Архитектура – самое доступное человеку искусство. Чтобы увидеть оригинальные полотна художников и вживую «пообщаться» со старинным холстом, нужно покидать любимый диван, отправляться в галерею или художественный музей. Столь же затратно по времени и деньгам личное соприкосновение с театром, оперой, цирком, кинематографом.

И здесь архитектура значительно выигрывает, ведь памятники разных эпох попадаются нам на глаза каждый день, даже если мы не идем пешком, а едем на такси, электричке, пользуемся другим общественным транспортом.

В архитектуре, как в живописи и визуальных искусствах, нужна своеобразная «насмотренность», личное знакомство и зрительный контакт со зданием. Мы не призываем любить каждое встреченное строение. Достаточно ответить на несколько вопросов: какие эмоции оно у меня вызывает, нравится или, скорее же, нет? Чем руководствовались люди, когда его возводили? Кто был владельцем, может быть, личные взгляды и эстетические воззрения хозяина как-то отразились на постройке? Споры о вкусе уходят на второй план.

Можно провести параллели с кинематографом – человек волен выбирать сериалы о зомби, длинные мелодрамы, артхаус, короткометражки или документальное кино, но «Великого диктатора» или «Побег из Шоушенка» должен посмотреть каждый. Так и знакомство с архитектурой московских зданий (большим-большим списком шедевров первого и второго ряда) поможет вам приобрести «насмотренность», когда глаз сам начинает очищать здание от шелухи поздних пристроек. Вы научитесь видеть изначальные формы дома, поймете, какие этажи надстроены, как формировался участок, «прочитаете» множество краеведческих детективов локального характера.

Кроме того, вы сможете очаровать ворохом интересных фактов своего близкого человека. Городские улицы становятся гораздо насыщеннее, когда знаешь, где жил Достоевский и бродил Венечка Ерофеев, как раньше действовали почтовые службы и транспорт, в какой из маленьких музеев стоит заглянуть. Автор встречал немало пар, которые встретились и нашли друг друга благодаря краеведению. Многие специально приходят на экскурсии-прогулки, чтобы затем повторить маршрут со своей второй половинкой или семьей. Знание о городе освобождает от одиночества, дает невидимые крылья, позволяет настроиться на очень тонкий московский камертон.

Несомненно, в Москве выходит много краеведческой литературы, помогают группы в социальных сетях, музеи, выставки, экскурсионные проекты. Но все эти продукты не столь многочисленны и не охватывают значительного процента горожан. В последние годы стремительно растущая Москва воспринимается многими как не очень дружелюбное транзитное пространство либо площадка для заработка денег. Горожане старой закалки еще сильнее держатся за свои истоки и стереотипы, которые отчасти соответствуют действительности.

Сблизить и помирить всех способна только история Москвы, ее городская среда и архитектура. Чаще выходите на улицу в познавательных целях, выделяйте время, чтобы разобраться в этих иногда витиеватых, тонких, а иногда прямолинейных и грубых линиях зданий. «А я обучался азбуке с вывесок, листая страницы железа и жести», – писал Маяковский. В его эпоху самобытные, наивно исполненные вывески густо облепляли любое здание на оживленной улице и действительно были городским «алфавитом».

Изучение города сейчас – шанс найти серьезное увлечение на всю жизнь, перестать считать Москву «серой» (ведь это не соответствует действительности), понять, чем интересно Гольяново, Выхино или Тушино. Москва нуждается в осознанных горожанах, которые разбираются в архитектуре, истории, могут трактовать пространство, чтобы город окончательно не превратился в большое кочевье.

Москва всегда росла так, что было трудно отличить окраинные районы города от предместий. Очень часто в классической литературе мы встречаем пассажи: нетерпеливый пассажир интересуется – мол, мы уже в Москве? При этом окружающий пейзаж продолжает оставаться в основном сельским. Да, у Москвы были формальные границы до середины XVIII века – заставы и внутренние таможни, но дыхание города чувствовалось за пару десятков верст. Как же город прирастал окружающим пространством и затем причесывал его под свою гребенку? На эти вопросы тоже предстоит ответить.

Консерватору хотелось бы задержать Москву в границах Окружной дороги, а дальше не пускать. Мы всегда сталкивали лбом деревню и город, индивида и коллектив, лошадь и трактор. Выжечь все, что было до тебя, но так и остаться полугородским, полуобразованным, полуголодным. Все или ничего! В итоге на тысяче квадратных километров гуляет ветер, дымят ТЭЦ, щупальца метро захватывают еще пару кварталов, автобус едет до остановки «Хладокомбинат». Кладбищ нет. Деревья вырублены. Избушки раскатаны на дрова. Осталось в лучшем случае имя – Саларьево или Братеево, в худшем – Проектируемый проезд с условным номером 1234.

Песня «Московских окон негасимый свет» – про деревянные рамы, мороз на стекле, причудливый абажур. На улице Никольской не осталось ни одного оригинального старого окна. Все труднее рассказывать о Москве, где гипс и краска, рулонный газон и евроремонт «под ноль» берут свое. Москву тяжело любить тактильно, потому что новый год принесет очередной слой штукатурки, а потрескавшиеся дверные ручки будут заменены позолоченными копиями.

Но Москва на то и Москва, чтобы оставлять нам добрых духов. Они помогают нам на месте снесенного дома разметить шахматную доску комнат, а на старой кирпичной стене найти клеймо производителя. Любовь к Москве требует ювелирного зрения, напряжения мыслей, пытливых и сложных вопросов к себе и стране. Москва до невероятности развивает воображение, оно-то и позволяет увидеть на месте промзоны вишневый сад. Что останется, если исчезнет столица? Вселенское прозябание.

Архитектурные стили приходили и уходили вместе с модными тенденциями и новыми строительными материалами. Это живая цепочка, которая показывает, чем дышало общество и как эволюционировало. Смену предпочтений в архитектуре всегда нужно рассматривать неотрывно от повседневной жизни той поры, изучать оформление интерьеров, брать во внимание мощные социальные катаклизмы (скажем, революция 1917 года, прервавшая формирование одних стилей и породившая другие).

В Москве охраняется больше 8 тысяч зданий. Это значит, что государство признает культурно-историческую или архитектурную ценность дома – он или великолепен сам по себе, либо построен важным архитектором, либо же здесь произошли значительные события городского или всероссийского масштаба – Ленин выступал, Пушкин ночевал, Есенин стихи читал.

Еще многие сотни домов не имеют формального охранного статуса, но это те здания, которые достались нам, счастливым потомкам, чтобы познавать их, радоваться и размышлять. Найдите свой любимый стиль, чтобы выделять его представителей среди других домов. Возможно, вас заинтересует судьба архитектора, и вы изучите биографию Казакова, Баженова, Ухтомского, Львова, Тона, Каминского, Шехтеля, Щусева, Жолтовского, Павлова.

Многие не любят Москву за ее эклектичность и всеобщее смешение. Действительно, здесь из-за брежневской панельки может выглядывать конструктивистский дом, а рядом будут прятаться палаты XVII века. Но прелесть как раз и состоит в том, что бусинки одного ожерелья разбросаны по всему городу. В Москве вы найдете не очень много исторических ансамблей и комплексов, когда в ряд выстроились дома одного периода. Столица не подносит готовое знание на тарелке. Только вдумчивое изучение районов позволит воспринимать город «слоями», сложившимися за последние 500–600 лет.

За почти девять столетий своей истории столица много раз перестраивалась, перекраивалась по воле властей или силами стихии – ураганов, наводнений, болезней. Каждый из правителей принимал столицу как материал для упражнений и желал переделать на свой лад, сшить новый московский кафтан – так планировали Петр I, Екатерина II, Иосиф Сталин и Юрий Лужков. Но город – не застывший макет, а связь сложнейших элементов, поэтому устроить Москву «под себя» правителям удавалось только частично.

Со временем кровоточащие раны превращаются в исторические шрамы, зарубки на коре дерева, и мы воспринимаем их как часть московской истории. Скажем, резкую неприязнь в свое время вызывали и высокие доходные дома, и непонятный стиль модерн, и нынешний Новый Арбат.

Для критического осмысления архитектуры сейчас нужно десять-двадцать лет. Для новых высоток и «стекляшек» 1990-2000-х годов энтузиасты сейчас пытаются приспособить термин «капром» («капиталистический романтизм»). Нет юридических терминов для «красивой» и «некрасивой» архитектуры. Все, что строится в Москве, мы стараемся проанализировать, понять. Любить – необязательно, но на каждом здании стоит печать своего времени.

В Москве осталось мало следов первых веков существования города – основным материалом было дерево, на город почти каждый год обрушивались пожары. За русской архитектурой XII–XIV веков стоит отправляться в границы Новгородских, Псковских, Владимиро-Суздальских, Ростовских земель. Но с конца XV столетия, когда стали возводить краснокирпичный Кремль, в московской архитектуре практически нет «белых пятен» и подробно представлен каждый период.

Конечно, прежде всего от старинного города остаются церкви. В Москве есть и белокаменные соборы, и шатровые храмы XV–XVII столетий. Позже рождаются пестрые церкви с национальным оттенком – это времена узорочья и нарышкинского барокко. Храмы часто украшались поливной глазурью и керамическими элементами, поэтому выглядят они словно живописная азбука 350-летней давности – тут и экзотические птицы, и растения из теплых стран. Видна страсть москвичей, живших во времена сурового холода, к теплу и морю.

Жилища простых горожан до нас дошли в меньшем количестве, потому что строились из не столь качественных материалов. Но гражданских построек XV–XVII веков в Москве довольно много. Боярские палаты располагаются внутри кварталов и вдалеке от шумных улиц – их строили обычно в глубине двора до появления современного понятия «красной линии» (линии сплошных фасадов). Поиск таких домов превращается в квест – например, древние палаты Титова со всех сторон окружены писательским домом в Лаврушинском переулке. Без путеводителя и не найдешь.

Каждый такой дом напоминает небольшую крепость – суровую, неприступную, крепко слаженную. Понятие комфорта для москвичей, видимо, было важнее категорий красоты. На каменные палаты часто ставили верхний этаж, выполненный из дерева.

В Москве XVII века были свои анклавы непривычного – например, Немецкая слобода, где жили зарубежные специалисты и обрусевшие иностранцы. Облик домов здесь отличался от московских, и Петр Великий, прорубая свое знаменитое окно в Европу, ориентировался прежде всего на западные стили. Восемнадцатый век дарит Москве россыпь дворянских усадеб, выполненных в стиле барокко и классицизма. Во времена Екатерины Второй рождается русская готика – достаточно вспомнить Царицыно или Петровский путевой дворец.

После пожара 1812 года камня для восстановления города не хватает, и приходится строить ампирные особнячки с мезонином из дерева, слегка оштукатуривая их, а то и вовсе имитируя камень деревянными дощечками. В церковном строительстве этого времени преобладает византийский стиль.

В годы правления Александра II москвичи начинают осознавать цену земельных участков – раньше город застраивали с низкой плотностью, и росла столица преимущественно вширь, а не вверх. Теперь бывшие аристократические участки активно заполняют доходными домами – увлеклись так, что построили 10-этажный дом Нирнзее в Гнездниковском переулке. В годы Серебряного века Москва очарована неорусским стилем, неповторимым модерном, неоготическими зданиями.

Интересна и промышленная архитектура тех лет – от водонапорных башен до фабричных корпусов. Красный кирпич за столетие обрел своеобразную бордовую «патину» и очень ценится на рынке – большинство лофтов, творческих кластеров возникают именно в таких помещениях рубежа 1890-1900-х. За несколько лет до революции появляется очередное прочтение классики – вновь правят бал дома со строгими колоннами и минимумом украшений. Стиль 1910-х годов – неоклассицизм или рациональный, усеченный модерн.

В 1918 году Москва возвращает себе столичный статус, проходит этапы конструктивистского жилья – очень много авангардных домов расположены компактно, целыми поселочками вроде Усачевки или Дубровки. В 1930-1950-е годы главенствующим стилем была сталинская классика, причем она очень разная – от больших ведомственных домов Тверской до малоэтажных районов с обширными дворами.

Никита Хрущев начал борьбу с «излишествами в архитектуре», но зодчие все равно старались даже в эпоху панельного строительства использовать необычные материалы, украшать дома и общественные здания мозаиками, быстрее вводить в оборот новые серии. Это время эффектных зданий советского модернизма.

Но именно с конца пятидесятых годов архитектор, конечно, оказался «задавлен» строительным комплексом. Сейчас профессия постепенно возвращает себе былую значимость. Архитектор – это художник, творец, от него требуется высочайшая квалификация. Если холст живописца можно уничтожить, то неудачный градостроительный проект будет «украшать» город много лет, от него просто так не избавиться.

В 1990-е и 2000-е годы творческая энергия архитекторов выплеснулась на улицы. В Москве появилось много ироничных, откровенно шуточных зданий эпохи постмодернизма. В наши дни зодчие работают строже и уже не построят дом-яйцо.

За каждой архитектурной эпохой города – сотни имен, надменные или пылкие заказчики, бессонные ночи архитекторов, творческие диспуты, любовь и ревность, весь спектр человеческих чувств. Всмотритесь в московские камни – они поведают о многом.

Во времена Советского Союза Москву лучше всего знали таксисты. Потом пальма первенства перешла к курьерам. Сейчас можно совмещать занятия спортом и познание города. Увлечение бегом и велосипедные прогулки идеально совмещаются с радиально-кольцевой структурой Москвы.

Для бега хорошо подходят выверенные десятком поколений горожан Бульварное (9 километров) и Садовое кольцо (15 с небольшим километров). Кольца «А» и «Б» – архитектурная энциклопедия Москвы, где встречаются здания самых разных стилей и времен. В городе сразу несколько энтузиастов практикуют экскурсии, совмещенные с занятиями бегом. Приведем десять локаций, где можно совместить сжигание калорий и краеведческие штудии.

1. Начинаем в Парке Горького, в его относительно малолюдной части, продолжаем в Нескучном саду, обязательно смотрим знаменитую беседку, выстроенную в честь 800-летия Москвы, продолжаем бежать по Ленинскому проспекту, наблюдая, как дореволюционная застройка сменяется помпезной советской.

2. Осваиваемся на знаменитом Болотном острове – начинаем с давно освоенной хипстерами и людьми постарше фабрики «Красный Октябрь», дальше изучаем Берсеневскую набережную с церковью Николая Чудотворца и палатами Аверкия Кириллова, движемся вдоль Болотной площади и попадаем на Садовническую улицу, последний тихий кусочек Петербурга в центре Москвы. Обязательно осматриваем здание Кригскомиссариата (дом 53), краснокирпичные складские помещения водочника Смирнова, переделанные в жилой комплекс Wine House (дом 57), заглядываем во дворик дома № 77, где пытаемся постичь фантазии Федора Конюхова.

«Светом сочится, зари золотей, русское зодчество», – писал поэт Борис Чичибабин в 1973 году. Церковь Вознесения в Коломенском построена в XVI веке. Это уникальный шатровый храм, который ценит весь мир – объект внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Вознесенская церковь необыкновенно хорошо вписана в пейзаж, ей вторят воды реки Москвы, а вокруг благодаря заповедному статусу нет многоэтажек, которые могли бы испортить ощущение старины.

Петровско-Разумовское – старинная московская усадебная местность, но со временем ее облюбовали студенты. Символом района считается возведенное архитектором Николаем Бенуа в 1863–1864 гг. здание Земледельческой академии. Посланец Петербурга принес в эту часть Москвы регулярность и строгость.

3. Бегаем по старым паркам и районам – Тимирязевской академии, Сокольникам с боковыми просеками, Измайловскому ПКиО, посещаем Коломенское, Царицыно и Битцевский лес с пока заброшенной усадьбой Ясенево, протяженный Филевский парк с семейным гнездышком Нарышкиных.

4. Не забываем о московских реках: вдоль Яузы и Сетуни достопримечательности выстраиваются в очередь.

5. Бегаем в районе Хавско-Шаболовского жилого массива, постигая эстетику авангарда.

6. Ищем живописные точки в районе Воробьевых гор и Ростовской набережной, откуда открывается лучший вид на Дорогомилово.

Дом с «галдарейками» на Покровке вызывает у случайного прохожего итальянские или хотя бы одесские ощущения. Здание с открытыми лестничными клетками позволяет представить московские галереи – места, где часто собирались жители дома, мастеровые, ремесленники, чтобы поговорить, заняться работой, перекинуться словечком. По дворикам Покровки – они богаты многочисленными арками и поворотами – можно провести отдельную экскурсию.

7. Используем в качестве тренировочной базы тихие переулки столичного центра – Остоженку, кварталы между Арбатом и Пречистенкой (не заблудитесь!), Поварскую, территорию вокруг Патриарших, Пресню, район вокруг Миусской площади.

8. Исследуем «зеленый вектор» Цветной бульвар – Екатерининский сквер на Самотеке – Екатерининский парк и Фестивальный парк. Ловим ощущение московских окраин начала XX века. Стремительная урбанизация, спешащие в город крестьяне, «малины» соседней Марьиной Рощи.

9. Исследуем район Немецкой слободы и другие исторические районы от «Бауманской» до «Электрозаводской» – здесь начиналась петровская модернизация России, а сейчас сосредоточены бывшие царские дворцы (например, дворец Елизаветы Петровны на улице Гастелло), много церквей и промышленных предприятий, милые деревянные домики.

10. Открываем для себя Покровское-Стрешнево.

Каждый древний город делится на большие исторические районы. На картах Москва в пределах Садового кольца кажется логичной и понятной. На деле даже в районах с привычной радиально-кольцевой структурой приходится включать воображение.

Изначально город Юрия Долгорукого возник в месте впадения реки Неглинной в Москву. Очень удобный мыс позволял крепости расширяться. Дубовые стены сменились белокаменными, позже итальянские и российские мастера соорудили кирпичный Кремль. Он был не очень похож на нынешний. Шатры-украшения на башнях появятся только в конце XVII века, стены начнут красить в белый цвет, а зубцы в форме ласточкиного хвоста станут узнаваемым символом города. Всего таких зубцов больше тысячи, длина кремлевских стен – 2,2 километра. Внутри – чтимые и важные памятники российской истории, Успенский, Благовещенский и Архангельский соборы, колокольня Ивана Великого, Грановитая палата, Большой Кремлевский дворец, Царь-пушка, Царь-колокол и десятки других объектов.

Являясь официальной резиденцией Президента РФ, Кремль остается закрытым для большинства горожан, для осмотра доступна далеко не вся территория. До 1918 года вход в Кремль был свободным с утра и до позднего вечера. В 1929 году большевики полностью закрыли для туристов главную московскую достопримечательность. В 1955 году двери опять отворились при Хрущеве. Дискуссии о том, где должна сидеть верховная российская власть, ведутся уже больше столетия. Но факт остается фактом: «полуоткрытость» Кремля не позволяет в полной мере насладиться сердцем исторического города, понять, откуда начиналась Москва.

Из-за закрытости территории Кремль отсутствует в наших ежедневных рутинных маршрутах. В 2018 году мы опросили 1400 москвичей: сколько раз они бывали в самом центре средневекового города не с целью посещения концертов и музеев, а с намерением прогуляться? 22 % были в Кремле больше трех раз, 34 % – 2–3 раза, 25 % москвичей посещали Кремль лишь раз в жизни, 19 % не бывали там никогда. И это страшно: больше 40 % жителей Москвы очень смутно ощущают, откуда пошла эта самая Москва. Летописный текст и заветная дата 1147 года остаются лишь воспоминанием из учебника, без географической привязки.

Колокольня Ивана Великого венчает постройки Кремля. Ее высота – 81 метр – долго считалась недостижимой в старой Москве. Михаил Лермонтов описал открывающуюся с Ивана Великого панораму в 1834 году и отметил: «…Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! у нее есть своя душа, своя жизнь».

«Изучать топографию древних городов – значит заниматься самым увлекательным делом, какое может выбрать себе историк. Перед ним воссоздается план древнего города, расположение городских кварталов и улиц, местонахождение церквей и дворов городской знати, дворцов, площадей и торговых рядов, отдельных замечательных строений, а порой и просто ничем не замечательных, но тем самым еще более интересных для историка жилищ простых смертных», – пишет известный исследователь старой Москвы М. Н. Тихомиров. При этом непосредственных построек, которые относились бы к XII–XIII векам, в столице потрогать нельзя, поэтому столичная «древность» меркнет перед сокровищами Новгородской, Псковской или Владимиро-Суздальской земли.

Следующий исторический район – Китай-город. Он начал формироваться как ремесленный посад, где селились мастера и торговцы, расположенный вокруг Кремля. На берегу реки шла обширная торговля. В 1490-е годы пожар уничтожил постройки вблизи Кремля, и на пустыре возникла Красная площадь, «буфер» между Кремлем и Китай-городом. Государство защищало своих верных налогоплательщиков, поэтому в 1530-е годы была возведена Китайгородская стена. Ее масштабы поражали – 2,5 километра современных укреплений, башни с собственными названиями. К жителям Поднебесной Китай-город никакого отношения не имеет – считается, что «китой» называли связь жердей, которые использовались при строительстве укреплений. Еще популярна лингвистическая версия, где русское «китай» созвучно итальянскому «цитта» (сравните со словом «цитадель»), английскому «сити», французскому «сите».

Китай-город действительно стал центром деловой активности в XVI–XX веках. Здесь торговали и продолжают торговать сейчас, сложились Верхние, Средние и Нижние торговые ряды, поражал своими трущобами потрясающий район Зарядье. У каждой улицы своя «специализация» – Никольская считалась центром просвещения, учености, букинистической торговли, Ильинка – деловым кварталом (недаром здесь расположены Гостиный двор и Биржа), Варварка – улицей богомольной, церковной.

Не все кварталы Китай-города открыты для осмотра – часть переулков наглухо перекрыта высокими заборами возле правительственных зданий, пройти сюда можно только днем в рабочее время, да и то не всегда. Беда и с Китайгородской стеной: она снесена почти на всем протяжении в 1930-е годы. Это стало большой утратой для исторической Москвы – Кремль и Китай-город, доступные для публики, могли бы в своем единстве дать потрясающе полное представление о российской столице. Планы полной музеефикации Центра обсуждались неоднократно, но каждый раз отправлялись под сукно. С утратой стены все районы вокруг Покровки и Маросейки тоже стали называть Китай-городом. Это неверно, здесь территория уже следующей исторической громады – Белого города.

Территория Белого города заканчивается Бульварным кольцом. На месте пространства для гуляний раньше тоже находились грозные укрепления – Белогородская стена возводилась в 1580-1590-е годы при Федоре Иоанновиче, который решил привести оборону города в порядок. Мотивы понятны – еще в 1571 году крымский хан Девлет-Гирей разграбил богатые слободы, а Москва была бессильна перед нападавшими.

Требовалось строить новые стены, как и во всех средневековых городах. Знаменитый зодчий Федор Конь построил 27 башен, среди которых выделялась Семиверхая, самая красивая. При Екатерине Великой потерявшие значение укрепления были снесены, часть материалов пошла на строительство общественных зданий и частных домов. Так поступали со стенами в большинстве европейских столиц, а на месте пустырей разбивали бульвары и площади. Но топонимика напоминает о местах, где находились проезжие ворота в стене, – до сих пор в Москве есть площадь Никитские Ворота, Пречистенские Ворота и многие другие.

Последним кольцом в обороне средневековой Москвы служил Скородом, Земляной Вал. Сейчас на его месте расположено Садовое кольцо. В XVIII веке появился еще и Камер-Коллежский вал, но он служил для таможенных целей – здесь досматривались товары, проверялись документы. Следы Камер-Коллежского вала и сейчас заметны в названиях улиц (Грузинский Вал, Пресненский Вал, Сокольнический Вал и другие). Многие площади названы по имени застав – Сокольническая застава, Крестовская застава, Рогожская застава. Камер-Коллежский вал в памяти москвичей оставался дольше других – еще в XIX веке по нему проходила официальная граница города.

В возвышении и расширении Москвы есть много моментов поистине интересных: пограничный городок Владимиро-Суздальского княжества возвысился до столицы и стал центром обширных земель. Ведь по средневековым меркам географическое положение Москвы не назовешь в полной степени выгодным – Ока отсюда далековато, плодородные земли Владимиро-Суздальского ополья находятся восточнее, а из полезных ископаемых можно отметить месторождения белого камня, из которого потом и будет возводиться средневековый город. Но Москва все превозмогла. Сначала помогла Церковь, когда кафедра митрополита была перенесена в Москву, хитрость и стойкость московских князей проявлялась в лукавых столкновениях и войнах XIV–XV веков. А ведь на территории современной Московской области находилось огромное количество городов, превратившихся в песок под тяжелым дыханием истории – Колтеск, Лобынск, Перевитск, Тешилов, Свирельск и другие.

Рождаясь как город-форпост, Москва постепенно стала центром собственного княжества, обрела кольцо монастырей и сел, исполняла административные, торговые функции, стала привлекать путешественников и архитекторов. Здесь появляются маленькие производства – многие села в окрестностях города упоминаются уже с мельницами. В 1475 году впервые мы находим сообщения о «пушечной избе» – это будущий весьма мощный Литейный двор, где создавалась вся артиллерия и все колокола Московской земли.

К сожалению, древняя Москва почти не оставила никаких зримых свидетельств, кроме археологических. Один из древнейших храмов города, Спаса Преображения на Бору, был снесен в 1933 году. Но в 2017 году талантливый архитектор А. Анисимов использовал его формы при возведении Свято-Владимирского храма в Королеве. Туда можно и отправиться в поисках «древнерусской тоски», понимая, что идея воссоздания здесь важнее аутентичности.

А пока попытаемся ощутить дыхание Китай-города и выстроим маршрут вдоль его малоизвестных мест.

1. Оставшийся участок Китайгородской стены. Загляните за гостиницу «Метрополь», чтобы увидеть настоящую стену XVI века с единственной сохранившейся башней.

2. Третьяковский проезд. Братья Третьяковы в XIX веке прекрасно понимали, что Москве не хватает мощеных улиц, а еще не снесенная Китайгородская стена страдает от недостатка ворот, товары везти и разгружать весьма неудобно. Они прорубили новый проезд, названный в 1870-е годы их именем. На воротах, выходящих к Никольской, можно найти старую табличку «Почетных граждан П.М. и С. М. Третьяковых».

3. Фундамент церкви Троицы в Полях. Он располагается возле памятника Ивану Федорову, это один из первых в Москве случаев музеефикации архитектурных утрат. Церковь была снесена в 1934 году. Внутри законсервированного фундамента можно увидеть старинные надгробия.

4. Успенская церковь на Чижевском подворье. Находится в глубине обширного двора по Никольской улице (дом № 8). Построена в стиле нарышкинского барокко при молодом Петре в 1691 году.

5. Церковь Троицы в Никитниках. Важный этап в истории русской церковной архитектуры. Сейчас здание храма спрятано за поздними пристройками, для знакомства с ним нужно войти с Варварки. Храм построен на деньги ярославских купцов в стиле узорочья. На территории Китай-города мирно уживались церкви, подворья церквей, кабаки и торговые ряды.

6. Старопанский переулок. Маленькая улочка известна не всем москвичам, хотя здесь находятся потрясающий торговый дом Аршинова, построенный Федором Шехтелем в 1899–1900 годах (дом 5/1) и уютный храм Космы и Дамиана в Старых Панех. «Старые Паны» – след польского влияния, возможно, подворья Речи Посполитой. Церковь увенчана двумя шатрами, первое упоминание о ней восходит к XV веку. Возле северного придела можно найти надгробную плиту XVIII века, потренируйтесь в чтении старинных текстов!

7. Церковь Никола Большой Крест. Этот храм некогда украшал Ильинку, его построили на средства архангельских купцов, которые хотели перещеголять своих соседей. Свое народное неофициальное название он получил по огромному двухметровому кресту с мощами святых. Церковь снесли в 1934 году, и на улице образовалась пустота. Рядом вроде бы находится мощная доминанта – башенка Северного страхового общества 1911 года, но ощущения от нее иные.

8. Один из первых пятиэтажных домов Москвы. На Биржевой площади находится Ильинское подворье Троице-Сергиевой лавры, возведенное в 1876 году. Внутри располагалась гостиница и трактир. Дом стал одним из самых высоких в Москве на период постройки. Особенно нарядно выглядит плитка изумрудного и зеленого цвета. Здание украшено башенкой и обозначает начало «русского» стиля в архитектуре.

чень важно развивать пространственное чувство, когда вы можете точно сказать, где кончался город сто, двести, пятьсот лет назад. Хорошей практикой послужит поездка по бывшей Окружной дороге. Это кольцо, опоясавшее Москву в начале XX века, ставшее границей в 1917 году и вновь запущенное в последние годы.

Когда-то, три-четыре поколения назад, само понятие Окружной дороги для старых жителей города ассоциировалось с чем-то непонятным и далеким (называл же Андрей Белый, родившийся на Арбате, «Америкой» улицу Моховую!). Юрий Трифонов удивлялся: «Москва катит все дальше – через линию окружной, через овраги, поля, громоздит башни за башнями, каменные горы в миллионы горящих окон, вскрывает древние глины, вбивает туда исполинские цементные трубы, засыпает котлованы, сносит, возносит, заливает асфальтом, уничтожает без следа, и по утрам на перронах метро и на остановках автобусов народу – гибель, с каждым годом все гуще».

Московская Окружная не справилась с задачами «сдерживания» пространства и роста города. Уже при Н. С. Хрущеве о понятии «окружная» стали постепенно забывать, но в 1920-1950-е годы понятие «жить возле Окружной» до боли напоминало нынешнее «жить у МКАД». Кольца замкнулись. История продолжила свой бег, а Москва все растет, растет и растет. Непонятно, что сдержит (и сдержит ли?) этот взрыв, местами пассионарный, а местами откровенно раковый, плюющийся метастазами.

А в конце XIX века возникает идея построить в окрестностях Первопрестольной окружную дорогу, которая бы связала все 10 вокзалов и заодно развязала бы руки десяткам тысяч ломовых извозчиков. «При обширности Москвы гужевая перевозка грузов, совершающаяся на больших расстояниях, при тесноте улиц и теперь крайне стесняет громадное движение по улицам трамваев, экипажей и людей».

Старт проекту был дан в 1898 году на самом высоком уровне. Николай II говорил, что дорога «должна иметь сообразный первопрестольной столице вид». Инженер Петр Рашевский, автор проекта, прекрасно понимал, что новый путь пройдет через частную застройку, болота, леса, дачи и огороды. Многие владельцы участков специально засаживали пустоши деревьями и разводили сады, дабы получить от казны компенсацию побольше. Всего государство выкупило около 1000 десятин земли. Рашевский предполагал, что длина МОЖД составит 51 версту. Исторические традиции планирования Москвы соблюдались и здесь, за Камер-Коллежским валом следовало очередное кольцо.

Во главу угла ставились товарные перевозки, но не забыли и про пассажиров, участников экскурсионных прогулок. Все сооружения, мосты и вокзалы Окружной дороги проектировались признанными специалистами. Были приглашены прославленные инженеры Лаврентий Проскуряков и Николай Белелюбский, за архитектурное сопровождение отвечал Александр Померанцев, больше известный как автор здания современного ГУМа. Под руководством последнего возвели полтора десятка вокзальных комплексов в стиле модерн, порой с неорусскими нотками.

Окружная дорога прокладывалась не только как транспортная магистраль, но и воспринималась современниками как крупнейший архитектурный ансамбль. Канатчиково, Воробьевы горы, Андроновка, Потылиха, Лихоборы, Серебряный Бор… Рашевский с компаньонами понимали, что на десятилетия определяют внешний контур города.

Активное строительство Окружной дороги велось в 1903–1908 гг. Полную окружность дорога, конечно, напоминала лишь отдаленно: кое-где она проходила лишь в пяти километрах от Кремля, а на северо-западе отклонялась от средневековой твердыни на 12 километров. Магистраль стала самостоятельной единицей в составе Николаевской железной дороги. Торжественное открытие МОЖД проходило в присутствии высоких чинов, в том числе губернатора Джунковского. Альбомы с видами новой магистрали издавали на великолепной бумаге, в стилистике ар-нуво, с многочисленными виньетками, изображениями маков и луговых цветов. «Вокзалы Окружной дороги – игрушка, но она, сказать словами железнодорожных чиновников, также обошлась в хорошую копеечку», – рассуждали репортеры.

Если пройтись вдоль проезда братьев Черепановых, невольно обратишь внимание на левый ряд замечательных домов. Взгляду простого путника открываются витиеватые линии и ломаные оконные переплеты. Перед нами – комплекс станции «Лихоборы», пожалуй, самый утонченный на всей Окружной дороге. Закончим споры – красивы и «Потылиха», и «Канатчикова дача», но «Лихоборы» совсем сбивают с толку обывателя. Железнодорожная станция – и столько украшений? Надменно ухающие совы? Витиеватые буквы? Да, господа, это модерн, стиль, захвативший не только особняки, но и железнодорожные станции, водонапорные башни и киоски по продаже прохладительных напитков. Любуйтесь. Красота и польза должны быть нераздельны!

На строительство потратили 38 миллионов рублей. Впрочем, туристов и зевак было немного. Уже в октябре 1908 года пассажирское движение прекратили, пока не скорректировали тарифную сетку. В 1911 году Москву даже посещали американские капиталисты, планируя взять Окружную дорогу в аренду. Рассматривались проекты соединения разных частей МОЖД диаметральными путями. Сейчас в Лихоборах можно увидеть памятник 100-летию МОЖД, один из лучших в скульптурной практике Москвы последних лет.

Увидеть и познать Окружную – вторгнуться в сам городской нерв, почувствовать полет мысли русских инженеров начала прошлого века, связавших вместе и упорядочивших добрый десяток железнодорожных веток. Славно, что дремавшая почти весь век МОЖД (МЦК) в нынешнюю эпоху вновь стала достоянием пассажиров, что позволяет не только экономить время, но и лучше понимать ткань тысячелетнего города.

В свое время с помощью МОЖД на город накинули очередной стальной обруч. Такое количество земли, не вовлеченной в жизнь большого города, современная Москва могла себе позволить. Кроме того, Московское центральное кольцо стало именно тем аналогом «городской электрички», за наличие которых мы любим целую плеяду европейских городов. Соединяясь с метро, МЦК органично вливается в единую транспортную систему мегаполиса.

Путешествие по окраинам «большой» исторической Москвы теперь стало простым, доступным и легким делом. Понятно, что развитие города здесь происходило неравномерно: где-то преобладала дачная местность, как на севере или северо-запада города, где-то тяжелая промышленность, где-то крестьянские поселения с зачатками капиталистических отношений.

Дом со зверями на Чистопрудном бульваре был построен в 1908–1909 гг. как доходный – он принадлежал соседней церкви Троицы на Грязех, располагающейся на Покровке. Барельефы художника Сергея Вашкова напоминают нам о богатой орнаментальной традиции владимиро-суздальской школы.

Расстояния, кажется, никогда не смущали Москву. Если окружность в 38 верст, окрестности которой когда-то казались неказистыми деревушками и болотами, была проглочена за XX век, то что нас ждет дальше? Мы смотрим в будущее, как писал уроженец и горячий любитель Чистых прудов Юрий Нагибин, «с тревогой и надеждой». С тревогой за привычные с юности, сложившиеся пейзажи. С надеждой на то, что новые поколения горожан не будут просто использовать Москву как удобный инструмент, а смогут понять ее, вникнуть в сложную и порой противоречивую историю родного города. Полюбят за столь характерные неказистости, не всегда прямые углы, создающие обаяние и уют, за Кривоколенный переулок.

И даже здесь МОЖД, стремясь придать городу петербургскую «линейность», отклонилась и превратилась в ноздреватый, растекшийся по поверхности блин. Понятно, что тому виной инженерные и финансовые причины. Но за то и обожаем это очередное московское кольцо – хотели «регулярности», а невидимые хранители и стражи Москвы взяли и внесли свои коррективы.

Полюбить Москву непросто – характер у нее очень уж с норовом, нервный, капризный, иногда по Островскому, иногда по Вяземскому. Но судьба 870-летнего города и вековые напластования колец захватывают настоящего исследователя, заставляют уходить «в Москву» с головой. МЦК – один из таких слоев столичного пирога. Изучить его – стать на шаг ближе к душе Москвы. Рациональности она не подчиняется, только эмоциям.

Кольца Москвы считать бессмысленно, знатокам города постоянно открываются новые и новые. За Бульварным и Садовым идет появившееся в 1990-е годы Третье транспортное (ТТК), скоро второе кольцо (Большая кольцевая линия – БКЛ) появится у московского метрополитена.

Но важно смотреть и на своеобразные «кольца», заметные не с первого взгляда. Таковы московские монастыри, расположенные на юге и юго-востоке города. Они строились не только в религиозных целях – мощные стены помогали защитить и укрыть тех жителей Москвы и предместий, которые в Средневековье не могли добраться до укреплений Земляного города. Монастыри называют «сторожами» города, очень часто используется красивая метафора «ожерелье Богородицы».

Осматривайте их в неспешном темпе – при многих монастырях чудом сохранились старые кладбища, часовенки, следы времени, а уж трапезные при монастыре никого не оставят равнодушными. Если сложить мозаику вместе – стены Кремля, Китая, Белого и Земляного городов, то вы поймете систему обороны средневековой Москвы, четкую и выверенную.

Начните с Андроникова монастыря. Здесь расположено самое старое каменное здание современного города – Спасский собор. Раньше монастырь был украшен снесенной в советское время колокольней, ее высота достигала 73 метров. Благодаря самоотверженным усилиям советских ученых и деятелей культуры удалось организовать здесь Музей древнерусской живописи, а в самом монастыре провести реставрационные работы. Комплекс очень хорошо смотрится на берегу Яузы со стороны Сыромятников, это одна из неиспорченных видовых точек города.

Новоспасский монастырь недалеко от «Таганской» известен погребениями бояр Романовых, высокой колокольней и ратными подвигами. Его мощные стены не раз останавливали крымских ханов и их войска. Новоспасская обитель считалась богатой – в конце XVII века ей принадлежало 14 тысяч крестьян. В число «сторожей» Москвы входят также Симонов, Данилов, Донской и Новодевичий монастыри. Каждый из них, конечно, достоин отдельной книги.

Палаты купца И.М. Сверчкова скрываются в извилистых переулках между Покровкой и Мясницкой. Богатый хозяин палат спонсировал строительство уничтоженной в 1930-е годы церкви Успения на Покровке (почитайте о ее судьбе и прослезитесь, это невосполнимая потеря).

Практически до начала XX столетия в Москве шла борьба дерева и камня. Москвичи предпочитали жилье из национального строительного материала, приходилось применять штрафы и кнут – запрещать любое деревянное строительство в определенных частях города. В Москве очень часто происходили пожары, уничтожавшие четверть, а то и треть города. Историк Николай Костомаров писал: «Стоит припомнить пожар 1493 года, истребивший всю Москву и Кремль, славный пожар 1547 года, когда, кроме строений, сгорело более двух тысяч народа; пожар 1591 года, доставивший Борису случай показать пред народом свою щедрость; пожары при Михаиле Федоровиче были так часты, что не обходилось без них ни одного месяца; иногда на них было такое плодородие, что они следовали один за другим каждую неделю, и даже случалось, что в одну ночь Москва загоралась раза по два или по три».

Город быстро восстанавливался после нанесенных ран – на Лубяном торге возле современной Трубной площади покупали новые дома целиком, по бревнышку. Со временем москвичи привыкли к кирпичным и каменным зданиям – помогло проникновение европейской культуры. Но не все было так радужно – Москва на 70 % состояла из деревянных домов накануне пожара 1812 года.

Старинные палаты прячутся в самых разных частях города. На них стоит взглянуть, чтобы составить целостное представление о городском жилье средневековой Москвы. Дома той поры велики, неповоротливы, насквозь прошиты металлическими «связями», ведь москвичи только получали опыт строительства каменных зданий, да и знатные горожане часто использовали каменные помещения для хозяйственных служб, а наверху размещали деревянные хоромы.

Самые известные светские здания древней Москвы за пределами Кремля – палаты Аверкия Кириллова (Берсеневская набережная, 18), палаты Арасланова (Брюсов переулок, 1), Старый Английский двор на Варварке, служивший иностранным посольством, Гранатный двор (Гранатный пер., 15), палаты в Ипатьевском переулке, палаты Мазепы (Колпачный переулок, 10), Юсуповский дворец в Большом Харитоньевском переулке, палаты Кожевенной слободы (Кожевническая улица, 19), палаты Хамовного двора (улица Льва Толстого, 10), Малороссийское подворье (Маросейка, 11), Красные и Белые палаты на Пречистенке, палаты Сверчкова (Сверчков переулок, 8,3), палаты Украинцева в Хохловском переулке, Нарышкинские палаты на Петровке, 28.

Средневековая Москва сложна для понимания, но из-за десятков временных напластований изучать ее довольно интересно. «… Чем более мы узнаем о развитии архитектуры и городской среды, тем резче выступают на первый план белые пятна», – пишет археолог А. Л. Беляев. Найдите в городе собственные места силы. Над ними проносились бури революций, генеральных планов, стремительных преобразований, но Москва чудом сохранила и донесла до нас свидетельства иной России, построенной до реформ Петра.

Возраст многих московских домов преодолел 400-летний рубеж. Это повод отправиться на прогулку к древнейшим свидетелям предыдущих эпох. Самые старые здания тянутся к Кремлю, но сосредоточены отнюдь не только в центральной части города.

Самым древним храмом Москвы считается Спасский собор Спасо-Андроникова монастыря, он строился в первой четверти XV века. Он находится в монастыре, основанном в 1357 году. Тогда из камня строили в основном культовые и религиозные сооружения. Спасский собор был расписан Даниилом Черным и Андреем Рублевым, хотя от первоначальных росписей почти ничего не осталось. Храм не раз перестраивали, собор находился под угрозой уничтожения, то, что мы видим сейчас – грамотная научная реставрация послевоенных лет.

Наидревнейшим гражданским зданием Москвы мы считаем Грановитую палату – она построена Пьетро Антонио Солари и Марко Руффо в 1487–1491 годах. Здание помнит заседания Боярской думы, с красного крыльца русские цари направлялись на коронацию в Успенский собор.

За пределами Кремля самым старым гражданским зданием считается Английский двор в Зарядье. Реставратор Петр Барановский смог за наслоениями позднейших веков обнаружить памятник конца XV – начала XVI века. Облик здания восстановили в 1970-е годы. Сейчас здесь расположен музей «Старый Английский двор» – фактически первое в Москве иностранное посольство. Экспозиция рассказывает о торговле с Великобританией, которая в допетровской России помогала довольно бойко и богато жить русскому Северу.

Самым старым зданием за пределами Садового кольца (точнее, Земляного города, исторического ядра Москвы) можно назвать Путевой дворец Василия III, построенный в конце XVI века на Старой Басманной. Здание тоже «обнаружили», когда начали реставрировать более позднюю часть дома – усадьбу Голицыных. Тогда и открылись древние белокаменные блоки.

После стоит отправиться в район Симонова монастыря, где сохранилась солодежня (хранилище монастырских припасов) высотой с пятиэтажный дом. Симонов монастырь сильно пострадал в 1930-е годы, когда большая часть его территории была уничтожена, но первая «пятиэтажка» Москвы сохранилась. К сожалению, многие древние здания города были уничтожены в результате форсированного развития городского хозяйства, нежелания искать компромиссы, в годы советской власти. Так, мы очень скучаем по Всехсвятскому каменному мосту, который отлично дополнял бы панораму средневековой Москвы.

Он был построен в 1680-е годы, имел длину в 150–170 метров, даже заслужил собственную поговорку-восклицание – «Дороже каменного моста!» Он был разобран в 1850-е годы, хотя горожане еще много десятилетий помнили каменного красавца. Иван Снегирев писал: «Сколько стоило усилий и иждивений, чтобы сломать этот двухвековой памятник! Самою трудностью сломки доказывалась прочность его кладки и доброта материала, из коего только одной части достаточно было на постройку огромного дома. Московские жители с любопытством и сожалением собирались смотреть на разрушение этого моста, который долго почитаем был одною из диковинок не только древней столицы нашей, но вообще и всей России». Слишком интересной и завораживающей становится картина Москвы середины XIX века, если изучать ее только по гравюрам. Увы, интересы городского хозяйства либо прямое равнодушие к красоте часто вредили нашему городу.

Петербург окружен великокняжескими и императорскими резиденциями, на беглое изучение которых уйдет несколько дней. Москва тоже может похвастаться царскими резиденциями более раннего периода – ведь надо же было особам династии Рюриковичей и ранних Романовых где-то отдыхать! Однозначный плюс московского положения дел – сейчас все эти места находятся в пределах МКАД.

Самая древняя великокняжеская резиденция располагалась в районе Ивановской горки, но от нее ничего не сохранилось. Чуть больше повезло царской вотчине Покровское-Рубцово – здесь сохранился Покровский храм 1620-х годов. При Михаиле Федоровиче здесь устроили прекрасный дворец, а особенно любила эти места Елизавета Петровна, она провела здесь свою молодость. Сохранился дворец российской императрицы, построенный в 1730-1740-е годы, он находится на современной улице Гастелло. Покровское-Рубцово – заповедный и равноудаленный от станций «Сокольники» и «Электрозаводская» кусочек старой Москвы.

Целый день у дотошного исследователя уйдет на Коломенское – эта территория совместила в себе многие века российской истории. В порядке простого перечисления – церковь Вознесения Господня (1530-е годы), восстановленный дворец Алексея Михайловича, Водовзводная башня, Передние ворота, Полковничьи и Приказные палаты, многочисленные следы XVII века. От времен Александра Благословенного остался дворцовый павильон, выполненный в 1825 году. На территории много памятников северного зодчества, перенесенных сюда в прошлом веке, домик Петра I и копия голландского особнячка из Заандама. Если пройти в глубь территории, то за Голосовым оврагом и яблоневым садом обнаружим церковь в селе Дьякове, построенную в 1550-е годы.

К сожалению, не в полном объеме дошла до нас царская резиденция в Измайлове на одноименном острове – при Алексее Михайловиче она переживала свой расцвет, здесь завораживала не только архитектура, но и размах хозяйства – имелись пасека, птичий и скотный двор. Помимо дворца в Измайлове был зверинец, воспоминания о котором остались в топонимике (например, улица Измайловского Зверинца). Здесь же, говоря торжественным языком, начался русский флот: Петр I обнаружил в старом сарае никому не нужный ботик, который он впоследствии перевез на Переяславское озеро. Местность знаменита и началом формирования русской гвардии – знаменитые Измайловский, Семеновский и Преображенский полки возникли на северо-востоке Москвы.

Сейчас сюда стоит приезжать ради Мостовой башни 1670-х годов, Покровского собора с чудесными изразцами, богадельни 1840-х годов, царских помещений с интересными островерхими башенками.

Измайловский «кремль» издалека выглядит неплохо, как и многие турецкие отели. Эту «дичь» начали строить в конце 1990-х годов, а закончили только в 2003-м. Древнюю Русь всегда представляют теремками по картинам Билибина и Васнецова, хотя в действительности все было не так пестро и вырвиглазно. Но людям хочется жить в сказке Афанасьева, вот они их и оживляют. Измайловский кремль – памятник эпохе и неглубокому отношению к прошлому. Памятник смыслам и своеобразной идейной пустоте.

«Вернисаж» с огромным количеством рядов и лавок, которые зародились в конце 1980-х годов и где еще несколько лет назад можно было купить дореволюционные фотографии по 30 рублей за штуку. Сейчас антикварный рынок сильно централизован, и настоящих антикваров, как в Европе с брошками за пять евро, особенно не сыщешь.

На задворках «Вернисажа» до сих пор стоит в грязи деревянная копия храма Василия Блаженного: «Турки строят муляжи Святой Руси за полчаса». Далеко не все доходят до царской вотчины, где осталась Мостовая башня (там заседала Боярская дума), красивая церковь с поливными изразцами, скупой николаевский ампир. Из островков дикого капитализма Измайловский держался, пожалуй, дольше всех. Что ж, и на окраины ойкумены должна приходить цивилизация.

До революции в Москве практически не называли улиц и переулков в честь выдающихся и знаменитых людей. Топонимику места составляли имена соседних церквей, речушек, землевладельцев, слобод. Городские названия часто позволяет нам понять, кто жил в том или ином районе.

В XVII веке именно слобода была, по меткому выражению одного историка, растительной «клеточкой» Москвы, единицей пространства. Многочисленные слободы делились на дворцовые, военные, церковные, предназначенные для поселения иностранцев… Именно здесь жил средний москвич, посадский человек, наслаждавшийся храмами ранних Романовых, плативший налоги, участвовавший в бунтах. После переезда столицы в Петербург жители потихоньку отвыкали от слободского устройства, но оно до сих пор позволяет нам разобраться в сложной социально-пространственной структуре средневекового города. Кроме того, московские названия чрезвычайно музыкальны.

Улица Поварская – по бывшей слободе, а рядом переулки Хлебный, Столовый, Ножовый, некогда существовавший Чашников! Столешников! Переулок Огородная слобода! Немецкая слобода – отдельный мир! Сыромятники, Ямские улицы, Кошели, Конюшенные, Кисловские… Часто в подобных названиях кроется ключ, открывающий вход в самое сердце старинного города.

Похожий путь проделали и подмосковные села и деревни – домов больше нет, но мы находим на столичной карте Алтуфьево, Владыкино, Тропарево и Котлы. Вслушивайтесь и вчитывайтесь в Москву, и она обязательно ответит взаимностью со своими замечательными Спасопесковскими площадями и Николоворобинскими переулками.

Помните бояр Нарышкиных, игравших очень важную роль в конце XVII века? Семейство было настолько влиятельным, что в его честь даже назвали важный архитектурный стиль, «нарышкинское барокко». Согласитесь, приятно оставить свое имя в истории не только на страницах книг, но и на примере таких красивых зданий.

Россия медленно вступала на европейский путь развития. В домах богатых москвичей появлялись кровати, клавикорды, первые картины. Русская архитектура до Петра не всегда дружила с западной – скажем, у нас практически не было своей готики. Первым стилем, который развивался в Москве синхронно с Европой, стало как раз барокко, пышное и нарядное. Ушла скупость шатровых церквей, покинуло страну буйство узорочья. Отныне барокко, легковесное, как петровские ассамблеи, правило бал на улицах столицы.

Заказчиком филевского «чуда» (церковь Покрова в Филях) выступил Лев Кириллович Нарышкин, дядя первого русского императора. Раньше на этом месте возвышалась деревянная церковь, и новый владелец земли решил удивить москвичей дивным сплетением каменного ожерелья. Место для нового храма было центром огромной нарышкинской вотчины – им принадлежали и Фили, и Кунцево, и Мазилово, и другие деревеньки.

Совсем неудивительно, что Лев Кириллович захотел наконец открыть «железный занавес» и пустить в Москву западные веяния. Л. К. Нарышкин с 1690 года был главой Посольского приказа, а кому, как не «министру иностранных дел», впускать в страну ветер перемен? Нарышкин лично выполнил чертежи храма и стал, видимо, искать подходящего подрядчика. Тогда в Москве было немало прекрасных зодчих, и боярин остановился на фигуре Якова Бухвостова. О биографии этого архитектора мы практически ничего не знаем, вместо страниц жизнеописания он оставил нам свои храмы. Да и в самой научной среде ведутся споры, стоит ли приписывать Бухвостову храм Покрова в Филях. Сплошная пелена неизвестности, которая только добавляет легкий флер фантазии в наш рассказ. Церковь закончили в 1693–1694 году.

От Европы храм взял свой воздушный характер, от России – типичное для тех лет расположение, именуемое «восьмерик на четверике». Приглядитесь к церкви – с каждым ярусом число углов становится меньше. Верхний объем храма кажется гораздо скромнее нижнего. Так московская Русь, показывая свое богатство «внизу», на земле, тянулась к небу чистыми и простыми свечками благочестия. Храмы типа «восьмерик на четверике» чрезвычайно распространены в нашей стране.

Еще одна европейская черта просматривалась на ценной иконе, которая хранилась в храме. Дело в том, что на святом образе были стихи, написанные по-старославянски, когда стихосложение только делало первые шаги в нашей стране.

Льву, верну рабу своему, Милость свою подаждь и дому всему, Немятежное даруй благоденство. По сем в небеси вечное блаженство.

Речь в стихах, конечно, идет о самом Льве Кирилловиче Нарышкине. Храм Покрова в Филях часто посещал Петр Великий, о чем свидетельствуют дневники Петра Гордона, ближайшего сподвижника русского царя. Император пел басом на клиросе, а однажды пожертвовал церковному приходу 400 червонцев. Во время Северной войны Петр вывез из Прибалтики несколько ценных стекол, на которых были изображены гербы знатных местных родов. Все эти артефакты попали в церковь Покрова в Филях, и в XIX веке сотрудники рижского музея просили епархиальные власти вернуть стекла назад, на родную землю.

Забелин рассказывал и о Екатерине II, чья нога тоже касалась ступеней Покровского храма: «Государыня, приложась к животворящему кресту, изволила пройти в церковь, где совершено было молебствие». Владелец имения в конце XVIII века, Л. А. Нарышкин, приготовил для императрицы роскошное угощение. Екатерина долго гуляла по саду, смотрела на речку Фильку (это река?) и на Москву-реку. Александр I во время военных действий 1812 года виделся со священниками храма на Поклонной горе, но в саму церковь зайти не успел.

В XIX веке писали, что церковь расположена «в четырех верстах от Москвы, между Звенигородскою и Можайскою дорогою». Термин «нарышкинское барокко» еще не устоялся, и книга относит церковь к итальянскому стилю. Ярцев, автор довольно подробного путеводителя «Подмосковные прогулки», изданного в 1893 году, утверждает, что церковь Покрова в Филях была построена для детей Петра Великого. «Церковь двухэтажна, причем верхний этаж совершенно отделен от нижнего. В иконостасе находятся старинные образа, а в ризнице особенно замечательно полотнище собственноручной работы царицы Натальи Кирилловны», – пишет Ярцев. Царица подарила церкви одну из своих работ не зря – ведь заказчик храма, Лев Кириллович, приходился ей родным братом. Иконостас в стиле рококо достигал восьми ярусов в высоту!

В 1812 году французы устроили в церкви конюшню, но, по легенде, драгоценности и дорогие вещи успели спрятать от неприятеля в стене. Еще в конце XIX века храм Покрова в Филях был идеально вписан в окружающую местность: «… Потянулись веселые рощицы… За ними зеленеют роскошные луговины по берегам речки Фильки, направо видно село Шелепиха». Художники не обходили церковь стороной, в этом районе работал Григорий Гагарин, вице-президент Академии Художеств. Русские древности тогда, в 1820-1830-е годы, только входили в моду, и ученые-искусствоведы проводили своеобразную ревизию: чем богата наша земля?

Чуть позже район был моментально занят дачниками, их не пугали ни линия железной дороги, ни красильная фабрика. В XIX веке рядом с храмом Покрова в Филях располагались пруды, деревня Покровское, ситцевые предприятия.

Советская власть, конечно, уменьшила градус религиозности в обществе, и многие христиане отправлялись в церковь тайком и с оглядкой. Вот что вспоминает Дмитрий Костомаров: «Бабушка и мама без лишнего шума крестили нас в известной церкви Покрова в Филях, которая находилась в пяти минутах ходьбы от нашего дома… Родители после свадьбы жили там же, в Филях, снимая комнату в деревенском доме… Сейчас ни дома, ни деревни давно уже нет. Нет и речушки Фильки, на которой стояла деревня: Фильку убрали в трубу, и по этому месту прошла трасса метро».

Свои «штрихи» в изменение портрета местности внесла и советская власть. Нынешние Большая Филевская и Новозаводская улицы в 1950-е годы именовались Банным проездом и улицей Первомайского поселка. Вокруг менялась застройка, возводились новые дома, а церковь так и осталась стражем древности и форпостом русской Европы.

Именно в этих переулках и прячется настоящая Москва, если воспринимать Замоскворечье не только как район, где находится Третьяковская галерея. Места за Болотной площадью не сразу стали осваиваться москвичами – южное направление всегда было сильнее открыто врагу, поэтому заселение Замоскворечья шло относительно поздно. Зато породило целый мир, описанный в произведениях местного Колумба – Николая Островского, в прозе Ивана Шмелева, Аполлона Григорьева и десятков других москвичей. Декорации того мира еще живы.

Сначала в Замоскворечье жили стрельцы, охраняя самый беспокойный рубеж Москвы, потом сюда заселились купцы, пользуясь дешевизной земли. Почти все улицы здесь имеют младших сестер. Ордынка Большая и Малая, такие же Якиманка, Татарская, Полянка. Сонные особнячки XVIII–XIX веков, огромное количество храмов, пусть и сильно поредевшее за XX век, запах квашеной капусты, солоно висевший над районом в прошлом веке.

Замоскворечье нужно исходить в самых разных направлениях. Начните с Пятницкой улицы – изучите ее модерн, высокие доходные дома. Удивительна Климентовская церковь в одноименном переулке – памятник позднего барокко, легкий, потрясающий. Суровый дом писателей в Лаврушинском переулке напротив Третьяковской галереи, знаменитая «Лавруха». Памятник Анне Ахматовой на Ордынке, сделанный спустя десятилетия по эскизу Модильяни. Здесь, у семейства Ардовых, великая поэтесса, живущая вне времени, соединившая два уклада, дореволюционный и советский, жила в безопасности и принимала москвичей. Церковь Воскресения в Кадашах и узкие переулочки вокруг – самое яркое выражение слободского устройства Москвы. Марфо-Мариинская обитель с работами Щусева, Нестерова, Корина и подземным храмом-криптой. Храмы Полянки – Григория Новокесарийского с чудо-колокольней и часами, которые играют каждые четверть часа, Успение в Казачьей слободе.

Тихая Новокузнецкая улица с трамвайным движением и сохранившимися деревянными особняками. Татарская улица с первой московской мечетью. Маленькие музеи – при храме в Кадашевской слободе, музей художника Тропинина, музей главного местного бытописателя – Островского. Черниговский переулок, полностью сохранивший свою застройку, может щеголять церквями трехсотлетней давности и необыкновенного качества доходными домами. По Замоскворечью крайне трудно проложить маршрут, эту часть города нужно изучать десятилетиями. Но в первый солнечный (или даже дождливый!) день, когда вы свернете в переулки, уже, правда, без лопухов и зелени, оцените колорит дворов, маленьких флигельков, ресторанчиков. Если где и проявляется знаменитая московская леность, желание сидеть с бутылочкой чего-нибудь веселящего в руке, так это в Замоскворечье.

Гораздо быстрее понять поэтическую, изнаночную сторону города поможет совмещение пространства и текста. Выберем любимый роман или фильм, действие которого разворачивается в Москве. «Мастера и Маргариту», «Двенадцать стульев», «Альтиста Данилова». Внимательно отметим любые локации в романе – и их уже можно помещать на городскую карту. Ура! Ипполит Матвеевич и Киса Воробьянинов отправляются на аукцион в конкретное помещение на Петровке, а домик Мастера ждет своих гостей в переулках Остоженки.

Особняк в неоготическом стиле возведен в 1900 году для обрусевшего немца А.Л. Кнопа. Маленький «замок» идеально подходит для старой Англии времен королевы Виктории.

Еще интереснее наблюдать за романом писателя и города. Мандельштам, Лермонтов, одесская школа романтиков двадцатых годов, Пушкин, даже Льюис Кэрролл и Александр Дюма – у каждого из них наберется немало московских адресов. Открываем «Окаянные дни» Бунина – целый список локаций в окрестностях Поварской! Арбат Окуджавы – в основном давно исчезнувший, но сохранивший фантомность и некоторые места нетронутыми! Высоцкий – по всей Москве, но особенно в Большом Каретном!

Даже панельные кварталы уже успели обрести ореол исторического жилья и обзавестись собственными героями. Дмитрий Пригов, певец Беляева, пишет о мифологических сражениях на юго-западе Москвы: «Столкновения начались по границам улиц Островитянова и Профсоюзной. Сначала были задействованы мелкие группки наиболее экстремистски настроенных коньковцев. Наши дали достойный отпор. Стычки вспыхнули по всему периметру юго-западных окрестностей Беляево. Коньковцы кликнули на подмогу теплостановцев и битцевских. Возмущенные ясеневцы и тропаревцы, почувствовав угрозу и для себя, встали на нашу сторону. Вскоре, пытаясь разрешить свои давнишние необоснованные претензии, на сторону коньковцев встали калужцы и вавиловцы. Нас, в свою очередь, поддержали ленинско-проспектцы и университетцы. Чуть позже подоспели ополчения от Кунцево и сводный отряд с Садово- и Триумфально-Кольцевой. На их стороне стояли варшавско- и каширо-шоссейцы. На подступах дружинами свибловцов были разгромлены дикие и свирепые коломенцы. Основные же сражения откатывались в беляевскую зону отдыха, к гигантскому озеру».

Поэт заставляет пространство вокруг себя плясать, архитектуру – становиться верной помощницей его замыслов. Это касается и панельных кварталов, и усадеб, и дальних полей.

История распорядилась так, что свобода давалась русским сословиям сверху. Аристократы получили долгожданное завоевание на 99 лет раньше, чем крестьяне. Речь идет о знаменитом манифесте «О вольности дворянской». Петр I начал с помощью дворянства, слоя, на который опирался, строить европейскую страну, а Петр III дал возможность своим слугам отдохнуть и насладиться сделанным.

За полвека – от Петра до Петра – в России появились промышленность, флот, свои путешественники, свои фельдмаршалы, свои художества, свои наука, литература и – своя архитектура. Получивший вольность русский дворянин рассеялся по стране и стремительно стал заполнять обширные просторы содержанием. Кто-то имел образование, кто-то слепо копировал соседей, но Россия получила новую единицу культурного ландшафта – дворянскую усадьбу. Только в Московской губернии их было свыше восьми сотен. Многими восхищались иностранные путешественники, а соотечественники падали от такого размаха в обморок.

Тут рождались философские сочинения, вынашивались идеалистические планы, строились заводики и сочинялись баллады. В начале XX века стремительно ускорившаяся Россия начала скучать по екатерининскому времени так, что даже издавала ностальгический журнал «Столица и усадьба» – о времени, когда еще не было железных дорог и телеграфа, соседний помещик – друг, а иногда враг, а лучший повар, которого переманили из столицы, обошелся в бешеные деньги.

Многие из усадеб строились как загородные, но со временем вошли в состав города и сейчас находятся на территории Москвы. Именно подобные комплексы дают представление о развитии русского барокко, рококо и классицизма. Усадьба – это всегда ансамбль: здесь будет и парадный двор, и парк, и своя церковь.

Архангельское с блистательными традициями восемнадцатого столетия! Царицыно с постоянно изменяемыми проектами и метаниями Екатерины! Миниатюрное Братцево, где уже слышны звуки автомобилей на МКАД! Михалково, Алтуфьево, Покровское-Стрешнево, Кусково, Останкино, Кузьминки, Свиблово, Воронцово, Люблино, Нескучное, Высокие Горы. Борис Корнеев писал:

Гулять по территории старых усадеб нужно неторопливо, пытаясь сверить внутренние часы с совершенно иным веком.

В сознании средневекового москвича, видимо, почти отсутствовало понятие долговременности. Город часто навещали пожары, поэтому горожане в основном пользовались деревянными материалами. Зачем строиться основательно, если все равно может сгореть через 10 лет? Дерево дышит, дерево экологичнее, камень для москвича губителен. Считалось, что камень предназначен для двух категорий населения – монахи там плоть смиряли и узники тоже сидели в узких каменных мешках.

Сам москвич с удовольствием покупал себе новую избушку на рынке, который располагался в районе современной Трубной площади. Лубяной торг. Купить избушку и за один день перевезти к себе домой. Улица Лубянка и ее название тоже отсюда – вспомните сказку о лубяной избушке. Если говорить о церквях, то многие из них тоже пока деревянные. Например, в районе Остоженки, недалеко от Храма Христа Спасителя, есть церковь Ильи Обыденного. Это значит, что ее срубили, то есть построили, об один день, в течение одних суток.

Доходный дом страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре в начале XX века считался образцом богатого и прогрессивного жилья.

Из камня строились очень неохотно, государям даже пришлось иногда воздействовать на бояр и своих приближенных, чтобы они возводили именно каменные палаты. Название Москвы «белокаменная», конечно, уже ходило, но представления о внутреннем содержании города оно не давало.

Москва сильно горела несколько раз в столетие, горожане просто нужды не видели строить на века. Любой крупный набег сопровождался пожаром. От пожаров не застрахованы ни цари, ни бояре, огонь равняет всех. От пожара прячется Иван Грозный. Иностранцы в страхе пишут: «Предместья, которые (состоя из деревянного строения, без камня, кирпича или глины, за исключением немногих наружных покоев) сгорели с такой быстротой и огонь так далеко распространился, что в четыре часа не стало большей части города». «Москва от копеечной свечки сгорела», – это поговорка. «Выгорела Москва от Неглины до Чертольских ворот, и не осталось в Белом городе ни единого кола». Москва – деревянная, Европа – каменная. У историка Соловьева была в свое время теория о том, что как раз камень и дерево диктуют разницу в развитии России и Европы. В Европе дома каменные, соседи смотрят и завидуют, это подстегивает развитие предприимчивости, капиталистических отношений, частной инициативы. «На великой восточной равнине нет камня, все ровно, нет разнообразия народностей, и потому одно небывалое по своей величине государство. Здесь мужам негде вить себе каменных гнезд, не живут они особо и самостоятельно, живут дружинами около князя и вечно движутся по широкому беспредельному пространству; у городов нет прочных к ним отношений. Нет прочных жилищ, с которыми бы тяжело было расставаться… города состоят из деревянных изб, первая искра – и вместо них куча пепла. Беда, впрочем, невелика… новый дом ничего не стоит по дешевизне материала».

Парижский коммунар что возьмет, борясь с полицией? Правильно, камень, который под ногами. А русский крестьянин возьмет огонь и пустит соседу красного петуха. Вспомните, как определяли богатых в русских деревнях после революции, когда раскулачивали? Правильно, дом либо кирпичный, либо крытый железом. Дерево влияло на русскую историю даже в XX веке. При этом считалось, что работа с камнем требует особых навыков, искусства, умения, что это просто так не дается. Стучать топором может каждый, а вот церковь возвести – не любой. Интересно, что процесс строительства называли «каменнорезной хитростью». Хитрость – это искусство, премудрость. Москва почти весь опыт возведения каменных зданий заимствовала – князья с удовольствием приглашали рабочих из Пскова, Новгорода, Италии, а знаменитые итальянские мастера, прежде чем приступить к работам в Кремле, обычно ездили смотреть белокаменные памятники Владимирского княжества.

Самый страшный удар по Москве в XIX веке – это Великий Пожар. Мы даже не конкретизируем его дату, просто пишем с большой буквы. Пожар времен Наполеона уничтожил тот, еще средневековый по характеру город. «Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб… Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат», – писал Толстой. «Мы вступили в древнюю столицу, которая еще вся дымилась. Едва могли мы проложить себе дорогу через трупы людей и животных. Развалины и пепел загромождали все улицы. Одни только разграбленные и совершенно почерневшие от дыму церкви служили печальными путеводными точками среди этого необъятного опустошения». Жители недоумевали, от участков остались только границы и фундаменты, 6000 домов из 9000 сгорело. Население сократилось с 270 тысяч до 215. Тот же Стендаль пишет: «В день нашего возвращения в Москву я увидел, что этот очаровательный город, один из прекраснейших храмов наслаждения, превратился в черные зловонные развалины, среди которых бродили несколько несчастных собак и несколько женщин в поисках пищи».

Великий пожар 1812 года усилил мистические настроения Александра I и многих соотечественников: «Пожар Москвы осветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до тех пор не ощущал. Тогда я познал Бога, как его описывает Священное Писание. Искуплению Европы от погибели обязан я собственным искуплением».

Реконструкция города растянулась на эпоху царствования двух императоров – Александра и сменившего его Николая. Москвичи уже не сопротивляются «европеизации сверху», как полвека назад при Екатерине. Вероятно, появилась широкая прослойка образованных горожан, имеющих смелость рассуждать об очищающей роли огня вслед за Грибоедовым: «Пожар способствовал ей много к украшенью».

После изгнания французов была создана Комиссия о строении города Москвы. Весь город разделили на четыре участка во главе с четырьмя архитекторами. Горожанам вменялось строить новые дома строго по определенным линиям, а парадные фасады всех возводимых зданий утверждались специалистами. А. К. Толстой писал:

В мои ж года хорошим было тоном Казарменному вкусу подражать, И четырем или осьми колоннам Вменялось в долг шеренгою торчать Под неизбежным греческим фронтоном. Во Франции такую благодать Завел, в свой век воинственных плебеев, Наполеон, – в России ж Аракчеев.

Камень получил возможность утвердиться в качестве главного строительного материала и одержать окончательную победу над деревом. Однако москвичи всячески экономили и в пушкинскую эпоху возводили деревянные ампирные особнячки «под камень»: грубые дощечки имитировали руст и природную шероховатость твердого материала. Просто не было возможности все в камень перевести, условно скажем, за две пятилетки. Но тем самым москвичи, кстати, повторяли Античность: ордерные формы Древней Греции сначала тоже возникли в дереве, и лишь потом были переведены в камень.

Сейчас в Москве осталось порядка 150–200 деревянных домов. К ним относятся и небрежные избушки, чудом оставшиеся в далеких районах, и деревенские дома, и городские особняки. Приведем десяток самых интересных:

1. Погодинская изба на Девичьем поле. Можно понять, как начинался русский стиль в архитектуре. Изба была выстроена для известного историка Михаила Погодина в 1856 году.

2. Дом в Малом Власьевском переулке, № 5. Характерен для столицы, сразу после Наполеона стремительно отстраивавшейся.

3. Деревянный дом с чудесным кружевом, резными лопатками расположился недалеко от древней улицы Стромынки (Гастелло, 5). Пожалуй, он самый интересный по богатству оформления в Москве.

4. Дом Пороховщикова в Староконюшенном переулке. Владелец ресторана «Славянский базар» был чуток к новомодным веяниям и заказал себе дом в русском стиле. Здание построено в 1870-е годы по проекту архитектора Андрея Леонтьевича Гуна.

5. Дом Василия Львовича Пушкина на Старой Басманной. Здание с девятью окнами по фасаду недалеко от площади Разгуляй покажет, как жили москвичи в первой четверти XIX столетия.

6. Дом, принадлежавший Андрею Петровичу Сытину, находится в одноименном Сытинском переулке. Интересен тем, что недавно отреставрирован и является уникальным зданием, пережившим пожар 1812 года.

7. Дом, в котором жил Лев Николаевич Толстой в 1882–1901 годах, расположенный в Хамовниках, расскажет не только о творчестве писателя, но и о предпочтениях москвичей, построивших эту усадьбу в начале XIX века.

8. На улице Щипок, № 3 расположен интересный дом, который уже ближе к «мещанской» Москве второй половины XIX века (дом построен в 1861 году). Именно в таких домах проживала основная часть москвичей – у кого не было денег на домик в центре, страстно мечтали о своем участке, пусть и в пределах Камер-Коллежского вала.

Еще сто лет назад окрестности какого-нибудь «Сокола» или «Автозаводской» считались глухой окраиной, а сейчас мы воспринимаем эти районы как периферию «большого центра». Одновременно с этим умножалось число людей, заполнявших новые и новые панельные гнезда. Как следствие – внутри Садового кольца, чрезвычайно населенной местности, сейчас живет лишь несколько процентов москвичей. При таком раскладе, безусловно, растет ценность исторического жилья в живописном, древнем, зеленом переулке. Там, куда «спешит московская осень в порыжевшем дождевике».

Когда четверть века назад в Москве появился свободный рынок жилья, покупатели нацелились в основном на квартиры в «сталинках». Большая площадь, неплохие качество коммуникаций, выгодное расположение – дома этого периода считались добротными и отнюдь не лишенными архитектурного облика. Охота за «сталинками» привела к тому, что в городе стали появляться авторские повторения стиля пятидесятилетней давности, например, «Триумф-Палас».

Почему именно сталинки? Дело в том, что доходные дома начала XX века были в основном заняты коммуналками. Первоначальная планировка огромных площадей в СССР чаще всего нарушалась. Покупатели предпочитали не расхлебывать плоды недавнего прошлого: не мучиться с объединением двух, трех, четырех, а то и десяти комнат в нечто целое. Лишь когда все лакомые сталинские квартиры оказались в новых руках, инвесторы обратили внимание на доходные дома – пожалуй, лучшее и самое комфортное жилье за всю историю Москвы.

В конце XIX века город столкнулся с тем, что никакие прежние типы жилья не подходили для пространства, подвергшегося стремительной модернизации. Дворянские усадьбы и трехэтажные дома не выдерживали конкуренции с миром трамваев и железных дорог. Цены на землю в центре «кусались».

Москва, как и другие европейские столицы, нашла выход из положения – город стал расти не только горизонтально, он начал устремляться ввысь. Доходные дома, во-первых, занимали компактную площадь, во-вторых, давали возможность приобрести квартиры в 200–300 квадратных метров, что обеспечивало потребности семьи среднего класса, в-третьих, были снабжены ванными комнатами, «ватерклозетами», паровым отоплением. Самым распространенным считался тип жилья с пятью комнатами, хотя в отдельных случаях речь идет, например, о 14-16-комнатных квартирах!

Строились такие здания заслуженными и известными архитекторами. На дворе был Серебряный век, поэтому многие доходные дома украсились коваными лестницами, причудливыми орнаментами, мозаиками. До революции оставалось не так уж много времени, но вся Москва в 1890-1910-е годы в общем забытьи спасалась украшениями и женскими масками. Строительный бум привел к тому, что на улицах города появилось около полутора тысяч доходных домов. История любого из подобных зданий показательна и загадочна судьбой архитектора и заказчика, их взаимоотношениями, судьбой жильцов. Доходные здания строились зубными врачами, молочными фабрикантами, министерствами и даже монастырями. Распутывать такие детективы чрезвычайно любопытно.

Пусть квартиры в доходных домах часто считались непомерно дорогими, таким путем обеспечивался стабильный социальный климат. Адвокаты, врачи, коммерсанты, артисты часто общались друг с другом, охотно ходили в гости к соседям. В общем, не ограничивали свой мир пределами лестничной клетки. Нам не хватает сейчас подобной открытости и осознания ценности простых человеческих отношений.

После революции большинство владельцев расстались со своим жильем отнюдь не по собственной воле. Дома всячески уплотнялись, свой изначальный характер они потеряли. Тускнела и обваливалась лепнина, исчезали изящные элементы в интерьерах подъездов, ветшали коммуникации. Лишь в 2000-е годы, после ряда удачных экспериментов по превращению фабричных помещений в лофты, инвесторы обратили свое внимание на пласт доходных домов. Многие из таких зданий превратились в офисы, что отнюдь не соответствовало первоначальному духу. Лишь единичные экспериментаторы (например, в районе Пречистенки) решились на возрождение прежнего назначения доходных домов. Они проводили бережную реновацию жилья и следили за тем, чтобы дом 1909 года постройки воспринимался как ценное, старинное жилье без «новодельного» привкуса.

Сейчас Москва значительно проигрывает Петербургу по числу красивых подъездов (?), потому что в советские годы капитальный ремонт не щадил дореволюционное великолепие.

В мире неоднократно пытались строить утопические города, например, Бразилиа, новую столицу латиноамериканской страны. Но то, что с треском проваливалось либо становилось уделом узкого кружка интеллектуалов, неожиданно воплотилось на севере Москвы. Отправляйтесь на территорию современной Тимирязевской сельскохозяйственной академии, чтобы в этом убедиться!

Петровская академия находилась слишком далеко от города, чтобы соблазны разгульной столицы влияли на ее студентов. В состав Москвы земли будущей Тимирязевской академии войдут только в 1917 году. Да, студенты нередко наведывались в город, но проще было организовать «пикник» на своей территории. Похожую заботу о царскосельских воспитанниках проявил Александр I, он разместил Лицей не в самом центре Петербурга.

Город-утопия должен воплощать в жизнь регулярный, в меру композиционный метод укрощения пространства. Наши окрестности, конечно, не Петербург, но будут «полинейнее» остальной Москвы. Строгая Лиственничная аллея является ниткой, на которую нанизаны жемчужины зодчества.

В 1860-е годы видный архитектор Н. Л. Бенуа, как раз явившийся посланцем Петербурга, строит поразительное здание на месте бывшего усадебного дома Разумовских, на самый верх которого «сажает» башню с часами. Получилась типично европейская ратуша, вокруг которой возник – нет! – не римский форум, а вполне симпатичное московское пространство вроде давно испустившей дух Собачьей площадки. Приемами «города-сада» и наметившейся в 1920-е годы дискуссии о деурбанизации явно пользовался и Борис Иофан, строивший здесь общежития в советскую эпоху.

Относительно свободная от застройки местность позволяла воплотить здесь какой угодно, самый фантастический план. Топонимическая составляющая была настолько пустой, что дала нам феноменальный проезд Соломенной Сторожки, по сути, небольшого домика. Даже самые заурядные строения в районе Петровской академии порождали личностей мирового масштаба – например, гениальный архитектор Константин Мельников появился на свет как раз в той самой Соломенной Сторожке, которой нужно посвящать элегии, песни и монографии (это все в будущем).

Достаточно заглянуть за административное здание префектуры САО на Тимирязевской улице, чтобы увидеть уменьшенную копию монумента «Родина-Мать», исполинского Ленина и другие работы скульптора Евгения Вучетича.

Самые знаменитые жители утопического города всегда находят покой там, где и стяжали свою славу. Как мы знаем, А. М. Дмитриев, А. Ф. Фортунатов, Г. М. Турский, М. И. Кантор, Н. В. Вильямс, Н. С. Нестеров, много сделавшие для родного учебного заведения, похоронены в Тимирязевском лесу.

Жители утопического города не страдают короткой памятью и ревностно охраняют свое прошлое. Да, сейчас его не сразу разглядишь за многоэтажными домами. Но здесь по-прежнему шепотом рассказывают об убийстве нечаевцами студента Ивана Иванова, с интересом заглядывают в деревянные дома бывшей Петровской академии, горюют о погибшей в советское время церкви из усадьбы Петровско-Разумовское. Утопия тем и хороша, что своей традицией, пусть и 150-летней, сможет задавить любое чужое влияние на ее территорию.

Тимирязевская академия с ее окрестностями – это еще и самый старый в городе трамвайный павильон в Красностуденческом проезде, и огромная голова «Родины-матери» на территории мастерской Вучетича, и замечательный парк «Дубки».

Русские города до революции росли скорее вширь, чем ввысь: это позволяло колокольням церквей и пожарным каланчам формировать незабываемую небесную линию, создавать ощущение атмосферной и старинной застройки. Жилые же здания очень долго оставались низкими – еще не сформировался рынок земли, участки стоили довольно дешево.

Самое высокое жилое здание Москвы XVII века – палаты Нарышкиных на Петровке – равно современному трехэтажному дому. Первое пятиэтажное здание – на Ильинке, в пределах богатого Китай-города – мы встречаем только в 1870-е годы. Путешественники в вопросах этажности не замечали резкой разницы между Москвой и Пензой. Чеховский Ванька «на деревню дедушке» пишет как раз о зданиях в два-три этажа. Лишь перед революцией жилищный бум в Петербурге заставил дома подрасти – в Москве накануне Первой мировой даже собирались строить «американский» дом высотой в тринадцать этажей. В 1917 году средняя этажность в городе составляла около 1,5.

Конструктивистские поселки советской эпохи тоже весьма соразмерны человеку – максимум пять-шесть этажей. Сталинское жилье лишь вдоль основных проспектов было высоким, достигая 14-этажной отметки. После Второй мировой начался бум малоэтажных сталинок коттеджного типа.

Современная индустриальная застройка, уносящая человека в 30-35-этажную высь, совершенно чужда российским архитектурным традициям, мешает развивать архитектурное зрение, заслоняет горизонт и порой уничтожает вид на некогда великолепные ландшафтные композиции. Небоскреб в России всегда являлся лишь центральной доминантой ансамбля (Главное здание МГУ, Дворец Советов), но «лес тучерезов» никогда не правил отраслью. Нам нужно не «в небеса шарахать железобетон», а стремиться к традиционной высотности русских городов. Отрадно, что все больше девелоперов возвращаются к комфортной застройке, равной в нашей стране 3–8 этажам.

В дореволюционную эпоху московские промышленные предприятия располагались зачастую в самом центре города – так, прямо напротив Кремля на Софийской набережной находился завод Листа, занимавшийся работами по металлу. Не все предприятия были безопасными – так, в районе Павелецкого вокзала начинались Кожевники с ужасной почвой и множеством прудов для выделки кож. В современных «спальниках» часто найдешь следы кирпичных заводов, гончарного производства (в городе есть улица с чудесным названием Кирпичные Выемки).

Но в конце XIX века промышленная архитектура стала довольно интересным ответвлением отечественной школы зодчества – многие фабрики строились из красного кирпича, со временем предприятия выводились за пределы столицы, но в 2000-е годы был запущен проект редевелопмента промышленных территорий. Здесь стали располагаться лофты, офисы, рестораны, магазинчики, музеи, объекты креативной экономики. Подобная практика говорит о том, что любой старинной архитектуре можно найти современное применение. Побывайте в московских районах, где целые кварталы старых фабрик уже давно служат фоном для фотосессий, а бордовая «патина» благородно стареющего кирпича лишь придает очарования старому городу.

1. Голутвинская слобода. Один из первопроходцев приспособления промышленных корпусов под новые цели. Находится в районе Якиманской набережной. В 1-м Голутвинском переулке чудом сохранилась усадьба Рябушинских с каменным мезонином.

2. Фабрика «Эйнем», в будущем «Красный Октябрь». Сладкий запах витал над Замоскворечьем больше столетия. Строения занимают оконечность Болотного острова, где находится симпатичное маленькое здание Императорского яхт-клуба, построенное в 1892 году.

3. Фабрика «Большевик», бывшее предприятие «Сиу», комплекс прекрасно отреставрированных помещений на Ленинградке недалеко от Беговой улицы. Рядом работает музей русского импрессионизма.

4. «Винзавод», «Артплей» и «Арма» – три кластера в районе станции метро «Курская». Бывший винный комбинат, завод «Манометр» и Московский газовый завод сейчас стали локомотивами новой экономики. Выставки, учебные заведения, шоу-румы, кофейни… На любой вкус и цвет.

5. «Депо» на Лесной улице. Гастрономический квартал, раньше занимаемый троллейбусным депо. Идеальное сочетание выверенного красного кирпича и пира желудка.

6. Завод «Кристалл». В районе Лефортова и изгибающейся Яузы зрителя встречают помещения Московского казенного винного склада, возведенного в 1901 году. В годы ВОВ здесь разливали «коктейль Молотова» в обычные винные и водочные бутылки. Сейчас промышленные мощности выведены, но на новой территории уже открыты музей ретроавтомобилей и другие точки притяжения.

7. Мануфактура Эмиля Цинделя. В районе Дербеневской улицы расположился целый городок бывшей ситценабивной фабрики. Здесь есть своя башня с часами, множество краснокирпичных корпусов, раньше даже была своя железнодорожная линия, увековеченная в фильме «Такси Блюз». Рядом находятся казармы для рабочих, возведенные на средства немецких предпринимателей.

8. «Красная Роза». Фабрика в Хамовниках, раньше носившая имя Розы Люксембург, в начале 2000-х годов отдала свои площади постиндустриальной экономике и ее локомотиву, «Яндексу».

9. «Трехгорка», Трехгорная мануфактура на Красной Пресне. Безупречная деловая репутация купцов Прохоровых, переулки, помнящие Декабрьское восстание 1905 года, разнообразие корпусов и огромная территория.

10. «Хлебозавод». Несколько минут от станции метро «Дмитровская», и вы попадаете в будто перенесенный из Берлина район ярмарок, маленьких интересных магазинов и локальных баров. Хлебозавод № 9 был запущен в 1934 году, инженер Григорий Марсаков разработал уникальную автоматизированную линию выпекания хлеба. С тех пор многое изменилось. Кстати, через дорогу находится дизайн-завод «Флакон», история которого начинается с 1860-х годов и хрустально-стекольного производства француза Фредерика Дютфуа.

Революция 1917 года кардинально изменила облик московских улиц. Но еще в годы нэпа город выглядел практически неизменно – больших строек не велось, церкви начали сносить позже. Однако статус столицы, который вернула себе Москва, не лишил ее градостроительных экспериментов.

Рубеж двадцатых и тридцатых – интереснейшая эпоха в истории московской архитектуры. Еще нет единого генерального плана застройки, центр по-прежнему выглядит дореволюционным, единичные новые зубы не могут пока изменить общий вид челюсти. Власть в это время старается строить здания там, где находится ее социальная база – пролетариат. Московские окраины (впрочем, сейчас все они в пределах Третьего кольца) обзаводятся приличными рабочими поселками. Здесь резко меняется городской ландшафт. Над авангардным жильем трудятся самые дерзкие архитекторы. Молодость и радость. Таких поселков в Москве – 26. Мы часто не понимаем их ценности. Но это именно тот случай, когда нужно смотреть не на внешние стены, а внутрь. Краска со штукатуркой облупились, но не ушел в историю потрясающий эксперимент по изменению городского пространства, а вместе с ним – и социальной структуры.

В 1869 году в Москве появилась кузнечно-слесарная мастерская Андрея Карловича Дангауэра. Вскоре она стала очень крупной машиностроительной фирмой по производству котлов, литья, металла. В границах города стало тесно, и Дангауэр вместе со своим компаньоном Василием Кайзером перебрались сюда, в Выхинскую волость Московской губернии. Перед революцией на заводе трудилось 700 человек – паровые машины, арматуры, трубы, вентили, металлические бочки. В 1918 году предприятие национализировали, назвали «Котлоаппаратом», а в 1931 году – «Компрессором». Его новая специальность – выпуск холодильного оборудования. В годы Второй мировой о былой продукции забыли, делали пусковые установки для реактивной артиллерии, знаменитые «Катюши», за что получили орден Трудового Красного Знамени. При заводе была своя шарашка – ОТБ-8, здесь работал, в частности, Николай Доллежаль, один из создателей атомной электростанции в Обнинске.

Владимир Высоцкий пел:

В 1930-е годы в районе Дангауэровки снесли практически все старые деревянные дома, шоссе Энтузиастов сделали центральной магистралью. Строительство поселка началось в 1928 году. Вместо 2000 жителей до революции здесь построили 24 дома для почти 55 тысяч человек. Здесь были 12 магазинов, универмаг, колхозный рынок, баня, ДК, почта, АТС, ясли, несколько школ, сквер. В общем, город-сад. Плотность населения, правда, оставим за скобками – тогда норма составляла порядка 6 метров на человека. Корней Чуковский писал в 1923 году: «В Москве теснота ужасная; в квартирах установился особый московский запах – от скопления человеческих тел. И в каждой квартире каждую минуту слышно спускание клозетной воды, клозет работает без перерыву. И на дверях записочка: один звонок такому-то, два звонка – такому-то, три звонка такому-то и т. д.».

Существовала не только естественная убыль – не меньше 30 жителей Дангауэровки были расстреляны в годы массовых репрессий.

Кто застраивал Дангауэровку? Тогда еще не было единого органа по управлению строительством, на базе Мосстроя еще в 1922 году создали районные строительные конторы. Самой сильной считалась Сокольническая (сокращенно – Сокстрой). Она занималась проектами не только на северо-востоке Москвы, но и получила Усачевку, Дубровку, Дангауэровку, Нижнюю Пресню. Большое влияние на процесс оказывал немецкий архитектор Брано Таут, много строивший в Берлине, был одним из десятка зодчих, определявших облик города. А из наших архитекторов больше других блистал Михаил Мотылев.

Строил не только Мотылев, но и архитекторы Блохин, Шервинский, Молоков, Вегнер. 50 гектаров территории с одной стороны ограничивались окружной железной дорогой, с другой – заводом «Рускабель». «Рускабель» раньше был мастерскими Подобедова, где выпускали офицерские погоны, ризы, хоругви.

Кабельные улицы планировали перпендикулярно Авиамоторной. В сметах постоянно указывают на «американское строительство», которое отличается от строительства Московского коммунального хозяйства. «Американский квартал» строили совместно с фирмой «Лонгэкр и Ко». Жили там или нет американские специалисты, сейчас сказать трудно, но в годы Великой депрессии больше 10 000 американцев отправились в Советский Союз в поисках работы, где ее обещали всем. Фирма «Лонгэкр Инжиниринг энд Констракшн Кампани» действительно работала в Советском Союзе, правда, выполняла надзор над строительством жилых и общественных зданий. Сообщалось, что она дала Советскому Союзу ссуду в 50 миллионов рублей на 15 лет. Компания предоставляла краны, технологии, но рабочая сила была советской.

Мотылев сделал американские дома тридцатиподъездными, изогнул их буквой S. Впрочем, американские и советские строители сразу не поладили. Американцы не привыкли работать в условиях дефицита материалов, они не любили дерево, отдавали предпочтение железобетону, по-другому видели систему вентиляции и горячего водоснабжения. Потом такие проблемы появятся у строителей из Штатов, которые будут работать на строительстве автозавода в Нижнем Новгороде. Еще указывали, что в Дангауэровке ничтожное число зеленых насаждений, что ведомства совершенно не делятся информацией друг с другом: сначала построили жилой район, потом окружили его предприятиями, и теперь он покрывается каждый день дымом и копотью.

Но в 1930-е годы постоянное строительство после разрухи и Гражданской войны по-своему завораживало: «… Неумолчно гремели грузовики и трамваи. Но все это нравилось Натке – и людской поток, и пыльные желтые автобусы, и звенящие трамваи, которые то сходились, то разбегались своими путаными дорогами к каким-то далеким и неизвестным ей окраинам: к Дангауэровке, к Дорогомиловке, к Сокольникам, к Тюфелевой и Марьиной рощам и еще и еще куда-то…», – писал Гайдар в книге «Военная тайна». Социалистическая реконструкция изменила лицо Москвы.

«Мир – хижинам, война – дворцам», – провозгласили еще революционеры конца XVIII века. Но какими должны быть пролетарские «хижины» советской России? В 1920-х годах большевики много размышляли над решением жилищного вопроса. Императорская Москва оставалась довольно хаотичным городом с высотной застройкой в центре и низенькими, занесенными песком окраинами.

Социалистическая концепция расселения предполагала, что на границах города станут создаваться малоэтажные поселки и жилые массивы. Стране не хватало квалифицированных кадров, строительных материалов, в Москву прибывало множество чернорабочих, их следовало обучить, расселить, накормить. Так вокруг столицы, которой Москва вновь стала в 1918 году, возникло целое ожерелье рабочих поселков.

Дореволюционное жилье и волшебный дворик на Покровке в 1920-е годы уступили свое законное место рабочим и кооперативным поселкам.

Сейчас эти быстрые по исполнению и не всегда обоснованные проекты преобразования действительности (с шашкой наголо!) кажутся немного наивными, но именно они сделали русскую культуру 1920-х годов узнаваемой на мировой арене. Собственно, уникального в нашем зодчестве не так уж и много: это деревянный национальный романтизм XIX века, местные варианты барокко (нарышкинское и тотемское), авангард двадцатых годов и конструкции инженера Шухова. Так получилось, что вся гордость отечественного XX века сосредоточена вокруг Шаболовки.

Первой в небо взвилась радиобашня, спроектированная В. Г. Шуховым. Тогда вокруг нее на километры простиралось сонное Замоскворечье, но стремительно бежавшее время вслед за Маяковским потребовало «в небеса шарахать железобетон». 150-метровая ажурная красавица заставила весь район подстроиться под себя. С конца тридцатых годов отсюда стали вести и телевизионное вещание. Помните «Голубой огонек на Шаболовке» в маленькой линзе телевизора КВН-49?

Шуховская башня получила достойное обрамление, которое мы сейчас называем Хавско-Шаболовским жилмассивом. Он расположен в районе современных улиц Лестева, Хавской, Шаболовки и Серпуховского Вала. Здания построены настолько геометрично и интересно, что еще пятьдесят лет назад на телебашню открывались самые неожиданные перспективы.

Сейчас буйная зелень и высокие деревья уже не дают такого эффекта, но слава первого советского «города» в пределах большой Москвы у комплекса осталась. Много домов строили под углом 45 градусов, ориентировали на Донской монастырь, перестраивая сетку улиц, играли с краской – дворовые фасады оставались краснокирпичными, а парадные штукатурили. Так возникало колористическое буйство Москвы, где всегда соперничали «красные» и «белые» – даже в цветовых решениях Кремля.

Большинство зданий спроектировали и построили в 1927–1930 годах. Страна медленно отходила от экспериментов в архитектуре и поворачивалась в сторону сталинского «большого» стиля, но на Хавско-Шаболовском комплексе это практически не отразилось. Здесь в рамках одного решения делали все – детские сады, магазины, общежития, жилые дома.

Исключительная важность комплекса на Шаболовке очевидна не только участникам длинных научных конференций – именно Шуховской башней вдохновлялись Норман Фостер и другие архитекторы, проектируя небоскребы и телевизионные вышки по всему миру. Даже знаменитый лондонский «огурец» – родственник московских конструкций 1920-х годов. За тот короткий период, когда архитектуре дали свободно дышать, русские специалисты рассеяли по городу целую горсть ценных памятников, лаконичных, понятных и передовых.

«Принял Рим из кирпича, оставляю – из мрамора», – хвастался в свое время император Август. В Советском Союзе шла речь не только о новых материалах, а о самом преобразовании человеческих жизней. Да, как на конвейере. Одна из книг, вышедших в то время, носит название «Фабрика людей».

Человек впервые осознал себя творцом и вышел в район деревянной одноэтажной Шаболовки с линейкой и кульманом. О том, какое это было блестящее десятилетие, пишет исследователь Ян Левченко: «Умозрение в формах и проекты идеальной жизни в невиданной среде просуществовали в России примерно с 1922-го, когда из печати вышла брошюра Алексея Гана „Конструктивизм“, до 1932 года, когда появился Союз архитекторов СССР. Об этом периоде с заслуженным пиететом пишут историки архитектуры, его авторитет среди профессионалов порой превосходит немецкий Баухауз и голландский Де Стиль».

Проектированием и строительством жилмассива на Шаболовке занимались специалисты из бригады АСНОВА (Ассоциация новых архитекторов). АСНОВА насчитывала около 35 постоянных членов. Они считали, что архитектура должна быть рациональной, в первую очередь нужно думать о функции здания, не увлекаться «украшательством». В бесконечных творческих диспутах с членами других архитектурных «группировок» архитекторы оттачивали свое видение идеального города.

Здесь нет ничего лишнего, но всего достаточно. Каждая линия выверена, поэтому человек не должен далеко идти до ближайшего магазина, яслей, кинотеатра. Коллектив – основа общества, семья как ячейка растворяется в нем. Отсюда повышенное внимание к проектированию общественных пространств, клубов, библиотек.

Каждый из членов объединения АСНОВА проделал длинный творческий путь. Их галерея состояла бы из портретов молодых, если не сказать юных, архитекторов. Очки в строгой оправе. Аккуратная прическа. Приличный и выстиранный воротник (хотя двадцатые, голод и великая нужда во всем!), взгляд хулиганистый или, наоборот, строгий не по летам.

Николай Ладовский – мечтатель, автор утопических проектов Форумов, залитых солнцем, создатель концепции Москвы как «города-ракеты», который бы расширялся не по кольцам, а по параболе. Владимир Кринский – творец, воплотивший свои объемно-пространственные мечты в городке художников на Масловке. Алексей Рухлядев – один из авторов Северного Речного вокзала, шпиль которого, как и Шуховская башня, призывно рвется в небо, призывая скорее преодолеть ограничения и даже притяжение Земли.

В АСНОВА состояли знаменитый Эль Лисицкий, фотограф и отец советского коллажа Александр Родченко. Непосредственно работами в Хавско-Шаболовском массиве занимались ученики Ладовского Н. Травин, участники АСНОВА В. Бибиков, К. Носков и другие.

Прогуливаясь по окрестностям Шаболовки, обязательно следует обратить внимание на дом-коммуну товарищества «Первое замоскворецкое объединение». Его спроектировали Георгий Вольфензон и Самуил Айзикович. О доме печатали статьи в «Вечерней Москве»: «С фасада, даже недостроенный, этот дом-гигант особенно величественен и красив. За ним высится сетчатая башня радиостанции им. Коминтерна, пронзившая небо. И кажется, что это одно целое: дом, башня, синее небо. Можно так стоять и смотреть, как в музее или на картинной выставке».

Недалеко находится здание Даниловского Мосторга, оно спроектировано как угловое и привлекающее взгляд зрителя структурированное скопление архитектурных масс. Завораживает неординарными решениями зодчих школа № 600 с обилием колонн и круглых окон, и общежитие архитектора Николаева на улице Орджоникидзе, где социализм пустился дальше всех в районе – там были даже не комнаты, а спальные ячейки! Предполагалось, что человек новой формации будет только ночевать в новом доме.

Мировая культура всегда построена на разрыве традиций и громких манифестах. Так импрессионисты смогли победить классическую живопись, Мейерхольд – совершить революцию в театре, Родченко – сломать устоявшийся канон в фотографии. Но доставать холст и краски гораздо проще, нежели кирпич, цемент, краску, древесину, металл. Для осуществления конструктивистского проекта в архитектуре понадобилось огромное напряжение сил всех участников процесса. Действовали специальные учебные заведения – в первую очередь ВХУТЕМАС.

Пытаясь сломать устоявшиеся шаблоны, конструктивисты говорили – обычная балка красива сама по себе. Главное – функция, весь облик здания определяется содержанием. «Братья Веснины, Николай Ладовский, Константин Мельников парили высоко над землей – не как персонажи картин Шагала, но как целые города в утопиях Велимира Хлебникова и их эксцентричного коллеги Георгия Крутикова. Быть может, им тоже удалось бы воспитать в массах вкус к обнаженной конструкции, а в себе – пафос истинного, а не декларативного служения массам», – отмечает Ян Левченко.

К сожалению, чиновников не удалось убедить в жизнеспособности нового стиля. Дома-коммуны забывались (потом их заново откроют архитекторы 1960-х), в учебных заведениях новый стиль называли «убогим» и «коробочным», а специалистов срочно переучивали на привычное копирование цветочков и капителей. Но главную революцию – революцию внутреннего духа – архитекторы успели совершить. Запертый в своем фантастическом доме, Константин Мельников дожил до 1974 года, и, к сожалению, не застал восьмидесятых, когда его творениями станет восхищаться Андрей Вознесенский. В 1932 году создали единый Союз архитекторов, в рамках которого дискуссий практически не проводилось. Пестроту заменили однообразием.

Но и сейчас мы можем прикоснуться к блестящей, свободной от догм и надзора школе раннесоветских мечтателей. В Москве около 30 рабочих поселков, самые известные из них – Усачевка и Дангауэровка – расположены в районе «Фрунзенской» и «Авиамоторной». В Бахметьевском гараже Мельникова расположен Еврейский музей.

Стоит ограничиться не только Москвой, но и познакомиться с конструктивизмом Екатеринбурга, Санкт-Петербурга, Иваново, Самары, где новая архитектура была еще и цивилизующим началом. Можно отметить главное и неоспоримое – забытые на несколько десятилетий, архитекторы этой эпохи добились бессмертия. Внутренние корпуса новых зданий Третьяковской галереи украшает Башня III Интернационала Владимира Татлина. Авангард сначала скукожился, а потом победил и сейчас уверенно представляет Россию на мировой арене. На конференциях, в театре, в образах (вспомним екатеринбургскую «белую башню» и Дом Мельникова), на туристических тропах. В общем, это было так прекрасно, что даже трудно писать – слезятся глаза, а ноутбук хочется сменить на печатную машинку, чтобы звуки были такими же отрывистыми и краткими, как балконы авангардных домов.

Обязательно прогуляйтесь вдоль давно исчезнувшей реки в самом центре столицы! Ю. А. Насимович пишет, что к середине 1990-х годов на территории современной Москвы в пределах МКАД сохранилось порядка 70 рек. Особое место среди них занимает Неглинная (Неглинка, Неглимна, Неглина, Неглинна).

Хоть река и была убрана в трубу еще в XIX веке, она играла значительную роль в хозяйственной жизни и промышленности средневековой Москвы, влияла на формирование уличной сети, стала частью городского мифа. Общая длина реки составляла 7,5 км. Неглинная брала начало из Пашенского болота, располагавшегося в районе Марьиной Рощи и окончательно засыпанного в 1930-е годы. Затем река устремляла свои воды на юго-восток, шла по линии Новосущевской улицы и Самотечных переулков. Историческое название верхней части Неглинной – Самотека, оно восходит к медленному, вальяжному течению реки. Река в этих местах действительно образовывала систему прудов (в т. ч. Верхний и Нижний Самотечный) с проточной водой. В районе современной Самотеки река принимала довольно крупный приток – речку Напрудную (раньше существовало село с одноименным названием, о чем напоминает церковь Трифона в Напрудном).

Ход реки проследить нетрудно, он уверенно читается в московском пространстве: довольно узкая, но с островками зелени улица Неглинная ломается под довольно острым углом, затем сменяется Цветным бульваром, который выглядит гораздо просторнее. Сквер, который раньше называли Самотечным бульваром, превосходит по ширине и Цветной бульвар.

В районе Бульварного кольца находилась знаменитая «труба» – отверстие с решеткой в стене Белого города, где река уверенно входила в центр Москвы. Жизнь на берегу кипела – на Неглинной Сила Сандунов построил свои первые бани, в районе Пушечной улицы в XVI–XVIII вв. располагалась крупная артиллерийская мануфактура, подарившая России Царь-пушку. В нижнем течении реки располагалась плотина с Лебяжьим прудом (между Ленивкой и Боровицкой площадью до сих пор находится Лебяжий переулок). В XVII веке река могла похвастаться мельницами, в районе Кремля находился Аптекарский сад, где выращивали лекарственные травы. Дополняли пеструю картину мосты – сохранившийся Троицкий, а еще Воскресенский, который сейчас экспонируется в Музее археологии Москвы, и другие.

Нынешний Троицкий мост, некоторое время называвшийся Ризоположенским, появился в 1516 году. Его проектировал Алевиз Фрязин, занимавшийся укреплением Кремля со стороны Александровского сада. Мост соединяет 80-метровую Троицкую башню, самую высокую в ансамбле Кремля, с Кутафьей башней. В XVII веке часть моста была подъемной, и Кутафья башня надежно защищала главную российскую крепость от вражеского вторжения. Вода не проходила через некоторые пролеты Троицкого моста, появлялась запруда, делавшая систему кремлевских укреплений еще более серьезной. Кремль в Средние века представлялся неприступным островом, и Троицким мостом пользовались, чтобы попасть в Занеглименье. Сейчас музыкальное название используется крайне редко, потому что путь Неглинки в пространстве города рисуется очень смутно. В Александровском саду есть несколько вентиляционных киосков Неглинной, замаскированных под античные жертвенники. Если приложить к ним ухо, можно услышать шум воды.

При Елизавете Петровне и Екатерине II вынашивали планы облагораживания реки. Настоящим произведением искусства видится нам из XXI века Кузнецкий мост – работа зодчего Д. В. Ухтомского. В 1790–1791 гг. на участке от Трубной площади река была заключена в открытый канал. В начале XIX века древняя артерия потеряла свое значение – сюда сбрасывались отходы, А. В. Жуковский в произведении 1808 года «Марьина Роща» делает пометку о «ныне мутной Неглинной». Реке было предначертано уйти под землю. Неглинная исчезала постепенно – первым в 1817–1819 гг. исчез участок возле Боровицкого холма, на его месте разбили Александровский сад. Характерно, что устье реки отразилось в топонимике: нынешняя Манежная улица возле Кремля до 1922 года называлась Неглинной. Даже будучи заключенной в трубу, река умудрялась напоминать о себе – в большие ливни старый коллектор не справлялся с потоками воды, и Москву вплоть до 1960-х годов тревожили наводнения. У Гиляровского находим: «Столешников переулок представляет из себя бурный поток, несущий щепки, хлам, поленья дров и большущую бочку. За ней по тротуару мчатся мальчишки по грудь в воде, догоняют ее, ловят, но не в силах удержать… А поток с шумом мчится через Петровские линии в главный резервуар – Неглинный проезд, представляющий собой реку в разливе…» Лишь в 1970-е годы появился новый водосток, навсегда спасший столицу от стихийных бедствий, но реку при этом отвели к нынешнему Большому Москворецкому мосту, почти в Зарядье.

Неглинка начинается в местах дальних, потаенных, в районе Новослободской есть сквер с названием Антроповы ямы. Раньше эта местность представляла собой пустырь с прудами, которые и получили название Антроповы ямы. На карте 1916 года отмечены три небольших водоема, а некоторые карты конца XIX века представляют этот район их сплошным каскадом. Сейчас пруд изредка называют Селезневским. Хоть он и остался в гордом одиночестве, традиция множественного именования сохранилась («Патриаршие пруды» и «Чистые пруды», но там тоже водоем только один). Еще во второй половине XX века существовали 1-й и 2-й Антроповский переулки, до наших дней они не сохранились. Антроповы ямы связывались с рекой Неглинной ручьем. В. А. Гиляровский приводит слова московского сыщика Смолина, вышедшего на след пушки, якобы украденной из Кремля: «Чтоб была у меня пушка! Свалите ее на Антроповых ямах в бурьян…» Впрочем, многие сомневаются в реальности описанного в «Москве и москвичах» происшествия. Константин Коровин вспоминает солдат, идущих мыться в баню на Антроповы ямы, и рабочего, презрительно назвавшего их «крупой»: «Взвод мгновенно остановился, озирая рабочих сердито. Солдат кормят кашей: „крупа“ – это прямой намек. Как же не обидно!». Историк М. Н. Тихомиров, в детстве живший в этом районе, отмечал ощущение «странности» от самого названия. Сейчас по заключенной в кирпич и бетон Неглинной водят экскурсии.

Еще сто лет назад территория нынешнего парка «Музеон» была плотно застроена: здесь находились несколько Бабьегородских переулков (местность вниз от Якиманки носила историческое название Бабий городок). Жители часто страдали от наводнений, когда Москва-река показывала свой буйный нрав. Сильнейшее из них произошло в 1908 году, отметки о нем висят на последних сохранившихся старых домах до сих пор. В советское время вся застройка Бабьего городка была снесена, первое название забылось, и лишь в 1980-е годы территория была относительно освоена после возведения коробки ЦДХ, Центрального дома художника. Сначала в парк стали отправлять различные скульптуры без конкретной классификации, чуть позже сюда попали демонтированные в 1990-х гг. советские монументы. В начале двухтысячных здесь было возможно поставить памятник чуть не самому себе, появилась аллея сомнительных скульптур, где «отметился» даже директор овощебазы. Сейчас Крымская набережная с «Музеоном» – одно из самых приятных мест Москвы; здесь занимаются спортом, проводят оупен-эйры и фестивали еды, смотрят на облагороженный парк скульптур под открытым небом.

1. Московский яхт-клуб. В конце XIX века богатые горожане открывали для себя все новые и новые виды спорта. В 1867 году создали организацию с невероятно громким названием – Императорский Московский речной яхт-клуб. Москвичи украли идею организации подобного заведения у петербуржцев. Место выбрали чрезвычайно удачное, там, где сходятся Москва-река и Водоотводный канал. Нынешнее краснокирпичное здание со шпилем появилось в 1890-е годы и было построено по проекту архитектора Карла Треймана.

2. «Петр Христофорович». Фигура Петра Великого высотой 97 метров вполне сравнима с находящимся поблизости храмом Христа Спасителя (его отметка – 103 м). Памятник поставили в 1997 году на искусственном острове и якобы приурочили открытие к 300-летию возникновения российского морского флота. Москва не сразу приняла монумент; проходили многочисленные акции «Вас здесь не стояло», кое-кто пытался собирать деньги на демонтаж. Широко распространенная городская легенда о том, что Петр первоначально явился в образе Христофора Колумба, скорее всего, является байкой. Творчество Зураба Церетели тогда уже успело надоесть москвичам, кроме того, в 1992 году отмечалось 500-летие открытия Америки. Памятник за двадцать лет стал частью городского пейзажа и, увы, является ярким примером того, что Москва переварит абсолютно все.

3. «Парк советского периода». В центральной части парка «Музеон» находится площадка «Вожди и жертвы» – несколько десятков скульптур, свезенных сюда после падения коммунистического режима. Подобной практики придерживаются прибалтийские, восточноевропейские, казахские города. Раньше стоявшие на разных площадях, «ильичи» и «виссарионовичи» вдруг оказались вместе. Стоит обратить особое внимание на памятник Сталину с отбитым носом (он раньше украшал Измайловский парк) и на скульптуру Дзержинского. Она с 1958 года украшала Лубянскую площадь и в августе 1991 года была свалена ликовавшими горожанами, одержавшими победу над ГКЧП. Что интересно, «железный Феликс» долго валялся в траве и лишь затем принял строго вертикальное положение. На пьедестале памятника сохранились надписи периода перестройки. В «Музеоне», кроме относительно компактных Брежневых и Лениных, есть исполинский Яков Свердлов и композиция «Жертвам сталинских репрессий» скульптора Евгения Чубарова. Встречает посетителей медно-никелевая надпись «СССР – оплот мира», раньше стоявшая в районе Ленинского проспекта.

4. «Перекуем мечи на орала». Возле массивной коробки ЦДХ находится эффектная работа советского скульптора Евгения Вучетича, автора комплекса на Мамаевом кургане. Скульптура «Перекуем мечи на орала» использует аллегорическую фразу из Библии как обращение к пацифизму, разоружению, отказу от репрессивной политики. Первый вариант скульптуры установлен в 1957 году возле здания ООН в Нью-Йорке, в Москве находится копия работы.

5. ЦДХ. Исполинское здание Центрального дома художника появилось на этом месте не сразу – землю выделили еще в пятидесятые, архитекторы Николай Сукоян и Юрий Шевердяев выполнили проект, однако возвели здание только к 1979 году. Памятник советского модернизма нравится не всем, но сюда приходят посмотреть на собрание Третьяковской галереи периода абстракций и социалистического реализма. Лентулова и Кандинского понимают меньше россиян, чем Шишкина и Левитана, поэтому и публика в здании на Крымском Валу немного другая. Обязательно обратите внимание на внутренний дворик, открывшийся зрителям и прохожим несколько лет назад.

6. Крымский мост. Один из самых красивых «висячих» мостов Москвы появился в конце 1930-х годов, когда большинство старых переправ на реке заменили на новые, сверкающие металлом и энтузиазмом сталинского времени. Длина его пролета – 168 метров. Даже Генрих Сапгир не удержался и посвятил мосту (!) сонет: «Когда иду я через Крымский мост – стальные фермы, балки вперехлест…» На пилонах моста видны носы кораблей (ростры), которыми еще римляне украшали свои триумфальные арки после победы над флотом противника. Забавно, что соседствующий с мостом памятник Петру тоже украшен рострами. Получается, Петр в трактовке Церетели победил свой собственный флот.

Крымский мост несоразмерен Москве-реке – он больше подходит Неве. Лев Колодный писал: «Струны Крымского моста гигантской арфой звенят в прозрачном воздухе. А белые стены и черные крыши – клавиши какого рояля могут издавать такие звуки? Звучит весь город – симфония в камне».

Еще во время Московского царства недалеко от моста находился Крымский двор, где останавливались все посланники хана. В августе 1612 года здесь состоялось сражение между русской конницей и отрядами поляков, пытавшихся спасти своих товарищей, блокированных силами Минина и Пожарского в Кремле. Тогда река была, очевидно, гораздо мельче.

7. Центральная арка Парка Горького. До революции на этом месте находилась не очень живописная свалка, и только зелень Нескучного сада, находившегося чуть дальше в сторону Калужской дороги, едва спасала положение. Но в 1923 году здесь состоялась Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка. Ее можно считать прототипом ВДНХ. На большой территории разместились павильоны, среди их архитекторов были будущие звезды конструктивизма Мельников, Колли, Ладовский, Николаев, Голосов. Сам парк имени Горького был создан пять лет спустя, в 1928 году, систему дорожек и архитектурно-планировочную часть взял на себя Константин Мельников. По такому же образцу строились многочисленные парки культуры и отдыха в крупных городах СССР – обязательные фигуры злодеев-капиталистов, знаменитый аттракцион «Парашютная вышка», библиотеки на свежем воздухе… Главный вход был оформлен в виде арки только после войны, в 1954–1955 году. Над ним работали архитекторы Щуко и Спасов. Сейчас на центральную арку стоит подняться, там расположена смотровая площадка. Очередной взлет популярности парк пережил в конце 1980-х годов, когда даже Scorpions распевали «I follow the Moskva down to Gorky Park…». Аттракционы позднесоветского времени мелькают в перестроечных драмах и боевиках. Последнее обновление парка состоялось в 2010-е годы, когда его превратили в «витрину» московских урбанистических экспериментов и соединили с Воробьевыми горами и Нескучным садом. Теперь вдоль Москвы-реки существует довольно длинная и очень популярная зеленая зона в несколько километров. Это нельзя не признать удачным экспериментом.

8. Народная обсерватория. Небольшое здание на территории парка напоминает о тех временах, когда астрономия входила в школьную программу. Компактные здания возводились во многих местах столицы, сейчас уцелели лишь два – в парке Сокольники и в парке Горького. В 1950-1960-е годы здесь стояли пятидюймовые телескопы, а рядом всегда дежурили активисты астрономических кружков или сотрудники планетария. Сейчас мы думаем о космосе гораздо меньше.

9. Ажурная беседка. Скромное, но стильное строение советского времени – еще одно напоминание о «золотых временах» парка Горького, когда государство тратило на него немыслимые деньги. Конечно, досуг «трудящихся» был предельно идеологизирован, но и на милые вещички вроде такой беседки средства тоже выделялись. В летнее время здесь ставят рояль, регулярно проводят выступления пианистов.

10. Памятник Максиму Горькому. Недалеко от Центрального входа находится покрытая травой Ленинская площадь, а в паре метров от нее прячется компактная скульптура главного пролетарского писателя. «Парк Горького» стал брендом, символом и товаром внутреннего потребления одновременно. Советского писателя Юрия Трифонова как-то попросили сделать подписи под фотографиями из жизни парка Горького. В итоге он подвел черту под тем, что значил парк для москвича социалистической эпохи: «Попросту – Парк Горького. К Горькому отношения не имеет. Но это неважно: имена и названия живут собственной жизнью. Мы привыкли: Парк Горького – это нечто юное, праздничное, зеленое, усыпанное золотой листвой, снежное, ледяное, грустное, исчезнувшее навсегда… Я приходил сюда мальчиком… Парк Горького – это то, что неизбежно вливается в твою жизнь, а потом исчезает. Но иногда – напоследок, внезапно и горестно возникает вновь… Как у этих старых людей, которые приходят в Парк каждый год 9-го мая, – это ветераны войны. Они ищут соратников, вспоминают друзей, радуются и плачут. Я помню Парк в начале войны: здесь все павильоны были открыты, аттракционы работали и оркестры играли на эстрадах. Но людей почти не было. С каждым днем их становилось все меньше. Помню одинокого человека, который стоял на пустой площади перед силомером и лупил кулаком по бабке, проверяя свою силу. В июле в Парк привезли и поставили на площади сбитый немецкий самолет. Москвичи приходили смотреть и щупать. В сентябре здесь безлюдно в желтой листве аллеи, а на набережной, где раньше бывали гулянья, колыхались громадными серебристыми облаками отдыхающие аэростаты. Вечером они поднимались на невидимых паутинках в небо и ослепительно горели на солнце. Этот седой человек с цветком долго стоит тут и ждет друзей, которые не придут никогда. Война уничтожает парки. Парки уничтожают войну. Так было и у меня: парк открывался, как неизведанный материк. Здесь были свои джунгли, свои пещеры, свои таинственные моря, загадочные дворцы, коварные туземцы, добрые незнакомцы». Территория парка настолько аккуратно переходит в Нескучный сад, что между ними, пожалуй, и границы не проведешь.

11. Павильон «Шестигранник». Здание построили на болотистой почве всего за два месяца, главным архитектором был признанный мастер Иван Жолтовский. Внутри соседствовали росписи таких разных мастеров, как Игнатий Нивинский и Александра Экстер. Павильон успел сняться в фильме «Я шагаю по Москве».

12. Большой Голицынский пруд. Самый большой водоем парка имеет даже искусственный остров посередине. На берегу располагаются множество кафе и ресторанов на любой вкус. Недавно в пруд выпустили 400 кг рыбы для естественного воспроизводства.

13. Скульптура «Девушка с веслом». Визитная карточка парка была создана по проекту скульптора Ивана Шадра. Он был мастером сопоставления человека и предмета – второй его известной работой является памятник «Булыжник – оружие пролетариата».

14. Музей современного искусства «Гараж». Одно из самых молодых учреждений парка Горького переехало сюда из знаменитого Бахметьевского гаража, сохранив за собой старое название. Здесь выставляются лучшие современные художники мира и России. Сейчас музей расположен в здании ресторана «Времена года», построенного в 1960-х годах и вскоре заброшенного.

Воробьевы горы – это невероятный комплекс несбывшегося, созданного и разрушенного. Человек внедрялся в природную среду, пытаясь реализовать на огромной возвышенности амбициозные проекты. Но Москва будто бы противилась таким резким хирургическим операциям и только в 1950-е годы позволила возвести полноценную Вавилонскую башню – здание Дворца науки, МГУ.

Село Воробьево существовало со времен Средневековья, но первым, кто опустил сюда державную руку, стал Иван Грозный. Поверье гласит, что Василий Блаженный наблюдал за царем во время литургии и сказал ему: «Я видел, как ты ходил мыслью по Воробьевым и строил дворец». Еще в XVII веке здесь находилась полноценная резиденция, подобная Коломенскому или Измайлову. На Воробьевых горах провел детство император Петр Великий. Здесь появилась на свет его любимая «потеха» – пальба из пушек. Капитан Степан Зоммер, специалист по огнестрельному оружию, построил здесь небольшую деревянную крепость, и в 1684 году юный государь отмечал на Воробьевых свой день рождения. Эту потешную «фортецию», которая знаменовала начало русской армии, разобрали из-за ветхости в 1770-е годы. Петр ценил не только холмистость местности, но и пейзажные виды: мы знаем, что он советовал иностранным живописцам рисовать Москву именно со стороны Воробьевых.

Александр I задумал возвести на Воробьевых горах огромный храм. Начиналось все прекрасно: великий император-мистик нашел единомышленника-масона, архитектора Витберга из когорты вольных каменщиков, восхищался проектом и даже воскликнул: «Вы камнями говорите». В 1818 году на строительстве работало 20 тысяч крестьян. Первый вариант храма Христа Спасителя «колоссальностью соответствовал величию России». Архитектор стремился, чтобы «все части храма составляли не произвольные только формы архитектурной потребности, не мертвую массу камней, но выражали бы духовную идею живого храма».

Александр I называл Воробьевы горы «короной Москвы». В церемонии закладки храма принимали участие 300 священников. Планировалось, что храм с 600 колоннами будет иметь высоту 170 метров (что выше современного храма Христа Спасителя). К набережной в планах архитектора и императора спускалась лестница с пятью террасами.

Но эпоха библейских поисков ушла вместе с министром народного просвещения Александром Голицыным, и грандиозный план храма-памятника сошел на нет при расчетливом и приземленном Николае I. Дальше котлована на Воробьевых горах дело не двинулось, и архитектора Александра Витберга, человека увлекающегося, но в строительстве неопытного, сослали в Вятку, попутно повесив на него всех собак, признав виновным «в злоупотреблениях и противозаконных действиях в ущерб казне». По свидетельству Герцена, Витберг и в ссылке несколько часов в день уделял Храму, мечтал, чертил, вынашивал планы. Идея храма на Воробьевых настолько покорила современников, что на картах вплоть до конца XIX века обозначалось так и не использованное по назначению место строительства.

Церковь, которая действительно манила десятки прихожан, находится в двух шагах от основной аллеи Воробьевых гор. Храм прежде всего знаменит тем, что здесь накануне знаменитого военного совета в Филях молился Михаил Кутузов. Немудрено: до Филей скакать около пяти километров по прямой. В 1930-е годы церковь хотели снести – Ленинские горы хотели сделать частью парадной магистрали, проспекта Ильича. Но Великая Отечественная война помешала этим планам. Интересно, что в церкви продолжали звонить: запрет на колокольный звон касался только храмов в границах Москвы, а Воробьевы в 1940-х годах еще числились за городской чертою.

На смотровой площадке, среди тропинок и редких деревьев, любил появляться Чехов: «Кто хочет познать Россию, должен отсюда посмотреть на Москву». Блок сравнивал здешние места с французской столицей отнюдь не в пользу последней: «Париж с Монмартра не то, что Москва с Воробьевых гор».

Перепись начала XX века насчитывает в населенном пункте около 2000 жителей. Действовала церковь Живоначальной Троицы, привлекал посетителей ресторан Крынкина. Об астрономических сеансах говорили: «Востроломы, сказывают, на месяце даже видят, как извощики по мостовым катают!» Летом посетители могли воспользоваться моторными катерами, причал находился на Болотной площади.

Уходили цари и императоры, а в селе Воробьеве продолжали жить, зарабатывать деньги, заводить семьи простые москвичи. Но придет XX век, и советская эпоха возродит мечты о покорении главной московской высоты.

Первопроходцами московских прогулок в этих малонаселенных местах стали горожане на рубеже XVIII–XIX веков. До большой войны оставалось 10–12 лет, а здесь царила тишина и спокойствие. Эпоха Просвещения и культура сентиментализма сделали основными ценностями природу, задушевную беседу, сельскую идиллию, комфорт.

Кажется, какое дело Москве до Западной Европы! Но тогда именно французская культура служила ориентиром для аристократии и дворянства. Счастливый Карамзин писал о Воробьевых горах в 1800-е годы: «…Везде множество гуляющих. Портные и сапожники с женами и детьми рвут цветы на лугах и с букетами возвращаются в город. Мы видали это в чужих землях, а у нас видим только с некоторого времени, и должны радоваться. Еще не так давно я бродил уединенно по живописным окрестностям Москвы и думал с сожалением: „Какие места! И никто не наслаждается ими!“, а теперь везде нахожу общество!»

Прошел век, а горожане все равно спешили в эти места. Богемные рестораны центра Москвы дополнялись окраинными заведениями, посетителям предстоял неблизкий путь. Откуда открывалась лучшая панорама первопрестольной? Вестимо, с Воробьевых гор! А после – айда у Крынкина обедать! Так назывался великолепный ресторан, располагавшийся в районе современной улицы Косыгина, чуть дальше церкви Троицы Живоначальной. Руины ресторана и сейчас ясно различимы, но большинство гуляющих к развалинам храма Лукулловых пиров относятся равнодушно.

Степан Васильевич Крынкин был местным жителем, уроженцем села Воробьева, он одевался в ослепительную черкеску и лично встречал всех гостей. Сам хозяин, хоть и был по происхождению крестьянином, иногда открывал книги Забелина о московской старине и был рад, когда ученый заглядывал на Воробьевы: «Намедни Иван Егорович Забелин были… во-от ощасливили! Изволите знать-с? Вон как, и книжечку их имеете, про Матушку-Москву нашу? И я почитываю маненько-с». Капиталистическая предприимчивость крестьянина здесь сплеталась с горячей любовью к Москве, первыми азами научной грамотности и деловой хваткой. Сейчас большинство московских высотных ресторанов расположены в небоскребах, и лучше всего им идет тусклый неоновый свет. А Крынкин умудрился использовать в своих целях великолепный поворот Москвы-реки, дать любому путешественнику представление о тысячелетнем городе, раскинувшемся там, внизу. Если угодно, Крынкин готовил приезжего к основной встрече с Москвой. Среди посетителей заведения отметился В. Ходасевич: «Знаменитые были там раки – таких огромных я больше никогда нигде не видел. Выпивали там тоже лихо. Слушали хоры русские, украинские и цыганские».

Первоклассный ресторан в некоторых практичных путеводителях описывался недвусмысленной фразой «очень дорогой». С. В. Крынкин всегда доставал для собственного ресторана овощи и фрукты отменной свежести. Огурцы сохраняли причудливым образом – плоды закатывали в бочки с маленьким количеством соли, так, чтобы получались нынешние «корнюшоны», и опускали на дно Москвы-реки, где царила вечная прохлада. «Крынкинская» клубника ранней весной тоже была приятным лакомым сюрпризом.

Студенты отмечали на Воробьевых окончание очередного учебного года, нанимали лодки, устраивали пикники. Даже зимой власти расчищали Калужское шоссе, чтобы редкие автомобилисты и владельцы экипажей могли полюбоваться зимней Москвой. Тогда в районе смотровой площадки царило не меньшее оживление, чем сейчас. Сюда Достоевский водил свою жену и в качестве гида, «чичероне», называл наизусть практически все московские церкви, появлявшиеся легкой дымкой на горизонте. Место было настолько популярным, что к Воробьеву подошла трамвайная ветка. Борис Пастернак писал в 1917 году:

Сейчас Воробьевы горы стали точкой самого протяженного в городе «зеленого» маршрута. Начинаясь от парка «Музеон», сеть набережных идет через парк Горького, Нескучный сад, а заканчивается у Сетуни, где внимательный зритель найдет несколько километров укромных троп. Природный заказник «Воробьевы горы» – это 148 гектаров нетронутой территории с террасами, родниками, первоцветами, колокольчиками, белками и совами. Отдельным памятником природы считается один из самых старых ясеней Москвы.

Мощные стволы деревьев защищают почву от эрозии, и даже тысячи гуляющих в дни торжеств не наносят Воробьевым горам особенного вреда. Стоит вспомнить 850-летие Москвы, когда в районе Главного здания МГУ состоялся концерт Жана Мишеля Жарра и многие горожане после закрытия метро шли по 20–25 километров до своего дома.

Воробьевы горы – пространство, где экология надежно защищается законом. Здесь нельзя собирать опавшую листву, тревожить птиц и животных. Только гулять, открывая все новые и новые уголки заповедного пространства, как это делали десятки поколений москвичей до нас. Есть перекрестки, где история органично вписана в природу. Воробьевы горы, несомненно, в числе таких мест.

В XIX веке, когда окрестности Москвы еще не успели плотно застроить, художники выезжали на пленэры в Кунцево, Тушино, Царицыно, Останкино и, конечно, не могли миновать живописный поворот реки в районе Воробьевых гор. Такие картины мы встречаем у Ивана Айвазовского, хотя от Москвы до настоящего моря очень далеко. Неброский графический рисунок с видом села Воробьева выполнил Алексей Саврасов, автор картины «Грачи прилетели». Именно они были первопроходцами, а дальше десятки художников предпочитали именно отсюда работать с панорамой Новодевичьего монастыря и Лужников.

До революции Москва не имела столь привычной нам стройной и округлой формы. В центре еще кое-как соблюдался радиально-кольцевой принцип планировки, а по окраинам, особенно в сторону юга, тянулись бесконечные кварталы Хамовников и Замоскворечья. Самым ближним «пригородом» Москвы в этом направлении считалось село Воробьево на одноименных горах.

Сразу после установления советской власти, в 1920-е годы, Воробьевы горы стали местом новых социальных экспериментов. Архитектор Иван Леонидов планировал возвести здесь Институт библиотековедения с огромной шарообразной аудиторией на 4000 человек. Временами она могла превращаться в планетарий. Дипломный проект мастера был гордостью советской школы и ВХУТЕМАСа, но так и не был воплощен в жизнь.

Постепенно, особенно после переезда в Москву Академии наук, окрестности Воробьевых гор становятся тихим местом, где жили представители партийной верхушки. Так, по дороге с «ближней дачи» в Кунцеве через Сетунь и Воробьевы горы иногда ездил Сталин.

С 1935 года горы получил новое название, Ленинские. Многие старожилы до сих пор по старинке так их и называют. Главная смотровая площадка страны вошла в кинофильмы, стихи и популярные песни.

При Сталине, решая жилищный и градостроительный вопрос, особое внимание уделили юго-западному вектору. Книги тех лет подробно разъясняют затею: «Предполагавшееся ранее развитие Москвы на север было отвергнуто вследствие неблагоприятных санитарных условий. Кроме того, на севере уже имеются сложившиеся промышленные и населенные центры. В восточном направлении признано целесообразным дальнейшее, но в относительно небольших размерах, освоение неразрывно связанных с Москвой районов (Измайлово, Перово – Кусково, Текстильщики). После тщательного изучения пригородных территорий в натуре, по предложению товарища Л. М. Кагановича было принято основное направление развития города на юго-запад от Москвы. Это направление дает все предпосылки для создания образцового жилого района социалистической Москвы».

Московскому университету в середине XX века уже не хватало первоначального квартала, расположенного в пределах Моховой улицы. В лекционные аудитории 1 сентября 1945 года пришли студенты, сменившие винтовку на тетрадь и чернильницу. Остро чувствовался дефицит учебных помещений и общежитий. Вопрос был решен только после празднования 800-летия Москвы, когда в разных районах города начали возводить высотные здания. Главное здание Университета уже больше полувека является неотъемлемой частью контура Воробьевых гор.

Проектирование 240-метровой громады началось весной 1948 года, когда вышло постановления Совета министров СССР «О строительстве нового здания для Московского государственного университета». До этого не уточнялось, что новое здание займет именно Московский университет. Более раннее постановление, датированное январем 1947 года, гласило: «Построить 32-этажное здание на Ленинских горах в центре излучины Москвы-реки, разместив в нем гостиницу и жилье». Мартовский вариант уже предполагал размещение учебного заведения с «высотой в центральной части не менее 20 этажей». Как мы видим, до начала работ высота здания изрядно «плясала» даже в официальных документах.

Сначала важный заказ передали Управлению строительства Дворца Советов. Коллективом архитекторов руководил Борис Иофан, к тому времени уже прославившийся Домом на набережной и павильонами СССР на Всемирных выставках 1937 и 1939 года. Иофан больше двадцати лет своей жизни отдал утопической идее Дворца Советов. После войны строительство фактически заморозили, но на словах от идеи никто не отказывался вплоть до конца 1950-х годов, когда станцию метро «Дворец Советов» переименовали в «Кропоткинскую». Видимо, работа над зданием МГУ стала для зодчего своеобразной отдушиной. Но Иофан хотел строить здание гораздо ближе к реке, на самой бровке холма, что вызвало протесты специалистов. 3 июля 1948 года проектирование здания передали Льву Рудневу. Он был известен благодаря зданию Наркомата обороны и воистину «пхеньянскому» по стилистике кварталу Военной академии имени Фрунзе на Девичьем поле.

Руднев «передвинул» здание на его нынешнее место. Первоначально университет хотели увенчать статуей Ленина, но потом отвергли этот вариант. Зодчий утверждал: «Центральная двадцатишестиэтажная башня, увенчанная на двухсотметровой высоте скульптурой гениального создателя Советского государства Владимира Ильича Ленина, символизирует стремление нашей науки к высотам знаний». Нам известно и о других предложениях – поместить наверх скульптуру Ломоносова или рабочего. Видимо, перед глазами проектировщиков еще стояли величественные контуры Дворца Советов.

Интересно, что в ноябре 1948 года Л. Руднев докладывал, что высота здания составит 180 метров. В дальнейшем высота увеличилась на четверть благодаря шпилю со звездой. Таким образом, проектирование заняло всего лишь девять месяцев. Первый камень в основание ГЗ МГУ заложили 12 апреля 1949 года. Работа закипела. Рудневу помогал Н. Никитин, будущий автор Останкинской телебашни. Он предложил оригинальные и передовые решения при возведении фундамента. Осенью 1949-го перешли к работе над каркасом. На этапе кирпичной кладки строителям здорово помогли «шагающие» краны УБК, ведь навыка строительства 200-метровых зданий Москва еще не имела.

За оформление здания отвечала Вера Мухина, прочно державшая позицию одного из лучших скульпторов Советского Союза. Говорят, что она обращалась к Берии с предложением установить перед ГЗ свою главную работу, «Рабочего и колхозницу». Всесильный нарком ответил отказом. Но в 1950–1952 гг. Мухина успешно работала над скульптурой «Наука», в итоге ее детище заняло законное место возле парадного входа в МГУ.

При посещении Воробьевых гор мы первым делом обращаем внимание на звезду, установленную на шпиле здания. Ее высота – 9,5 метра, а за обрамление отвечают два колоса, каждое зерно которых имеет длину почти полтора метра. Установку шпиля выполняли две бригады монтажников и четыре сварщика, которые соединяли отдельные секции сложной конструкции. «Москва была скрыта от меня густым туманом, поднявшимся над Москвой-рекой. Только вершины высотных строек на Смоленской площади и на Котельнической набережной выглядывали из туманной завесы, как бы заинтересовавшись, чем украшается их собрат на Ленинских горах», – вспоминал один из рабочих.

В 1957 году площадка вокруг университета стала одной из главных точек фестиваля молодежи и студентов. Но мало кто предполагал, что часть Ленинских гор уже прочно обжита представителями государственной власти. Еще Берия хотел поселить всех видных партийных деятелей рядом. Но только Хрущев, которому не понравилось жить на Остоженке (тогда Метростроевской), дал указание построить несколько особняков на самой бровке Ленинских гор. Сюда переехали Молотов, Ворошилов и Каганович, которые до этого проживали в Кремле. Внутри все особняки были отделаны дорогими сортами дерева, камня, мрамора. Ограду возводили из желтого туфа. Внутри разбили сады и небольшие беседки. Так район современной улицы Косыгина на рубеже 1950-1960-х годов превратился в элитный. Никита Сергеевич Хрущев жил на Ленинских горах в 1955–1964 году.

Еще одним любимым детищем Н. С. Хрущева стал Дворец пионеров и школьников, построенный вместо старого, расположенного в районе Чистых прудов. Здесь команде архитекторов удалось воплотить все передовые принципы проектирования: огромная площадь, водоемы, 60-метровый флагшток, памятник Мальчишу-Кибальчишу, и все это никак не спорило со сложившейся панорамой Воробьевых гор. «Поменьше массивной каменной кладки и побольше витражей, прозрачных стеклянных стен». В здании разместился свой зимний сад. «Это простор, воздух, свет, высота. И конечно, пальмы, араукарии, лианы, папирус. Однако экзотике, чтобы расти, нужны нормальные тропические условия. Тропики были созданы с помощью специальной автоматизированной системы подогрева почвы, воды, воздуха. Пришлось подумать также об эффектно падающих на зелень солнечных бликах, о стеклянных куполах, сквозь которые просматривалось бы небо, о бассейне с водяными растениями, о фонтане, о решетке, отделяющей сквозную галерею от зимнего сада». 1 июня 1962 года Дворец открыли для посетителей.

В 1920-е годы Москва стала центром архитектурного эксперимента, который привлекал внимание интеллигенции и зодчих всего мира. Но с началом 1930-х годов, когда в стране установился тоталитарный строй, были существенно «урезаны» возможности архитекторов. Вслед за Союзом писателей, композиторов и другими был организован Союз архитекторов. Отныне главным архитектором системы и страны стал Иосиф Сталин.

Москва этих лет запомнится многочисленными сносами. Не щадили гражданские здания – исчезли Сухарева башня и Красные ворота, жестоко прошлись по церковным строениям – уничтожали храмы практически всех конфессий и религий. Москва, город «сорока сороков», лишилась Чудова и Вознесенского монастыря, храмов Николы в Столпах, Николы Большой Крест, Крестовоздвиженского монастыря, Страстного монастыря на Пушкинской площади, Никитского монастыря и других. Многие церкви были переоборудованы под склады, кинотеатры, общежития, другие утилитарные постройки.

Одновременно в 1935 году был принят новый генеральный план, который сохранял радиально-кольцевую структуру столицы, но значительно расширял проспекты, вводил новые набережные и парки. В 1930-е годы в Москве появился метрополитен, ВСХВ (сельскохозяйственная выставка, будущая ВДНХ), каменный Мавзолей, множество домов в стиле сталинского ампира. Ведомственные дома возводились для партийной и художественной элиты. «Сталинками» застроили основные магистрали – Тверскую улицу, проспект Мира, Калужскую, расширили Садовое кольцо. Дома тридцатых поражают обилием колонн, отделки и отсылками к итальянским палаццо – достаточно взглянуть на знаменитый Дом полярников на Никитском бульваре, дом МХАТ в Глинищевском переулке, тяжелые ампирные дома на Тверской-Горького, здания в конце Гончарной улицы.

С внушительной долей труда заключенных был воплощен в жизнь канал «Москва-Волга», соединивший столицу с главной водной артерией европейской России. Обводнили бы и Яузу, но началась Вторая мировая война.

После победы над нацистами Москва пышно отметила 800-летие. Кроме общеизвестных высоток (да, конечно, семь сталинских сестер стоит обойти) власть наконец-то стала решать жилищный вопрос простых горожан: малоэтажные сталинки до сих пор можно встретить в районах Измайлово, Кунцево, Щукино, Октябрьское поле. Ярким примером служат дома в районе Песчаных улиц, «Немецкая слобода» в СЗАО, дома в 1-м Хорошевском проезде. Казалось, в эти годы стройка наконец-то повернулась лицом к человеку – не обслуживала идеологические нужды режима, а нашла неплохой баланс между застройкой небольшой этажности, зелеными дворами. В целом при Сталине задумывалось немало проектов-утопий (Дворец Советов, восьмая высотка в Зарядье). Город на окраине застраивался небольшими зданиями, а в центре хватало сил только на грандиозные дома вроде гостиницы «Москва». Московские переулки, изрезанные новыми проспектами, во многом сохранили свой прежний дух, несмотря на многочисленные потери сталинского времени. Пример Иосифа Виссарионовича еще раз показывает – даже если диктатор обладает неограниченными полномочиями и денежными средствами, за долгую четверть века нельзя изменить характер Москвы. Половину высоток пришлось заканчивать после смерти тирана, гостиницу «Украина» вообще ввели в строй в 1957 году.

Сталин лично занимался вопросами архитектуры – он в основном видел город из окна автомобиля, каждый день проезжая из Кремля по Арбату в сторону «ближней дачи». Даже памятники в эту эпоху стали маленькими фигурками на шахматной доске – на другую сторону площади переехал Пушкин, неподалеку появилось два памятника Гоголя (на одном странная надпись «От правительства Советского Союза», а другого скромно задвинули в угол). Сталинская Москва – интересная эпоха, заслуживающая изучения. С одной стороны, в городе сильно продвинулись вопросы инфраструктуры, водоснабжения, освещения, за счет высотных домов появился новый контур столицы. Но одновременно с этим шло уничтожение ценной средовой застройки, церквей, совершенно открыто отправлялись на свалку признанные шедевры. Теперь Москва вынуждена часто существовать в двух измерениях, каждое из которых уже стало историей – так, Дворец культуры ЗИЛ построен на территории Симонова монастыря, от которого остался кровоточащий, но важный обрубок.

Мне кажется, что тема небесного неоднократно возникала в советской архитектуре, даже когда вопрос покорения космоса еще не стоял. В 1920-е годы все влюблены в ближний космос – в летчиков, граждане записываются в ряды Осоавиахима, собирают деньги на аэропланы. Символ двадцатых – это Шуховская башня. Мы же не откажем ей в космическом характере? Потом начинается эпоха архитекторов-мечтателей, период «бумажной архитектуры». Они сильны в теоретическом плане, но техническая база в стране очень слабая. В 1920-е годы были проекты летающих городов, небоскребов-грибов, совершенно фантастические работы Якова Чернихова, Ивана Леонидова, Николая Ладовского.

Так что ребята из шестидесятых просто взяли опыт своих предшественников, вдохновлялись им. Индустриальная база в стране была, просто набор элементов конструктора ограничили, поэтому приходилось творить с заранее определенным набором деталей. Страсть к небу никуда не делась, она просто переместилась в дальний космос.

Этому помогли и романы ранних Стругацких, и кинематограф, где могли построить космическую станцию из двух картонных коробок и серебристой фольги, печать. Посмотрите на обложки журнала «Техника – молодежи», там каждая вторая обложка – космическая. Советский космос – он добрый. Он коммунистический. Он и ни на минуту не позволяет задуматься, что там могут ждать опасности, какие-то извращенные представления о добре и зле. «И на Марсе будут яблони цвести». Все. И точка. Это все, кстати, воплощено в фигуре Юрия Гагарина. Это единственная фигура отечественной истории, в отношении которой все согласны и не ругаются. Все знают, что Юра – молодец. Помните, была даже популярная тема «Юра, мы все проворонили?» Здесь Гагарин как раз выступает не Богом, но судьей, коллективной совестью нации.

Останкинская телебашня. Обелиск «Покорителям космоса», сияющий титаном с 1964 года. Кинотеатр «Звездный» (1974) с памятником Гагарину – локальный мотив проявления общесоюзного культа. И бесконечные мозаики, автобусные остановки, панно – их можно увидеть в любой части Советского Союза. Приезжаешь в заброшенный ДК и видишь «На дальних тропинках далеких планет останутся наши следы». Гостиница «Космос», ее форма – полусфера. Расположена в районе, где плотная «космическая» топонимическая сетка – Звездный бульвар, улица Академика Королева…

Павильон «Космос», недавно отреставрированный. И, конечно, памятник Гагарину «с чемоданами в руках» на Ленинском проспекте. Улыбающегося парня видели все высокие гости и простые работяги, въезжающие в Москву со стороны юго-запада.

Массовое жилищное строительство, развернувшееся в Москве в 1950-1980-е годы, в основу всего ставило концепцию микрорайона. Жители не должны были покидать родных мест, чтобы постричься, сходить в универмаг и почтовое отделение. Отдаленные кварталы, построенные на месте бывших деревень, старались не обижать и в культурном плане – появлялись новые парки, строились кинотеатры. Последние часто становились центром вечернего отдыха: в «стекляшках» периода брежневского модернизма размещались кафе, здесь слушали музыку, сидели семьями.

В 1968 году выпускают даже специальную книгу «Кинотеатры: основы проектирования», где размещают проекты кинотеатров, соединенных с кафе или танцзалом. Архитектор Юрий Гнедовский писал о том, что для новых жилых районов в 1960-е годы были предусмотрены кинотеатры на 800, 1000 и 1200 мест.

Советское строительство периода «развитого социализма», конечно, страдало от излишне частого употребления слова «типовой». Так появился пресловутый «типовой кинотеатр», над которым еще в 1950-е годы работал, в частности, Иван Жолтовский. Конечно, многие вспомнят знаменитую фразу из главного советского новогоднего фильма: «До какой нелепости доходили наши предки. Они мучились над каждым архитектурным проектом. А теперь во всех городах возводят типовой кинотеатр „Ракета“, где можно посмотреть типовой художественный фильм». Мы все тогда носили одинаковые костюмы, освежались парой-тройкой видов одеколона, и кинотеатры, похожие один на другой, как братья-близнецы, всего лишь выполняли волю одного великого теоретика: «Архитектура – это воля эпохи, трансформированная в пространство». Шутки шутками, но конвейерное строительство помогало жителям окраин года на два-три раньше получить «свой» кинотеатр, чтобы не стоять в очереди в центре города или в соседнем районе.

Девяностые годы изменили концепцию общественного пространства, многие кинотеатры закрылись или поменяли свой профиль. Об одной из возможных трансформаций пишет Евгений Сулес: «С трудом найдя нужную улицу и дом, я увидел типовой советский кинотеатр из моего детства. Даже не думал, что такие еще сохранились. Кинотеатр носил имя далекого русского города у самого моря. Войдя вовнутрь, я решил, что произошла какая-то ошибка. Моему взору предстал вещевой рынок. Маленький „Черкизон“ в фойе бывшего кинотеатра». В середине 2010-х годов почти 40 модернистских кинотеатров выставили на торги, и сейчас они медленно исчезают. Остается разве что сохраненная вывеска.

Один из самых интересных – кинотеатр «Ленинград» на Новопесчаной улице, его строили в самый разгар хрущевской оттепели. Над ним работали знаменитые мастера, которые потом будут заниматься возведением Зеленограда, Феликс Новиков и Игорь Покровский. У «Ленинграда» есть брат-близнец, кинотеатр «Прогресс», располагающийся недалеко от станции метро «Университет». Он впоследствии станет театром Армена Джигарханяна. Сочетание красного и желтого кирпича в архитектуре «Ленинграда» понравилось горожанам, районные острословы даже прозвали кинотеатр «вторым дворцом дожей». Действительно, что-то венецианское в облике здания есть. Кинотеатр закрыли весной 2011 года, потом над ним висела угроза сноса, но «Ленинград» сумели отстоять.

Советская мозаика являлась одним из немногих инструментов украшения города в эпоху позднего социализма. Мозаики уникальны тем, что они встречаются и в интерьерах, и в наружном украшении зданий. По мозаикам легко проследить эволюцию идеологии, схватить элементы повседневности и даже понять, о чем люди размышляли и мечтали (покорение космоса, фантазии на тему освоения других планет). Мозаика часто несет в себе информацию о перемене внутреннего курса (например, на «Добрынинской» на мозаике с парадом советских войск вместо Сталина появился Гагарин, который к тому моменту еще мальчиком был). При этом мозаики нельзя рассматривать в отрыве от функции здания, на котором они размещены, хотя, конечно, иногда сюжет не имеет никакого отношения к городу или конкретному заводу.

Расцвет советской мозаики пришелся на 60-70-е – это последний период, когда Советскому Союзу еще было что сказать и миру, и собственным гражданам. В мозаиках отразились покорение космоса, научная фантастика, передовые медицинские технологии, героизм строителей предприятий и железных дорог. Как только концепция освоения и завоевания пространства стала рушиться, как карточный домик, исчезли и мозаики. К тому же после 70-х разрабатываемые серии домов стали выше, и покрывать мозаиками отдельные их части считали нецелесообразным.

Мозаики – это не архаичное искусство. Их делали и в Древнем Риме, и в Советской России. Сейчас их меньше, потому что пришла мода на витражи (точнее, их открыли заново), но мозаики когда-нибудь обязательно вернутся.

Любое осознание ценности приходит через отрицание. Для людей мозаики стали элементами повседневности, и это туристическое, наивно-детское впечатление нужно будить. Сталинскую архитектуру тоже не очень ценили в 60-70-е годы, но сейчас мы понимаем, что – пыль истории, а что – ее фундамент. Мозаики останутся. Уже сейчас молодые люди их воспринимают как наследие ушедшей цивилизации.

Наше государство, кажется, не воспринимает мозаики всерьез. Об этом вопят не только ценители архитектуры, но и непосредственные создатели панно. Но стоит добавить, что региональные СМИ довольно часто пишут о таких случаях и хотя бы предают их огласке. Не можешь спасти – хотя бы сфотографируй нормально. Необходимо создать государственный единый каталог всех существующих в России мозаик. Его невозможно сделать в частном порядке, потому что не все активисты доберутся до дальних райцентров Курганской области. Вокруг столиц будет густо, а вокруг – пусто. А пока советую прогуляться по Москве и взглянуть на самые интересные мозаики.

1. Мозаика «Мир во всем мире» на станции метро «Новослободская».

Мозаика чудом сохранилась до наших дней. В свое время она не понравилась Хрущеву, который возмутился тем, что женщина босая – в этом он увидел намек на нехватку обуви в стране. Женщину обули в сандалии, но Хрущев все равно приказал демонтировать мозаику. Авторы не выполнили приказ и сохранили панно, загородив его фальшивой стеной, облицованной гранитом. После смерти Хрущева фальшивую стену снесли, сандалии убрали, а над головой женщины с ребенком поместили голубя с лентой – раньше на их месте был портрет Сталина.

2. Мозаика на Дворце пионеров на Воробьевых горах. Улица Косыгина, 17. Пионеры, вечное солнце, профиль Ленина.

3. «Ухо» на здании научного института, Нахимовский проспект, 47. На самом деле, конечно, никакое это не ухо, а горельеф – «Лента Мебиуса». Работа украшена математическими формулами.

4. Мозаика на бывшем здании типографии «Детская книга» на Сущевском Валу. Выполнена в середине 60-х годов. Сейчас здание перестраивают, но мозаику обещали сохранить.

5. Мозаика на кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате, 24. Композицию к 50-летию Октябрьской революции выполнили Андрей Васнецов, Виктор Эльконин и Лев Сыркин. Мозаика явно создавалась, чтобы ее видели пассажиры транспорта, проезжающие по «советскому Манхэттену».

6. Мозаичное панно на бывшем здании СЭВ на Новом Арбате, 36. Композиция выполнена венгерскими мастерами и показывала гостям из восточного блока: вот, в советской стране и абстрактные композиции имеют право на существование.

Центральный экономико-математический институт РАН, он же «Дом с ухом».

7. Мозаика «Осень» в музее «Гараж». Работа была выполнена для знаменитого ресторана «Времена года», затем отреставрирована. Лучший пример сохранения мозаик в Москве, хотя Григорий Ревзин называет ее «характерным образцом монументальной халтуры ранних 70-х годов, какой было принято украшать здания домов культуры, загсов и учебных заведений».

8. Мозаика «Исцеление человека» на здании медицинской библиотеки (Островитянова, 1). Более двух тысяч квадратных метров! Четыре мозаики на разных стенах библиотеки носят свои названия – «Исцеление», «Спасение», «Рождение», «Надежда». Работа выполнена в 1970-е годы.

За двадцать лет с эпохи первых хрущевок выросло поколение, которыму такие дома казались тесноватыми. В 1970-е годы в Москве уже достигли относительно неплохого показателя в 16,5 квадратных метров на человека. Генеральный план 1971 года устремил свои взгляды на окраины – Медведково, Свиблово, Новогиреево, Вешняки, Кузьминки, Выхино, Нагатино, Зюзино, Орехово-Борисово, Отрадное, Строгино. Главмосстрой имел почти 100-тысячный коллектив. Серийность строительства позволяла московским домам отправляться в виде конструктора в Тольятти, Тынду, Волгодонск, Нижневартовск. От пяти этажей шли к девяти, от девяти – к шестнадцати, от шестнадцати – к двадцати пяти. «Черемушки» уже тогда считались чем-то скучным и давно отжившим свой век. На рубеже семидесятых-восьмидесятых годов передовыми районами в прессе называли Ясенево, Строгино и Крылатское.

Архитекторы построили ряд интересных, местами брутальных зданий: «Интурист» на Тверской, здание Совета Экономической Взаимопомощи на Новом Арбате, «Гидропроект» на пересечении двух шоссе, Волоколамского и Ленинградского.

Но самым интересным точечным проектом в центре города стал новый корпус Телеграфного Агентства Советского Союза. Главные улицы, выходящие в центр, хотели мягко окружать многоэтажками. ТАСС сначала видели раза в два выше, с четкой ритмикой фасада и небольшой трапецией на крыше. Виктору Егереву тогда было слегка за 40, он уже участвовал в строительстве станции «Краснопресненская» и Дворца пионеров и школьников на Воробьевых горах. Будущее окружало: в здании запроектировали систему пневмопочты, грузовых подъемников, чтобы решить проблему парковки. Здесь же сидел отдел фотохроники. Со временем высоту здания «срезали», а формы сделали менее агрессивными и геометричными. Двухэтажные окна – «телевизоры» – все говорило о том, что это новое, соответствующее духу времени рабочее пространство. Окна, кстати, очень гармонично продолжают соседний дом, «раненный» во время Гражданской войны. Так Москва получила очень хороший укороченный небоскреб – не унижающий столицу, хорошо вписавшийся в местность, современный и тогда, и сейчас. Егерев сам признавался, что участок очень сложный. Кстати, песня «В семь часов у Никитских ворот» из той же эпохи.

Еще обязательно нужно посетить проспект Сахарова, посмотреть на Новый Арбат, на работы архитектора Меерсона («дом на ножках» на Беговой и комплекс «Лебедь»), съездить в центр электронной промышленности Зеленоград.

На протяжении 1970-х годов вызревал единый каталог строительных деталей, который позволил в позднее брежневское время и потом увеличить этажность, площадь вводимых районов. По единому каталогу строились дома знаменитой серии КОПЭ, что значит «Каталожные объемно-планировочные элементы». Такими домами застраивали окраины, прижавшиеся ко МКАДу, – Коньково, Ясенево, Кунцево, Строгино, Тушино, Алтуфьево, Отрадное, Братеево, Чертаново. Количество этажей разное, но в основном 18–22. Эти дома достаточно теплые, там трехслойная панель (бетон-утеплитель-бетон), это один из лучших советских проектов.

Советская архитектура проделала путь от бараков до приличного индустриального жилья. Под звуки синтезатора или плохонького кассетного магнитофона эту эпоху постигать легче. В таких домах живут десятки миллионов людей. И юность многих начиналась с дешевого портвешка, расстроенной гитары, подъездной романтики. Дети проходных дворов, дети расписанных подъездов, дети залитых солнцем панелек. Столичный статус вырвал у Москвы сотни исторических памятников, кварталов, Новый Арбат или массовые сносы перед Олимпиадой-80.

Москва, с одной стороны, переживала насилие, зализывала раны, но там, где жизнь задерживалась чуть больше, чем на 40–50 лет, вдруг складывались местные сообщества, возникало соседское чувство, взаимопомощь, районный патриотизм. Из человека не так просто вытравить привычку налаживать жизнь вокруг себя. Чтобы людьми управлять, их нужно лишить корней, семейной истории, собственности, привязанности к земле, постоянного места жительства, дабы слишком не укоренились, не более 50 лет на одном месте чтобы и ничего на века. Приехать в европейский город и десятилетие за десятилетием обнаруживать там все на своих местах – роскошь для москвичей. Не трогайте панельки, в них уже выросло два поколения.

В 1970-1980-е годы на центральных каналах выходила замечательная серия зарисовок «Путешествие по Москве». Фильмы переносили читателя то на Ордынку, то на широкую Тверскую. Дело в том, что в столице есть дома практически всех стилей и направлений, и они способны удовлетворить запрос самого въедливого любителя старины. Поэтому из-за сложности устройства, большой площади, огромного количества объектов показа мы не гуляем по Москве, а путешествуем.

Еще Карамзин писал: «Приятно, весело, друзья мои, переезжать из одной земли в другую, видеть новые предметы, с которыми, кажется, самая душа наша обновляется, и чувствовать неоцененную свободу человека, по которой он подлинно может назваться царем земного творения». Николай Михайлович мудро замечает: «Путешествуй, ипохондрик, чтобы исцелиться от своей ипохондрии! Путешествуй, мизантроп, чтобы полюбить человечество! Путешествуй, кто только может!»

Экскурсии как способ изучения той или иной территории человечество стало использовать достаточно давно. Двести-триста лет назад длительные экскурсионные поездки по Европе предпринимались богатыми молодыми людьми из аристократических семейств. Практика посылать своих отпрысков за границу в XVIII и XIX веке была продиктована тем, что развитие наук не стояло на месте. Многие молодые джентльмены хотели лично увидеть знаменитые места, о которых прочитали в книгах или услышали в университете. Не забываем, что в XVIII веке растет интерес к археологии: начинаются раскопки в районе Помпей, люди больше узнают о цивилизации Древнего Египта.

Кроме того, у молодых буржуа становится больше свободного времени – многие европейцы с ростом личного и общественного благосостояния в силах позволить себе поездки, которые продолжались несколько месяцев или даже лет. Обычно в ходе подобных больших экскурсий посещались места, связанные с Античностью, Древним Римом и Древней Грецией, Италией эпохи Возрождения. Русских путешественников интересовали древности немецких, французских, испанских земель – до Российской империи мода на длительные путешествия тоже докатилась. Многие молодые люди после таких поездок оставляли заметки, дневники, ценные путевые замечания. Сейчас эти записи являются ценными историческими источниками.

Одновременно не только молодые люди, но и правители старались выбраться за пределы столиц и главных городов, чтобы представить масштаб и богатства своих земель. Например, Екатерина II совершила два таких путешествия – по Волге (1767 год) и в Крым (1787 год), причем последний вояж длился больше полугода. Путешествия обязательно входили в образовательную программу наследников российского престола в XIX веке – молодой Николай II совершил путешествие через весь земной шар, посетив Индию, Японию, азиатскую часть России, что до него никто из императоров не делал.

В конце XIX – начале XX века, за пару десятилетий до кровопролитной Первой мировой войны, мир был избалован средствами технического прогресса. Электричество, телеграф, телефон делают жизнь значительно проще и дешевле. Между основными городами прокладывают шоссе и железные дороги. Генри Форд объявляет личный автомобиль доступным транспортом для среднего американца.

Именно в эти годы в России начинается активное развитие экскурсионного движения. Школьные учителя, ученые гуманитарного и естественного направления были заинтересованы в том, чтобы ученики на природе и на свежем воздухе закрепляли знания, полученные в кабинетах. Вагоны поездов в ту эпоху были заполнены звонкими голосами – гимназисты часто посещали Москву и Санкт-Петербург, начинали открывать древности Великого Новгорода и его художественные богатства.

На Лялиной площади можно почувствовать себя москвичом начала XX века – таких компактных «площадок» в городе больше не осталось.

Со временем учебные экскурсии возникли практически в каждом крупном городе. Кроме того, важным средством сообщения становился велосипед, а у средних слоев населения появлялись фотоаппараты – отныне путевые зарисовки стали сопровождаться фотографическими свидетельствами. Фотография не приукрашивает тот или иной объект, чем часто грешила живопись.

Уроки, связанные с ботаникой, минералогией и геологией, часто проходили на берегах рек, обрывистых скалах неподалеку от больших городов. Из Петербурга юные туристы часто отправлялись в Карелию, из Москвы – в ближайшие пригороды. Так, известный биолог Климент Тимирязев считал московский район Крылатское богатейшим в экскурсионном смысле. Здесь даже построили кинофабрику, которая позволяла снимать любые картины, не выезжая из села – здесь имелись и большие дома, и церковь, и избы, и природные красоты.

В Советском Союзе стали появляться общества пролетарского туризма. Школьники 1930-1950-х годов учили основные стройки (Днепрогэс, Челябинский и Сталинградский тракторный завод, каналы и водохранилища), знали назубок новые индустриальные города – например, Магнитогорск или Комсомольск-на-Амуре. После Великой Отечественной войны стали популярны экскурсии в города, которым присвоили звания героев. Многие ездили в Брестскую крепость или Сталинград, нынешний Волгоград. Одновременно формировались музейные тропы, связанные с великими поэтами и писателями (Пушкинские Горы, Тарханы, Болдино, Спасское-Лутовиново и многие другие). При этом старинные российские достопримечательности – монастыри, церкви, бывшие уездные городки и усадьбы – часто разрушались из-за нерадивого отношения и бесхозяйственного содержания. Лишь в 1960-е годы ситуация начала поправляться – были созданы музеи деревянного зодчества, власть обратила внимание на гибнущие церкви Севера, опробовали и запустили маршрут «Золотое кольцо», проходящий по древним городам центральной России. Стали популярны речные круизы.

С развитием информационных технологий, появлением и проникновением Интернета построение экскурсионного маршрута стало достаточно простой задачей. Наш курс научит тебя искать интересные объекты, искать целевую аудиторию, «отшлифовывать» маршрут и делать его насыщенным, учитывать психологию самых разных групп экскурсантов. В основном экскурсии делятся на два типа – географические и тематические.

Экскурсии, построенные по географическому принципу, ставят своей целью знакомство туристов с городской или природной средой. Мы говорим о красотах, реках, поэтах, знаменитых горожанах и архитектуре. Главное действующее лицо такой экскурсии – сама земля, по которой мы идем. Тематические экскурсии часто рассказывают об узком направлении – например, места, где останавливался Александр Пушкин, или ярмарочные традиции старинного городка, или растения Красной книги той или иной заповедной территории.

Экскурсии по своему разнообразию бесконечны, неисчерпаемы и являются хорошим подспорьем в изучении почти всех школьных предметов. То, что нельзя представить на уроке, встает перед глазами и лучше запоминается. Человек, работающий над составлением экскурсионного маршрута, занимается не только краеведением, но и попутно изучает источники по десяткам смежных дисциплин и наук – истории, биологии, геологии, генеалогии, экономике, социологии, религиоведению и многим другим. Презентовать впечатляющий экскурсионный маршрут, уметь быстро изменить его в зависимости от новой группы посетителей (скажем, пенсионеров сменили десятилетние школьники) – большое искусство, которым в наши дни владеют немногие. В ходе работы над экскурсией мы совершенствуем и оттачиваем навыки работы с информацией, отделяем главное от второстепенного, ищем «изюминки», которые украсят любую прогулку.