На свет я появился в тот самый день, когда началась Заваруха.

— Верно, Ма? — спрашиваю.

— Так она с тебя и началась, сынок, — откликается мама, и мы все смеемся, кроме нашего Пэдди. Он прыщавый и вообще урод. С такой рожей явно будет не до веселья. Я его даже едва не пожалел. У Пэдди на шее замечаю здоровенный непотребный засос. Шикарный компромат — будет чем отразить следующий его наскок!

В нос заползает приторный цветочный запах моющего средства и смешивается со сладким вкусом хлопьев во рту — мимо проходит Ма с оцинкованным ведром и шваброй. Раз Ма решила мыть двор — значит, что-то не так. Наверное, с Папаней снова беда.

— Мамуля, тебе помочь? — спрашиваю.

— Не, сынок, — отвечает она и скрывается за входной дверью.

На меня даже не взглянула. А мне за нее тревожно после вчерашнего.

— Маму-уля, тебе памо-очь? — передразнивает Пэдди писклявым голосом. — Подлиза мелкая.

— Я маме скажу, — предупреждаю я его.

— Я мамичке скажу-у… — тянет Пэдди.

Я смотрю на Мелкую Мэгги и сигналю глазами: «Не выношу этого гада, а ты?» Она отвечает так же: «Ненавижу эту жирную свинью!» Разговаривать взглядами меня научил один монах на Пещерной горе. Я тренировался, как настоящий Джедай, только вместо Светового Меча у меня было собственное лицо. И я стал прямо Люком Скайуокером. Миссия: защищать всех слабых и мелких членов семей от страшного зла — старших братьев. А теперь наша Мелкая учится у меня телепатии.

Чтобы проверить, как она усвоила урок, я посылаю ей мысль: «Ладно, не парься, его сейчас собьет машина, а потом грузовик расплющит ему башку и глаза вылезут наружу». Мелкая Мэгги фыркает. Мысль поймала. Я вообще считаю, что мы с ней — близнецы, родившиеся с разницей в несколько лет в результате важного генетического супер-эксперимента, который проводило ЦРУ.

Пэдди встает, оставив грязную тарелку на столе, как будто он король Фарух.

— Не смей эту гадость маме оставлять! — требую я.

— Маменькин сынок! — огрызается он.

— Заткнись, ты, — говорю. — У меня, по крайней мере, нет засоса на шее.

Мелкая Мэгги хихикает и давится, хлопья вылетают у нее изо рта прямо Пэдди на джемпер — совсем как у той девчонки из фильма «Изгоняющий дьявола», который я видел в молодежном клубе имени Папы Иоанна-Павла II.

— Это все из-за тебя, придурок недоделанный! — И Пэдди отвешивает мне подзатыльник.

Я пытаюсь его лягнуть, но попадаю по ножке стола.

Пэдди ржет, отряхивая джемпер.

— А еще говорят, ты у нас умный. В гимназию он пойдет! Ой, держите меня!

— Уж поумнее тебя, тупицы, — говорю. — Кстати, твоей подружке нравится, что ли, сосать прыщи у тебя на шее?

Пэдди прыгает на меня и пытается повалить вместе со стулом.

— Мамуля! — ору я в сторону заднего двора.

— Чего! — орет мама в ответ.

От ее голоса наш дом дрожит, как при бомбежке, и Пэдди сразу отпускает меня. Даже Мохаммед Али крепко подумает, стоит ли связываться с нашей мамой.

— Нет, ничего! — кричу я.

Пэдди хватает со спинки стула свой блейзер и вылетает из комнаты. Я поднимаю брови и улыбаюсь Мэгги.

— Победа за мной! — И демонически хохочу, как Граф из «Улицы Сезам».

На мамином кухонном столе черт знает что творится. Я подскакиваю к раковине, хватаю мокрую тряпку и живо несусь назад, пока Ма не вошла и кого-нибудь не прибила. Кого-нибудь, значит, меня. Хоть я и считаюсь в семье хорошим сыном, но, если Мелкая Мэгги чего набедокурит, попадает обычно мне, потому как она младшая, а мне велено за ней присматривать. Если Мэгги, например, меня подожжет, мама все равно мне же и открутит голову за то, что я подпустил сестру к спичкам.

Вытирая стол, вижу в матовом стекле свое отражение. На нем я очень похож на маленького негритенка — мы для таких собираем посылки в школе. Я им обычно отправляю молочную рисовую кашу. Консервные банки с этой кашей нам выдают бесплатно в социальном центре, потому что мы — бедные, и присылают их из особого места, которое называется «Съедобная гора» — она вся состоит из банок с рисовой кашей и говяжьей тушенкой. Она, наверное, где-то в Швейцарии.

Я когда-нибудь стану президентом Ирландии. Я буду ужасно хорошим и добрым президентом. Всех голодающих маленьких негритят перевезу в Белфаст, где беднякам бесплатно раздают еду, и здесь они смогут жить в новых домах — вроде тех, которые сейчас строят в конце нашей улицы.

Негров я вообще-то видел только по телевизору. Кроме тех, которые голодают в Африке, есть и другие, которых насильно увезли в Америку и сделали там рабами — это, конечно, было не очень красиво, но там им, по крайней мере, дали хоть какую-то одежду. По Америке ходить голышом не разрешается. По Белфасту тоже. Ну, разве что в районе у протестантов. Протестантов я тоже видел только по телевизору.

— Микки, ну хватит ворон считать! — Мэгги тянет меня за рукав. — В школу опоздаешь.

Я швыряю тряпку в раковину и бегу через гостиную наверх. К себе в комнату пробираюсь на цыпочках, чтобы не разбудить Папаню. Ма все-таки его впустила, когда он пришел среди ночи и начал колотить в дверь. Он привел с собой каких-то чужих дядек. Я стоял на верхней площадке и все слышал. Я рассказал Пэдди, что они говорили про какие-то деньги, а еще, что Папаня плакал. Дядьки пообещали, что сегодня придут снова.

Пэдди думал, что на этот раз Папаня уже не вернется. Думал он! Когда Пэдди пытается думать, ничего путного у него не выходит. А Папаня все равно каждый раз возвращается.

Хватаю портфель, бегу вниз, обратно на кухню.

— Ма, я пошел! — кричу во двор.

— Умыться не забыл? — откликается она.

— Не!

Смотрю от двери на Мэгги, делаю вид, что ковыряю пальцем в носу и вытираю сопли о джемпер. Она смеется в ладошку. Ей кажется, я вроде этих, из телевизора. Вроде «Лорела и Харди» или «Эббота и Костелло». Мы в них иногда играем. Мэгги говорит: нечестно, что мы никогда не играем в смешных девчонок, а я ей на это — не я же виноват, что смешных девчонок не бывает. Если бы бывали, их бы показывали по телевизору, верно?

Показываю, что вскакиваю на коня и мчусь вперед, огибаю стол и стул, проскальзываю в полуоткрытую дверь гостиной, объезжаю Папанин стул, потом диван.

— Чем-пи-он, вол-шеб-ный конь! — пою, отдавая салют телевизору. Галопом — через входную дверь. Мэгги бежит следом.

— Только на улице так не делай, Микки! — просит она.

Можно подумать, это ей велено за мной присматривать.

— Я ж не дурак, — говорю. — Давай дуй обратно. И заталкиваю ее назад в гостиную.

Пустырь перед нашим домом превращается в бескрайнюю прерию, а древние полуразвалившиеся домишки справа — в заброшенный город времен Золотой Лихорадки, где-то на Диком Западе.

Чемпион уносит меня в сторону заката.

— И который, мистер Доннелли, по-вашему, час? — спрашивает мистер Макманус.

Я стою в дверях, разглядывая носки ботинок.

— Извините, сэр.

Смешной он тип, наш мистер Макманус, — ругает меня за опоздание, но я-то знаю, что ему наплевать, я же телепат. Очень мои способности помогают, когда надо узнать, что человек взаправду думает, а что нет. Сейчас мистер Макманус только понарошку сердится, а я делаю вид, что мне стыдно.

— Иди садись, Доннелли, — говорит мистер Макманус и снова утыкается в книжку.

— Ну, чего тут происходит, Пердун? — спрашиваю, втискиваясь за парту.

— Да обычная хрень, — отвечает.

— Ну, раз уж мы все наконец собрались, — мистер Макманус бросает на меня косой взгляд, — давайте проведем небольшой конкурс. Напишите сочинение длиной в страницу на свободную тему. Победителя ждет приз. Ну а кто не хочет участвовать — просто тихо посидите.

Все стонут. Основную программу мы сто лет как прошли, теперь только и делаем, что поем и читаем всякие истории, и всех это достало. Меня, правда, нет. Я люблю песни и истории. Так что я напишу свое сочинение. Надо, чтобы Крутые Парни его не увидели — они с удовольствием грохнут меня, потому что я умный, но не крутой. Слава нашему Господу, Пресвятой Богородице и Младенцу Христу, у меня есть друг Мартин, Мартун-Пердун. Пердун — классный парень и тоже крутой, но он не из них. Не будь его, меня бы уже раз семнадцать прикончили.

МОЙ ПЕС КИЛЛЕР

Не лучшее из моих стихотворений, но это я так, развлекаюсь. Интересно, а в стихах можно писать неправду? Они сдохнут от зависти, если решат, что у меня есть собака.

— Ну, участники конкурса, закончили? — спрашивает учитель.

— Да, сэр.

Все фыркают и таращатся на меня и еще на двух умников, которые откликнулись. Я вечно что-нибудь такое выпаливаю. А чего бы, казалось, не придержать язык, пока я не выберусь из этой школы и не перейду в гимназию Святого Малахии?

— Кто читает первым? — спрашивает мистер Макманус.

— Я, сэр! — вызывается Прыщ.

Все переглядываются, усмехаются. Ладно, хоть от меня отцепятся. На Прыща можно положиться. Он всегда первый. Первым поднимает руку, первым вызывается что-то сделать, первым получает по башке. Впрочем, на экзаменах я его сделал, потому как в классе я иногда нарочно отвечаю неправильно, а там не стал.

Прыщ откашливается и читает каким-то загробным голосом, прямо как у пришельца. Про горы, море и чего-то там про красоту. Можно подумать, кого-то в Ардойне все это колышет. Мог бы за столько-то лет и усвоить, что есть вещи, про которые при Крутых Парнях лучше помалкивать.

«Крутые Парни»: в главных ролях — Близнец Макколи-Козявка и Близнец Макколи-Громила, в остальных ролях Шлюхован и Павиан Макерлан. Филим про отстойных придурков: как они плохо учатся и выносят мозг всем, у кого он есть. Скоро на ваших экранах.

Близнец-Козявка таращится на меня и жует соломинку — нам такие выдают в придачу к бутылкам с молоком. Спер откуда-то, потому что молока пока не давали. С него станется. Его здоровый глаз так и прожигает меня насквозь. Другой — направлен на макет замка Каррикфергюс. Кривой глаз проследил за пулей, которая оцарапала его лицо, да так и не вернулся на место. Будь я этим глазом, тоже бы не стал возвращаться. Чтоб не видеть в зеркале свою рожу.

— Благодарю, мистер Кэмпбелл, вижу, что вы постарались и получилось неплохо, — говорит Сэр. — Ну, кто следующий? Мистер Клоуз?

Краткая справка: Шон Клоуз, он же Шлем-Башка, взят под наблюдение, переехал на мою улицу месяц назад, из богатеньких значит наверняка двойной агент протестантов, потому как где вы видели богатого католика; друзей нет, любит выпендриваться. Вывод: последняя сволочь.

К Шлему не суются, потому что в первый его день в школе кто-то попытался ему накостылять и получил в ответ по физии приемом карате. Это крайне подозрительно. Шпион-протестант, владеющий кунг-фу? От них можно всего ожидать!

— Мой рассказ называется «Шмель по имени Монти», — произносит Шлем-Башка. Я фыркаю громче всех. — Монти родился в Суррее и работал летчиком на «Спитфайрах». Он был близоруким шмелем и носил очень большие очки…

Бубнит дальше, но я не слышу. Мне уже и так ясно, что рассказ выйдет суперским. Про некоторые вещи все понятно с самого начала. Если бы он читал домашнее задание, я бы сказал, что ему помог его богатенький папашка. Мало того, что он вперся в новый дом, рядом с нашим, и в мой класс, он еще хочет впереться на мою территорию. Это мне здесь положено писать супер-рассказы.

Я бы до такого сюжета никогда не додумался. Никогда. Вот разве что учился бы не в Ардойне, а там, где чему-то учат. Ладно, после лета я все равно отсюда отваливаю. Гимназия Святого Малахии, привет! Уж там-то я научусь писать супер-рассказы ничуть не хуже этого козла.

Но сегодня он, похоже, возьмет надо мной верх. А этого я допустить не могу. Ни фига у него не выйдет!

Запихиваю тетрадку сзади в штаны и встаю.

— Сэр, можно выйти?

— Прерывать человека невежливо, мистер Доннелли, — сообщает мне Сэр.

— Очень надо. — И хватаюсь за ширинку, мол, прямо сейчас описаюсь. Как будто давно уже невтерпеж. Как типа «Ох, совсем невмочь. Боженька, сейчас помру». Да ладно, я просто придуриваюсь. Хотя даже сам себе поверил, а это уже неплохо. Молодец я. Может, стану актером, когда вырасту?

Сэр указывает мне на дверь жестом скучающего короля. В коридоре все двери классов открыты, и учителя косятся в мою сторону, когда я несусь мимо. У двери миссис О’Халлоран я притормаживаю и всовываю голову в ее класс. У нас с ней есть своя общая тайна. Она поднимает глаза, улыбается.

— Кого я вижу, Майкл Доннелли! Ну-ка, дружок, зайди на минутку, — воркует она, точно голубка.

Я влюблен в миссис О’Халлоран. Она только мне доверяла относить ее бумаги мистеру Макдермоту. Называла меня «Булочкой с изюмом». И еще Котенком. Говорила, что я не как все. Не как другие мальчишки. В последний день учебы в ее классе я купил ей бусы. За целых пятьдесят пенсов. На них висело золотое сердечко, а на нем сзади было написано: «Люблю тебя».

— Вот, ребята, посмотрите на мистера Майкла Доннелли, — говорит она, положив мне руку на плечо, а у меня мурашки так и бегут по коже. — Он один из… да нет, он просто самый лучший ученик, какие когда-либо были в школе Святого Креста.

Я пупею. Рожа делается красная и горит, будто выпоротая задница.

— Он поступил в гимназию Святого Малахии. И это неудивительно. Видите, ребята, чего можно добиться, если много и упорно работать.

Смотрит на меня и так и сияет. Вообще-то это секрет, но, думаю, если ребятишки из ее класса узнают, нестрашно. И вообще она права. Я упорный. У меня есть план. Выбраться из этой школы. Выучиться. Уехать в Америку. Заработать много денег. Перевезти туда Мэгги-Мелкую и маму, чтобы жили в моем пентхаусе.

— Спасибо, миссис О’Халлоран, — мямлю я голоском пай-мальчика, чтобы ученики видели, как она права.

— Мы тут будем очень по тебе скучать, — произносит она, улыбаясь. А потом шепчет: — Ты ведь зайдешь сегодня ко мне повидаться после уроков?

— Да, миссис О’Халлоран, — говорю, а сам так раскалился, что того и гляди взорвусь — человек-бомба.

Пнув ножку ее стола, улыбаюсь и быстренько выхожу. Вырасти бы поскорее, чтобы сбылись все мечты, вот только главная моя мечта — вернуться в класс П-3 к миссис О’Халлоран.

В туалете вытаскиваю тетрадку. Выдираю свой стих, рву на куски, швыряю в унитаз и смываю навеки.

Вхожу обратно в свой класс, все на меня пялятся так, что я опускаю голову, когда иду к парте. Прячусь под нее, как будто шнурок развязался.

— А, мистер Доннелли. Мы вас дожидались, — сообщает мистер Макманус.

— Почему, сэр? — спрашиваю я, делая вид, что тупое бревно. Крутое бревно к тому же.

— Вы, как я понял, тоже участвовали в конкурсе, — говорит он.

— Нет. — Звучит нахально.

— Встаньте, мистер Доннелли, — приказывает Макманус. Похоже, его пробрало. В классе пыхтят, перешептываются. — Вы хотите сказать, что ничего нам не прочитаете?

— Прочитает, сэр. Я видел, как он что-то пишет, — подает голос Пердун, опускает голову на локоть и ржет.

— Ну? — говорит Сэр.

— Да нет же. Вот, глядите. — Я показываю чистые страницы. — Во.

— Вы меня сегодня сильно нервируете, мистер Доннелли. Сперва опоздали, теперь вот это. И что, как вы думаете, вас ждет, если вы позволите себе такое поведение в Свят… в средней школе? Постойте-ка вот так немножко — может, вспомните, что вы там написали. — И мистер Макманус отходит к двери покурить.

Какое ему вообще дело? Я хорошо отношусь к мистеру Макманусу, но иногда ему будто вожжа под хвост попадает.

— Во вляпался, — ржет Пердун.

— Ты зачем болтаешь?

— Я же видел, как ты пишешь. А теперь прикалываешься. Что, правда ничего не написал? — спрашивает он и этак картинно поднимает брови.

Мне совсем не хочется ссориться с Пердуном, потому как он мой лучший школьный друг. Единственный друг. После уроков мы не общаемся, потому что он живет на другом конце Ардойна, рядом с протестантским районом, а мне туда ходить не разрешают из-за беспорядков. Через несколько недель начнутся каникулы, и мы будем видеться совсем редко. А после каникул я уйду в Святого Малахию, а он, как и все остальные, — в Святого Габриэля. Интересно, а куда пойдет Шлем-Башка? Этот выпендрежник с белесыми волосами и голубыми глазами, этакий «полюбуйтесь-ка на меня, на мои супер-рассказики и чистенькую форму».

Мистер Макманус входит обратно, а за ним директор, мистер Браун.

— Доннелли, подойди сюда, — говорит мистер Браун, и я иду, потому что с этим лучше не связываться.

У меня не бывает проблем с учителями. Я хороший мальчик. И вряд ли это из-за моего стишка. Видимо, что-то связанное со Святым Малахией. Мистер Браун посоветовал пока не трепаться об этом другим ребятам, а потом взглядом договорил: «Если хочешь остаться живым». Мистер Браун что-то шепчет мистеру Макманусу, вид у него страшно серьезный. Потом мистер Браун кладет мне руку на спину и выталкивает в коридор.

Я стою у окна и гляжу на заасфальтированную игровую площадку, усыпанную стеклом и заляпанную краской из бомбочек, которые Крутые Парни бросают по вечерам через стену. В окне отражается мистер Макманус — накрыл рот ладонью, смотрит в пол. У мистера Брауна одна рука в кармане, другой он чешет лысину. Что-то не так. Похоже на сцену из филима, когда кому-то сообщают важную новость, но при этом играет музыка и слов не слышно, хотя всем понятно, о чем говорят. Обычно герой узнает, что смертельно болен, или что родители его погибли в автомобильной катастрофе. Только у нас нет машины, значит…

— Иди за мной, — командует мистер Браун.

Я иду, но все время оглядываюсь на мистера Макмануса, который все стоит у двери и улыбается мне как будто… У меня лейкемия! Шла же у меня в прошлое Рождество кровь из носа. Голова начинает кружиться, слегка.

В конце коридора дверь в кабинет мистера Брауна открыта. Он заходит. Я жду.

Лежу на больничной кровати, родные стоят вокруг на коленях и плачут. Я приподнимаюсь и говорю: «Прощаю вас всех. Даже тебя, Пэдди». Улыбаюсь, дотрагиваюсь до его головы и умираю.

— Входи, Майкл, — говорит мистер Браун. Впервые за семь лет он назвал меня не по фамилии.

Чтоб я сдох! В кабинете сидят Ма и Папаня. Одетые по-воскресному. Чо-то это мне совсем не нравится — как будто сериал какой-то.

— Садись, сынок, — предлагает Папаня сладким голоском.

Надеюсь, мистер Браун не унюхает сквозь мятную конфету, как от него разит перегаром. Сажусь в пустое кресло.

— Майкл, я помню наш с тобой разговор касательно предложения, поступившего тебе из гимназии Святого Малахии, и хочу тебя заверить, что все мы здесь, в Святом Кресте, очень тобой гордимся, — говорит мистер Браун, нервно тиская руками бумаги на столе. — Но ты, Майкл, уже совсем взрослый, и есть определенные вещи, которые ты должен понимать. — Складывает пальцы в замок и постукивает обеими ладонями по столу. — Майкл… Твои родители попросили меня с тобой поговорить, объяснить тебе, что…

Ма кашляет, ерзает в кресле, смотрит в пол.

— …к сожалению… Майкл, ты не сможешь учиться в гимназии Святого Малахии.

Губы мистера Брауна продолжают двигаться, но звук вдруг пропал. Сосредоточься, Микки — хватит ворон считать! До меня долетает что-то про «пять лет… расходы на дорогу… форма и учебники… два автобуса туда, два обратно».

— Я люблю ездить на автобусе, — бормочу я и бросаю взгляд на Ма, ожидая поддержки, но она уставилась на мистера Брауна — а тот встал со стула и, пока говорит, щелкает жалюзи.

Дыхание отдается у меня в ушах. Я все не могу взять в толк, что он там вещает, — как когда Пэдди то убавляет, то прибавляет звук в телевизоре, чтобы меня позлить.

— Твоим родителям это не по средствам, Майкл. И они очень, очень этим расстроены, — говорит мистер Браун.

Ма красная как рак. Ничего она не скажет. А тот, кто заблокировал звук у меня в голове, заодно высосал из меня всю силу. Кто это — пришельцы? Русские? Протестанты!

— Ты будешь учиться в Святом Габриэле, как Пэдди. — Папаня с улыбкой кладет свою противную руку с оранжево-коричневыми пятнами от никотина мне на плечо. Это значит, мне снова придется донашивать старую форму Пэдди, чем я и занимаюсь всю свою жизнь. Донашивать за Пэдди все. Даже его гребаные трусы.

Гляжу на Папаню и сознаю с абсолютной, полной уверенностью, что человек этот мне не отец. И с той же уверенностью вижу — потому что глаза у него стали совсем маленькие и плоские — что это он во всем виноват. Все плохое в нашей семье случается только из-за него.

— Ну мы тогда пошли, сэр, — говорит Папаня, выставляя перед собой руку, делая вид, что не хочет никому причинять неприятностей, хотя он сам — наша главная неприятность.

— Вы можете забрать Майкла домой, помочь ему… привыкнуть к этой мысли, — предлагает мистер Браун.

— Да нет, пусть он лучше здесь поиграет с дружками. Правда, сын? — не соглашается Папаня.

С дружками! У меня всего один друг. Вот сколько он про меня знает. И — нет, я не желаю здесь оставаться.

— Я бы хотел пойти домой, — говорю я.

— Конечно-конечно, — поспешно произносит мистер Браун: он бледен и стремительно шагает к двери. — Пойду твой портфель принесу.

Молчание. Мы глядим в окно, а там солнце вылезает из-за большого плюшевого облака. Мы все щуримся и поворачиваем головы, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

— Я, — начинает Папаня. — Микки… — Он вздыхает, с наждачным звуком проводя ладонью по небритому подбородку. — У меня для тебя большой сюрприз. Сегодня вечером покажу.

Я вижу у него на лице дурацкую ухмылку. Проверяю Ма: она без понятия. Папаня наш — известный врун. Ма кивает мне, потом Папане, широко открывая глаза. Это означает: Микки, прошу тебя, не зли папу. Ради меня. А то сам знаешь, что будет.

Ладно, Ма. Только ради тебя.

То, что у нас нет денег, я знаю, и никогда не стал бы ее этим доставать.

— Большой сюрприз? Да ну? Класс! — восклицаю я, как какой-нибудь пай-мальчик из телевизора. Смотрю в окно. И тут на меня нисходит, будто Святой Дух. — Собака, да? Пап, это так здорово, что все остальное уже неважно.

Ха. Вот я и взял над ним верх. Широко улыбаюсь Ма, будто понятия не имею, что только что сделал. Она с пяти лет не разрешала мне завести собаку. Она мне теперь все кости переломает. Ну и ладно, тогда хоть не придется учиться в Святом Габриэле.

— Иди сюда, сынуля. Псину на руки не хватай, а то я тебя убью, — говорит Ма в кухонное окно. — И ты тоже, кукла. — Это она Мэгги.

Она все еще сердится на меня за Киллера, но зато про Святого Малахию я не сказал ни слова, так что главное держать рот на замке — и все будет в порядке.

— Лечу как стрела, — откликаюсь я и подмигиваю.

— И не смей подмигивать в воскресенье, — говорит она, и голова ее снова исчезает в кухне.

Я смеюсь. Это что-то новенькое. Мы во дворе, сидим на корточках у конуры Киллера, которую дядя Джон смастерил из досок от сгоревших домов на Гавана-стрит. Если кто спросит, мы должны говорить, что конуру сделал Папаня — мама не хочет, чтобы люди знали, что он безрукий.

— Ну, ты как тут, мой мальчик? А? — Я чешу черную шерсть Киллера. Он плюхается на землю, перекатывается на спину. — Как тут мой дружище? — Я щекочу его шоколадный животик. — Обалденный он, правда, Мэгги?

— Угу. Боженька, как же я его обожаю, — соглашается она.

— Давай он будет и твоим тоже. А больше ничьим. — Я хмурю брови и грожу пальцем.

Мне очень хочется подержать его на руках, но на мне мои новые чтоб-на-все-лето-хватило парадные одежки, которые сегодня надо обновить в церкви на мессе Летней моды — в первое воскресенье летних каникул.

Из задней двери высовывается целая копна ярко-рыжих кудряшек. Наша Моль. То есть наша Мэри, старшенькая. Щеки у нее пухлые и все покрыты яркими веснушками — только возле носа осталось несколько белых пятнышек. Такие веснушки наоборот.

— Эй, недотепы, шевелитесь, а то как бы потом не схлопотать, — произносит Моль и шмыгает обратно на кухню. Ей велено приготовить обед, пока мы будем тухнуть на службе. Моль, как и Ма, делает всю работу по дому, потому что она девчонка. Мальчикам ничего делать не надо, но я все равно помогаю, потому что иначе нечестно.

— А ну сюда! — рычит Ма.

Я вбегаю в дом, Мелкая Мэгги — прилипшая ко мне, как пластырь, — следом. Ма вышколила нас, как тех детишек из «Звуков музыки», только свисток ей ни к чему — у нее голос как иерихонская труба. Совсем не такой, как у Джули Эндрюс.

Ма прикладывает палец к губам, потому что Папаня еще дрыхнет. И все должны быть тише тихого, чтобы он не свалил из дому. Или хуже того — снова не напился. Ма хватает Мелкую Мэгги за руку и быстрым шагом выходит на улицу. Я нагоняю.

— Клянусь Господом Вседержителем, если мы опоздаем на эту службу, я за себя не отвечаю, — говорит Ма, шлепая со скоростью сто миль в час на своих махоньких ножках.

Чем дальше мы уходим, тем дряхлее и грязнее делается наша улочка. Эти старые домишки скоро все равно снесут. А в самом конце видно, как на Флэкс-стрит строят здоровенные заслоны из гофрированного железа, рядом с Ничьей Землей. Чтобы мы не вышли, а протестанты не вошли.

Мы поворачиваем на Бромптон-Парк-роуд, идем в гору. Молчим, потому как торопимся. Мне-то пофиг. У меня и так счастья полные штаны, потому что у меня есть Киллер — поскорее бы вернуться со службы и поиграть с ним. А еще сейчас летние каникулы, так что можно каждое утро смотреть мультики. «Флэша Гордона» и еще всякие старые черно-белые филимы. Ну да, Святого Малахии мне не видать, зато до Святого Габриэля еще целых девять недель. Достаточно, чтобы придумать план побега.

Спорим, всем на мессе понравится моя новая футболка. Она обалденная. Я ее выбрал, потому что она с американским флагом. Пэдди говорит, что футболка дерьмовая, но это только потому, что он у нас слишком задрал нос с тех пор, как на Пасху заделался скинхедом. Хочешь изменить себя, — дождись, когда на Рождество, Пасху или к лету тебе купят что-то новое. В прошлое Рождество, например, все стали «модами». Как они решают, кем и когда стать, я без понятия. Наверное, договариваются, когда играют на улице. А я не играю с другими ребятами. Я играю с Мелкой Мэгги.

А еще у меня классные, самые крутые на свете американские бейсбольные бутсы. У нас их называют «кедами», а у американцев — «кроссовками». Я все эти слова выучил из телевизора, чтобы, когда поеду туда, не выглядеть полным придурком. Очень уж мне хочется в Америку. Устроюсь там работать официантом. У меня есть разные мечты.

По проезжей части ползет БТР «Сарацин», сверху торчат головы снайперов. Он похож на танк, только пошире, и к нему присобачены всякие штуковины — как у Франкенштейна. Танкенштейн. Ха!

Я ныряю по-боксерски и пританцовываю на тротуаре.

— Микки! Если ты себе кеды испортишь, будешь до конца лета бегать босиком, — предупреждает Ма. — И вообще, кончай паясничать.

— Ма, это не кеды, это кроссовки, — поправляю я ее.

— Я тебе сейчас красу-то наведу! — заводится Ма. — Если не прекратишь доводить меня, понял? Будет задница гореть, как физиономия Джо Маккиббена.

Я вообще не в теме, кто такой Джо Маккиббен, но она явно намекает, что будет больно. Ладно, Ма знает, что я вообще-то хороший мальчик, просто иногда люблю над ней прикалываться. Ну что я могу поделать? Вот прям сейчас я очень себе нравлюсь.

В верхней точке парка Бромптон я гляжу вниз, на Бэлолм-Драйв.

— Мам, я тут Пердуна подожду.

— Ага, разбежался! Тут, знаешь ли, опасно, Шэнкил-роудвон совсем рядом, — негодует Ма.

Там живут Шэнкилские Мясники. Они не мясо продают, а кромсают на куски католиков. Вряд ли они нас едят — впрочем, я и этому не удивлюсь.

— Я дальше церкви не пойду, я ж не дурак, — уверяю я ее. — Гляди, вон он уже идет. — Указываю пальцем. — Ну пожалуйста!

— Мамуля, а можно я тоже с ним подожду? — хнычет Мэгги.

— Ну что, добился своего? — злится Ма. — Только попробуй опоздать на службу! Понял? — И тащит Мелкую прочь за руку.

Ненавижу протов, которые живут за границей нашего района, — это из-за них меня не пускают играть с Пердуном! Мы в последний день учебы договорились, что встретимся здесь. Я не стал говорить Пердуну, что пролетел со Святым Малахией.

В магазинной витрине висит плакат ИРА. Лицо какого-то мужика. Смотрит в упор, брови нахмурены.

Рот ему прикрывает рука без тела. «Не болтай лишнего — поплатишься жизнью». Нужно всегда соблюдать осторожность. Держать рот на замке. Иду дальше, а его глаза следят за мной — как на объемном изображении Иисуса у тети Катлин.

— Слушай, я тебе чего расскажу, — говорит Пердун, как будто мы уже в середине разговора. — Подходишь к чуваку в школе и говоришь ему: «А ты отлично выглядишь!», а когда он улыбнется, добавляешь: «Только кто на тебя насрал?» — От восторга Пердун ржет так, что того и гляди сам обделается. Лично я считаю, что обижать людей некрасиво. — Я это вчера на улице услышал, — добавляет он. — У нас весь народ нынче на улице тусит. Так круто! На вашей улице тоже?

— Угу, — говорю. — Я не буду учиться в Святом Малахии. — Вообще не понимаю, как это у меня вылетело. Блин, вот уж действительно «не болтай лишнего». — Я иду в Святого Габриэля.

— В Габа? — удивляется Пердун, тараща глаза. — Это как же так?

— А я им сказал, что не хочу, — отвечаю. — Сказал, хочу учиться вместе с другом. «Хочу в Святого Габриэля, как и Мартун-Пердун, а эту свою жлобскую школу можете засунуть себе в задницу». — Поднимаю два пальца. — Большое спасибо. — Слегка кланяюсь.

Пердун офигел — это сразу видно. Нет, ну какой же я молодец. Это называется «импровизация». Марлон Брандо тоже так умеет. Я видел в документальном филиме.

— Ну, так у меня тоже есть новость. Я не буду учиться в Святом Габриэле, — говорит он, и меня испепеляет пришельская лазерная пушка.

— Почему? Куда же ты пойдешь?

— А куда-то далеко отсюда. Пойду в специальную школу, туда только особенных берут.

Он от счастья хлопает себя по ширинке, потом скручивает меня боксерским захватом, зажимает мне нос. Я не вырываюсь, потому как он запросто может свернуть мне шею.

Он даже не в курсе, что «специальная» — это для совсем тупых. Блин! А я думал, что он и дальше будет меня защищать, как в Святом Кресте. Теперь я останусь в Габе совсем один.

Пердун меня выпускает, мы подходим к дороге, ждем, когда машины остановятся.

— Я тебя кое-чему научу, что можно сделать в Габе, — сообщает он. — Ребята постарше рассказывали на улице про все тамошние приколы, а я слушал.

Поймав зазор между машинами, мы перебегаем через Крумлин-роуд к входу в церковь Святого Креста.

— Только чтоб получилось, нужен товарищ, — говорит Пердун. — Он подходит к кому-нибудь и такой: «Иди к Доннели и спроси, как там у его бабушки с вязанием». Ну, этот к тебе подходит и такой: «Доннелли, как там у твоей бабушки с вязанием?» А ты ему так, на полном серьезе: «А у меня бабушка безрукая». — Тут он и обосрался, потому что решил, что ты его сейчас уроешь. Класс, да? — Он сам не свой от счастья.

— Обалдеть, — отвечаю, улыбаясь через силу.

По-моему, только очень плохой человек будет так поступать. Похоже, Святой Габриэль — тот же Святой Крест, только в миллион раз хуже. Надо бы это выяснить у Пэдди. Придется поговорить с ним поласковее. Чтоб я провалился.

Церковь у нас здоровущая. Огромные серые кирпичи, лестница, ведущая вверх, к двум высоким шпилям. Снаружи стоят дядьки, курят, держат младенцев на руках. Изобразил, что у тебя младенец плачет, — и все, можешь идти курить. Мы с Пердуном брызгаем на себя святой водой из купели — без этого не войдешь — и проталкиваемся сквозь опоздавших, которые топчутся у входа.

Месса уже идет, а мы шагаем по центральному проходу, отыскивая Ма с Мелкой Мэгги. Я прямо как на подиуме. Знаю, что все на меня уставились. Я на них не смотрю, но чувствую их зависть, смешанную с восхищением тем, какой я крутой и стильный.

Пихаю Пердуна на мамину скамью, все подвигаются. Ма сощуривает глаза и сигнализирует мне: «Ты опозорил меня на всю церковь. Ну, ты за это ответишь!»

У нашего нового священника такой тихий голос, что, поди разбери, о чем он там гундит. Пэдди говорит, он голубой, но разве такое бывает? Пэдди, видимо, так решил, потому что священники ходят в рясах, похожих на платья. И мальчишкам-служкам тоже приходится напяливать рясы. Я скорее сдохну, чем такое надену. Слопаю собственные глазные яблоки, пропитанные крахмалом. Это все равно, что ходить по городу в футболке с надписью: «НАБЕЙТЕ МНЕ МОРДУ, ПОЖАЛУЙСТА».

Передние ряды встают на колени, мы — за ними, точно косточки домино.

— Этот новый священник такой зануда, — шепчет Пердун.

— Цыц, оба, — шипит Ма. — Микки Доннелли, я тебя в последний раз предупреждаю.

Так, блин, нечестно. А еще нечестно, что я не буду учиться в Святом Малахии, а Пердун не будет учиться в Святом Габриэле. И это Господь во всем виноват.

Микки, опомнись, ты поставил себе черную метку на душу.

Хотел бы я посмотреть, как выглядит эта самая душа. Наверное, что-то вроде красного круга. Хотя, нет, это сердце красное, а душа, наверное, розовая. Впрочем, розовый цвет — для девчонок. Воображаю себе свою круглую душу: не, действительно получается, что розовая. Ладно, пусть так, я никому не скажу, что душа у меня девчачья.

Я забыл про черную метку. Надо бы по этому поводу перекреститься. Я совсем не хочу попасть в ад. Погодите-ка. Что там старый святой отец Майкл говорил? «Попроси прощения, и душа твоя очистится». Гммм… Вижу в своей душе малюсенького бога с крошечной шваброй.

Господи, прости. И он оттирает шваброй черную метку.

Секс! Господи, прости.

Твою мать! Господи, прости.

Здоровенные сиськи. Появляются сразу две метки. Видимо, по одной на каждую сиську.

Господи, прости. Господи, прости.

Бедный Бог аж замаялся бегать туда-сюда.

— Микки, — окликает Ма.

— Чего?

— Ты собираешься вставать к причастию? — сердится Ма.

Я один на нашей скамье сижу, все уже встали, ждут Святых Даров. Долго я, интересно, считал ворон?

— После службы пойдешь со мной к священнику, — заявляет Ма, да громко, чтобы все слышали.

— И я пойду к причастию, миссис Доннелли, — просит Мартун ангельским голоском, сложив ладони в молитве и склонив голову на бок — ну чистая статуя Пражского Младенчика.

— Микки, — шепчет Мартун, стоя следом за мной в очереди.

Я подношу ладони клипу, будто в молитве, и шепчу в них:

— Чего?

— У тебя мама больная на голову.

— Знаю. Так что ты поаккуратнее. Она и тебя выдерет, если не перестанешь, — говорю.

— Тело Господне, — произносит новый священник.

— Аминь. — Я высовываю язык, а он кладет на него белый жесткий, как картон, кружочек, который тут же прилипает к нёбу. К нам в школу приходили монашки, проводили специальное занятие — как отлеплять Причастие от нёба, не трогая его руками, потому как это грех и наказание за него — Ад.

А вот и Мартина. «Эй, вы видали первую в мире красотку?» Эта жуткая песенка звучит у меня в ушах. Два херувимчика слетают со стрельчатых витражных окон, трубят и кружат у нее над головой.

Мартина… У нее длинные светлые волосы, а всем известно, что самое крутое в девчонке — именно длинные светлые волосы.

Мартина… у нее есть гараж. Как ей повезло!

Мартина… она как Фэрра Фосетт, только без буферов. Прости, Господи. Дважды. А еще она актриса, как и Фэрра. Прошлым летом ставила спектакли у себя в гараже. Все по ним с ума сходили. Мне ужасно хочется когда-нибудь сыграть в настоящем спектакле у нее в гараже.

Она мне улыбнулась. Не может быть. Или может? Разве что стала на минутку Стиви Уандером. Нет, это она, наверное, Пердуну улыбается.

Я отодвигаюсь, пропускаю Пердуна. Щиплю его за ляжку с внутренней стороны. Он взвизгивает, как Киллер, и валится на скамью. Ма наступает мне на ногу — намертво.

— Уж погоди, сынок, дай только мессе закончиться, — угрожающе шипит она.

Она распнет меня прямо на алтаре. Так я в церкви еще никогда не расходился. А все потому, что Пердун рядом. Я из-за него такое иногда вытворяю, чего бы сам в миллион лет делать не стал. Ма никогда больше не разрешит ему сидеть с нами на службе.

— Да пребудет с вами мир Господа Нашего, — шепчет новый священник.

— И с вами тоже, — отвечают все.

— Ступайте с миром, любите ближних и служите Господу, — говорит священник.

— Господу слава.

Вот уж действительно слава Господу, что все это закончилось.

Все кидаются к выходу. Как в кино после филима. Толкаются, чтобы поскорее выйти.

— Микки, — говорит Ма голосом, идущим из глубины, — она так говорит, когда хочет наорать, но нельзя.

— Давай иди, я с ней разберусь, — шепчу я Пердуну.

— Ой, Доннелли… — втягивает он воздух сквозь зубы.

— Знаю. — Я киваю головой так, будто мне жуть как смешно, но на самом деле начинаю про себя молиться — и на сей раз по-настоящему.

Пердун прибавляет шагу, я сбавляю. Ма хватает меня за руку. Я не сопротивляюсь — пусть тянет, куда хочет. Крестимся, выходим. Свет так и слепит. Меня тащат вниз по ступенькам, по тропинке, к боковому входу в церковь. Там стоит новый священник, пожимает всем руки, улыбается от уха до уха, беседует со Святошей Джо. У миссис Монтгомери, вообразите, в садике есть грот, и там представлено явление Богоматери перед Бернадеттой в Лурде.

Не может такого быть, чтобы Ма тащила меня к священнику. Я же хороший мальчик. Это Пердун во всем виноват — из-за него я вел себя, как дурак.

— Здрасьте, святой отец, — говорит Ма и почтительно кланяется, будто перед ней сама королева. — Скажите, вы не могли бы сказать моему сынишке пару слов? Нынче на службе он вел себя просто позорно.

И смотрит на меня: я ж тебе говорила, что сделаю это!

— Миссис Доннелли, не так ли? — спрашивает он.

— Она самая, святой отец.

Ма сама не своя от счастья, что он ее помнит. Все, я пропал. Теперь, если он велит ей тыкать мне иголку в глаз, пока не запою «Славься, о Патрик Святой!», она на это спросит только: «В один глаз, святой отец, или в оба?»

— Ну, миссис Доннелли, я уверен, что не такой уж он плохой мальчик.

И подмигнул мне.

Мне пришлось себя за ногу ущипнуть, чтобы удержаться и не сказать: «Подмигиваем в воскресенье, святой отец? Ну вы даете!». Я и правда, похоже, «опупел на полчасика», как Ма это называет.

— Я в его возрасте тоже, знаете, не был ангелочком. Он хотя бы ходит с вами на мессу. — Улыбается. — А где мистер Доннелли?

Ма чуть не рухнула прямо там, на месте; одна половина лица застыла, на другой — кривая улыбка.

— Нездоровится ему, святой отец. Он уж так переживал, что не сможет прийти, — бормочет.

— Ну, надеюсь, он скоро поправится. С радостью с ним познакомлюсь. Но я гляжу, мальчуган вас тревожит, — замечает, и выговор у него прямо как у шотландца. В церкви он бормотал так тихо, что этого было не заметно. — Если хотите, я, разумеется, перекинусь словечком с юным…

— Микки, — говорю.

— Майклом, — Ма вонзает ногти мне в плечо.

— Майклом, — повторяет он, улыбаясь мне. — Давай-ка ты в ближайшее время ко мне заглянешь, и мы немного поболтаем. Как тебе такая мысль?

— Спасибо, святой отец, — благодарит Ма. — Скажи «спасибо» святому отцу. — Это мне.

— Спасибо, святой отец.

— Ступай с миром. — Он улыбается и гладит меня по голове.

— Ну, может, теперь ты перестанешь бузить, — говорит Ма, когда мы выходим за ворота.

Не так все плохо и сложилось. Я думал, Ма сильнее рассвирепеет.

— Мамуль, а можно мы с Мэгги побежим к дому бегом? — спрашиваю.

— После того, как ты меня опозорил на службе? Да и далековато отсюда.

— Правда, мамуль, далековато. Но мне ведь здесь все время придется ходить по дороге в Святого Габриэля, разве нет?

Ма багровеет. А я ничего плохого не имел в виду.

— Мамуля, ну пожалуйста, можно нам домой? — встревает Мелкая. — Мы тебе на стол накроем и все такое.

Ну такая лапочка, прямо вся из клубничного варенья.

— Нет! — рявкает Ма, но явно сопротивляется из последних сил. — А, ладно, валяйте, оставьте меня в покое.

— Спасибо, мамуля! — кричу и хватаю Мелкую за руку.

И мы шагаем вперед, вниз с холма к парку Бромптон.

— Пошли в ногу? — предлагает Мэгги.

Мы умеем ходить точно в ногу. У нас отлично получается с тех самых пор, как в прошлом году мы выиграли «трехногую гонку» на летней ярмарке. Господи, летняя ярмарка на носу! Интересно, когда она начнется? Потому что нам нужно снова победить.

— Господи Иисусе! — Пэдди едва кондрашка не хватила. — Чего это вы так вламываетесь в дом?

Он решил, его сейчас проты расстреляют. Хочется над ним поржать, но мне нужно его содействие.

Мэгги тянет меня за руку, и мы шлепаем на кухню. Физиономия у Моли цвета клубничного леденца — она колдует над кастрюлями, где кипят картошка и капуста. Вид прямо как у сумасшедшего ученого в лаборатории. Если бы мы были убийцами, так пристрелили бы ее, а она бы и не заметила — вот только зуб даю, что на последнем издыхании успела бы погасить газ под маминой картошкой.

— Привет, Моль! — Подбегаю, хватаю ее за талию. Мэгги хватает ее с другой стороны.

— Ауу-ааа! — Смеюсь, пока мне отрывают ухо. Моль нас обоих ухватила за уши, и мы теперь стоим на цыпочках, как нашкодившие школьники, которых поймал директор.

— Псину заткни, пока Ма не вернулась! — выпаливает Моль, толкая нас обоих к задней двери да еще и наддав по пенделю понарошку.

Мы смеемся. Любим мы нашу Моль. Превратить бы мальчишек в девчонок и наоборот, тогда Пэдди бы колошматился по хозяйству, а у Моли было больше времени с нами играть.

— Иди сюда, сынок! — кричу, распахивая дверь во двор. — Это мы с Мелкой к тебе пришли!

Киллер выскакивает из конуры, тявкает, прыгает на нас, заваливается на спину — розовый язычок свешен на сторону.

— Правда, нет на свете собаки замечательнее? — говорю я совсем как американец. — Можешь побыть без меня пять минут? — Это я уже Мэгги.

Она хмурится.

— Давай ты пока сама поиграешь с Киллером.

— Ладно, только не застревай, — говорит Мэгги.

Я просачиваюсь в гостиную и плюхаюсь на диван рядом с Пэдди. Он смотрит телик. Я и вживую футбол терпеть не могу, а уж по телевизору и подавно.

— Какой счет? — спрашиваю.

— Два — один, Эвертон ведет, — отвечает он и только потом смотрит на меня. — Чего уставился? — Щурится.

Нужно побыстрее, пока Ма не вернулась.

— Как там оно в Святом Габриэле? — интересуюсь. Он ржет.

— Ага, сведения ему подавай. И что мне за это будет?

— Ботинки почищу.

Он бесится, когда у него ботинки не блестят.

— Начистишь мне футбольные бутсы.

Почищу, пока Ма надраивает Папанины башмаки, хоть побудем вместе.

— Ладно, заметано.

— В первый день тебя будут макать башкой в унитаз, — докладывает Пэдди.

У меня сводит живот.

— А, понятно, — говорю.

В дверь у Пэдди за спиной входит Ма. Он не видит.

— Они туда сперва наложат здоровую кучу. А потом тебя в нее мордой. И дернут за цепочку смывалки, — продолжает.

Изображает, как утирает лицо, потом подносит палец к носу, а от него будто воняет.

Меня сейчас вырвет. Ма меняется в лице: с виду — точно Медуза Горгона. Хватает лопатку из каминного набора и как врежет Пэдди по ноге! Он верещит, точно девчонка, вскакивает с дивана, кидается на Ма. Она отступает на шаг, широко распахивая глаза. Пэдди понимает, что переборщил. В этот миг что-то меняется, Пэдди выпускает воздух из груди и делается меньше. Ма лупит Пэдди лопаточкой по руке. Пэдди отплясывает, точно тролль, повредившийся головой.

— Ты зачем всякую хрень несешь?! — орет Ма.

— С таким, как он, так и делают. — Он указывает на меня. — Вон, все еще играет с сестричкой.

Ма лупит Пэдди по колену, и он ковыляет к дверям.

— Микки — хороший мальчик! — орет Ма ему вслед и захлопывает дверь. — Ты его не слушай, — поворачивается она ко мне.

— Ладно, — говорю.

Через девять недель меня ткнут мордой в говно.

Стук сверху. Разбудили Папаню, теперь ему что-то нужно. Зря Ма так орала.

— Иди с собакой поиграй, — говорит Ма и, сдвинув брови, глядит на потолок.

Она уходит к Папане, а я выхожу во двор. Может, Пэдди наврал. Пердун сумеет это выяснить. Только как с ним повидаться? Мы ж ни о чем не договорились. Жаль, что у нас телефона нет. Можно промыслить 10 пенсов и добежать до автомата на Клифтонвиль-роуд, но это еще опаснее, чем двинуть прямо к Пердуну домой — там вокруг сплошные проты. Кого бы попросить?

Мелкая Мэгги разлеглась на земле, а Киллер так и скачет вокруг. Хватаю его. Он меня облизывает. Щекотно, я смеюсь, но мне не сосредоточиться. Надо бы мальчишек порасспросить, но я же с ними не вожусь. Я в гробу их видел, а они меня. Почему я не живу в Америке, где мальчики и девочки ходят в одну школу? Девочки бы меня защитили.

— У меня есть вку-у-усные конфеты, — поет Мелкая Мэгги.

— Ням-ням, — говорю я клоунским голосом.

Смеемся, а потом она пихает мне в рот что-то розовое, мягкое и сладкое. Я откусываю половину, а вторую даю Киллеру: чтобы знал, что он мой пес. Киллер! Мальчишкам он точно понравится. Я смогу использовать его в качестве секретного оружия, чтобы пробраться в тыл врага. Ну я и гений! Ха! Микки Доннелли так просто не победишь. Он не сдается! Блин. Это ж протестанты так говорят. По счастью, никто, кроме нас с Мелкой, не умеет читать мысли, а то мне бы крепко влетело. В будущем-то все будут телепатами, и на плакатах ИРА будет написано: «Не думай лишнего». Но все равно надо поаккуратнее — может, они уже и сейчас испытывают эту технологию.

В дом мне нельзя, потому как я раздражаю Папаню. Это вообще-то нечестно, потому что по телеку показывают кучу классных передач. Ма говорит, что не понимает, зачем мне в такой день сидеть в четырех стенах. Говорит, все дети играют на улице. Она бы уж как-нибудь определилась — ведь гораздо чаще она говорит, чтобы я не играл с уличными. Этим летом вообще все не так.

Папаня в очередной раз бросил пить и курить и теперь мучается. Ма говорит — на этот раз он будет стараться всерьез. Этот раз будет примерно стотысячным. С другой стороны, кто знает. Он же достал мне Киллера.

Мэгги Ма забрала с собой на работу — говорит, мал я еще один с нею сидеть, но уже достаточно большой и гнусный, чтобы оставаться дома один. Киллера она, правда, мне выводить на улицу не разрешает — пока. А я все равно почти вывел. Не понимаю, какая разница, когда я с ним буду гулять — когда Ма дома или нет. Я ее вообще не понимаю. Ма — такая же загадка, как зерновые батончики, странный мясной соус, как телевизионные лучи передаются по воздуху, Бермудский треугольник и уж тем более — правило офсайда в футболе.

Указания мне дали совершенно четкие. В левый конец улицы не ходить — там всегда беспорядки. В правый конец улицы не ходить, потому что там Ничья Земля и всегда беспорядки. Не соваться на холмы Брэй и на Боун, потому что там рядом протский парк, и они со своей стороны швыряются камнями через дорогу. Не лезть в старые дома, потому что в одном из них под каким-то пацаном провалилась лестница, и он сломал обе ноги. Кажется, и шею тоже. Хотя, может, Ма и преувеличила. Да, и еще не ходить на Яичное поле, потому что там клей нюхают.

Лучше бы Ма привязала меня к калитке или заперла в буфете.

Я наступил на две жвачки, лежавшие на асфальте, и дальше иду на пятках. Выкручиваю ноги от колена и щелкаю каблуками, будто на мне серебряные башмачки с золотыми пряжками. Ставлю правую ногу вперед, выкручиваю. Переношу вперед левую, выкручиваю. Выкрутил правую, шажок, выкрутил левую. Ух ты, а ведь здорово!

Быстрее, еще быстрее. Эй, глядите сюда! Больше никто так не умеет. А вот американцы — запросто. Потому что на них бейсбольные бутсы, как и на мне. Классно! Круто! Обалденно!

Краем глаза вижу, что за мной наблюдают. А почему бы и нет, когда я такой крутой? Я даже глаз не поднимаю. Вот я какой крутой. Видела бы меня сейчас Мартина, вот только она играет с девчонками. Или Мелкая Мэгги. Ничего, я ей потом покажу.

— Ну ты совсем плохой, Дуркелли! — На свете есть только один человек, которому кажется, что звать меня Дуркелли — смешно. Шлюхован из моего класса. Я терпеть не могу его, а он — меня.

— Эй, Дуркелли, последние мозги потерял? Очнись, дурилка, — цедит он.

— Зависть — плохое чувство и до добра не доведет, — бросаю я. А как ему мне не завидовать? Вон у меня какие классные бейсбольные бутсы. И как я коленки выкручиваю.

— Че завидовать-то? Твоим бутсам? Больно надо! Нафиг мне сдались такие бутсы! Да в Ирландии вообще никто в бейсбол не играет, — говорит он.

Я останавливаюсь.

— Верно, только я на каникулах еду в Америку, а там все играют.

— Так вот прямо в Америку? Ври больше! — Он ржет.

— В любом случае, их можно носить, даже если не играешь в бейсбол. Они называются «кроссовки», там они у всех есть. Ха! Погодите-ка полсекундочки. А спорим, он тоже будет учиться в Святом Габриэле? — Ну, и чем ты сейчас занят? — спрашиваю.

— Да я-то знаю, а ты догадайся.

Ухмыльнулся и пошел дальше. Взял надо мной верх.

Неприятно, но я ему позволил, потому что мне кое-что от него надо, так что выходит, что верх все-таки взял я. Улыбаюсь. Гляжу, как он плюет через плечо, — прямо как взрослый. Фу. Но он водится с Ардойнскими Крутыми Парнями. А в Святом Габриэле мне это может пригодиться. Нагоняю его — грудь колесом, руки в карманах, подбородок задран, колени вывернуты наружу. Сам такой крутой. Вышло, видно, неплохо, потому что он меня не отмутузил.

— Я в Святом Габриэле буду учиться. А ты? — спрашиваю с таким видом, будто страшно этим горжусь.

— Да ну, — говорит. — А я думал, тебя взяли в Святого Малахию.

Я фыркаю.

— Меня-то? Больно надо. Они там все снобы.

Мне очень хочется стать снобом, когда вырасту.

Молчание. Иду дальше. Поворачиваем за угол и шлепаем вдоль Яичного поля — там стоит сгоревшая яичная фабрика. Надеюсь, Шлюховану не туда.

У фонарного столба, где дорога упирается в край поля, стоит стайка девчонок.

— Гряз-ная шлю-ха! Гряз-ная шлю-ха! — скандируют они. — Англий-ская под-стилка! Англий-ская подстилка! Гряз-ная шлю-ха! Гряз-ная шлю-ха!

— Шлюха хуже, чем проститутка, потому что дает задаром, — произносит Шлюхован.

Странно от него такое слышать, потому как все говорят, что его маманя именно такая.

Кружок расступается, и я вижу, что к столбу привязана девчонка постарше. Она перемазана чем-то черным, вроде гудрона, а в это черное воткнуты перья. Предательница. Я вижу в кругу нашу Моль.

— Давайте, проходите, — говорит нам Моль. — И, Микки Доннелли, ты ведь помнишь, что тебе не разрешают заходить в старые дома.

— Знаю! — ору я и фыркаю, будто мне пофиг. Затягиваю Шлюхована в проход, в переулок за нашей улицей. — Давай сюда, а то Мэри нас отлупит.

Перед ним я никогда не называю ее Молью.

— Блин, у нее титьки еще больше выросли!

Он оглядывается на мелких девчонок, которые смотрят на старших девчонок. А говорит он про Бридж Маканалли. Я ее терпеть не могу. Бридж Маканалли все боятся, потому что она злющая, папаня ее сидит в тюрьме, поскольку был большим человеком в ИРА, а у нее в одиннадцать лет уже здоровенные титьки. Но я не поэтому ее боюсь. Я боюсь Бридж Маканалли из-за того, как она пьет кока-колу.

Она таскает деньги у соседей по улице, чтобы купить большую бутылку кока-колы — Ма такую покупает, чтобы добавлять ее в водку. Бридж пьет, запрокинув голову и перевернув эту здоровенную бутылку, кока-кола так и хлещет ей в горло. Горло булькает, будто она ящерица или пришелец, а она не отрывается, пока не выдует полбутылки. Я попробовал то же самое с банкой и едва не захлебнулся до смерти. Я вообще считаю, что кока-кола — опасная штука.

Но это еще не все про Бридж Маканалли.

Если вы едите яблоко, а кто-то вам говорит «дай мне краюшки», это значит, что вы должны обкусать яблоко по кругу, но так, чтобы сверху и снизу осталась мякоть; это и называется «краюшками». Бридж же просит еще и «середку»: то есть после того, как кто-то съел верх и низ, она доедает то, что нормальные люди выбрасывают: огрызок вместе с семечками. Это потому, что дома у нее вообще нечего есть, так как ее мать все тратит на выпивку.

— Винси тискался с Бридж, — говорит Шлюхован.

Интересно, «тискался» — это как?

Мы идем, а он говорит про девчонок — все какую-то грязь. Мне очень хочется домой, смотреть «Лорела и Харди».

— Давай, бери две, — говорит он, когда мы упираемся в тупик, и распускает веером палочки от леденцов, как будто он Ловец Детей из «Пиф-паф, ой-ой-ой».

Садится прямо на дороге — она перекрыта из-за старых домов. Ма из меня котлету сделает. Я проверяю, что никто нас не видит, потом сажусь рядом. Он втыкает палочку в мягкую гудроновую полоску посреди дороги. Гудрон слегка раздвигается, как очень густой черный клей, похожий на жевательную резинку. Я повторяю все за ним, в точности.

Таким же гудроном, похожим на черный клей, вымазали ту девчонку. Интересно, что они теперь с ней делают? И как она этот гудрон смоет с волос? Видимо, она этим самым занималась с бритом. Ее теперь выживут из нашего района. Когда закончим, пойду посмотрю, там она еще или нет. И если рядом никого, я ее спасу. Может, она и крутит любовь с бритом, но так все равно неправильно. В смысле, ты же не сам выбираешь, в кого влюбиться. Посмотрите на Ромео и Джульетту. На Красавицу и Чудовище. На Питерса и Ли. Про них я, кстати, одного не понимаю: слепой — еще и урод, хотя, казалось бы, слепой должен был выбрать уродку.

Мы делаем кресты: перекрещиваем две палочки, в середине обмазываем гудроном, прижимаем. Шлюхован сделал два, а я только один.

— Ты вчера этот филим видел? — спрашивает он.

— Который?

— Про войну, где они самолет строили. По-моему, это самый классный филим на свете. А по-твоему?

Так, посмотрим… есть «Звездные войны», «Бриолин», «Звуки музыки», еще тот, про маленького мальчика, который умирает от лейкемии — я прямо глаза выплакал — и «Ограбление в Монте-Карло». Гм… наверное, либо «Бриолин», либо «Волшебник страны Оз».

— «Волшебник страны Оз», — говорю.

— Ты че, совсем больной? — Он явно обалдел. — Да это же для девчонок и малышни!

— Верно, — произношу таким вот тоном: «ты ничего не понимаешь».

Как он может не знать, что это один из лучших филимов на свете? Я в одной документалке это слышал — значит, правда. Кстати, я не знаю ни одного человека, кроме себя, который смотрел бы документалки. Но я когда-нибудь найду себе подобных. И окажется, что живут они в Американских СШ.

Из-за брандмауэра за спиной у Шлюхована высовывается винтовка. Над винтовкой появляется голова брита, он смотрит в телескопический прицел. Поднимает руку, из-за линии выходит военный патруль.

Шлюхован поднимается и уходит. Я иду следом по задворкам старых домов.

— Ты чего ищешь? — спрашиваю, пройдя третий.

— Лестницу, — отвечает. — А, вон она.

Пробираемся через задний двор к дому. Он ползет вверх по лестнице, тихо-тихо — можно подумать, в доме все еще живут. Я остаюсь внизу.

— Пошли, — говорит он. — Чего бояться? Ты ж уже большая девочка.

Нужно по-быстрому вытянуть из него все сведения — и хватит с меня оскорблений на сегодня. Я ползу за ним следом, держась за стену, а последние пару ступенек пробегаю, потому что в филимах именно они всегда обрушиваются. Из пустого оконного проема чьей-то спальни мы видим, как бритские патрули шагают двумя шеренгами по пустырю, некоторые спиной вперед.

— Поскорее бы начались занятия в Святом Габриэле, да? — произношу.

— А то. Лучшая школа в мире, — говорит он.

Может, Пэдди просто меня дурит. Может, там есть театральный и музыкальный кружки, я там выучусь на блестящего актера, а еще петь и танцевать и, может, стану вторым Джоном Траволтой.

— На гандбольной площадке можно курить, учителя не ругаются, — продолжает он. — И уроки прогуливать можно сколько хочешь, никто и не заметит. А наш Та говорит — там можно хоть каждый день драться с протской школой, которая дальше по улице.

Пресвятая Богородица! Не буду я, пожалуй, больше ничего спрашивать про Святого Габриэля. Хочу домой, прямо сейчас.

Он поднимает с пола полиэтиленовый пакет.

— Клей, — смеется. — На гандбольной площадке и понюхать можно, если ты свой.

Я быстро отворачиваюсь, он роняет пакет.

— Ну давай поглядим, кто дальше бросит, — говорит он и идет к окну.

Кидает наружу свой крест — и сам едва не вылетает следом. Ему совсем не страшно. Мне бы так.

— Во, гляди, — показывает пальцем.

Прямо лопасти от вертолета.

— Круто, — говорю.

— Спорим, ты так не можешь. — Потирает он руки. Я швыряю свой крест, он падает на старую дорогу. Он смеется, бьет себя по ляжкам.

— Кидаешь, как девчонка, — заявляет.

Вот почему я в школе никогда не ходил на физкультуру.

Появляется военный патруль. Шлюхован вытаскивает из кармана свой второй крестик. Держит его, как ружье, наставляет на бриттов.

— Ложись! — гремит голос, и все солдаты падают на землю. Мы отпрыгиваем в разные стороны от окна, прижимаемся к стене.

— Порядок! — кричит кто-то из военных. — Просто мальчишки балуются.

Вот черт. Они, похоже, решили, это настоящее ружье. Шлюхован гогочет.

— Видал? Круто!

Мальчишки считают, что это смешно.

Мы украдкой выглядываем в окно, дожидаемся, пока патруль уйдет.

— Кто свой подберет последним, — козел, — говорит он, пихает меня к стене и несется вниз с такой скоростью, будто выпил три банки колы. Я бегу следом. Во дворе он поскальзывается, падает. Я подбегаю.

— Цел? — спрашиваю.

— Нога. — Он держится за нее, перекатываясь на спине. — На говне поскользнулся!

Я смеюсь. Здесь ни за что не скажешь, собачье оно или человеческое.

— Пошли.

Я хватаю его за руку, чтобы помочь встать. Он с силой дергает мою руку, я падаю лицом вниз, а он прыгает мне на спину, пришпилив к земле.

— Слазь! — кричу. — Отпусти!

Пытаюсь вырваться, понимаю, что он трется об меня своим дружком, и сразу перестаю. Он трется о мою задницу. Чувствую, как у него твердеет. Лицо не опустить — там битое стекло.

— Нравится, да? — шепчет он мне в ухо.

— Если я лицо порежу, Пэдди тебя прикончит.

Он прекращает. Вжимается в меня со всей силы, потом спрыгивает.

Я смотрю: он упирается ступней в колено, пытается удержать равновесие на другой ноге. Можно подумать, ничего не случилось. Что мы тут занимались обычным делом. Может, для педика оно и обычное. Я встаю, обхожу его, дальше иду к дверям, а он палочкой от леденца счищает говно с подошвы.

Что-то влетает мне в ногу, он ржет. Оборачиваюсь — у ног лежит палочка от леденца, измазанная в говне.

— Что за мерзкая гадость, — говорю я, осматривая штанину.

— «Мерзька гядось!» — передразнивает он девчоночьим голосом — руки у него болтаются, точно переломанные в запястьях. Подходит ближе, походка не то как у тетки на каблуках, не то как у лошади. — Ты, педик, — цедит он, лицо перекошено от ненависти, — давай, вали отсюда к мамочке!

Я бегу через калитку на пустырь, а он что-то кричит вслед.

«Педик» — то же, что «голубой», но еще обиднее. Всякий раз, как я иду играть с мальчишками, меня рано или поздно так обзывают. И вот уж теперь он точно меня сделал, потому что «педик» — это самое скверное, что можно сказать мальчику. Впрочем, есть одна штука и похуже.

Останавливаюсь, гляжу через пустырь. Вон он, ржет на другом конце.

— Моя-то мама, по крайней мере, дома! — ору. — Потому как она не шлюха и не торчит под Часами Альберта!

Несусь назад к Яичному полю так, будто задницу подпалили.

— Я тя замочу. Чесслово! — доносится до меня его крик. — Дождешься!

Я знаю, надо было попридержать язык, но ведь он первый начал. Начал говорить мне гадости. А я в ответ, как положено, только хуже. Чтобы взять верх.

Пробегаю мимо Поля, мимо девчонок у столба, но даже не оборачиваюсь.

Я знаю, как оно будет в Святом Габриэле: как и в Святом Кресте, только мальчишки там здоровее и противнее, а Пердун меня уже не защитит. Смогу я сделать вид, что я такой же, как они? Блестяще играть свою роль, пока не уеду в Америку? Не, на это мне таланта не хватит. Нужно отсюда спасаться.

Очень хочется к Киллеру. Я со всех ног мчусь домой. Плевать, что Ма велела не входить в дом, а я вот приведу Киллера, и мы вместе будем смотреть телик — приглушив звук, чтобы не разбудить Папаню.

Открываю дверь и вижу Мэгги:

— Малышка, ты уже вернулась! — Я прыгаю к ней на диван. — Я по тебе так скучал!

Обнимаю ее двумя руками крепко-крепко. Вот бы мама не таскала ее за собой повсюду. Я сам могу за ней присмотреть.

— Пошли к Киллеру, — говорю, выскакивая на кухню, а потом на двор. Киллер тявкает.

Ты чего так долго?

Киллер тоже телепат!

Где ты был? Ты же знаешь, что ты мой самый лучший друг, что я тут сижу и жду, когда ты со мной поиграешь. Можешь играть со мной и с Мелкой Мэгги хоть с утра до ночи. Мы тебя очень любим. Незачем тебе водиться с уличными дураками. А до Святого Габриэля еще двенадцать миллионов недель. А я написал письмо твоей Крестной Фее, чтобы она унесла тебя в Америку.

Хватаю Киллера за ухо.

— Пошли, дружище.

Бегу обратно через весь дом к лестнице.

— А у меня есть десять пенсов, — говорит у меня за спиной Мелкая.

— Класс! Пошли в магазин! — восклицаю я и хватаю ее ладошку — едва не выдрав ей руку из плеча. — Мамуль! — ору я наверх. — Можно мы с Мэгги возьмем Киллера и сходим в магазин?

— Нет! — отвечает она громким шепотом и показывает мне кулак.

Я совсем забыл про Папаню.

— Ну ма-ам! Ну чего ты?

— Ладно, катитесь, — сдается она, оглядываясь на спальню. — И сразу назад.

Я смотрю на Мэгги, мы беремся за руки и от радости скачем на месте.

— Пошли, сынок. — Я хлопаю себя по ляжке, Киллер прыгает на меня.

На улице смотрю вправо, влево — похоже, Шлюхован меня не подстерегает. Киллер лает. Он меня защитит. Он мой телохранитель.

Тащу Мелкую Мэгги за собой, как будто мы должны сбежать из интерната, приюта или от злой мачехи. Киллер сам не свой от счастья. По его мнению, это самая лучшая игра на свете. По-моему, тоже. Я знаю, что Мэгги тоже так думает, ведь мы же с ней одно. Мы хохочем, как ненормальные, пока мчимся по переулку к магазину.

К Тонерам в дом мы входим через заднюю дверь. Магазин прямо в доме. Домашний магазин. Самый мой любимый. Дверца на кухню у них распилена пополам, и верхняя часть всегда открыта. Как двери в салунах, только открывается в сторону. Когда я вырасту и Жилищный комитет даст мне собственный дом, я там все двери устрою именно так.

— Ну, вам чего? — спрашивает мелкая дочка миссис Тонер, выходя из гостиной. Впрочем, куда уж там мелкая. Длинная, как бритская наблюдательная вышка. Хоть строй шалашик прямо у нее на макушке и ставь туда камеру.

— Ты чего хочешь? — спрашивает меня Мелкая, разглядывая конфеты.

— Не знаю, а ты чего хочешь?

Мы хихикаем. Киллер тявкает.

— Нет, чего ты хочешь? — снова говорит она.

— Нет, чего ты хочешь? — смеюсь я.

— И как ваша мамаша вас терпит? — удивляется Долговязая Энни.

Я смотрю на Мэгги, и нас прямо распирает, так хочется расхохотаться. Долговязая запихивает конфеты в бумажный пакетик.

— Давайте, выкатывайтесь, — говорит она и швыряет нам пакет.

— Прошу прощения! — выпаливаю я, пронзая ее убийственным взглядом и протягивая десять пенсов. А потом поворачиваюсь к Мелкой. — Как ты считаешь, может быть, в дальнейшем нам не стоит пользоваться услугами этого заведения?

Мэгги складывает руки на груди и задирает подбородок.

— Идем, Киллер.

Мы бежим по дорожке, через калитку на задах — можно подумать, и правда куда-то торопимся.

И тут я встаю, как вкопанный.

— Ты чо? — обалдевает Мэгги.

— Не «чо», а «что», — поправляю я ее. — Ты ж не хочешь уподобляться этим ублюдкам.

— Я прошу прощения, — произносит Мэгги, прямо как королева. — Ч-т-т-т-о?

— Умница, — говорю я и киваю. — Нам нужна сила сладостей.

— Да. Конечно. Сила сладостей.

Опять поняли друг друга с полуслова. Я наклоняюсь, и мы тремся носами.

— Знаю! А давай сложим конфеты в коробку и будем вытягивать их по очереди, — говорю я, и брови у меня уезжают вверх.

— Микки, какая здоровская идея!

Интересно, а откуда берутся идеи? Я закрываю в глаза.

Вывеска на дверях: «Производство идей». Дверь открывается. Стоит мужик с кучей подарков, завернутых в бумагу и завязанных ленточками — как показывают в филимах. Я говорю: «Я все их отдам Мэгги». Он улыбается и говорит: «Верно, сэр, на всех ярлычках именно это имя и значится».

Мы одновременно запихивает в рот конфеты. Я сосу и содрогаюсь всем телом, потому что по нему распространяется сила сладостей. Вскакиваю с места. Бегу через новый участок, в Гаванский сад. У самого холма Брэй останавливаюсь, даю Мэгги себя нагнать. Вверх по Брэй я не побегу. Я хороший мальчик.

Останавливаюсь, смотрю на столб, к которому была привязана Бритская Сука. Наверно, бриты ее отвязали. В Ардойне ей теперь оставаться нельзя. Надо валить в Англию, иначе убьют.

— Ты чего? — Мэгги пытается сообразить, на что я уставился.

— Ничего. Мала ты еще для этого. Вырастешь — расскажу.

— Вовсе я не маленькая.

— Да уж поверь мне.

Я такое слышал по телевизору.

Раздаются вопли. Мы оборачиваемся: Девчонки из Банды скачут на нашей улице через скакалку. Считают себя страшно крутыми. Из проулка выходит Киллер, поднимает заднюю ногу перед столбом. Черт, я о нем совсем забыл. Потеряется — мне крышка. Радостные вопли с другого конца пустыря. Это Банда Мальчишек. Тоже считают себя крутыми. Почему все не могут быть такими, как мы с Мелкой?

— Хочешь пойти попрыгать с ними через скакалочку, Микки? — спрашивает Мелкая.

— Ни за что! Больно надо мне с ними играть.

— Ах, — говорит она и хмурит брови.

— Ты разве не хочешь поиграть со мной, Мэгги?

Я достаю из пакетика шоколадную кругляшку. У нее загораются глаза.

— Хочу, Микки.

— Тогда высовывай язык, — приказываю. — И закрывай глаза.

Я прячу пакетик в карман, кладу кругляшку ей в рот, а когда конфета съедена, щекочу ее до поросячьего визга — так, что она вообще забывает про девчонок.

Мартина стоит у дверей своего гаража. Я тебя люблю. Будешь моей девушкой? Она смерила меня этак глазами и засмеялась. Я смотрю вниз. На мне старые выцветшие коричневые штаны Пэдди с тупейшим рисунком. А под ними у меня стоит, и все из-за нее.

— В США это, как вам известно, называется «стояком», — говорит Мартина ученикам, сидящим за партами. И тычет мне в это место длинной указкой. Старшие хватают меня и тащат к туалету в Святом Кресте. Слышу, как там спускают воду. Мартина колет меня указкой в спину. Больно.

— Не надо!

Открываю глаза. Я у себя в комнате, у Пэдди под кроватью, лицом к стене — я туда забираюсь, когда не уснуть. Видимо, все-таки вырубился, потому что увидел сон. Но кто-то мне действительно тычет меня в спину. Перекатываюсь, но аккуратно — чтобы волосы не попали в пружины над головой. Но полу стоит на коленях солдат и таращится на меня. Похоже на один из этих странных снов, где просыпаешься, а оказывается, что не проснулся. Я крепко закрываю глаза. Кто-то тычет меня в грудь. Снова открываю глаза. Это солдат тычет в меня автоматом.

— Давай, — говорит он, — вылазь, пацан!

— Где моя мамочка? — спрашиваю я таким голосом, будто мне годика два с половиной.

— Ты тут чего прячешь, сопляк?

Он направляет на меня фонарик и продолжает тыкать автоматом во все места.

— Ничего, — пищу.

— Давай вниз. Пошли, — говорит он, распрямляясь.

На лестнице загорается свет. Теперь его хорошо видно. С автоматом, в камуфляже, лицо вымазано черным.

— Шевелитесь там, наверху, мать вашу! — доносится снаружи, откуда-то из-за спины. Так было, когда я смотрел «Звездные войны» в долби-стерео. Из открытого окна слышен лай Киллера. Если его тронут, я их всех поубиваю. Вывинчиваюсь из-под Пэддиной кровати. Его в ней нет.

— Где Мэгги? — спрашиваю.

— Все внизу, — отвечает.

Ма вниз без меня бы не пошла. На лестнице свет так и слепит.

— Мама! — кричу вниз. — Где моя мама? — спрашиваю его угрожающе.

— Вы что, сволочи, с ним творите?! — кричит Ма снизу.

— Мамочка! — ору я и бегу к ней. За спиной громкий топот. Передо мной возникает солдат, целится мне в лицо. Мы с ним таращимся друг на друга часа полтора, как делают в вестернах, прежде чем кинуться в драку.

— Микки! — голосит мама.

Вижу ее руку — она пытается схватить брита, но ее оттаскивают.

Он опускает автомат.

«Сюда давай», — указывает на гостиную.

Другой солдат удерживает маму. Теперь отпустил. Я обхватываю ее за пояс.

— Ничего, сынок. — Она наклоняется. — Только не плачь перед ними, — шепчет в ухо и отталкивает меня.

— Мамуль, а что с Киллером? — спрашиваю.

— С ним все хорошо, — говорит.

Всех детей запихали на диван. Снаружи слышны крики и рокот вертолета. Вспоминаю: вот поэтому мне и было не заснуть. А теперь меня затиснули между Молью, у которой на коленях сидит Мелкая Мэгги, и Пэдди, который отшатнулся, будто я прокаженный.

— Чердак осмотрели? — Из кладовки выходит здоровенный жирный уродливый солдат. Видимо, устраивает налеты не только на дома, но и на холодильники.

— Нет, — говорит тот, который привел меня вниз.

— Ну так давай осмотри! — рявкает Бастер Блуд-вессел.

— Где мой папа? — спрашиваю.

— Папы нет дома, — цедит Ма, меряя меня убийственным взглядом.

Ушел куда-то. Но он же вроде пока не пьет.

Мэгги подбегает к маме, которая сидит на папином стуле, и запрыгивает к ней на колени. Мы ждем молча. Так принято. Не обращать на них внимания, чтобы они не подумали, что взяли над нами верх. Мы смотрим друг на друга. Моль прижала коленки к груди, натянула на них белую ночнушку. Видно только ее голову, рыжую, как баскетбольный мяч, которая торчит над бесформенной кучей, а лица не разглядеть сквозь белую косметику, которой она замазывает свои десять миллионов веснушек. Похоже, она вечером ходила на дискотеку.

— Чайком нас тута, видать, не напоят? — Бастер смеется, ему кажется, что он шутит.

— Иди в задницу, — отвечает Ма.

— А, ты у нас, небось, католичка упертая, да, цыпа? — подмигивает Бастер.

— Заткни, жирняк, варежку! — выпаливаю я (это из песни Бастера), и дом чуть не грохается. Ржут даже другие солдаты. Такого со мной еще никогда не было. Я — звезда.

Снаружи доносится шум, как от тысячи громов. Женщины стучат крышками от металлических баков по земле — предупреждают членов ИРА, чтобы те смывались. Киллер на заднем дворе лает как сумасшедший.

— Псину заткните! — требует Бастер.

Киллер взвизгивает.

— Только попробуйте мне собаку тронуть! Скоты! — кричит Ма на задний двор.

Так и надо, мамуля.

Солдат встает перед камином.

— Мамуль, он встал на твой хороший кафель, — сообщаю я голосом ябедника.

— Это потому, что он сволота безмозглая, сынок. Не переживай, они сейчас уйдут. Знают же, что не найдут ничего. Просто решили поиздеваться над ни в чем не повинными католиками.

Мы ни в чем не виноваты, потому что Папаня — не член ИРА. Он всю свою жизнь был пьяницей. С другой стороны, Ма говорит, что в ИРА полно всякой пьяной швали, потому что из лавчонки, где она работает, видно, как они каждый вечер, даже на неделе, вываливаются из клуба «Шемрок».

— Нашел чой-та!

Кричат с верхней площадки. Чой-та. Чой? А я думал, уж они-то умеют правильно говорить по-английски.

— Тащи сюда! — орет Бастер, и поросячьи щечки так и сияют от радости.

Мы переглядываемся. Ма явно обеспокоена. Может, Папаня все-таки член ИРА. Может, пьянки — это просто прикрытие, маска, чтобы сбить их со следа и скрыть, кто он на самом деле. Я знаю, что папа Бридж Маканалли точно в ИРА. Она вечно об этом болтает. Если Папаня — тоже, и его посадят в тюрьму, я смогу перебраться в Америку по одной из этих «программ помощи бедным страдающим детишкам Северной Ирландии». Отлично, надеюсь, Папаня все-таки член ИРА. И его посадят.

Солдат возвращается с двумя балаклавами. Такие штуковины вроде лыжных масок, под которыми члены ИРА прячут лица. Некоторые придурки носят их в мороз под капюшоном лыжной куртки. А еще они нашли наш противогаз. Мы с ним иногда играем, когда Ма и Папани нет дома. Моль или Пэдди надевают его и гоняются за нами по всему дому — в такие моменты Пэдди человек человеком и мне даже почти нравится. Я один раз попробовал надеть, но стало нечем дышать. От газа спасешься, а сам задохнешься. Ничего себе гениальное изобретение.

— Ладно, бери его, — говорит Бастер.

Два солдата стаскивают Пэдди с дивана и выкручивают ему руки за спину.

— Не троньте его, сволочи!

Ма вскакивает со стула и кидается на бритов. Двое из них загораживают Пэдди.

— Пустите его! — кричит Ма.

Бастер толкает ее обратно на стул, удерживает.

— Отвяжись от нее! — орет Моль на Бастера, выпутываясь из ночнушки. Мелкая Мэгги поднимает рев.

— Так, давайте-ка все отсюда! — ревет Бастер. — Живо!

— Двигайте, сказано! — рычит кто-то еще.

Нас выталкивают, Ма вопит, не переставая. Два брита затаскивают Пэдди в «Сарацина». Я хватаю Мелкую на закорки, потому что на ней новые тапочки, ей не разрешают их пачкать.

И вот мы все на улице. Грохот крышек и свистки теперь слышны сзади, на Этна-Драйв. Вертолеты повсюду. Шум оглушительный.

Мы все сбились в кучку у Ма за спиной, а она орет бритам прямо в их грязные черные рожи. На улице полно народу. Пэдди не видно.

— А как же Киллер, мамуль? — спрашиваю.

Мельком видим, как нашего Пэдди волокут сквозь толпу. Ма прорывается мимо бритов и бежит к нему.

— Отпусти его!

Ма вцепляется в Пэдди.

— Мама, не надо! — орет Пэдди, а солдаты волокут его к задней двери «Сарацина».

— Убью, падла! — кричит Ма на солдата, который держит ее на расстоянии вытянутой руки.

— Ма, иди отсюда! — орет Пэдди.

Чего это он орет на мамулю? Она же пытается ему помочь. Дрянь он какая. Прямо как Папаня.

— Он же еще ребенок! — кричит Ма. — Вы только на это и способны, да?! Детей хватать!

И Ма кусает солдата, который ее держит, за руку.

— Сука!

Он наотмашь бьет ее по лицу.

— Мамочка! — Пэдди с ревом выскакивает из «Сарацина» — руки у него связаны за спиной. На глазах — слезы. Наш Пэдди и улыбаться-то никогда не улыбается, а уж плакать и подавно. Все женщины бегут к нам. Сейчас будет кровь.

Солдат бьет Пэдди по затылку прикладом, Пэдди летит вперед, но не падает — бежит дальше.

— Пэдди, не надо! — кричит Моль и кидается к нему.

Какой-то брит преграждает ей путь автоматом. Она, как дикая кошка, вцепляется ему в лицо.

Мелкая верещит мне прямо в ухо, оглушая.

— Это мой братишка! — Моль вырывается и прыгает наперерез солдатам, которые гонятся за Пэдди.

— Не смей! — орет Старая Шейла, наша соседка, и хватает Моль за ворот — ночнушка трещит. — Так ему только хуже будет!

Моль лягается и лупит Старую Шейлу, но та ее не отпускает.

Пэдди схватили сразу три солдата. Один тащит его назад, Пэдди падает на дорогу, и его волокут прямо по земле за его дурацкие длинные волосы; два других дают ему пинков. Подбегают еще и два копа, молотят его черными дубинками.

Женщины окружили Ма, будто телохранительницы. На самом деле, они защищают солдат, потому как если Ма сейчас до кого из них доберется, быть ему трупом.

Пэдди я не вижу. Значит, его затолкали обратно в «Сарацин».

— Забрали, твари, пацана за какую-то дурацкую балаклаву! — кричит Ма Старой Шейле.

— С этих подлюк станется! — отвечает Старая Шейла так, чтобы они слышали. — До какого мужика дотянутся своими грязными лапами, сразу хватают.

— Да он мальчишка еще! — кричит мамуля, протягивая руки к небу. — Как будто там что-то есть.

Смотрю вверх. Бога там нет, только вертолеты месят воздух, оглушая нас.

«Сарацин», в который бросили Пэдди, трогается с места. По улице тащат других мужчин. Полицейские машины, джипы и «Сарацины» подъезжают и отъезжают. Ревут двигатели. Гремят крышки от баков. Вопли. Крики.

— Мамуль, — говорю.

Мне страшно.

— Вы, трусы паршивые! — кричит из толпы женский голос.

А потом звучит: «Копы — эсэсовцы!», снова и снова. Присоединяются все. Бастер идет к нашей толпе.

— Сволочь британская! — кидается на него Ма. Женщины хватают ее за руки, она вырывается. — Да пустите вы! Бриди, отпусти, сука, искалечу!

Ма даже не кричит, а воет. Я не хочу ее слышать. Не хочу, чтобы моя мамочка издавала такие звуки. Пусть Бастер молится, чтобы она не вырвалась.

Мелкая ревет громче прежнего. Приходится ее ссадить. Она вцепляется в меня руками и ногами, зарывается лицом в пижаму. Я бы тоже зарылся в маму, но больно уж она сейчас страшная.

Солдат смотрит на Ма и даже улыбается ей, типа «шла бы ты, лапуля». Не надо так, миссис — моя Ма — Доннелли. Ма закидывает голову, схаркивает и плюет ему прямо в рожу.

На миг все останавливается, как будто время застыло. Чары развеиваются, когда тетки хватают Ма и волокут в сторону. «Копы — эсэсовцы!» — выпевают женщины, будто страшные мужики на футбольном матче.

— А чего это значит? — спрашиваю.

— Эсэсовцы — это фашисты, — объясняет Моль.

— Так, зачистить улицу! — орет Бастер.

— Сволота английская! — орет Моль.

— Разошлись, падлы! — орет Бастер в мегафон. — Очистить улицу. Здесь может быть бомба.

Солдаты расталкивают толпу прикладами.

— Где мои дети? — Ма оглядывается, ищет нас, а я прямо здесь, перед ней.

— Тут они, мамуль, — говорит Моль.

— Отведи обоих за стену! — приказывает Ма.

Моль берет нас с Мэгги за руки. Ма остается с тетками.

— А как же Киллер? — спрашиваю.

— Сказано — ждать здесь, — говорит Моль.

— Нельзя его там оставлять, если бомба, — предупреждаю я.

— Нет никакой бомбы, — говорит она. — Господи, Микки, ты когда поумнеешь?

— Давайте, двигайтесь! — Здоровенный солдат отгоняет нас от стены. Ма видит и бежит к нему.

— Куда двигаться? — спрашивает она, но уже нестрашно. — Пустите нас лучше назад, по домам.

Солдат толкает Ма. На этот раз Мэри ничего не делает.

— Ишь, какой ты у нас храбрый, сучонок! — разоряется Ма. — Шел бы ты откуда пришел, падла черно-рожая!

А он и правда черный. Я думал, у него тоже вакса на физиономии, как у всех этих «Черно-белых менестрелей». А этот действительно черный. Первый раз в жизни вижу чернокожего.

Как так может быть, чтобы чернокожие были в нашей войне на стороне бритов? Я вот всегда был на их стороне. А теперь я их ненавижу. Бритские подпевалы. Не будет им больше никакой рисовой каши в банках. Никому нельзя доверять. Пусть бы лучше сами ехали и помогали своим братьям в Африке. После того, что англичане вытворяли с ними в фильмах, такого просто не может быть.

Бриты расталкивают нас прикладами, и мы движемся, как бараны в этой идиотской телепрограмме.

— В конец улицы. Идем, — говорит Ма и шагает первой.

— Погоди, Ма, а с Киллером-то как? — спрашиваю.

— А ему придется остаться здесь, сынок. Мы не можем привести его к чужим людям.

— Но, мамуль!

— Так, хватит! Я и без тебя на пределе! — рявкает Ма.

— Помолчи, Микки, — просит Моль. Она меня обычно не гнобит, поэтому я замолкаю. Мелкая так стиснула мне руку, что даже больно. Интересно, Пэдди продолжают мутузить?

Все мы, которые с Гавана-стрит, идем вместе. Дети в пижамах или в одних штанишках, нас подталкивают, мы выходим на Джамайка-стрит. На ней полно женщин. Они перекрикиваются.

— Подонки! — Ма плюет на землю.

Старая Шейла обхватывает ее рукой за плечи.

— Ну ладно, Джози, — говорит Минни-Ростовщица, которая всем дает денег в долг и записывает в книжечку. У нее волосы вверх торчат как пчелиный рой.

— Твари бесстыжие, — бухтит Ма.

— Ты цела, Сейди?

— Ага. Стыд и срам, а?

Женщины перекликаются по всей улице. Я молча наблюдаю.

— Кого забрали?

— Да всех мужиков, до которых дотянуться смогли.

— Ну, завтра, с божьей помощью, всех отпустят.

— Ага, а в каком состоянии?

— Не надо при детях.

— У меня руки трясутся. Ни на что не гожусь.

Мы дошли до конца Джамайка-стрит. Моль несет Мелкую Мэгги на руках.

— Пушки-то нашли у кого? — спрашивает миссис Маканалли.

Ее Бридж идет за ней следом.

— Да мне-то почем знать? — Ма даже не смотрит в ее сторону, и я по этому случаю бросаю на Бридж убийственный взгляд.

— Могла бы и знать, — цепляется та к маме. — А то завелись тут у нас всякие, думают, что они лучше других. Разыгрывают из себя невесть что, — говорит и уходит.

Разыгрывают. Она что, хочет сказать, что мамуля — плохая актриса? Да если бы мамуля захотела, она бы обставила и Бетт Дейвис, и всех остальных. Даже Джуди Гарланд, если бы очень захотела. А эти корчат из себя невесть что, и все только потому, что Бридж играет в спектаклях у Мартины в гараже.

— Курва заносчивая, — говорит Ма Старой Шейле.

— Ты потише, Джози, — шепчет Старая Шейла. — А то с этой потом греха не оберешься.

— То-то я испугалась. Выпендривается, будто она жена Майкла Коллинса, а муженек ейный всего-то спер мешок колбасы.

— Будет врать-то! — смеется Старая Шейла. — Кто тебе такое сказал?

— Ну, может, и нет, но мужик он никчемный, да и безмозглый. Его парни послали обчистить склад Денни, а когда копы его замели, при нем только и было-то, что мешок колбасы, который он стянул для нее. — Мы все хохочем. — А посадили его за пушку, которую нашли у них в доме: из нее шлепнули брита, и на ней были его отпечатки. Никогда он не выйдет. Ну, да она не пропадет.

Дураком надо быть, чтобы оставить отпечатки на оружии. Я в два годика уже знал, что нельзя. Он что, ни одной телепрограммы за всю жизнь не посмотрел? Вот уж действительно — безмозглый.

— А брита-то, Джози, кстати, вовсе не он шлепнул, — говорит Шейла.

— Да, ты права. Права. Просто бесит она меня, как не знаю что, — злится Ма.

— Такую любить трудно.

Ма от разговоров сделалась как всегда.

— Так, Мэри, отведи детей к миссис Брэннаган, — распоряжается Ма.

— А ты куда? — спрашивает Моль.

— Пойду найду вашего папашу.

— А что мне сказать миссис Брэннаган? — Моли, похоже, совсем не хочется туда идти.

— Так и скажи, что тебя мама послала, и про все, что случилось.

— А может, ты тоже с нами? — спрашивает Моль с последней надеждой.

— Да чего ты, черт побери, от меня хочешь! — взрывается Ма. — Давай уже, говори!

Моль не отвечает и в ярости уходит прочь. Мы бежим следом, хватаемся за ее руки. Оглядываюсь — женщины столпились под фонарем, разговаривают. Мы идем через пустырь за магазином Старого Сэмми и мимо баррикад на Альянс-авеню. Моль пытается запихнуть оторванный рукав в лифчик. Я пытаюсь не наступать на битое стекло, оставшееся от прошлых стычек. Повезло нам, что тетя Катлин и дядя Джон на каждое Рождество покупают нам тапочки — а то шлепали бы тут босиком, как дети Макдермотов.

На Этна-Драйв все женщины вышли из домов и стоят на улице — курят, болтают, у некоторых в руках по-прежнему крышки от баков. Кивают нам, лица — как каменные. На Стрэтфорд-Гарденс Моль поворачивает на дорожку, мы — за ней, к входной двери. Сдвигается занавеска, через тюль видно лицо. Входная дверь отворяется.

— Здравствуйте, миссис Брэннаган, нас мама сюда послала, потому что на нашей улице рейд, — произносит Моль.

— Слышала, как крышками стучат. Ну, входите же, ради всего святого, не стойте на улице, а то простудитесь до смерти.

— Спасибо, миссис Брэннаган, — говорит Мэгги, ну прямо вся такая лапочка.

— Спасибо, миссис Брэннаган, — вторит ей Моль и входит.

— Спасибо, миссис Брэннаган, — говорю я в пол и прохожу мимо нее в гостиную.

— Вы все целы? — спрашивает она.

— Да, — подтверждает Моль.

Миссис Брэннаган — ардойнская медсестра, зашивает серьезные порезы и раны, чтобы не надо было тащиться через протский район в больницу. Если вам нечем платить за бритское такси.

Ого. У нее прямо не дом, а музей, какие показывают по телевизору. Миллион украшений. И картин. Богоматерь с младенцем Иисусом на руках. Римский папа.

Президент Кеннеди. Элвис Пресли и Святое Сердце с красной мерцающей круглой свечкой.

— Не дело, что вы, ребятки, не спите в такой-то час, вам нужно прямо в кровать, — говорит она, сжимая ворот халата на шее. — А Мэри со мной еще немного побудет.

Дело в том, что она живет одна, без мужа. Подорвался на собственной бомбе. Похороны у него были пышные, гроб накрыли ирландским флагом. Стреляли в воздух. Если подумать, ИРА — вполне приличная организация, потому что и мистер Макканелли, и мистер Брэннаган облажались по полной, а ИРА вроде как на них и не рассердилась.

— Мэри, лапушка, я сию минутку вернусь, и ты мне расскажешь, что там у вас стряслось. Идемте, ребятки.

Она ведет нас вверх по лестнице. Мы с Мелкой смотрим на Моль, она кивает — идите, мол, за ней. За ее плечом мне улыбается президент Кеннеди.

Не хочу я наверх. Я хочу домой. Здесь противно и чем-то воняет. И Мелкой здесь тоже не нравится.

— Поспите тут вместе.

Она открывает дверь спальни, включает свет.

Там стоит единственная кровать, придвинутая к стене у окна, и открытый платяной шкаф — пустой, только с парой вешалок. Бывает же такое — лишняя комната. И пустой шкаф.

Миссис Брэннаган снимает покрывало.

— Давайте, запрыгивайте, оба. Вы же не против спать в одной кроватке?

Не против! Это мы-то не против? Да мы с Мелкой всю жизнь об этом мечтали.

— Нет, миссис Брэннаган, мы всегда так спим, — говорю.

Мелкая Мэгги улыбается, будто Рождество настало.

— Только не раздевайтесь.

Миссис Браннаган смотрит на нас как-то странно. И не уходит.

— Снимай тапки, — обращаюсь я к Мэгги очень серьезным голосом, чтобы показать миссис Брэннаган, что я человек разумный.

Садимся на кровать, сбрасываем обувь.

— Залезайте, — говорит миссис Брэннаган.

Мы с Мэгги лезем в кровать, миссис Брэннаган накрывает нас одеялом, подтыкает его. Прямо как родители в телевизоре.

— Смотрите, чтобы вас клопы не покусали, — предупреждает она и гасит свет.

Дверь закрывается, мы в темноте.

— Вот это да! — хихикает Мэгги.

— Знаю, — говорю. — Видишь, Мэгги, мечты всегда сбываются!

Мы смеемся и болтаем, а потом я слышу, что миссис Брэннаган и Мэри поднимаются наверх, и говорю Мелкой, что нам пора спать. Но ей не угомониться.

— Сделать то, что я делал, когда ты была совсем-совсем маленькой? — говорю.

— Волшебную раковину? — спрашивает она и прикладывает к губам большой палец.

— Поворачивайся, — говорю. — Сама знаешь: если пытаться ее увидеть, она не появится.

Мэгги поворачивается к стене и крепко закрывает глаза. Я придвигаюсь совсем близко и накрываю ей ухо правой ладонью.

— Слышишь? — шепчу.

— Да, — отвечает она тоже шепотом.

Я дую ей в ухо и двигаю большим пальцем — получается легкий ветерок.

Когда Мелкая засыпает, я ложусь на спину и смотрю в темноту. И думаю о своем малыше Киллере — как он там один в конуре.

Господи, я очень тебя прошу, позаботься о Киллере. Обещаю, я всегда буду хорошим мальчиком, всю свою жизнь.

Да, и еще заодно погляди, как там Пэдди. Но только если время останется. Аминь.

Широченный мокрый язык проходится по моей щеке. На ногу капают слюни.

— Киллер, кончай! — кричу, хотя мне страшно нравится.

Хочу, чтобы на улице все меня услышали и пришли посмотреть на него в наш крошечный палисадник. Палисадник, на самом деле, — это заасфальтированный пятачок под окном, обнесенный низенькой стенкой.

— Микки, поди сюда! — кричит из гостиной Ма.

— Пошли, Киллер!

Отряхиваю коленки и бегу в дом.

— Пса в дом не тащи, он всюду писает! — надрывается Ма. — И проверь, что калитка закрыта!

Конечно, закрыта. Она это то и дело повторяет. Ма сидит в Папанином кресле, ухватившись за ручки. С заднего двора входит Пэдди, с какой-то набитой сумкой. Странное дело. Вряд ли он ходил подметать двор или снимать выстиранное белье с веревки. Он отталкивает меня и ломится к входной двери, без единого слова. Дома он теперь редко появляется. И почти перестал с нами говорить с тех пор, как.

— Ты куда?! — кричит Ма ему вслед, выглядывая в дверь.

— Отсюда! — орет он, шагая по дорожке.

— Отсюда — куда?! — кричит она ему в спину.

Но он даже не поворачивается. Что он о себе думает? Решил, верно, что раз его избили, он теперь особенный. И имеет право хамить моей мамочке. У нее вид расстроенный. Какой он у нас все-таки болван. Знаю, в состязаниях на лучшего сына я всегда брал верх, но теперь и состязаться не с кем.

Киллер проскакивает мимо мамы в дом.

— Уведи пса на улицу! — орет Ма во весь голос.

— Сейчас, — говорю примирительно.

Это Пэдди, будь ему неладно, виноват, что Ма злится. Да и вообще, кому до него какое дело? Никто из нас его не любит. Я хватаю Киллера, вывожу во двор, плотно закрываю заднюю дверь и возвращаюсь на диван.

— Джози? — Голос с нашей дорожки. Тетя Катлин.

— Заходи! — зовет ее мама.

— Как там Пэдди? — Тетя Катлин садится на подлокотник дивана.

Ма ей что-то телепатирует.

— Выпьешь со мной чашку чая? — Тетя Катлин щурится.

— Давай, — соглашается Ма.

— Я схожу на минутку к тете Катлин, — говорит Ма. — Не повезло. Я теперь ничего не подслушаю. — Мэгги возьму с собой. А ты следи за домом.

А Мелкая ушла играть с девчонками — маленькая предательница. Бросила меня. И все потому, что я хотел остаться дома и поиграть с Киллером. Зато теперь у меня и Киллер, и дом в собственном распоряжении. Ха!

Ма берет с каминной полки кошелек, кладет в карман пальто. Прищурившись, оглядывает комнату.

— Папа скоро вернется. А ты, сынок, за дверь никуда, понял меня?

— Да, мамуль, — отвечаю голоском пай-мальчика. — Давайте, народ, до скорого.

И улыбаюсь, тоже совсем по-американски. Смотрю, как они уходят, исчезают за забором, который поставили вчера — тоже будут дома строить.

Папаня раньше Ма не вернется. Он у нас вроде как не пьет, поэтому торчит у букмекеров или дуется в карты с дружками. Дома никого. Что хочешь, то и делай. Большой стакан молока. Нужно поживее, вдруг кто-нибудь войдет, потому как Ма ведь деньги не печатает. Запрокидываю голову, холодное молоко льется по щекам и за воротник, но мне не остановиться, пока не выпито все.

— О-о-ох! Хорошо пошло! — Я вытираю молоко с физиономии рукой, потом облизываю ее. Мою и вытираю стакан, беру полотенцем и поднимаю к свету из окна — проверить, не осталось ли отпечатков пальцев, — потом ставлю точно на прежнее место на сушилке, ну прямо как сыщик на месте преступления. Я ж не такой дурошлеп, как папаша Бридж Маканалли. Я вам вот что скажу: ваше счастье, что я на стороне добра, потому что будь я на стороне зла…

Во дворе Киллер скачет вокруг меня — совершенно обалдел, шоколадный беспредел, ешьте «Кэдберри», друзья, жить без «Кэдберри» нельзя!

— Пошли, дружище. Пошли, Киллер!

Убегаю от него через гостиную. Он лает, точнее, тявкает. Папаня говорит, когда Киллер вырастет, он будет рычать и гавкать, как настоящая собака. А я не хочу. Пусть лучше всегда остается щенком!

Киллер хватает меня за ногу, я его отбрасываю и мчусь наверх, он скачет следом. Ему наверх нельзя, так ну и что? Кто узнает? В мапапаниной комнате я сбрасываю бейсбольные бутсы и запрыгиваю на их кровать.

— Давай, дружище. Сюда. Прыгай.

Хлопаю по кровати ладонью.

Он попытался запрыгнуть, но застрял, повис на полдороге. Я смеюсь. Он не сдается, вот как он меня любит. Тащу его за шкирку — мне папа показал, как. Аккуратно тащу, не больно. Киллер пытается переставлять ноги, но у него когти застряли в покрывале. Я прыгаю, подлетаю как можно выше, пытаюсь дотронуться до потолка. Киллер покатывается со смеху — на собачьем языке. А я в ответ смеюсь по-собачьи. Он пока мне больше ничего не телепатировал — но это дело времени. Я хватаю его, из его кончика скатываются несколько капель, попадают мне на футболку.

— Фу, гад ты такой!

Я отшвыриваю его на кровать. Теперь от моей футболки пахнет его мочой. Вонючка. Напрыгиваю на Киллера сверху, чешу ему животик, а он вытягивает передние и задние лапы, будто сейчас зевнет. Язык вывесил. Страшно доволен. Я люблю Киллера сильнее, чем кого бы то ни было на всем белом свете. Он мой Самый Лучший Друг. Ему что угодно можно рассказать, и он не проболтается. Мелкой Мэгги тоже можно. И она не проболтается. Она мой Второй Самый Лучший Друг. Я спрыгиваю с кровати, Киллер следом, громко дыша. Он весь в счастье.

— Давай, дружище! — Хватаю его и затаскиваю в комнату Мэгги и Моли.

Оглядываюсь, с чем тут можно поиграть. На комоде стоит Мэггина кукла «Мир девочки», у нее длинные светлые волосы, как у Мартины Макналти — та ничуть не хуже. Зуб даю, что Мартина станет моделью, когда вырастет.

У куклы на шее длинные жемчужные бусы. С ними нужно аккуратно, а то запутаются. Это я их купил для Ма. Стоили целый фунт. Копил его целую вечность. Сказал — пусть оставит их Мелкой по завещанию. Мэгги уже несколько раз спрашивала, скоро ли Ма умрет. Ма отвечает: «Да уж не задержусь, если будете так надо мной измываться».

Щекочу Киллеру уши. Он от счастья закатывает глаза. Вот, я теперь знаю, что ему нравится. Буду чесать его хоть все время.

Слышу, кто-то поет. За окном, у стены, собрались девчонки. Мы с Мэгги уже который день за ними наблюдаем и постоянно им показываем, что нам веселее, чем им. Некоторые поют «Когда вернешься, Джим?» и швыряют мячик, метя в здоровущие белые буквы на стене: «Tiocfaidh аr La». Это по-ирландски означает: «Наш день придет». День, когда мы возьмем верх над бритами.

Остальные выстраиваются — играть в «гигантские шаги». Натягивают три веревки высоко на столбе, цепляются за них и бегают кругами. Бридж Маканалли бежит последней, впиливается в Кэти и Шиван, сбивает их, бедняжек, с ног.

Я бы тоже хотел когда-нибудь так поиграть. Но только не с Бридж!

— Она из нас самая старшая, а еще она самая здоровенная, вредная, подлая, поганая сука на ВСЕМ-ВСЕМ белом свете! Ее мамаша, миссис Маканалли, тоже подлая сука. У них такая семейка — прямо как Олсены из «Домика в прерии», который я тебе утром показывал по телевизору. Вся разница, что мистер Олсен — не член ИРА. Глотка у Бридж — как у удава, все, что достанет, все, что поймает, — все заглотит. Однажды, уже сто лет назад, шел я, Киллер, по нашей Гавана-стрит и вдруг вижу ее: башка запрокинута, а руки подняты вверх. А изо рта что-то свисает, дергается там, пытается вырваться. Потом оглядываюсь — а у нее во рту уже ничего нет. Слопала. Я не шучу. Короче, когда вырастешь и тебя будут выпускать на улицу, держись от нее как можно, как можно дальше.

Надеюсь, у собак не бывает страшных снов. Но припугнуть его надо — пусть знает.

Бридж Маканалли выпуталась из веревок, подошла к стене, привалилась к ней. Девчонки стоят вокруг, дожидаются, пока Бридж придумает, во что дальше играть.

Мартина! Вышла из дома через заднюю калитку. Следила за ними. Как и я. Значит, мы похожи? Нам суждено быть вместе? Опускаю Киллера на кровать и вывешиваю куклу в окно, чтобы мимо нее смотреть на Мартину. Отвожу назад куклины светлые волосы и целую ее в губы, глядя дальше, на Мартину. Стараюсь, чтобы поцелуй получился, как в телевизоре. Между ног тукает.

— Киллер, ты никому не говори, что я это делал, хорошо?

Я ему доверяю. Переворачиваю его на спину и дую на животик — я когда-то устраивал такие щекотухи Мелкой.

Потом мне приходит в голову отличная мысль. Снимаю с куклы бусы, надеваю Киллеру на шею. Что еще? Открываю шкаф, там лежит платье, в котором Моль ходила к первому причастию — такое белое, кружевное, прямо как свадебное. Лежит, дожидается, когда Мэгги вырастет. Когда-нибудь я надену его на Мелкую, и мы прямо на экране телика поклянемся, что будем вместе до самой смерти. Мы же можем стать мужем и женой? Я не стопроцентно уверен, что бог это одобрит — но я ж не священник, чтобы в этом разбираться. Тут есть закавыка — мы брат и сестра.

Я собираю все платье до воротника — так делает Ма, когда надевает нам свитера, — и набрасываю Киллеру на голову. Когда я был маленький и Ма меня одевала, мне казалось, что я уже никогда не вылезу из этой тьмы. Страшно и душно. Я верещал, а Ма шлепала меня почем зря, чтоб не паясничал. Я уже тогда знал, что буду актером.

Киллер — ну просто умора. Как обезьянки в той рекламе чайных пакетиков — их еще одели людьми. Я кладу его голову на подушку.

— А теперь засыпай, дитя мое, господь ждет тебя на том берегу, — говорю, будто я святой отец, а он — умирающая невеста в черно-белом фильме из каких-нибудь там времен американской Гражданской войны. Каждый раз как он поднимает голову, я пихаю его обратно, он наконец перестает и просто лежит. Я слежу за ним. Он поглядывает на меня уголком глаза — пасть открыта, язык вывален. Фу, а пахнет из пасти как от грязных трусов.

Шум снаружи — пацанская компания. Выглядываю — вывалили с конца улицы. Идут к стене. Из домов выскакивают малыши. Будто в какой свисток свистнули, который слышат все дети, кроме меня. Все на нашей улице. И мальчишки, и девчонки.

Класс. Я тоже могу туда пойти, раз уж все вышли. Могу даже подружиться с кем из мальчишек, потому как, к гадалке не ходи, кто-то из них будет учиться в Святом Габриэле. Я спрыгиваю с кровати, вбиваю ноги в кроссовки, не развязывая шнурков. Ма говорит, если я так все время буду, то растопчу их в хлам, и тогда она в хлам растопчет меня. Но, с другой стороны, кто ж станет тратить время на развязывание шнурков?

Лечу вниз, но на дорожке притормаживаю, сажусь на стену перед палисадником Макэрланов. Вижу — пустырь забит ребятами. Еще немного — и никто даже и не заметит, что я тоже пришел поиграть.

— Тебе чего надо? — спрашивает Сучара Бридж.

Плакали мои планы.

— Ничего. Так, смотрю, — отвечаю.

Еще не хватало у нее чего-то выпрашивать. Хорошо бы, конечно, еще Мартины тут нет. Все на меня пялятся.

Смотрю на мальчишек. Никто из них не пригласил меня поиграть. Шлюхован лыбится и тычет локтем своего соседа, что-то шепчет, таращит на меня глаза. Слыхал я, что нужно сделать, чтобы тебя приняли в пацанскую компанию. Пройти сквозь Туннель Смерти. Лучше до конца жизни без друзей, чем это. Пацаны предоставили девчонкам со мной разбираться. Как будто я вовсе не парень. Ничейная территория. Чистилище. Опускаю голову. А вдруг Мартина меня спасет?

— Давай сюда, эй, вы, возьмите его в игру, — говорит Мелкая Мэгги, вбегая в круг.

Вернулась. Сердце так и бухнуло мне в ребра. Что бы я без нее делал? Если она вдруг умрет от чахотки, подвернется под пулю или под бомбу, я покончу с собой или пойду служить в Иностранный легион.

— Ладно, давай, — ухмыляется Бридж.

Нашу Мелкую все любят. Я спрыгиваю со стены, беру ее за руку. Некоторые мальчишки оглядываются, показывают на меня пальцами, но, пока они ржут, я просто не выпускаю ее руку. Стою в самом конце очереди, спрятавшись, но Мэгги выпихивает меня вперед.

— Я думал, вы тут в «Ралли» играетесь, — говорит Деки, главный у пацанов. Он старше нас всех, но все еще играет с мелкими. Наш Пэдди говорит, у него голова не в порядке. Я его зову Макарона-из-Картона, потому что есть такая песня: «Он худой, совсем как макаронина». А на самом деле, имеются в виду спагетти — что говорит о том, что в песнях нельзя верить всему подряд.

— Сперва будем прыгать через скакалку, — говорит Бридж.

— Скакалку? — Деки изображает, какая это гадость. — Тогда мы попозже вернемся.

Уходит, мальчишки за ним.

Мне, по-хорошему, нужно пойти с пацанами, но я боюсь какой-нибудь подлянки со стороны Шлюхована. А кроме того, я суперски прыгаю через скакалочку. Сейчас покажу Мартине, какой я крутой. И Мэгги будет страшно мною гордиться.

Никогда в жизни я еще не испытывал такого волнения. Мартина увидит, что я самый лучший парень на свете, потому что я не как другие, и нам с ней нравятся одни и те же вещи.

Черт. Пэдди вернулся. Топает по улице.

— Твоя очередь, Микки, — говорит Мелкая.

Скакалка крутится. Нужно впрыгивать. Моя очередь. И зачем мы с Мелкой протолкались в самое начало?

— Раз, два, три… — отсчитывают девчонки. Я — ни с места. — Раз, два, три…

Я ни с места. Они перестают крутить скакалку.

— Ты чего, глухой? — Я, похоже, довел Бридж до ручки.

Пэдди пялится на нас. Бридж его видит. Смотрит на меня, улыбается. Она все поняла.

— Давайте, крутите, — говорит. И отсчитывает: — Раз, два, три…

За ней подхватывает штук сто девчонок. Я впрыгиваю. Ничего другого не остается.

Так я еще никогда не прыгал. Паршивее некуда. Вижу лицо Мартины. Она просто убита. Я ее разочаровал. Может, она только и ждала, чтобы увидеть, как я прыгаю.

Выскакиваю и стою, как полный идиот. Такие песни поют только девочки — да и прыгать с ними не лучшее дело для пацана.

— Бери скакалку! — приказывает Бридж.

Я — ни с места.

— Сказала — бери скакалку!

Подходит ко мне.

— Не возьму.

Все пялятся на меня так, будто я только что зарезал римского папу.

— Ты чего сказал? — говорит она, прищурив глаза.

— Я больше не буду играть.

— Это как так? Напрыгался тут, выскочил — значит, твоя очередь крутить скакалку. Так по правилам. Ну!

И тычет меня пальцем под ребра.

— Это кто сказал?

— Это я сказала! Так полагается. Во придурок!

Она права, и я это прекрасно знаю. Трудно сказать, нравится ли Мартине, что я такой храбрый — вон, даже сцепился с Бридж — или она решила, что я идиот и обидел ее подругу. Ну, во всяком случае, Пэдди видел, как я отбрил Бридж. РЕСПЕКТ.

— Микки, а ну-ка иди сюда, живо! — Мамин голос заполняет всю улицу; убедившись, что я слышал, она возвращается в дом. Пэдди куда-то подевался — он даже и не видел, как я отбрил Бридж.

— Меня зовут, — говорю я.

Все знают, что если тебя позвала мама, то надо идти, так что ничего не говорят. Я хватаю Мелкую Мэгги и тяну ее за собой.

— Не, я хочу поиграть! — хнычет Мелкая.

Но я тащу ее через пустырь к дому.

В доме я Мелкую выпускаю, и она принимается скакать на диване, закусив губу и нахмурившись. Иду на кухню — мамы там нет. А Пэдди стоит возле конуры. Бегу во двор.

— Не смей к нему подходить! — ору. — Киллер — мой пес!

— Заткни варежку, его вообще там нет! — огрызается Пэдди. — И сам не суйся к конуре.

— Отвали, — говорю. — Куда хочу, туда и суюсь. А ты сюда не подходи, прыщавый.

Пэдди кидается на меня, хватает за шею, пришпиливает к стене.

— Так, выслушал меня, — цедит он мне прямо в лицо. — Не суйся к конуре, а то я тебя, придурка, замочу.

Только бы не заплакать. Сердце колотится в горле, того и гляди выскочит изо рта, но Пэдди стиснул мне шею и не выпускает его. Я сейчас на него маме пожалуюсь, на козла здоровенного. Она его сразу убьет. Ну вот, блин, разревелся. Ненавижу его. Когда-нибудь я с ним сквитаюсь.

Пэдди разжимает руку.

— И кончай уже, блин, играть с девчонками. Большой ты слишком для этого. Все пацаны над тобой ржут. Как бог свят, в Святогабе тебя точно пришьют.

— Микки! — зовет Ма из дома.

— И хватит сопли распускать, — говорит он и отпускает меня.

— Я не распускаю, скотина.

— И вообще, почему ты говоришь, как девчонка? Что с тобой не так? Голубой, что ли?

Пэдди, похоже, совсем озверел. Я не поднимаю головы, пока не вхожу в дом. Потом поворачиваюсь.

— А ты тоже распускал сопли, когда солдаты тебя мутузили. Еще мало получил!

И бегу со всех ног. Ха! Все, допрыгался. Он меня поймает — убьет, но пусть сперва поймает.

Ма останавливает меня в гостиной.

— Чтоб я тебя больше не видела рядом с этой Бридж Маканалли, понял? — заявляет она.

— Конечно, мамочка, — отвечаю, потому как я же хороший мальчик и всегда всех слушаюсь.

— Чего это у тебя лицо такое красное? — спрашивает она меня, но смотрит на Пэдди, который вошел следом.

Я корчу рожу и бросаю на Пэдди убийственный взгляд. Сейчас я ему покажу, что я не сосунок и не ябедничаю. Лучше потом скажу, без него, когда мы с мамой останемся вдвоем.

— Что там у тебя в сумке, Пэдди? — спрашивает Ма.

Пэдди смотрит на сумку так, будто впервые ее видит.

— Ничего, — говорит он и проталкивается мимо Ма.

Ма хватает сумку. Пэдди поднимает руку с сумкой над головой.

— Так. Отпустила.

И мама отпускает.

— Пэдди, сынок, ты только в беду какую не вляпайся, — просит Ма.

Он — ноль внимания, выходит на улицу. Ма смотрит на него от дверей.

— Микки, что там Пэдди задумал?

— Не знаю, мамочка.

— Пошли со мной наверх, сыночек, посидим вместе, — просит Ма.

С тех пор Пэдди все сходит с рук, что он ни сделай.

На верхней площадке у меня перехватывает дыхание и начинает стучать в голове. Через открытую дверь видно Киллера — он спит на кровати в жемчужном ожерелье и платье, в котором Моль ходила к причастию.

— Да как… — начинает Ма.

— Мамочка, я честное слово не знаю.

— Микки Доннелли, скажи мне правду, посрами дьявола. Ты прекрасно знаешь, что сам Киллер этого сделать не мог. А то к священнику отправлю, — грозит она.

— Не знаю, мамочка, богом клянусь. — Я уже понял, что бить меня она не будет. — Давай, мамочка, его так оставим. Ненадолго. Они увидят — просто умрут. — Нет, ее не уговоришь. — Скажем, что он баловался, и ты его отправила в постель. Или что он принял святое причастие.

— У тебя, малый, что-то с головкой не того, — говорит она. — Ты же понимаешь, что больше так нельзя, верно?

Я еще никогда не надевал на Киллера платье, так что я не вполне понимаю, о чем она.

— Да, Ма, — соглашаюсь.

— Сними с него платье, сгони с кровати и моли Бога, чтобы там не осталось никаких следов, а то сам весь в следах будешь. — Ма шумно выпускает воздух. — Погоди, сядь-ка сперва вот сюда. Микки, послушай, ты уже большой мальчик. Что произошло? — спрашивает Ма.

— Ничего. — Я улыбаюсь и слегка подпрыгиваю на кровати.

— Что Пэдди тебе сказал?

— Ничего, Ма.

— Говори все как есть, сынок, а то я его заставлю сказать, — настаивает Ма.

— Нет, мамочка, не надо, пожалуйста!

Тут я не на шутку перепугался.

— Микки!

Из горла у меня вылетает странный звук. Отворачиваюсь, глажу Киллера.

— Мам, скажи, а у меня голос правда… я почему-то говорю не как все мальчики.

Ма аж дышать перестала. Я Киллера глажу, но тихо, тихо-тихо.

— Потому что у тебя голосок нежный, сын. — Говорит, наклоняясь ближе.

— Я знаю, но ты же знаешь, что и когда нет, то тоже так.

Чешу Киллеру ушко в особом месте, где ему больше всего нравится.

— Да уж всяко получше ихнего голосок. Да и чего ты переживаешь? Совсем скоро проснешься в один прекрасный день — и заговоришь, как взрослый.

— Правда?!

Я смотрю на нее. В мозгах что-то происходит.

— Обязательно. — Тычет меня локтем под ребра. — Так оно у мальчиков бывает. Когда вырастают. Голос ломается. Тебе папа про это расскажет.

— А мальчишки иногда надо мной смеются, — жалуюсь.

— Кто это над тобой смеется? — спрашивает Ма, и лицо ее краснеет. Хотели Халка — дождались. — Пэдди, что ли?..

— Да все хорошо, мамочка, — говорю я, снова испугавшись.

Ма вроде отправила Халка обратно. Поймала его в самую последнюю минуту.

— Сейчас пойду и морды им всем начищу.

Ма подскакивает, как боксер. Как Трусливый Лев из «Волшебника страны Оз». Я смеюсь и прыгаю рядом. Она уже сто лет ничего такого не делала.

— Бей их крепче, бей их всех! — кричу, старательно подделываясь под Трусливого Льва.

Ма смеется. Моя Ма.

— А спорим, они своими голосами ничегошеньки такого вытворять не умеют. Да, сын?

Она права. В классе я всегда был первым. Хватаю ее за пояс, тычусь лицом ей в живот, как когда был мелким. Она оставляет меня там секунд на пять и только потом отпихивает. Правда, совсем мягко.

— Микки, Пэдди тебе говорил чего о том, что он там затеял?

— Не. Мамочка, да Пэдди мне никогда ничего не говорит, он же меня ненавидит!

Ма как хлопнет меня по голове.

— Уй-й-й-й-а-а-а!

— Не говори, что твой брат тебя ненавидит, особенно на людях. Пэдди тебя любит, у него просто гормоны играют, — вещает Ма.

— Хочешь сказать — мозги повредились?

— Джози, ты готова? — Это тетя Катлин зовет ее от лестницы снизу.

— Иду! — кричит Ма в сторону лестницы. Наклоняется ко мне ближе. — А ты погляди-ка в вашей комнате, не прячет ли Пэдди чего подозрительного. Это тебе такое задание. Ты же у нас головастый. Если найдешь — будет тебе от меня сюрпризик.

Вот это здорово.

— А чего, Ма?

— Все, чего там не должно быть. Сам соображай.

И подмигивает.

— Нет, я в смысле, какой сюрпризик?

— Микки, у тебя задница вместо головы, — говорит она. — Забудь, что я сказала.

— Да нет, я все сделаю, обещаю.

— Не надо. Сама не пойму, что это мне взбрело на ум.

— Ма!

— Ладно, мне пора назад на работу. — Хлопает себя по карманам. — Папа твой еще не вернулся, так что присмотри-ка пока за Мэгги.

Мне присмотреть? Чтоб я сдох! Мир, видно, перевернулся. Это даже лучше, чем работать сыщиком.

— Да запросто, мамма миа!

— Совсем парень мозгами повредился, — бормочет Ма и качает головой.

Выходит из комнаты, спускается вниз. Я следом.

— Привет, Микки, сынок, — говорит тетя Катлин.

Я улыбаюсь ей как можно шире. Иногда она дает мне денег.

— Джози. — Она кивает Ма, та подходит ближе, они шепчутся.

— Так, Мэри скоро с работы придет. Картошку я почистила, стоит в большой кастрюле на плите. Приглядывай за ней, пока сестра не вернулась. За овощами в маленькой кастрюле тоже приглядывай. Скажи ей, что бифштекс и запеканка в шкафу. — Ма надевает пальто, охлопывает карманы. — Так, Микки Доннелли, с ребенка глаз не спускать. — Кивает на Мэгги. — И вот еще, чтобы за дверь ни ногой, а то обоим кости переломаю. Мэри скоро придет. — Смотрит на Мэгги. — Дома сидеть, ясно?

— Да, мамочка. Я поиграю, — говорит Мэгги.

— Вот и славно. А Микки за тобой присмотрит.

Физиономия у меня так и горит, по коже мурашки. Никогда я еще не был так горд собой.

— Какой у мамочки сынок хороший растет, — мурлыкает тетя Катлин и улыбается, мол, «вот бы и мне такого же сына». У тети Катлин нет детей. Был один, а потом умер. Почему — не помню. У нее на каминной полке стоит его фотография. На похоронах, когда гроб опустили в могилу, она прыгнула следом. Я не видел, потому что читал надписи на памятниках и думал, каково это — родиться в прошлом. Говорили, очень жалко было на нее смотреть, но, по-моему, надо быть на голову больной, чтобы такое выкинуть.

— У тебя подружка-то уже есть, Микки? — улыбается тетя Катлин.

— Не.

Я смеюсь. Краснею до самых ушей, прячу ладони между ног. Но все-таки хорошо, что она спросила. Прыгаю к Мелкой Мэгги на диван, беру ее за руку.

— Микки у нас не из таких, — говорит Ма — похоже, она рассердилась на тетю Катлин. — Он у нас хороший мальчик. Правда, сынок?

— Да, мамочка.

Про Киллера она теперь ничего не скажет, потому что при посторонних такие вещи не обсуждают.

— Ох, как он свою мамочку любит, — умиляется тетя Катлин и так и сияет.

Ма пропускает тетю Катлин вперед, оглядывает комнату, еще раз охлопывает карманы — проверяет, там ли кошелек. Мы все знаем, что будет, если она оставит его дома. Потом наклоняется ко мне — у меня мороз по коже. Мамочка меня любит.

— А псину паршивую тащи во двор, понял? — шепчет Ма и снова выпрямляется.

Я выбрасываю вперед ноги и шлепаю ими по краю дивана — я так делал, когда был совсем маленьким. Мелкая повторяет за мной, мы хохочем. Ма качает головой, вздыхает.

— И что мне с тобой делать, Микки Доннелли?

— Сдать в детдом, — предлагаю я.

— Так ведь не возьмут.

Я смеюсь, глядя на Мелкую. Мы с ней лучше сбежим куда-нибудь с эльфами. Слышу, как Ма выходит. Я уже большой мальчик, прекрасно справлюсь и с хозяйством, и с сестренкой. А взрослый голос у меня еще будет, как и все остальное.

— Ничего себе! — Я запихиваю в рот кулак, потом вытаскиваю обратно. — Мне разрешили с тобой посидеть. Теперь мы вместе навек.

Хватаю ее за руки, стаскиваю с дивана, мы скачем по кругу. Впрочем, скачет она тяжеловато и все время косится на окно — как там девчонки.

— Давай! — ору я и подпрыгиваю, как панк-рокер.

Мэгги хохочет и повторяет за мной.

— Есть отличная идея, — говорю я. — Может, еще раз поженимся?

— Согласна, — кивает Мэгги. — Согласна.

— Пошли скорее вытаскивать Киллера из твоего свадебного платья. Или хочешь, чтобы он был подружкой невесты?

— Поводок на руку наверни и держи пса ближе к ноге, — говорит Папаня.

Мы ведем Киллера на первую его официальную прогулку «в большой и страшный внешний мир». Папаня даже купил ему ошейник и поводок.

— К себе подтяни. Не давай уходить вперед.

Папаня протягивает руку и со всей мочи дергает за поводок. Так собаке и шею сломать недолго.

— Папа, осторожнее! — ору я и отхожу подальше.

Какой он у нас грубый.

— Пусть учится, — говорит Папаня. — Собака сама же не чувствует. Гляди, все с ним в порядке.

Вид у Киллера действительно нормальный, но мне это все равно не нравится. Он обнюхивает и пытается съесть каждый клочок бумаги, полиэтиленовый пакет и какашку на нашем пути. А еще каждые четыре с половиной секунды поднимает лапу. Мы идем по пустырю, мальчишки с нашей улицы пялятся, все бы отдали, чтобы поменяться со мной местами. Иду гулять со своей собакой, да еще и со своим папой. Когда мы выходили, я видел, как Ма подмигнула Папане. Какой-то секрет. Какой, интересно? Наверняка подарок.

Мартина! Стоит рядом с магазинчиком в начале Брэй-Лейн, где кончается Яичное поле. Тащу Киллера влево, но он, паразит, не хочет, упирается всеми лапами, тянет вперед.

— Сюда, Киллер! — ору я на него. Папаня на меня смотрит. — Давай, дружище, — говорю совсем другим тоном, чтобы показать Папане, что я не такой, как он.

Но мелкий бандит продолжает тянуть меня от Мартины. А мне же надо ей показать, что Киллер — мой пес и вообще я круче некуда. Папаня смотрит на меня. Я понимаю, чего он хочет. Дергаю за поводок сильнее, Киллер едва не заваливается на спину. У меня екает сердце, но я дергаю снова. Киллер подходит ближе. Работает, но все равно — какая гадость.

— Молодчина, — хвалит Папаня. Меня или Киллера? Папаня улыбается. — Мы пойдем вверх на холм Боун, — говорит он, кивая на Брэй-Лейн.

Я смотрю на Мартину. Папаня тоже смотрит на Мартину, улыбается.

— Твоя подружка?

— Не.

Краснею, громко фыркаю. Папаня смеется и меняет направление — идет к Мартине. Спасибо, Па. Так, погодите-ка, не собирается ли он опозорить меня в ее присутствии?

Иду помедленнее, гляжу по сторонам, весь такой спокойный. Будто неважно, что у меня есть собака и я гуляю вместе с папой. Правый глаз у меня, как у Близнеца Маколи-Козявки, сейчас вылезет из глазницы. Мартина смотрит.

— Побудь здесь, я в магазин зайду, — говорит Папаня и оставляет меня снаружи с Мартиной.

— Привет, Микки, — обращается ко мне она.

Впервые назвала меня по имени. У меня каждая волосинка на голове так и щекочет кожу. Я, наверное, стал похож на панк-рокера.

— Привет, Мартина, — говорю и приглаживаю волосы.

— Твоя собачка?

— Ага, — отвечаю, пожав плечами, — мол, а чего тут такого? — Дома все хотят сделать его общим, но он мой. Мне папа подарил.

— А зовут его как?

— Киллер.

— Он такой обалденный! Можно погладить?

— Да.

Мартина наклоняется, и ее длинные золотые волосы стекают со спины, почти касаясь земли. Киллер скачет от радости. Мартина смеется и берет его за передние лапы — теперь он стоит на двух, как человек.

— Ой, какая он прелесть! — восторгается Мартина.

Киллер лижет ей лицо. Она хихикает. Он пускает малюсенькую струйку, она отскакивает.

— Киллер! — ору я и дергаю его изо всех сил, чтобы Мартина видела, какой я взрослый. — Вот негодник, — говорю.

— Не наказывай его, Микки, — просит она. — Он не виноват.

Какая она милая, добрая. Наконец-то я нашел человека, такого же, как я. Только бы нам позволили быть вместе.

Кто-то выходит из магазина, я поднимаю глаза, решив, что это Папаня, но оказывается, что это Бридж Маканалли, и она смотрит на меня, как на кусок дерьма. Видит Киллера и встает столбом — стоит долго, я успеваю понять, что она бесится. Ура!

— Правда, он чудо, Бридж? — произносит Мартина.

— Твой? — спрашивает меня Бридж почти нормальным человеческим голосом.

— Да, — говорю.

— Пошли, Мартина, — бросает Бридж и поворачивается, чтобы уйти.

— Пока, Киллер, — говорит Мартина. — Давай, Микки, пока. Приводи Киллера поиграть.

Сердце мое так и подпрыгивает до самого адамова яблока.

— Угу, — отвечаю. — Пока.

Ничего себе! Наклоняюсь, щекочу Киллера. Играть с девчонками я больше никогда не стану, но, может, дам им погладить свою собаку, если они случайно будут где-нибудь играть, а я случайно буду проходить мимо.

— Пошли, — говорит за спиной Папаня и идет в сторону Брэй-Лейн.

Я смотрю, как Мартина с Бридж пересекают пустырь — Мартинины волосы золотятся на солнце. Вот возьму и напишу стих про ее волосы. Вспоминаю про Папаню и бегу его догонять.

— Давай, Киллер!

Он очень старается не отставать от меня на своих крохотулечных лапках. Догнав Папаню, притормаживаю и иду с ним рядом. Карман его драповой куртки оттопыривается. Купил нам вкусный сюрприз — будем есть наверху. В этом и состоял секрет? Ничего себе! Да, на Киллера я Папаню уговорил только шантажом, но он же уговорился. А мог просто забыть, как он это обычно делает. Может, Ма все-таки права. Может, на этот раз все будет по-другому.

Брэй идет вдоль холмов Боун — туда ходят старшие пацаны, там футбольное поле. Мне туда ходить не разрешают, потому что Боунские, которые живут справа от него, хулиганы еще похлеще наших, Ардойнских. Но хуже всего, что сразу за горками живут проты. Я хороший мальчик, я не вожусь с хулиганами и не хожу туда, куда ходить не велено. Никогда.

— Как там твоя подружка? — Папаня ухмыляется.

— Папа! — восклицаю я, смеюсь и краснею, но по-хорошему.

Мне вообще-то приятно. Выкатываю грудь и иду, подняв голову, слегка подпрыгивая. Так, наверное, себя чувствуешь, если у тебя есть настоящий папа. Как в телевизоре.

— А много у тебя подружек, Микки? — спрашивает он.

— Да не, — отвечаю, смутившись.

А надо было сказать: «А то». Нужно сначала думать, а потом разевать варежку.

Барабаны. Вдалеке. Проты готовятся к маршу — сегодня 12 июля. Для них это как для нас День святого Патрика.

— А чего в этом такого, ты уже большой, — рассуждает Папаня. — Мама твоя верно говорит: того и гляди голос сломается. А волосы еще не растут?

Мама ему все сказала. Да как она могла? Вот откуда взялся этот таинственный кивок! А я думал, что ей можно сказать. Погодите-ка. Волосы? Боженька Иисусе. Он что, будет говорить со мной об Этом?

— Не хочешь говорить — не говори, — успокаивает меня Папаня, положив мне руку на плечо. У меня аж все съеживается изнутри. — Мне тебе как, рассказать про девчонок?

— Да не, пап, — мямлю я.

— Аккуратнее всего надо с самыми большими тихонями, дьяволенок, — смеется Папаня. — Но со мной, Микки, сынок, можешь говорить свободно. Задавать любые вопросы.

— Я…

Думаю, не спросить ли о том, о чем говорили мальчишки и Пэдди. Но Ма же сказала: это скоро изменится.

— Спешить некуда, сынок, спросишь, как дозреешь, — говорит он и слегка щиплет меня за руку — больно, на самом деле, но я молчу. Может, когда мы в следующий раз пойдем гулять, я у него кое-что спрошу. А так мы просто идем молча, но и это хорошо. Смотреть на Киллера — все равно, что смотреть филим. А во время филима не разговаривают.

В конце Брэй Папаня перепрыгивает через ограждение. Я смотрю на протский Старый парк. Оттуда слышно оркестр. Мне через ограждение не перепрыгнуть, я протискиваюсь между погнутыми прутьями. Мы карабкаемся по травяному склону и оказываемся наверху — там бритский наблюдательный пункт, он похож на маяк. Вокруг загородка из металлической сетки, высотой почти с сам пункт. Наверху колючая проволока. Похожа на волосы нашей Моли.

Во всем Ардойне, до самых гор за ним, единственное яркое пятно — клетка для задержанных, обстрелянная бомбочками с краской. А так Ардойн совершенно черно-белый, похоже на начало «Улицы Коронации», которую я иногда смотрю с Ма.

— Помнишь, я туда тебя таскал, когда ты был совсем мелким? — спрашивает Папаня, указывая себе за спину.

Я щурюсь на пеньки, которые, надо думать, раньше были качелями. Представляю, как Папаня меня качает, а я хохочу. Может, даже и вспоминаю.

— Да. — Киваю.

Он касается рукой моей головы, а я не отстраняюсь.

— Глянь на эту дыру, — говорит он, не сводя глаз с Ардойна. — Тоскливее ничего не придумать. Когда вырастешь, сын, ты ведь свалишь отсюда, да? Я все себе не прощу, что здесь остался.

— Я хочу уехать в Америку, — произношу.

У Папани загораются глаза.

— Верная мысль, сынок. Так и надо. Хорошо соображаешь.

— Я знаю, что уеду в Америку. Во что бы то ни стало.

Папаня смотрит на меня так, будто никогда раньше не видел. Он мною доволен.

— Да, сынок, ты уж постарайся и свали из этого… ада. И никогда не возвращайся. Там, за этими горами, Микки, лежит целый мир. Я тебя когда-нибудь свожу на Пещерную гору. Знаешь Нос Наполеона?

— Там видно, как он лежит на земле, задрав нос вот так. — Запрокидываю голову. — Ты мне рассказывал, когда я был маленький.

— Отсюда не видно. Оттуда сверху тоже. Видно по дороге. Под определенным углом. Да и вообще вид оттуда очень красивый. До самого Лоха открывается, даже видать, как корабли плавают. А на них куда угодно можно добраться. Куда хочешь.

— И в Америку тоже?

В давние времена туда действительно плавали на кораблях. А я хочу лететь на самолете. Прямо мечтаю о джетлаге — это звучит так шикарно.

— А почему нет? — Он улыбается. — А где деньги достать, ты думал? Нужно практично подходить к делу.

Не думал. Прямо-таки ни минуточки. Где достать деньги? Или как обойтись без них.

— Можешь найти работу. Начать откладывать. Я в твоем возрасте щепки продавал в дома на растопку. Собирал в лесу сухостой, колол, раскладывал щепки по мешкам и ходил, сбывал их в дома.

Вот ведь стыдобища. Я так никогда позориться не стал бы. И Ма тоже. Одно удивительно — Папаня-таки когда-то работал.

Сидим на краю склона, рассматриваем горы. Киллер жует траву. Только перестали бы они бить в этот дурацкий барабан. Вытаскиваю пучок травы из земли, отряхиваю корни.

За спиной громкий хохот. На ступеньках туалета сидит парочка алкашей.

— Сиди здесь.

Папаня встает.

— Ты куда?

Подтаскиваю к себе Киллера.

— В туалет. Через пару минут вернусь, — говорит он.

— А если сюда проты придут?

— Да не придут, Микки, — ухмыляется он.

Мне страшно, однако портить день не хочется.

— Ладно, — говорю, так, как будто мне ничего не стоит посидеть совсем одному на Боун. И вообще, со мной же Киллер.

Папаня шлепает к обшарпанному домишке, а я встаю и подхожу к самому краю, заслоняя глаза от солнца. Ветер так и режет лицо.

Можно, например, для начала добраться до Филиппин. У меня там есть друг по переписке. Правда, я от него ничего не слышал с тех пор, как я ему написал, а он написал ответ, а я написал ему обратно и спросил, богатый он или нет.

Я, как паук, чувствую дрожание паутины. Включаю супер-слух. Разобрать удается только три нецензурных слова. Трое Крутых Парней. Оглядываюсь, где там Папаня, но его нет.

Подходят ближе. Когда проходишь мимо парней, с которыми не знаком, у нас полагается сказать «Порядок!» и кивнуть. Если этого не сделать, тебя примут за прота и отмутузят. Или решат, что ты их боишься, и за это отмутузят. Я этих слов говорить не люблю, потому что говорю не так, как они. Да и киваю неправильно. Парни это всегда замечают и бесятся.

Думай! Можно прикинуться хромым — в смысле, кто ж станет бить калеку?

Эти станут.

Я всегда знал, что умру молодым, но надеялся, что скончаюсь от чего-нибудь экзотического, вроде импетиго или скарлатины.

Подходят ближе, подтягиваю Киллера к себе, будто он в чем-то провинился, и заодно начинаю хромать. Прошли мимо. Двойной блеф. Две уловки в одной, и… по заднице меня сапогом не съездили. Ура, победа!

Интересно, а в Америке пацаны тоже говорят друг другу «Порядок!», когда проходят мимо? Ну, а я-то почему этого не могу сделать? Можно подумать, всем парням в Ардойне выдали какой-то секретный шифр. А меня в тот день не было в школе. Или, может, им каждому сказал его папаня? А мне мой не сказал, потому что бестолочь. Сегодня-то старается, но… Чего он там застрял? Мне это не нравится.

Смотрю в сторону туалета. За ним — разбомбленный кинотеатр. Я к нему даже и не подходил никогда. Интересно, протский это кинотеатр или католический? Пиная комья земли, иду обратно к краю. Справа видны заграждения в конце нашей улицы — высокие заборы из рифленого железа, которые должны помешать нам убивать друг друга, а дальше — протский район. Вот он, оказывается, как выглядит. Такая же задница, как и Ардойн. А я всегда думал, они богаче, чем мы.

Слева — еще заграждения в другом конце нашей улицы, а за ними — протская Крумлин-Роуд. Прямо впереди, в центре Ардойна, рядом с улицей, где живет Пердун, небо прокалывают длинные шпили Церкви. Дальше, туда где протский Шэнкилл, не видно. Поворачиваюсь к протскому Старому парку и понимаю, что они взяли нас в окружение. Теперь ясно, почему мне никуда не разрешают ходить.

Поворачиваюсь и смотрю за улицы, на горы. Они похожи на декорации на съемочной площадке. Высоко в горах над Ардойном стоит парочка белых домов. Интересно, что можно увидеть оттуда? Кто-то мне говорил, что в ясный день из Донегола видно Америку. Но я ни разу не был в Донеголе. Да и в половине мест, которые отсюда видно, тоже.

Меня со всех сторон обступают горы. Я, конечно, высоко забрался, но за них мне не заглянуть. Нам не дают выглядывать наружу. Горы — это тоже заграждения. Может, за ними ничего и нет. Есть только то, что видно. Хотя, есть, конечно. Я же видел по телевизору.

Я обязательно буду путешествовать. Стоит отойти от дома на несколько улиц — и узнаёшь что-то новое.

А представляете, если уехать отсюда? Здесь, наверху, мечтать об этом легко. Вид мне очень нравится. Я буду часто-часто сюда возвращаться. С Папаней. Это будет наше общее место. Сюда мы даже Мелкую Мэгги брать не будем. Папаня меня понимает. Понимает, как важно выбраться из нашей дыры. И всех нас вытащить.

А сам-то Папаня где? Иду к туалету. Из пустого дверного проема воняет. Нормальный человек тут писать не будет. Будут только алкаши, которые сидели на ступеньках. Изнутри слышен Папанин голос. Привязываю Киллера к перилам для инвалидов. Накрываю нос и рот ладонью, чтобы вонь осталась снаружи. Засовываю голову внутрь — молча, как тайный агент. Папаня стоит в середке, алкаши вокруг. Он что-то вытаскивает из кармана куртки. Сейчас раздаст им наши конфеты. Совсем спятил. Они же для нас! Конфеты «Отец и сын».

Папаня скручивает крышку с бутылки виски. У меня отваливается челюсть. Я трясу головой. Какой же я глупый. Папаня говорит, рука его двигается, алкаши следят за бутылкой.

— А он мне, короче, такой, короче: «Вали, падла! Иди на х..!»

Папаня так заходится от смеха, что даже досказать не может, а алкаши тоже ржут, шлепая себя по ляжкам и друг друга по спинам — а Папаня словно бьется в истерике и голос у него чужой. И движения чужие тоже.

Я высовываю голову обратно, выхожу на улицу. Киллер лает, прыгает на меня.

— Цыц, Киллер.

Внутри — тишина. Услышали. Пытаюсь отвязать Киллера, но узел никак не поддается. Слишком затянут. Подскакиваю, когда кто-то кладет мне руки на плечо. Алкаши быстро топают мимо. Я не поднимаю глаз. Вонь из сортира смешивается с перегаром. «Пи-пи шанель» от «Лентерик».

— Ну, пока, парни. — Он машет им рукой, как нормальным людям. — Прости, сын, — говорит он мне. — Встретил старых приятелей, заболтался.

— Приятелей?

Смотрю на бутылку виски у него в кармане. Он это замечает.

— Как она туда попала? — спрашивает, будто рассердившись. — Парни надо мной подшутить решили. — Вскидывает голову. — Эй! — кричит он им вслед, подняв бутылку повыше. — Подождешь, пока я их догоню? — говорит он мне и делает вид, что сейчас побежит.

— Нет, — отвечаю. — Я хочу домой.

Он кладет мне руку на плечо, наклоняется ближе. Я чувствую запах мятных конфет.

— Ты, надеюсь, не думаешь, что я там прикладывался? Клянусь тебе, сын, я только поздоровался.

Врет мне прямо в глаза. Я больше не поверю ни слову из того, что он мне скажет. Как я мог быть таким идиотом? Это я-то! Микки Доннелли, самый смекалистый парнишка во всем городе.

— Ты, главное, маме ничего не говори, — продолжает он. — А то она может чего не то подумать. Уговорились, сын?

Ну да, стану я расстраивать маму. Я же не ты!

Я справился с узлом.

— Пошли, Киллер.

Щелкаю языком и веду Киллера через поле.

— Молодчина, Микки, — гундит Папаня из-за спины. — Видишь, звук ему нравится; ты быстро схватываешь. Сообразительный ты, сын.

Я слышу, что он очень старается. Но он больше не похож на папу из телевизора. Мне за него стыдно.

Я теперь рад, что протский оркестр все играет. Его слова тонут в грохоте барабанов.

— Да какая тебе, на хрен, разница, что подумают эти суки и падлы! — орет Папаня.

— Шон, пожалуйста, тише, — просит Ма и проверяет, закрыто ли окно.

Папаня от этого только пуще разойдется. Все это знают, кроме нее.

Он выскакивает в прихожую, открывает входную дверь.

— Так я их и испугался. Сейчас скажу все, что про них думаю.

— Шон, не надо, прошу тебя.

Ма тянет его обратно в дом. Он вталкивает ее в гостиную, закрывает дверь — нам с ней теперь отсюда не выйти.

— Среди вас ни одного приличного человека нет! — орет папаня в сторону улицы. — Все вы твари!

Ма тянет за ручку, но Папаня, похоже, держит дверь снаружи.

Я прижимаю к себе малыша Киллера, как будто он малявка мелкая у мамочки на руках. Ма уперла руки в бока и не отрывает глаз от ковра, пока папаня орет все то, чего, по ее мнению, другим слышать не надо.

Когда он только начал, она прикрыла входную дверь, чтобы звук оставался внутри, и мы не влипли в неприятности. Даже не заметила, что я тут сижу и смотрю телевизор, а Киллер у меня на коленях. Все потому, что иногда я становлюсь невидимым. Другого объяснения нет. Это еще одно мое волшебное свойство. Правда, мне самому оно неподвластно. Просто случается — и все.

Дверь распахивается, Папаня пнул ее со всей дури ногой. Дверь бьет Ма прямо по лицу.

— Мамочка! — верещу я.

Бросаю Киллера на пол, бегу к ней и обхватываю за пояс — я ведь могу ей помочь.

— Пусти, малый.

И смотрит так, будто ненавидит. Моя Ма меня ненавидит. Наверное, перепутала с Папаней — все говорят, что мы с ним похожи.

— И ты ничем не лучше, — говорит ей Папаня. Что ее ушибло дверью, он даже не заметил. — Такая же, как все.

Бьет по двери кулаком и вываливается на улицу.

— Мамочка, тебе больно?

Мне хочется плакать: видно, что больно.

И тут она бьет меня. Прямо по лицу, наотмашь, крепко. Так крепко она меня еще не била. Малыш Киллер лает на нее. Лает, будто говорит: «Не трогай его. Не смей так обращаться с моим Микки, я же его люблю».

Ма дает Киллеру пинка в бок, он взвизгивает и отбегает в сторону.

Я никуда не побегу, мамочка. Я тебя все равно люблю. Но с Киллером, мамочка, так все равно не надо. Это очень, очень плохо.

— Привяжи паршивую псину во дворе! — орет она и выскакивает на улицу, догонять Папаню.

За ним. Всегда — за ним.

От этого больно. Больнее, чем от пощечины.

Моя Ма любит моего Папаню сильнее, чем меня.

Отрываю куски краски. Тяну за тонкую полоску. Что здорово — оторвал кусок, и сразу же от стены отстает следующий. Иногда приходится скрести ногтями, скрести, пока кусок не отстанет, только тогда уже можно тянуть. Я так отрываю обои от стены у Пэдди под кроватью. Тесные, темные холодные укрытия стали самым моим любимым местом во всем мире. Я, пожалуй, уже готов к полету в космос.

Я в будке Киллера, прижимаюсь к нему. Он полетит со мной на космическом корабле.

Замерли! Кто-то идет. Дверь во двор я оставил открытой, поэтому мне все слышно.

— Микки! — кричит Ма. Она на кухне. Здесь она меня не найдет. — Иди сюда, Микки, твой папа ушел.

Тычусь лицом Киллеру в ребра. Он лижет мне голову — щекотно.

— Микки, сынок, ну иди же сюда. Посмотрим вместе телевизор. Вдвоем. У меня тут для тебя сюрпризик, — выдает она конфетным голосом.

На сюрпризик меня не купишь. При том, что сюрпризики я люблю больше всего на свете. Ма, видимо, уже обшарила весь дом, но меня так и не нашла. Она, впрочем, знает, что далеко я не ушел.

— Куда этот мальчишка запропал, так его растак?! — Ма вышла во двор и стоит совсем рядом.

Я закрываю рот рукой, потому что она разговаривает с самой собой, как Нелли Курносиха, которая бегает по улицам в ночной рубашке и бормочет себе под нос. Короткий смешок. Звук изменился. Уже ближе. Слышу, как мама опирается на крышу конуры у меня над головой.

«Господи, очень прошу, сделай меня опять невидимым! Очень прошу!»

Зажмуриваю глаза, плотно, плотнее некуда. Так плотно, что становится видно звезды. Я в космосе. За пределами Солнечной системы. Я — астронавт. В открытом космосе. Здесь хорошо думается. Я сегодня сам виноват, не промолчал. Промолчал бы — мама сделала бы вид, что ничего не случилось. Все знают, что именно так и нужно поступать. Ты когда научишься не разевать свою жирную вонючую глупую варежку? Терпеть тебя не могу, Микки Доннелли.

Нет. Это он. Это он. Всегда он. Терпеть его не могу. Ему нравится издеваться над Ма на глазах у всей улицы. Настраивать всех против нее. Он заставляет Ма делать всякие плохие вещи. Ненавижу его. Богом Всемогущим клянусь, что ненавижу. Как его в следующий раз увижу, так ему сразу все и скажу. Скажу; «Я ненавижу тебя, чертова сволочь. Ты мерзкий, злобный гад, я тебя терпеть не могу». А потом я его убью. Честное слово. Убью его. Как же, как же, как же мне хочется, чтобы он куда-нибудь свалил и больше никогда, никогда не возвращался, до самой нашей смерти.

Петли на крыше конуры скрипят у меня над головой. Неведомая сила пытается притянуть меня обратно на Землю. Черная дыра. Затягивает меня. Силой поднимает мне веки. Яркий свет режет глаза сквозь ресницы. Вижу, что на меня смотрит Ма. Закрываю уши руками.

«Господи, прошу Тебя, сделай меня невидимым. А потом проси, чего хочешь. Чего хочешь». Я сейчас описаюсь прямо в скафандре. И что потом скажут в НАСА?

Сосредоточься! Я невидим, невидим, невидим, невидим.

Снова скрип петель, тьма вновь накрывает меня, как огромное холодное объятие, и так оно правильно. Слышны удаляющиеся шаги.

— Микки, — говорит Ма новым голосом — я его не узнаю. — Где бы ты ни был. Я… Я обещаю тебе…

Слышу, как закрывается дверь. Ма сделала вид, что меня там нет. Конечно, знает, что мне будет очень стыдно, если она скажет впрямую, что меня видела. Так. Так. Так. Моя мамочка меня любит. Погодите-ка. А может, она меня действительно не заметила? Может, я и правда стал невидимым? Чего, не может такого быть? Но я же особенный человек. Выдающийся.

Микки Доннелли, неповторимый невидимый мальчик. Сын Женщины-Невидимки. Я буду совершать невероятные добрые дела по всему миру. Я уничтожу всех Гнусных Отцов и Старших Братьев. А когда меня выставят из комнаты, потому что там взрослые разговаривают, я проскользну обратно, выведаю все их грязные тайны и начну всех шантажировать — и так наберу денег на четыре билета на самолет до Америки, для меня, Ма, Мэгги и Киллера.

Прости меня, Боженька, про шантаж я просто пошутил. Складываю Киллеру передние лапы, чтобы и он со мной помолился.

— Благодарю тебя, Господи, что сделал меня невидимкой. С меня причитается. Аминь.

«Я обещаю тебе», — сказала Ма.

— Раз уж ты сегодня такой добрый, Господи, — говорю, глядя на крышу конуры, точно на Святые Небеса, — можешь сделать так, чтобы Ма разлюбила Папаню? Можешь сделать так, чтобы он свалил и больше никогда, никогда не возвращался? Во веки веков, аминь.

Отпускаю Киллера и на ощупь ищу его косточку, а глаза закрыл, как будто я слепой. Натыкаюсь на что-то твердое, завернутое в тряпку. Разворачиваю. Холодная металлическая штука. Протираю ее тряпкой дочиста, снова заворачиваю. Только ненормальный, который учится в школе для придурков, станет оставлять на пистолете свои отпечатки. Да, Бридж Маканалли, это я про твоего папашу.

Слышу, как играет один из наших оркестров. Народ через узкий проход ломится на Этна-Драйв. Выглядываю в нашу заднюю калитку. Будут за меня волноваться — так им и надо. Меня там убьют — так им и надо. Вот тогда они пожалеют. Вливаюсь в толпу, иду со всеми. Она несет меня, как река лодку. Куда занесет — неведомо.

На Этна-Драйв все забито. Народ столпился на тротуарах, слушает Ардойнский оркестр. Проталкиваюсь к поребрику. Вистлы. Аккордеоны. Здоровенные, гигантские барабаны. Может, и меня возьмут в оркестр? Буду у всех на виду. Я умею играть на флейте. В школе меня научили играть «Приди, Господь», а потом я сам разучил главную тему из «Грэндстэнда» и «До-ре-ми» из «Звуков музыки». Флейтистов я в оркестре не вижу, но вистл очень похож на флейту.

— Старина Дикки-Микки!

Меня так треснули по спине, будто я — барабан.

Господи Всемогущий!

— Пердун, дружище!

Если бы мы жили в телевизоре, я бы сейчас его обнял.

— Пошли! — говорит он и перебегает дорогу прямо посреди оркестра.

Такое, кроме Мартуна, никому в голову не придет. Мне — точно. Я не могу это повторить. А его башка теперь торчит между двумя барабанщиками.

— Ну, давай же!

Тело мое тянет меня вперед, будто на аркане, я вылетаю на дорогу, прямо в середину оркестра. Пердун меня на что угодно может подбить.

— Наша Шинейд куда-то свинтила, ее все эти празднования достали, — говорит Пердун, выделываясь. — Хочешь, пошли к ней? Я знаю, где ключ, — добавляет он, двигая бровями вверх-вниз, быстро, как Граучо Маркс.

— А то, конечно.

Я, когда с ним, говорю совсем другим голосом.

Мартун срывается с места. Я нагоняю его в начале Стрэтфорд-Гарденс. Бежим вместе. Поребрик вдоль всей улицы выкрашен в зеленую, белую и оранжевую полоску. Наш флаг. Я бегу, а поребрик будто летит рядом.

Вместе притормаживаем.

— Столько всякого наслучалось. У нас в доме был рейд, — говорю.

— Нашел, чем хвастаться, — фыркает он. — У нас они каждый день.

Заливает.

— Нашего Пэдди арестовали и все такое, — говорю.

— Нашего Шеймаса вообще посадили. И даже не говорили, где он. Так он заявился домой через несколько недель — они его выкинули на Крумлин-Роуд в одних трусах.

— В одних трусах?

Тяну его за рукав, чтобы остановился.

— Чесслово, — говорит. Таращимся друг на друга, потом хохочем. — Пошли.

Останавливаемся возле красивого дома. Жилищный комитет всем такие раздает, когда вырастешь: платят за тебя аренду и все такое.

— А твоя сестра не узнает, что мы здесь были? — спрашиваю, пока он вытаскивает ключ из-под садового гнома.

— А мне разрешают. — Он входит, я следом. — Да не ссы, садись на диван.

Новый диван подо мной поскрипывает — с него еще не сняли пленку.

— Пойду отолью, — говорит Пердун.

Только он вышел — я осматриваться. Заглянул под украшения на каминной полке. Люди там иногда прячут что-нибудь интересное. Мне здорово обидно, что на все мои рассказы у Пердуна оказались свои, еще круче. А, знаю! Пистолет. Тут ему крыть нечем.

— Доннелли! — зовет Пердун сверху.

— Чего?! — кричу.

— Поднимись-ка на минутку. — Я бегу к нему наверх. — Сюда давай, — говорит.

Полная спальня коробок.

— У них эта комната пока пустая. Потом сюда, может, мелкого переселят, но наша Шинейд говорит, что до тех пор я могу тут ночевать, сколько захочу. Считай, говорит, что это твоя комната.

— Класс.

Везет же некоторым.

— Давай-ка глянем в этот каталог.

Иду за ним. Он садится на ступеньку лестницы.

— Каталоги — скучища, — говорю.

— Чего? Погоди, это ты пока не видел, — заявляет, кивая, и прижимается к стенке, чтобы мне хватило места с ним рядом.

Я сажусь на ступеньку выше. Он фыркает и втискивается рядом со мной. Странное дело. Я вообще не понимаю, чего мальчишки все время друг друга трогают. Это ж говорит о том, что ты голубой. А они все равно все время это делают. Ну да, я не настоящий мальчишка, вот и не знаю, кто голубой, а кто нет. «Мне тоже хотелось бы быть настоящим мальчиком», — шепчет мне в ухо Пиноккио.

Пердун кладет одну сторону каталога мне на ноги, другую — себе. Перелистывает страницы с женской одеждой, наконец притормаживает. Останавливается там, где тетки в трусах и лифчиках.

— Гляди, какие у нее титьки.

Мне стыдно смотреть. Помню, мы с Пердуном однажды после школы нашли в подворотне похабный журнальчик. Посмотрели на похабные картинки, воскликнули: «Господи, боже мой!», подбросили журнальчик в воздух и отскочили. Как будто он мог за нами погнаться и схватить. Он рассыпался на странички. Мы давай рвать его дальше. Побросали титьки и письки в воздух, они разлетелись по земле. Классно было.

Тогда мне не было стыдно. Мне понравилось. Может, все было иначе потому, что мы были на улице. Мы не сидели, тесно прижавшись друг к другу. Нога к ноге. Между ног пухнет. Я как будто только что долго бегал.

— Глянь-ка на нее. Офигеть! — восклицает Пердун. — Эти лучше всех. Которые прозрачные. Прямо как на похабные картинки смотреть, да? У этой даже соски видать, блин. По блюдцу каждый. Во сука грязная!

— Да.

Я не знаю, что еще сказать. Пердун подсовывает руку под свою половину каталога. Я, как могу, таращусь на картинки со своей стороны.

— Ты глянь-ка. У этой сквозь трусы все видно, — говорит.

— Айй! — взвизгиваю в ответ на тычок локтем под ребра.

— Да ты не смотришь.

— Эта вообще отпад, — мямлю.

У меня все такие вещи звучат как-то неправильно. Как у подставных актеров на телевидении. Но Пердуну, похоже, все равно.

— На лобок гляди. Волосы видно. У тебя уже выросли?

— Да, парочка.

— У меня тоже. — Значит, теперь дрочить можно. Ежели выросли. Называется — пубертат. Мне наш Шеймас про него все рассказал. В пубертат на лобке вырастают волосы, можно дрочить и кончать, а это значит, что ты мужчина и уже можно трахаться. Спорим, эти сучки из каталога потом трахаются с фотографом.

— Наверняка.

— Зуб даю, что трахаются.

— Наверняка.

— Я, как вырасту, тоже буду.

Гляжу на него искоса, напрягаю глаза, пока не делается больно. У него глаза закрыты, и я вглядываюсь повнимательнее. Его половина каталога ходит взад-вперед.

В штанах что-то происходит. Я тоже запускаю руку под каталог. Ощупываю дружка. Сжимаю, чтобы перестал пухнуть. А он не перестает — скоро будет заметно. Пердун явно там чем-то занимается. Но он может заниматься всем, чем угодно. Крутышу Мартуну-Пердуну никто ничего не скажет, что бы он там ни делал.

Я смотрю на тетку в прозрачный трусах, а Пердун жарит ее снизу. Да уж, если бы Пердун был фотографом, он бы ее обязательно трахнул. Сразу видно. Потираю штаны снаружи. Мартун издает какой-то странный звук. Смотрю на него. Глаза у него закатились, как у настоящего психа.

Смотрит на меня, вскакивает, бросив каталог мне на колени, и бежит дальше вверх по лестнице, — штаны спущены до колен; скрывается в комнате. Я стискиваю своего дружка до боли, в надежде, что когда Мартун вернется, он спухнет.

Слышу, как в сортире спускают воду. Сзади подскакивает Пердун. Одной рукой держится за стену, другой — за перила, переступает через мою голову и, едва не сломав мне шею, плюхается на ступеньку. Крутой он все-таки.

— Пошли, Доннелли. Ты чего тут завис? Похабные картинки рассматриваешь? Ручкой себя гладишь?

— Нет!

Он хватает каталог.

— Ого, а у Доннелли стоит, — ржет Мартун, тыкая меня в дружка. Я прикрываюсь руками. — Ты че, дрочил тут?

— Вовсю, — отвечаю, а лицо так и горит.

— Ну, я-то это проделываю раз по сто надень, — говорит Пердун. — Давай, сматываем отсюда, — добавляет он и бежит вниз по лестнице. Открывает входную дверь. Я прижимаю дружка к животу, чтобы не высовывался, и прыгаю по ступенькам.

— Погоди-ка.

Он останавливает меня рукой. Прикасается ею к моему бугру, да там и оставляет. Мы оба делаем вид, что ее там нет.

— Чего? — спрашиваю.

— Проверяю, что там бритов нет, — отвечает.

Вытягивает голову подальше, выпячивает задницу, пока не упирается ею в меня. Между ног от этого жарко. Он покачивается из стороны в сторону, смотрит то вправо, то влево, трется о меня.

А потом припускает по дорожке, я следом. Мы бежим по улице обратно туда, где марш. Оркестр больше не играет. Стоят в две шеренги бойцы из ИРА, в балаклавах, темных очках и беретах. Кто-то выкрикивает приказы, как старший сержант. Они поднимают винтовки, которых я даже не заметил.

Огонь!

Все кричат «Ура!» Мы с Мартуном тоже. Прыгаем на одном месте.

Огонь!

Не знаю, почему мне так кажется — не видно же, что вылетает из винтовки, — но похоже на фейерверк. Я знаю, что когда-нибудь увижу настоящий фейерверк. И цирк тоже. И ярмарку. В Америке.

— Двинули, — говорит Пердун. — Где беспорядки, там и мы. Мне в прошлый раз дали коктейль Молотова подержать.

Он им, похоже, нравится. Бежит к бойцам ИРА. Видит, что я отстал, поднимает руки: «Ты чего?»

Я пожимаю плечами. Он тоже, и ныряет в толпу. В следующий раз я покажу Пердуну, что ничего не боюсь. Я забыл рассказать ему про пистолет. Услышит — зауважает. Вот только мы не договорились о новой встрече. Блин!

Домой не хочется, лучше посмотрю на людей. Выискиваю в толпе мальчишек постарше. Гляжу, как они общаются. Как двигаются, как стоят. Гляжу.

Папаня заявился домой среди ночи и стащил из кармана маминого пальто кошелек. В первый раз в жизни не забыл взять с собой ключ. Моль говорит — значит, он это заранее замыслил. Теперь мы без гроша. Мы и так были без гроша. Но сейчас еще хуже. Папаня упер телик. Мой телик. Не знаю, что я теперь буду делать. Я ведь только там вижу таких же людей, как я. Хочется умереть. Но, по крайней мере, Папаня свалил насовсем. Снова сюда приходить он постыдится. Да и Ма его после этого ни за что не впустит.

Бог разобрался, забрал его отсюда. Как я и просил. Ну, а я расплатился. Око за око. Телик за Папаню.

Зеваю и потягиваюсь, но тихонько, потому что хочу поиграть с Киллером, пока все еще спят. Сквозь особые венецианские жалюзи полосками льется солнечный свет. Без шороха-звука выбираюсь из своей кровати на втором ярусе, сползаю по металлической лесенке — аккуратно, чтобы не поскользнуться в носках. По марсель-марсовски переступаю через Пэддины одежки, выхожу за дверь. Ни звука, ни движения. Десять из десяти.

На цыпочках спускаюсь с лестницы, поворачиваю ручку в дверях гостиной и пихаю дверь вперед — медленно-медленно, тихо-тихо. Гляжу наверх, протискивая задницу в дверной проем, пятясь, вхожу в гостиную. Аккуратно прикрываю дверь. Есть! Никто не проснулся. Несколько раз подскакиваю и пляшу ирландскую джигу.

Замираю. На нашем диване — мужик. Сейчас обмочусь со страху. Или в обморок упаду. Мне закричать? Грабителем он быть не может — их у нас в Ардойне нет, потому что ИРА их всех прижучила. И какой грабитель полезет в дом, чтобы там поспать? Впрочем, бездомный грабитель, может, и полезет. А с виду он — настоящий бездомный, с большой бородой и длинными волосами. Если бы Папаня не свалил, это мог бы быть кто-то из его собутыльников. А может, теперь и у Пэдди завелись собутыльники, раз уж он считает себя одним из них.

— Ну че, пацан? — мычит низкий сонный голос. — Мамашка встала?

— Не.

— Я Томми. Твой дядя Томми, — говорит.

— У меня нет дяди Томми, — отвечаю.

— А-а… — тянет. — Я такой, особенный дядя.

Гм… стараюсь выглядеть на все сто, а краем глаза смотрю на каминный прибор. Может, кочерга потребуется для защиты. Прохожу мимо него на кухню. Достаю рисовые хлопья, насыпаю их в миску. А вдруг у меня правда есть давно пропавший дядя? Кто знает. С Папаниной родней мы сто лет как разругались. Он с ними подрался, когда чего-то спер у Бабули. У своей собственной мамы.

Я слышал про «особенных» дядь — так называется новый папа. Но моя Ма никогда ничего такого не сделает, ни за что на свете.

— Микки.

Подпрыгиваю. Входит Ма, дядя Томми за ней.

— Все нормально, пацан? — спрашивает он, проходя мимо меня. Ма бросает на него быстрый взгляд. — Я сказал твоему мальцу, — кивает на меня, — что я его дядя Томми. — И поднимает брови.

— Правильно, — говорит Ма. — Я тогда сейчас пришлю Пэдди. Передашь мои слова куда надо. — Подмигивает.

Он выходит в заднюю дверь.

Откуда взрослые взяли, что дети не понимают, когда от них пытаются что-то скрыть? В смысле, ну дураку же понятно — и брови, и подмигивание. Прямо как тупейшие актеры из немого кино.

— А куда пошел мой дядя Томми? — спрашиваю.

— К себе домой.

Через задний двор? Странно. Гляжу в окно, что он там делает. Поднимает крышу конуры Киллера, запускает туда руку, что-то кладет в карман. Смотрю на Ма — но она занята, заливает мои хлопья молоком. Хлопья у нас теперь дешевые. Все из-за паршивца Папани. Я не буду говорить Ма, что дядя Томми забрал пистолет. И что Пэдди его раньше туда спрятал.

— Ступай в гостиную, посмотри мультики. — Толкает меня.

— Ага, как же. Папаня же телик унес, — говорю.

Ма смотрит в раковину и стискивает ее край так, что белеют костяшки пальцев. Ушла в какой-то другой мир. Я на цыпочках выхожу в гостиную, сажусь на пол.

— Микки, смотри, никому не говори, что твой дядя Томми тут ночевал. — Мимо проходит мамин голос.

— Это что, секрет?

— Да, секрет.

Секреты я люблю. Особенно те, про которые кроме меня никто не знает.

— Приветик! — Мелкая Мэгги, зевая, входит в гостиную. Подходит ко мне, опускает мне голову на грудь. Уже совсем большая.

— Пойду, схожу куплю продуктов Мэри на обед. Через десять минут вернусь, — говорит Ма. Хлопает себя по карману, где лежит новый кошелек, оглядывает комнату. — А вы тут сидите тихо, не разбудите Пэдди.

Вот ведь счастье. Раньше сиди тихо из-за Папани, теперь из-за Пэдди, чтоб его. Я что, единственный нормальный мужик в этом доме?

— Хочешь? — спрашиваю, поднося ложку Мелкой ко рту.

— Угу, — говорит и раскрывает его широко-широко.

— Не «Угу», а «Да, спасибо», — вещаю я очень воспитанным голосом. Кто-то же должен ее учить, чтобы не стала похожей на ардойнских хулиганов.

— Да, пасибочки-спасибочки, и еще вишенка сверху.

Мы оба хохочем. Она уже умеет хохмить, хотя еще и маленькая. Я широким жестом отправляю ей хлопья в рот — будто самолет летит. Набираю еще ложку.

Мэгги зевает во весь рот.

— Хочешь, секрет скажу? — спрашиваю я, открывая глаза широко-широко и громко дыша через нос.

— Угу.

— Тогда принимаем Тайную Позу. — Ставлю хлопья перед камином.

Садимся друг напротив друга, скрестив ноги, лицом к лицу, колено к колену.

— К нам явился Давно Пропавший Дядя Томми, — говорю.

— А куда он пропал?

— Никуда. В смысле, теперь он нашелся. Класс, да? — Мы хватаем друг друга за руки, переплетаем пальцы. — Эту ночь ночевал здесь на диване, — шепчу.

Про то, что он из ИРА, я молчу. И про то, что, скорее всего, никакой он нам не дядя.

— А теперь он где?

— Ушел.

— А вернется?

— Не знаю.

— А почему это секрет?

— Не знаю, но, может, он богатый и будет каждую неделю давать нам денег. Вот будет здорово! — Тут я аж задохнулся. — А может, он умрет и оставит нам богатство по завещанию.

— Боженька!

Входит Моль в ночной рубашке.

— Моль, а у нас есть давно пропавший дядя? Микки говорит, что есть, — сообщает Мэгги.

— Мэгги!

Я ее сейчас убью.

— Микки, ты чего за лапшу ей на уши вешаешь? — негодует Моль.

— Есть у нас дядя, я сам его видел. Он тут и ночевал. Ха!

— Кто это тут ночевал? — подает голос Пэдди, входя в комнату; на нем футбольная форма.

— Давно пропавший дядя, — поясняет Мелкая.

— Мэгги! Замолчи! Не смей разбалтывать секрет всем подряд!

— А кто сказал, что это секрет? — интересуется Пэдди.

— Мама, — говорю, глядя на руки. Их как иголочками колет. Ма меня теперь убьет.

— Че вообще за базар? — спрашивает Пэдди.

Моль кивает на кухню, потом уходит туда, Пэдди за ней. Дверь закрывается. Да что Пэдди вообще о себе думает? Ходит тут, понимаешь ли, двери захлопывает — прямо король Сиама.

— Зачем ты им все разболтала? — нападаю на Мелкую.

— Я случайно, — отвечает Мэгги.

— В смысле «случайно»?

— Как-то само выскочило.

— Да уж, с тобой в тюрьму не попадай. Ты меня в пять секунд заложишь. Видела такой плакат: «Не болтай лишнего — поплатишься жизнью»?

— Нет. А что это значит?

— Погоди.

Подхожу к кухонной двери, прикладываю ухо. Там шепчутся.

— Видимо, прятался, — говорит Моль.

— Ма бы не разрешила, — сомневается Пэдди.

— Ты чего это тут подслушиваешь? — Подскакиваю, когда за спиной звучит мамин голос.

— Ничего, — вякаю.

— Видно, что ничего: красный, как свекла, — говорит Ма, прищурившись, и озабоченно: — А там кто? Что происходит?

— Да никого, только Пэдди и Мэри.

— Болтают про нашего давно пропавшего дядю, — сообщает Мэгги.

— Мэгги! — ору.

Чтоб ее!

— Я тебя, дрянь, сейчас придушу! — грозит мамочка. — Скажи этим двум, чтобы шли сюда: они мне нужны.

Снимает пальто, идет вверх по лестнице.

— Никогда больше ничего тебе на скажу. — Я обиделся.

— Почему? — спрашивает Мэгги.

— Почему? — Поднимаю брови чуть не до потолка, голос писклявый, как у мышки. — Тебе, что ли, ночью все мозги вынесло?

Открываю дверь кухни.

— Вас Ма зовет, — говорю.

Сажусь на пол у камина. Съеживаюсь — может, так Ма меня не заметит и не оторвет мне голову. Мамины ноги бухают по лестнице, сердце подпрыгивает с каждым ударом.

— А ты сам зачем рот разинул? — спрашивает Моль.

— Я-то тут при чем?

Ничего себе, решила на меня все повесить.

Моль и Пэдди плюхаются на диван, они явно разругались. Входит Ма. Садится в папанино кресло. Разглаживает материю на ручках. Мы переглядываемся. Все обосраться готовы от страха.

— Так, я вам сейчас кое-что скажу, а вы уж, пожалуйста, услышьте, потому как повторять не буду. Если кто-то вас попросит что-то для него сделать — что угодно — отвечайте: нет. Поняли? — Крутит обручальное кольцо на пальце. Его Папаня не прихватил, когда смылся. — А будут приставать, скажите им: пойдите поговорите с моей матерью.

Даже если кто-нибудь попросит сходить в магазин?

— Чтобы и пальцем не вздумали пошевелить ни для кого в этом районе. Кто бы это ни был. Мне без разницы, кто вас попросит. Пэдди, Мэри, вы поняли, о чем я говорю? Если что-то нужно будет делать, я сделаю сама. А вы не встревайте.

«Встревать» — значит, сотрудничать с ИРА.

— Услышали меня! — рявкает Ма.

— Да, мам, — отвечаем мы все, кроме Пэдди.

— Пэдди, ты слышишь, что я с тобой говорю? — Смотрит на него сердито.

— Угу, — отвечает он, глядя в окно.

— И что в этом доме случилось, в доме и осталось. Нечего трепаться на улице о наших делах. Поняли меня, вы, двое? — Это она нам с Мэгги.

— Да, мам, — отвечаем.

Это-то мы и так уже усвоили, из-за Папани.

— Дядя пришел переночевать — молчите. Вообще обо всем — рот на замок. И всё. Есть кому чего сказать? — Молчание. — Ну, хорошо, тогда не путайтесь больше у меня под ногами. Мне нужно голову помыть. Мэри, я купила тебе еду, иди собирайся на работу.

Все молча встают. Мэри уходит наверх. Пэдди — на кухню. Я так и лежу клубочком на полу. Мэгги пытается взять меня за руку, я вырываюсь. Ма вслед за Пэдди идет на кухню. Я — за ней, встаю у открытой двери и слушаю. Поворачиваюсь к Мэгги, прикладываю палец к губам.

— Ты должен идти прямо сейчас. Он хочет тебя видеть, — говорит Ма.

— А что ты ему сказала?

— Точно то же, что и тебе. Никто из них к тебе не сунется, это до них дошло. Ты знаешь, кто он такой?

— Да, — отвечает.

— Он здесь всем распоряжается. И если кто из них на тебя хоть одним глазом посмотрит, говори мне, — продолжает Ма.

— Хорошо, мама.

— И даже не думай, что я тут шутки шучу! — рявкает Ма. — Чем ты там раньше занимался, я даже знать не желаю. Все, закрыто.

— Хорошо. С ним я могу и не встречаться. Я тебе верю, — говорит Пэдди.

— Нет, уж ты сходи туда, пусть он тебе сам скажет, чтобы дошло.

Движение. Я бегу через гостиную и ударяюсь коленом о ручку папаниного кресла.

— У-у-у-уй! — ору я и от боли скачу по комнате.

— Придурок, — говорит Пэдди, стягивая футбольный свитер.

Я перестаю скакать, потому что у него по всему телу ссадины и желтые пятна — следы синяков. Он бежит наверх. Я ковыляю к двери.

— Ты это куда собрался? — спрашивает Ма.

— Наверх, одеваться, — отвечаю.

Мэгги проскальзывает мимо вверх по лестнице — не хочет оказаться на линии огня. Да, сегодня она показала, какова на самом деле. Я с ней еще поквитаюсь.

— Джози? — Голос от крыльца. Это тетя Катлин.

— Тут я, Катлин! — отвечает Ма.

Тетя Катлин входит.

— Чего у тебя стряслось?

— Ничего, — отвечает Ма, пытаясь спрятать лицо.

— Джози. Повернись. — Тетя Катлин смотрит на синяку нее под глазом — там, где ее ударила дверь. — Ты поэтому не вышла на работу?

Ма отворачивается.

— Иди наверх, Микки, — подталкивает меня Ма. — Ступай. Нам с тетей Катлин надо поговорить. И сиди там, понял? Ты уже и так здорово набедокурил.

Хочется спросить, можно ли взять с собой Киллера, но я боюсь, что Ма меня за это придушит. Ладно, где прячется эта штучка Мэгги, которую я сейчас убью?

— Она вообще обалденная. Я б ее поимел.

— Да ты, небось, и тискаться еще не научился.

— Нет, научился.

Знаю, про кого они говорят. Про мою Мартину.

Сзади напирают, сминая очередь. Никогда они туда не пройдут. Таким никто делать одолжений не будет. Я в последних рядах, но не из последних.

— Тискаться все умеют. Мне не восемь лет, — долетает от этих.

Лично я не умею. Я знаю, что это вроде как целоваться с открытым ртом. Да какая разница? Меня сейчас совсем другое интересует.

— Живее давайте! — восклицаю.

Скоро начнется. А мы еще даже не знаем, что именно.

— Микки, тискаться — это как? — спрашивает Мэгги.

— Маленькая ты еще, — шепчу я ей.

— Что-то нехорошее, да? А когда сам узнаешь, мне скажешь?

— Конечно, как всегда, — говорю я, кивая, и упираю руки в бока, мол: «Ну вот, опять». Не знаю пока, не рановато ли ей еще. Я, в конце концов, ее старший брат.

Конфеты так и жгут мне карман. Хочется одну положить в рот, но тогда мальчишки отнимут остальные. Мэгги от волнения то и дело перекрещивает ноги — можно подумать, сейчас штаны намочит.

Мартина Макналти. Поскорее бы ее увидеть. Машины у Макналти нет, зато есть гараж. И все мы выстроились перед ним в очередь. Те, кто эти дома строил, видно, думали, что здесь будут жить богатые люди. С чего они взяли, что в Ардойне такие водятся?

На всей улице всего-то десяток домов с гаражами, да и эти гаражи скоро снесут, чтобы построить еще дома. Я лично рад, потому что это нечестно, что у кого-то гаражи есть, а у кого-то нет.

— Ладно, можете входить! — орет Бридж Маканалли, которая тут за охрану. — Деньги приготовьте.

Очередь продвигается. Здорово, что они решили показать нам спектакль, потому что без телевизора мне так скучно, что я даже стал играть в «Монополию». С другой стороны, без Папани все-таки здорово и я не собираюсь ныть — мол, хочу телик обратно. А то вдруг папаня с ним и вернется.

Дома стало просто отлично. Он больше не орет, не ругается, не хлопает дверью по ночам — так, что мы все вскакиваем. Раньше, когда Папаня сваливал, я больше времени проводил с мамой, но теперь, поскольку все что можно, он украл, маме приходится каждый посланный богом час проводить на работе. А как, интересно, он эти часы посылает? По почте? Телеграммой? На муле?

Надеюсь, Бридж забыла ту историю со скакалкой. Тогда, у магазина, когда я был с Киллером, она вела себя прилично. Достаю пять пенсов, зажимаю в ладони. Очередь почти подошла. Мне тоже в туалет приспичило. Очень.

— Погоди! — Бридж толкает меня в грудь.

— Ой! — Мэгги начинает реветь.

— Больше мест нет.

Как же Бридж нравится надо мной издеваться.

— Так нечестно! — возмущаюсь.

— Подождите.

Бридж уходит внутрь, закрывает дверь. Если бы Мартина знала, она бы точно меня спасла.

— Не пускает! Так нечестно! — хнычет Мелкая.

И глядит на меня, мол: «Ну, сделай что-нибудь!» А что я сделаю? Те, кто стоял за нами, расходятся.

Дверь снова открывается.

— Ладно, — говорит Бридж, протягивая руку.

Я крепко вдавливаю пять пенсов ей в ладонь.

— Минутку, — слышу я голос Бридж. Поворачиваюсь — она рукой перегородила Мэгги дорогу. — А ее деньги где? — спрашивает Бридж меня.

— Она же еще маленькая.

— И что?

— Маленьким — бесплатно. — Везде же так принято. — У нее денег нет.

Мелкая Мэгги смотрит на меня так же, как смотрела, когда застрелили маму Бэмби. Если бы я сейчас дал Мелкой наш секретный пистолет, Бридж получила бы пулю в голову.

— Так у тебя-то есть. Живее давай, а то я ее не впущу, — упорствует Бридж.

Я ничего не понимаю. Она же к нашей Мелкой нормально относится. Смотрю на Мелкую, а та — на меня.

— Иди у мамы попроси, — говорю.

— Да ее наверняка дома нет.

— Ну, я закрываю дверь, — гундосит Бридж.

— Пожалуйста… — канючит Мелкая.

— Последний шанс.

Не в Мелкой дело. Бридж просто хочет меня помучить. У Мэгги лицо скривилось, и она смотрит на меня — ведь я ее старший брат. И лучший друг в целом мире. Бридж начинает закрывать дверь.

— Стой! — Я в последний момент всовываю в дверь ботинок. — А конфеты возьмешь?

Достаю сладости, она тут же хватает их своими клешнями.

— Давай, входи, — разрешает Гадина. И улыбается, мол, ты меня никогда не сделаешь, даже не надейся!

Я посылаю в ответ: чтоб ты ими подавилась и сдохла! Сдохла! Сдохла! Она впускает Мэгги. Я хватаю сестру за руку, подтаскиваю к себе. А места-то есть. Врунья бессовестная. Ну, подожди, Бридж Маканалли. Написано же у нас на стене: «Tiocfaidh аг La». «Придет и наш день». Мой и Мэгги-Мелкой.

Бридж закрывает дверь. Ну, мы-то уже внутри. Выходит, все-таки мы взяли верх. Дорого заплатили, но… Садимся на два ящика, они этих ящиков наворовали из «Лимонадной». Мэгги глядит на меня, как на героя. Я и есть герой.

За деревянной перегородкой слышны перешептывания. На сцене стоят стулья и старый письменный стол, на полулежат разорванные в клочья занавески.

— Шшш, — шикают все вокруг.

Тишина. Бридж запирает дверь на задвижку и задергивает драные занавески на двух окнах. Внутри полутьма. Бридж выходит на середину сцены — лицо страшно серьезное, как если она зажала тебя в узком проходе и сейчас ударит.

— «Куклы»! — возвещает откуда-то страшный и ужасный голос, от которого и описаться недолго.

Стискиваю своего дружка. Мэгги вскрикивает. Мы поворачиваемся друг к другу, переплетаем пальцы, сжимаем их до боли, стукаем коленки одну о друїую, трем носы и хихикаем. Вижу — двое мальчишек глядят на меня и улыбаются страшно-страшно. Наклоняют головы, перешептываются. Вспоминаю, что говорил Пэдди. Может, они тоже будут учиться в Святом Габриэле. Краснею, отпускаю руки Мелкой и смотрю в другую сторону.

Девчонка, которая сидит со мной рядом, запустила руку себе под юбку и теребит там трусы.

— Глянь, трусы удивительной красы, — говорю я Мэгги, и мы оба давимся смехом. Я снова беру Мелкую за руку, но так, чтобы никто не видел.

Из-за перегородки раздаются странные звуки — словно ветер воет. Выходит мальчишка в зимней куртке, молния на капюшоне застегнута, лица не видно. Проходит перед нами из конца в конец, и в лицо ему явно дует сильный ветер. Наверное, какой-нибудь путешественник.

— Кто это? — раздается вопрос, и все начинают шептаться.

И верно. Зачем это мальчишка среди девчонок? Таинственный персонаж.

Он дрожит, трясется, стучит зубами. Расстегивает капюшон, стаскивает с головы. Под ним балаклава. Хватает губами воздух, шатается, оседает на колени, кричит от боли. Падает вперед, сперва опускается на руки, потом и вовсе ложится. Без движения. Готов. Холодный труп. Спектакль только начался, а уже первый покойник.

Молчание. Девчонки гуськом выходят из-за перегородки. Лица белые, только на щеках большие красные круги. Идут, как роботы. Прямые ноги. Прямые руки. Встали — шагнули. Качнулись вправо, качнулись влево. Иногда сгибаются пополам, будто переломившись. В реальной жизни я такого никогда не видел. Они, видимо, и есть «Куклы».

Рядом хихикают, только нет в этом ничего смешного. Куклы останавливаются рядом с трупом. Что они теперь будут делать? Погодите-ка. Путешественник шевельнулся. Стонет, пытается приподняться. Трет глаза, и когда он их открывает, Куклы застывают на месте, будто на красный сигнал светофора. Он их видит. На лицах у них застыли милые и в то же время жуткие улыбки. Сейчас случится что-то очень плохое. Мне страшно до обалдения.

Он ползет им навстречу. Они его надули этими своими сладенькими кукольными улыбочками. Мы с Мелкой хватаемся друг за друга и тихо повизгиваем. Путешественник медленно протягивает руку. Рука его оказывается совсем рядом с… Мартиной. А я ее сразу и не узнал. Она красавица. У нее есть гараж. Она играет в спектакле. Я официально заявляю, что влюблен в нее по самые уши.

Путешественник дотрагивается до Куклы Мартины, но ничего не происходит. Она не шевелится. А я думал, что она оживет.

— А я не испугался. Я знал, что ничего не будет, — говорю.

Трусы-удивительной-красы смотрит на меня так, будто поверила. Путешественник стоит перед Куклами, но они не шевелятся. Тогда он сдается и отходит к окнам. Отдергивает занавеску, выглядывает наружу. Внутрь врывается свет, озаряет Кукол. Они оживают.

Вопли отовсюду. Вампиры, только наоборот — оживают от света. Кто это придумал? Какой опупевший гений? Может, этот актер? Остальные бы не додумались, точно. Даже мой ангел Мартина.

И тут — какое-то движение в углу. Что-то поднимается из-за перегородки. Это гадина Бридж. Лицо у нее тоже выкрашено в белый цвет, но на щеках черные круги, а не красные, как у остальных. Все Куклы смотрят на нее и кланяются. Господи Иисусе! Я больше не могу. Бридж — она… она… Королева Кукол. Кажется, глаза у меня выпучились так, что вот-вот выскочат. По рукам и ногам бегают мурашки. Королева указывает пальцем на Путешественника, ее безумные глаза говорят: «Взять его». Куклы начинают на него надвигаться, а он все смотрит в окно.

— Тебя сейчас схватят! — ору я.

Он не поворачивается. Не слышит — он где-то на Северном полюсе. Поворачивается, только когда ему сжимают шею. Он хрипит, плюется — его душат. Куклы окружают его, руки у них изуродованы — все пальцы, кроме большого, срослись в один толстый палец, и они ими пощелкивают. Путешественник падает — такая смерть в замедленной съемке — а они его щиплют.

— Помогите! — стонет путешественник.

Девчонки визжат. Он оседает на пол. Куклы расступаются, оставив просвет в середине. В центр выходит Королева, поднимает руки над головой. Потом опускается на колени, широко открывает рот, показывает нам огромные зубы-клыки. Кидается вперед и впивается Путешественнику в живот. Боженька, да она его ест! Тут на него кидаются и другие Куклы. Они рычат, урчат, отрывают от него куски. Он кричит. Мы кричим. Потом Путешественник издает совсем здоровенный крик и садится, глядя прямо на нас. Поднимает руку — как будто мы с ним там, в снегу, как будто он с нами здесь, в гараже. Но он не здесь. Мы не там. Мы ничем не можем ему помочь.

Он падает и умирает.

Куклы улыбаются. Вытирают окровавленные рты о рукава, а окровавленные руки — о платья. Выстраиваются за перегородкой и медленно опускаются — можно подумать, лифт увозит их вниз, в ад.

— Конец! — возвещает страшный и ужасный голос.

Зал так и взрывается. Все подскакивают и вопят. Выходят Куклы, Путешественник поднимается, все они вместе кланяются. Мы хлопаем и хлопаем. Актеры переглядываются, улыбаются. Мы с Мэгги глядим друг на друга. Ну надо же, как нам повезло! Какой класс, что мы все это увидели! А вы только представьте, каково быть настоящим актером. Все тебя любят. Все, решено. Обязательно стану актером. Тогда я точно попаду в Америку. В Голливуд.

— Так, давайте отсюда, нам нужно прибраться, — требует Бридж.

Все кидаются к двери, чтобы первыми рассказать тем, кто не попал внутрь.

— С ума сойти, да? — говорит Мэгги.

— Я ничего более прекрасного не видел за всю-всю-всю свою жизнь.

— И я за всю-всю-всю свою жизнь.

— И мы вместе смотрели!

Я бросаю на нее наш особенный взгляд — мы договорились больше ни на кого так не смотреть — и она бросает на меня точно такой же. Выходим, на улице к нам подбегают ребята.

— Я стану актером, когда вырасту, — говорю.

Мелкая в этом ничуть не сомневается, и лицо ее тут же озаряет ослепительная улыбка.

Я буду тут ждать. Если понадобится — целый день. Пока Мартина не выйдет — я ей скажу, как она обалденно играла. Нет, надо сходить за Киллером, чтобы она остановилась, чтобы я ей понравился, тут-то я ей и выложу, какая она обалденная, и кто знает, что из этого будет дальше. Кроме того, хочется узнать, кто играл этого таинственного персонажа.

Выходит Деки. Вожак пацанской компании. В зале я его не видел. Вообще не думал, что он ходит на спектакли. Может, это он тот актер? Вожак пацанов и главная у девчонок играют вместе, как в «Бриолине»?

— Офигительный спектакль, Деки, — говорю наугад. А он, представьте, кивает. — Просто круче вообще ничего не бывает. — Иду за ним следом. Он не посылает меня куда подальше, так что я оставляю Мэгги и шагаю с ним рядом. — Как они на него накинулись? Вообще круто.

— Ага, — кивает.

Раньше он мне никогда даже и слова не сказал. Сойти с ума. Может, мне удастся с ним сегодня поговорить. Может, мы подружимся. И в Габриэле будет друзьями. Только мне никак не придумать, что бы еще сказать.

— Я бы хоть сейчас посмотрел все снова.

Пытаюсь прочитать, что у него написано на лице. Он сплевывает на землю.

Иду за ним до угла. Дальше мне уже никак — разве что он что-нибудь скажет. Нос к носу сталкиваемся с бритским патрулем. Я на них не гляжу. Деки сплевывает на землю почти им под ноги. Я держусь чуть сзади.

— А здорово было бы в следующем сыграть, — бросаю.

Сам не верю, что у меня такое вылетело.

Он останавливается, оглядывает меня с ног до головы.

— С девчонками? Как этот мозгляк? — Хохочет. — Ну, с тебя станется. — Доходит до угла Яичного поля. — Ты чего это за мной увязался? — Оборачивается.

Я застываю. Давай, импровизируй. Покажи, на что ты способен.

— Мне в магазин, — говорю, в том смысле, что: «Да ты чего? Больно мне надо за тобой увязываться!»

— А, ну-ну, — говорит он, почти не разжимая губ.

Не поверил. Для убедительности я перебегаю через дорогу к новой лавке Маквилланов. Вот это игра так игра. Как в настоящем кино. По телевизору говорят, что это называется «вжиться в роль».

У дверей останавливаюсь. У меня же нет денег. Черт. Оглядываюсь — он все стоит. Шарю по карманам в поисках десяти пенсов, зная, что их там нет. Изображаю на лице: «Где мои деньги?» А потом: «Нигде нет! Кошмар, ужас!» И под конец: «Потерял, блин!» Поднимаю глаза — Дики ушел. Старинная считалка: «Раз-два-три — а теперь смотри». Непростая штука. Но Специалисту по Взглядам, вроде меня, это раз плюнуть. Кстати, специальный взгляд и актерская игра — это одно и то же. А этим я занимаюсь всю свою жизнь.

— Тебе чего? — спрашивает миссис Маквиллан.

Маквилланов никто не любит, потому что они цыгане, хотя у них и есть дом. Никто у них ничего не покупает, потому что от них плохо пахнет. Говорят, у них чего ни купи, от всего слышна эта вонь. Мне плевать, кто там что говорит, Маквилланы мне всегда делали только хорошее, да и мамочка их любит.

— Я деньги потерял.

Вру. Вернее, играю.

— Да ты что, сынок?

— Ходил в гараж на спектакль — видимо, выпали, когда садился.

— С деньгами, сынок, нужно поаккуратнее.

— Знаю, миссис Маквиллан.

— Как там твоя мамуля? — спрашивает она так, будто Ма при смерти.

— Нормально, — отвечаю.

— Тяжко ей, наверное, теперь, без папы?

Ма страшно бы рассердилась, если бы узнала, что про нее сплетничают, — разнесла бы этот дом по щепочке, никакого бульдозера бы не понадобилось.

— У тебя ведь и не было никаких десяти пенсов, да? Мне-то можешь сказать.

Блин. Раскусила меня.

— Не было, миссис Маквиллан, — говорю. — Я просто…

— Ш-ш, ни слова, я все поняла. — Вид у миссис Маквиллан такой, будто она сейчас заплачет. — Вот, сынок, держи, твоя мама всегда ко мне хорошо относилась.

Кулек конфет за десять пенсов.

— Спасибо вам, миссис Маквиллан.

Кто бы мог подумать. Я-то всегда считал, что она жмотина, а не ардойнская Мать Тереза.

— И скажи своей мамуле, что я всегда поверю ей в долг. — Ма никогда и ничего не станет брать в долг. — Я видела, как к вам Минни заходила, — шепчет. — Беги давай к своей мамочке.

Бегу по улице мимо стенки. У нас только одна Минни. Минни-Ростовщица. Но Ма никогда в долг не берет, чего же Минни у нас понадобилось?

Влетаю в дом, Ма так и подскакивает. Зажимает что-то в кулаке, а кулак прячет под себя.

— Как, здоров, сынок? — спрашивает Минни своим писклявым голоском и улыбается.

— Мамочка, у тебя все хорошо? — выпаливаю я.

— Ну ты что переполошился? — Ма смеется. Минни вторит ей сиплым голосом. — Иди погуляй, мы тут разговариваем.

— Можно я, мамочка, себе воды налью?

— Какой воспитанный. Ты должна им гордиться, Джози, — говорит Минни.

— Давай, шевелись. — Ма хмурится. — И дверь закрой! — кричит она мне вслед.

Да уж, с мозгами у взрослых плохо. Честное слово. Если дверь закрыта, я могу подобраться к ней вплотную — мне только лучше будет слышно.

— …каждую пятницу, — говорит Минни.

— Можно я прямо к тебе занесу? — спрашивает Ма.

— Нет.

— Просто мне очень не хочется, чтобы они знали, что к чему.

— Ну, я-то уже здесь.

— Правда, — говорит Ма. — И все равно, Минни, если только можно…

— Если все ко мне станут ходить, Джози, мне покоя не будет, — говорит Минни, сипя и кашляя. Киллер на заднем дворе поднимает лай. Видимо, он ее учуял. — Мне каждые две минуты придется бегать открывать дверь. А есть и такие — знаю, ты мне не поверишь, — есть и такие, которые вообще не приходят.

Я вламываюсь в комнату.

— Я вам с удовольствием все принесу, миссис Малоуни, а заодно, если вам кому чего сказать нужно, так я сбегаю и скажу. — Улыбаюсь ей изо всех сил, от уха до уха. — Я понимаю, миссис Малоуни, такой леди, как вы, не пристало бегать туда-сюда и таскать мешки с покупками.

Минни хихикает в кулак, прямо как актриса из старого филима. Смотрю на Ма и весь сияю. Блин. Я же выдал, что я их подслушивал. Вот голова садовая.

— Ну какой же он умничка! Настоящая мамина гордость. Настоящая. — Минни, наклонившись, щиплет меня за щеку. — Ладно, Джози, сделаю тебе особое одолжение, только ты больше никому не говори.

— Да уж мы никому и не пикнем. — Ма кивает, улыбается, поворачивается ко мне, и улыбка застывает у нее на лице.

— Уж такая я уродилась. Сама себя не жалею, — сипит Минни и треплет меня по щеке. — Ну, ладно, скоро увидимся, да? С вами, молодой человек. — Поворачивается к Ма. — Как же тебе повезло! — Снова улыбается и бочком протискивается в дверь.

Ма кладет мне руку на спину и подталкивает к дверям — проводить Минни. Смотрит направо, налево. На улице только ребятня. Но кто-нибудь наверняка все видел в окошко. Ма закрывает дверцу.

Хрясь!

— Мамуля! Больно! — кричу я.

А я-то так ее выручил!

— Не смей подслушивать, гаденыш, — говорит она. — И запомни, грамотей-язык-без-костей: хоть словом кому обмолвишься — я из тебя всю душу вытрясу.

— Да ты что, мамочка, — говорю. — Я отлично умею хранить тайны, мне можно доверить что угодно. — А, блин. Дядя Томми. — Даю тебе слово, мамочка. Чтоб мне провалиться прямо на этом месте, — говорю.

— Ты со словами-то поаккуратнее, — предупреждает Ма. — Ладно, иди поиграй.

— А остаться нельзя? — спрашиваю и пинаю ногой диван. Ма бьет меня по ногам. — Мамуля, хватит! — ору.

— Ты мне еще попинай хороший диван, — отвечает она. — Я, знаешь ли, деньги не печатаю. Сломаешь — будем на тебе сидеть. Ладно, иди, пока еще не схлопотал.

— Бей их крепче, бей их крепче, — говорю я как Трусливый Лев, чтобы ее рассмешить.

Ма дает мне подзатыльник.

— А это за что?

— Так, захотелось.

И заходится от хохота. Я тоже.

Ма так хохочет, что падает на стул. Я запрыгиваю к ней на колени.

— Господи Иисусе и Пресвятая Богородица, — стонет Ма.

Мне так с ней хорошо. Опускаю голову ей на плечо. На грудь больше нельзя, хотя там мне нравится даже больше.

— Ох, сынок, какой же ты, холера, тощий. — Голос у нее глубокий, запыхавшийся. — Давай вставай, а то исцарапаешь меня своей костлявой задницей.

Я вскакиваю. А не хочется. Жалко, что я уже большой.

— Вот, иди купи себе что-нибудь, — говорит.

— Спасибо, мамуля, мне ничего не нужно.

— Чего так?

— А так. Из-за Минни, — отвечаю я.

Она смеется.

— Это я только один раз, сынок.

Потому что Папаня все вынес из дома. Какой гад.

— Твоя Ма всегда со всем управляется. Ладно, не хочешь брать деньги, я их отдам Пэдди, — говорит она и идет к двери.

Я — следом. Не может быть, чтобы она отдала их Пэдди.

— Да где же он? — Она оглядывает улицу в оба конца. — Пэ…

— Ма! — ору я.

— Ш-ш. Папу разбудишь, — шикает на меня Ма. Лицо у нее вдруг вытягивается, бледнеет. — У твоей старенькой Ма совсем голова набекрень. — Крутит на пальце обручальное кольцо. Она его теперь все время крутит. — Вот. — Протягивает раскрытую ладонь, на которой лежит монета, будто облатка для причастия. Новый священник поменял правила, облатку теперь можно брать в руки. Старая Эджи говорит, что он Антихрист.

— Спасибо, Ма! — Хватаю монету и бегу. Потом оборачиваюсь: — А в магазин вместо меня не сходишь, Ма? А то я тут разбогател. Могу тебе заплатить.

— Ну ты и шут гороховый, Микки Доннелли! — смеется Ма.

— А я не Доннелли, Ма.

— Нет, сынок, ты не Доннелли, ты О’Коннор… — Улыбается настоящей маминой улыбкой. Такую еще заслужить надо. — Через полчаса возвращайся ужинать. И не заставляй меня тебя звать, а то получишь вместо ужина подзатыльник.

— М-м-м-м… какая вкуснятина! — Облизываю губы и поглаживаю живот. Ма смеется.

Бегу к проулку. Оборачиваюсь, чтобы станцевать ей короткий танец, но Ма уже ушла в дом. Заглядываю за стену. Меня замечает Мэгги. Она в ярости. Блин. Я убежал и ее бросил. Танцую ей короткий танец. Поднимаю одну руку, в ней деньги, и другую, в ней фунтик с конфетами за 10 пенсов от миссис Маквиллан — и Мэгги бежит ко мне, как маленький носорожек.

Вижу, как у нее за спиной из гаража выходит какой-то мальчишка. Это Шлем-Башка, новенький из нашего класса, который пишет супер-рассказы. Это он играл в спектакле. Блин, я же знал, что терпеть его не могу. Придется теперь с ним тягаться, чтобы получить следующую роль.

Мне скучно. И как люди в старые времена жили без телевизора? Я совсем измучился. Не сидится на месте — и все тут. Ма и Моль на работе. Мэгги играет с девчонками у стенки. Пэдди ушел собирать хворост — они надумали жечь костер на пустыре. Если он увидит меня с девчонками, мало мне не покажется. Меня вообще-то не тянет с ними играть, но хочется разузнать про спектакли. А Бридж все-таки страшная дрянь. Может, меня возьмут собирать хворост?

А вот я представлю, что окно — это телевизор. Мартина сидит на стене и смотрит на старших мальчишек у костра. Вот бы нам с ней поиграть, только вдвоем. Мы б посмеялись. Посмотрели друг на друга вволю. Может, даже спели бы песню. Что-нибудь вроде «Обожаю тебя безнадежно». Вот если бы еще Бридж куда-нибудь отвалила.

Придумал. Пойду погуляю с Киллером и прошвырнусь — будто бы совсем случайно — мимо девчонок. А потом свожу его посмотреть на новых жильцов в новых домах. Бегу во двор.

— Пошли, Киллер. Давай, дружище. Ну, ты молодец.

Он скачет за мной следом, бежим вместе на пустырь. Останавливаюсь неподалеку от девчонок, глажу его, а он лает и подпрыгивает. А я его еще и поддразниваю — делаю вид, что сейчас на него нападу.

— Мартина, давай домой! — кричит Мартинина мама.

Черт! Бегу к ее дому, как будто мне именно туда и было нужно.

— Привет, Микки, — говорит Мартина. — Привет, Киллер.

Гладит его, а я поэтому останавливаюсь.

— Привет, — говорю. — Ты чего делаешь?

— Так, играю. А ты разве нет?

— Мне нужно с Киллером погулять. — Закатываю глаза и фыркаю. — Моя собака, мне о ней и заботиться.

— Повезло тебе, — говорит она. Мартина Макналти считает, что мне повезло! — Кто тебе его купил?

— Папа.

Хочется соврать и сказать, что мама, но каждый дурак знает, что мамы не покупают собак.

— А где твой папа?

Краснею. Вот этого могла бы и не спрашивать.

— В Америке, — отвечаю. — Пытается найти работу. Как сможет, и нас всех туда заберет.

— Вот здорово! — одобряет она. — Но ты в ближайшее время не уедешь?

Чтоб мне провалиться со всеми косточками и потрохами! Она не хочет, чтобы я уезжал!

— Ну, мы, может, и не поедем никуда. Папа привезет кучу денег, мы и так будем богатыми.

— Мартина. Сию же минуту! — орет ее Ма.

— Давай, Микки, до встречи. Пока, Киллер.

И Мартина убегает к себе.

А вот. А вот. А вот вам всем! Подпрыгиваю на месте. Начинаю танцевать танец из «Волшебника страны Оз». Вижу мальчишек, прекращаю. Решаю повторить трюк, который сработал со Шлюхованом, дергаю Киллера к себе. Вижу краем глаза — некоторые из них таращатся. Сейчас лопнут от зависти. Ха! Поворачиваю к новой застройке. Больно они мне нужны. У меня собака, я запросто заведу друзей из тех, что поселились на новом участке.

Они мне, кажется, что-то кричат, но я даже не слушаю.

Наша улица теперь совсем на себя не похожа. Получился какой-то отдельный мирок. Огибаю углы, вхожу в повороты, будто Трон на мотоцикле. Настоящий лабиринт. Сейчас заблужусь, а ведь я живу в двух шагах. Тут у них двери не оставляют открытыми, не то что у нас, хотя и на нашей улице старая Эджи повадилась запирать дверь. Говорит, что запирается, даже когда сама внутри. А соседи об этом судачат.

Все теперь переселяются в Ардойн, потому что у нас бесплатное телевидение. А кроме того, тут ни воров, ни грабителей — разве что собственный Папаня! — и никто не нарушает местные законы, потому что парни из ИРА живо прострелят тебе коленную чашечку. Нарушишь снова, тебя «выдавят» из района, а вернешься — не жилец.

Сижу на стеночке возле нового дома, гляжу, как ребятишки возятся в песке на еще одной стройплощадке. Какой-то мелкий малец из новых стоит у себя в дверях, смотрит на меня.

— Давай, Киллер. Прыгай. Прыгай.

Поднимаю руку, дергаю вверх. Киллер прыгает, пытаясь ее поймать.

— Да чтоб тебя! Лежать! — кричу я на Киллера, а сам слежу за пацаном, который подходит ближе, пиная ногой камушек.

— Это твоя собака? — спрашивает пацан.

— Да.

— Какая классная, — говорит он.

— Он умеет делать всякие трюки.

— Правда?

— Да, но только за сухарики. Он — из особых собак, которых показывают в рекламе «Педигри». У нас даже есть особая бумажка, где написано, какая это ценная собака.

Я это видел по телевизору.

— А, вот оно что. — Он смеется. — Ну ты и задавака!

Не понравился он мне, и я решил уйти. Кто первый ушел — тот и круче; значит, я взял верх.

— А ты в какую школу ходишь! — кричит он мне вслед.

— Пойду в Святого Габриэля, — отвечаю я через плечо.

— А, в Святогаба. Ты и правда задавака. — Он смеется. — Я тоже туда пойду.

Теперь я не прочь с ним поговорить. И мне уже не важно, кто возьмет верх. Поворачиваюсь, но он ушел в дом. А ведь я мог обзавестись новым школьным товарищем. «Святогаб». Действительно, хватит уже говорить «Святой Габриэль». И вообще, не хочу я туда идти. Я хочу в Святого Малахию. Все это нечестно. А может, есть какой способ. Думай, Микки. Это твоя новая миссия. И эта чертова миссия невыполнима.

Дошел до начала Бромптон-Роуд, сквозь сломанную ограду попал на стадион своей бывшей школы. Там ребята играют в разные спортивные игры, будто каникулы еще не начались. Называется Летняя программа. Класс! Я ведь тоже могу участвовать. Все лето. Мы с Мэгги можем ходить на Летнюю программу каждый день. Надо ей сказать поскорее. Гляжу, как они там играют и смеются. Мальчишки вместе с девчонками. Да, я сюда точно приду. И все будет просто обалдеть как хорошо.

Спускаю Киллера с поводка — на одну минуточку. Вообще-то нельзя, но он такой молодчина, сам приходит, когда я его зову.

— Пошли, Киллер. Ну ты молодец.

Проползаю через дыру в ограждении из колючей проволоки и оказываюсь на еще одной Ничейной Земле.

Я раньше думал, что Ничейная Земля — это название, как вот Брэй называется Брэем. Там тоже нет ни табличек, ни указателей, но все знают, как это место называется. А вот этот кусок земли назвали Ничейной Землей. Здесь никто не живет. Между нами и протами. Мне на эту территорию ходить не разрешается, хотя она совсем рядом с моей бывшей школой. Все-таки Ардойн — непонятное место.

На старой Льняной фабрике теперь казарма и огромный наблюдательный пункт — оттуда за нами шпионят. Ма на этой фабрике работала еще совсем мелкой, пока бриты не забрали фабрику себе. Здесь постоянно происходят протесты.

Солнце заходит, блестит битое стекло. Пустырь сейчас очень красивый. Как дно океана, усеянное разными сокровищами. Я делаю пальцы колечками и прикладываю к глазам — это у меня такой специальный бинокль для поиска сокровищ. Ищу осколки интересного цвета. Иногда я забираю их домой и складываю в коробку из-под обуви у Пэдди под кроватью. Там же я храню письма от своего друга по переписке. Надо бы написать ему снова. Может, мое последнее письмо на почте потеряли. Может, я когда-нибудь съезжу к нему в гости. И он поможет мне отсюда сбежать.

Вижу в бинокль красивый осколок красного стекла. Поднимаю и смотрю сквозь него. Из черно-белого Ардойн становится цветным, прямо как в «Волшебнике страны Оз». В проходе, проделанном в высоком заграждении из рифленого железа, появляется бритский патруль. Через это заграждение никто никогда не ходит. То есть совсем никогда. Проты нас поубивают, если мы заберемся на их территорию. А если кто из них заявится на нашу, мы их поубиваем тоже.

— Ко мне, Киллер. — Хлопаю себя по ноге. Снова беру его на поводок и перебегаю через дорогу перед заграждением.

За заграждением, в Шэнкиле, на той стороне Крумлин-Роуд живут проты. Протское королевство. Именно там нашли Джона Мактаггарта.

Джон Мактаггарт напился в городе и вместо ардойнского такси сел в шэнкилское черное. С виду они — как две капли воды, но берут их в разных местах. Джон Мактаггарт разинул варежку. Разговорился. Рассказал, где он живет. Таксист вышвырнул его из машины на Шэнкил-Роуд и крикнул протам: «Тут у меня тейг!» Джона Мактаггарта отвели в сгоревший дом на Шэнкил-Роуд и кидали ему на голову шлакоблоки, пока он не умер. Прямо вон там, за заграждением.

— Пошли, Киллер, пора домой, приятель.

Веду его назад, к своей бывшей школе.

Из Старого Ардойна выезжают два джипа, ползут, как улитки, рядом с солдатами. На углу Этна-Драйв стоят на страже несколько мальчишек — следят за границей, охраняют нашу сторону. К ним подходят мальчишки постарше. У меня ёкает сердце. Я не люблю, когда мальчишки собираются компаниями, а чтобы попасть домой, мне нужно мимо них пройти. Спрятаться негде, потому как это Ничейная Земля. А мальчишек все больше, некоторые ходят туда-сюда, как львы в белфастском зоопарке. Увидели меня. Я зажат между ними и бритами. Ни туда ни сюда. Я не знаю, что делать.

Вопли. Парни постарше закрывают лицо балаклавами. Протест. В толпе появляются мужчины, они выталкивают мелких вперед. А они примерно моего… Пердун! Пердун в первом ряду! Что он тут делает? Совсем свихнулся.

Ба бах! Выстрелы.

Как бы Пердуну не досталось. По Флэкс-Стрит мчится полицейский джип, за ним второй. Останавливаются, из них выскакивают копы со щитами.

Еще выстрелы. С разных сторон. Я даже не знаю, мы это или они. Двигай, Микки. Киллер лает.

— Не бойся, малыш.

Копу в щит прилетает бутылка с зажигательной смесью, щит вспыхивает. Коп вспыхивает тоже. Толпа ревет от восторга. Копы хлопают своего приятеля, сбивают пламя. Кого-нибудь точно убьют. Мимо меня пробегает брит. Коп пускает в толпу резиновую пулю. Он что, обалдел, там же Мартун-Пердун! Впереди одни малыши! Толпа бежит по Этна-Драйв, но выстрелы не смолкают. Копы и бриты бегут следом, стреляя им в спины резиновыми пулями.

Самый подходящий момент, пока протестующие бегут. Еще выстрелы. НУ ЖЕ. ДАВАЙ, ДВИГАЙ.

Я чуть отпускаю поводок, чтобы обмотать его вокруг запястья и сделать покороче.

Тут бухает так, что я содрогаюсь всем телом. Делаюсь меньше. Ветер сдувает меня с ног, я падаю.

Хрясь. Хрясь. Хлоп. Оконные стекла лопаются одно за другим, как стеклянные косточки домино. Падают трубы. Сирена и набат — все одновременно. Уши закладывает. Я пытаюсь подняться, но голова слишком тяжелая.

Я в море. Ползу по песку. Мое сокровище. Мое дивное красное стеклышко. Я должен подобрать свое сокровище. С трудом сажусь. Кто-то плачет. Я, что ли? Не знаю, почему я плачу. Не чувствую ничего. Совсем ничего. Потом — чувствую. Что-то теплое ползет по ногам. Наверное, кровь. Ма меня теперь убьет. А я боюсь вида крови. Ой, нет, лучше бы все же кровь. Реву в голос. Встаю. Делаю пару шагов. Голова кружится. Тошнит. Из домов выходят люди. Только бы не увидели, что я описался. А ведь увидят. Подходит человек, шевелит губами. Без звука. Трясет меня.

— Сынок? — Вот теперь я его слышу. — Ты меня слышишь? Ты в порядке?

— Да, мистер, только отпустите меня, — отвечаю.

— А это что?

— Я описался. — Снова в рев.

— Да я про твою голову, — говорит.

Дотрагиваюсь до головы, там что-то теплое и липкое. Руки красные. Какой я дурак. Он и не заметил, что я описался. А я взял и все выложил. Дурак, дурак, дурак! Убил бы тебя, Микки Доннелли! Убил бы прямо на месте!

На меня бегут трое в балаклавах. Дяденька, который меня держит, прячет лицо. Я, вслед за ним, тоже. Чего не видел, о том и не расскажешь.

— Ты зачем, блин, сюда приперся! — орет один в балаклаве. Меня хватают за плечи двумя руками. Балаклавщик меня сцапал.

— Только посмотри на свою голову! Живо давай домой, Микки.

Он меня знает. Боец ИРА знает меня? Давно Пропавший Дядя Томми?

Я знаю, кто это.

— Живо, Микки! — кричит Пэдди, но мне не двинуться с места.

Дяденька, который пытался мне помочь, уносит ноги.

Киллер. Где Киллер?! Он со мной был… нельзя же… Пэдди тащит меня по дороге, я волочу обе ноги. Вот я про него маме расскажу, она же говорила…

— Беги! — кричит другой в балаклаве. — Ничего с ним не будет!

Меня выпускают. Пэдди пятится от меня, потом поворачивается и бежит. Описанным ногам делается холодно.

Лай.

— Киллер! — кричу. Да где же он? — Киллер!

Вон он, посреди дороги, смотрит на меня. А дальше, за ним, по Флэкс-Стрит едет в сторону казармы «Сарацин». Бегу, падаю. Больно коленям. Опять ничего не слышно. Голова тяжелая. А Киллер кажется таким крошечным! Я вижу, что он лает.

— Киллер, сюда!

Я сам-то издаю какие-то звуки? С трудом поднимаюсь. «Сарацин» едет прямо на Киллера. Он что, не слышит рева машины? Дальше на Флэкс-Стрит появляется несколько мальчишек, они кидают в «Сарацин» камни и бутылки.

На пустыре валяются тела бритов и копов. Какой-то дядька без рубашки идет, шатаясь, в мою сторону — руки раскинуты, прямо как в фильме ужасов.

— Киллер!

Он так и сидит, глядя на меня. Вот ведь дурачок!

— Беги!

«Сарацин» уже совсем с ним рядом.

«Киллер, уходи оттуда, давай ко мне, пожалуйста!» — телепатирую я ему.

«Зря ты меня сюда привел, Микки».

«Киллер?» Опять мы общаемся телепатически.

«Тебе же не разрешают ходить на Флэкс-Стрит. Ты знаешь, что ходить сюда одному нельзя. Ты знаешь, что выводить меня на прогулку без разрешения тебе не велено. И вот я теперь на Флэкс-Стрит. И сейчас меня задавят».

«Сарацин» ползет совсем медленно. Киллер еще сто раз может успеть убежать. Почему же не бежит?

— Уходи, спасайся!

Я не могу идти прямо. Никчемный я человек, прямо как мой Папаня-алкаш.

«Микки, он сейчас на меня наедет».

Дяденька, который пытался мне помочь, возвращается.

— Мистер, спасите мою собаку! — кричу я ему. — Мистер, пожалуйста, мой песик — он вон там!

Он бежит ко мне.

— Не меня. Мою собаку! — кричу я ему.

Вот ведь идиот.

— Киллер!

Слава богу, услышал. Дернулся в мою сторону, но задние лапы не слушаются. Что с ним? Что я натворил? «Сарацин» взревывает.

— Киллер!

Теперь я могу идти прямо. Ускоряюсь. Указываю на него, дяденька — он уже на подходе — оборачивается, видит Киллера. Закрывает рукой глаза.

Оборачиваюсь и вижу, что «Сарацин» вильнул, но все же задел Киллера — его подбросило в воздух, закрутило. Упал на обочину. Шевелится. Он жив.

— Я сейчас!

«Чего бы это ни стоило. Я найду самых лучших врачей на свете, мы тебя вылечим», — телепатирую я ему. Подбегаю, наклоняюсь. Поднимать его или нет? Я не знаю, что делать. Киллер смотрит на меня. Прямо в глаза. Хочет мне что-то сказать.

«Микки, помоги мне, ты же видишь — я умираю!»

Закрывает глаза. «Нет, Киллер, не засыпай. Когда ударился головой, засыпать нельзя, потом уже не проснешься. Помнишь, я тебе говорил? Это мне сказала одна тетя, когда я упал с качелей в аквапарке».

«Микки, но я же не падал с качелей».

— Нет. Это бомба. И «Сарацин».

«Все из-за того, что ты меня сюда привел. И отпустил».

— Это я во всем виноват.

«Я тебя люблю, Микки».

— Я тебя тоже, Киллер. Как же мне тебя жалко!

«А мне жалко тебя».

«Почему?»

«А с кем ты теперь будешь играть?»

Киллер закрывает глаза. Хочет поспать минуточку. Я закрываю тоже.

Тьма.

Слова.

Крутятся.

Больно.

Фейерверк.

Тшшш.

— Ты где живешь, сынок?

— Мамочка?

Открываю глаза.

— Как тебя звать? — спрашивает дяденька.

И я слышу. Прохожу мимо него.

— Мамочка.

Я хороший мальчик.

И мамочка не перестанет меня любить.

Бегу. Больно.

Кружится голова. Тошнит. Все плывет.

На нашей улице все повыходили из домов. Моргаю. Глаза закатываются куда-то внутрь.

Вот наша задняя калитка. Как я здесь оказался?

Сосредоточься. Просунь руку. Открой засов. Просочись внутрь.

Нужно умыть лицо. Уничтожить улики. Вода. Миска Киллера. Другого выхода нет.

Споласкиваю лицо и голову — вода становится красной. Выливаю ее в водосток. Смотрю на свое отражение в металлической миске. Никакой крови.

Мелкая Мэгги подходит к кухонному окну.

— Мэгги! — кричу я ей шепотом и машу рукой.

Она меня видит. «Выйди!» — показываю ей рукой. И прячусь за дворовой оградой.

— Что с тобой? — Она перепугалась.

— Ты взрыв слышала?

— Угу, здоровый. Все на улицу повыскакивали, — говорит она.

— Я там был. Прямо рядом. Смотри, чего. — Показываю ей свои штаны.

— Иди маме скажи, — предлагает она.

— Ма меня убьет, если я таким заявлюсь. Сразу поймет, что я там был. Тебе придется притащить мне чистые штаны или шорты.

— Да как я их тебе вынесу?

— Мэгги, придется. И никому ничего не говори, даже если попадешься. Придумай что-нибудь, главное — не раскалывайся!

Мелкая убегает в дом. Мокрые штаны липнут к коже. И пахнут, если нагнуться. Сбрасываю ботинки, стягиваю штаны.

— Микки! — Подходит Мэгги с пакетом.

— Молодчина, — говорю я ей.

Стаскиваю штаны, трусы тоже, надеваю сухие. Мокрое засовываю в мешок, а его — в конуру Киллера. Внутри ёкает, но сейчас некогда об этом думать.

— Пэдди дома? — спрашиваю.

— Только что наверх пошел, — отвечает Мэгги.

Внутри ёкает снова. В нашу комнату теперь не сунешься.

— Ты чего натворил? — спрашивает Ма, выходя во двор.

— Ничего, — отвечаю.

Она что, знает? Смотрю на Мэгги. Та пожимает плечами.

— Ты на нее не смотри. У тебя на физиономии все написано. Во что вляпался, малый?

— Ни во что, мамочка, Богом клянусь.

Боженька, помоги мне, пожалуйста. Я что хочешь сделаю.

— Вот ведь врунишка, совсем Бога не боится. Вот уж отправлю тебя к святому отцу, без всяких шуток. — Ма хмурит брови, подходит ближе. — Что это у тебя там, на голове?

Дотрагиваюсь до головы, там что-то теплое.

— Пошли в дом, погляжу.

Ма уходит внутрь, я за ней.

— Я бежал по Брэй, мамочка, и упал, а тебе не хотел рассказывать, чтобы ты не заругалась. — Стараюсь говорить так, будто мне четыре годика. — Правда, Мэгги?

— Да, мамочка, так и было. Я сама видела, — пищит Мэгги.

— Ты чего, и ее туда с собой потащил? Ох, малый, скручу я тебе шею. Я не разрешаю ей туда ходить. Да и тебе тоже. У тебя ж мозги набекрень. Иди сюда, дай погляжу.

Подхожу. Она ощупывает мне голову сквозь волосы.

— Айй! — взвизгиваю, больше для того, чтобы ее разжалобить.

— Ну вы поглядите. Кровь. Чтоб больше туда не совался, понял? Уже устала повторять. Пойдешь сейчас к миссис Брэннаган, пусть швы наложит.

— Мам, а может не надо?

— Нет, надо. Ступай сию же минуту, скажешь, что тебя мама послала.

— Ладно, — говорю, ковыряя носком пол. — А можно и Мэгги со мной пойдет?

— Нельзя. Давай ступай, живо. — Ма крутит обручальное кольцо. — А она прямо сейчас пойдет со мной на работу. — Ма хлопает по карману, где лежит кошелек, хватает Мэгги и уходит в гостиную. — Да, Киллера с собой брать нельзя, можешь даже и не спрашивать.

У меня внутри взрывается еще одна бомба. Разносит в клочья. В голове шуршит, как в телевизоре по ночам, когда все программы закончились.

— Кстати, где собака-то? — спрашивает Ма.

Язык не слушается. Рука поднимается сама собой. Я ее не просил. Указывает на конуру.

— Иди через заднюю калитку, так быстрее.

Ма выходит, Мэгги за ней.

Я выхожу во двор, поднимаю крышку конуры, заползаю внутрь, а крышку закрываю. К миссис Брэннанган я потом схожу.

На лоскутке ковра, где Киллер спал, остался его запах. Обхватываю руками старое одеяло, которым накрывал его, когда его только принесли, сосу твердый краешек.

Стоит закрыть глаза — и я вижу зомби на Ничейной Земле, они все в крови. Ничейная Земля. Где живут мертвецы. И они придут за мной. Темно, но я не закрываю глаз.

В проулке за Джамайка-стрит стоит вонь. В этот проулок выбрасывают мусор. Лучше бы прийти сюда вместе с Мэгги, но я не могу рассказать ей про Киллера. Не умеет она хранить тайны. Рассказал ей про дядю Томми — и что? Впрочем, она наверняка догадалась, что что-то не так, потому что я не взял ее с собой.

Сосредоточься, парень!

Короткий крутой подъем на огромное бугристое Яичное поле. Тут никого. Оно огромное. Повсюду кусачая крапива и одуванчики. Мне сюда не разрешают ходить, но я бы и сам никогда не пошел, потому что в жаркие дни, когда над асфальтом стоит марево, Яичное пахнет мертвечиной. Никогда не скажешь, какой бугор — просто бугор, а под каким похоронена собака или кошка. Поговаривают, что и люди тут тоже похоронены. Наркоманы. Курили травку — легли в траву. Не знаю, так это или нет, но я еще не слышал ни одного секрета, который не оказался бы правдой.

Все думают, что Киллер как-то сумел выбраться со двора через заднюю калитку. Побегает и вернется. Чешу дурацкие швы на голове, которые на самом деле никакие не швы. Тонкие полоски пластыря. Миссис Брэннаган сказала, что будет шрам. Это хорошо. Значит, я не забуду. Даже когда вырасту.

Делаю крылатку из палочек от леденца, как меня научил Шлюхован, но в форме распятия. Складываю руки, как для молитвы, опускаю глаза. Больше ни о чем не думаю. Похороны начнутся… прямо сейчас.

Медленно пробираюсь через поле, нахожу углубление между двумя буграми. Встаю на колени и аккуратно, очень аккуратно кладу крест на землю. Рою землю руками — под ногтями образуется коричневая кайма. Плюю на руки, вытираю о джинсы. Понятное дело, они сейчас снова запачкаются. А то. Самое тебе место в Святогабе, раз такую простую вещь сообразить не можешь.

Микки, сосредоточься! Ты что, даже на это не способен? Ради Киллера.

Копаю. Обеими руками, будто лапами. Будто собака, которая хочет спрятать косточку.

Вырыв яму, в которую поместится Киллер, сажусь, медленно выдыхаю, переплетаю пальцы. Закрываю глаза и вижу: Киллер, мертвый, лежит на Флэкс-Стрит. Вижу себя, склонившегося над ним. Поднимаю его, держу на руках, как маленького ребенка.

— Прости меня Киллер. Я очень, очень хочу, чтобы ты меня простил.

Киллер открывает мертвые глаза.

«Правда, Микки?» — телепатирует он мне.

«Да».

«Тогда ты должен сказать маме всю правду».

«Нет. Не могу. Она меня убьет. И все узнают, какая я дрянь».

«Тогда скажи Богу».

«Я думал, Он и так все знает».

«Ты должен сходить на исповедь».

«Я не смогу этого там сказать».

«Придется, Микки. А то ты попадешь в ад. Так уж оно все устроено».

«А Бог меня простит?»

«Да».

«А ты меня простишь?»

«Да, прошу. И потом буду спать спокойно». Мертвые глаза Киллера закрываются.

«Прощай, Киллер».

Открываю глаза, представляю его у себя на руках. Опускаю его в могилу, засыпаю яму. Ставлю над могилой распятие из леденцовых палочек, склоняю голову.

— Господи, я прошу Тебя, возьми Киллера к Себе на небо. Он будет его охранять. Будет лаять, чтобы Ты знал, что кто-то лезет через забор, — он для нас это очень хорошо делал. Если Ты его впустишь и пообещаешь не отправлять меня в ад, я дам торжественное обещание сходить к исповеди.

Сорвав несколько одуванчиков, кладу их рядом с распятием. Распрямляюсь, потом преклоняю колени перед могилой, крещусь.

— Аминь.

Прохожу мимо магазинчика на углу Пердуновой улицы, того, где плакат в витрине. «Не болтай лишнего — поплатишься жизнью». А исповедь разве не «болтовня»? Но священники никому ничего не имеют права раскрывать. Я в филиме видел. Монтгомери Клифт не проболтался, хотя исповедовал убийцу!

Оглядываю пердунскую улицу. С ним было бы лучше, но нет, я должен сам. На Крумлин-Роуд сначала смотрю в обе стороны. В дальнем конце наши парни бьют окна городского автобуса, явно угнали его — но далеко, бояться нечего. Бегу в церковь.

Кроплю себя холодной водой из фонтанчика. Внутри — ледяная тишина. Почему здесь всегда темно, даже когда снаружи тепло и солнечно? Мрамор и золото, потиры и паникадила. Будто тут дворец. Или филим снимают.

Иду по боковому нефу, читаю имена священников на будочках для исповеди, ищу кого-нибудь, кого не знаю. На исповеди я всегда говорю одно и то же: «Я хамил мамочке и употреблял нехорошие слова, святой отец». Ни о чем по-настоящему плохом я им никогда не рассказываю. А сегодня придется.

Здесь темно; окошечко, которое он открывает, чтобы с тобой поговорить, зарешечено — он тебя не видит, но ведь наверняка узнает по голосу. Я, конечно, могу поменять выговор, недаром же я актер, но у него там есть шторка, он может из-за нее выглянуть, когда я буду уходить, если захочет.

Самым подходящим оказывается наш новый священник.

— Ну, Микки Доннелли, как жизнь? — спрашивает.

— Нормально, святой отец.

Он что, помнит имена всех в Ардойне?

— Ты как, пришел наконец со мной поболтать?

— Нет, святой отец, вернее… в смысле, я пришел исповедаться, — говорю и наклоняю голову.

— Хорошо, Микки, иди за мной.

Я еще и ответить не успел, а он уже поднимается по ступеням к алтарю. У меня сердце уходит в пятки, но я иду следом через дверь за алтарем, по коридору, обшитому блестящим темно-коричневым деревом. Пахнет лаком и старыми диванами. Половицы поскрипывают, как в страшных филимах. Отсюда уже не сбежишь. Он указывает мне на одну из комнат и закрывает за нами дверь. Садится в большое кресло из черного дерева, с резными ручками и красными бархатными подушками. Прямо деревянный трон.

— Ну, Микки, давай поговорим. Садись.

Он указывает на скамейку рядом с деревянным столиком. Бог, похоже, очень любит дерево. Ну, понятно: Иисус — плотник — дерево. Сообразил.

— Ну, что, ты готов исповедоваться? — спрашивает он.

— А мы разве не пойдем в исповедальню? — удивляюсь я.

— А я, знаешь ли, их не люблю. Проще сидеть вот так, лицом к лицу. Мне кажется, это очень старомодно — загонять людей в страшное темное место, как будто грех это такая вещь, от которой надо прятаться.

— Я так еще никогда не исповедовался, — говорю.

Глаза в пол. На него мне совсем смотреть не хочется. И так-то поди скажи. А когда он еще меня видит… Может, все-таки не надо?

— Ну, если тебе так проще, можешь повернуть стул к стене или закрыть глаза, — предлагает он.

Я поворачиваю стул и глаза закрываю тоже. Вдох-выдох. Роль я выучил назубок.

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Прошло… около двух месяцев… две недели после моей последней исповеди. Я иногда употреблял нехорошие слова, а еще я хамил мамочке.

— А ты раскаиваешься в том, что употреблял нехорошие слова?

— Да, святой отец. И я буду очень стараться больше никогда их не употреблять, — говорю, чтобы показать ему, что когда-то был хорошим мальчиком.

— А что насчет хамства?

— Нет, святой отец, я больше никогда не буду хамить. Я хороший мальчик, понимаете?

— А вот я боюсь, что будешь, Микки. Мы тут все не святые. Все мы иногда ошибаемся. Я тоже грешу, мне тоже приходится исповедоваться, — говорит он.

Меня чуть кондрашка не хватила.

— Правда?!

Разворачиваюсь, открываю глаза. Он улыбается. Я ему верю. Поворачиваюсь обратно и снова закрываю глаза.

— Давай скажем так: ты будешь очень стараться не хамить. А если все-таки что-то скажешь не так, постараешься загладить перед мамой свою вину. Ты ведь любишь маму?

— Да.

— И ты же не хочешь, чтобы она расстраивалась?

— Не хочу.

— Ну, вот и извинишься перед мамой — например, поможешь ей по дому. У нее и так жизнь нелегкая, теперь, без папы.

— Да, — говорю.

В чертовом Ардойне ничего не утаишь. Маме будет так неприятно, что он знает.

— Так твоя мама хотела, чтобы я об этом с тобой поговорил? — спрашивает он.

— Нет, то есть, в принципе, да, я в тот день плохо вел себя в церкви. Но я не виноват. Это приятель меня смешил.

— Значит, ты не виноват, виноват приятель?

Я по школе знаю, что такое никогда не проходит, даже если оно правда.

— Я тоже виноват! — восклицаю.

— Ну, вот уже лучше, а? И ведь совсем не так страшно говорить правду, верно? А тебе ведь, наверное, полегчало?

— Да.

Полегчало, потому что он меня не ругает. Я потер ладони, зажатые между ног, и поерзал на подушке.

— Что-нибудь еще, прежде чем я наложу на тебя епитимью?

— Да, святой отец, — киваю я, проглатывая штук десять карамелек, измазанных песком.

— Ты не спеши.

Тихо. И я открываю глаза. Вижу в окне перед собой свое отражение. Нахмуренные брови. Слюню пальцы, приглаживаю челку. Ниже моего лица пляшут буквы, наскакивают одна на другую, как в диснеевском мультике. Потом появляются две руки, пальцы тоже пляшут, распихивают буквы. Буквы с того плаката. Руки эти обхватывают мое лицо, зажимают рот.

Не позволю я этим буквам себя остановить. Я же дал слово. И я не хочу попасть в ад.

— Я совершил очень плохой поступок, святой отец, — бормочу.

— Продолжай.

— Не могу, святой отец, он совсем плохой.

Озираюсь, что делать, если меня вырвет.

— Уверен, не такой плохой, как ты думаешь.

— Плохой, святой отец. Очень-очень плохой.

— Ну, ты подумай. Похоже, ты пока не готов об этом говорить. Приходи в другой раз, когда захочешь, — говорит он.

Да-да, в другой раз.

Нет. Повторить все это я не смогу.

— Можно шепотом? — спрашиваю.

— Да, — отвечает он.

Пол скрежещет — трон подъезжает ближе.

— Я повел нашего щенка Киллера гулять, а маме не сказал. Пошел с ним на Флэкс-стрит, а мне этого не разрешают. А потом взорвалась бомба, он попал под «Сарацин», и его убило, и во всем этом виноват я.

Смотрю в окно, пытаясь разглядеть у себя за спиной его лицо, но не получается.

— Микки-Микки, — вздыхает он. — На самом деле, не ты в этом виноват.

— Но мне правда нельзя было с ним гулять без маминого разрешения, и мне нельзя было ходить туда, где взорвалась бомба.

Он неправ. Это я виноват.

— Ну хорошо, Микки. Ты нарушил запрет. Но все равно это был несчастный случай. Его ты не мог предвидеть. А твоя мама считает, что виноват ты?

Я бледнею, точно зомби. Умереть бы. Мне кажется, я уже умер. Умер, но чувства во мне остались. Очень неприятные чувства. Наверное, в аду именно так. Хочется сбежать.

— Микки, — доносится издалека. — Так что твоя мама? Ты ей не сказал… — догадывается он.

— Откуда вы знаете? От Бога? Я теперь попаду в ад? Правда? — говорю, а сердце так и бухает, и во рту вкус металла.

— Нет, Микки. Бог мне не сказал, и в ад ты не попадешь. Но знаешь, что ты должен сделать?

— Исповедаться.

— Ну, да, и это тоже, но… А что, как ты думаешь, будет, если ты скажешь маме, как все было?

— Она меня убьет. И не только она. Брат с сестрами тоже.

Потекли слезы. Они меня просто возненавидят. И не так, для вида. Всем сердцем и навеки. Как я ненавижу Папаню.

— Знаю, что тебе сейчас так кажется, но они тебя не убьют. Им тяжело будет услышать…

— Убьют. Вы их не знаете, святой отец, — выдавливаю я, едва разбирая собственные слова сквозь шум в ушах.

— Но, Микки, ты же знаешь, что у тебя не будет мира в душе, пока ты им не признаешься. Если хочешь, я тебе помогу, — говорит он и обнимает меня рукой за плечи.

— Нет, святой отец, я вас прошу, не заставляйте меня, — прошу я, поворачиваясь к нему. — Пожалуйста, не заставляйте меня им говорить. Они меня возненавидят. Они и так меня ненавидят.

— Кто — они, Микки?

— Все. Меня все ненавидят. А тогда будут еще сильнее. — Слезы не унять. — Девчонки все меня ненавидят, да мне и не разрешают с ними играть, и мальчишки все ненавидят, обзываются, дразнятся.

Реву, закрыв лицо руками.

— И как же они тебя обзывают?

— Не хочу повторять. Плохими словами.

— Мне ты можешь сказать все что угодно, — напоминает он.

— Нет, не могу.

Трясу головой, не отнимая ладоней.

— Когда я был маленьким, меня мальчишки тоже обзывали.

Я так и замер.

— Правда?

— Выкрикивали гадости — на улице, в школе, — говорит он.

Я пытаюсь перестать плакать и посмотреть на него.

— Вы это сейчас выдумали.

— Нет, это правда. — Он наклоняет голову. — И знаешь, как меня обзывали, Микки?

— Как?

— Меня обзывали голубым и педиком.

— Вас?!

Поверить не могу. Голос у него не как у голубого.

— Да.

— А почему?

— Потому что я был не таким, как они.

— И я тоже не такой.

— Это я вижу, — говорит он. — И в этом нет ничего плохого. Годы идут — становится легче.

— Потому что голос ломается и все такое?

— Отчасти и поэтому.

— Значит, только потому, что я люблю другие филимы, и актерскую игру, и…

— То есть ты любишь театр?

— Я видел один спектакль в гараже. — Вспоминаю Мартину, краснею. — И люблю смотреть филимы с великими актерами.

— Погоди-ка, — произносит он и выходит.

Смотрю в окно на зеленую траву и деревья. Красивые деревья. Они далеко, на склоне горы.

— Вот, держи, — говорит он, и дверь за ним со скрипом закрывается. Подает мне большую толстую книгу. — Актеры театра и кино.

Беру книгу. На вид она очень взрослая, но, если я изображу благодарность, он, может, меня простит или назначит легкое наказание.

— Спасибо вам огромное, святой отец.

— Знаешь, Микки, похоже, нам многое надо обсудить. Вон сколько всего выплыло. А мне пора делать визиты по домам. Приходи еще, тогда и поговорим. Я вижу, что ты пока не готов рассказать маме про собаку.

— А можно мне прямо сейчас получить от Бога прощение, я ведь исповедался?

— Можно, Микки, но частью твоего покаяния будет вот что: подумай, не стоит ли сказать правду. И молись, чтобы Господь укрепил и наставил тебя.

— Хорошо, святой отец.

Бормочет молитвы. Я набираю полную грудь воздуха. За окном синее небо. Ни облачка. Вот такая у меня душа сейчас. Чистая. Безоблачная. Синяя. Синяя, потому что я мальчик. И больше никаких глупостей.

— Аминь, — говорит святой отец.

— Аминь, — повторяю.

Святой отец открывает мне дверь.

— Приходи еще раз в ближайшее время — поговорим снова.

Я киваю, проходя мимо него. Так и не расслышал, какую он наложил епитимью. Скажу десять «Аве Марий» или десять «Отче наш» по дороге домой. Сходил на исповедь — сдержал слово. А дома никому ни слова. Ни за что.

Спускаюсь по ступеням с алтаря, бегу по боковому нефу к дверям.

— Ты чего это бегаешь в храме, Майкл Доннелли? Ай-ай-ай, — вяжется ко мне какая-то старушенция. — Вот я ужо твоей маме скажу.

В Ардойне никогда ничего не спрячешь. Я ее знать не знаю, а она меня — да. Погодите-ка! Ведь кто-нибудь мог видеть меня на месте взрыва с Киллером. И разболтать.

Проверяю, не поджидают ли проты на выходе из церкви. Из автобуса пузырями выходит черный дым от горящих покрышек. Наши пляшут на тротуаре, размахивая шарфами — будто красными тряпками на быка, пытаются выманить протов с другого конца улицы. С Шэнкил-Роуд вылетают, скрежеща колесами, два джипа, наши бегут к заграждению на Флэкс-Стрит. Я — им наперерез, к центру Ардойна.

Девчонки перед стенкой выпендриваются перед мальчишками, которые складывают костер. Почему мальчишки никогда не поют? В Святом Кресте любить уроки пения считалось стыдно. Мальчишкам полагалось петь только на футбольных матчах.

Костер — в честь праздника Богоматери. В Ардойне все говорят «кстёр», но мистер Макманус нам объяснил, что правильно — «костер». Я один произношу правильно. Я раньше думал, что люди не любят только плохих. Тех, кто неправ. Оказывается, если ты прав, тебя тоже могут не любить.

Костер складывают на пустыре рядом со снесенными домами. Пустырь как раз обносят забором. Скоро здесь будут строить новые дома, но ИРА велела повременить со строительством, пока не устроят костер.

Мальчишки выстроили из дерева что-то вроде индейского вигвама. Наш Пэдди им говорит, что делать, и они делают. Этакий вождь. Домой он вообще не приходит, даже спит в вигваме. Говорит — на случай, если с других улиц придут воровать дрова для своих костров.

Поскольку я не хочу встречаться с Пэдди, мне не светит ничего сделать для костра, хотя в подготовке участвуют абсолютно все на свете. Ну и ладно. Великая радость — носиться по улицам, собирать грязные палки и всякий мусор в полуразвалившуюся тачку, спертую со стройки, — и все ради того, чтобы посидеть с мальчишками в дурацком вонючем вигваме у костра?

Эх, Киллера бы сюда. Я по нему скучаю. И по Мэгги тоже. Но я боюсь, что она телепатически прочтет, что случилось с Киллером, а потому прячусь от нее. Я думал о том, чтобы все сказать Ма, — как мне святой отец посоветовал — но ничего не выходит.

Пэдди разговаривает с парнями, уходит с ними по проулку. Двое остались на страже. Я бегу через пустырь, потом — зигзагами, через стройку — к проулку и прячусь за бочками. Смотрю оттуда на Пэдди и больших парней. Как они ходят, стоят, смеются, сплевывают, курят. Ничем на меня не похоже. Да и не хочу я таким быть. А Пэдди хуже всех. С тех пор как взорвалась бомба, мы с ним все время до секундочки провели в разных мирах. После Киллера. Но я за ним слежу. Не знаю, заметил ли он, что там, на месте взрыва, со мной был Киллер. Я все надеялся, что пойму, если буду долго на него глядеть.

— Ты чего делаешь, Микки? — Знакомый голос из-за спины.

— Ох, Мелкая, да ты меня до полусмерти перепугала! — восклицаю, обернувшись.

— А ты чего за бочки спрятался? — спрашивает она.

— Ничего я не спрятался, — говорю. — Просто шнурок завязывал.

— А вот и нет. Я за тобой следила.

— И давно?

— Я за тобой и на Яичном поле следила. Что ты там делал?

Следила она за мной, чтоб ее!

— Так, играл, — говорю.

А в голове точно молоток стучит.

— А игра была про Киллера? — спрашивает.

Прислоняюсь к стене. Откуда она знает? Откуда… Телепатия! Я так и знал. Бросаю на нее быстрый взгляд. Она читает мои мысли!

Думай о кирпичной стене. В фильме «Деревня проклятых» так защищались от этих жутких детишек.

— Ты от меня что-то скрываешь, — говорит Мэгги.

Думай о кирпичной стене. Думай о кирпичной стене. Нужно сматываться. Импровизируй.

— Да, я от тебя скрываю, что не хочу больше с тобой играть. Ты слишком маленькая. А я уже взрослый. Пойду в настоящую школу. А ты малявка, — говорю я. — Мы с тобой теперь не друзья.

Она замерла. Застыла, будто кукла в Мартинином спектакле. Таращится на меня безумными глазами, прямо как эти детишки из филима. Пробует телепатировать. Пробиться сквозь стену.

— Поэтому я и прячусь. Прячусь от тебя. Не хотелось говорить тебе это в лицо. Однако вот. Теперь ты все знаешь. А теперь иди отсюда, оставь меня в покое и перестань за мной таскаться, как ненормальная.

Убегаю. Через лабиринт новых улиц, где меня никто не знает. Бегу, пока при каждом вдохе в груди не начинает резать, как ножом. Убил бы тебя, Микки Доннелли. Убил бы прямо на месте.

— Ты что, мать твою, тут делаешь?! — орет Пэдди, роняет крышку и пинает заднюю стенку.

Запускает руку в конуру Киллера, вытаскивает меня за футболку. Я слышу, как трещит ткань.

— Мою лучшую футболку порвешь! Я маме скажу! — ору я на него. — Ай-й-й-йя! — Он тянет меня наружу, ноги скребут по дереву. — Больно!

Он наклоняется к моему лицу. Я не отвожу глаз. Ненавижу его. Как и Папаню. И плевать, видел он меня с Киллером, или нет. Если что, ему еще хуже моего придется.

— Ты чего здесь делаешь? — спрашивает.

— Ничего, — отвечаю.

— Ты совсем, блин, больной на голову?

— Сам больной, — говорю.

— Трогал что-нибудь?

— Нет.

Он смотрит мимо меня, внутрь конуры.

— Чтобы больше сюда не совался. Увижу здесь — кулак в глотку вобью.

И надавливает кулаком мне на щеку.

Я дергаю головой в сторону.

— Пусти.

Тяну его за руку.

— И чтобы ни слова о том, что было, понял? — Тычет мне пальцем в лицо. — Люди за это сесть могут. Или погибнуть.

Отлично. Значит, если что, я могу его шантажировать. Он за это еще поплатится. О Киллере — ни слова. Видимо, не видел. Сила на моей стороне.

— Тебя могут убить, Микки. Если рот откроешь. Понял меня? Ты, сопляк безмозглый. И с нашей улицы — никуда. Увижу тебя еще раз в тех местах — сам урою.

Да он-то, козел вонючий, тут вообще при чем? Так он меня и заставил! Он и не узнает никогда, где я был и что делал. Вот я ему покажу. Может, я вообще вступлю в ИРА, окажусь лучше, чем он, и стану его начальником.

Выпустил. Вижу на земле его сумку. Иду к дверям кухни. Он поднимает сумку, расстегивает молнию.

— Вали отсюда, Микки! — Указывает на кухню. — Я не шучу.

— Ты мне не Папаня! — ору я и мчусь как подорванный через дом и на улицу.

Выбрасываю увядшие одуванчики и кладу свежие рядом с распятием на могиле Киллера. Выглядят они красиво. Раз нельзя в конуру, посижу здесь. Я знаю, что мне не разрешают ходить на Яичное поле, но вокруг вроде бы никого нет. Нюхальщики клея пасутся на старой фабрике, а по полю не разгуливают.

Одних цветов недостаточно, я еще поймаю пчелу и посажу в стеклянную банку из-под джема — пусть Киллер смотрит, как она летает по кругу. Будто у него есть своя золотая рыбка.

Макушке щекотно. Какое-то ползучее насекомое. Подскакиваю, стряхиваю его. Не хватало, чтобы эта мелкая тварь залезла мне в ухо. Про это как подумаешь — сразу мурашки по коже. Был у нас на улице один парень, так ему в ухо залезла уховертка. Отложила там яйца, из них вылупились детеныши и сожрали ему мозг. Он теперь в Пурдисберне, в дурдоме. Факт!

Сажусь на траву рядом с бежево-коричневыми цветочками-медоносами. На вид никакие, но пчелы их любят. Несколько цветочков кладу в банку, чтобы пчеле было чем питаться. Я пчелу обижать не собираюсь. Буду о ней заботиться. Уже проковырял в крышке дырку ножом, чтобы ей было чем дышать.

Пчел вокруг море. Смотрю на одну, большую и толстую, которая перелетает с цветка на цветок. Поняла, что я ее заметил, поэтому я отвернулся — мне, мол, до тебя никакого дела. Ты только сядь вон туда. Банку я держу от себя подальше, на случай, если промахнусь. Главное, чтобы не укусила. Джимми Карвил рассказывал, что его один раз укусила пчела и у него распухла башка. Пришлось делать операцию, а то голова бы лопнула. Факт!

Бросок. Поймал ее в банку. Пчела громко жужжит, совсем офонарела. Аккуратно подсовываю под банку крышку, поднимаю, быстро завинчиваю крышку. Когда здоровенная пчела ударяется о стекло, банка вздрагивает. Однажды один парень ходил у нас по улице с банкой, в которой сидело шесть пчел. Вблизи шесть пчел в стеклянной банке жужжали так, что меня замутило. Было ясно, как их злит, что они в ловушке, что им там тесно вместе. Было понятно: рано или поздно они друг друга поубивают.

Ставлю банку рядом с распятием, раскладываю вокруг одуванчики.

— Ну вот, Киллер. Хорошо, да? — Он не отвечает. — Будет тебе компания, пока меня нет. Давай ее как-нибудь назовем. Пчела Билли? — Нет, Билли нельзя, только протов зовут Билли. — Подумаем, ладно?

Срываю травинку. Острые края. Как у меча. Вот если бы я был супер-героем, это было бы мое оружие. И никто бы этого не знал. «К бою!» говорил бы я. Злодеи бы смеялись, когда я ее вытаскивал. А я бы смотрел, как у них вытягиваются физиономии, когда травинка превращается в мой специальный меч, которым можно рассечь что угодно. Впрочем, мечами уже давно никто не пользуется. Пользуются огнестрельным оружием. Я мог бы вступить в ИРА и научиться стрелять.

Интересно, может, и нашего Пэдди обучают в каком-нибудь тайном специальном лагере в Армаге? Если я вступлю в ИРА, я смогу пойти в их тир и пострелять в картонных бритов. Мне очень понравится. И получаться будет хорошо. Некоторые вещи про себя знаешь заранее.

Живи я в Америке, мне бы даже не пришлось для этого вступать в ИРА. Я просто пошел бы на ярмарку, как в филимах. В Америке все есть. Вы только представьте. Заплатил в тире — и стреляй себе, сколько влезет.

Когда я приеду в Америку, я пойду работать на ярмарку, чтобы можно было стрелять по ночам, когда посетители уйдут. Я здорово наловчусь, и владелец тира скажет:

— Эй, Микки, никогда я еще не видел, чтобы кто так метко стрелял — провалиться мне на этом месте! Сколько живу, ни разочка не видел. Опа-на, здорово!

А потом он приведет специального мужика, чтобы тот посмотрел, как я стреляю. И мужик скажет:

— Хочу включить тебя в состав олимпийской сборной.

А я скажу:

— Да без проблем, мистер, только я буду стрелять не за Америку, а за Ирландию.

А он скажет:

— Ну и ладно, нельзя же, чтобы такой талант пропадал, а кроме того, мы очень любим ирландцев, так их и растак.

И я завоюю для Ирландии первую золотую олимпийскую медаль. Про меня снимут филим. Особенно, если я в последний момент упаду без сознания, потому что на самом деле смертельно болен. Всем страшно понравится филим про мальчика — олимпийского чемпиона, который болел раком и умер, когда всадил последнюю победную пулю прямо в сердце картонному человечку.

Когда я попаду в Америку.

— Ой, прости, Киллер, опять я ворон считаю. Я скоро опять приду. Я люблю тебя. Аминь.

Встаю, иду в сторону старой фабрики. Раньше я думал, что на яичной фабрике куча куриц и все они несут яйца, но потом мне кто-то сказал, что яйца сюда привозят, а на фабрике их просто упаковывают в коробки. Но как вы привезете яйца на яичную фабрику, кроме как уже в коробках? Готовый сюжет для «Загадочного мира» Артура Кларка.

Иду к дыре в стене фабрики — раньше там было окно. Через дыру можно заглянуть внутрь. Мне и на Яичное-то ходить не разрешают, а в здание старой фабрики — вообще ни под каким видом. Залезаю внутрь, спотыкаюсь на кирпичах. Воняет разломанной стеной, мочой и клеем.

Шум. Замираю. Призрак? Я слышал, что тут водятся привидения. Пробираюсь чуть дальше в помещение, по обломкам упавшего потолка — прямо как персонаж филима, которому хочется крикнуть: «Не лезь туда!» В задней стене пробита дыра. Через нее видно далеко вперед. Вообще-то там темно, но с крыши попадали некоторые куски шифера, сквозь них полосками падает свет — такой же, какой прорывается через облака на церковных картинах с изображением Небес.

Клей нюхают. По запаху понял. Три тени на сломанной стене приобретают форму. Две девчонки и парень. Парень и девчонка в короткой пышной юбке целуются. У другой девчонки на лице полиэтиленовый пакет. Даже через него воняет омерзительно. Наверное, от нюханья с тобой происходит что-то совершенно замечательное, иначе зачем это терпеть? Про нюхальщиков говорят, что они идиоты, но их это не останавливает. Наверное, когда ты понюхал клея, тебе уже все равно, как тебя обзывают.

Та, что с мешком, передает его той, что в юбке. Вот уж не думал, что нюхальщики будут чем-то друг с другом делиться. Может, они на самом-то деле хорошие. И про них говорят неправду. Парень опускает ладонь на попу той, что в юбке, и елозит там вверх-вниз. Она запускает руку между его ног и начинает там тереть. Мне нравится подглядывать. Тем более что они ничего не знают. Чувствую, как делается тесно между ног, в том месте, про которое я все время забываю, между животом и хвостиком. Там будто медленно бьется пульс, и хвостик подпрыгивает.

Вертолеты. Низко летят, шумно. В них есть такие специальные приборы, с помощью которых тебя могут увидеть сквозь стену, потому что твое тело излучает тепло, я это видел в «Мир завтра». Хочется подглядывать дальше, но страшно, что меня обнаружат с бритского вертолета. Я же не должен здесь быть, они могут приземлиться и арестовать меня. На цыпочках отхожу, вылезаю через пустое окно на тропинку.

Шагаю через Яичное поле, вертолеты гудят в небе, шпионят. В Ардойне за тобой постоянно кто-то следит. Ну, по крайней мере понятно, что с фабрики я ушел и ничего плохого не делаю. Они улетают над Джамайка-стрит.

Иду по полю в сторону Брэй. Вспоминаю тот день, когда мы ходили туда с Папаней. Папаня, я и Киллер. Из троих я один остался.

Слышу голос, оборачиваюсь. Тереза Макалистер. Она больная на голову. Ее никто не любит. Я и подавно. Она живет в дальнем конце нашей улицы, а мы с тамошними не водимся. На ней короткая пышная юбка, вроде как у девчонки, нюхавшей клей. Не вроде — в точности такая же. Тереза Макалистер и есть нюхальщица клея в юбке, которую лапал парень-нюхальщик. Вот я теперь всем расскажу. Парням. Пойду и расскажу. Может, ко мне тогда лучше будут относиться. Хотя мне наплевать.

— Привет, Микки, чего делаешь? — спрашивает.

— Ничего, — отвечаю, пиная травинки.

— Иди, посидим вместе, — говорит она и садится на бугорок. Там может быть мертвый пес.

Больше мне играть не с кем, а сейчас никто не видит. Я никому не скажу, что играл с ней. Сажусь рядом, но не на бугорок. Она сползает ко мне поближе.

— Хочешь? — спрашивает, протягивая мне мешок с клеем.

— Я этим не занимаюсь, — говорю, потирая колени руками.

— А чего?

— Не нравится.

— Спорим, ты никогда не пробовал.

— А вот и пробовал, — говорю.

— Докажи. — Пихает мешок мне в руки.

Теперь не выкрутиться. Не могу же я позволить, чтобы она оказалась храбрее меня, она же девчонка.

— Ладно, давай. — Пытаюсь, чтобы голос звучал, как у заправского нюхальщика. — Только ты первая, — говорю и отдаю ей мешок обратно, чтобы посмотреть, как надо.

Она хватает мешок за верхнюю часть и протаскивает ручки через кулак — как фокусник носовой платок. Разжимает кулак, накрывает нос и рот мешком, вдыхает, а второй рукой выталкивает из мешка воздух. Вонь страшная. Передает мне.

— А что от этого будет? — спрашиваю.

— Говорила ж: никогда не пробовал.

— Просто очень давно, — отвечаю.

— Голова закружится, улетишь отсюда, далеко-далеко. — Она смеется, откидывается назад, на бугорок. — Попробуй, не пожалеешь. — Передает мне мешок.

Мне хочется отсюда. Далеко-далеко. И еще, если я научусь, может, мне удастся подружиться с крутыми парнями в Святом Габриэле. Опускаю мешок на лицо, задерживаю дыхание. Подталкиваю мешок ко рту, вдыхаю немножко.

— Говорил же, что пробовал.

Передаю ей мешок обратно.

— Подойди-ка, помоги мне встать.

Лежа она выглядит даже толще, чем обычно. Подползаю. Голова кружится. У-у-у. Пытаюсь поднять эту тушу. Да, ну она и тяжеленная! Богом клянусь, что целая тонна. Две тонны Тесси из Тенесси. Толстякам лучше не ложиться, они от этого кажутся еще жирнее, а потом пойди их подними. Смеюсь.

— Ты чего ржешь?

И сама смеется.

В голове стучит. Она тяжелая. И одновременно легкая, и кружится. Смешно.

— Ты мне тоже помоги, — говорю.

— Помогаю.

Тяну всем своим весом, но Тереза ни с места. От усилий голова кружится еще больше, все плывет. Бросаю это дело, и тут она резко дергает меня вниз, прямо на себя. Вытягиваю руки, чтобы не треснуться головой, и они попадают ей на сиськи.

— Да блин горелый! — ору я.

Совсем обалдела. Обхватила меня руками, крепко-крепко. Первый раз потрогал сиськи. Она все хохочет. Я остаюсь, где есть. Сжимаю их немножко. Она хочет со мной потискаться. Но я еще никогда такого не пробовал. Поцелуйчики — это да. Но если она позволяет мальчишкам себя гладить, поцелуйчиками не отделаешься.

Мне она не нравится. В смысле, моей подружкой она никогда не будет. Ни за что! Но если я сейчас уйду, она раззвонит, что я отказался ее тискать. Девчонку полагается тискать, даже если она страхолюдина: не потискал — значит, ты полный козел. Но если я потом скажу, что тискался с Терезой Макалистер, все будут надо мной прикалываться, потому что она тупая страхолюдина. Куда ни кинь, везде клин. С другой стороны, разберусь хотя бы, как это делается.

— У тебя есть подружка? — спрашивает.

— Да.

— А вот и нет. Кто?

— Джеки О’Халлоран.

— Кто такая?

— Я с ней на дискотеке на Фолс познакомился.

Откуда ей знать, что это моя бывшая учительница миссис О’Халлоран: в нашу школу ходили только мальчишки.

— А как это ты попал аж на Фолс? — спрашивает.

— Меня папа отвез.

— Во врать-то!

Ну, соврал. И думал, что она мне поверит.

— Короче, в Ардойне у тебя подружки нет? — не отстает Тереза.

Это как понимать: можно, чтобы у тебя было две подружки, если они живут в разных местах? Лежа сверху, никак не получается отвести от нее лицо. Она, кстати, не такая страшная, как я всегда думал. В смысле, если бы это была не Тереза Макалистер. Если бы я с ней не был знаком, то решил бы, что с виду она ничего. И, похоже, я ей нравлюсь. Я еще никогда никому не нравился.

Опускаю руку ей на ногу. Решил, раз так, попробовать как можно больше разных вещей. Я сейчас могу делать все, что хочу, потому что это ж Тереза. Она молчит. Я провожу рукой по ее ноге, дотрагиваюсь до ее попы.

— Отстань, блин!

Отталкивает меня со смехом. Я корчу гримасу — это, мол, была шутка. Она хохочет еще громче.

— Вон, смотри туда.

Указываю пальцем. Она смотрит, а я снова кладу руку ей на попу.

— Отстань! — взвизгивает она и хохочет.

Я отдергиваю руку и изображаю на лице: «Что это было? Что тут случилось?» Ей от этого ужасно смешно. Смотрю, не идет ли кто. Я, конечно, собираюсь сделать очень плохую вещь, но будет еще хуже, если меня застукают за этим делом с больной на голову.

— Кто-то идет, — говорит она.

— Где? — Начинаю в панике озираться. Она хватается за моего дружка. — Ты чего? — Подскакиваю и начинаю качаться.

Она хохочет как сумасшедшая. Ей от всего смешно. Интересно, она хоть иногда перестает смеяться? Голова кружится. В ней стучит молот. Что я делаю? Киллер. Я же пришел сюда ради Киллера. А что теперь? Это клей. Это все клей. Я же хороший мальчик.

Шатаясь, бреду прочь. Слышу ее шаги сзади. Оборачиваюсь. Она бежит следом. Решила, что это игра.

— Иди на фиг!

Перехожу поле. По дороге голова проясняется, теперь можно и бежать — вдоль холма Брэй, мимо сожженной угнанной машины. Какие-то мальчишки катятся вниз по склону, вместо санок у них крышка от капота. Они никогда не возьмут меня в игру. А Тереза того и гляди догонит и опять привяжется.

Как я мог это сделать? Что на меня нашло? Пусть только попробует кому-нибудь сказать, что я ее тискал, — убью на месте. Скажу, что она просто врет. Да и кто ей поверит?

Я ее, конечно, потискал, но. В трусы ей я не залезал. И все же. Я трогал девчонку за попу. Рассказать бы про это парням. Они решат, что я такой же, как они. А вот про то, что я нюхал клей, я никому не скажу. А то меня тоже объявят больным на голову.

Смотрю с угла улицы, как Мелкая играет с другими девчонками. Как мне самому хочется с ней поиграть! А она по мне даже не скучает. Я, признаться, думал, что она попробует со мной помириться. Я дважды выходил из-за угла, чтобы она видела, что я здесь. Я уверен, что теперь уже могу ей все рассказать про Киллера. Я ей могу доверять. Мы — лучшие друзья. Особенные брат с сестрой. Я телепатирую: «Подойди сюда, Мэгги. Прости меня». Не работает. Неужели я все испортил? И дар утрачен навеки?

Выхожу из-за угла, громко кашляю. Она смотрит на меня. Я отвожу глаза. Теперь она точно знает, что я попросил ее подойти. Но не подходит. Ну и ладно. Пинаю стенку. Пробегаю прямо сквозь стайку девчонок, глядя прямо перед собой — пусть видят, что мне на них совершенно наплевать. Так-то! Прямо в дом. Слышу, на кухне возится Ма. Видимо, у нее на работе перерыв.

— Мамуля! — кричу я. — Твой любимый сын пришел!

Тут у меня отваливается челюсть — на кухне сидит дядька, на голове у него полиэтиленовый пакет, а по лбу сбегают две темные струйки.

— Ты теперь еще и парикмахер, мам? — спрашиваю.

— Да, сынок, не волнуйся, — говорит она.

Сколько же у нашей Ма разных работ?

— Как жизнь, Микки? — спрашивает дядька.

Откуда он знает мое имя?

— Нормально, — отвечаю.

А, это же Давно Пропавший Дядя Томми, который из ИРА. Он бороду сбрил.

— Ну, давай, иди на улицу, — говорит Ма и подталкивает меня.

Отрывается отдела, берет с камина кошелек.

— Мамуль, я не хочу больше играть на улице.

— Вот тебе десять пенсов. Иди купи себе конфет, — предлагает Ма.

Я, кажется, впервые в жизни не хочу кулек сладостей за десять пенсов.

— А можно я здесь останусь? — спрашиваю.

— Микки, ступай, не испытывай мое терпение, — говорит Ма.

Я топаю ногой.

— Да чтоб тебя!

Она хватает меня и пытается выпихнуть из комнаты, но я упираюсь ногами в ковер. Вытолкнув меня за входную дверь, она ее запирает.

— В гробу я видел этот паршивый дом! — ору я в щель для писем.

Я хочу, чтобы рядом был Киллер. Слышу, как девчонки поют какую-то дурацкую песенку. Слышу, как орут мальчишки — они все еще складывают этот огромный дурацкий костер. Пинаю входную дверь, бегу прочь. Вернусь — меня точно прикончат. Хотя мамы вечером не будет дома. Ее, блин, в последнее время вообще дома не бывает. Все работает. Папаня — сука. Это он во всем виноват. Если еще когда-нибудь увижу его, точно убью. И помогай мне Боже.

— Микки, сынок, тебе это правда не за труд будет? — говорит Минни-Ростовщица.

— Да вы не терзайтесь, миссис Малоуни, — отвечаю, как настоящий американец.

— Не терзайтесь? — Они хихикает в кулак. Зуб даю, что в кулаке у нее платочек, а сама она — красотка-южанка из Теннесси. Поворачиваюсь влево и щелкаю каблуками, как боец из армии конфедератов.

— Не сюда, — хихикает она. — Чтоб мясо купить, нужно в магазин в том конце улицы.

Мне туда ходить не разрешают, но говорить ей теперь об этом поздно — я уже доиграл спектакль до середины. Поворачиваюсь на каблуках, как Майкл Джексон, и топаю в тот конец улицы.

— И обязательно скажи ему, что у тебя пятерка.

Старый Сэмми славится тем, что всех хочет обжулить. Один из его трюков — сделать вид, что вы ему дали фунт, хотя на самом деле дали пятерку.

Отдаю Минни честь. Она хихикает, а я уношусь прочь — «бип-бип», прямо как Дорожный бегун из мультика.

«Не терзайся, подруга» — это Риццо говорит Сэнди в «Бриолине». Я очень люблю «Бриолин». У нас раньше была пиратская копия. На «Бетамаксе», который Папаня продал в прошлом году. А до того я все время смотрел «Бриолин». Мне больше всех нравится Риццо. Она ужасно смешная и поет две самых лучших песни — «Сандра Ди» (я ничего смешнее в жизни не слышал) и «Я вообще-то могу и похуже» (я в жизни не слышал ничего грустнее). Сколько ни смотрел, каждый раз над ней плакал. А еще над каждым эпизодом «Домика в прерии», «Маленького бродяги», а иногда и «Флиппера».

Дохожу туда, где начинаются новые дома, прохожу мимо дома Мартины. Заглядываю в окно, но ее не вижу.

— Пошел прочь! — орет Мартинина мама.

А я и не заметил, что она сидит на диване. Решит, что я вообще невоспитанный. Быстро ухожу.

Иду мимо девчонок, которые играют все вместе, гадина-Бридж, как всегда, верховодит. Мартина прислонилась к ограде на задах новой улицы Джамайка-Корт. Это единственное из названий новых улиц, которые я знаю. Заметила меня. Как она поняла, что нужно посмотреть в эту сторону? Видимо, мы как-то с ней связаны. Возможно, между нами образуется телепатическая связь. Улыбаюсь, машу рукой. Мартина проверяет, где там Бридж, потом смотрит на меня и тоже улыбается.

Так, теперь не испорти все, Микки. Покажи ей, какой ты крутой. Иду вразвалочку, будто заранее отрепетировал. Как настоящий актер. Существует только два крутых способа ходить по улице — вразвалочку или бегом. Бегом круто, потому что если ты бежишь, значит, у тебя какое-то важное дело или ты во что-то вляпался. И то, и другое — круто. А вразвалочку круто, потому что это значит: нет никакого такого места, куда тебе стоило бы спешить, а еще ты ничего не боишься и убегать тебе не от кого. А вот просто ходить — это совсем не круто. Просто самая некрутая вещь на свете. Вот теперь я понял, что значит «изображать крутого». Изображать — значит играть. Это главное. Я теперь всегда буду крутым.

Вижу, что в проулке сидит на стене наша Моль с подружками, курит.

— А я видел, что ты куришь! — кричу я и грожу ей пальцем.

— Ха, а я видела, что ты ходишь, как Джон Уэйн! — парирует она.

Ее подружки хохочут.

Я терпеть не могу Джона Уэйна. Папаня, когда напьется, превращается в его дурную копию. Нет уж, актерскую игру лучше оставить профессионалам — вроде меня.

— Скорее, как Джон Траволта. — Изображаю я походку из «Лихорадки субботнего вечера».

Девчонки просто писают кипятком. Я их герой.

Моль подбегает ко мне.

— Ты куда идешь?

— В магазин, для Минни, — отвечаю. — А на самом деле — для мамы.

Она прищуривает глаза.

— Не торчи там слишком долго. Купил, что надо, — и назад.

— Ладно, — говорю и повторяю Джона Траволту на бис, для нее и приятельниц.

— Идет, будто в штаны наложил! — орет Моль, и ее приятельницы дружно гогочут, скрестив ноги и подложив руки под попы. Выпендрежницы. Хотят, чтобы все на них смотрели. Я иду дальше.

— А я твои грязные трусы видела! — орет Моль.

Конечно, видела. Она стирает их руками в раковине на кухне. Повыделываться решила перед подруженциями. Нельзя, чтобы она взяла верх, хотя…

— А ты знаешь, что Ма сделала из твоих старых трусов тряпку?! — выкрикиваю я и убегаю.

В конце Джамайка-стрит проверяю, не бежит ли Моль следом. Заодно проверяю, не потерял ли пятерку. Вот вырасту, в один прекрасный день будет у меня собственная пятерка, и я всю ее потрачу на сладкое.

Проверяю, нет ли на Алайанс-стрит протов или хулиганов, подхожу к ограждению из рифленого железа. Там есть крошечная дверка, которая ведет к протам. Пользоваться ею не разрешают. Войдешь — убьют. Эти штуки теперь называют «мирными линиями» — просто животик надорвешь, потому что именно сюда люди приходят убивать друг друга.

Магазин старого Сэмми совсем рядом с этой самой линией. Выкрашен черной краской. Дверь обита металлическими пластинами. Тоже выкрашена черной краской. Окна прочные, в стекле проволока — чтобы осколки не разлетались во все стороны. Ого, стекло тоже черного цвета. Похоже на ворота в ад.

— Как жизнь? — спрашиваю я, не показывая Сэмми, что терпеть его не могу.

— Приветик, как там твоя Ма? — говорит он, как раз именно это и показывая.

Я здесь бывал только с ней вместе.

— Нормально, — отвечаю.

Миссис Малоуни попросила меня передать Сэмми записку. Можно подумать, я бы на словах не запомнил. Она что думает, мне три года? Так. Шесть крупных картофелин. Это просто. Встаю на колени, ощупываю мешок с картошкой. Достаю самые крупные. Мне их даже двумя ладонями не обхватить. Сам бы он никогда ей не положил такие крупные. Складываю их в прозрачный пакет, они лежат возле кассы. Можно несколько спереть. И что с ними потом делать? Соображай, Микки!

Пять секунд, а потом стреляем… мясной пирог… 4. Яйца, есть. 3. «Фэйри» для мытья посуды, так. 2. Горох, понятное дело. 1. Мясной пирог. Дошли до нуля! Есть! Спасение. Я сегодня не умру. Опустите лазерные пушки, парни. Давайте, пальцы с курков.

Прокладки. ПРОКЛАДКИ! Этого парни никогда не покупают. Именно поэтому она и попросила меня передать Сэмми записку. Ну, и как я ее теперь передам? Почему я не сделал так, как мне сказали? Ма правильно говорит, что я никогда не слушаю.

— Ты чего там ищешь?! — рявкает Сэмми.

— Ничего, — говорю я и страшно краснею.

— Как знаешь.

Входит, прихрамывая, какой-то дядька, за ним кто-то еще. Я прячусь в уголке на полу, перекладываю картофелины туда-сюда.

— Парень, да чтоб тебя, ты чего там шаришься?! — снова рявкает Сэмми.

Придется сказать. Но очень уж стыдно. В отплату я стягиваю у него несколько пакетов. Подхожу к кассе, вынимаю записку, показываю, что…

— Прокладки? — Он плюет на пол, растирает подошвой.

Киваю, и будто огромный кулак сжимает мне желудок. Он достает из-под прилавка палку, лезет на верхнюю полку у себя за спиной, подцепляет коробку, стаскивает вниз. Вместо того, чтобы сразу положить прокладки в пакет — так бы он поступил, если бы к нему пришла Ма, — он выкладывает их на прилавок и смотрит на дядьку, который только что вошел. Эта сволочь заставляет меня расплачиваться за то, что я не позволил ему себе помочь. Знаю я людей. Все они гады.

Тут я наконец разглядел, кто стоит за дядькой. Шлюхован. И смотрит, как меня тут крючит. Видимо, это его папаня. Ему уже сто лет как оприходовали коленки и выгнали отсюда. Видимо, разрешили вернуться, если нет — ему крышка.

Покраснев до кончиков ушей, кладу на прилавок пятерку. Сэмми набирает сдачу из кассы, ухмыляясь.

— Кстати, это пятерка, — говорю.

Ха! Я все-таки взял над ним верх!

Он смотрит на меня так, будто сейчас перережет мне горло, и хлопает сдачу на прилавок. Я пронзаю его убийственным взглядом, забираю записку и ухожу.

В зале стоит, согнувшись пополам, солдат, я протискиваюсь мимо. Один из пакетов зацепляется за его винтовку.

— Отцепился, малый! Чё, хочешь посмотреть на винтарь поближе? — спрашивает солдат.

«Винтарь» — вот смешно-то.

— Ты такие раньше видел? Может, у себя дома?

Явно новенький, потому что обычно такие вопросы задают только наедине — хотят, чтобы ты настучал на своего папаню. Сзади подходит Шлюхован. Он теперь может наплести ИРА, что я предатель, потому что со мной говорил брит. Или нажаловаться в Центр чрезвычайных ситуаций. Это такой наш местный полицейский участок, к настоящим копам мы не ходим, потому что они все проты.

— А шли бы вы отсюда куда подальше, — говорю я, пронзая его убийственным взглядом, чтобы все видели, что я не предатель.

В кондитерском — он через две двери по той же улице — стоит, согнувшись пополам, еще один брит. Почему их тут только двое? Они никогда так не ходят. Явно новенькие. Надо бы, конечно, подождать, пока Минни даст мне какой-нибудь мелочи и уже тогда идти в магазин, но уж очень хочется сладкого. Гммм… пару конфеток. Возьму парочку — она и не заметит.

— А Доннелли покупает затычки для писек! — орет Шлюхован.

Оборачиваюсь — он ржет. Как он может так меня опускать на глазах у брита? Это нечестно. Я сам пойду на него нажалуюсь в Центр чрезвычайных ситуаций!

Его папаня выходит из магазина, и они вместе идут через дорогу в сторону нашей улицы. Я, пожалуй, тут немножко поваландаюсь, на случай, если он пересказал своему папане, как я обозвал его Ма, — в прошлый раз, когда мы подрались. Может, они притаились за углом и поджидают меня.

Пихаю дверь в магазин, над ней звонит колокольчик; прохожу мимо второго брита.

— Чем могу служить? — спрашивает кондитерщик, выходя из подсобки; на меня не смотрит, следит за бритом в своем магазине.

— Мятный леденец и два «Блэк-Джека», пожалуйста, — говорю.

— А, еще и «пожалуйста»! — Он ухмыляется.

Кладу на прилавок три пенса, беру конфеты, лежащие поверх газет, выхожу. Сдираю обертку с «Блэк-Джека», засовываю его в рот. Кондитерщик выходит следом за мной — ставить решетки на окна. Значит, опять будут протесты. А он-то откуда знает? Озираюсь. Нужно сматывать отсюда.

Выхожу в конец нашей улицы — там парни играют в футбол. Шлюхован орет, расталкивает тех, кто поменьше; его папаня уже свинтил. Может, дожидается меня где-нибудь. Поворачиваю направо, в проулок вдоль нашей улицы.

Выстрелы. Слышу топот бегущих ног. Оборачиваюсь. По проулку бежит в мою сторону какой-то дядька. Я утыкаюсь лицом в заднюю стену ближайшего дома. Опускаю голову. Не смотри. Топот проносится мимо. Смотрю вправо — он бежит в конец нашей улицы. Перепрыгивает через чью-то заднюю калитку. Смотрю влево — поперек улицы лежит один из солдат-новичков. Голова в луже крови. Интересно, которого из них убили?

В мою сторону бегут солдаты. Ускоряюсь — бежать не получается, покупки бьют по ногам. Тороплюсь, как могу. Не оглядываюсь.

— Малый! — крик из-за спины. — Постой, малый!

Останавливаюсь.

— Куда он побежал? — спрашивает меня какой-то брит.

— Это… вот сюда, — говорю, показывая на проход к Этна-Драйв. Актерское мастерство я не забыл. — Честное слово. — Хмурюсь, киваю.

Они бегут к проходу, я иду дальше.

Вот уж я расскажу Пердуну, что прямо у меня на глазах убили солдата! Ну, почти на глазах. А еще я помог ИРА. Он просто лопнет от зависти. Обычно-то он у нас участвует во всех этих делах. И Мартине, и всем остальным расскажу. Конечно, с Бридж, у которой папаня сидит, мне не сравниться, но все-таки.

Подхожу к нашей задней калитке, сквозь щели вижу какое-то движение. Прикладываю глаз, вижу Ма. Она во дворе… Что она там… это не Ма. Это какой-то дядька. Снимает балаклаву, заворачивает в нее что-то и отдает Пэдди, а тот кладет сверток в конуру Киллера. Оглядывается, я пригибаюсь. Дядька — тот самый, который никакой не мой дядя Томми.

— Ты где застрял, сынок? Я тут жду, мне ж надо ужин готовить, — выражает недовольство Минни.

— Там стреляли на улице, — говорю, хмуря брови. Минни выходит за дверь, озирается, щурясь и морщась одновременно. — Я видел убитого солдата. Наверняка сегодня в новостях покажут.

— Пресвятая Богородица, — бормочет Минни, хватаясь за сердце.

Я вслед за ней захожу в дом, ставлю покупки на пол в кухне.

— Господи, сынок, какой ужас, что ты попал в такую переделку. Если твоя мамочка узнает, что я тебя туда послала, уж мне и влетит!

Я сперва хотел сказать, что она тут ни при чем, но вместо этого делаю вид, что очень всполошился и испугался.

— Ой, да, миссис Малоуни, этот убитый солдат прямо передо мной лежал, просто ужас!

— Да ты что! — ахает она сипло.

— Честное слово. Я даже видел, как из-под него кровь текла на землю.

— Господи наш Иисусе. — Она крестится, прижимает ладони к сердцу и садится на диван.

Похоже, я немного перестарался.

— Вот сдача, — говорю я и выворачиваю карманы, чтобы она видела, что я ничего не утаил.

— Вот тебе, сынок, пятьдесят пенсов, только мамочке ничего не говори, ладно?

Да уж будьте уверены!

— Спасибо, миссис Малоуни.

Хватаю побыстрее, чтобы она не передумала. Положу в копилку, на побег в Америку.

Она идет вслед за мной к дверям.

— Скажи мамочке, что она на этой неделе недоплатила — пусть при первой возможности принесет остаток.

Погодите-ка. Мама не весь долг вернула? И сколько за ней еще?

— Миссис Малоуни, положите, пожалуйста, эти пятьдесят пенсов к другим деньгам. В счет маминого долга.

Она улыбается, берет меня обеими руками за щеки и нагибается, почти касаясь моего носа своим. С такого расстояния мне видны все морщинки у ее рта — похоже на кошачью попу.

— Мало тут таких, как ты, Микки Доннелли, — говорит она. — Надеюсь, твоя мамочка знает, какой у нее хороший сын.

Перебираюсь на Этна-Драйв, ухватившись одной рукой за стену и подтянувшись на другой. Навстречу идет девчонка. Мартина! Идет прямо на меня. Нужно ей что-то сказать. Первая наша встреча один на один во всей моей длинной печальной жизни.

Иду, пинаю по ходу дела осколок стекла. Поднимаю глаза — ого, ну надо же, это ты, что ли?

— Привет, Микки, — говорит она, и даже в ее обычном голосе слышна улыбка.

— Приветик! — говорю я, весь такой — круче некуда.

— Чего у тебя с головой?

Хмурюсь, приглаживаю челку. Под пальцы попадает порез. Но это ж было сто лет назад.

— Под бомбу подвернулся, — роняю я, поворачивая голову набок, чтобы она могла разглядеть. — Только не говори никому.

— Под ту, здоровущую? Ничего себе! Покажи-ка, — говорит она, точно бабочка машет крылышками, крылобабочка такая… Дотрагивается до шрама. Дотрагивается до меня.

Я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, будто мне очень больно.

— Прости, болит, да? — спрашивает она.

— Да не, ничего. — Я изображаю храбрость. — Можешь еще потрогать.

— Если б меня так поранило, я б ревела с утра до ночи, — говорит она, блестя голубыми глазами.

— А я тебя на той неделе видел в спектакле. Ты обалденно играешь! — выдаю я. Она улыбается. — Лучше всех на свете, честное слово!

— Да нет, ты чего. Вот Бридж действительно обалденно играет. — Смотрит на свои туфельки и белые гольфы.

— Вот и нет, ты ее в сто раз лучше, — говорю я, и Мартина улыбается еще шире. — В сто тысяч раз лучше, — добавляю, и она улыбается и вовсе во весь рот. — Я еще никогда не видел, чтобы кто-то так здорово играл на сцене. Тебя хоть в телевизоре показывай, а уж я-то в этом понимаю, потому что столько, сколько я, никто в Ардойне телевизор не смотрит.

И киваю утвердительно.

Мартина вся заливается краской. А я уже и раньше залился. Она просто ужасно застеснялась, даже не знает, куда глаза девать. А я и сам не знаю, потому что понял, что именно она сейчас чувствует. Мне не придумать, что сказать дальше, поэтому я еще раз дотрагиваюсь до шрама и испускаю еще один вдох типа «ох, как же мне больно».

— Что, здорово болит? — спрашивает она, доставая руку из кармана своего изумительного платья — в голубую клетку и с кружавчиками. Нежно, очень нежно касается моего лба. В проулке гомонят мальчишки. Мартина тоже их замечает.

— Давай сюда.

Срывается с места. Я бегу за ней по задам Хайфилдского клуба. Он как в клетке — ограда, зарешеченные ворота. Чтобы войти, надо позвонить. Теперь все клубы такие, потому что проты вечно в них врываются и устраивают стрельбу.

Мартина подошла к ограде. Стоит ко мне спиной, высматривает, что там с другой стороны.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Так, смотрю, не идет ли кто.

Видимо, боится, что Бридж увидит ее со мной. Проверяю со своей стороны — мальчишки свалили. Смотрим друг на друга. Опускаю глаза в землю.

— Подойди-ка сюда на минуточку, Микки, — просит она.

Я, конечно, нервничаю, но подхожу: она должна видеть, что я готов сделать все, что она попросит. Для нее я на все готов. Даже самый сухой сухарь проглочу.

— Микки, можно спросить у тебя одну вещь?

— Конечно.

Надеюсь, что-нибудь про космос. Или Египет. Или Америку.

— Дашь слово никому не говорить?

— Честное слово, чтоб мне провалиться на этом месте.

— Никогда и никому? — уточняет она.

— Богом клянусь.

— Не разболтаешь? — Она встряхивает золотистыми волосами, и с них — честное слово! — осыпается золотая пыль.

Я сильно-сильно морщу лицо, облизываю палец.

— Господом Всемогущим клянусь, — говорю я и осеняю крестом свое сердце. Смотрю на нее в упор. Она оглядывается в обе стороны, наклоняется ближе.

— Ты умеешь тискаться? — шепчет.

Блин. Мне положено уметь, я ж парень. Во писец! Нужно было все-таки попробовать с Терезой Макалистер там, на Яичном.

— Да. А ты чего, нет? — спрашиваю.

— Не-а. — Она отворачивается. — Покажешь?

— В смысле, покажу? Мы, типа, сделаем?

— Ага.

Спасибо тебе, Боженька!

— Только никому не говори! — предупреждает.

— Ну еще бы! Ни за что! — отвечаю.

— Поклянись еще раз.

— Клянусь.

Снова осеняю сердце крестом.

— Поклянись здоровьем маленькой Мэгги.

— Клянусь.

— И Киллером.

Опускаю руки на живот. Его крутит. Я же их обоих уже потерял. Боженька, неужели придется отказаться от такой обалденной штуки?

— Микки?

— Мне чего-то нехорошо.

— Ты просто не хочешь клясться, ты все это так болтал.

Похоже, она хочет быть моей подружкой. Стоит так близко, что я чувствую ее дыхание.

— Хочу. И клянусь. Киллером клянусь тоже, — говорю.

— Тогда ладно.

Она слегка касается моей руки своей. По этому месту тут же пробегают мурашки. А потом во всем теле начинает колоть, а яички подтягиваются, будто хотят совсем спрятаться в тело. Со мной такого никогда еще не случалось. Это чего, половая зрелость? Или любовь?

— Ну, покажи. Что надо делать? — говорит она.

— Прямо сейчас?

Блин. О чем только я думал?

— Не, не могу. Пока голова не пройдет. Болит страшно. — Делаю вид, что мне жуть как больно. Расчесываю шрам — хорошо бы пошла кровь. — А еще я только что видел, как брита застрелили насмерть.

Она отшатывается.

— Мамочка дорогая! Этого, сегодняшнего? — спрашивает.

— Да. Я, наверное, домой пойду. Я еще даже маме не сказал.

Едва пронесло. Вот только надо было придумать какую-нибудь другую отговорку, потому что я совсем не хочу домой. Я хочу с ней поиграть. И еще попеть, посмеяться — ну, и поцелуйчики в щеку тоже не помешают.

— Но мы очень-очень скоро, — говорю.

— Когда?

— Скоро, — отвечаю.

— Ладно, скоро, так скоро, — произносит она и целует меня в щеку.

Потом убегает. Я гляжу, как прекрасные длинные волнистые волосы летят за ней следом. Глубоко вдыхаю.

Потискаться с нею. Мне. Мартина будет моей подружкой. Все просто иззавидуются. Все захотят со мной дружить. И парни, и девчонки.

Осталось одно — выяснить, как правильно тискаться. Есть еще какие-нибудь способы? Кроме Терезы Макалистер.

— Слушай, Микки, кончай мне на нервы действовать, — говорит Ма.

Сползаю с ручки дивана, грохаюсь на пол. Лицо так и горит.

— Мамочка, я не хотел.

— Иди на улице поиграй, а то я тебя запру до конца дня, — произносит Ма сердито.

— Ладно, — отвечаю.

— В постель отправлю, — добавляет она.

Фыркаю, очень громко.

— Я тебе пофыркаю! — орет она.

— Я не фыркал. — Пинаю носком ковер. Ма направляется во двор с ведром и метлой. — Да пошла ты…

— Что ты сказал? — Она оборачивается. — Это я пошла! Это ты мне говоришь?!

— Не.

— Так вот я тебе что скажу! — орет Ма в полный голос. — Еще хоть одно словечко, и я тебя так этой метлой отделаю, что ты уже никогда никуда не пойдешь!

Ма уходит во двор. На каминной полке остались окурки от ее сигарет. Ну, я ее проучу. Хватаю один, запихиваю себе в носок. Беру из коробка две спички.

— Ненавижу тебя! Дура! — кричу.

Слышу, как Ма бежит обратно в дом, выскакиваю на улицу.

— Ну ты мне только покажись теперь на глаза, гаденыш. Обе ноги выдерну! — орет Ма мне вслед прямо на улицу.

Боженька. Это уже не смешно. Я теперь даже рад, что спер окурок.

Прячусь в проулке рядом с Гавана-стрит. Не могу смотреть, как Мэгги играет с другими девчонками. И Мартину не хочу видеть, пока не разберусь, как тискаются. Как же мне надоело все время быть одному. Но у Ма совсем паршивое настроение. Почему — не знаю. Это надо же — вытурила меня, не дала помочь по дому. Да она и дома-то теперь почти не бывает, а как придет, все время вот такая.

Чиркаю спичкой по стене, поджигаю окурок. Вкус мерзкий. Тренируюсь выдыхать дым через нос, одновременно затягиваясь снова. Большие парни умеют. Я видел. Круто выйдет, если в Святом Габриэле я буду курить.

— Эй, сынок! — окликает голос из-за спины.

Роняю окурок и поворачиваюсь — медленно, на случай, если эта тетка меня знает. Еще не хватало, чтобы меня за шкирку оттащили к Ма за то, что я курю, — старая Эджи так когда-то притащила Пэдди.

— Чего? — спрашиваю. Не, незнакомая.

— Где Генри живут, знаешь?

— Да. На нашей улице, — отвечаю.

И тут же вижу на стене плакат: «Не болтай лишнего — поплатишься жизнью». Блин, зря я это сказал. Правда, на протку она не похожа.

— А где именно? — спрашивает.

— Не помню. Вы вон там кого-нибудь спросите, — говорю так, на всякий случай.

— А твоя мама знает, что ты куришь? — интересуется тетка.

— Не, моя мама с солдатом сбежала.

— Если твоя мама это услышит, она тебе голову открутит.

— Да она и так открутит, миссис.

Что с моей мамой происходит? Я за нее очень тревожусь. А, придумал: буду за нею следить исподтишка. Обегаю дом сзади, проползаю под соседским забором и там смотрю в щелку.

Ма с остервенением метет двор. Звук такой, будто она отшкуривает землю наждачной бумагой, сдирая верхний слой напрочь. Может, стоит попробовать вот так отшкурить физиономию Пэдди — хоть прыщи сойдут.

Ведро скрежещет о землю, когда она перетаскивает его, — будто зубы скрипят. Хрусть-хрусть-хрусть. Так, как моя Ма, никто чистоту не наводит. Она — как двое мужиков плюс мелкий пацан. Видели бы, какие у нее мускулы.

Ма опирается руками на черенок швабры, кладет на них голову. Решила передохнуть. Видимо, ей очень скверно. Смотрит вверх, прислоняет швабру к груди, крутит на пальце обручальное кольцо и смотрит в пустоту. Ма, как и я, считает ворон. Моя мамочка тоже о чем-то думает. А я раньше и не знал, что с ней это тоже случается. Интересно, что происходит у нее в голове? Телепатировать я даже не пытаюсь, ее мозг покрепче Форт-Нокса будет.

— Сука, бля! — выкрикивает она совершенно мужским голосом. Сжимает руку в кулак, лупит себя по ноге.

— Мамуля. — Получается совсем шепотом. По счастью, она не слышит. Она плачет. Моя Ма никогда не плачет.

Снова скоблит землю, прямо изо всех сил. Выливает воду из ведра, метет быстро и крепко. Вода льется в мою сторону. Я отскакиваю. Когда поднимаю глаза, Ма уже ушла в дом.

Папаня, что ли, вернулся? Наверное, так и есть. Натворил чего-нибудь. Если он хоть пальцем тронет мою мамочку, я его убью. Бегу ко входной двери. А если он дома, и пьяный, и поколотит меня?

Не думай об этом.

А если мама все еще на меня злится, если она меня ударит?

Не думай об этом.

Бегу по нашей дорожке. В прихожей громко кашляю и начинаю насвистывать — чтобы она перестала плакать. Она расстроится, если я увижу.

— Мамуля, — говорю, открывая внутреннюю дверь. Она, похоже, на кухне. И, может, он тоже там с нею. — Мамуля, — повторяю и тихонько вхожу.

— Чего?! — рявкает она, поворачиваясь от раковины. Стирает руками наши одежки.

— Нет, мамуля, ничего. Просто я тебя искал.

— Не болтайся тут, у меня дел слишком много.

— Мамуля, прости, что я тебе нахамил.

Она ничего не говорит. Наверное, потому, что в нашей семье не принято извиняться. Мы просто делаем вид, что ничего не случилось.

— Мамуля, хочешь я тебе помогу? — спрашиваю.

— Нет, иди погуляй, с тобой только дольше выйдет, — говорит она и засовывает голову в шкаф под раковиной, ищет там что-то.

Тут поди решись на что-нибудь. Если не обращать на ее слова внимание, она, чего доброго, взорвется и разнесет меня на клочки. И вообще, я должен выяснить, что с ней такое. — Мамуля, — говорю тише тихого. — Мамуленька.

Не слышит. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы она обернулась. Очень Тебя прошу. Шажочек в ее сторону. Я не говорил себе «шагай», ноги сами все сделали.

Эй, мозг, я очень извиняюсь, но кто тут у нас за главного?

Еще шажочек. Похоже, я включил автопилот.

Капитан Мозг, прием, вызывает центр управления полетом, командир Доннелли. Вы не могли бы отключить автопилот и взять управление?

Никакого ответа. Еще шажок.

Сближение! Тревога! Опасность! Возможность столкновения!

Стою прямо над ней. Слышу ее громкое дыхание. Вижу, как выдвигается моя рука, пока я над ней склоняюсь. Сейчас скажу себе остановиться — и остановлюсь. Если услышу хоть одно слово…

Последняя возможность развернуться и избежать столкновения, капитан.

Не поможет — я камикадзе. Касаюсь посадочной полосы на ее спине и слышу свой голос:

— Мамулечка.

— Что тебе?! — вскрикивает она.

Сжимает свою голову кулаками, они дрожат. Не знаю, кого она сейчас ударит — меня или себя. Вцепляется одной рукой в волосы и дергает, глядя в пол. Желудок у меня подскакивает, как на американских горках. Отхожу и плюхаюсь в кресло, закрываю лицо руками. Поглядываю сквозь пальцы. Ма отпустила волосы и смотрит в пол.

Да что такое с нашей Ма? Папани-то дома нет.

— Я могу медь почистить. Хорошо, мамуля? — спрашиваю. — Я тогда не буду тебе мешать.

Смотрит на меня. Такая грустная. Покусывает кулак, громко дышит. Один вздох, другой, третий.

— Газеты возьмешь в угольной яме. И заодно посмотри, нет ли мышей в мышеловке, — говорит.

Отлично. Я подпрыгиваю, будто на пружинках. Сейчас увидите, как я умею порадовать свою мамулю.

По счастью, мышей в мышеловке нет. Потому что когда бывают, тебе их и выбрасывать. Случается хуже — мышь еще живая, ее нужно добивать кочергой из каминного набора.

Хватаю старую газету с самого верха пачки, состав для чистки и тряпку. Не знаю, почему это называется «угольной ямой» — на деле это ящик во дворе. Никакая это не яма, скорее такой сарайчик. Хотел бы я жить в угольной яме. У меня было свое жилье, будто своя комната. Своя комната — это так здорово, что даже и не представить.

— Микки! — Подпрыгиваю, услышав ее голос из кухни. — Тащи все сюда и чисти.

Видали? Совершенно ни к чему говорить «прости меня». Это и есть «прости». Все теперь будет хорошо.

Раскладываю «Республиканские новости» на столе, кладу сверху тряпки, ставлю состав. Мы эту газету никогда не читаем, но когда ее продают у дверей, приходится покупать, а то на тебя не так посмотрят. Снимаю украшения с каминной полки. Беру каминный набор. Медные пластинки, которые висят в гостиной, и кожаную штуковину с медной лошадью. Не знаю, что это за фигня, но маме нравится.

Надраиваю украшения. Ма увидит, как я быстро работаю. Быстрее скорости звука. Сейчас самое время спросить. Пока она немного поуспокоилась.

— Мамуль, а что, папа вернулся? — Кидаю пробный шар.

Голова у нее дергается.

— Ты с чего спрашиваешь? Видел его, что ли?

— Нет.

Клево. Супер. Здорово. Обалденно. Класс. Будем и дальше жить счастливо, да, мамуль? А теперь начистим медяшки. Тру изо всех сил. Аж рука болит. Зато будут гореть!

Стоп, а чего ж она тогда плакала? Может, из-за того, что я ее обозвал дурой? Согласись, Микки, это было совсем некрасиво. Свою-то собственную мамочку. Вот взял и довел ее до слез. И что, доволен? Всякий раз, как ты разеваешь рот, происходит какая-нибудь беда. Держи его на замке!

Я уже почти половину начистил. Когда все доделаю, мамочка будет очень мною довольна.

А если другие узнают, что я довел маму до слез?

Они меня прикончат.

Быстрее, быстрее. Три, три, три.

Почти готово. Подумай о чем-нибудь другом. Мартина. Мартина.

Я скоро буду тискать Мартину.

Самую красивую девчонку на свете.

Я не буду гладить ее по заднице. Она же не шлюшка мелкая. Но где бы выяснить, как тискаются?

— Микки! — окликает меня мама.

Я подскакиваю и роняю крышку медного чайничка на стеклянный стол. Замираю. Она что, правда, меня сейчас убьет? Она расслышала, что я думал?

— Чего?

— Ты там все закончил? — спрашивает Ма.

— Вот, заканчиваю. — Выдыхаю. — Что-нибудь еще сделать?

— Не надо, у меня все готово.

Она берет с полки кошелек.

— Вот, сходи, купи себе что-нибудь вкусненькое.

— Да ладно, не надо, — говорю я.

— Чего?! — вскрикивает она, этак театрально, и мне делается смешно. — Чтоб мне провалиться, наш Микки отказывается от денег!

— Мамуля! — Я смеюсь и краснею.

— Наш Микки, который продаст свою мамочку протам за двадцать пенсов?!

— Да ладно тебе, мамуль! — возмущаюсь я. — Разве что за двадцать пять.

И мы смеемся.

— Ах ты, хамло мое мелкое! — Делает вид, что хочет меня шлепнуть, я уворачиваюсь, плевое дело от нее увернуться.

— Старенькая ты уже, мамуля, медленно двигаешься.

Ма пинает меня по ноге.

— Ай-й-й-й-й-й!

— Я пока еще кое-что умею. — Она смеется.

Мы оба смеемся. Хохочем и хохочем — так моя мамочка никогда еще не хохотала. Я хороший мальчик. Сердце щемит, но приятно. Моя мамуля меня любит. Но это в нашей семье тоже говорить не принято.

Стук во входную дверь. Мы замираем. Мама кивает мне — узнай, кто.

— Кто там?! — кричу я.

— Мама твоя дома? — спрашивает из-за двери мужской голос.

Мама показывает губами: «Нет». Тычет пальцем в сторону двери. Если это разносчик «Республиканских новостей», к нему обязательно нужно выйти, иначе они поймут, что вы врете. Ма прячется на кухне.

— Моей мамочки нет дома, мистер, — говорю я таким голосом, будто мне шесть лет.

— Скажи ей, что она не расплатилась за прошлую неделю, и Минни велела все срочно прислать. Вчера.

Это как, с помощью машины времени?

— Да, мистер, скажу.

Дожидаюсь в прихожей, пока он не выйдет на улицу.

— Мамуля, — зову я. Она выходит из кухни. — Вот, мамуля. — Протягиваю ей десять пенсов. — На хозяйство.

Она заливается яркой краской.

— Ох и глупая же у тебя головушка, сынок. Так, а теперь давай отсюда хоть к черту в пекло, пока я не передумала и не отобрала!

Пулей пролетаю через кухню, выскакиваю на улицу.

— Уля-ля! Уля-ля! Трам-тирьям! Трам-тирьям! — Я — Спиди Гонзалес. — Оп-па!

По хорошему, надо бы пойти к миссис Маквиллан, она же дала мне тот пакетик бесплатно. Но я больше всего люблю «Салун» Тонеров. А часть денег можно сэкономить и отдать Терезе Макалистер, чтобы она показала мне, как тискаются; впрочем, она, наверное, и бесплатно согласится.

— Здорово, сынок. Как там твоя мама? — спрашивает миссис Тонер.

— Нормально.

— Господи, какой же ты уже большой вырос! — Она кивает.

— Ага, — говорю я голосом большого мальчика.

Вот бы мне такой голос без всякого актерства. Представляете, как было бы здорово, если бы голоса продавали в магазине? Впрочем, вряд ли он оказался бы мне по карману. Но можно было бы заказать по каталогу, а потом платить в рассрочку, раз в неделю. Или взять денег в долг у Минни-Ростовщицы.

Раз уж я совсем большой вырос, может, миссис Тонер продаст мне сигаретку?

— Можно одну сигарету? — спрашиваю, глядя на прилавок.

— Молод ты еще курить, ничего не получишь. — Машет рукой.

— Да это я просто пошутил, — объясняю. — Мне кулек конфет за десять пенсов, пожалуйста.

Смотрит на меня искоса, как будто не поверила, но кулек выдает.

— Спасибо, миссис Тонер.

Хватаю конфеты и выскакиваю на улицу.

И тут же налетаю на какого-то дядьку. Новый священник. Что он, интересно, тут делает?

— Привет, Микки.

— Здрасьте, святой отец.

— Как жизнь? — спрашивает.

— Нормально, — отвечаю, но на него не гляжу.

— Мама там как, справляется?

В смысле? Без Папани? А то нет, без него только лучше. Когда его нет, у нас праздник.

— Справляется, святой отец.

— Ладно, передай маме, что я о ней спрашивал, ладно? И скажи, что я скоро зайду.

— Передам, святой отец, спасибо, — говорю и готовлюсь дать деру.

— Майкл, ты подумал о том, о чем мы говорили? — останавливает меня он.

В животе ёкает. Крошечная мордочка Киллера.

— Я… — лепечу.

Я забыл. Как я мог забыть! Как мог, хотя бы на одну минутку?

— Заходи как-нибудь, Микки, поговорим, — предлагает он.

— Обязательно, святой отец.

— А ты заглянул в книжку, которую я тебе подарил? — спрашивает. — Там много полезного о том, как стать актером.

— Правда? — Я засунул ее под кровать и забыл. — Святой отец, мне нужно бежать. Меня Ма ждет.

Интересно, соврать священнику — это особо тяжкий грех?

— Ну давай. — Он улыбается.

Бегу к дому.

Киллер, прости меня, пожалуйста. Я сегодня обязательно приду на твою могилу.

Влетаю в дом. Тетя Катлин и Ма умолкают.

— Только что встретил на улице нового священника, он сказал, что скоро зайдет, — докладываю.

— Отличный у нас новый священник, — говорит Ма.

— Да и собой тоже вышел, — добавляет тетя Катлин.

— Да простит тебя Господь и помилует, — говорит Ма, но сама явно хочет улыбнуться.

— Хотя вряд ли у него интерес по этой части, — говорит тетя Катлин с хулиганской усмешкой.

Ма трясет головой — «тшшш». Видимо, хочет сказать, что он же священник, а им ничего такого нельзя. Я запрыгиваю к тете на колени.

— Да чтоб тебя, малой, велик ты стал вот так на меня наскакивать, — смеется она.

Сползаю на пол, приваливаюсь к маминым ногам. Это у меня с малых лет такая позиция для послушать-о-чем-они-сплетничают.

— Иди-ка налей нам с тетей Катлин по чашечке чая, — говорит Ма, вся такая добренькая. Можно подумать, действительно просит, а не в смысле что «ну-ка сделал, а то я тебя урою». — Я там тебе суп в кастрюле разогрела! — кричит она мне вслед.

Ставлю чайник. В гостиной перешептываются. Подхожу на цыпочках к дверям кухни, слушаю.

— Что мне с деньгами делать, не знаю. Взять еще больше часов я не могу. Дети и так без меня растут, — говорит Ма.

— А от него слышно чего?

— Не. — Ма качает головой.

— Ну, Господь милостив. Может, уже и подох где-нибудь в канаве.

— Да задери тебя коза, Катлин, — говорит Ма.

— Джози, лапуля, ты что, до сих пор… подумай лучше о будущем.

— В глазах Господа мы по-прежнему женаты. Нет, не могу… столько лет. — Какие-то хлюпанья. — Да и с детьми трудно. Пэдди — я вообще не понимаю, что с парнем происходит. Почти его не вижу. А придет домой, на меня не смотрит. Чувствую, что он во что-то вляпался, но в ИРА мне пообещали его ни во что не втягивать. А еще я так пока и не выплатила кредит за этот чертов телевизор с видеомагнитофоном — про остальное уж и не говорю. Мэгги и Пэдди нужна новая форма. Ну хоть Микки старую Пэддину доносит.

Блин, так и знал! А, казалось бы, ведь иду в новую школу, хоть раз в жизни могли бы мне купить собственные шмотки.

Хрясь!

— Ай-й-й-йа!

Дверью мне прямо в лицо.

— Так тебе и надо, не будешь подслушивать, — говорит Ма. — Ну, где наш чай?

Чайник кипит, как сумасшедший. Ма качает головой, заливает заварку кипятком. Я стою у нее за спиной.

— Вот, тут для тебя суп.

Наливает мне в тарелку.

— Не хочу, — отвечаю.

— Ешь, говорю, не выпендривайся. Вон какой стал — кожа да кости.

Ма уносит чайник и две чашки в гостиную. Дверь кухни захлопывается.

Слушаю.

— В общем, я понятия не имею, что мне дальше делать. Пэдди еще год нужно обязательно проучиться, значит, пока придется жить на мой заработок и на ту мелочь, которую получает Мэри, — говорит Ма. — Не разгуляешься.

Я выливаю половину супа обратно в кастрюлю, чтобы побольше осталось.

— Ну, а Минни?

— А Минни я последний долг так пока и не выплатила, — говорит Ма.

— Господи помилуй! — восклицает тетя Катлин. — Ты поаккуратнее, с этими лучше не связываться.

Я вообще не понимаю, почему ты такой бессовестный эгоист, Микки Доннелли. Мамочка твоя в отчаянии, а ты думаешь про какую-то идиотскую форму. Я должен ей как-то помочь с деньгами. Выливаю весь суп обратно в кастрюлю.

— Микки, суп доел?! — кричит Ма.

— Да, мамуль.

— Иди тогда погуляй, дай нам с тетей Катлин поговорить.

— Ну, Микки, сынок, — обращается ко мне тетя Катлин, когда я вхожу, — который там у нас час? Я на пять записалась на укладку, вечером иду играть в дартс.

— А мама сама вам может сделать укладку, — говорю. — Она у нас теперь парикмахер.

— Ты чего это тут несешь?! — обрывает меня Ма.

— Мамочка, ну ты же стрижешь, верно?

Ма с тетей Катлин глядят друг на друга, потом Ма смеется.

— Он сюда прибегал вчера вечером. Пришлось его постричь и перекрасить для маскировки.

Ма смотрит в окно и крутит кольцо на пальце.

— А вы знакомы с дядей Томми? — обращаюсь я к тете и подмигиваю.

— Что еще за дядя Томми? — удивляется тетя Катлин.

Ма смеется. Кивает тете Катлин. Та тоже хохочет.

— Давай отсюда по-быстрому и закрой за собой дверь. И смотри, не болтай на улице.

Я закрываю внутреннюю дверь и слушаю из прихожей.

— Господи, а Микки твой, с ним-то что будет? — спрашивает тетя Катлин.

Это она еще о чем?

— Я просто в отчаянии, — произносит Ма. Это я знал. Она в отчаянии. — Он всегда у меня был странный. Иногда — ну просто дитя малое. Я прямо голову себе сломала. Друзей у него нет. С другими детьми не играет.

— Да и вообще он… — говорит тетя Катлин. Молчание. — Ты думаешь, он…

— Чушь не неси, Катлин. Чтоб я этого не слышала. Если бы он пошел в Святого Малахию, может, все и хорошо было бы, — говорит Ма. — До учебного года осталась пара недель, так я…

Молчание. Шепчутся.

— Микки! — орет Ма так, что я подскакиваю аж на два метра. — Если ты вдруг в прихожей, я тебе морду расквашу!

Выбегаю на улицу. Не хочу, чтобы Ма переживала еще и из-за меня. А я думал, она не хочет, чтобы я играл с ребятами на улице. Поди тут разберись. Девчонки играют в «Матушку царицу»: одна из них держит мячик за спиной, а вода должна догадаться, кто именно. И моя Мелкая Мэгги с ними. Ну, ради мамочки ведь стоит попробовать, да? Чтобы она не волновалась. Даже если Бридж будет меня дразнить у всех на виду. Я же для мамочки. А главное — я снова смогу играть с Мелкой.

Подхожу к девчонкам, выстроившимся в ряд, приостанавливаюсь перед Мэгги. Она смотрит на меня. Но я не узнаю ее взгляда. Наше общее. Его нет. Я все испортил. Пожалуйста, вернись. И ты, Мэгги, вернись тоже.

— Можно мне с вами, Бридж? — спрашиваю.

Мяч стукается об землю, но никто за ним не бежит, он катится вдоль ряда. Бридж улыбается мне своей гнусной улыбкой. Мелкая смотрит так, будто ей за меня стыдно. Молчание.

— Да ладно, Бридж, пусть поиграет.

Мартина. А я ее и не заметил. Она меня поддержала. Она, не Мэгги.

Бридж смотрит на Мартину, сощурив глаза. Она недовольна. Есть такое правило: если за человека попросили, все, его нужно принять в игру. С другой стороны, спорить с Бридж никто не станет.

— Ну хорошо, — говорит Бридж.

Я понимаю, что первые пару раз никто мне мячик не даст. Стой с краю, не высовывайся.

Водит Шейла. Кинула мячик, мы все бросились на него. Девчонки орут, толкаются. Поймала Бридж. Понятное дело, все ей уступают. Отходим обратно на тротуар.

Шейла оглядывает весь ряд и каждому улыбается. Я провожу глазами вдоль ряда, вижу в конце Мартину. Она вообще не играет. Она плетет косичку. Ей можно. Мартине никто никогда ничего не скажет.

— Ой, мамочки, чуть не уронила, — говорит кто-то.

Мы все смеемся, а я громче и дольше всех, чтобы понравиться.

— Мамочки, и я чуть не уронила.

— «Глянь ко мне в трусы, только он не там», — поет кто-то.

На самом деле, мы все жутко трусим. Все прикидываются почем зря — не хотят, чтобы Бридж проиграла и потом выдрючивалась.

— У тебя? — Шейла указывает на Лиззи.

— «Глянь ко мне в карман, только он не там», — поет Лиззи и показывает пустые ладони.

— У меня, — говорит Бридж.

Все смеются и кричат «Да!», а Бридж показывает мячик. Положено дать хотя бы две попытки, но у Бридж Маканалли на все свои правила. Она идет к стене — теперь она водит. Кидает мячик, мы все бежим к нему.

Мячик поймала Мэгги. Я подбегаю, встаю с ней рядом. Я ее старший брат. Моя сестренка выиграла. Значит, я страшно крутой, правда? Смотрю на Мартину, а она на меня. Очень веселая игра. Не знаю, чего я там себе напридумывал.

поем мы все хором.

Бридж оборачивается. Мы, как можем, пытаемся ее надуть. Мэгги-Мелкая страшно взбудоражена — ведь, может, в следующий раз она будет водить. Шейла стоит по другую сторону от Мэгги. Я вижу, что она смотрит на Бридж.

— «Глянь ко мне в карман, только он не там», — поет Шейла, указывая головой на Мэгги.

— Да уж, задачка не для дураков. А вы все просто молодцы, — говорит Бридж.

Девчонки улыбаются, потому что Бридж их похвалила.

— Он… — оглядывает весь ряд, — …у тебя?

Указывает на нашу Мелкую — я так и знал заранее.

Мэгги ушам своим не верит: когда игроков так много, догадаться очень сложно. Мэгги смотрит на меня, а я не знаю, что делать. Пожимаю плечами, улыбаюсь, мол, «ну, вот видишь». Надо же что-то сделать. Мэгги смотрит на меня: «Я не понимаю. Что я не так сделала?» А мне хочется ей сказать, что она-то все сделала как надо.

Мэгги отворачивается, будто говоря: «Да от тебя никакого толку» — и отдает мячик Бридж — та теперь опять будет водить.

Какая все-таки эта Бридж Маканалли дрянь. Но она за это заплатит. Я вам точно говорю. Обманывать мою Мэгги никому не позволено. И обижать ее тоже. Я никому не дам. Внутри все так и бурлит. Как ведьмин котел ненависти. Вот я прямо сейчас. Я ей все скажу. На стене — крупные белые буквы, они пляшут и говорят: «Придет и наш день!»

— Бридж, — зову я.

— Чё?

Слов не выговорить. Поэтому я просто таращусь на нее, а она таращится на меня. Кто Кого Переглядит. Я вижу ее крошечный мозг, размером с блоху, — он пытается сообразить, чего я тут задумал.

— Ты на кого это, блин, таращиться надумал, педик? — шипит она.

Мартина наверняка слышала.

— На тебя! — отвечаю я.

Это я ради Мэгги.

— Фу-ты ну-ты! — Она втягивает воздух сквозь зубы. — Все, Доннелли, наигрался. Чтоб я тебя больше не видела. Пошел вон отсюда!

— Думаешь, ты круче всех, потому что твой папаня в тюрьме?

Бомба взорвалась — и весь мир замер.

— Что ты сказал про моего папаню?! — орет Бридж, и заклятие разрушается.

Я не отвечаю. Смелость моя уже выдохлась.

— И у него еще хватает наглости говорить про чужого папаню! — верещит она громко-громко. — А мы, между прочим, все знаем, что его папаня — безмозглый псих, бегает по улицам и орет. А еще он алкоголик.

Все внимательно слушают.

— А вот и нет! — ору я в ответ. — Мой папа уехал в Америку. Работает, зарабатывает деньги, скоро пришлет их сюда, и мы поедем к нему жить.

Складываю руки на груди, чтобы все видели, что я взял верх.

— А моя Ма говорит, что твой папаня ошивается в городе с другими пьянчугами, валяется на тротуаре и выпрашивает денег.

Не могу поверить. Да как он мог так с нами поступить? Чтоб он СДОХ. Нет, не просто сдох, пусть его уничтожат, будто никогда и не было. Теперь она взяла верх. С его помощью.

Спокойно, проверь базу данных. Это она думает, что взяла верх.

— Ну а твой папаня? Ты считаешь, что он в тюрьме, потому что он такой крутой боец ИРА, а он в тюрьме, потому что спер мешок колбасы!

Кто-то хихикает. Другие просто обалдели и замерли. Бридж смотрит на меня так, будто я дал ей по физиономии.

— А вот я теперь нажалуюсь на тебя своему папе, и он тебя убьет. Считай, что ты покойник, Доннелли. Я на тебя в ИРА нажалуюсь.

— Микки, а ну иди сюда, сию же минуту! — кричит Ма. Она-то когда вышла из дома? Тетя Катлин идет по улице, смотрит на нас. — Ты что, не слышишь, что я тебя зову? — кричит Ма.

Бросаю на Бридж самый что ни на есть страшный взгляд.

— Ты покойник, Доннелли.

Бегу через пустырь к Ма.

— Иди-ка сюда, быстро!

Не отвечаю, проскакиваю мимо, чтобы не получить по голове. Сажусь на стул, перед которым раньше стоял телевизор, болтаю ногами. Какая же все-таки дрянь эта Бридж Маканалли. Просто убил бы.

— Чего она там тебе наговорила? — Ма стоит у дверей, глядя на девчонок.

— Ничего.

— К этой не суйся. И вообще, ни к чему тебе водиться с девчонками. Ты уже большой для этого.

А я, блин, пошел с ними играть только ради Ма. Ничего себе! Погодите. Я просто плохо соображаю. Она имела в виду, что мне нужно играть с мальчишками, не с девчонками.

И что теперь Бридж сделает? Найдет способ меня убить.

Входит Мэгги. Она все слышала про Папаню. Сейчас я ее утешу.

— Иди сюда! — Широко раскидываю руки.

— Почему ты всегда все портишь?! — выпаливает она. — Лучше бы ты вообще не был моим братом!

И убегает.

Вижу в окно, как Мелкая подходит к Бридж и другим девчонкам, они сворачивают в проулок. У меня сжимается сердце. Вижу в окне свое отражение. Это другой я. Мой призрак. Может быть, я только что умер.

— Вот, эта последняя, Киллер.

В ладонях куча заноз, да и болят они здорово. Верчу мешок со щепками, закручиваю верхнюю часть, завязываю на узел. В тачку, к остальным. Если бы не желание держать свою новую работу в тайне, можно было бы начать собственное дело. «Щепки от Доннелли — в кухне ли, в доме ли». Это в качестве рекламы. Надеюсь, первой партии хватит, чтобы заплатить за продукты и подсунуть немножко Ма в кошелек. Потом помогу ей рассчитаться с Минни. А потом начну копить на билет в США.

Щепа нужна всем — на огне подогревают воду. Ну, не всем. Богатые используют водогреи. Они есть во всех новых домах. Водогреи. У нас тоже будет, когда наш дом снесут, а нам дадут новый.

Двенадцать мешков я собирал целую вечность. Бедный топорик дяди Джона уже ни на что не годен. Кивает головкой каждый раз, как я им тюкаю.

Уже почти стемнело, так что надо спешить.

— Пока, Киллер. Веди себя хорошо.

Пчела-золотая рыбка лежит мертвая на дне банки. Надеюсь, ее призрак теперь рядом с Киллером. Банку я не тронул — пусть там будет ее могила, прямо рядом с Киллером.

Нюхальщики клея опять явились, впервые за уж и не знаю сколько времени. Я за ними следил. Выжидал.

Толкаю тачку, взятую у костра, через Яичное поле к яичной фабрике. По буграм она идет плохо. Каждый раз, когда на повороте какой-нибудь кривоватый бугор попадается на пути колеса, оно застревает. Мальчишки, готовившие костер, уделали ее вусмерть с помощью огромного молотка, а потом бросили рядом со сгоревшими домами.

Ставлю тачку рядом с дырой в стене, залезаю внутрь, специально шумлю, чтобы они знали: кто-то пришел.

— Тереза! — кричу.

— Кто это?! — кричит в ответ Нюхальщик.

— Микки Доннелли. Мне нужна Тереза Макалистер, — отвечаю, пытаясь говорить басом.

Перешептывания.

— Заходи! — кричит Тереза.

— Сама сюда выйди! — отвечаю.

— Не, ты давай сюда! — От звука ее голоса по коже бегут противные мурашки.

Пробираюсь через пролом в стене, по трубам и металлическим ящикам. Свет полосками падает через крышу, как и в прошлый раз. Свет Господа. Он сияет на Детей Клеевых.

— Порядок? — спрашивает Нюхальщик.

— Ага, — отвечаю я, прикидываясь ардойнским Крутым Парнем. Нужно тренироваться перед Святым Габриэлем.

Сажусь рядом с Терезой. Нюхальщик кладет ладонь ей на ногу.

— Отвали. Она твоя подружка, — говорит Тереза и указывает на Нюхальщицу.

Нюхальщик кладет ладонь Нюхальщице на колено. Не знаю, возражает она или нет. Поди разбери, потому что ее лица мне сквозь мешок с клеем не видно.

— И чего тебе надо, Микки Доннелли? — спрашивает Тереза.

— Пошли прогуляемся? — предлагаю.

— Не, сейчас моя очередь. Эй, давай сюда! — говорит она, выхватывая у Нюхальщицы мешок.

Нюхальщика я не знаю. Он не из здешних. С виду совсем больной на голову. Однако крепкий.

— Как-как там тебя зовут? — спрашивает он.

— Доннелли, — отвечаю я, потому что крутые называют друг друга только по фамилии.

— Микушка-Херушка, на самом деле, — ржет Тереза.

— Давай. — Он пихает мешок, который держит Тереза, в мою сторону. — Твоя очередь.

— Не! — говорю я, этак круто. Может, раз он меня не знает, он решит, что я настоящий ардойнский Крутой Парень. Вот только я сам слышу свой голос, и звучит он все еще вежливо.

— Как это «не»? — удивляется Нюхальщик. — Ты ж не пробовал.

И смотрит на меня злобно.

— Еще как пробовал. Скажи, Тереза?

— Я почем знаю? — Она передергивает плечами.

Заставляет меня расплачиваться за прошлый раз.

— Ну хорошо, ладно, тогда давай, — говорю.

Забираю мешок у Терезы. Они смотрят. Прикладываю мешок к лицу, вдыхаю. И еще раз.

— Ну, во. Говорил, что уже пробовал.

Передаю мешок Нюхальщице.

Легкая голова. Как если встать на ноги очень резко. Нюхальщик улыбается. Видимо, знает, что со мной происходит. Кладет ладонь на ногу своей подружки, а вторую — на Терезину.

— Отвали, блин! Я же сказала!

Она пихает его изо всех сил, и он сваливается назад с обломка стены, на котором сидел. Терезин смех превращается в громкий кашель. Она отхаркивается.

«Как она прекрасна», — поет у меня в голове Стиви Уандер. Чтобы по доброй воле подойти к Терезе, нужно быть Стиви Уандером. Но это же ради Мартины.

Тереза сидит у меня на колене, обнимая меня рукой за шею, прижимается ко мне — можно подумать, я Род Халл, а она Эму. Только Эму покрасивее будет и фиг даст мне погладить свою задницу.

Нюхальщик протягивает к Нюхальщице руку, поворачивает к себе лицом. Она даже глаз не открыла. Он начинает ее целовать. Открывает и закрывает рот, точно рыба. Видимо, вот так люди и тискаются.

— Ну давай. Долго мне, блин, тут сидеть, как дуре?

Тереза наклоняется вперед, закрывает глаза и открывает рот. Я тоже открываю рот, но и глаза оставляю открытыми. Она присасывается ко мне — точно космический корабль пристыковался.

Она то сжимает, то разжимает губы. Я делаю то же самое, поворачивая голову, чтобы видеть других. Нюхальщик тоже работает губами. Засовывает руку Нюхальщице под юбку. Она кладет руку ему между ног. Я вижу контуры его причиндала, он торчит. Мой причиндал вздрагивает. Хочется смотреть и дальше.

Ф-фу! Тереза засовывает мне в рот свой язык. Откуда я знаю, что она там им лизала. Я своим выталкиваю ее язык обратно к ней в рот, но она почему-то решила, что это такая битва языков. Я вижу у себя во рту крошечного Люка Скайуокера, который держит световой меч — мой язык. А у нее во рту Дарт Вейдер держит ее. Наши мечи скрещиваются. Она издает какой-то смешной звук. Похоже, ей нравится. Она хватает меня между ног. Мой дружок как раз начал твердеть, но сейчас она придушит его до смерти.

Господи Иисусе, какая гадость. Прости, Иисус, что произнес Твое имя, когда занимался неприличным делом. Похоже, учиться тут больше нечему. А если и есть, то совсем не хочется. Прости, Мартина. Я отталкиваю Терезу.

— Мне пора, — говорю.

— Куда? — спрашивает она.

— К Ма в лавку, ужин забрать.

Импровизация меня еще никогда не подводила.

— Ну побудь еще секундочку, — просит Тереза.

— Да я бы с удовольствием, но мне дома голову оторвут, — отвечаю: вот как я вошел в роль. Да, классный я актер, когда нанюхаюсь. — Но я постараюсь выпросить у Ма чего-нибудь вкусного и притащить сюда.

— Правильно, давай, блин, проваливай, — говорит Нюхальщик.

Тереза вроде мне поверила, но двигаться не двигается. Отпихиваю ее, встаю.

— Ладно, пока, ребята, — говорю.

— Угу, — отвечает Нюхальщик.

— Я с тобой пройдусь, — заявляет Тереза.

— Да не стоит, я сам, мне бежать надо.

Бегу на свет Нюхальной дыры, выбираюсь наружу.

— Микки, стой! — кричит Тереза.

И лезет прямо за мной. Да чтоб тебя! Такая толстуха и так быстро бегает. Выскакиваю из дыры на забетонированную дорожку.

— Мне бежать нужно! — ору я, не оглядываясь.

— А чьи это щепки? — спрашивает она.

Блин, блин, блин! Придется назад, прямо к ней.

Она высовывается из Нюхальной дыры и обнимает меня руками за шею. Я плотно закрываю глаза и быстренько запихиваю язык ей в рот, чтобы она не успела запихать свой ко мне. Произношу про себя: «Мне не нравится», пока мы тискаемся. То есть это ничего не значит. Вырываюсь, хватаю тачку.

— Ай-й!

Как же руки болят. Толкаю изо всех сил.

— Смотри, конфеты не забудь! — орет она.

Бридж, Ройзин и Шейла стоят у нас на дорожке. Видно, пришли звать Мелкую Мэгги. Я проталкиваюсь мимо, прямо в дом.

— Порядок? — спрашивает Бридж, Большая Гадина.

— Порядок. — Подыгрываю ей, даже не скажешь, как люто мы друг друга ненавидим.

Мэгги подходит к дверям, кидает на меня злобный взгляд. Захожу, залезаю в карман маминого пальто — кошелек там. Кладу в него деньги, оставшиеся после того, как я расплатился с миссис Маквиллан. Ничего себе, сколько я заработал. В следующий раз верну Минни часть маминого долга. Сжимаю в руке 10 пенсов, думаю про конфеты. Но есть конфеты без Мелкой совсем неинтересно. Может, отдать ей, чтобы она пошла и купила? Может, тогда она вспомнит, что когда-то мы были лучшими друзьями?

Протискиваюсь мимо Мелкой — она так и стоит в дверях.

— Ты как, выйдешь? — спрашивает Бридж.

Я?! С какой радости? Не могла же она забыть. Ну, разве что ей в голову попала резиновая пуля.

— С чего бы? — спрашиваю.

— Мы собираемся играть у стенки. В «Раллио». Будешь с нами?

Я смотрю на Мэгги, у нее вид такой, будто ее ударило током. Не верит. Я и сам не верю. Что-то тут не то. Как-то это подозрительно. Но очень уж мне хочется к Мартине — я ведь теперь могу ей показать, как тискаются. И вообще, если мы будем парой, мне придется помириться с ее лучшей подругой.

— Ну, ты как, идешь? — спрашивает Бридж.

— Да, сейчас. — Пытаюсь изображать спокойствие.

— Погоди-ка, — говорит Шейла и подходит к Бридж. Они о чем-то перешептываются, хихикают.

Мэгги подходит ко мне сзади, дергает за штаны.

— Лучше не ходи, — шепчет она.

Она уже сто лет мне не говорила ни слова.

Шейла возвращается.

— Мы заранее не договаривались, но мы хотим пойти к Мартине в гараж репетировать новый спектакль. Нам нужен мальчик. Ты как, идешь с нами или нет? — спрашивает она.

Я? Ничего себе! Сбылась моя главная мечта. Я знал, что когда-нибудь так и будет. Спектакль. Мартинин гараж. Мэгги хватает меня за руку.

— Ай-й-й!

Боженька, у нее силищи, как у борца — она так и вдавила все занозы мне в мясо. Лицо — как грозовая туча. Почему она все время думает только о себе? Наверное, просто завидует — она же думала, что теперь это ее друзья. Не видать ей десяти пенсов, как своих ушей.

— А Мартина там будет? — спрашиваю.

Бридж смотрит на меня. Лицо мое горит огнем.

— Будет. Ну, идешь — так иди, — говорит Бридж и уходит.

Я стряхиваю руку Мелкой и шагаю за ними следом.

— Мне сперва нужно забежать домой. А вы давайте к Мартине, там в гараже и встретимся, — говорит Бридж и идет с Ройзин в другую сторону.

Мы с Шейлой направляемся к дому Мартины. Оглядываюсь, вид у Мэгги страшно злющий. Она машет мне рукой: вернись. Я качаю головой.

У дома Мартины Шейла стучит в дверь, а я стою у нее за спиной. После репетиции я уведу Мартину куда-нибудь и покажу ей, как тискаются. И Бридж уже ничего не сможет сказать, потому что я не просто буду членом компании, я буду ее важным членом. Мы с Мартиной будем Королем и Королевой выпускного бала.

— А Мартина дома? — спрашивает Шейла у Мартининой мамы, которая осматривает меня с ног до головы. Чего ей надо? Портрет будет писать? Или на мне какая-нибудь ее тряпка?

— Мартина. К тебе пришли! — кричит ее Ма в сторону лестницы.

Мартина спускается по ступеням, видит меня. Краснеет, так же, как и я. Просто заливается краской. Еще бы, она ж влюблена.

— Пойдешь в гараж? — спрашивает Шейла.

— Зачем? — удивляется Мартина.

— Репетировать, — говорит Шейла.

— Чего репетировать? — не понимает Мартина.

— Ты чего, забыла? — говорит Шейла, явно имея в виду: «Ну ты совсем тупая, но при этом такая красотуля, что над тобой разве что посмеяться можно».

— Я пока не могу уйти — мы ждем врача, потому что у нашего Барри краснуха, — объясняет Мартина.

— Ладно, дашь нам тогда ключи от гаража — мы начнем, а ты подойдешь? — спрашивает Шейла.

— Мамуль, можно Бридж и другие немножко порепетируют у нас в гараже?

Ее Ма дает ей ключ, но, судя по виду, ей вся эта история совсем не нравится.

— Вот. — Мартина передает ключ Шейле. — Там и увидимся.

От дверей я потихоньку оглядываюсь. Мартина смотрит на меня. Я улыбаюсь ей во весь рот, поднимаю большой палец и киваю, будто говоря: «Да, я танцую буги». По крошечному проулку мы пробираемся задами домов к гаражу. Шейла отпирает, входим внутрь.

— Давайте, пока дожидаемся, наведем здесь порядок. Ты иди подметай сцену, — говорит Шейла.

Я — и на сцене. Медленно иду к ее переднему краю. Так в церкви идут к алтарю. Мне кажется, что на меня смотрят тысячи глаз. Вблизи видно, что сцена сделала из связанных вместе ящиков. Наверняка Мартина попросила своего папаню. Вот классно иметь такого папу.

Шейла вообще ничего не делает, стоит, сложив руки. Свинюшка ленивая. Я постараюсь до прихода Бридж как следует подмести сцену. Она поймет, какой я классный, насколько я полезнее, чем Шейла.

— А Шлем придет? — спрашиваю.

Хочется думать, что нет, — ведь тогда мне не дадут главную роль.

— Он на каникулы всегда уезжает к маме, — говорит Шейла.

Я действительно его уже сто лет не видел. В обычной ситуации я бы на него обозлился — может, собака, позволить себе каникулы, но сейчас мне его просто жалко, потому что когда они увидят, как я играю, они никогда больше не дадут ему ни одной роли.

Забираюсь на сцену. Холодная щекотная волна проходит по рукам и ногам. Так и должно быть. Вот мое настоящее место. Слышу, как кто-то входит. Бридж. С улыбочкой на лице, которая мне совсем не нравится. За спиной Бридж — ее Ма, руки сложены поверх передника, будто она играет роль в «Улице Коронации». Весь дверной проем заслоняет здоровенный дядька.

Язык мой превратился в губку, она всосала всю жидкость, какая была у меня во рту. Сердце колотится, как сумасшедшее.

— Ну и как тебя звать, сынок? — спрашивает дядька хрипучим голосом — у Папани такой же, когда он с похмелья курит «Парк-драйв».

Ответить не могу. Сбой в системе. Бридж и ее приспешницы стоят, сложив руки на груди, пялятся на меня с улыбкой от уха до уха. Ну я и дурак.

— Девчонки, давайте-ка отсюда.

Дядька садится в заднем ряду, откуда я смотрел спектакль.

— А можно мне остаться? — спрашивает Бридж у своей Ма, а та смотрит на дядьку.

— Тут не в игрушки играют, пуся. Выметайся, — говорит дядька.

Не спектакль. И не игра. А что же? Что-то очень, очень плохое.

Бридж с девчонками уходит. У двери улыбается мне половиной рта, как Шарлин в «Далласе».

— Держись рядом, если кто придет — скажешь, — говорит ее Ма, закрывая дверь.

Она встает рядом с дядькой. Оба пялятся на меня. Я, шаркая, подхожу к краю сцены.

— Ты куда? — останавливает меня дядька. — Стой где стоишь.

Замираю.

— Сию же секунду, — обращается ко мне мама Бридж, — скажи ему, что ты там кричал на всю улицу.

В горле рождается какой-то звук. Вот если бы Ма была здесь…

— Говори живо! — орет она.

Губы у меня раскрываются.

— Я, — и больше не выдавить ни звука. Внутри словно прокатывается волна. Опустошая голову, грудь, руки, ноги. Сейчас грохнусь в обморок прямо на сцене. У меня хорошо получится.

— Как тебя звать-то, сынок? — бухтит дядька.

Я все еще не могу выдавить ни слова.

— Говори, как тебя зовут! — орет он.

— Микки Доннелли его звать, — говорит мама Бридж.

— Брат Пэдди Доннелли? — спрашивает дядька.

Только не это! Всякий раз, как я попадаю в школе к новому учителю, я слышу этот вопрос. А потом: «Ну, надеюсь, ты не такой, как он».

— Да, — сиплю. Потом прокашливаюсь. Можно притвориться, что у меня чахотка.

— А ты знаешь, кто я? — интересуется дядька.

— Нет, мистер, — отвечаю.

— Знаешь, почему я здесь?

— Нет, мистер.

— Мне тут сказали, ты из себя взрослого изображаешь… — говорит он.

Я?! Неужели кто-то мог подумать, что у меня получится? Я всего-навсего репетировал.

— Он еще и педик, — подначивает мама Бридж.

Да как она смеет? Это ж несправедливо.

— Ты кого знаешь из ИРА? — спрашивает дядька.

— Я. — Это что, проверка? Хотят выяснить, болтун я или нет? — Да нет, мистер, никого я из ИРА не знаю, — отвечаю.

— Но кто в тюрьме сидит, ты знаешь, да? — Это снова мама Бридж.

— Нет, я и в тюрьме никого не знаю, — говорю.

— Но ты ж орал на всю улицу, при всем народе, что мой муж сидит в тюрьме за кражу колбасы, — не сдается она.

Смотрю под ноги. Остается одно — ждать, когда это все кончится.

— Ну? — спрашивает дядька.

— Да, мистер, — отвечаю.

— А ты не соображал, что за такую брехню тебе может здорово нагореть? — спрашивает.

— И вообще, кто тебе это сказал? Про колбасу? — Все не может успокоиться мама Бридж.

— И про ИРА. Ты что, на улице слышал? — спрашивает дядька.

— Или, может, у себя дома? — говорит мама Бридж.

А я-то всегда думал, что на допросе поведу себя супер как. И стану героем.

— Слышишь, что я тебе говорю? — Это снова дядька.

Ни слова, Микки.

Долгое молчание.

— Мистер Маканалли — боец, — говорит он. — Человек, который боролся за счастье своей страны и теперь сидит за это в тюрьме. И, чтоб ты знал, мистер Маканалли сидит в тюрьме за ограбление фабрики потому, что его туда послала Ирландская республиканская армия.

И они хотели, чтобы он спер оттуда колбасу? Зачем? Проголодались? Так пошли бы к мяснику и купили, как все нормальные люди. Никогда, ни за что в жизни не вступлю в ИРА, если там тебя посылают на такие задания.

— А теперь слушай, сынок, каков порядок. На первый раз мы с тобой поговорили — так, словом перемолвились. Но в следующий раз мы придем к тебе в дом, и это уже будет серьезно. Понял, что я говорю?

У них это называется коллективная порка.

— Да, мистер, — говорю.

— Так что в будущем язык не распускай. Запомни это. Чтоб мне больше не пришлось с тобой встречаться. Понял?

— Не буду, честное слово, — заверяю я.

Дядька встает, подходит к маме Бридж.

— Ладно, миссис Маканалли, ежели еще что случится, сразу ко мне, — говорит он ей и выходит.

— Это что, все?! — злобно орет она ему в спину. Грозит мне пальцем. — И мамане своей скажи, чтобы не распускала язык, а то следующей окажется!

Дверь за ней захлопывается.

Дверь снова открывается. Люди заполняют зал, достают конфеты, все в лучшем виде.

— Да, в ней Микки Доннелли играет. Путешественника. Сам пьесу написал. Очередь стоит на всю улицу. Все смерть как хотят его увидеть, — вещает Сью Эллен из «Далласа».

— Я сто фунтов отдала за билет, — говорит Памела Юинг.

— Это что! А я двести! — заявляет Джей-Ар.

— А я тысячу! — восклицает Бетт Дейвис. — Просто только оказаться в одном помещении с таким великим талантом того стоит.

А ведь все это страшно знаменитые актеры. Джон Траволта и Оливия Ньютон-Джон. Чудо-женщина, Биомужик, Биобаба, Джуди Гарланд и Тото. Мне придется сказать Джуди, что с собаками сюда нельзя. Тото превращается в Киллера. Джуди Гарланд стала на небесах хозяйкой Киллера. Свет гаснет. Все умолкают. Софиты нацелены на меня.

— Спасибо всем, что пришли. Какая радость — смотреть в зал и видеть столько самых-самых близких друзей. — Дорис Дэй посылает мне воздушный поцелуй. Я ловлю, пришлепываю на щеку. — У меня к этой истории особое отношение. Я написал ее вчера вечером и до самого утра вносил исправления.

Шорох, перешептывания.

— Спасибо.

Кланяюсь. Взрыв громких аплодисментов, потом тишина. Такая, что если бы кто развернул леденец — было бы слышно. Я — Путешественник — иду навстречу ветру. Градины размером с крупное драже. Падаю на землю, простираю руки к зрителям, прямо как Шлем-Башка, только гораздо лучше. Бетт Дейвис хочет кинуться ко мне. Я так обалденно играю, что она решила — это на самом деле. Гигантская градина несет мне смерть. Дергаюсь. Вижу, как у Оливии Ньютон-Джон из левого глаза скатывается огромная слеза.

Куклы окружают меня плотным кольцом, приводят в себя. Хватают, крепко держат за руки и за ноги. Бридж, королева Кукол, стоит надо мной. Голова ее расплывается, как в «Изгоняющем дьявола», и вот это уже лицо ее Ма. Она наклоняется, чтобы сожрать меня, поворачивает голову, зрители ахают. Ветер раздувает занавески, и вот на нее и на Кукол падает свет из окон. Они отпускают меня, закрывают глаза смешными ручонками. Света они не выносят.

Я знаю, кто они такие. Знаю, что делаю. Срываю с пояса кинжал и вонзаю Королеве Бридж в грудь — ребра ломаются, как тонкие палочки. Она кричит, кричат и Куклы. У Королевы изо рта, носа и ушей начинает валить дым. Она шипит, как сковородка. Тает, как злая Ведьма Запада. Я оглядываюсь на Джуди и подмигиваю — она-то знает, каково мне сейчас. Куклы тоже тают, потому что без нее они не жильцы. Все исчезают, остаются одни их одежки.

Из-за стойки выскакивает Мартина, в монашеском платье, как Джули Эндрюс в «Звуках музыки».

— Микки, Микки, силы небесные! Ты живой. — Она воздевает руки. — Спасибо тебе, Иисусе!

Мартина срывает монашескую одежду. Под ней — платье, такое же, как у Сэнди из «Бриолина», когда она становится грязной шлюхой.

— Микки, я больше не могу быть монашкой. Я люблю тебя. Я знаю, бог не рассердится, если я уйду из монастыря, потому что бог отправил меня на землю с одним и только одним предназначением: отдать тебе мою безраздельную любовь.

И касается губами моей щеки.

— Хватит лизаться, как маленькие, — говорю. — Я хочу показать тебе одну штуку, Мартина.

Хватаю ее и тискаю до полного обалдения. Свет гаснет, тьма. Зрители вскакивают на ноги, орут, подзуживают, вопят и хлопают.

— Еще! — ревут они. — Еще!

А мы все тискаемся. Даже когда снова зажигается свет. Потом я отпихиваю Мартину. Я же должен думать о своих поклонниках. Стою перед ними. У Мартины такой вид — сейчас грохнется в обморок.

— Спасибо. Огромное спасибо вам всем, — говорю я.

Беру Мартину за руку, тяну, чтобы она оказалась передо мной и получила свою порцию аплодисментов. Но она даже не глядит на зрителей. Она не в силах отвести от меня глаза.

У дверей — Бридж.

— Да, с тобой правда что-то не так, — говорит она. — Вали отсюда и больше не приходи. Чтобы никогда тут больше не появлялся.

Съежившись изнутри, иду к двери. И уже снаружи слышу, как она кричит мне в спину:

— И вовсе твой Папаня не в Америке! Ма вчера видела его у букмекеров. — Меня сейчас стошнит. — Так что ни в какую Америку ты не поедешь. А вот я — да. Меня спонсируют, потому что мой Папаня сидит в тюрьме за свою страну!

Я — ни слова. Она взяла верх. Окончательно. И с этим уже ничего не поделаешь.

— И это все? — спрашивает Мартина и вздергивает нос, откидываясь на траву.

— Да, — говорю я, глядя вдаль, на холмы. — А ты бывала на Пещерной горе? Оттуда вид обалденный. И корабли видно. Они уплывают в Америку. Я туда тоже когда-нибудь попаду. Навсегда отсюда, из Ардойна.

Ее я хочу забрать с собой.

— Зачем тебе это? — удивляется она.

Она это что, всерьез? Смотрю на нее. И чем больше я вглядываюсь ей в лицо, тем сильнее оно меняется. Может, все дело в том, что я никогда еще не был с ней так долго. Такая же красавица, как и раньше, но уже не она.

— Покажи еще раз, — говорит.

Я наваливаюсь на нее сверху, закрываю глаза и берусь за дело — рот раскрыт, язык высунут. Губы у нее очень мягкие, и я все делаю очень нежно. Язык у нее склизкий, просто гадость. Ничем это не лучше, чем тискаться с Терезой Макалистер, разве что в голове происходит что-то другое.

Мартина отстраняется.

— У тебя не встает.

Я чуть язык не проглотил. Ведь моя Мартина не такая!

— Я, наверное, что-то не так делаю, — огорчается она.

Бедняжка. Просто тревожится, что я о ней подумаю.

— Ты просто не останавливайся, — говорю. — Еще чуть-чуть — и наверняка встанет.

Продолжаю. На сей раз тискаю ее посильнее. Никакого эффекта. Открываю глаза, смотрю на нее. Так оно лучше. Она тоже открывает глаза. Я свои закрываю, смутившись. Слегка приподнимаюсь над ней, чтобы она не почувствовала, что ничего не происходит. У меня в голове телевизор, там показывают куклу из «Мира девочек». И я эту куклу целую. Внизу что-то слегка вздрагивает. Думаю про гладкие пластмассовые губы куклы. Маленькие и твердые. Никакой слизи. Никаких языков. Ничего противного.

Легкое шевеление.

— Смотри.

Перекатываюсь на сторону и обтягиваю шорты, чтобы она видела, что все как надо.

— Я все сделала правильно, — говорит она. — Спасибо, Микки.

И целует меня в щеку.

— Ну, так чего, пойдем всем скажем? — предлагаю я.

— О чем? — спрашивает она, наморщив все лицо.

— Да что мы с тобой тискались, — смеюсь. — Ну, в смысле, что мы теперь пара.

— Про это ты никому не смей говорить. Ты дал слово.

Вид у нее испуганный.

— Не скажу. Богом клянусь, ни единой душе. — А мы что, будем встречаться тайно?

Это тоже здорово. Но мне бы хотелось, чтобы все знали, потому что они тогда лопнут от зависти и перестанут обзываться.

— Нет, Микки. — Она качает головой и встает, стряхивая траву с платья. — Мы встречаться не будем.

— Но… почему?

— Сам знаешь, почему. С какой радости? Тебя, Микки, никто не любит. Ты ведешь себя, как девчонка. Признавайся, ты реально голубой? Я никому не скажу, честно.

Удар молотом в сердце. Да как она может мне такое говорить?

— Ну, мне пора. Не забывай, ты дал слово.

И она бежит вниз по склону.

Приподнимаюсь, сажусь. Даже не представляю, что сказать. Неужели… Она меня использовала! Какая дрянь.

— А мне совсем не понравилось! — ору, пока она перелезает через забор. — И еще я тебе кое-чего не сказал!

Она бежит вниз по Брэй. Я-то думал, она не такая, как все, но ошибался. Ненавижу ее. И всех ненавижу.

Пинаю траву. Зарываюсь в нее носком, выковыривая землю. Смотрю на горы, чтоб им провалиться. Вот я сейчас тоже побегу. Побегу до самых гор. А потом вверх по склону. А потом… потом через горы, на ту сторону, что бы там ни было. Отсюда, от них от всех, навсегда. И не вернусь до конца жизни.

Бегу. В полную силу. Вниз по склону.

Тройная скорость. 400 миллиардов, триллионов километров в час… в минуту… в секунду.

Вершина Брэй. Смотрю на склон — крутой, бесконечный.

Побежишь на верную смерть?

Да.

Ну давай, голубенький, попробуй!

Никакой я, блин, не голубой. Я побегу вниз. Вы все увидите. Побегу так, как бегают только настоящие парни.

И я бегу вниз, будто мне ничего не страшно. Как первый ардойнский смельчак. Вот так-то.

Быстрее, быстрее! Давай, лети, голубок!

Блин! Тело не успевает за ногами.

— Ноги, прием, вы меня слышите? Конец связи.

— Мозг, это ты? Это ноги, связь плохая…

Приказ до ног не доходит. Я потерял управление.

— Связь прервалась, — докладывают из Мозгового центра управления.

Теряю управление, дальше все как в замедленной съемке. Я — Стив Остин.

Хрясь! Ударяюсь о землю. Ничего не чувствую. Еще раз. Опять ничего. Я — прыгающая бомба, как в том филиме. Еще один удар. На сей раз он приходится по колену, и я это ощущаю. Слышу, как что-то хрустит. Во всем теле покалывает.

Катится, катится, катится гей, катится вниз по склону Брэй.

Встал вмертвую. Вмертвую встал. Вмертвую. А сколько у человека жизней?

Мальчик Микки Доннелли того и гляди испустит дух. Но мы его починим. Уже изобрели технологию, чтобы изготовить первого на земле Биомальчика.

Футболка разодрана. Шорты грязнущие. Локти и колени исцарапаны и в крови. Губ не чувствую, голове больно.

Со стороны Яичного кто-то идет. Не хочу, чтобы меня видели. Пытаюсь подняться. Колени подгибаются. Больно повсюду. На меня смотрит какая-то девчонка. Пытаюсь бежать, но куда с такими коленями. Они все время подгибаются, я бегу, как Франкенштейн.

Вызывали, начальник?

— Ты чего, Микки?

Это Тереза Макалистер. Возвращается из своего Мира клея.

Ковыляю к проулку за Гавана-стрит.

Футболка вся разодрана — моя футболка с американским флагом! Та, которой мне должно было хватить на все каникулы. Ма меня теперь убьет. Придушит, а потом придушит еще раз. У меня за всю мою жизнь не было такой классной футболки. В ней я выгляжу как большой. И все мне завидуют.

Никто не хочет с тобой дружить, Микки.

Выхожу из проулка — все мальчишки и девчонки играют на пустыре. Они увидят, что я плачу. И Гадина Бридж, и Дрянь Мартина.

— Мамочка!

Знаю, что она на работе, а все равно зову. Слышу смех.

— Мамочка!

Добираюсь до входной двери. Она заперта. Почему у нас дверь заперта? Ее никогда не запирают. Всё сегодня против меня. Молочу кулаком, долго. Дверь открывается. За ней — Моль.

— Мамочка! — кричу в гостиную.

— Матерь Божья!

Ма вскакивает со стула.

— Ма, ты дома!

Спасибо Тебе, Боженька, за такое чудо.

— Господи Иисусе, вы только поглядите на него! Пэдди! — кричит Ма.

— Да чего вам всем от меня надо?

Пэдди высовывается из кухни, всовывается обратно. Я падаю на пол в слезах.

— Мамочка, мамочка, — рыдаю я.

Ма прижимает меня к себе. И повторяет, снова и снова:

— Что случилось? Что случилось?

Мелкая Мэгги ревет.

— Мамочка, посмотри на мою самую лучшую футболку! Вся порвалась!

— Да бог с ней, с твоей футболкой!

— А вот и нет, мамочка. Она же на все лето.

— Так лето уже кончилось, сынок. Тебе через неделю в школу.

— Через неделю? — Ой, Боженька. — Пожалуйста, не заставляй меня туда идти! пожалуйста! Я прошу тебя! Я не пойду в Святого Габриэля.

— Вы на руки его посмотрите. Ты на что упал? На бревно? — спрашивает Ма.

— На Брэй, — реву я.

— А руки-то! Господи, Микки, сынок!

Ма тоже плачет.

Я прячу руки за спину.

— Мэри, Мэри, — всхлипывает Ма, — отведи его быстренько на кухню, я не могу…

Хромаю на кухню, вижу во дворе Пэдди — он прячет что-то в конуре Киллера. Опять! Ничего себе. Я вот маме скажу. Помни, Микки, дядька из ИРА тебя предупредил. Верно, но уж Пэдди-то не сдаст меня ИРА. Или сдаст?

— Давай, Микки, садись сюда, — говорит Моль.

— Что, очень там все плохо? — спрашиваю.

— Ничего, заживет, — говорит она.

Входит Пэдди, физиономия перекошена от отвращения.

— Хнычет, как мелкая девчонка.

Терпеть его не могу. Он хуже всех.

— Ну а сам-то ты кто? — ору я. Не надо, Микки! Не надо! — А ты — подлый убийца!

Замираю. Все стоят не шевелясь, двигаются только мамины глаза — между мной и Пэдди.

— Ты что такое сказал, Микки? — спрашивает Ма.

Я смотрю на Пэдди.

— Да ничего, Ма, — говорит он. — Как всегда, наигрался с девчонками и лепит какую-то ерунду.

— Я не играю с девчонками! — Зачем он врет, я правда не играю. — И ничего я не леплю.

— Так, педик, рот заткнул живо, а то я тебя, блин, прикончу!

— Пэдди, прекрати! — Ма встает. — Микки, хватит.

— Ты что, его защищаешь?! — Такого просто не может быть! — Это он во всем виноват! Потому что он меня ненавидит! Меня все ненавидят! И вот ты теперь тоже!

— Это неправда, Микки, — говорит Ма.

— И что это вы вообще тут дома все собрались? Обсуждали меня?! — ору я. Они переглядываются. — Ага! Обсуждали.

— Рот закрой! Ты ничего не понимаешь! — обрывает Пэдди.

— Вы от меня что-то скрываете. Что?! — ору я.

— Микки, потише, — говорит Ма.

— Это ты ему скажи. — Указываю пальцем. — Ты его защищаешь, а я вообще ни в чем не виноват!

— Педик мелкий, — цедит Пэдди.

— Киллер! — восклицаю я.

Лицо у Пэдди каменеет.

— И что с Киллером, Микки? — спрашивает он.

Мне не сглотнуть. И не вздохнуть. Он все знает. Сейчас расскажет. Нет! Нет! Ему не взять надо мной верх!

— А бомба, которую ты заложил там, на улице, и…

Пэдди кидается на меня, я пытаюсь удрать. Он хватает меня сзади за футболку, она рвется на спине.

— Пэдди! — кричит Ма.

— Да что, охренели все в этом доме?! — доносится из гостиный громкий голос, который я уже почти забыл.

Нет. Не может быть. Не может быть!

Оборачиваюсь.

У лестницы, в пижаме, стоит Папаня.

Поди засни — так орут внизу. Вообще не понимаю, как Пэдди может под это дрыхнуть. Читать в темноте трудно. Хотелось выяснить, как стать великим актером и попасть в Голливуд. Но книжка какая-то скучная.

Смотрю в указателе слово «секс». Монтгомери Клифт — Ма его просто обожает. Лезу на страницу.

Ни фига себе! Ни за что бы не подумал, что он голубой. Спорим, это дурацкие сплетни. Как и про меня. Может, он просто очень хороший. Встречается и с женщинами, и с мужчинами. Я об этом раньше никогда не слышал. У актеров что, так принято?

Опять орут. Папаниных слов не разобрать. Выползаю из-под кровати. Пэдди дрыхнет. Или прикидывается.

Открывается дверь спальни. Замираю.

— Микки, ты почему не в кровати? — спрашивает Моль. Вся такая нарядная. Похоже, только что вернулась.

— Да потому. Не заснуть.

— Давай, ложись в мою кровать и спи. Мне нужно поговорить с Пэдди.

— Он дрыхнет.

— Не твое дело, давай!

Выпихивает меня на площадку и закрывает дверь.

Стою на площадке, слушаю. Из комнаты Моли и Мэгги долетают всхлипы.

Захожу, ложусь рядом с Мелкой.

— Все будет хорошо, — говорю.

— Чего он так кричит? — спрашивает она.

— Просто смеется. Честное слово, — говорю. — Ну, будто поет ей что-то и при этом делает вид, что она очень-очень далеко.

— Правда, Микки? Ты не врешь?

— Ну, что ты, — говорю. — Ты мне не веришь?

— Ты же мне сказал, что он в Америке. — Она щурит глаза. — Бридж, что ли, правду говорила?

— Конечно, нет. Он и был в Америке. А теперь вернулся, им много что нужно с мамой обсудить. А потом он обратно поедет.

— Мне не нравится, когда он дома. Пусть лучше остается в Америке, а мы останемся здесь.

— Хочешь послушать море? — спрашиваю, открыв глаза широко-широко.

Она кивает и что-то хрюкает в свою девчоночью наволочку с куклами-капустками.

— Закрой глаза, — говорю я и кладу руку ей на ухо, то, что не на подушке.

Я спасу ее от всего этого. Дую ветром ей в ушко. Я ее старший брат.

Теперь и Ма тоже орет. На нее это не похоже. Он только вернулся — и вот вам пожалуйста. Если он ее ударит, я его убью. Честное слово, пойду туда и убью.

Ма сегодня даже на работу не ходила. Хорошо, что у меня теперь есть деньги. Завтра еще щепок настрогаю. Может, и в другие магазины предложу.

Мелкая в секунду уснула. Помню, я раньше тоже так засыпал.

— Я тебе обещаю, — шепчу я, — что он уедет надолго, очень надолго. Я это устрою.

Медленно вылезаю из кровати, прокрадываюсь на площадку. Звон разбитого стекла. Все знают, что будет дальше. Вслушиваюсь, как там Мэгги. Тишина.

Открываю дверь нашей спальни. Пэдди и Моль подпрыгивают.

— Микки, ступай в мою кровать, — говорит Моль.

— И больше оттуда не высовывайся, — подхватывает Пэдди.

Бросаю на него убийственный взгляд. Ишь ты, грозный и храбрый боец ИРА! Даже с Папаней сладить ему слабо. Закрываю дверь. Можно спуститься, послушать под дверью, но я еще и видеть хочу. Не упускать его из виду.

Открываю окно Мэггиной спальни, смотрю вниз, во двор, прикидываю, что будет, если я упаду на конуру. Если пойму, что вот-вот упаду, я просто спрыгну — тогда и приземлюсь нормально. Я поумнее среднего медведя.

Съезжаю задницей по подоконнику, высовываю ноги, хватаюсь за старую металлическую водосточную трубу, подтягиваюсь, прижимаюсь к ней. Миссия невыполнима. Тум, тум, тум-тум, тум, тум. Надеюсь, что в ближайшие пять секунд труба не саморазрушится.

Цепляюсь босыми ногами за штуки, которыми труба крепится к стене и, медленно переставляя то руки, то ноги, спускаюсь, как обезьяна, хотя хотелось бы, как пожарник. Из-за заноз болят ладони.

Ставлю ногу на конуру. Мне сейчас горевать некогда, нужно спасать Ма. Сквозь окно кухни видно открытую дверь гостиной. Папаня ходит взад-вперед. Ма что-то орет, тычет пальцем. Жаль, что окно закрыто. Это они из-за денег. И, может, еще из-за Пэдди.

Папаня подходит к двери гостиной. Ма тянет его обратно — кричит, злится, вовсе не упрашивает. Он поднимает руку. Я наваливаюсь на заднюю дверь. Заперто. Я его убью. Как же попасть внутрь? Смотрю на окно. Он бьет ее. Бегу к калитке со двора — закрыто на засов. Ма его приделала, чтобы Киллер не лез в дом. Я в западне.

Бегу, прыгаю на водосточную трубу, пытаюсь подтянуться — не выходит. Смотрю в окно. Он вновь поднимает руку.

— Не смей! — ору я и колочу в стекло.

Он видит меня. На лице читается: «Какого хрена?» Идет в мою сторону. Блин. Закрывает дверь в гостиную, мне больше ничего не видно. Я еще сильнее молочу по стеклу.

Ничего, ничего я не могу сделать. Ничего.

Залезаю в конуру, медленно опускаю крышку, чтобы без стука. Лежу, свернувшись в клубочек, на ковре. Он вонючий, но мне нравится. Ищу одеяльце Киллера, дотрагиваюсь до шерстяной ткани с жестким ворсом.

Вытаскиваю пистолет-из-которого-убили-брита, принадлежащий ненастоящему дяде Томми, прижимаю к себе холодный металл.

Я ненавижу Папаню. Пусть его больше здесь никогда не будет. Я же пообещал Мэгги-Мелкой. Если мне удастся сейчас туда попасть, я его застрелю. Подождем. Нужно действовать по-умному.

Крепко прижимаю к себе пистолет. Я возьму над ним верх.

Я возьму верх над ними всеми.

Я знаю, что мне теперь делать.

В конце улицы поставили новые заграждения — чтобы прекратить протесты. Можно, конечно, пройти проулками, но там полно консервных банок и мусора. Или мимо сгоревших заколоченных домов, которые вот-вот снесут, но это очень долго. Или напрямик через небольшой пустырь, который слева от заднего входа в лавку на дому. Тут совсем быстро.

Никого, никто меня не увидит. Вперед!

Изо всех сил нажимаю на ручки, тачка едет, вихляя. Я чувствую себя силачом из телевизора, который участвует в ответственном соревновании. Испускаю рык — они так делают, так усилие больше.

Тачка дернулась, встала. Застряло колесо. Толкаю, но она ни в какую. В руках пульсирует боль. Сзади гудят мальчишки. Девчонки гудят тоже. Вся улица собралась.

— Грррх, — рычу я, толкая со всей мочи, но я же не силач.

— Вы гляньте на эту Молли Мэлоун! — доносится до меня голос Шлюхована.

Это он поет.

Все хохочут.

— Молли Мэлоун — хорошее прозвище, — говорит Бридж.

И правда. Не поспоришь. Смешное. Почему у глупых людей так хорошо получается делать гадости?

— Чего это у тебя там? — спрашивает Шлюхован, вытаскивая мешок со щепками.

Не отвечай. Ни слова. Ерунда это. Смотрю на свой дом. Если наши увидят, будет хуже, чем если эти увидят. Они теперь все время дома, не оставляют Ма одну после вчерашней ночи.

— И чего ты с ними делаешь? — спрашивает Бридж.

Все столпились вокруг. Объединенные силы двух главных злодеев. Шлюхован вытаскивает из тачки мешок щепок. Вытащит еще один — увидит пистолет. Не могу я рисковать, чтобы пистолет отобрали ИРА или Пэдди — чем я тогда убью Папаню? А Шлюхован, если увидит, обязательно настучит в ИРА. За кражу их пистолета я одними побоями не отделаюсь. Мне колени прострелят.

Захожу сбоку, выхватываю у него мешок.

— Положи на место, — говорю.

— Палажи-и на ме-есто, — дразнится он девчоночьим голосом. — Щепки, что ли, продаешь?

Бридж смотрит, сощурившись, на меня и на мой топорик.

— Мешки со щепками продаешь? — Она так и прыскает. — С тачки.

Ее смех. Когда б у зла был голос…

Ни слова, Микки. Нельзя, чтобы они увидели пистолет. Пока они заняты делом, я снова берусь за ручки.

— И куда это ты намылился? — Шлюхован ставит ногу на колесо.

— В магазин. Дайте мне пройти… пожалуйста, — говорю я, глядя ему за спину.

— Ишь ты, как наш голубой запел.

Он бьет меня кулаком в грудь.

Я пихаю тачку. Колесо освобождается. Проталкиваюсь сквозь толпу.

— поет Бридж. — Так мы теперь его и будем звать. Молли.

Все покатываются со смеху.

Люди выходят из домов, пялятся, показывают пальцами. Я пускаю в ход все свое актерское мастерство, чтобы продемонстрировать, что мне совершенно все равно.

Пение умолкает. Все мальчишки и девчонки остались у меня за спиной.

— Голубочек! — орет во весь голос Шлюхован. — А я, между прочим, видел, как он писькины затычки покупает! Для себя, небось.

— А ты вчера слышал, как он звал мамочку на всю улицу?! — орет Бридж, оглядываясь на наш дом. — Маменькин сынок!

Придется стрелять — я выстрелю. Если они меня доведут. Мне теперь наплевать.

А они хором:

— Молли! Молли!

Хочется плакать, но я не буду. Бросаю тачку, поворачиваюсь к ним.

— Мне плевать, что вы там думаете! — Голос у меня погромче, чем у любого из них. Я кричу: — Слышите?! Все вы! Я все равно вас лучше! Вы все — мразь! И очень плохие люди! Я вас всех ненавижу! И я вам еще покажу! Я знаю, кто я такой. Я…

— Голубой? — подсказывает Шлюхован, и они покатываются со смеху.

— Я не голубой! — кричу я. — Я актер!

Молчание. Это им рты заткнуло.

Хихиканье. Смешки.

— Какой же ты актер, если никогда не играл? — спрашивает Бридж.

Об этом я как-то не думал. Они же не знают, что я все время играю.

Вижу, как из нашего дома выходят Пэдди с Молью, а за ними Ма. Смех. Думают, это все игра.

— Как вот что у тебя папаня в Америке? — ехидничает Бридж.

— Заткнись, — говорю. — А то я маме скажу, и вы получите!

— Маменькин сынок! — изгаляется Шлюхован, и все подхватывают хором.

Мелкая Мэгги проталкивается через толпу, подходит и берет меня за руку.

Справа какое-то движение. Поворачиваюсь и вижу — Пэдди в прыжке бьет ногой, как каратист — ну прямо Брюс Ли.

— Я, блин, всех вас тут сейчас урою! — орет он.

Они разбегаются, прямо как муравьи из-под камня. Только Бридж Маканалли не двигается с места.

— Только попробуй меня тронуть, — произносит она.

— Да уж я-то тебя трону, дрянь! — Рядом со мной стоит наша Моль.

— Только посмей! А я пожалуюсь в ИРА, и тебя убьют, — отвечает Бридж.

— Что она сказала? — Подходит Ма, лицо у нее в синяках, один глаз заплыл. Она никогда не выходила на улицу в таком виде.

Через плечо Бридж вижу, как Шлюхован стучит в дверь ее дома. Оттуда выходит ее Ма.

— Да уж пожалуюсь. Вон, у него спроси, — говорит Бридж, указывая на меня. — Его уже предупредили.

Ма с Пэдди переглядываются, потом смотрят на меня. Я вижу, что к нам через улицу идет мама Бридж. Сейчас будет кровь.

— Да ерунда это, мамуль, — говорю я.

Мамино лицо багровеет. Грудь поднимается, и воздух она втягивает так, будто тонет. Или раздувается, как шарик. Настоящий Халк.

— Попробуй только тронь мою дочь! — орет мама Бридж на ходу. — Твой малец получил по заслугам! Это я им сказала. Я натравила на него ИРА. Я! Ну, и что ты теперь с этим сделаешь?!

Ма смотрит на меня. Смотрит на щепки, хмурится.

— Ты чем это тут занимаешься?

Берет меня осторожно за обе руки, поворачивает их ладонями кверху.

— Сыночек, — говорит она и прямо содрогается всем телом. Потом трясет головой. — Ты ж себе ладошки попортил!

Водит пальцем по царапинам, по занозам.

— Да ничего, мамочка, — успокаиваю ее я.

Лицо у нее каменеет, морщится, потом делается пустым. Она отпускает мои руки, вытирает глаза. Наклоняется к тачке, берет топорик. Поднимает его над головой, как индейская скво.

— Зарублю, сука! — кричит она и бежит к миссис Маканалли.

Я кидаюсь следом. Кто-то кладет мне руку на плечо, удерживает.

— Не надо, — говорит Пэдди.

Я поднимаю на него глаза и перестаю рваться. Впервые слушаюсь своего старшего брата. Все Доннелли стоят вместе на пустыре, смотрят. Кроме, понятное дело, Папани. Пистолет! Нужно вытащить его из тачки.

Пихаю тачку — никак.

Пэдди выхватывает у меня ручки.

— Давай, слабак, помогу, куда мы все это покатим?

Указываю на дом Маквилланов, идем туда вместе. Смотрю через плечо — Ма кромсает топором входную дверь Маканалли. И вопит, как безумная, при каждом ударе.

Пэдди опускает тачку перед входом в магазин.

— Иди, дальше я сам, — говорю.

— Кто именно тебя предупреждал? — спрашивает он.

— Я его не знаю, какой-то дядька.

— Ты почему Ма не сказал? Она бы разобралась. — Я молчу. — Если кто опять будет обзываться, говори мне, — добавляет он. — И в Святогабе тоже. Скажешь им, чей ты брат. Я в этом году оттуда уйду. Но мы в школе сила. То есть я — сила, — говорит он.

— Хорошо, — отвечаю.

Он плюет на землю и уходит.

— Только рот держи на замке, чтоб тебя не видно было и не слышно. И постарайся стать настоящим мужиком, Микки, — добавляет он.

Плюет еще раз и идет к нашему дому.

Ма остановилась, держится за стену, переводит дух.

— Миссис Маквиллан, я щепки привез, — говорю я. — Новая поставка, прямиком из Вудсвиля, штат Теннеси, — добавляю с американским акцентом.

— Хорошо у тебя получается, — произносит она, глядя через плечо на Ма.

— А это потому, что я скоро поеду в Америку.

— Да уж наверняка, Микки Доннелли, уж я-то точно не удивлюсь. — Улыбается. — Вот, держи.

Я тоже улыбаюсь, запихиваю деньги в карман. Она нагибается, чтобы выгрузить мешки.

— Давайте я помогу, миссис. Негоже такой даме себя утруждать.

— Микки Доннелли, — смеется она. — Ну ты меня и потешил. — Вздыхает. — Я уверена, что ты доберешься до Америки и станешь там актером. — Она, видимо, все видела. — Привет, Голливуд, вот и я! Надо заранее взять у тебя автограф, а то, как станешь знаменитым, и знаться-то со мной не захочешь.

Хихикает, уходит в дом.

Вся улица глазеет на Ма, как на убийцу с топором из филима ужасов.

— И если кто еще хоть слово скажет против моего сына или кого из моих детей, я вас всех, суки, порешу, и плевать мне на вашу гребаную ИРА! — Ма держит топорик над головой.

Моя Ма окончательно с катушек съехала.

Вытаскиваю пистолет, запихиваю в штаны. Теперь моя очередь защищать мою маму.

— Не шуми, Мэри помешаешь, — говорит Ма. — Папы нет дома. Но рано или поздно он вернется.

Я смотрю на ее глаз. Одно дело, что вся улица видела, но теперь еще пусть видят и в лавке, и в «Шемроке»?

— Мамуля, не ходи на работу, — прошу я. — Не надо, чтобы они тебя видели.

Ма опускает руку на живот.

— Нам добрая фея денег не принесет, сынуля.

Да, ведь Папаня вернулся. И снова тянет из нее деньги на выпивку. Мне кажется, что сильнее, чем теперь, я его уже ненавидеть не смогу. Ну, тем легче будет сделать то, что я задумал.

— А ты скажи, что упала, мамуль, — прошу я. — Там, у старых домов, где кирпичи. — Она улыбается, подтыкает одеяло под матрац. — Или что тебе в глаз резиновая пуля попала.

— Ты на самого себя-то посмотри. Вот теперь скажут, что твоя Ма тебя бьет, — говорит она.

— Так и бьешь! — Мы оба смеемся. — Они же все знают, что я недоумок!

— Ты не недоумок, Микки Доннелли, — изрекает она. — Ты умнее и храбрее их всех. Даже не знаю, откуда это в тебе.

— От тебя, мамочка. Это у меня от тебя.

Ма трясет головой.

— Ладно, малыш, рот на замок и спать.

У дверей спальни она повторяет все обычные движения. Оглядывает комнату — никогда не могу понять, что она ищет. Похлопывает по карману пальто, там ли кошелек — чтобы Папаня до него не добрался. Крутит кольцо на пальце, потому что она все еще его любит, даже после всех его выходок.

— Веди себя хорошо, — говорит она.

Только не сегодня, Ма. Сегодня не тот день.

Идет к выходу, а мне страшно.

— Мамуля, — зову я.

Возвращается.

— Ну, что тебе, Микки? Я опаздываю.

— Можно попросить у тебя одну вещь?

— Что, Микки? Только поживее.

— А ты не будешь смеяться?

— Микки, говори живо, а то я тебя взгрею.

— Ладно, неважно.

— Да чтоб тебя, малый, ты чего мне голову морочишь? — злится она и снова выходит. Доходит до площадки. Мне так стыдно просить, но после того, что я сделаю, она, наверное, никогда уже не будет меня любить.

— Мамуля, обними меня, пожалуйста! — кричу я.

Шаги замирают. Тишина. Я прячу голову под одеяло. Сам не верю, что сказал такое. Такую глупость. Сжимаюсь в комочек. Ничего. Ну, все нормально, но…

Сверху тяжесть. Сквозь одеяло. Большая. Одеяло подтыкают со всех сторон. Шлепок по заднице. Смеюсь. Высовываю голову.

— Рано ты спать улегся. — Это Моль. Смотрю ей за спину, но мамы уже нет. — Сегодня дома только ты и я, — говорит она.

Мэгги у тети Катлин. Все очень удачно складывается.

— Гляди, — предлагает она, раскрывая полиэтиленовый мешок. — Сейчас попируем.

— Ничего себе! — ахаю.

— Избалуешься ты у нас сегодня, — смеется она. — Любит тебя твоя Ма, голопопый.

Улыбаюсь. Ма меня любит. Разве всякие вкусности — не доказательство? Моль и та это подтвердила.

— Ну, хватай, — говорит она.

Достаю пакет чипсов. Чипсы с сыром и луком — лучший способ сказать «я тебя люблю». Моль смотрит, как я их ем.

— А ты не хочешь? — спрашиваю.

— От них потом изо рта воняет.

— Воняет, — соглашаюсь. — Ну и что?

Она смотрит в окно, машет рукой. Она не будет есть чипсы с сыром и луком и машет рукой. Тут не надо быть Шерлоком Холмсом.

— Тебя там парень ждет? — спрашиваю.

— Ага, — говорит она. — Ма не разрешила пригласить его в дом.

И показывает глазами: «О горе мне, Джульетте, разлученной с моим Ромео».

— Ну ладно, иди к нему, — разрешаю. — Я никому не скажу.

Глаза у нее вспыхивают, как бутылки с зажигательной смесью.

— Не, Микки, нельзя, — говорит она.

Я хохочу.

— Да ладно, иди уже.

Она тоже смеется.

— Можно?

— Да, — говорю.

Так оно даже лучше. Если никого не будет дома. Потому что вдруг что пойдет не так.

— Микки, ты моя зайка! — Крепко обнимает меня она и целует в щеку.

Да уж, кто влюблен, тот счастлив. Вот бы и нашей Ма так.

— Только, прежде чем уйти, споешь мне одну из своих песен? — говорю.

— Ладно, — соглашается она и машет в окно с такой улыбкой, что Дорис Дэй лопнула бы от зависти. — Которую?

Я точно знаю, которую.

— Ту, про маму и сына с винтовкой.

— Ладно. Ложись, — говорит она. Пристраивается рядышком.

Поет. Я закрываю глаза и просматриваю слова в голове, будто филим:

Вот боец ИРА, он в черном берете, балаклаве, темных очках, зеленом джемпере и брюках, в больших черных сапогах. У него винтовка. Его Ма выходит из дома, воздев руки к небу, как в немых филимах. Она не хочет, чтобы он уходил на войну.

Он в темном проулке, ждет. Проходит военный патруль. Он стреляет в брита. Кровь хлещет во все стороны. Патрульные убегают, бросив брита умирать. Вижу, как брит, которого застрелили у дома Старого Сэмми, лежит один-одинешинек.

Оркестр играет красивую филимовую музыку. Он подбегает к бриту, приставляет винтовку ему к голове.

— Пощадите меня! — рыдает брит. — Я прошу вас! Не убивайте!

Теперь я сам — боец ИРА. Я снимаю темные очки. Я уже видел глаза этого брита. Испуганные, грустные. На плакатах про не болтать.

Входит мамочка, закутанная в черную шаль. Поднимает голову брита, кладет себе на колени. В песне этого нет. Она гладит его по волосам, что-то напевает. Брит превращается в Папаню.

Но ради тебя я его пощадил.

Мамуля просто сама не знает, как для нее лучше. Я стягиваю Папаню с ее колен и стреляю ему в голову.

На лестнице буханье. Стоны. Папаня разговаривает сам с собой. Я выползаю из-под Пэддиной кровати, на цыпочках пробираюсь на площадку. Выглядываю. Папаня грохнулся на ступеньках и вырубился.

— Давай, пап, — шепчу. — Надо в кровать.

Стон. Голова поднимается.

— Микки, это ты сынок? — спрашивает он.

— Да, пап, — говорю я и закидываю его руку себе на плечо. — Пойдем, ляжем.

— Да, — мычит он, вставая на колени. Поднимается, держась за стену, опирается на меня. Поднимаемся, ступенька за ступенькой.

Держу его второй рукой за пояс, тащу вверх. Он похож на Пизанскую башню, но как-то держится. На площадке приваливается к стене и ползет вдоль нее, стукается головой о дверь спальни.

— Тихо, тихо, давай, — говорю я, открывая дверь.

Он шатаясь, шагает внутрь, я веду его к кровати, он валится на спину.

— Ну, вот и хорошо, — приговариваю я и начинаю развязывать ему шнурки.

— Хороший у тебя Папаня, Микки? Хороший?

— Нормальный.

— Я очень старался… правда. Я знаю…

— Хватит, пап. Ты пьян.

— Погоди, сынок. Это важно. Хороший у тебя Папаня? Скажи, сынок, хороший? — Он пускает слезу. — Прости меня, сын. Прости. Богом клянусь, мне очень стыдно. — Хватает меня, притягивает к себе. — Мне надо было постараться… выкарабкаться… прости меня. Я тебя очень люблю.

Заткнись! Я тебя ненавижу! И от тебя воняет! Ты грязная, паршивая мразь!

Пытаюсь вырваться, но он меня крепко схватил — не пошевелишься.

— Хороший у тебя Папаня? Хороший?

Нет, козел вонючий, хреновый ты отец! И прекрати спрашивать!

— Ну же, Микки.

Он плачет. Я чувствую кожей его слезы.

— Да. У меня хороший папа, — говорю я.

Теперь уже неважно, что я ему скажу.

Он отпустил меня. Вырубился. Я иду к себе в комнату, достаю из секретной коробки пистолет. Я знаю, что никаких чудес с неба не бывает. Никакой друг по переписке меня не спасет. Мне самому придется о себе думать. Крепко сжимаю пистолет обеими руками и иду к нему в спальню.

Я все рассчитал точно. Я был уверен, что военный патруль пройдет мимо до того, как Ма вернется. Все уже будет кончено. Смотрю вправо, влево по улице — пусто.

Моль вернулась первой, легла спать. Пэдди — попозже, он еще храпит. Они бы в любом случае не сунулись к нему в комнату. И Ма тоже. С тех пор, как он ее избил, она спит на диване. Ей бы уже давно полагалось вернуться с работы.

Обычно копы и бриты проходят тут каждые две минуты, но как раз сегодня, когда они мне нужны… черт, а вот и Ма. Влетаю обратно в дом. Ищу, где бы мне спрятаться. В угольной яме.

— Ты чего тут торчишь, Микки? — спрашивает Ма.

Видимо, заметила меня и пришла следом.

— Мне не спится, — говорю. Вид у нее замученный. — А ты где была столько времени?

— Они устроили сидячую демонстрацию в клубе. Я решила, останусь до конца и сразу все уберу, чтобы потом обратно не ходить.

Смотрит наверх.

— Он у себя в комнате, — говорю. — Я его дотащил. Не буди его, Ма.

Ма крутит кольцо. Кладет кошелек на каминную полку, идет на кухню. Кидаюсь к кошельку, но замочек долго не открывается.

— Ты чего делаешь? — спрашивает за спиной мама.

— Ничего.

Я весь как в огне, когда кладу кошелек обратно на полку.

Ма входит в комнату и с размаху бьет меня по лицу.

— Ты зачем крадешь деньги у матери? — Впивается зубами в свой кулак.

— Я не крал, мамуля! — кричу я.

Еще один крепкий удар.

— Ты, как твой долбаный Папаня.

— Нет, мамочка. Я…

Еще один удар.

— Не смей врать. Я этого не потерплю.

— Я ничего не крал, мамуля. Богом Всемогущим клянусь! — Хватаю ее за локти. — Я хотел положить туда деньги за щепки. Думал, если в руки отдам, тебе будет неприятно.

— Микки, Микки! — вскрикивает она.

— Прости меня, мамуля, — стону я.

Идет ко мне, я отскакиваю.

— Мамуля, не бей меня, больно.

— Прости, сынок. — Обнимает меня, прижимает к себе. — Я так устала. Мама очень устала, сынок.

Ма плачет. Они никогда раньше не просила прощения.

Перестает плакать, смотрит в пол. Потом идет к лестнице.

— Наша Мэри говорит, мне сегодня в школу. — Так я пытаюсь ее отвлечь.

Ма смотрит на меня, крутит чертово кольцо. Я когда-нибудь сниму его у нее с пальца и спущу на фиг в унитаз.

Она садится на ручку дивана, смотрит в окно. Я жду. Придвигаюсь к ней ближе, так, будто боюсь спугнуть птичку, бабочку или пчелу. Дотрагиваюсь до ее ноги. Мэгги так раньше делала, когда я начинал считать ворон, — потому что боялась, вдруг я никогда не очнусь? Мама берет мою руку. Моя мамочка держит меня за руку. Она это делала, только когда я был совсем крошечным. Мне больно, в руке-то занозы, но это так здорово, что я ничего не хочу говорить. Только поморщился слегка, не сдержался. Она смотрит мне в лицо, потом на руку. Поглаживает. Дует на нее. Я опять мамин любимый малыш.

— Давай, со мной пойдешь, — говорит она.

— Куда? — спрашиваю.

— Я-то знаю, куда, а ты скоро узнаешь.

— Куда, мамуль?

— Хватит болтать! — обрывает она. — Идем.

Выходит, я следом, бросив последний взгляд наверх. Да никто в эту комнату не сунется. А патруль я на улице найду.

Идем по Брэй, по Боун, пересекаем Клифтонвиль-Роуд. Всю дорогу ни слова. Мне нужно в туалет. Как будто меня два кулака толкают в живот, выпихивая все наружу. Я даже шутить не могу. Ма ведет себя очень странно.

Зашла в телефонную будку. Моя Ма. Звонит. Из автомата. За всю свою долгую-долгую жизнь я не видел, чтобы Ма звонила по телефону — и от других об этом не слышал. Пихает туда один десятипенсовик за другим. Целую вечность. Как будто у нее денег куча. Не могла она узнать, что я сделал. Не может звонить в полицию.

Позвонить в полицию. Да, это выход!

Вижу, как Ма плачет в телефон. Молит о чем-то. Выглядывает, указывает на меня пальцем. Слышу, как она выкрикивает:

— Мой сын!

Боженька. Хоть сбегай. Откуда она узнала? Говорят, мамы все знают. Но она точно меня не заложит. Тем более копам. Или заложит? Ради Папани. Заложит?

Помни, его она любит больше, чем тебя.

Смотрю вправо, влево по Олдпарк-Роуд. Можно рвануть туда, на протский участок — они, правда, меня, скорее всего, убьют. На Боун? А потом куда?

Мама выходит из будки, сморкается — глаза в красных прожилках, веки распухли.

— Мамуля, дашь мне десять пенсов? Я хочу Мартуну позвонить. Можно? — спрашиваю.

Она очень расстроена, плохо соображает. Достает десятипенсовик из кармана. Тяну на себя тяжелую красную дверь с маленьким окошком, она с грохотом захлопывается у меня за спиной. Смотрю на Ма, но она слишком занята собой и не замечает, что для этого звонка не нужны мне никакие десять пенсов.

— Алло, полиция? Сообщаю, что произошло убийство, — говорю я низким взрослым голосом. — Я, да, это я сделал, — говорю. Такую ответственную роль я еще никогда не играл. — Доннелли, Гавана-стрит, 23, — говорю. — Да, я сдаюсь. Буду дома через двадцать минут. Пистолет… у меня под кроватью.

Бросаю трубку на рычаг, задом пихаю дверь автомата.

Идем с мамой дальше. Всю дорогу по Брэй она крутит на пальце кольцо.

— Вот, тут я упал. — Показываю.

Ма не отвечает. Свернули влево, в обход нового участка.

— Мы зачем сюда идем, мамочка? Еще что-то передать?

— Да, — говорит она и останавливается у задней стены дома Минни-Ростовщицы. — Подожди здесь.

Наверно, пошла отдавать деньги, которые я положил ей в кошелек. И вчерашнюю зарплату. Хорошо. Не хочу, чтобы Ма во что-то вляпалась. Это может плохо кончиться. Она, верно, волнуется, что Папаня стибрит деньги у нее из кошелька. Ну, об этом больше можно не волноваться.

Из проулка выходит какой-то мальчишка. Я ковыряю землю носком и не поднимаю глаз.

— Как жизнь, Микки? — спрашивает он.

Смотрю — это Шлем-Башка. Только подстрижен по-другому, голова больше не похожа на шлем. И вытянулся ростом. Чем его, интересно, кормят? В смысле, мы не виделись-то пару месяцев.

— Нормально. А твоя? — спрашиваю.

— Нормально. — Умолкает. Оглядывается. — А ты чего, сегодня в школу не пошел?

— Не, мне мамочка сказала, что можно не ходить, — отвечаю я голосом Маленького Лорда Фаунтлероя.

— И я не пошел. — Смеется он.

Какой-то он стал другой. Просто помесь пацана из рекламы «Милки бар» с мальчиком-хористом из телика. Золотистые волосы блестят на солнце. Будто Мартина стала мальчиком.

— Мы с тобой одного поля ягоды, — говорит.

Я смотрю на него, недоумевая.

— Микки! Это что, твой приятель? — спрашивает Ма.

Я нерешительно улыбаюсь Шлему. Он улыбается в ответ.

— Да, меня зовут Марк, мы с Микки в одном классе учились! — выпаливает он и протягивает Ма руку, чтобы пожать. Я, кажется, в реальной жизни такого еще никогда не видел. Обязательно буду делать так же, если меня не посадят пожизненно.

Ма пожимает руку.

— Экий ты симпатяга, — говорит она.

Шлем заливается краской. Как и я. Это мне обычно говорят такие вещи. Мы одного поля ягоды. И я не чувствую никакой злости. Почему я раньше был таким дураком? Почему не подумал, что мы с Шлемом можем дружить? А вдруг еще не поздно.

— До встречи в Святом Малахии, Микки, — подмигивает он.

— До встречи, — говорю я, а желудок выкручивает невидимая рука, как белье у нас над раковиной.

Ма хватает меня и тащит за собой. Значит, Шлем будет там учиться. Я так и знал. И он думает, что я буду тоже.

Выходим на улицу, слышим, как с Яичного поля на нашу улицу с визгом тормозов сворачивает машина. Ма оглядывается. Я иду дальше. Теперь я ее тащу.

У нашей калитки Ма останавливается. Поняла: что-то не так.

— Заходи, Ма, — предлагаю.

— Давай-ка ты, малыш, первым.

Джип и «Сарацин» останавливаются разом, из них выскакивают копы и бриты, бегут к нашей двери. Ма хватается за оба столба нашей калитки, преграждая им путь, но ее без труда отпихивают.

— Вам чего надо?! — кричит она и бежит за ними.

Соседи выходят из домов.

— Пэдди! — надрывается Ма. — Пэдди, Пэдди!

Останавливается и вдруг сгибается, хватается за живот.

Блин! Я совсем забыл про Пэдди. Они решат, что это он.

Нагибаюсь, чтобы завязать шнурок, рядом с солдатом, который присел на корточках в саду. Шепчу ему:

— Мой брат не при чем. Мой папа в задней спальне. Пистолет у него под кроватью.

К нашему дому бегут женщины.

Солдат достает рацию, повторяет мои слова. Я смотрю.

Топот, стук, крики.

— Пистолет нашли.

— Вы что творите! — хрипло кричит Ма, набрасываясь на брита, который стоит у входной двери. — Не трогайте моего сына!

— Мамочка, они не за Пэдди.

Вцепляюсь в нее.

Топот приближается, Папаню тащат мимо нас на улицу. Ноги волочатся, он даже не пытается их переставлять. Все еще не очухался. Его закидывают в задний отсек «Сарацина». Ма рядом, но она молчит. Ее окружают женщины. Они как раз орут. Стучат крышки.

— Она в шоке, — говорит Старая Эджи. — Принесите ей стул, кто-нибудь. И чашку чая.

Женщины хлопочут вокруг Ма. Из дома выскакивает Пэдди.

— Что за хрень? — вопрошает он.

Судя по виду, он пока не проснулся до конца.

— Принесите ей чаю и сахара побольше, — распоряжается Эджи и толкает Ма на подставленный стул.

Я слежу, как отъезжает джип. За ним «Сарацин». Ма смотрит на меня. Лицо у нее, как у привидения.

— Приведите миссис Брэннаган, — требует Эджи.

— Не надо, я в порядке, — отказывается Ма. — Сейчас приду в себя. Мне нужно детям школьную форму купить.

— Дурочку не валяй, Джози, у тебя голова не на месте.

— Нет, на месте. — Ма стряхивает руку Эджи с плеча и встает. — Пэдди, пойдешь со мной.

— Вот черти драные, ма, я тут останусь, — говорит Пэдди.

— Пойдешь со мной, я сказала! Мне почем знать, какой у тебя размер, ты, блин, как Франкенштейн. И прикройся, нечего тут голым шляться при народе, — приказывает Ма. — Микки, останешься дома, присмотришь за Мэгги.

Ма уходит в дом. Женщины стоят, сложив на груди руки, смотрят друг на друга.

— Шок, — произношу я.

Старая Эджи кивает, довольная собой, и заявляет во всеуслышание:

— Шок.

Женщины дружно кивают, перешептываются.

— Вот ты мне и скажи, как ваша пушка оказалась у меня в доме? — недоумевает Ма.

— Ваш муж не имеет к нам никакого отношения, — говорит ненастоящий Дядя Томми. — Ему пару раз едва колени не прострелили, пощадили только из уважения к вам, миссис Доннелли.

Угольная яма — самое подходящее место, чтобы подслушивать. Я бы в нормальном случае не стал так рисковать, но…

— Пэдди молчит как немой, но я знаю, что пушку кто-то из ваших подкинул, уж не знаю, как, — заявляет Ма. — А у нас была договоренность. Нужно было сперва спросить моего согласия.

— Знаю, миссис Доннелли. Чего мы не можем понять, так это как пистолет оказался у него под кроватью, да еще с его отпечатками. Есть мнение, что он его нашел на улице, подобрал по пути домой — ну, знаете, не сообразил по пьяной лавочке.

— Или ему этот пистолет подкинули. Чтобы его подставить, а вас всех выгородить, — говорит Ма.

Я едва не поперхнулся.

— Миссис Доннелли, уверяю вас, ничего такого не было. Мы не подставляли вашего мужа.

Молчание. Кто-то тихо-тихо шебуршится в углу угольной ямы. Совсем темно, но я знаю, что это мышь. Пусть она лучше ко мне не приближается, а то я так заору — стены рухнут.

— Ну, чего там ни говори про моего мужа, дураком его не назовешь. Если бы он нашел пистолет на улице, он не потащил бы его домой.

— Мы разберемся. Даю вам честное слово, что мы докопаемся до правды, — заверяет он.

Шуршание, приглушенное движение. Мое счастье, что сейчас не зима, потому что его пальто Ма оставила бы именно здесь.

— И, разумеется, — голос его звучит тише, сквозь стену у меня за головой, — мы будем вас всячески поддерживать. Ни о чем не тревожьтесь. Невеселая ситуация, Джози. Но ты не одна.

Хрясь! Мышеловка захлопнулась. Мышь мертва.

Я всю ночь не спал. Ни секундочки. Будто веки намазали клеем и приклеили к бровям.

Пробовал потискать своего дружка. То и дело проверял, не проснулся ли Пэдди. Он, правда, в таких случаях не стесняется — наяривает так, что одеяло ходит ходуном. Тискал, как все мальчишки, руками — таких называют «дрочила». Тискал лет сто, ждал, что что-нибудь произойдет, но только кожу натер. Этого достаточно для полового созревания? У меня сегодня наконец-то сломается голос? Если не сломается, я просто буду молчать, пока этого не произойдет. А не произойдет — прикинусь глухонемым, пока не попаду в Америку.

Не хочу я в Святогаба. Пэдди мне рассказал, как там на самом деле гнусно. Люди считают, что монстры из филимов ужасов — выдумка. Ничего подобного. Они живут в Ардойне. Пэдди сказал, что Святогаба — самая безбашенная школа во всей Ирландии. Все ардойнские мальчишки хотят туда попасть, чтобы вместе делать всякие гадости. Шлюхован, понятно, будет там главарем. И наверняка всем про меня расскажет. Из-за него меня будут ненавидеть. Вся школа будет меня ненавидеть. Вот уж никогда не думал, что когда-нибудь скажу такое, но — спасибо, господи, что у меня есть Пэдди!

Господи, можно я сейчас усну, а когда проснусь, окажется, что все это было сном?

После того, что ты сделал, Бог уже никогда не будет тебе помогать.

— Микки, вставай, сынок, в школу пора. — Ма трясет меня за ногу.

Я бросаю на нее взгляд человека, обреченного на смерть — мамулечка, мне страшно до усеру, пожалуйста, не отправляй меня в Святогаба! Она не реагирует.

— Пэдди, давай. Поднимайся! — повышает голос Ма. Выползаю из кровати.

— Вот твоя новая форма, — говорит мама Пэдди, вешая ее на шкаф: черный блейзер, вокруг которого обернут габовский галстук.

— Мама, я не хочу в школу! — кричу я.

— Я, между прочим, пытаюсь поспать! — орет Пэдди.

— Рот закрой и вставай, скотина ленивая, — пора в школу одеваться!

— Заткнись, женщина, — говорит мой брат.

— Встал, я сказала! — Ма пинает его по ноге.

Пэдди подскакивает. Ма кивком велит ему выйти, и сама выходит. Видно, хочет с ним поговорить, чтоб он там за мною приглядывал.

Входит Мэгги.

— Ух, какая ты взрослая стала! — говорю я.

Какая же она милая в форме Святого Креста. Она будет в классе П-4. Очень волнуется, ждет, когда мама отведет ее на уроки — туда ведь надо переться мимо протовского участка в конце Алайанс-Авеню.

Пэдди возвращается, начинает одеваться.

— Ты что, не мылся? — спрашивает его Ма.

— Я вообще сегодня не обязан идти ни в какую школу, — гундит он. — Из-за папы.

— Какой смысл тебе тут болтаться? — говорит она. — И потом, ты что, решил, что я с луны в речку свалилась? Я прекрасно знаю, что тебе только дай повод.

— А вот и нет.

Он хмурится, но тут же выходит, потому что хочет скрыть, что покраснел.

— Идем, Микки, твои вещи у меня в комнате. — Поворачивается ко мне Ма и выпихивает меня на лестничную площадку.

Я совсем не хочу заходить в их спальню. Берусь за ручку двери — и впервые мне в голову приходит мысль о нем. Вот он лежит, вырубившись, на кровати, а я оставляю его отпечатки на пистолете, из которого убили брита.

Ма тоже нажимает на ручку — дверь мы открываем вместе.

На кровати разложен черный блейзер. Рядом с ним — белейшая рубашка на свете. Блестящие черные башмаки стоят на коробке. Все новехонькое, с иголочки.

— Мамуля… — Я смотрю на нее.

Она улыбается так, будто нынче Рождество. Глаза на мокром месте. Мелкая Мэгги протискивается в дверь и встает с ней рядом, Моль — с другой стороны. Пэдди перевешивается через плечо.

Вот почему она ходила к Минни. Но это зря. Она теперь в долгах по самые уши.

— Бери блейзер, — говорит Ма.

— Галстук неправильный, Ма, — замечаю я, вытягивая галстук из нагрудного кармана.

Не хочу я быть единственным в другом галстуке. Они сразу на меня бросятся. Гляжу на значок на кармане. Гимназия Святого Малахии.

— Мамуля. — Ошарашенный, поднимаю глаза.

Все они так и сияют, даже Пэдди.

— Мамуля?

Мама плачет.

— Надевай, сынок.

Моль щиплет меня за одну щеку, целует в другую.

— Хоть один у нас в семействе с мозгами. — И выходит.

— Иди вниз и ешь завтрак, Мэгги, — говорит Ма, подталкивая ее к двери.

— Но как, мамуля? — спрашиваю я. Она крутит кольцо. А когда прекращает, я все вижу. Кольца нет. Ма трет кожу на том месте, где оно было раньше. — Мамуленька…

Текут слезы.

— Чего, без соплей обойтись нельзя? — Пэдди выходит с презрительной миной на лице.

— Мамуля, я… я сделал одну очень плохую вещь, — говорю я, обнимая ее, пряча лицо у нее на груди.

Она гладит меня по волосам.

— Чшшш.

— Нет, мамуля, я должен тебе рассказать.

— Я все знаю, — говорит она.

Я смотрю ей в лицо.

— Я все знаю про Киллера, сынок.

Я сглатываю.

— Киллер…

— Ты себя не терзай, сынок, там же бомба была, ты ни в чем не виноват, — говорит она.

— Нет, мамуля, я не про…

— Только пообещай, что никогда больше не сунешься в такие места, Микки. Не заставляй маму волноваться. А то я не выдержу. — Опускает глаза в пол. — Я не могу так больше.

— Я… — Больно щиплю себя за ногу, кусаю губу. Я больше никогда не заставлю ее волноваться. Никогда в жизни. — Я тебе обещаю, мамочка!

Ма смотрит на меня, кладет руки на плечи.

— Ну вот, теперь ты большой мальчик. Так что хватит рассказывать на каждом шагу всякие небылицы и вести себя, как придурок.

— Да, мамочка, я уже большой. — Я киваю. — И я теперь всегда буду хорошим. Вот увидишь. Ты будешь мною гордиться. Когда-нибудь я стану президентом Ирландии.

Хрясь!

— Ай, мамуль! За что!

— Хватит всякую хрень нести, Микки! Я тебе что сказала!

— Ладно, понял! — отвечаю.

Я буду очень, очень сильно стараться стать кем-нибудь другим.

— Ну а теперь давай, одевайся живо, а то на автобус опоздаешь, — говорит она. — На два, чтоб их, автобуса.

Я смотрю, как она уходит вниз.

Надеваю блейзер, глажу значок. Я буду учиться в Святом Малахии. Я сажусь на кровать, вдыхаю запах нового блейзера, трусь лицом о шершавую ткань.

— Да, — говорю я стюардессе. — Мне, пожалуйста, кока-колу. Большое спасибо. Да, я один.

Проверяю, застегнут ли ремень безопасности. В маленьком самолетном окошке видны белые облака — они расступаются, открывая Пещерную гору и знаменитый вид на Нос Наполеона. Наполеон оживает, поворачивает ко мне голову.

— Умница ты, Микки. Всего в конце концов добился.

Наполеон мне подмигивает.

— Кто ж подмигивает в воскресенье, Наполеон! — возмущаюсь я и с улыбкой подмигиваю тоже.

— Я уже привык путешествовать один, — говорю я, когда стюардесса приносит мне кока-колу со льдом — из стакана торчит маленький зонтик. — Я вообще одиночка. — Смеюсь. — Ну а на самом деле я из Белфаста, и вы, американцы, такие хорошие, что прислали денег для несчастных детей Заварухи вроде меня чтобы мы могли съездить к вам в гости. Вы очень добрые. Нет, не всем, только детям бойцов ИРА, у которых папы сидят в тюрьме. Такая была ужасная трагедия, но… мы, вы ж понимаете, совсем ничего про это не знали.

Выглядываю в иллюминатор. Наполеон снимает передо мной шляпу. Самолет поворачивает к солнцу. Бескрайнее слепящее золото. Я натягиваю маску на глаза и молюсь о том, чтобы испытать настоящий джетлаг.

КОНЕЦ

Я хотел бы поблагодарить П.-П. Хартнетта за то, что он опубликовал первый мой рассказ, который потом вырос в этот роман. Таню Хершман, Джона Фокса и Ванессу Гебби за то, что они его прочитали и одобрили. Ванессу еще и за советы на последней стадии. Лору Кенрайт и Холли Доусон за внимание к деталям. Табиту Пелли — за добросовестный подход к рекламе.

Моя особая благодарность Лу Кунцлер за советы и поддержку по ходу работы над многочисленными черновыми вариантами и Саре Батлер, которая опытным глазом прочитала окончательный вариант. Я многим обязан двум этим писательницам.

Я хочу поблагодарить за щедрость семью Лоусонов, Сэнди Эллис и Джона Стивенсона, а также «Нью райтинг саут» и «Литерати консалтенси» за финансирование критических отзывов и агентство поддержки литераторов «Спред зе ворд» за постоянное содействие.

Самое главное, хочу поблагодарить своего агента Кэрри Канья, а также Джен и Криса Гамильтон-Эмери из «Солт», которые поверили в этот роман.

А еще — мою семью за неизменную поддержку на протяжении многих лет.