литература, спрятанная в большой штурманский чемодан и несколько парт со скамейками. В углу выведен динамик с прослушкой стартового канала и шкаф, где лежали наши книжки подготовки к полётам.

Это самое первое, что проверял комэска, когда заходил на территорию этого объекта. Дежурный на старте бежал к нему докладывать, получая при этом сразу гору замечаний. Так уж принято, что курсантов всегда нужно держать в напряге.

— Да не волнуюсь я. Просто народу много пригласили близняшки. Вас тоже, между прочим, с Женей, — сказал Артём, присаживаясь на скамейку.

— Ну, это успели передать. Напомни, когда состоится званый… приём пищи, так сказать?

— В это воскресенье. Серый, ты только не пропади с этого мероприятия. Мне надо, чтобы ты был там.

Темнит чего-то, мой рыжий друг! А бомонд, действительно, знатный собирается, по словам Артёма. Макс и Костя тоже придут. Странно, что Курков пропустит целый день свидания с Леночкой Петровной. Но, как Макс сказал, товарищей он без поддержки не оставит. Может, устал наш заместитель командира взвода от постоянных походов на индивидуальные консультации к психологу?

— Буду, не переживай Тёмыч. А чего ты так переживаешь за моё присутствие? Чего удумал сделать-то?

Конечно, я понял, что наш Рыжов решил накинуть на себя хомут супружеской жизни и в присутствии свидетелей сделать предложение. Только каким боком я ему помогу? Суфлёром подработать, если он вдруг слова забудет?

— Серый, ну ты по опытнее нас будешь. С девчонками у тебя всё на высшем уровне…

— Ну, во-первых, я с тобой одного возраста, — попытался я как можно убедительнее соврать о своём истинном количестве прожитых лет. — А во-вторых, сомнений тут быть у тебя не должно. Схема простая. Сказал: «выходи за меня» выслушал «да» и поцеловал. Света, как я заметил, души в тебе не чает.

— С чего ты решил, что я её замуж зову?

— С того, что ты под подушку ночью прячешь коробочку синего цвета. И сейчас она с тобой. Вон выпирает.

— Как выпирает? Я же её… — дёрнулся к нагрудному карману комбинезона Артём, который был ровным и не выдавал присутствие каких-либо предметов в нём. — Нет ведь у меня ничего… Обманул меня?

— Выведал секретную информацию. Язык за зубами я держать умею. Так вот, делай предложение и не дёргайся.

— Момент спорный насчёт не дёргайся, — сказал Артём, доставая пачку «Примы».

— Ооо, брат. Походу, не всё так хорошо?

— Есть трудности, — сказал Тёмыч, закуривая папиросу. — Давно мы с ней. Меня как бы всё устраивает. Недавно вот на свадьбе у её троюродной тётки были. Она там даже цветок поймала, и давай пенять, мол, тоже хочет как тётя.

— А ты не смог аккуратно вырулить в этом вопросе.

— Конечно. Затем пошли кривые взгляды, вопросы, обиды. Короче, Света теперь пару недель не разговаривает со мной. На застолье меня Наташа пригласила.

— Египетская мышь! — воскликнул я в стиле Реброва. — И с таким багажом ты решил сделать предложение? Диспозиция у тебя так себе.

— Я знаю, вот и хочу, чтоб мы все пришли. Меня одного выгонит, а вас нет.

— А ты уверен, что там других не будет подводных камней мужского пола, так сказать?

— Об этом я не подумал. И чего делать?

На нашу стоянку начал заруливать самолёт с Нестеровым и Максом. Нужно было идти помогать готовить его к следующему вылету.

— Решим вопрос. Света не устоит перед твоим очарованием.

— Я сейчас у Николаича ещё в полёте спрошу. Он же мужик опытный.

Мда, не того ты советчика нашёл, Тёма. Сам же слышал, что Нестеров до сих пор без штампа в паспорте ходит.

В воскресенье всем нашим мужским отрядом мы отправились в гости к Светлане и Наташе. На пороге нас встречала хозяйка дома — мама близняшек.

— Ой, сколько красавцев в доме. Девочки, разбирайте быстрее, а то их всего четверо, — крикнула мама девочкам, которые продолжали готовить на стол.

В квартире невероятно вкусно пахло. Некая смесь из запечённой картошки с курицей, нарезанной колбасы и свежих овощей.

— Ребята привет. Мам, ну всё. Дальше мы сами, — сказала Света, удостоив Артёма поверхностным взглядом.

— Убегаем. Ваня, нам пора, — скомандовала мама близняшек.

Из зала вышел представительского вида мужчина в чёрном костюме, которого нельзя было не узнать.

— Здравия желаем! — хором поздоровались мы, когда перед нами появился полковник Кузнецов. Тот самый, что принимал наши документы на поступление в училище в штабе приёма.

— Ну, тихо, — успокоил он нас, пожимая каждому руку. — Не любят у меня дома армейские порядки. Всё у всех хорошо?

— Так точно, — опять хором ответили мы и с кухни послышались отдельные смешки.

— Мы тогда пойдём, а вы…

— Иван Иванович, нам пора, — настойчиво произнесла его супруга.

— Уходим, — сказал Кузнецов и вместе с ней вышел за дверь.

В зале уже был накрыт стол на десять человек. Несколько больше, чем должно было быть по моим подсчётам.

Повесив на вешалку свои кителя, нас пригласили пройти в зал. Девушки, одетые в лёгкие цветастые платья быстро перемещались из кухни в комнату, перенося тарелки и салатницы.

Для обычного выходного застолья, достаточно большое обилие яств на раскладном столе, накрытом скатертью с изображением экзотических фруктов на ней. А ещё говорили о каком-то дефиците в Советском Союзе!

Не думаю, что он вот именно так выглядит. У любого человека слюни потекут, когда на столе увидишь оливье и мимозу, нарезки свежих овощей, а также разные закуски, вроде фаршированных баклажанов, жареных кабачков, маринованных огурцов и грибов. Такая «поляна» демонстрирует всё раздолье фантазии хозяйки. И это ещё горячее не принесли.

То ли дело в моё время. Есть телефон, доставка, роллы, пицца и всё это залить чем-нибудь коктельным. Можно даже дома не собираться. Я уже чувствую, что в квартире Кузнецовых сейчас гораздо больше атмосферы и уюта, чем это будет через 40 лет.

— Мальчики, нужны чьи-нибудь сильные руки, — крикнула с кухни одна из девушек.

— Пойду, помогу, — вызвался я.

Я не спешил заходить на кухню, чтобы подслушать разговор. Надо знать настроение женского общества.

— Я не знаю…, — услышал я голос Наташи.

— Чего ты не знаешь? Зачем его приглашали? Что с ним будет сейчас? — шепталась с ней другая девушка, неизвестная мне по голосу.

— Хватит уже бегать и прятаться. Как не родные. Светка как отреагировала на приглашение? — спросила Женя.

— Молча. Головой только машет и всё. А я вот прям жду. Когда же мой появится, — мечтательно заявила Наташа.

За спиной послышались шаги. Медлить уже нельзя. Сеанс прослушки был окончен.

— Девчата, что открыть, закрыть или разбить? — спросил я, входя на кухню.

Помимо Жени и Наташи, здесь была ещё одна девушка. Свою подругу они мне представили как Зою. Приятная на вид — высокая с рыжими волосами, одетая в светлую блузку и тёмно-красного цвета брюки. Её одежда весьма четко подчеркивает стройное телосложение.

— Серёжа, а тебе вон там поработать надо, — показала мне Женя на стоящие рядом с плитой консервы и банки. — Открывашка тоже там, и надень фартук, а то обмажешься.

— Да, мой генерал, — сказал я, почувствовав, как другие девушки удивлённо посмотрели на мою реакцию.

— Женя, а я не знала, что тебя так в звании повысили, — посмеялась Зоя. — Сергей, а у вас все такие, как вы или есть ещё симпатичнее? — спросила она.

— Так, Зойка! Серёжа как бы занят, — поспешила осадить её Женя.

— Я просто спросила. В Белогорске долго не была. Уехала как три года назад с родителями в Одессу, так и потеряла связь с вами. Не было у меня возможности ребят из военного училища оценить. Так как, Сергей?

— Очень много. Я даже не в первых рядах.

На кухню вошла Света с очень озабоченным лицом, будто переживает за что-то.

— Ой, зря я, наверное. Вообще зря это всё, — сказала она, хватая с тарелки кусочек сыра.

Чего это они все так волнуются? Сейчас сядут, помирятся, поцелуются и нормально всё будет.

Застолье началось с небольшого тоста от Кости, который высказал большую благодарность за приглашение от всех нас четверых. Зоя, кстати, сразу подсела к нему рядышком. Наверняка ей объяснили кто из ребят свободен.

Алкоголь мы решили не употреблять… в больших количествах. На столе стояли налитые кувшины компота из банок. Виноградный, вишнёвый, яблочный и ещё пара фруктовых смесей. А вот по горячительным напиткам разнообразие было небольшое. Девушки выбрали для себя красное и белое шипучее вино «Салют». Для себя мы приготовили одну бутылку портвейна 777.

Женя сидела рядом, нашёптывала мне на ухо, какие проблемы возникли у Светы с Рыжовым.

— Видишь, даже сидят напротив друг друга, а не рядом, — возмущалась она. — Мы с тобой так себя не ведём.

— Это да. Помирятся сегодня. Прям чувствую, что помирятся, — сказал я, поглощая маринованный грибочек.

— Мы даже подстраховались сегодня. Подмогу позвали, — радостно шепнула она.

— Какую? — чуть громче спросил я, но за обсуждением нового фильма меня никто не услышал.

— Увидишь, — прошептала Женя и незаметно для всех поцеловала меня в щёку. Ладно, прогиб засчитан.

Причём, для обсуждения был выбран фильм «Жандарм женится». Луи де Фюнес в своей самой известной роли сержанта Крюшо теперь и сам попался. Правда, в сети любви.

— Думаю пора, — сказал я Артёму, наблюдая, как Света смотрит в его сторону. Им даже удалось парой фраз перекинуться.

— Рано пока. Ещё не все пришли.

— Да кто же должен прийти? — спросил я, и в этот момент в дверь позвонили.

— Света сиди, я открою, — сказала Наташа, и сорвалась с места в своём светло-жёлтом платье.

В коридоре послышались слова приветствия и ещё один женский голос. И, кажется, сейчас один из нас четверых должен будет выронить изо рта всё, что только что набрал.

— Всем здравствуйте! — весело поздоровалась Елена Петровна, входя в зал.

Выглядела она очень шикарно. Причёска, так называемой, асимметричной формы, яркий красный маникюр, облегающее синее платье с открытыми руками и красным пояском. Заставил этот внешний вид обратить на неё внимание всех, а Макса подавиться и громко закашляться.

— Лена, а тебе где такую «Весну» сделали? — спросила Женя, когда психолог присаживалась рядом с Максимом.

— Зашла тут в «Дом Быта», недалеко от парка. Там новая девушка работает. Из брошюры показываешь ей причёску, и она делает.

А Леночка Петровна та ещё модница. Парни нет-нет, да и поглядывают в её сторону. Максим всем видом пытался держаться, чтобы не выпучить глаза на свой объект обожания. Думаю, что для него появление Майоровой было, мягко говоря, шокирующим. Я тоже несколько удивился, что она пришла сегодня сюда.

— Это мы с Артёмом и Наташей решили так сделать. Лена очень положительно влияет на окружающих, а Света и вовсе от неё в восторге всегда, — сказала Женя.

И правда, Майорова в данную минуту очень мило беседует со Светой на тему её платья. Не забывает Леночка Петровна и о своём Максе — её рука, будто бы незаметно, легла ему на колено, а сама она слегка прижалась к нему плечом.

— Правда? Интересно, — что-то шепнула на ухо Света Майоровой, нагнувшись к ней. — Это будет очень здорово, Светик.

Все чем-то заняты. Костян вовсю воркует с Зоей, не сводя глаз с её вздымающейся груди. Макс, если судить по улыбке Елены Петровны периодически говорит ей какие-то приятные слова. Света, Наташа и Женя обсуждают хорошо приготовленную курицу. И только мы с Артёмом, просто едим.

— Тёма, кончай жрать, — толкнул я своего товарища в ногу. — Время подходящее.

— Сейчас, — начал рыскать по карманам Рыжов. — Я… похоже, забыл коробочку.

— Как?! Какую коробочку? — неожиданно, спросила Света.

Мне начинает казаться, что за столом все понимают, что на этом мероприятии должно произойти.

— Да… это…, — начал юлить Артём, когда Света сверлила его непонимающим взглядом.

Похоже, сегодня придётся обойтись без подарка. Только бы Тёмыч сейчас не дал заднюю. Я ему скоро ногу так отобью, если он продолжит молчать.

— Мы про… коробочку над аэродромом. Я… забыл её… сделать и меня Ребров, комэска то есть, на разборе при всех отчитал.

Ну что ты за барашек, Артём! Девушка уже «вкурила», для чего ты пришёл сегодня. И так её разочаровать.

— Это так на тебя похоже, Рыжов, — сказала Света, встала из-за стола и собралась покинуть зал.

— Нет! Не пойдёшь! — сказал Артём, и Света рухнула на свой стул от неожиданности.

Девочки за столом охнули от такого резкого манёвра Рыжова. Даже Майорова достала из сумки очки и одела их.

— Сиди здесь и…, — прервался он, вскакивая со стула. — Я сейчас.

Он побежал в коридор, чтобы вернуться оттуда уже в кителе и при галстуке. Пауза затягивалась, но никто и звука не произнёс. Магнитофон был поставлен на паузу при первых проигрышах песни о Григории Распутине в исполнении Бони М.

— Вот теперь можешь встать, — сказал Артём, но Света не спешила подниматься. Она вопросительно посмотрела на сестру и Майорову.

— Ноги болят. Находилась, — выпалила она.

Вот любят женщины набить себе сцену. Видит же, что парень сейчас готов на всё, так нет же, надо ещё ниже его перед собой опустить. Как ни крути, а на колени встать Артёму придётся. Я только сейчас понял, насколько сильно мне в руку впились ногти Жени. Нервничала она не меньше Рыжова.

— Ну и сиди, а я так всё скажу, — сказал Тёма и опустился на одно колено. — Дорогая Света! Мы давно друг друга знаем…

И понеслось! Начал пересказывать Артём все моменты их отношений. А ведь говорил ему, два-три предложения и кольцо. Только вот украшения у него нет, поэтому не знаю, как он выкручиваться собрался.

— И я… счастлив, что судьба свела меня с тобой. Но, и это не всё, — сказал он и полез во внутренний карман кителя. — Возможно, наша ссора была тем самым знаком. У меня нет для тебя золота, нет много денег и, вряд ли, они когда-нибудь будут. Но ты должна знать, что в этом мире никто и никогда, не будет тебя любить больше, чем я.

Девчата начали всхлипывать и тереть глаза. У меня у самого немного мурашки по коже пробежали. Да когда же он скажет самое главное?!

— Выходи за меня замуж, Света Кузнецова, — сказал Артём и достал из кармана кителя кольцо… от запасного парашюта.

Тут уже девчата не выдержали, захлопали и разревелись. Да что там они, даже железная Елена Петровна сняла очки и утёрла выступившую слезу платком, который ей протянул Макс. Конечно, после таких мучительных и откровенных признаний, Света растаяла.

— Я согласна! — вскрикнула она и бросилась к своему будущему жениху.

— Предлагаю не упускать момент, и крикнуть «Горько!», — предложил я.

Мой порыв был полностью поддержан. Теперь застолье переросло в празднование. Музыка заиграла громче, а бобины пришлось менять чаще. Танцевальные хиты сменялись советскими балладами, а особняком стала песня, которую я никак не думал услышать сейчас. При первых аккордах гитары я узнал легендарную композицию про далёкий отель в штате Калифорния. Пожалуй, одна из лучших песен двадцатого века.

«На тёмном пустынном шоссе, мои волосы развивал холодный ветер», — началась эта песня, под которую мы уже вышли танцевать с Женей.

Пускай не так много было места, но четырём парочкам удалось вместиться. Не замечалось стеснения и у Макса с Леночкой Петровной.

— Пора бы вам её уже и на «ты» называть, — сказала мне Женя. — Ей тридцать в прошлом году было, а вы её по имени и отчеству. На службе будете так называть нашу Леночку.

— А она вам как старшая сестра прям?

— Да. Она замечательная. С мужем ей не повезло. Он курсантом был, когда они поженились. А потом он уехал служить и только телеграмму прислал, что другую нашёл. Вот она и мужикам не доверяет. Максим же не такой?

— Нет. Макс хороший парень.

В своих ребятах у меня сомнений нет. Только как оно будет всё через два года, когда мы будем выпускаться? Останемся ли мы со своими вторыми половинками? За всеми мыслями о будущем, я не заметил, как сидела и грустила Наташа. Она одна осталась без пары. Когда-то они с Виталиком встречались.

— А у Наташи есть кто-нибудь? — спросил я.

— Не делится она с нами. Друг вроде есть у неё. Скрывает она его только, — улыбнулась Женя, и чмокнула меня в щёку.

— Сегодня уже достаточно тайн. Может, расскажешь? По лицу вижу, что ты знаешь, — сказал я, прижимая Женю за талию к себе.

Песня как раз закончилась, и все решили продолжить общение за столом. И снова прозвонил звонок в дверь.

— Пойду, открою, — сказал я.

— Сергей, давай я сама. Ты гость, — начала вставать Наташа, но не смогла протиснуться вперёд меня.

— Всё нормально. Отдыхай, — ответил я, подошел к двери, и открыл замок. А вот это был настоящий сюрприз.

— Ну… привет, Серёга!

— Твою мотострелковую дивизию, — сказал я, обнимая Виталика.

Казанов был одет в белую рубашку и серые штаны. Он неплохо схуднул и выглядел никак раньше. По его внешнему виду можно подумать, что он сейчас находится в дипломатической поездке.

— В твоём институте так научили одеваться? — спросил я. — В дипломаты метишь?

— По долгу работы придётся много где бывать. Потихоньку избавляюсь от своего пресловутого «ну».

Вот так мероприятие сегодня. Прям вечер встреч и откровений! И главное, что все рады, и никто себя не чувствует одиноким. Наташа, которая, как оказалось, знала о приезде нашего товарища, настояла, чтобы нам не рассказывали.

— Сейчас второй курс вот закончил. Досрочно сдал. Вот и решил приехать, — сказал он, держась за руку с Наташей.

— Я с ним в Москву поеду, вот он и приехал родителей уговаривать, — сказала она.

Сюрпризы сегодня не заканчиваются. Может самому что-нибудь придумать и вклиниться в эту гонку неожиданностей?

Удивление от приезда Виталика было похлеще, чем от предложения с кольцом от запаски. Здесь уже нас Артём удивил, что постоянно таскал с собой его как амулет.

— Удачу он мне приносит. Я его на лётном поле нашёл, когда приземлился после первого прыжка в прошлом году. Пошёл Ульянову отдавать, а он говорит, оставь себе. Мне с этим кольцом постоянно везло.

— Так может, оставишь? У вас ведь полёты и всё остальное? — спрашивала Света.

— Теперь мне не страшно. Я хоть завтра готов прыгать снова и куда угодно лететь, хоть в Азию. Вон, Афганистану помогать.

При этих словах, почему-то только я не улыбался или смеялся. Женя это заметила сразу.

— У тебя всё хорошо? — спросила она.

Я посмотрел ей в глаза, а затем оглянул взглядом всех собравшихся. Только я знал из сидящих за столом, что слова Артёма не такая уж и фантазия. Через два года наша страна будет слышать название этой азиатской страны гораздо чаще.

— Да. На балкон выйду.

Погода на улице, что называется, «шепчет». Я смотрел куда-то вперёд, прокручивая в голове сначала прошлую жизнь, а затем и нынешнюю. К слову, скоро 22 мая, а значит, будет ровно два года, как я попал в этот мир. И вроде планета по-прежнему Земля, люди ходят на двух ногах, а ощущение, что ты здесь чужой не покидает.

— Проветриваешься, Сергей? — спросил Виталик, вставая рядом со мной.

— Воздухом дышу. Как у тебя там? Дед как?

— Воюет со всеми. Собрался рапорт писать об уходе. Предлагают ему в генеральную инспекцию пойти. Говорит, что согласится.

— Здоровья ему большого. Он настоящий мужик. У тебя не будет проблем? С учёбой всё хорошо?

— Да. Всё прекрасно. Языки полюбил, гуманитарные дисциплины изучаю. Хочу на направление Ближнего Востока попасть. Перспективное очень.

Тут он прав. Пожалуй, один из самых «горячих» регионов мира. Отправляют туда в качестве работников дипломатических ведомств только самых подготовленных. И не только дипломатов…

— Странно, а я не знал, что в институте стран Азии и Африки есть подобное направление, — сказал я, заметив, как скромно улыбается мой товарищ.

— Появилось. Совсем недавно, — одобрительно похлопал он меня по плечу.

— Ты, вообще-то, молодец. С Наташей всё серьёзно?

— Абсолютно. Мы с ней это давно обсуждали. Родителей её осталось уговорить.

— С таким-то будущим зятем, проблем не должно возникнуть, — сказал я. — Если я тебя кое о чём попрошу, сделаешь?

— Можешь Сергей, только в истребитель не сяду. Не отошел пока ещё, — улыбнулся он. — Говори прямо, что нужно.

— Учись хорошо. И будь внимателен. Тебе это очень пригодится. Восток — дело тонкое.

Конечно, такой вечер запомнится на долго. На следующей лётной смене мы узнали ещё одну крутую новость. Наш Петр Николаевич принял волевое решение и сделал предложение Ирине Сергеевне.

— Поздравляем, Николаевич, — жал руку нашему инструктору Артём, который ещё сам был в эйфории.

— Спасибо мужики. Кстати, все приглашены. Пока куда и во сколько не знаю, но мы определимся. Своих орлят я не забываю.

Мы уже подходили к нашему самолёту, как Макс начал что-то искать по карманам.

— Я сейчас. Приготовил же специально.

— Как всегда. Задумался о Елене Петровне и всё забыл, — сказал Артём. — Разрешите, я первым слетаю, товарищ майор? Так хочется в небо!

— Чтоб ты первый полетел? Тебе же «покемарить» надо сначала? — удивился я.

— Ну, сегодня другой случай. Как никогда я полон сил и энергии. Разрешите, Пётр Николаевич?

— Рыжов, плановая есть плановая. Тем более, сейчас Родин отработает по приборам заход, а потом его на кафедру физо вызывают. Когда ты успеваешь ещё спортсменом быть? — удивился Нестеров, надевая на себя шлемофон.

— Время правильно распределяю, — ответил я.

— А где, кстати, твой шлемофон и планшет? — поинтересовался Николаевич.

Я начал судорожно себя осматривать и не обнаружил своих вещей. Наверное, оставил в классе или в стартовом домике.

— Товарищ курсант, это залёт. Предлагаю его наказать, — с серьёзным видом произнёс Артём. — Сама судьба мне благоволит.

— Просто дай мне свои, и я полечу. Всё равно нельзя возвращаться за забытыми вещами. Приметы плохого не посоветуют.

— Неа, каждый летает в своём штатном обмундировании, так Пётр Николаевич? — продолжал уговаривать его Артём.

— Ладно, Рыжов. Уговорил. Родин, подождёшь. Ничего страшного не случится, что чуть позже на кафедру попадёшь.

Радостный Артём собрался осматривать борт перед вылетом. В этот момент к самолёту прибежал Курков с каким-то футляром и довольной улыбкой.

— Принёс. Я его только на один день взял, — сказал Макс, доставая из футляра фотоаппарат «Смена-8М».

— Хорошо, давай после тогда сфоткаемся, — предложил я, но все недовольно загудели. — Чего? Фотографироваться нельзя, так он ещё и за фотиком возвращался обратно, — негодовал я.

— Серый, ты как маленький. В приметы веришь? Ничего не будет, — успокаивал меня Артём.

— Не зря приметы придуманы. После смены. Не уйдёт никуда твой фотоаппарат. Пётр Николаевич, примите командирское решение? — обратился я к Нестерову, который разговаривал с кем-то из техников.

— Принимаю. Занимаем свои места около самолёта, а кто-нибудь нас сейчас запечатлит.

Я попробовал ещё раз переубедить всех собравшихся, но меня вновь не послушали. В шутку предложили расстрелять, как паникёра за отбойником, и только посмеялись над моими аргументами в пользу авиационной приметы.

— Серый, не ной. Вот в центр вставай, с Николаичем рядом, — сказал Костя, переставляя меня ближе к Нестерову.

Может, и правда зря. Не всем приметам можно и нужно верить. Проводив нашу «элочку» с бортовым номером 69, я, Костя и Макс направились в стартовый домик.

— Чего ты нервничаешь так из-за примет? — расспрашивал меня Макс. — Это же суеверия. Необязательны к исполнению.

— Может ты и прав. Всё равно, на душе немного некомфортно как-то.

Динамик прослушки стартового канала продолжал вещать. Как и всегда, балаган в эфире перебивается короткими и быстрыми командами группы руководства полётами.

— Некомфортно, это когда гречка утром была так себе. И подливка не очень. Как сегодня, — сказал Костя, вырывая из черновой тетради листы. — У меня до сих пор живот слегка крутит. Пойду освобождаться от «груза».

— Нормальная гречка была. Нечего было абрикосы немытые есть. Я тебя предупреждал.

Бардин выскочил за дверь, скручиваясь от боли в животе. Всё так и шло, пока среди эфирного шума и бульканья не прозвучал знакомый голос.

— Сопка, 882й, пожар… пожар, высота 500, — прозвучал крик Артёма.

Из стартового домика все повалили на улицу. Пока выбегали в эфире продолжались доклады. Выскочив на стоянку, я начал всматриваться вдаль, ища глазами наш самолёт.

Вот один на посадку зашёл, другой высоту набирает, третий прошёл через аэродром по направлению в зону. Дверь в домик осталась открыта, но секунды тишины тянулись очень долго. Это тот самый момент, когда буквально молчит весь мир в ожидании развязки.

— Сопка, 811й, отказ двигателя на кругу, высота 300! — услышал я голос Нестерова из динамика. — Катапультируем…

— 811й, прыжок! Катапультируйтесь!

Я смотрел в район, где мог в этот момент быть самолёт Артёма и Николаевича. В промежутке от второго до третьего разворота полёта по кругу, резко снижался горящий самолёт. И ни одного купола в воздухе…

— Есть! Один вижу, — крикнул кто-то из нашей толпы.