Роды у человека значительно отличаются от родов у животных. Наши сородичи – приматы рожают на корточках, дополняя схватки силой тяжести. Плод проходит по прямой и рождается лицом вверх, имея прямой зрительный контакт с матерью. Это позволяет контролировать рождение, даже поддерживать детеныша руками. Самка сразу берет малыша на руки и в первый раз кормит грудью. Если во время родов потревожить животное, то оно может испугаться, убить или покалечить новорожденного.

Так как таз человека имеет овальное сечение, ребенок совершает поворот практически на 180 градусов, проходя своим меньшим размером головки в больший размер таза матери. Подвижно соединенные кости черепа смещаются относительно друг друга, способствуя прохождению головки через родовые пути. В момент рождения малыш может быть обращен к правому или левому бедру матери или даже вниз лицом. Женщина не имеет возможности контролировать процесс рождения, а значит, справиться в одиночку не получится. Возможно, проблему бы решил широкий таз, но узкий более удобен для прямохождения. Отсюда выражение, что боль в родах – расплата за хождение на двух ногах. Хотя во время беременности гормоны обеспечивают размягчение тазовых связок, благодаря чему таз становится шире на 4–5 см, этого все равно недостаточно для свободного и легкого рождения головки плода. Американская ученая Санхи Ли в книге «Близкие контакты далеких предков. Как эволюционировал наш вид» рассказывает о том, как в 2008 году Марсия Понсе де Леон и Кристофер Золликофер из Цюрихского университета провели компьютерную томографию черепа новорожденного неандертальца и обнаружили, что плоду приходилось во время родов делать поворот дважды из-за большого размера черепа. У широкоплечих, невысоких (примерно 160–165 см), с массивной челюстью и выступающими надбровными дугами, неандертальцев даже женщины обладали мощной физической формой. Они были плотоядными, постоянно охотились, в том числе на крупных животных – пещерных медведей и шерстистых носорогов [45]. Их мозг в объеме превосходил наш – 1200–1600 см³. Были ли неандертальцы первыми, кто испытывал сложности в родах?

Если брать за основу такой параметр, как размер черепа, то у первых представителей рода Homo – «человека умелого», или Homo habilis, – появившегося в Восточной Африке около 2,4 млн лет назад, рождение новых соплеменников должно было быть относительно свободным. Череп отличался плавностью линий и округлыми очертаниями, объем эндокрана[1] не превышал 600–700 см³. А вот у архантропов, объединенных питекантропов и синантропов, появившихся 1,7 млн лет назад, скелет по многим размерам и пропорциям напоминал человеческий. Останки архантропов находят далеко за пределами африканского континента, их прародины первые полмиллиона лет, например на Ближнем Востоке и Северном Кавказе. Подобные долгосрочные «вылазки» предполагают передвижение исключительно на двух ногах. Средний размер черепа составлял примерно 1000 см³. Это дает основание предполагать, что роды были связаны с некоторыми трудностями и требовали помощи со стороны. Выходит, родовспоможение появилось значительно раньше, чем мы могли себе представить. Однако не все так просто.

Биоантрополог Холли Дансворт в своей статье «Эволюция трудных родов и беспомощных детей гоминид» задается вопросом: что делает роды болезненными? Только ли дело в несоответствии размеров ребенка и таза матери? Холли недоумевает: раз роды настолько несовершенный процесс, то как население Земли достигло цифры в 7 млрд? Скорее всего, автор желает оспорить сложившуюся в 50-х годах акушерскую дилемму. В середине XX века врачи пытались измерить таз беременных женщин, совершив серию рентгеновских снимков. Тогда и появились зачатки теории о том, что в ходе эволюции объем мозга увеличивался, а размеры женского таза – нет. Следовательно, человек должен рождаться незрелым, чтобы пройти через родовые пути. Но беременность у человека – одна из самых длинных среди приматов. Холли Дансворт вместе со своей командой провела ряд исследований и выдвинула гипотезу о том, что малыш рождается в тот момент, когда его энергетические потребности вдвое превышают возможности материнского организма. «Женский организм работает на полную мощность в последние месяцы беременности. Тогда потребности плода превышают возможности материнского организма, и мать достигает предела максимальной устойчивости метаболизма, которая примерно в два раза превышает ее базовую скорость метаболизма. Судя по всему, это объясняет срок гестации у людей; осталось выяснить, объясняет ли это продолжительность беременности и у других видов. Это поможет понять, почему у шимпанзе новорожденный появляется на свет раньше, чем у женщины. Детеныш-шимпанзе рождается до того, как возникнет проблема с размером, – так что же заставляет его родиться? Может быть, это расход энергии, идущей на плод?» [70]

Ученые называют свою теорию гипотезой энергетики беременности и роста плода (EGG – energetics of gestation and fetal growth). Таким образом, Холли и ее коллеги ставят под сомнение теорию о женском теле как об эволюционной дилемме, опровергают стереотипы о женском тазе, давая понять, что организм женщины как нельзя лучше приспособлен к беременности и родам.

Возможно, одной из сторон теории «акушерской дилеммы» стало предубеждение, что роды в первобытной общине рассматривались как естественный процесс и отношение к нему было безразличным, даже жестоким. Когда наступал час родов, то, руководствуясь интуицией, женщина рожала легко и свободно.

Как выяснилось, дело обстоит не совсем так. С развитием палеопатологии взгляд на первобытные роды стал меняться. Палеопатология изучает болезненные изменения организмов растений и животных, существовавших на Земле в прошлые геологические эпохи. Иными словами, это патология ископаемых. В ходе радиоуглеродного анализа в скелетах людей каменного века ученым удалось обнаружить изменения, свойственные рахиту. Кроме того, находками стали признаки остеомиелита, периостита, экзостозов, анкилозов, сросшихся переломов, кариеса[2]. Патологию мягких тканей выявить оказалось сложнее, поскольку последние не сохранились даже в египетских мумиях.

Таким образом, можно предположить, что и миллион лет назад женщины страдали и умирали от патологических родов: деформированные рахитом тазовые кости препятствовали самостоятельному родоразрешению, искривленный сколиозом позвоночник причинял массу неудобств при вынашивании ребенка. При этом нельзя не отдать дань первобытным роженицам. В экстремальных природных условиях, при необходимости постоянно добывать пищу, тяжело трудиться человеческий род не вымер во многом благодаря невероятной выносливости женщин.

Например, индейцы племени команчи строят в отдалении от поселений хижины (ти́пи), предназначенные для родов. Иногда женщины изолируются там и в период менструации. Роженицам оказывают помощь их матери, старшие подруги (прообраз будущей акушерки). Они делают массаж живота, принимают ребенка, перерезают пуповину. Некоторые африканские племена по сей день практикуют грубый метод «выдавливания» плода: живот женщины обхватывают тканью и надавливают со всех сил, «помогая» роженице тужиться. Роды не у всех племен являлись интимным мероприятием. У аборигенов Сандвичевых островов было принято созывать публику. Причем зрители могли в голос комментировать происходящее и давать роженице советы. Говард Хаггард в книге «От знахаря до врача: история науки врачевания» приводит следующее описание:

«В середине XIX века один американский армейский хирург наблюдал беременную жену вождя племени умпква. Хирург свидетельствует, что роженица лежала в хижине, грубо сколоченной из бревен. В хижину набилась тьма народа. От потных тел исходил удушающий запах, в помещении было буквально нечем дышать. Хирург из-за духоты и дыма не мог находиться в хижине дольше нескольких минут подряд. Собравшиеся дико что-то вопили, сгрудившись вокруг страдалицы, муки которой только усиливались от доброты ее подруг» [61].

На протяжении веков женщины предпочитали рожать в самых разнообразных позах. Например, древние персиянки складывали из камней небольшую пирамиду, в которую упирались руками и коленями, – так проходили роды.

Рожающая персиянка

Египтянки рожали, сидя на корточках, иногда выбирая в виде опоры сложенные друг на друга кирпичи. Во многих племенах женщины рожали на коленях у своих мужей или у специально подготовленных людей, помощников повитух. Ацтекская богиня деторождения Тласольтеотль изображалась в позе на корточках, как и предпочитали рожать ее подданные. Китаянки, кстати, тоже предпочитали эту позу, поскольку она была удобна для проведения акупунктуры. Так китайские акушеры нейтрализовали родовую боль.

Широкой популярностью, особенно в XVIII веке, пользовались родильные стулья. Спинка в родильном стуле позволяла роженице сидеть прямо во время родов. Также женщина могла опуститься на корточки, держась за стул. Многие стулья были семейными реликвиями и передавались из поколения в поколение. В Голландии родильный стул был обязательной частью приданого невесты. Отменил родовые стулья французский акушер Франсуа Морис, заменив их на более удобные родильные кровати.

Родильный стул

Родильная кровать, заменившая родильный стул

В Древнем Египте медицина впервые выделилась в отдельную сферу знания, отсоединившись от религии. Искусство врачевания было неотъемлемой частью культуры наряду с литературой, архитектурой, математикой и формировалось на протяжении трех с половиной тысячелетий. Причем древнеегипетский лекарь выступал одновременно в роли врача, жреца и заклинателя. В. В. Ребрик в книге «Древнеегипетская магия и медицина» повествует о том, что такая тройственность объясняется тремя путями воздействия на болезнь: врача, при помощи его опыта, жреца, имеющего связь с богами, и мага, чудодейственно исцеляющего. Впрочем, автор также отмечает, что все три сущности могли существовать и отдельно.

Средневековая европейская медицина не имела доступа к знаниям такого уровня, что был достигнут в древней цивилизации. Чего стоит только мумификация, разработанная египтянами для предотвращения тления и гниения мертвого тела. Бальзамирование способствовало развитию химии. По одной из версий, само название этой науки восходит к древнеегипетскому слову chemy – «черная земля»[3]. Египтяне большое значение придавали гигиене человеческого тела, качеству еды и воды, признавали потенциал массажа и лечебной гимнастики, предполагали, что болезни могут быть результатом действия патогенных бактерий, задолго до того, как Антони ван Левенгук усовершенствовал первый микроскоп. В Древнем Египте имелись зачатки фармакологии: врачи готовили лекарственные препараты из трав, корений, плодов деревьев. Также применялись мед, молоко, кедровое масло и пальмовое вино, которые издревле культивировались на египетских землях. Кроме того, лекарства готовили и из органов и частей тела животных: печени, мозга и даже экскрементов.

Медицинская сфера предполагала четкую иерархию. Для тех, кто желал стать врачом, ключевым навыком была грамота. Умение читать и писать могло открыть двери в корпус чиновников или стать основой для карьеры писца или ученого. Из этой же среды появились и врачи. Помимо грамоты врачи должны были обучиться профессиональному мастерству. Молодые врачи могли обучаться этому у более старших коллег. Зачастую знания передавались от отца к сыну.

Некоторую роль в обучении древнеегипетских суну играли так называемые дома жизни, действовавших при храмах. Дома жизни существовали в Абидосе, Гелиополисе, Саисе. Там, внутри здания, обучались жрецы, на внешней территории – будущие лекари. Наряду с этим там получали знания будущие математики, художники и скульпторы. В домах жизни существовали лечебницы и санатории, в которых страждущих лечили «целительными ваннами и храмовым сном». Получившие образование врачи становились государственными чиновниками, им назначалось жалование из казны, они сопровождали войско в военных походах, заботились о здоровье фараонов, членах их семей и приближенных. Вопрос о существовании разделения на специализации у врачей древности остается открытым, но Геродот относительно устройства египетской медицины писал: «Искусство врачевания у них разделено. Каждый врач лечит только один определенный недуг, а не несколько, и вся египетская страна полна врачей». Врачи получали довольно широкую теоретическую подготовку, о чем свидетельствуют дошедшие до нас письменные источники. Настоящими памятниками древней письменности принято считать древнеегипетские папирусы Кахуна (1800–1850 годы до н. э.), Эберса и Смита (1500 год до н. э.), папирусы из Рамессумы (1850 год до н. э.).

Папирус Кахуна начинается словами: «Искусство лечения [женщины, чьи глаза] больны, так что она не может видеть и страдает в области затылка. Тогда ты должен сказать: это [избыточные вещества] матки в ее глазах. Что ты должен сделать против этого: окурить ее ладаном и свежим маслом; окурить ее вульву этим; окурить ее глаза бедрами иволги. Затем заставить ее съесть свежую ослиную печень» [15]. Во всех текстах, посвященных женскому здоровью, в центре внимания находится матка. Древние египтяне считали, что матка связана со всеми другими органами женщины с помощью кровеносных сосудов. Поэтому лечение любого недуга у женщин – от ушиба до головной боли – суну прежде всего начинали именно с матки. Занимательно, что при «водянистом» (неконтролируемом) мочеиспускании причиной заболевания считался не мочевой пузырь, а все так же матка. С ее «испражнениями» связывали даже боли в ногах при беге.

Существовал огромный арсенал рецептов по «охлаждению матки и устранению ее жара». Путем введения во влагалище особых лекарственных смесей, состав которых установить сейчас не представляется возможным, древнеегипетские медики «разрезали жар» в матке [47]. Другие рекомендации посвящались «возвращению матки» на свое место. Для этого опять же смазывали половые органы особыми маслами, натирали пупочную область охрой и миррой. В книге «Древнеегипетская магия и медицина» историка Виктора Ребрика описывается метод, при котором пальцы женщины натирались калом животных и пивом, а затем пациентка должна была приложить пальцы к больному месту.

Папирус Эберса содержит огромное количество процедур по определению фертильности[4] и ведению родов. Более восьми текстов содержат описание средств для стимуляции родов при доношенном сроке. Чтобы ускорить роды, женщина ела свежий миндаль, мед, смазывала промежность мазью, содержащей сосновую смолу, плоды можжевельника и некоторые другие ингредиенты, установить которые ныне не представляется возможным. Во время родов для предотвращения спазма жевательной мускулатуры, роженице давали растертые бобы. Мазь из желчи быка, охры и кала мух рекомендовали при лактостазе во время грудного вскармливания.

В рукописи можно встретить рецепты с заголовками вроде: «Заставить женщину прекратить становиться беременной на протяжении одного года, двух, трех лет» [47]. Метод включал в приготовление раствора из колючей акации, фиников и меда, которым пропитывали тампон из ткани и вводили женщине во влагалище. Финики также использовались при «разъедании влагалища»: лекарь готовил раствор для спринцевания, добавляя к ним свиную желчь и воду. Еще одно экзотическое средство контрацепции включало в себя кал крокодила – его так же рекомендовалось вводить внутрь при помощи тампонов.

«Метод по глазам» содержится в двух вариантах в Берлинском и Карлсбергском папирусах: «Затем ты должен рассмотреть ее глаза. Если вид ее глаз таков, что один (из них) как азиат, а второй нубиец, то она не родит. А если их цвет одинаков, то она родит». Существовали и некоторые рекомендации по определению пола младенца. Процедура пользовалась спросом, поскольку женщины предпочитали рожать мальчиков. Сыновья являлись продолжателями заупокойного культа[5], почитаемого египтянами. Когда женщина понимала, что забеременела, она прибегала к различным ухищрениям, чтобы сохранить беременность. В ход шли смеси из рыбы, сердца осла и неизвестных водорослей, вводимые во влагалище.

Такие компоненты лекарственных снадобий, как органы осла, говорят о силе магического мышления египетских врачевателей: в образе осла воплощался бог Сет[6]. По преданию, Сет пытался противодействовать рождению своего заклятого врага, бога солнца Гора, вредил ему, когда тот был в чреве матери Исиды[7]. Поэтому будущие матери и женщины, страдающие гинекологическими заболеваниями, поедая осла, как бы боролись с коварным Сетом. Исида же защищалась при помощи особого амулета, который вводила во влагалище, поэтому использование тампонов приобретало у египтянок сакральный смысл. Половой акт в Древнем Египте завуалированно изображали в виде ловли иволги, так что эта птица считалась связанной с беременностью и зачатием – вот почему в папирусе Кахуна советуют окурить глаза больной «бедрами иволги».

С каури связана длительная и захватывающая история. Миниатюрное, белесовато-желтое, будто фарфоровое, вместилище мелководного моллюска с Индийского и Тихого океанов когда-то завоевало практически весь мир. В Китае во II тысячелетии до н. э. каури-монеты использовали как мелкие деньги (отсюда, собственно, и пошло название их вида). В некоторых провинциях (Юньнань) каури сохранили свои позиции вплоть до XIX века. В Африке каури в качестве денег стали применяться с XII столетия и приобрели особую популярность с расцветом работорговли. В XVI веке европейские торговцы, путешествующие к берегам только что открытого Нового Света, проворачивали сделки по продаже невольников при помощи каури-монет.

Не обошла каури-мания и территорию современной России: при раскопках погребений Новгородской и Псковской губерний находили каури (или подделки под них), относящиеся к XI–XII векам. Русское название каури-монет – ужовка, жуковина или змеиная головка.

Позатыльня – задняя часть головного убора башкирской женщины XIX века – в три ряда украшалась каури. Бесермянки, одни из представителей народностей Удмуртии, расшивали ими сумочки, чресплечные повязки и головные уборы. Ракушки в сочетании с черными бусами считались у мордовских девушек оберегом. Замужние эрзянки украшали каури набедренные повязки.

Как же каури попадали на эти земли из тропических стран? В огромных количествах каури заготавливали арабы. Вместе с караванами они отправлялись по побережью Персидского залива, в порты Каспийского моря, оттуда – по Волге до Булгарии, Балтики и острова Готланд[8], центра балтийской торговли. Раковины каури использовали в ритуальных обрядах и в Древнем Египте, украшали ими женскую и детскую одежду, свадебные наряды, люльки новорожденных. Люди верили, что каури приносят женщинам счастье материнства и покровительствуют детям.

Как и первобытные предшественницы, рожать египтянки предпочитали вдали от семьи, использовали для этого отдельную хижину или павильон. В обеспеченных или царских семьях стены павильона расписывали изображениями различных богов, которые должны были уберечь женщину и малыша от несчастий. Рядом с роженицей ставили статуэтку богини Таурт, покровительницы женщин и детей. Предполагалось, что она обеспечит легкие роды. Таурт изображалась в виде стоящей беременной самки гиппопотама, с женскими руками и грудью и задними львиными лапами (также иногда и головой львицы). Безграничная ярость гиппопотама, защищающего своего детеныша, символизировала всепоглощающую и всепрощающую материнскую любовь. Помимо Таурт, с родами связывали богиню Месхенет. Она, по сути, являлась олицетворением кирпичей, на которых рожала египтянка (вот почему иногда Месхенет представляют с кирпичом вместо головного убора или в виде кирпича с головой женщины).

Богиня Месхенет с кирпичом вместо головного убора

Считалось, что Месхенет надзирает за рождением ребенка и определяет его судьбу. Облик богини отличал особый головной убор, который трактуют как условное изображение коровьей матки. Богиня Хатхор, чьи рога напоминали корону, олицетворяла материнскую нежность и покровительствовала грудному вскармливанию.

Женщина рожала абсолютно голой, надев лишь ритуальный пояс. Поза для родов – сидя на корточках с опорой на кирпичи, иногда использовался родильный стул.

В родильном павильоне, кроме роженицы, находились еще несколько женщин, призванные облегчить ее участь. Они поддерживали ее, понукали тужиться, обливали промежность прохладной водой с целью уменьшить боль, принимали и обмывали ребенка. Отношение к плаценте было особенным. Ей приписывали огромную силу и почитали за брата-близнеца новорожденного. Плаценту торжественно хоронили во дворе дома или сохраняли, чтобы в будущем использовать для приготовления лекарственных снадобий и мазей. Такие рецепты передавались в семье из уст в уста. После родов мать оставалась в хижине на две недели для ритуального очищения.

Во многих культурах прослеживается традиция ритуального очищения женщины после родов. Обязательный элемент – изоляция молодой матери, что, по сути, позволяет ей отдохнуть после родов и наладить грудное вскармливание. Хотя некоторые традиции, нужно сказать, не имели ничего общего с безмятежным времяпрепровождением и релаксом. У сиамцев (тайцев) считалось, что мать и новорожденное дитя ожидают страшные муки, если женщина не будет в течение 30 дней после родов подставлять свою обнаженную спину и живот открытому огню. Расстояние до огня составляло примерно два фута (60,9 см). Поддерживать огонь достаточной силы полагалось мужу или специально обученной женщине. Женщина вертелась, как курица на гриле, добросовестно отрабатывая суеверия своих предков.

У коренных американцев женщине полагалось провести 20 дней после родов в своей комнате в абсолютной темноте. Солнечный свет не должен касаться кожи матери и ребенка. По окончании срока в доме устраивали торжество. Как только луч солнца касался лица младенца, старшие члены семьи брали его на руки и выбирали имя. Затем все приступали к праздничному пиршеству, а мать отправлялась в баню для завершения обряда.

В еврейской и исламской культурах женщине не разрешалось прикасаться ни к чему «святому» в течение определенного времени после родов. Срок, пока родившая женщина считалась «грязной», разнился – от 3 до 33 дней. Если в правоверной еврейской семье рождалась девочка, срок удлинялся до 66 дней. Это обстоятельство объяснялось тем фактом, что Бог сначала создал Адама и только спустя некоторое время отправил к нему в Эдемский сад Еву. Целью многих обрядов служила инициация – принятие женщины в новом статусе, что помогало ей осознать свою новую роль и лучше справляться с материнскими обязанностями.

В Таиланде в течение несколько недель после родов женщина соблюдает обряд ю-фай. Он включает в себя особую диету, полный физический и эмоциональный покой, освобождение от домашних обязанностей. Кроме того, женщине делают массаж травяными компрессами, ванны с ароматерапией, подвязывают живот для профилактики выпадения матки. Считается, что ю-фай помогает женщинам легче выносить следующую беременность и пережить менопаузу.

В Малайзии и Индонезии тот же обычай включает в себя прогревание живота горячими камнями. В Нигерии бытует омувго – традиция, согласно которой незадолго до родов в дом беременной женщины переселяется ее мать, бабушка или тетя и остается там некоторое время после, берет на себя ведение хозяйства. В Корее то же значение имел самчилиль – 20 дней после родов мать должна отдыхать и вкусно есть. Особенно полезным считался суп миекгук из морской капусты, ему приписывали свойство увеличивать лактацию. В Китае и по сей день существуют специальные пансионаты, где проживают молодые родители и малыш, покинув роддом. Их усиленно кормят, развлекают, выполняют различные косметические процедуры. У китайцев, если женщина выглядит усталой и изможденной, ей советуют: «Роди ребенка и хорошенько отдохни».

С точки зрения современной науки это имело смысл. Шейка матки закрывается примерно спустя три недели после родов, плацентарная площадка в полости матки[9] заживает к концу 6-8-й недели. Физическая активность и нагрузки до истечения срока могут привести к гинекологическим проблемам в будущем: опущению половых органов, недержанию мочи, запорам.

Древняя Греция

Древняя Греция унаследовала богатую медицинскую традицию Древнего Египта. Судя по «Корпусу Гиппократа» – первому сборнику сочинений древнегреческих врачей[10], составленном в III веке до н. э., много лет спустя после смерти Гиппократа, – греки в своих медицинских суждениях опирались на древнеегипетские папирусы. Из 72 текстов «Корпуса» 9 посвящены акушерству и гинекологическим заболеваниям. В них содержатся сведения о женской анатомии, родах, сложностях послеродового периода, невынашивании беременности и бесплодии. Таким образом, можно предположить, что качество оказываемой акушерской помощи было высоким.

Гиппократ «обвинял» матку во всех напастях. В «Корпусе Гиппократа» впервые встречается диагноз «блуждающая матка». Считалось, что она может свободно путешествовать по организму женщины. Все нюансы женского здоровья списывались на нерадивую матку: если та поджимала органы дыхания, у женщины возникала одышка; матка уперлась в правый бок – начинала страдать печень. Элинор Клегхорн посвятила целую главу в своей книге «Нездоровые женщины: почему в прошлом врачи не хотели изучать женское тело и что заставило их передумать» историям и методам возвращения женского органа на свое место и чудесного исцеления женщины вследствие этого. Автор отмечает, что в прошлом матка часто доставляла неприятности своим правообладательницам: оказывалась «пересушенной» из-за недостатка мужской спермы или «удушенной» девственностью. «Приблизительно во II веке, – пишет Клегхорн, – Аретей из Каппадокии, на тот момент римской провинции, развил гиппократовские идеи о матке и заявил, что это „животное внутри животного“. Из-за уверенности в ее способности двигаться „из стороны в сторону“ и реагировать на сладкие и зловонные запахи Аретей считал, что у матки есть собственные аппетиты и намерения. Чтобы вернуть блуждающую матку на свое законное место, часто использовались пропаривания растительными отварами. Одушевленная матка предполагалась нестабильной, а ее движения – резкими и мощными. Она могла плавать вверх-вниз и „наклоняться то в одну, то в другую сторону“, будто бревно. Если блуждающая матка сдавливала кишечник или горло, женщина теряла силы. У нее подгибались колени, болела и кружилась голова, а нос пульсировал от боли. Если матка душила женщину, сердцебиение замедлялось, и пациентка могла перестать говорить и дышать. В экстремальных случаях у страдалицы наступала „внезапная и неправдоподобная смерть“, после которой она выглядела не мертвой, а еще более румяной, чем при жизни» [33].

Центрами медицины в Древней Греции были храмы, посвященные богу Асклепию. В Трикке, Эпидавре, на острове Кос всего насчитывалось около 300 храмов. Асклепий почитался как покровитель медицины и врачевания. Существует несколько версий мифа, описывающих рождение бога врачевания.

Асклепий – бог медицины и врачевания

Согласно классическому мифу, отец Асклепия, Аполлон, вырвал младенца из чрева горящей на погребальном костре Корониды, которую убил за измену. По другой версии, Асклепий родился обычным способом, но был оставлен своей матерью и вскормлен козой. Наставником юному богу стал кентавр Хирон. Он-то и обучил юношу врачеванию. Асклепий столь преуспел в медицине, что смог воскрешать мертвых. Бог Плутон пожаловался на него самому громовержцу Зевсу: мол, сократилась численность подданных Аида. Зевс, разгневавшись на то, что Асклепий посягнул на законы природы, поразил его молнией. А люди, желая отблагодарить лекаря, стали повсеместно возводить ему храмы. Сыновья Асклепия, Подалирий и Махаон, упоминались как известные целители болезней. Дочь Асклепия носила имя Гигея и считалась покровительницей гигиены и профилактики болезней. Имя Асклепия стало синонимом верному и преданному служению людям: «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…»[11]

Храмы Асклепия – асклепионы – были не только местом поклонения, но и больницами, где восстанавливали здоровье самые разные пациенты. В лечении использовали простые инструменты: чистый воздух, воду, закаливание, физические нагрузки. При этом жрецы Асклепия, асклепиады, владели некоторыми хирургическими навыками и могли провести примитивные операции. Внутри храма были сконструированы специальные площадки для паломников. Войти туда разрешалось только тем, кто «чист душой и телом». Вначале путникам предлагали помыться, а затем им предстояла долгая беседа со жрецом, во время которой он расспрашивал о болезнях и бедах паломника, узнавал, чисты ли его намерения и помыслы. После всех прелюдий и обязательной вечерней службы все пациенты погружались в «священный сон». Жрецы вводили страждущих в гипноз, окуривали помещение дурманящими травами. Наутро занимались толкованием их снов. Толкование сновидений долгое время было обязательной частью деятельности врачевателей. Люди верили в то, что во сне боги подскажут им решение проблем и освободят от несчастий. Посредниками между людьми и богами выступили сивиллы (или сибиллы). Сивиллы были жрицами, зачастую в храме бога Аполлона, завлекая своей красотой и очарованием, они рассказывали людям, о том, что произойдет с ними в будущем. Предсказательницы были известны по всей Греции и часто имели имена городов, откуда происходили родом. Они путешествовали, являя миру божью волю. За советом к сивиллам обращалась и греческие цари.

Единственные, кого не пускали в асклепионы, – умирающие и роженицы. Позднее, по указу императора Антония Пия, было построено специальное здание, где принимали беременных и рожающих женщин.

Покровительницей рожениц у греков считалась богиня Артемида. Она защищала новорожденных и поощряла целомудрие.

Вместе с тем существовала Гестия, богиня домашнего очага и семьи. Под защитой этих могущественных богинь находились и повитухи. Их называли «перерезывателями пуповины» (omphalotomoi, omphalo – «пуповина», tomos – «рассечение»). Деятельность повитух регулировалась врачами. Если акушерка предугадывала тяжелые роды, она могла обратиться к врачу. Правда, к докторам, практикующим акушерскую помощь, относились едва ли не с презрением, называя их «бабками мужского пола» [61]. Врачи не проводили влагалищный осмотр во время родов, его выполняли акушерки, а затем рассказывали врачу о своих наблюдениях. Круг профессиональных обязанностей акушерок был чрезвычайно широк: они принимали роды, оказывали послеродовый уход, выполняли аборты и даже решали вопрос о совместимости супружеской пары.

Методы порой были не самыми приятными. Например, натирание живота с целью ускорить процесс родов. Иногда даже поднимали роженицу на руки и со всей силы бросали на кровать, притом с самыми лучшими мотивами – помочь ей скорее разродиться. В случае негласных родов[12] повитуха приглашала роженицу к себе домой. После рождения ребенка акушерка могла помочь женщине избавиться от него: отнести младенца в ближайший приют или храм. Иногда ребенка оставляли прямо на дороге в надежде, что малыша подберет кто-нибудь из сердобольных прохожих. Фактически дома греческих акушерок можно считать прообразами современных роддомов.

Повитуху или повивальную бабку можно обнаружить в начале самых древних цивилизаций. Они испокон веков брали на себя заботу о роженице. Название этого старейшего женского ремесла происходит от слова «повивать» – пеленать, заворачивать ребенка в ткань после рождения. Согласно этимологическому словарю М. Р. Фасмера, «повитуха» берет начало от глагола «вить», «свивать». Имеется в виду обязанность повитухи заворачивать новорожденного в длинную пеленку.

Согласно существовавшему афинскому закону, повитухами могли стать исключительно рожавшие женщины, вышедшие из детородного возраста, то есть после менопаузы. Чаще всего это были вдовы. Если на этот путь вступали замужние женщины, то они должны были хранить духовную и телесную чистоту: быть верными мужу и усердно молиться, соблюдать пост. Иначе ребенок, принятый «нечистой» повитухой, мог родиться с физическими или психическими дефектами. Ценными качествами считались умение держать язык за зубами и полный отказ от алкоголя. Повитух, имеющих собственных детей, почитали за то, что они прочувствовали всю «прелесть» родовых мук.

Прибыть на роды повитухе полагалось по первому зову. В противном случае она «окаменеет». В детской смерти винили тяжелую руку повитухи. Частые смерти могли привести к тому, что та оставалась без работы.

Опытная повитуха без труда выполняла такие манипуляции, как поворот плода на ножку[13], прокалывание плодного пузыря, ручное отделение последа[14]. Повивальная бабка должна была перерезать пуповину так, чтобы у младенца не сформировалась пупочная грыжа. И, естественно, любая повитуха умела «править живот», устраняя и вытягивая любые изъяны у новорожденного. Считалось, что хорошая акушерка могла «вылепить» идеальные пропорции, чтобы ребенок не вырос горбатым или кривобоким. Некоторые народы приписывали повитухе мистическую роль проводника, медиатора между «иным» миром, откуда приходил ребенок, и миром живых. Она, по мнению предков, договаривалась с духами, чтобы те даровали малышу здоровье и благополучную жизнь.

Знания, связанные с принятием родов, хранились в тайне от посторонних и передавались строго из уст в уста. Секретность была обусловлена не только боязнью конкуренции, но и опасениями, что знание повитухи, как и все сверхъестественное и сакральное, уменьшится или исчезнет, если его открыть несведущим случайным людям.

Древний Рим

Акведуки, клоаки и термы, сохранившиеся до сих пор, являются неопровержимым доказательством того, что древние римляне большое внимание уделяли гигиене и санитарии и в совершенстве владели инженерно-строительным делом. А вот официальной медицины до III тысячелетия до н. э. в Риме не существовало. Зато были гаруспики – так называли жрецов, занимавшихся траволечением совместно с магическими ритуалами (лат. haruspex – «кишки, внутренности» и лат. specio – «наблюдаю»). Гаруспики гадали по внутренностям жертвенных животных, приговаривая заклинания, чаще всего они предсказывали будущее по печени. Данный вид гадания, гаруспиции, был заимствован римлянами у этрусков. Гаруспики лечили правителей, пользовались всеобщим уважением. Излюбленной рекомендацией считалось поедание капусты. «Первую из овощей» рекомендовали потреблять в сыром и вареном виде. Считалось, что моча тех, кто ест капусту, служит «лекарством от всего». При низком уровне теоретической подготовки гаруспики выполняли сложные стоматологические манипуляции: при раскопках были найдены зубные протезы – золотой мост с зубами из костей теленка. И все же вместо упорядоченной медицинской помощи римляне предпочитали жертвоприношения богам. Их можно назвать самыми суеверными из представителей древних цивилизаций. Покровителей было столько, что у каждой стадии одного заболевания было свое божество.

Женщины, чтобы избежать бесплодия, поклонялись богине матки Утерине, богине деторождения Диане, также Юноне и Кибеле[15]. Более того, для каждого положения плода в матке была своя покровительница-нимфа: если ребенок рождался головкой вперед, родами «заведовала» нимфа Поррима; при родах в тазовом, ножном и – самом критичном – поперечном предлежании плода присутствовала нимфа Постворта[16]. Во всех случаях роженица совершала различные приношения соответствующему божеству.

Первыми врачами в Риме были пленные греки, имевшие статус рабов. Каждому обеспеченному гражданину предписывалось иметь в доме раба-лекаря.

Если тот преуспевал в искусстве медицины, рос авторитет его хозяина. Постепенно рабы стали заниматься свободной врачебной практикой, отдавая часть жалованья своему хозяину. Медицина стала прибыльным делом, однако не для тех, кто врачевал, а для зажиточных людей, которые могли себе позволить содержать рабов.

Одним из первых свободных лекарей стал Архагат. Он был рожден на Пелопоннесе, в Рим прибыл примерно в 220 году до н. э. и сразу завоевал доверие римлян глубиной своих познаний в целебных снадобьях. Архагат получил римское гражданство, организовал даже некое подобие больницы, где содержал и принимал пациентов. Однако, добившись успеха в лекарственной терапии, он стал проявлять чрезмерное рвение в хирургических операциях и прижигании больных раскаленных железом. В итоге Архагат прослыл палачом и живодером и лишился всех клиентов.

Постепенно укреплялся авторитет собственно римских докторов, особенно с момента появления института архиатров. Archiatri palatini – должность старшего придворного врача. Затем появились archiatri provincials – главные медики населенных пунктов. Как и в Древнем Египте, основной их задачей была забота о здоровье военных и военачальников. Затем деятельность архиатров стала распространяться и на гражданское население, так в Риме появились народные медики. Они получали жалование от государства, но могли заниматься и частной практикой. Из имен римских врачей до нас дошли: Цельс, Соран, Гален, Асклепиад.

Соран Эфесский – древнегреческий врач, работавший в Риме и внесший фундаментальный вклад в развитие акушерства, гинекологии и педиатрии. Сочинения Сорана считаются непревзойденным стандартом медицинской литературы и имели широкое распространение не только в Римской империи, но и за ее пределами. Он обучался в Александрии, под крылом известного врача Адриана. Соран сформировал наставления повитухам, заостряя внимание на суеверных традициях Древнего Рима. «Повитуха не должна верить в духов», – утверждал ученый. В его трудах содержится значительное количество вполне точных знаний о женской анатомии. Это весьма удивительно, учитывая тот факт, что вскрытие человеческих трупов Соран не проводил – все его наблюдения основаны на исследовании трупов животных.

Соран не приветствовал жестких методов стимуляции и ускорения родовых схваток, выступая за щадящее ведение родов. Согласно его учению, относиться к роженице подобает с добротой и сочувствием. Он описал приемы профилактики разрывов промежности, разработал методы исследования состояния плода (пальпацию, выстукивание, выслушивание звуков были взяты им из терапии и адаптированы к акушерству), перевязки пуповины. Ввел в практику поворот плода на ножку при поперечном предлежании. Прием состоял в том, что акушер вводил в полость матки свою руку, захватывал одну или обе ножки плода, поворачивал их и немного подтягивал к раскрытому маточному зеву[17], чтобы ускорить и облегчить процесс родов. Прежде у таких младенцев не было шансов, роды в поперечном предлежании невозможны, что означало гибель матери и ребенка. Для спасения жизни матери акушеры проводили кровавые операции по разрушению плода и извлекали его из матки по частям. Появление поворота плода на ножку – это кульминационный момент в развитии античного акушерства, который положил начало признанию ценности жизни не только матери, но и ребенка.

Что устанавливают в палисадниках роддомов и рисуют на поздравительных открытках? Правильно, аиста. Иногда со спящим младенцем в клюве. Большие красивые белые птицы ассоциируются у людей исключительно со счастливым событием. Рейчел Уоррен Чедд и Мэрианн Тэйлор в книге «Птицы: мифы, предания и легенды» высказывают предположение, что образ аиста и его связь с деторождением так глубоко укоренились в европейской народной культуре благодаря ряду черт, присущих этим птицам: щепетильному родительскому поведению, а также тому, что аисты часто вьют гнезда вблизи жилищ человека [73].

Но почему аистам приписывают миссию «транспортировщика» новорожденных детей? Ответ можно поискать в древнегреческой мифологии. Согласно легенде, смертная женщина из племени пигмеев Герана за свою заносчивость была превращена Герой и Артемидой в журавля. Затем Герана много раз прилетала к своему сыну, но пигмеи прогоняли ее камнями и палками. Возможно, тогда и появилась некая взаимосвязь между птицами и детьми. Чедд утверждает, что в легендах возникла путаница. На самом деле с журавлем связан миф о похищении детей, а с цаплей связана легенда о возрождении мира.

Существует и более обыденное объяснение: свадьбы в крестьянских семьях раньше часто игрались летом, до сбора урожая. И к моменту прилета птиц следующей весной, примерно через девять месяцев, в молодых семьях появляются дети. Так, аисты стали предвестниками рождения новой жизни и светлого события.

В XIX веке Ганс Христиан Андерсен популяризовал этот миф, выпустив сказку под названием «Аисты». По сюжету аисты решили доставлять младенцев из прудов и озер в семьи, где дети вели себя хорошо. В одной семье мальчик травил птенцов аиста, и птицы принесли им мертвого ребенка. Этот текст положил начало новой литературной традиции – созданию поучительных детских сказок. Андерсен тем самым выручил множество родителей Викторианской эпохи, подсказав им ответ на неудобный вопрос «Откуда берутся дети?»

Есть еще одна – весьма неприятная – ассоциация. Аисты, будучи хищниками, уносят зайчат, оставшихся без присмотра матери. Те, в свою очередь, верещат или пищат перед смертью – иными словами, издают звук, похожий на крик новорожденного. Отсюда и поверье, что аист с добычей в клюве несет кому-то малыша.

Древняя Индия и Китай

Кроме того, Веды содержали брачный кодекс, которому следовали древнеиндийские супруги. Любовь, согласно трактатам, была основополагающим началом всего живого. Создавая семью и вступая в брак, мужчина и женщина приобщались к космическим силам, ассоциируясь с богами сотворения мира – Дьяусом (небо, мужчина-отец) и Притхви (земля, женщина-мать). От женщины зависело продолжение не только одного рода, но всей живой природы. В ранних ведийских текстах жена обозначалась словом «джая» – «рождающая». Свадебный гимн, представленный в XIV книге Артхарваведы, содержит слова:

Путь из лона этой матери разойдутся, Рождаясь, разного вида животные! Сиди у этого огня как приносящая счастье! Вместе с мужем служи здесь богам! [6]

Таким образом, в индуистской традиции брак рассматривался в большей степени не как социальная необходимость, а как религиозная обязанность, священный ритуал жертвоприношения: только в браке женщина и мужчина могли исполнить свое предназначение.

Качество медицинской помощи в Древней Индии, судя по всему, было довольно высоким. Аюрведа[18] – медицинская и философско-религиозная система знаний, зародившаяся на Востоке, – рассматривала болезни как системный сбой, результат поражения сразу нескольких органов. А потому пациент воспринимался как единое целое, в котором все взаимосвязано. Врач должен был уметь оказать помощь любому человеку вне зависимости от пола, возраста, социального положения – специализаций не существовало. Индуистские лекари имели широкие познания в области астрономии, астрологии и ведической натуропатии[19]. На всем вышеперечисленном основывалась их деятельность. В аюрведическом труде «Сомараджа» указаны основные каналы акупунктуры и даны советы по вопросам лечения некоторых болезней. Созданный примерно в 700 годах до н. э. – I веке н. э. трактат «Чарака-самхита» состоит из 120 глав и содержит 8400 стихов, посвященных анатомии и физиологии человеческого организма. Одна из частей носит название Ниданастхана «О причинах болезней». Трактат содержит рекомендации относительно внутренних болезней и ранений головы, шеи, конечностей, и в нем описаны более 500 лекарств растительной, животной и минеральной природы. Также там есть методы обучения врачей, диагностики и лечения от различных болезней, предписания, как собирать лекарственные травы, сведения о пище и диете. Древнеиндийские врачи описывали приготовление эликсиров «вечной молодости», способы лечения импотенции у мужчин. Пациентам дробили камни в почках, вправляли грыжу. Пиком деятельности древнеиндийских умельцев можно считать проведение ринопластики, операции по восстановлению тканей носа. Ампутация носа применялась как наказание за супружескую измену.

Беременным в Древней Индии полагалось избегать сглаза. Им не разрешалось гулять в одиночку и уходить далеко от дома.

Исключение составляли походы в храм. Красивая одежда и вкусная еда, по мнению древнеиндийских жителей, благотворно влияли на состояние женщины и ребенка. Потому будущие матери часто наряжались и надевали украшения. Акушерскую помощь оказывала любая старшая женщина, владеющая знаниями. В случае сложных родов роженицы приходили к врачам-мужчинам. В рукописях древнеиндийского ученого Суршуты содержатся описание неправильных положений плода в родах. Врачи умели поворачивать плод на ножку, а при неудаче проводить плодоразрушающие операции. В индийской культуре поощрялось все, что могло помочь роженице разродиться: пение мантр, ароматические масла, массаж, свечи. Мантры, в которых основное внимание уделялось ритму, а не словам, способствовали правильному дыханию роженицы и улучшенному кровоснабжению в процессе родов. После рождения ребенка пуповину не перевязывали, а ждали полного рождения плаценты. После чего «детское место» выбрасывали в реку.

В Древнем Китае медицина также основывалась на философских представлениях о материальном мире. Значимым персонажем в китайской мифологии был император Шэнь Нун, якобы живший в первой половине III тысячелетия до н. э. Шэнь Нун выступал в роли знатока лекарственных растений и был автором «Канона о корнях и травах». Книга содержала в себе столько рецептов, сколько дней в году, – 365. Рецепты разделены на три группы: не наносящие вреда, те, что могут причинить вред при передозировке, и ядовитые, к которым стоит относиться с крайней осторожностью [8]. Состав лекарственных средств включал не только растительные, но и животные, минеральные компоненты. К древним трактатам относится и «Канон Желтого императора». Желтый император – это мифический персонаж по имени Хуан-ди, которого почитали предком всех китайцев. В «Каноне…» Хуан-ди ведет беседу с придворным врачом Ци Бо, путем диалога рассказывая читателю об основных положениях древнекитайской медицины, методах диагностики и лечения ключевых заболеваний. Причинами болезней в Китае считалось нарушение гармонии между ян и инь. При преобладании ян появлялась гиперфункция органа или организма в целом, при инь – гипофункция. Или, другими словами, ян было «теплым началом», а инь – «холодным». Если болезнь вызвана преобладанием ян, то ее стоит лечить «охлаждающими» средствами инь, и наоборот. Шпинат, тофу, листья бамбука – это «охлаждающие» средства; корень имбиря, корица, чеснок, тыква, лук – «разогревающие». Еще одним столпом китайской науки был «Канон о пульсе». Диагностический метод по пульсу до сих пор не сдает свои позиции и остается весомым элементом в медицине. В «Каноне о пульсе» подробно описаны 24 вида пульса.

Покровительницей рожениц и детей считалась Гуань Инь, богиня сострадания и милосердия, покровительница «женской части» дома[20]. Ее имя означает «та, что наблюдает за миром, слушает звуки мира». По легенде, она была третьей дочерью императора Мяо Чуан Венга из династии Шу и, вопреки желанию отца, посвятила свою жизнь религии.

Как во многих других культурах, положение китайской женщины зависело от того, родила ли она сына, продолжателя рода. Если мальчик не рождался длительное время, притеснения мужа и родственников могли превратить жизнь женщины в ад. Бесплодие жены входило в официальные причины развода. Если же в браке рождались только девочки, муж имел право привести в дом вторую жену или наложницу, участь которых была еще хуже, чем первой жены.

Когда долгожданная беременность случалась, то беременных старались всячески от всего оградить. Существовало значительное количество запретов и табу.

Им нельзя было ходить в гости, залезать на лестницы, не разрешалось шить, проводить перестановку мебели в доме. Такие меры должны были уберечь душу нерожденного младенца. Считалось, что новорожденный и его мать особенно подвержены козням злых духов. Двери комнаты, где проходили роды, держали закрытыми, дабы не запустить туда нечистую силу. Послед после родов заворачивали в красную ткань и закапывали в землю или топили в реке.

Рождение сына оборачивалось большим праздником в доме. Мальчика клали на нарядную циновку, возле него раскладывали игрушки. В случае рождения сына новоиспеченную мать и ребенка одаривали подарками и желали малышу здоровья. К рождению девочки относились с меньшим энтузиазмом. Ребенка после рождения было принято купать в целебных отварах, приготовленных из коры имбиря и грейпфрутового дерева. Если младенец родился слабым и недоношенным, было принято одевать его в одежду старших братьев и сестер, дабы укрепить его здоровье.

Средневековые лекари стали обладателями наследия могущественной греко-римской цивилизации. А вернее, того, что от нее осталось. Теоретические знания основывались на трудах античных ученых. Их то и дело переписывали, комментировали, редактировали, обсуждали. Нового практически ничего не создавалось. Многие научные суждения толковались с точки зрения теологии и были пронизаны религиозными предубеждениями. А вот римские медицинские школы сохранились.

Одной из передовых школ Средневековья считалась Салернская школа. Авторитет ее был настолько велик, что второе название было civitas Hippocratica, в переводе «город Гиппократа». Обучение в школе длилось девять лет.

Прежде чем приступить к изучению медицинских предметов, будущие врачи в течение трех лет изучали логику, риторику, арифметику, геометрию, грамматику, астрономию и даже музыку – так называемые семь искусств. Только потом студенты приступали к пятилетнему курсу по медицине. Став докторами, на год оставались в школе, где занимались врачебной практикой под присмотром врачей. Этот год был чрезвычайно важен для карьеры средневекового доктора, поскольку за предыдущее время он ни разу не видел реального пациента, лишь читал Гиппократа и цитировал Галена. Обучение полностью было теоретическим.

Надо отметить роль Салернской школы в становлении женского медицинского образования. В отличие от других школ, в Салерно могли учиться женщины. Одной из первых женщин-врачей стала Тротула. О ней подробнее будет рассказано в последующих главах.

К концу XIII века первенству Салерно стали угрожать новые университеты, то и дело открывавшиеся по всей территории Европы. Центрами новой интеллектуальной мысли стали Болонья, Падуя, Оксфорд.

Акушерско-гинекологическая помощь того времени находилась на очень низкой ступени развития.

Клитор считался недоразвитым мужским половым членом. А женщину почитали за этакий «сосуд греха», возбуждающий в мужском сознании сладострастные мысли; бремя, передающееся из рук в руки от отца к мужу. Аквитанский святой Х века, аббат Одо Клюннийский, предостерегал монашескую братию словами Иоанна Златоуста: «Телесная красота ограничивается кожей. Если бы мужчины могли заглянуть под кожу, вид женщины вызвал бы у них отвращение… Если нам не нравиться прикасаться к плевкам и испражнениям даже кончиками пальцев, как мы можем заключить в объятия мешок навоза?» [14]

Правда, в период высокого Средневековья положение женщин все же несколько улучшилось: они могли заниматься торговлей и ремеслом. Дело переходило к женщине по наследству от мужа, если тот умирал. Учитывая неравные браки, в которых мужчина был значительно старше супруги, а также количество войн и крестовых походов, подобное случалось довольно часто.

Занимательно, что при всей неприязни к женщинам было принято почитать и поклоняться Деве Марии, Матери Божьей. Еве, как первой женщине в христианском мировоззрении, досталась роль коварной искусительницы, а Дева Мария была образцом святости и чистоты. В третьей части «Божественной комедии» Данте, посвященной описанию Рая, Ева сидит у ног Девы Марии, что символизирует идею искупления Марией первородного греха той, что вышла из ребра Адама:

Согласно христианским представлениям, Дева Мария принесла в мир Иисуса Христа, оставшись при этом девственно чистой. Целомудрие было одним из важнейших религиозных догматов раннего Средневековья. Правда, в то время как женщин, уличенных в прелюбодеянии, приговаривали к смертной казни, мужчин, совершивших то же самое, не наказывали вовсе. Сексуальная жизнь мужа и жены находилась под контролем церкви: исполнять супружеские обязанности можно было строго по специальному календарю, только в определенные дни, воздерживаясь во время постов и религиозных праздников. Позднее, когда представители духовенства смирились с мыслью, что каждому верующему все-таки нужно продолжать свой род и производить на свет потомство, взгляды на половую жизнь, а заодно и на женщину несколько смягчились. Однако, по мнению церкви, секс предназначен лишь для зачатия детей, а не ради удовольствия. Соответственно, основной функцией женщины также считалось деторождение: вплоть до XIII века муж мог запросто отказаться от жены, если та в течение нескольких лет супружества не родила ему ребенка. Интересно, что рожала женщина, но род продолжал мужчина.

Брачный союз был больше похож на торговую сделку: будущий муж платил выкуп за жену, оттого и воспринимал как собственность. Однако, если женщина была богатой наследницей и приходила в дом мужа с хорошим приданным, положение ее было несколько лучше. Женщина могла претендовать на роль спутницы жизни, даже партнера и союзника.

В книге «Жизнь женщины в Средние века. О чем молчат рыцарские романы?» Юлия Андреева описывает такое явление, как культ Прекрасной Дамы. Поэты воспевали женскую красоту, рыцари мечтали погибнуть, сражаясь за честь Прекрасной Дамы. Причем положение мужчин было нарочито ниже: рыцарь не имел права касаться Дамы или смотреть на нее, лишь посвящать стихи и песни, преклоняясь перед ней, как перед далекой прекрасной звездой. Казалось, это должно было привести к культу личности конкретной женщины и увеличению роли женщин в общественной жизни. Но увы… Преклоняясь Культу, на самом деле рыцари преклонялись образу Богоматери, а не реальной женщине. Поклявшись в вечной любви и преданности, рыцарь не намеревался добивать руки и сердца, а должен был теперь молиться Матери Господа Иисуса Христа, поскольку почитание святынь – высшая благодетель тех времен.

Распространенной формой взаимоотношений была платоническая любовь, дружба между мужчиной и женщиной без стремления к плотским утехам. Хотя сюжеты, где рыцарь и Дама выступают в роли любовников, пользуются огромным спросом среди литераторов. При этом всегда существует причина, некое оправдание – например, известные Тристан и Изольда преступили запретную черту, ненароком выпив коварного «любовного зелья».

Еще один интересный момент. Всем – по крайней мере, по фильмам про Средние века – знаком такой предмет женского гардероба, как ночная рубашка. Сшитая из плотной ткани, она полностью закрывала руки, шею и ноги. Доступ к телу обеспечивался лишь снизу, никаких лишних греховных прикосновений. Правда, Кэтрин Грей в книге «Средневековье. Полная история эпохи» утверждает, что люди тогда, несмотря на все догматы, были намного раскрепощеннее, чем мы о них думаем [14].

Средневековые лекари основывали свои суждения на трудах Галена (129 – около 216 года) – выдающегося римского анатома и врача греческого происхождения из города Пергама[22]. В родном городе ученого было организовано производство пергамента и находилась солидная библиотека, вторая по величине после Александрийской, – Эвнем II, – где Гален в возрасте 14 лет приступил к изучению философии. В Пергаме также располагался асклепион – там он постигал основы грамматики, математики и врачевания. Медицинское образование Гален получил в знаменитой медицинской школе Александрии. Врачебную практику он начал в школе гладиаторов. Отмечая заслуги Галена, стоит сказать: за все время его работы умерли лишь 5 гладиаторов, а за период работы его предшественника – 60.

Гален проводил операции по трепанации черепа, протезировал зубы, оперировал катаракту. Кроме того, он заложил основы фармации: Гален был не согласен с последователями Гиппократа, полагавшими, что лекарства имеются в природе в готовом виде. Он предложил способы обработки растительного и животного сырья, которые позволяют получать целебные смеси и избавляться от вредных компонентов. Настои и экстракты до сих пор носят в медицине общее название «галеновы препараты».

Также ученый описал влияние диеты, сна, продуктов питания на здоровье человека, опубликовал первую теорию кровообращения, разработал методы остановки кровотечения. Расцвета своей медицинско-научной деятельности Гален достиг в Риме, куда был приглашен Марком Аврелием в качестве придворного медика. Там Гален врачевал представителей знати и самого императора. Слава была настолько велика, что его изображение стали чеканить на монетах [37]. Хотя достоверного изображения ученого не существует. А ведь создание скульптур знаменитых людей было популярно в ту эпоху. Поговаривают, что Гален просто отказался позировать из-за скромности.

Источником анатомических знаний для него служило исследование трупов животных, так как вскрытие человеческих тел в Риме было запрещено. Поэтому долгое время врачи считали, что матка женщины имеет два рога, как матка собаки, а вход в малый таз – расширение книзу, как таз у коровы. Анатомические работы Галена впоследствии оказались значимыми для ветеринарии.

Теории Галена господствовали в европейской медицине на протяжении целых 1400 (!) лет. По созданным им анатомическим атласам в течение долгих лет занимались студенты-медики. За вклад в медицинскую науку католическая церковь причислила Галена к лику святых. Можно сказать, что работа Галена действительно «божественная». Именно на учениях Галена строилась теория о «несовершенстве» женщины: ученый полагал, что клитор – это недоразвитый половой член, а естественная смазка, выделяемая во время полового акта влагалищными железами, – «женское семя», то бишь сперма. Беременность наступала в результате смешения мужского и женского семени. Гален утверждал, что при отсутствии регулярного секса женское семя может загустеть и «задушить матку», что вызовет бесплодие.

Он заложил некоторые основы гинекологии и даже репродуктологии. Согласно учению Галена, чтобы женщина забеременела, она должна была испытать удовольствие во время соития. Поэтому мужчинам вменялось старательно исполнять супружеский долг – отлынивать от него означало идти против церкви. Причем само выражение «супружеский долг» не имело того иронического подтекста, который приобрело в современном мире. Это действительно был долг. Регулярная интимная жизнь укрепляла брак и защищала от блуда, полагало духовенство. При этом существовала и обратная сторона. В случае изнасилования мужчина оставался безнаказанным. Потому как если женщина понесла, значит, получила удовольствие – о каком насилии может идти речь? А если не понесла, то сам факт изнасилования доказать было, по сути, невозможно. Юридически женское слово против мужского не весило ничего. Мужчины тоже страдали от такого положения дел: импотенция, неудовлетворенность интимной жизнью были весомыми поводами для развода, аннулирования брака. Самым громким было дело о разводе Лукреции Борджиа[23] и Джованни Сфорца. Их брак был консумирован[24], Лукреция забеременела, но союз расторгли по причине импотенции Джованни. Даже несмотря на тот факт, что у него были дети от первого брака. Точную причину самооговора Джованни мы, боюсь, так и не узнаем. Поговаривали, что родня давила на мужчину, поскольку получила от католической церкви денежную компенсацию. Джованни, униженный и оскорбленный, в отместку пустил слух, что Лукреция вступила в кровосмесительную связь со своими братьями.

Теоретически муж мог доказать свою «боеспособность», занявшись сексом при свидетелях. Видимо, Джованни от такого варианта отказался. А вот в Кентеберри в 1292 году 12 «порядочных» знахарок присутствовали при интимной связи Вальтера де Фонте, затем перед судом заявили, что его «животворные члены» безжизненны. В 1433 году свидетели подробно описывали сношения некоего Джона с женой, притом «его пенис в любом состоянии поднятия не превышал длиной трех дюймов» [14]. Описанные случаи были единичными, но получали такую огласку, что ни один мужчина не пожелал бы подвергнуться столь унизительной процедуре. Можно предположить, что вывешивание простыни на балконе после первой брачной ночи имело целью не столько подтвердить невинность новобрачной, сколько удостовериться в способностях жениха.

Естественно, никто не заботился об оказании качественной помощи в родах. Родовые муки воспринимались как наказание за грехопадение Евы (см. главу «Анестезия в родах»). Доктор исторических наук О. С. Воскобойников в своей книге «Средневековье крупным планом» полагает, что сложно судить о количестве детей в семьях, особенно в ранний период, потому как данные отрывочны и противоречат сами себе. Позднее в крупных городах появляется кое-какая статистика, носящая крайне неутешительный характер. Согласно имеющимся сведениям, женщины беспрерывно рожали: «В 1461 году одна жительница Арраса в 29 лет овдовела с 11 детьми на руках. Возможно, это немного „особый случай“. Но все же итальянка, вышедшая замуж в 17, за 20 лет могла рассчитывать родить с десяток детей, француженка – чуть меньше». При этом материнская, как и младенческая, смертность оставалась крайне высокой. Если из 10 совершеннолетия достигали трое, это было хорошо. Основными причинами смерти выступали инфекционные заболевания, кишечные инфекции, но иногда от детей избавлялись сознательно. «Церковная литература донесла многочисленные свидетельства того, что детей выкидывали за дверь, подкидывали под дверь, а то и „чаянно“ или нечаянно душили в постели. Подобную дичь следует называть дичью, не разыскивая экзистенциальных объяснений. Но следует принять во внимание, что насилие над женщиной, ведущее к совсем не желаемой беременности, тоже было в порядке вещей и тоже дичь…»[25]

Любая женщина могла сделаться повитухой, не имея даже минимального уровня подготовки. Роды принимали даже скотники и пастухи – это было распространенной практикой. Правда, в Германии в 1580 году издали закон, по которому люди подобных профессий не допускались до принятия родов. Таким образом, обозначился тот факт, что роды у коровы и человека все же несколько разные мероприятия. В годы позднего Средневековья в некоторых городах повитухам назначалось жалование, что можно рассматривать как первые попытки организовать службу родовспоможения.

Повитуха участвует в принятии родов

Услуги повитухи сложно переоценить: роженице вручался амулет или заговоренная святая вода. На том полномочия заканчивались. В случае возникновения осложнений оставалось лишь уповать на Божью волю: «Когда роды Флорианы, польской знатной дамы середины XIII века, осложнились предлежанием ребенка, повитухи посчитали ее погибшей и оставили ее на милость Божию, так как только половина головы младенца показалась из тела матери и ее нельзя было втолкнуть назад, ни вытащить наружу. Флориана лежала в этом крайнем состоянии с девятого часа (около трех дня) до вечерни (шесть часов). Уровень медицинских сведений, доступных в Кракове того времени, подразумевает, что даже самая знатная дама должна быть оставлена на произвол судьбы… в данном случае на смерть» [25]. Ближе к XIV–XVII векам акушерки в случае трудных родов и необходимости провести плодоразрушающую операцию могли приглашать хирурга-мужчину. Но такое случалось не всегда, преимуществом владели состоятельные дамы-аристократки – простолюдинки часто оказывались без какой-либо помощи в родах, или за ними присматривали близкие подруги и родственницы. Показательным является тот факт, что на последних сроках беременности представительницы монарших семей писали завещания, а среди знатных дам было принято заказывать собственные портреты перед родами – на память мужу.

Существовали и другие методы, но они были скорее оригинальными, нежели эффективными. Насколько бы шокировало современную роженицу, если бы в родзал зашел акушер и плюнул ей в лицо? А в Средние века такое практиковалось. В «Естественной истории» античного писателя Плиния Старшего[26] содержится целая ода целебному действию слюны, особенно слюны натощак. В Библии сказано, что таким образом Иисус исцелял слепых. Плиний Старший давал не менее причудливые советы по обезболиванию родов: по его мнению, помочь роженице могла правая лапа гиены, положенная на живот. А если же возникали трудности с поиском гиен, можно было заменить их на перья грифа. Для приготовления лекарственного зелья Плиний рекомендовал использовать плаценту собаки, помет свиней и гусиную сперму. Правда, то, как именно следует добывать подобные ингредиенты, автор не сообщает.

Чтобы роды поскорее завершились, роженицу привязывали к скамье, поднимали вертикально, а затем стучали скамьей по разложенным на земле дровам. Кощунственный метод стимуляции родов дожил практически до эпохи Возрождения.

Отсутствие должного ухода, несоблюдение элементарной гигиены в родах – повитухи не удосуживались даже мыть руки – все это в совокупности приводило к катастрофически высоким показателям материнской и детской смертности. В работе «Город в средневековой цивилизации Западной Европы» под редакцией А. А. Сванидзе отмечается, что «в XIV–XV веках женщин в европейских городах было на 20–30 % больше, чем мужчин» [12]. Так, например, во Франкфурте 1385 года на 1000 мужчин приходилось 1100 женщин. Правда, при более подробном рассмотрении выясняется, что в возрастной группе 13–17 лет превалируют женщины, а от 23 до 27 лет – мужчины. Главной причиной такого демографического «перекоса» была высокая смертность женщин от родов и сопутствующих заболеваний. Автор также отмечает, что после 40 лет преимущество оказывалось вновь за женщинами: продолжительность жизни женщины, миновавшей опасности детородного периода, была выше, чем у мужчины.

В случае преждевременных родов, когда помощь не успевала прийти, или беременности в результате тайной связи, когда раскрытие факта прелюбодеяния сулило большие неприятности, женщина оставалась рожать в одиночестве, а затем ей приходилось доказывать суду, что она не убивала нежеланного младенца. Люси Уорсли в книге «Английский дом. Интимная история» ссылается на дошедшие до наших дней протоколы судебных допросов незамужних женщин, чьи дети скончались в результате травматичных родов [59]. В 1668 году суд поручил группе опытных повитух тщательно осмотреть одежду и постельное белье незамужней женщины, подозревая ее в убийстве незаконнорожденного младенца. Те пришли к заключению, что нижняя юбка действительно стала первым вместилищем ребенка. Поскольку малыш был рожден в результате адюльтера, местные власти предположили, что непременно имело место убийство. Женщина была признана виновной и осуждена.

Церковь контролировала подготовку будущих врачей, основным предметом в медицинских школах было богословие. Болезнь истолковывалась с точки зрения религии. Вскрытия находились под строжайшим запретом – почерпнуть сведения об анатомии было неоткуда. Впрочем, медицинская литература продолжала печататься: монах Альберт Великий (Альберт фон Болльштед) выпустил пособие для повитух. Однако издание было призвано не повысить образованность акушерок, а научить их сохранять жизнь новорожденного на время, достаточное для его крещения. Детская смерть не воспринималась как ужасающая трагедия – она была обыденным явлением, а вот похороны некрещеного младенца страшили, поскольку он считался возможным вместилищем для злых духов и бесовского отродья.

Еще один труд, содержащий наставления акушеркам, принадлежал перу лекаря из Вормса, Евхарию Ресслину Старшему[27] (1470–1526). Средневековый немецкий врач и ученый, не лишенный чувства прекрасного (и, очевидно, юмора), назвал свою книгу «Сад роз для беременных женщин и повитух» (1513). В ней он предписывал женщинам для лучшего самочувствия курить голубиный помет, а в остальном лишь вторил древнегреческим и древнеримским коллегам. Тем не менее трактат был переведен на французский, голландский и английский языки и стал стандартным учебником для акушерок. Правда, многое из этого учебного пособия или оказывалось плагиатом, или было пропитано средневековыми суевериями, несшими больше вреда, чем пользы.

Эпоха Возрождения

В эпоху Возрождения влияние религии на общество снизилось. На первый план вышло развитие естественных наук. Сбросив религиозную кабалу, естественные науки и медицина смогли наконец расправить плечи и отправиться на поиски новых идей. Эпоха научного эксперимента и наблюдений не могла не породить великих ученых, чьи труды продвинули научную мысль далеко вперед.

Одним из новаторов следует считать Андреаса Везалия (1514–1564), которого по сей день называют отцом научной анатомии. Везалий первым стал проводить вскрытия человеческих трупов. Родился будущий анатом в семье потомственных медиков[28]. С детства Андреас пользовался книгами из обширной библиотеки своего отца и деда. Чтение медицинских трактатов, передаваемых из поколения в поколение, прививало юноше любовь к профессии и уважение к семейным реликвиям. Это сработало, поскольку Андреасу было суждено прославить фамилию.

Андреас Везалий – врач и анатом, лейб-медик Карла V

В 1528 году Везалий поступил на факультет натуральной философии в Лувене[29], где он, ценитель классической культуры, изучал латинский и греческий языки, философию, риторику и получил степень магистра искусств. С 1533 по 1536 год Везалий обучался на медицинском факультете Парижского университета. Особенно юношу заворожило посещение секционных залов. В 1537 году в Падуе[30] Везалий защитил диссертацию и получил докторскую степень по медицине.

Вскрытия в эпоху Возрождения, конечно, проводились, но считались делом грязным и недостойным руки профессионального врача. Позднее Везалий шутил, что видел нож в руках у преподавателей только во время обеда. Препарировать трупы в анатомических театрах доверяли малограмотным цирюльникам[31], пока профессор зачитывал соответствующие отрывки из учебника. Неудивительно, что различные огрехи, а порой и грубые ошибки оказывались незамеченными. Андреас оказался первым, кто не пошел на поводу у стереотипов и сам взялся за секционный нож. Заметив у студента страсть к анатомии, профессор анатомии Яков Сильвий (1478–1555) предложил ему должность в анатомическом театре. Так Андреас Везалий стал заниматься любимым делом за скромную плату. Перед каждым рассечением трупа он горячо молился, прося прощения у Бога за свой научный интерес. Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae – «Вот место, где смерть охотно помогает жизни». Так гласила надпись, украшавшая главный вход Парижского анатомического театра, и Везалий, взяв ее на вооружение, столь же охотно искал смысл жизни в смерти.

Поначалу, обнаруживая неточности в академических знаниях, Везалий не мог поверить собственным глазам. Авторитет Галена был настолько велик, что подобное казалось немыслимым. Везалий и сам с радостью бы согласился с галеновской анатомией, но то, что он видел на вскрытиях, противоречило написанному в учебниках. Накопив опыт и преодолев неуверенность, Андреас Везалий стал фиксировать собственные наблюдения (этому в свое время учил студентов Гален!). В его трудах были представлены верные сведения о системе кровообращения, дыхания и выделения. Везалий стал первым, кто описал анатомию женского таза, в частности строение матки.

Результатом многолетней работы стал трактат «О строении человеческого тела, в семи книгах» (1543). Атлас Везалия произвел эффект разорвавшейся бомбы. Трактат начинался со слов: «Сколько ребер у Адама?» – чем знатно пощекотал нервы всему католическому духовенству. Смелость научной мысли настолько обескураживала, что встретила яростное сопротивление даже среди близких друзей и преподавателей Везалия. Яков Сильвий назвал своего бывшего подопечного Везанус, что в переводе означает «безумный». Он отрекся от Везалия и написал едкий памфлет «Опровержение клеветы некоего безумца на анатомические работы Гиппократа и Галена, составленные Яковом Сильвием, королевским толкователем по медицинским вопросам в Париже» (1555).

Согласно Священному Писанию, Творец создал женщину из ребра мужчины. Значит, у представителей сильного пола одной кости должно недоставать. Удивительно ли, что Андреас Везалий настроил против себя весь христианский мир, сказав, что в телах женщин и мужчин одинаковое количество ребер.

Естественно, Везалий не был первым, кто обнаружил противоречие, но прежде анатомы отмахивались от этого обстоятельства, полагая, что им попадаются какие-то «неправильные» тела мужчин. А может быть, просто опасались гнева общественности. История запомнила только Везалия – как первого, кто не побоялся выступить против церкви, а значит, практически отделил религию и науку.

В ту пору царило убеждение, что в организме человека присутствует косточка, которая «не горит в огне и в воде не тонет» и вообще неуничтожима. В ней якобы заложена таинственная сила, позволяющая человеку воскреснуть в день Страшного Суда. Андреас и здесь сказал свое слово, отрицая наличие такой чудо-кости, а значит, и возможность воскрешения из мира мертвых.

Уж такого церковь стерпеть не могла. Андреас Везалий стал мишенью для испанской инквизиции. Однажды она сумела достать ученого. Везалию было предъявлено обвинение в диссекции живого человека – ассистент лжесвидетельствовал против него, утверждая, что на вскрытии у трупа несколько раз сократилось сердце. Инквизиция приговорила анатома к смертной казни. И только личное заступничество короля Испании Филиппа II позволило сменить высшую меру на паломничество к Гробу Господню. Везалий отправился в Иерусалим, но на обратном пути попал в кораблекрушение. Он оказался заброшен на далекий, необитаемый остров Закинф, где и скончался.

В сознании многих цивилизаций бытовало убеждение, что роды – сознательный, волевой акт со стороны новорожденного. Начало родов обусловлено лишь желанием малыша поскорее покинуть утробу матери. Гиппократ считал, что младенец отталкивается от дна матки ножками и таким образом появляется на свет. Поэтому в некоторых народных культурах практиковались методы по «выманиванию» ребенка из чрева обещаниями вкусной еды или угрозы хорошей трепки в случае осложнения. Если же роды затягивались, то это списывали на «вредный характер» ребенка.

Тогда медики уже верно полагали, что, рождаясь, младенец проходит через костное кольцо материнского таза. Но до точных анатомических описаний было далеко. Так, было распространено заблуждение, что во время родового акта у женщины расходится лонное сочленение[32], расширяя проход для головки новорожденного. Этот процесс является причиной боли в родах. Только анатомические атласы Андреаса Везалия содержали подробное описание тазовых костей и опровергли данную теорию.

Семена, посеянные Везалием, вскоре дали свои всходы. Вслед за великим ученым врачи стали больше практиковаться в анатомии, сами проводили вскрытия, перестав делегировать это дело цирюльникам. Появлялись новые подробные описания той или иной части тела. Так, итальянский анатом Габриэль Фаллопий (1523–1562) впервые описал строение маточных труб. Позже их станут называть фаллопиевыми трубами. Кроме того, он исследовал развитие зародыша и, по сути, оказался предвестником эмбриологии. Нидерландский ученый Ренье де Грааф (1643–1671), изучая строение женских половых желез, установил, что они содержат пузырьки различных размеров – фолликулы яичников. Созревший фолликул получил в медицине название «граафов пузырек».

Все это дало мощный толчок к развитию хирургии. Величайшим хирургом эпохи Возрождения считается Амбруаз Паре (1510–1590). Удивительно, но этот человек даже не имел медицинского образования!

Случай Паре показывает, что добродетель иногда оказывается выше образованности. Что отличало Амбруаза Паре от современников? Во-первых, он был добр, так добр, что обратил свое внимание на стоны рожениц и крики раненых. Раненым он перестал вливать в раны кипящее масло, как делали его коллеги. Считалось, что масло поможет ране затянуться скорее. А роженицам он проводил поворот плода на ножку при поперечном предлежании, тем самым вернув в акушерскую практику манипуляцию, спасающую жизни. Прием поворота плода на ножку – это проявление высшего акушерского мастерства, пример того, как, не убивая, не калеча ребенка и мать, можно оказать роженице необходимую помощь. Без преувеличения можно утверждать, что с возрождением приема поворота плода на ножку акушерство стало самостоятельной наукой, отделившись от хирургии.

Начинал Паре как подмастерье цирюльника, затем практиковался в хирургии на протяжении трех лет в больнице Отель-Дье, где соседствовали нищие, преступники и умалишенные. Основана больница в 641 или 645 году парижским епископом Ландри из самых чистых побуждений. Но по итогу Отель-Дье превратилась в мрачное заведение, где отбросы и бродяги доживали свой век в самых чудовищных условиях. Больница находилась на попечении церкви и зависела лишь от пожертвований прихожан. Скудные взносы не могли обеспечить необходимого, зачастую пациенты голодали. Хорошо поесть удавалось лишь в дни церковных праздников. После длительного голодания плотные обеды зачастую заканчивались смертью несчастных. Условия содержания также оставляли желать лучшего. В плохо освещенных, непроветриваемых помещениях часть пациентов лежали по 4–6 человек в одной койке (кровати были широкие). Оставшиеся – прямо на полу, на грязных соломенных тюфяках или подстилках. Дети вместе со стариками, мужчины с женщинами, здоровые с умирающими. Нередко в родовых схватках корчилась женщина, а рядом метался в бреду больной брюшным тифом. Бывало, что человек умирал и тело выносили не сразу – приходилось несколько дней лежать рядом с трупом. Двери Отель-Дье были открыты сутки напролет: туда мог зайти любой и принести или взять все что угодно. Хотя посетителями в основном были лишь студенты-медики или просто желающие попрактиковаться в медицине, за персоналом особо не следили. Амбруаз Паре позднее вспоминал, как однажды провел четыре ампутации носа подряд, не имея никакого навыка. Двое из несчастных скончались, но никаких взысканий не последовало. Выздоровление в Отель-Дье в целом было редкостью.

После такого больничного вертепа Паре попал на фронт. Во время Итальянской войны (1536–1569) его талант развернулся в полную силу. Основным достижением Паре можно назвать разрыв с устоявшимися правилами военной хирургии, которые на тот момент безбожно устарели. Огнестрельные раны, как считалось, приводили к заражению крови, так как в них оседали ядовитые продукты сгорания пороха. Единственное, что могло стать противоядием, – это кипящее масло (или раскаленное железо). У каждой палатки в военно-полевом госпитале можно было обнаружить котел с таким «антисептиком». Помощники хирургов собирали дрова, чтобы поддерживать необходимую температуру масла. Описан случай, как один из работников споткнулся в темноте и угодил прямиком в котел.

Однажды у Паре закончилось масло, вместо этого он обработал раны солдат холодной смесью из яичных желтков, розового масла и скипидара. Паре сильно переживал, что к утру обнаружит всех пациентов мертвыми. Каково же было его удивление, когда оказалось, что их самочувствие было гораздо лучше по сравнению с теми, кому все-таки досталась порция масла: «К своему удивлению, рано утром я застал раненых бодрыми, хорошо выспавшимися, с ранами не воспаленными и не припухшими. В то время как других, раны которых были залиты кипящим маслом, я нашел лихорадящими, с сильными болями и с припухшими краями ран. Тогда я решил больше не прижигать несчастных» [55]. С этого момента хирург прибегал только к перевязке ран, смазывая их хвойно-яичным бальзамом по собственному рецепту. Паре опроверг идею о ядовитом действии пороха на организм человека, полагая, что кипящее масло лишь усугубляло положение пациентов и причиняло им ужасные страдания. Объясняя свой подход, Паре утверждал, что организм способен сам справиться с раной: «Я перевязал его, а исцелит Бог».

За такое незначительное, казалось бы, нововведение на него обрушилась жесточайшая критика. Паре, конечно, припомнили все: отсутствие медицинского образования, низкое происхождение, сомнительный контингент первых пациентов. Поводом для отдельных упреков служило также то, что книга Паре «Способ лечить огнестрельные раны, а также раны, нанесенные стрелами, копьями и др.» был написан на простом французском языке, тогда как медицинскую литературу было принято издавать на латыни. Латинского языка Паре не знал, за что прослыл невеждой, несмотря на то что к тому времени он успел прослушал цикл лекций в медицинском колледже, обучился анатомии у именитых анатомов Франции. В отличие от медиков, французские монархи благоволили и покровительствовали Паре. Франциск II, Карл IX, Генрих III – у всех Амбруаз Паре служил личным хирургом. Поговаривали, что гугенот Паре был укрыт Карлом IX в одной из комнат Лувра в мрачную Варфоломеевскую ночь[33].

Паре ввел в хирургию перевязку сосудов, использовал в своей практике массаж, сконструировал первые глазные протезы. Он впервые выполнил ампутацию верхней конечности на уровне локтевого сустава, оперировал «заячью губу» и «волчью пасть» (расщелину твердого и мягкого нёба). Существует мнение, что Паре возобновил проведение кесарева в случае смерти матери. Хотя некоторые авторы утверждают, что Паре пытался проводить кесарево и на живой женщине, что в отсутствие асептики и наркоза, естественно, приводило к летальному исходу. Несомненной заслугой Амбруаза Паре стало возвращение в практику поворота плода на ножку. Это вывело акушерство на уровень античной Греции, повитухи в акушерской школе, основанной Паре, стали вновь обращать внимание в родах не только на женщину, но и на ребенка. История не запомнила имена критиков и злопыхателей, зато сейчас мы чествуем Амбруаза Паре как самого милосердного и передового хирурга своей эпохи.

Новое время

Акушерство набирало обороты. Многие врачи стали публиковать труды, посвященные женскому здоровью, появился целый ряд акушерских пособий. Во многих европейских городах были открыты родильные дома, хотя из-за высокой смертности от родильной горячки женщины предпочитали рожать дома, на улице, где угодно, только не в больничных палатах, за которыми закрепилась дурная слава. Постепенно акушерская помощь переходила из рук повитух в распоряжение врачей-мужчин. Однако первопроходцам приходилось несладко.

Мужчины-акушеры на протяжении истории сталкивались с невероятным ханжеством. Согласно традиции, врач или просто руководил, пока всю работу делала повитуха, или вмешивался, когда нужно было провести операцию по извлечению мертвого ребенка. Обычай, а иногда и даже закон запрещал мужчинам выступать в роли акушера. К тем, кто имел наглость пренебречь общественными устоями, относились пренебрежительно, придумывали язвительные прозвища. Вильяма Смелли, организовавшего в XVIII веке в Лондоне школу повитух, его конкурентка, миссис Найхелл, повитуха с Сенного рынка, окрестила «повивальным дедом лошадиной богоматери» [61].

В Средние века и даже в начале Возрождения последствия могли оказаться намного серьезнее обидного прозвища. Известна история некого доктора Вертта из Гамбурга, который переоделся в женское платье, чтобы присутствовать на родах, за что был сожжен на костре. Амбруаз Паре в течение своей карьеры заложил традиции «мужского» акушерского дела, но стереотипы было не так просто искоренить из общественного сознания. Считается, что некоторый вклад внес король Франции Людовик XIV, который на роды к своей фаворитке вызвал мужчину-акушера. Парижане оказались восприимчивыми к «модному» новшеству. Но даже тогда врачу вменялось требование – повязывать на шею край простыни и вслепую принимать роды.

Даже в 1929 году Говард Хаггард пишет о предвзятом взгляде на профессию акушера: «Не далее как в сороковых годах XIX века Джон Стивенс написал и опубликовал в Лондоне памфлет об „опасности и безнравственности“ участия мужчин в „повивальном деле“. Свои усилия он посвятил Обществу подавления пороков. Сегодняшние акушеры уже не подвергаются презрению и осмеянию. Тем не менее в странах, отставших в своем культурном развитии, до сих пор остаются отголоски прежнего отношения; проявляется оно очевидным, хотя и не высказываемым вслух умалением достоинства врачей, занимающихся родовспоможением. Их считают низшей врачебной кастой, уступающей врачам других профессий – например, хирургам. Такое отношение сказывается на качестве преподавания акушерства в медицинских учебных заведениях, а подчас приводит к тому, что в акушерство идут люди, не блещущие способностями. Сказывается это отношение и на статистике детской и материнской смертности» [60].

Многим мужчинам удалось вписать пару строчек в главу об истории женских болезней. Нидерландский акушер Хедрик ван Девентер (1651–1724) изложил нормальное анатомическое строение женского таза, охарактеризовал его патологии и их значение для родов, впервые ввел понятие «предлежание плаценты»[34]. Появились акушерские щипцы (см. главу «Акушерские щипцы»). Французский акушер Морисо предложил рожающим женщинам кровати вместо устаревшего и неудобного родильного стула.

Выдающимся акушером XVII века принято считать Франсуа Морисо (1637–1703). Так же как и Амбруаз Паре, первые шаги в медицине он сделал в стенах родильного отделения больницы Отель-Дье. Но, в отличие от предшественника, Морисо не «отвлекался» на хирургию – его интересовало исключительно акушерское дело. В 1668 году он опубликовал фундаментальный труд по акушерству – «Трактат о болезнях беременных и о родах», который стал признанным руководством для нескольких поколений европейских акушеров. Морисо детально описал механизм родового процесса, усовершенствовал технику принятия родов, описал некоторые формы внематочной беременности, разработал алгоритм действий при выпадении петель пуповины, изложил оказание помощи при приращении плаценты. Он обращал внимание на послеродовой период, грудное вскармливание и уход за новорожденным.

Франсуа Морисо первым заявил, что во время беременности стенка матки утончается, а не утолщается, как считали ранее. Ключевая роль ребенка в начале родов была опровергнута ученым: Морисо отвел основную роль сокращениям гладких мышц матки. Опроверг он и идею о расхождении костей таза в родах, подтвердив тем самым анатомические постулаты Андреаса Везалия. Акушер разработал методику приема ребенка в тазовом предлежании, сделал поворот плода на ножку при поперечном положении ребенка рутинным для акушеров. Также Морисо разработал прием особого выведения головки плода. Прием этот, используемый и поныне, был усовершенствован другими врачами и известен сегодня как прием Морисо – Лавре – Лашапель.

В «Трактате о болезнях беременных и о родах» Морисо рассказывал о своих наблюдениях относительно послеродового периода. Интересно, что он рекомендовал тугое пеленание новорожденных, полагая, что это способствует правильной осанке. Морисо первым развеял миф, что семимесячный плод выносливее и жизнеспособнее, чем восьмимесячный, – корнями это убеждение уходит еще в учение Гиппократа и в сознании современных акушеров сильно до сих пор.

Заслуги Морисо не имели числа, а популярность стремительно росла. К сожалению, будучи прославленным доктором и искусным акушером, Морисо не смог спасти свою сестру, которая скончалась от послеродового кровотечения: «Сегодня самый тяжелый день в моей жизни, воспоминания кошмарны… Кажется, чернила, которыми я пишу, превращаются в кровь… Сегодня в родах от кровотечения, на моих глазах, погибла моя родная, любимая сестра… В родах, которые принимал я… Я, великий, всемирно известный ученый, врач, акушер Франсуа Морисо» [39]. Так и не оправившись от трагедии, Морисо оставил прибыльную практику в городе и поселился в маленькой деревушке, где и прожил до конца жизни.

С изобретением наркоза, развитием асептики и антисептики более успешно внедрялись оперативные техники родоразрешения, в частности акушерские щипцы, ручное обследование послеродовой матки, рассечение промежности. Вскоре врачи стали пробовать производить операцию по извлечению плода сквозь брюшную стенку – кесарево сечение. Об этом и многом другом вы прочтете в следующих главах.

Медицинские знания и опыт Древняя Русь переняла у скифов. Скифами древние греки и римляне называли обширную народность, проживающую на территории Восточной Европы в I тысячелетии до н. э.[35] Они вели кочевой и полукочевой образ жизни, заселяли степи Приазовья, Причерноморья и Предкавказье.

«Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы, с раскосыми и жадными очами!» – пламенно восклицал поэт Александр Блок. Хотя достоверные изображения скифов, найденных при раскопках, уверяют, что народ принадлежал к европеоидной расе.

Геродот, ученый и философ Древней Греции, бывавший в Скифии, писал, что лечением у них занимались колдуны и жрецы. Скифы использовали в медицинских целях прижигание каленым железом и кровопускание. Были хорошо знакомы с лекарственными растениями. Если лечение не приводило к выздоровлению, то лекарей безжалостно сжигали на костре. В сочинении «О воздухе, водах и местностях» он описывал быт и хозяйственную жизнь скифов. Например, он сообщает, что у женщин из племени савроматов[36] нет правой груди. Вероятно, что они специально удаляли ее, как амазонки, чтобы было удобнее стрелять из лука.

Судя по данным раскопок, на территории Скифии существовали лечебницы, подобные древнегреческим асклепионам. Там же проходило обучение медицине. Основными направлениями были хирургия и борьба с заразными болезнями. Историки медицины Н. А. Богоявленский и М. Б. Мирский в книге «Медицина Древней Руси» отмечают, что наряду с ранениями, переломами, «расшиблениями коленок» хирурги занимались изучением «томлением женок при родах» [42]. Надо отметить уровень развития хирургии: например, на хранящейся в Эрмитаже Куль-Обской вазе изображена операция – скиф вправляет челюсть воину, перевязывает раненую голень. Скифскую медицину исследователи называют праславянской, подчеркивая таким образом ее значимую роль в последующем развитии медицины у славян.

Согласно былинам, легендарного богатыря Илью Муромца исцелили именно волхвы, дав ему «испить чарочку питьица медвяного». Надо отметить силу меда, почитаемую волхвами: практически все лекарственные снадобья содержали мед. Мед с молоком кобылицы рекомендовали при простуде. Наряду с этим популярностью пользовались панты – рога молодого оленя – и сырая печень. При так называемой куриной слепоте, снижении зрения в сумерках, волхвы рекомендовали употреблять рыбью печень. Печень трески действительно содержит значительное количество витамина А, необходимого для синтеза родопсина, светочувствительного зрительного пигмента. С принятием христианства волхвы не исчезли, к ним долгое время обращались все слои общества – от дворянского до крестьянского сословий, – хотя их существование официально признавали преступным. В летописях сохранился случай суда на Новгородском вече в 1227 году: четыре волхва были обвинены в поклонении дьяволу, отравлении людей и сожжены на городской площади.

Когда на территорию Древнерусского государства пришло православие, усилилось влияние византийской, а вместе с ней и западной культуры. Например, в XVII веке иеромонах и богослов Епифаний Славинецкий (1609–1675) перевел анатомический труд Андреаса Везалия «О строении человеческого тела». На территории Восточной Европы труд получил название «Врачевская анатомия». Известно, что русские лекари основывали свои некоторые рекомендации на учении Парацельса[37]: назначали при заболевании уха специальный эликсир для закапывания.

Главную роль играла монастырская медицина. В «Степенно́й книге»[38] упоминается о том, что Владимир Святой установил долю церкви от налогов – «десятину». «Десятая часть от всего стяжания нашего» переходила монастырям. Там же говорилось об «церковных людях» или «лечци», о «монастыреве и больницы и гостинницы и странноприимницы». «Лечци» оказывали основную медицинскую помощь, во всем подчинялись церкви, к ним приводили нищих, обездоленных и больных. Хотя, несомненно, существовали и отдельные, «мирские» лекари. В ту пору медицина приобрела исключительно семейный характер. Знания передавались от отца к сыну, тайну «врачевания» строго берегли.

Надо отметить, что медиками были не только мужчины, на Руси женщины также были причастны к выхаживанию лежачих больных, сбору лекарственных растений и приготовлению снадобий. Женщины-лечцы умели вправлять вывихи и делать массаж. Постоянным лекарем того же Ильи Муромца выступала некая Марина. «В Новгородской переписи» от 1583 года говорилось о «Натальице Клементьевской, жене лекарьице».

Акушерская помощь была сосредоточена в руках знахарок и бабок-повитух. Принятие родов, уход за молодой матерью и младенцем – все это входило в обязанности повитухи. При нормальном течении родов роль повитухи заключалась в том, чтобы ободрять роженицу, растирать ей поясницу, приговаривая «расступитесь, разойдитесь косточки». Повитуха вводила во влагалище женщины кусочки мыла «для размягчения». Местом для родов чаще выбиралась баня, на худой конец амбар, сеновал, погреб. Когда не находилось подходящего уголка, то роды проходили в избе, при этом всех домашних требовалось сослать «с глаз долой», например отправить к соседям с каким-либо поручением. Хотя иногда вся семья подолгу молилась, в том числе и дети, прося у святых благополучного разрешения родов. Вообще религиозные представления играли существенную роль. Повитуха, расположив роженицу на лавке, полу или соломе, переодевала ее в чистую рубаху, окуривала ладаном, поила крещенской водой. При этом непрерывно крестилась и отвешивала земные поклоны. При каждой схватке укрывала живот, чтобы «не было остуды».

О начале родов старались не распространяться. Существовало мнение, что чем больше людей знает, тем тяжелее и болезненнее будет процесс. Особенно тяжко пришлось бы роженице, если бы о родах узнала девушка. Считалось, женщине пришлось бы отстрадать «за каждый волосок» на ее голове. «Безнаказанно» в тайну могли быть посвящены двое – бабка-повитуха и мать роженицы. Отсюда в более зажиточных крестьянских семьях, где можно было обойтись без пары рабочих рук, или очень больших, где было трудно укрыться от посторонних глаз, бытовала традиция отправляться рожать в дом матери. В книге «Русская народно-бытовая медицина», составленной по этнографическим материалам, Г. И. Попов описывает случаи, когда женщина обнаруживает, что роды начались на людях, например во время работы в поле: «Сноха, почувствовав приближение родов, сообщает об этом свекрови. Та, как бы нечаянно, ломает свою косу и словами: „Дай-ка мне, Марьюшка, свою косу, а ты сбегай домой и принеси другую“ – дает ей повод, не обращая на себя внимание присутствующих, удалиться с поля»[39] [45]. Автор восхищается выносливостью и необыкновенным терпением русской женщины: крестьянка, застигнутая родами врасплох, могла не обмолвиться близким ни единым словом и втайне, одна, родить ребенка где-нибудь на дворе.

Пышным цветом расцветало магическое мышление. Вереница совпадений, снов, суеверий, предзнаменований складывалась в единую картину мира, где любые незначительные мелочи оказывались взаимосвязанными и несли какой-то второй, потаенный смысл. Существовал целый ряд примет, связанных с беременностью и родами. Так, верили, что если у женщины во время переодевания завернется платье, то в этом году она выносит ребенка. То же с ней случится, если она наступит на мужские штаны или ей привидятся журавли. Приметы, охраняющие беременность, запрещали беременным пинать собак и кошек – из-за этого у нее будут болеть ноги и спина. Если беременная женщина смотрит на пожар и почешется, то в этом месте у ребенка будет темное родимое пятно, «обожженное». Если женщина наступит на вожжи или канат, ребенок может в утробе запутаться в пуповине и умереть. Если выплеснет воду с крыльца – ребенок будет страдать рвотой. Будет чесать голову в праздник – ребенок будет вшивым. В те же дни будет шить, малыш родится слепым или глухим. Беременным нельзя смотреть на юродивых и больных, иначе на ребенка перейдут их недуги. Испугается волка – какая-то часть тела у младенца обрастет волчьей шерстью.

Приметы предсказывали пол: «острый» (небольшой и выдающийся вперед) живот указывал на мальчика, широкий – на девочку. Выпирает правый бок – родит мальчишку, левый – девчонку. Женщина с чистым лицом носит под сердцем сына, если лицо во время беременности покрывалось пятнами, то в семье стоит ожидать дочь. Женщина, предпочитающая есть селедку, беременна мальчиком; если охотлива до редьки – девочкой. Если же женщина желала родить сына, она должна была во время полового акта надеть шапку; дочь – повязать своим платком голову мужу.

Приметы охраняли других от беременных: например, им нельзя было присутствовать на пробивании новых колодцев, иначе вода станет непригодной для питья. Если женщина переступит через седло, лошади будет тяжело работать в поле. А если уж беременная перейдет кому-то дорогу, то его точно ждут неприятности. Представления о ритуальной нечистоте беременной или родившей женщины были характерны для многих традиционных культур, в том числе и славянской. Способность к деторождению делала женщину причастной к круговороту жизни и смерти, к потустороннему миру. Вот почему она воспринималась как двойственное существо, которое дает благо, дарит новую жизнь, но одновременно – таит угрозу.

В остальном жизнь женщины не сильно менялась. Беременность не была поводом для освобождения от ежедневного труда. В зажиточных семьях беременная могла рассчитывать на то, что ей поручат нетрудную, «детскую» работу. И что суровая свекровь и муж на время перестанут поучать ее шлепками и оплеухами, что, возможно, за обедом ей достанется самый добрый кусок. Иначе дело обстояло у нищих крестьян. Для того чтобы не умереть с голоду, каждый член семьи обязан был трудиться.

Во второй половине беременности муж не стремился разделить с женой супружескую постель, поскольку считалось, что в этот срок ангел вкладывает в младенца душу. Как только становился заметен живот, соседи разносили новость по округе. Ожидание ребенка было своеобразным общим событием. Соседки из любопытства чаще заходили в гости, приносили гостинцы.

Помимо суеверий и обрядов, существовали и некоторые зачатки акушерской науки. Примером того может служить трактат «Алимма», содержащий ряд медицинских советов. Считается, что авторство принадлежит внучке Владимира Мономаха, Евпраксии. Девушка интересовалась медициной и целебными травами, готовила снадобья из кореньев и растений. В 1122 году Евпраксию выдали замуж за императора Византии Алексея Комнина, при коронации она получила имя Зоя. В Византии Зоя изучала греческий язык, читала в оригинале медицинские сочинения Галена, Гиппократа. А затем сама написала книгу. Однако некоторые историки оспаривают эту версию, полагая, что «Алимма» написан Зоей, но не внучкой Мономаха, а дочерью византийского императора Константина VIII, жившей в XI веке [40]. Трактат состоял из пяти частей: в первой содержатся рекомендации по личной гигиене, уходу за ребенком и лечению детских недугов; вторая часть – размышления об институте брака, о беременности и родах; третья посвящалась гигиене питания и рецептам; четвертая – наружным болезням (рекомендации по применению мазей и лечению кожных заболеваний); пятая – болезням сердца и желудка, лечебному массажу.

Императрица в рукописи предостерегала беременных и рожениц от переутомления. Советовала посещать баню каждые три дня, соблюдая чистоту тела. Кормящей матери стоило усиленно питаться и принимать помощь от родных. После родов женщина должна провести в кровати несколько дней ради собственного здоровья – считалось, что, если женщина встанет, матка займет неправильное положение, что в будущем повлечет гинекологические заболевания. Можно предположить, что выпадение половых органов приписывали не многочисленным и травматическим родам, а нарушению постельного режима в послеродовом периоде. Интересным является тот факт, что после родов, особенно если они произошли вне дома («раньше в поле рожали, и ничего!»), женщины носили особую перевязь. Она представляла собой нечто вроде поддерживающей повязки и проходила через промежность, завязывалась на плече. Ее функция – поддержание внутренних органов, профилактика выпадения.

О том, как протекал послеродовый период, пишет В. Бердинских в книге «Крестьянская цивилизация в России»: «Порчи боялись чрезвычайно. Поэтому в некоторых деревнях матери после родов выполняли довольно замысловатые обряды. Считалось, что малые дети и роженицы очень урочливы (на них легко напустить порчу). Бабки-повитухи защищали от такой напасти. „А после родов роженицы кладутся на пол на ржаную солому, где лежат неделю. Во все это время каждый день по два раза согревается баня, куда она ходит в самой изорванной одежде с костылем в руке, чтобы показать, что роды дались нелегко – избежать „уроков“, отчего можно заболеть. Из бани возвращаясь, нужно опираться на плечо повитухи или мужа“. ‹…› (Н. Н. Коснырева, 1920)» [7].

Баня в Древней Руси была не только заведением для гигиенических процедур, но сакральным местом, почти святилищем. Кроме прямого назначения – мытья, – посещение бани использовалось в качестве оздоровительной процедуры.

Сельские целители прописывали посещение бани при различных кожных заболеваниях (угревая сыпь, лишай, перхоть, чесотка), при суставных поражениях вроде ревматизма и артроза. Там хранились лекарственные травы и коренья, иногда даже продовольствие на зиму. А деревенские самогонщики прятали в банях бражку.

Были известны даже «похоронные бани»: у восточных славян, как отмечает этнолингвист М. А. Андрюнина, среди других поминальных обрядов существовал обычай топить баню для покойника: «Мифологические представления о символическом обмывании души умершего параллельны обряду обмывания тела: вода смывает нечто, принадлежащее жизни, этому миру живых, и готовит для перехода в иной мир. Ритуальные омовения, „смывающие“ с человека прошлый статус и готовящие его к принятию нового, „меняющие“ его природу, являются неизменными и важными частями всех обрядов перехода» [5].

В Заонежье в день похорон родственники усопшего до захода солнца ходили в баню и вели себя так, будто покойный находится рядом с ними. После мытья они оставляли в предбаннике для умершего чистую рубаху и веник. Детям объясняли, что так «душа в последнюю баню ходит». Русские также топили баню для покойных накануне родительского дня – разумеется, никому из живых в ней мыться не разрешалось.

Естественно, что и для такого интимного и важного процесса, как роды, лучше бани в деревенском подворье не найти. В ней было чисто и тепло, что так необходимо для новорожденного и матери. Полумрак и тишина снимали лишнюю нервозность и беспокойство. В послеродовом периоде в бане можно было «схоронить от постороннего глаза» родильницу вместе с младенцем. Провожая роженицу в баню, повитуха брала с собой икону, крестила углы и печку. Новорожденного бабка мыла, приговаривая: «Ангел с тобой, хранители с тобой». Иногда нашептывания носили магический характер: «С гуся вода, с Нины худоба, вода вниз, а Юля кверху. Все твои болезни – на калену каменку» или «С гуся вода – с младенца худоба. Окачишь! Окачишь! Вымойся! Уйди окачишь во имя Отца и Сына и Святого Духа!» [18] Согласно обычаям, после родов женщина должна вымыться трижды, в течение этого срока ей запрещалось кормить ребенка грудью, потому как молоко считалось непригодным для малыша (см. главу «Грудное вскармливание»). Повитухи были уверены, что, если родильница в бане станет кусать ворот своей рубахи, у новорожденного не будет грыжи – она ее «загрызет». А если первую из трех бань затопить осью от телеги, женщина скорее оправится после родов.

Баня считалась чудотворной и для новорожденных. Интересен обряд «перепекания» младенцев в печи (реже назывался «допеканием» и «запеканием»). Сказка, где злая Баба-Яга собирается посадить в печь Аленушку и Иванушку, существует неспроста. Оказывается, она является отголоском старинного обряда, распространенного среди восточных славян (и европейских народов). В России ритуал был известен преимущественно в Поволжье, центральных и южнорусских губерниях, а также в Сибири.

Больных и недоношенных младенцев воспринимали как «недозревших» в материнской утробе. Чтобы довести его до нужной кондиции, ребенка нужно трижды на лопате отправить в печь «допекаться». Русская печь, очевидно, ассоциировалась с маткой, куда ребенка помещают, чтобы он родился заново.

В этом контексте «перепекание» детей символически отождествляется с выпечкой хлеба. Бабка-знахарка перед тем, как совершить обряд, выпекала в печи хлеб. Затем на хлебную лопату сажали малыша и отправляли в теплую (не горячую) печь.

Согласно фольклористу А. Л. Топоркову, символика ритуала «перепекания» младенцев многослойна: «…в разных вариантах на первый план выступают то одни, то другие аспекты его смысла. Согласно большинству описаний, главной целью ритуала было сжигание болезни, ср. формулы: „Собачья старость[40], припекись в печи!“, „Как хлеб печется, так и собачья старость пекись!“ и под.» [57].

С принятием христианства разительных изменений в родовспоможении не произошло. Вся ответственность за роды лежала на повитухе. Если роды замедлялись, повитуха стимулировала схватки. Метод зависел от времени года, если летом, то роженицу следовало «остудить»; если роды происходили зимой, то женщину отводили в баню и распаривали. Повитухи были убеждены, что роды должны сопровождать тошнота и рвота. Поэтому давали женщине собственную косу в зубы «давиться». Иногда щекотали горло своими пальцами или заставляла дуть в бутылку. Развязывали все узлы на одежде роженицы и членов ее семьи, снимали кольца и серьги, отпирали все замки в избе, снимали цепи, вынимали из печи заслонку, открывали сундуки, распахивали окна и двери. Предполагалось, что это помогает раскрыться телу роженицы.

Бабка была уверена, что, если роженица будет лежать, ребенок обязательно «закатится под ложечку». Иногда, когда женщина совсем обессиливала, ее водили под руки вплоть до самых потуг. В тот момент, когда уже показалась головка младенца, использовался прием – через потолочную балку перекидывалась веревка, роженица цеплялась за нее обеими руками, упиралась ногами в низкую скамеечку, пол или кровать и рожала в полувисячем положении. «Каждая вещь упадет наземь, коли ни на чем не держится… потому и ребенка, тут, тоже к земле тянет, а коли лежит баба, как есть, ну, и он лежит смирно», – объясняли повитухи [45].

При затянувшихся родах применялся обряд «перешагивания» и его вариации: «…иногда… муж становится посреди избы, растопыривает ноги, а жена проползает между них… иногда же, наоборот, перешагивает через мужа, растянувшегося на полу, мучающаяся родами жена»[41] [45]. Если же это не помогало, то повитухи проводили обряд «прощения». Считалось, что роды затянулись по причине греха, совершенного мужем или женой. Повитуха допрашивала супругов с пристрастием, выясняя, на ком грех, а затем приглашала в избу мужчин или женщин, живущих по соседству. Если виноват был муж, он падал на колени и молил прощения «перед всем православным народом». Или то же самое делала роженица. Выслушав, соседи хором повторяли: «Бог простит» и расходились по домам.

Как мы видим, у повитухи в арсенале был целый ряд своеобразных способов помощи роженицам. С целью направить ребенка по родовым путям под спину женщины подкладывали клубок из старого тряпья или ступу; для правильного положения младенца в утробе будущая мать, опять же по велению повитухи, вставала на четвереньки, прыгала с лавки или «перекидывалась на кровати мужа». Чтобы «вытряхнуть» ребенка из утробы, муж брал жену под мышки, приподнимал над полом и встряхивал. После родов для выманивания последа бабка располагала у половых путей родильницы кусочек сахара. Г. Попов описывает уж совсем диковинный способ отделения «детского места»: конец пуповины привязывался к кочерге, а кочерга к хвосту дворовой собаки. Собака, стремясь освободиться от кочерги, тянула за собой послед [45]. Иногда, переусердствуя, повитухи могли и вовсе оборвать пуповину.

Пуповину повитухи перерезали ножом на топоре (у мальчиков) или на гребенке (у девочек) и связывали прядями льна, переплетенными с волосом родильницы, чтобы «ребенок всю жизнь был к матери привязан». Иногда для предупреждения грыжи у младенца пуповину перегрызали зубами. Изначально перерезание пуповины считалось основной функцией повитухи, поэтому их называли «пупорезками», «пупковыми, пуповыми» бабками[42].

Послед, или детское место, воспринимали как двойник матери и ребенка, а потому после отделения его полагалось похоронить. Место для захоронения выбиралось укромное, под полом избы, в подвале, около печи, под порогом, поскольку «похоронить посреди двора, на проходе, где ее могут вырыть собаки, означает, что женщина „свово тела не понимае“: в сущности, она бросает на съедение часть себя и своего ребенка, так как дитя, чей послед съела собака, не выживет» [27]. Вместе с последом хоронился кусок ржаного хлеба, луковица, иногда яйца. По преданию, если детское место не хоронить три дня, то и детей не будет потом три года. А если зарыть пуповиной вниз, то женщина больше не забеременеет. В некоторых случаях перед зарыванием послед клали на голову или лицо родильницы, чтобы «не болела голова». После родов женщине давали поесть посоленного хлеба, порцию водки, головку лука или редьки.

Стоит отличать деревенских бабок-повитух от акушерок. Акушерки, как правило, имели начальное образование, обучались повивальному делу в смотровых земских докторов или – позднее – в школах повитух. Их было не много, чтобы охватить все население. В отдаленных регионах о них вовсе и слышали. А потому всегда на помощь приходили бабки-повитухи, неграмотные и не очень чистоплотные, набивали руку на принятии родов у домашних животных. Это, кстати, было похвалой: «У меня хорошая бабушка была, ее к скотине водили».

Профессия повитухи была почетной в русской деревне. А потому кандидаток отбирали тщательным образом. Обычно более опытная бабка выбирала себе ученицу. Замужняя не могла стать повитухой, поскольку телесные наслаждения были для них под запретом. При этом у повитухи должны были быть свои дети, но возраст ее должен предполагать невозможность деторождения. Как и в Древней Греции, предпочтение отдавали женщинам в менопаузе. В идеале это должна была быть вдова. Уделялось внимание и нравственному образу женщины – повитуха не должна была сквернословить, пить спиртное, браниться, плести интриги. Скромная, тихая, она являлась в каждый дом, куда ее звали. Возможности отказать не было. Повитуха водила в баню и парила, нянчила новорожденного, прибирала в доме, сопровождая дела молитвами и ласковыми словами – это было близко и желанно для каждой женщины. В народе так и говорили: «Бабка походит – всему делу пособит» или «Бабка повивальная – родня всем дальняя!» [66]

В конце XVI века появился Аптекарский приказ. Точная дата основания приказа до сих пор остается предметом дискуссий среди историков, однако самые ранние упоминания об «оптекарской избе» относятся к 1581 году [63].

Во времена правления Ивана Грозного на территории Московского Кремля была организована придворная Государева аптека, обсуживавшая царскую семью. Она, судя по всему, и была прообразом Аптекарского приказа. В XVII веке Аптекарский приказ постепенно расширял свои полномочия, став в итоге общегосударственным ведомством. К его функциям относилась медицинская забота о боярах, царских приближенных, военачальниках, царском войске; заготовка лекарственного сырья и производство лекарств; руководство аптеками и аптекарскими огородами; приглашение ко двору врачей и контроль за их работой; проверка «докторских сказок» (историй болезни); судебно-медицинское освидетельствование; собирание и хранение медицинских книг; подготовка российских лекарей (с 1654 года).

Одним из первых докторов Аптекарского приказа стал английский врач Роберт Якоби, он же Роберт Джейкоб. Родился Якоби в Лондоне, обучался в Кембридже, получил степень доктора медицины (аналогична современному диплому врача). Став личным врачом королевы Елизаветы I, Якоби смог быстро завоевать ее расположение. Отправляя в 1581 году лейб-медика к Ивану Грозному, королева написала следующее: «Мужа искуснейшего в целении болезней уступаю тебе, моему брату кровному, не для того, чтобы он был не нужен мне, но для того, что тебе нужен. Можешь смело вверить ему свое здравие» [30]. Якоби была подготовлена должность в Аптекарском приказе и назначено немалое жалование. Он сумел приобрести благосклонность Ивана Грозного и даже, по легенде, предлагал царю, уже несколько раз женатому к тому времени, в очередные невесты леди Мэри Гастингс, дочь графа Гунтингтона и дальнюю родственницу королевы Елизаветы. Сватовство, однако ж, не состоялось в связи со смертью царя.

Роберт Якоби обладал широкими знаниями в гинекологии, много занимался здоровьем царицы Марии Федоровны Нагой. После смерти Ивана Грозного Якоби вернулся в Лондон, однако в 1586 году опять приехал в Москву. Елизавета I писала преемнику Ивана Грозного, Федору Иоановичу, и царице Ирине Федоровне (сестре Бориса Годунова) о том, что «из дружбы к ней снова отпускает в Москву медика своего Якоби, особенно искусного в целении женских и родильных болезней» [31]. В письмах Ирина Федоровна горячо ее за это благодарила. Якоби всю жизнь преданно прослужил английскому и заодно русскому престолу и скончался в 1588 году в одной из своих командировок.

Вне царского двора врачей в собственном смысле этого слова на Руси в то время практически не существовало, так как никаких врачебных школ не было и в помине вплоть до середины XVII века. Список медицинских специальностей, согласно переписным книгам, был, мягко сказать, невелик. Историк А. Н. Медведь в работе «Болезнь и больные в Древней Руси» отмечает: «„Кровопуски“ (они же „рудометы“), „зубоволоки“, „зелейщики“[43] – вот скромный „джентльменский набор“ русских врачей XV в. – первой половины XVII в.» [40].

Аптекарским приказом впервые было утверждено, что мужчина не может заниматься акушерским делом, а роды должны принимать повитухи. Следующая попытка урегулировать деятельность повитух была предпринята аж в XVIII веке. Петром I были учреждены первые госпитальные школы, которые положили начало систематической подготовке русских докторов. Приглашать на службу иностранных врачей было в России обычным делом. Считалось, что русские не склонны к врачеванию в силу чрезмерно «удалого» характера. Поначалу это были англичане: Ральф Стендиш (ок. 1522–1559), Линдсей Арнульф (ум. 1571), Ричард Рейнольдс (ок. 1529–1606), Сэмюэл Коллинз (1619–1670), тот же Роберт Якоби. Всех объединяла докторская степень по медицине, полученная в одном из европейских университетов, и то, что вместе с медицинскими знаниями они привозили в Россию свою культуру. На смену им пришли немцы, голландцы, поляки. Все приглашенные доктора предпочитали консервативные методы лечения, презирая хирургию как низшую врачебную специальность (что было обычным явлением в Европе вплоть до XVIII века). Хотя из России и посылали запрос на докторов, которые «во всяком лекарском деле искусны», хирургов при дворе было совсем немного. Об их деятельности и вкладе в развитие русской медицины ничего неизвестно.

В России не было ни одного института, где бы готовили отечественных врачей. Вот и придворным врачом Петра I был голландец. В 1702 году русский посол в Амстердаме подписал контракт с Николаем Ламбертовичем Бидлоо (ок. 1670–1735), согласно которому Бидлоо должен был прослужить при дворе личным врачом царя, или, как тогда было принято говорить, лейб-медиком, в течение шести лет. Доктор сопровождал Петра I во всех походах и путешествиях. Жалование Бидлоо было на порядок выше, чем у прочих профессоров медицины.

В 1706 году Петр I подписал указ, в котором велел построить в Москве «военную гошпиталь»[44] за рекой Яузой, напротив Немецкой Слободы – в Лефортово, – по проекту Николая Бидлоо. Спустя год, в 1707 году, ворота госпиталя открылись для первых пациентов. Ими стали подьячие, монахи, военнослужащие и студенты. При госпитале была открыта первая госпитальная медико-хирургическая школа, в которой Бидлоо являлся инспектором и преподавал анатомию и хирургию по своему рукописному «Наставлению для изучающих хирургию в анатомическом театре» (1710). Русским языком голландский хирург не владел – занятия велись на латинском, немецком или голландском языках. Поэтому первый комплект учеников набирался преимущественно из детей иностранцев. Правда, их не хватило: пришлось добирать из студентов Славяно-греко-латинской академии в Москве, где готовили будущих священнослужителей, переводчиков и государственных деятелей.

Причем получил Бидлоо самых непутевых: пьяниц, лодырей и вообще тех, от кого духовенство с радостью избавилось [67].

Новоиспеченные студенты-медики узнали почем фунт лиха. Учебных пособий не существовало, бумагу завозили из-за границы, и была она «дороже глаза». Гусиные перья, пригодные для письма, студенты сами собирали вдоль берега Яузы. Помимо перьев, ученики Бидлоо собирали лечебные травы и пиявок, самый популярный медицинский «инструмент». Деревенским мужикам подобная охота казалась подозрительной, поэтому случались нападения на медиков. Срок обучения в среднем составлял 5-10 лет. Первый выпуск состоялся в 1712 году. Сам Бидлоо докладывал Петру I следующее: «Лучших из студентов моих рекомендовать не стыжусь, ибо они не токмо имеют знание одной или другой болезни, которая на теле приключается, и к чину хирурга надлежат, но и генеральное искусство о всех тех болезнях, от главы даже до ног, с подлинным и обыкновенным обучением, как их лечить, тако ж приключающиеся язвы завязывати и ко оным завязывание сочинять, где повсядневно от ста до двухсот больных суть, зело поспешно научились. Взял я в разных годах 50 человек до науки хирургической, которых 33 осталось, 6 умерло, 8 сбежали, 2 по указу взяты в школу, один за невоздержание отдан в солдаты» [54].

При госпитале был организован анатомический театр, где проводили вскрытия «подлых людей» (на которых, к слову, государь присутствовал лично и даже учился препарировать трупы). По распоряжению Петра I со всей округи туда свозили казненных преступников. Как относилась к этому православная церковь, история умалчивает. Можно предположить, что представители духовенства негодовали, но Петру I было недосуг выслушивать жалобы. Он закладывал основы отечественного здравоохранения.

Николай Бидлоо прожил в России всю жизнь, его выпускниками стали 134 русских лекаря. И по сей день в стенах первого русского госпиталя, ныне называющегося Главным военным клиническим госпиталем им. Н. Н. Бурденко, продолжают обучаться врачебному мастерству отечественные медики.

Петровские реформы, давшие мощный стимул развитию отечественной науки, родовспоможение затронули незначительно.

Подготовка профессиональных врачей, разумеется, повышала качество оказываемой населению медицинской помощи, в том числе женщинам и детям. Пожалуй, самым весомым вкладом стал Воинский артикул 1715 года, запрещающий повитухам под страхом смертной казни убивать младенцев, рожденных с уродствами (в некоторых регионах встречалась практика детоубийства)[45]. Вместо этого прогрессивный русский царь всерьез занимался вопросами общественного призрения: в 1706 году вблизи Новгорода митрополитом Иовом был основан первый в России государственный приют для «зазорных» (незаконнорожденных) детей. Позднее Петр повелел учредить в городах для них специальные госпитали, а затем и общие сиротские дома от магистратов. «Число принимаемых младенцев чрезвычайно возрастало, – отмечает Е. И. Холостова в книге „Социальная работа: история, теория, практика“, – так что в 1724 г. в одной Московской губернской канцелярии их находилось уже 865 человек в возрасте не свыше 8 лет. ‹…› Кормлением грудных младенцев занимались 218 кормилиц, которые, за отсутствием госпиталей, помещались в разных местах» [62].

Становлению акушерства как отдельной отрасли медицины в России поспособствовал Павел Захарович Кондоиди (1710–1760), военный врач, лейб-медик императрицы Елизаветы Петровны, директор Медицинской канцелярии. Благодаря ему в 1757 году в Москве и Петербурге были открыты первые акушерские (повивальные) школы. А чуть ранее, в 1754 году, была официально представлена и должность придворной акушерки: ей стала голландка Адриана ван де Шаар, которая наблюдала беременность будущей Екатерины II и принимала у нее роды [3].

В Москве преподавать «бабичье дело» доверили профессору медицинского факультета Московского университета, анатому и акушеру Иоганну Фридриху Эразмусу (ум. в 1777), приглашенному в Россию в 1757 году. Он проводил лекции у себя дома на Новой Басманной улице и руководил Московской акушерской школой до самой смерти. Считается, первое кесарево сечение в России выполнил именно Эразмус (см. главу «Кесарево сечение»).

В то же время была утверждена клятва повитух, некое подобие клятвы Гиппократа у античных врачей. В ней акушерки обязались качественно выполнять свою работу и пристойно себя вести: «…я должность мою… со всею ревностию и исправностию… управлять буду, к рожаницам богатым и убогим, какого бы чина и достоинства ни были, когда востребована буду, днем или ночью, немедленно ходить… Ежели родины продолжительны будут, к муке напрасно не склонять и не принуждать… притом бранливых слов, клятв, пьянства, непристойных шуток, неучтивых речей и прочего совершенно удерживаться…» [64]

Справедливости ради надо сказать, что с набором учениц дело обстояло туго: преподавали в основном приглашенные из-за границы врачи, а слушательницами курсов становились преимущественно немки. В 1757 году в петербургской школе обучалось 11 учениц, в московской – 4. За первые 20 лет в Москве выпустилось 5 русских и 30 иностранных акушерок.

В апреле 1764 года под громкие удары пушек в Москве был заложен фундамент Императорского Воспитательного дома. Идею создания благотворительного учреждения «для приема и призрения подкидышей и бесприютных детей» императрице Екатерине II подсказал Иван Иванович Бецкой, который сам являлся незаконнорожденным сыном князя Ивана Юрьевича Трубецкого. В ту пору существовала традиция давать бастардам аристократического рода «отрезанные» фамилии – столицу заполонили Ронцовы, отпрыски графа Воронцова, Реметьевы, внебрачные дети вельмож Шереметьевых и проч. Бецкому же выпала честь заведовать приютом. Основной целью Воспитательного дома, как позже написал Н. М. Карамзин, являлось спасение «несчастных младенцев, жертв бедности или стыда, бывших не радостью, но ужасом родителей, отвергаемых миром при самом их поступлении в мир, невинных, но жестоко наказываемых судьбой», спасение «от бури, которая сокрушила бы их при первом дыхании жизни…» В честь начала строительства была выбита медаль, с одной стороны которой красовался портрет императрицы, с другой – две женские фигуры, олицетворяющие Веру и Человеколюбие. По краю медали надпись «И живы вы будете».

Располагался Воспитательный дом на так называемой Гранатной площади, территории вдоль реки Яузы и места впадения ее в Москву-реку. Разработка плана здания была поручена К. И. Бланку, считавшемуся первым зодчим столицы. Затем на посту его сменило несколько архитекторов, поскольку учреждение строилось несколько десятилетий. Воспитательный дом состоял из трех корпусов: громадного пятиэтажного главного корпуса, или «корделожи», и двух строений квадратной формы для детей – мальчиков и девочек, а кроме того, кучи служебных и хозяйственных помещений. На крыше здания красовались церковные купола, территория была обнесена чугунной оградой. Ломоносов написал оду, посвященную Дому: «Стараясь о добре великих нам отрад, О воспитании печется малых чад…»

В штате Воспитательного дома числился ряд лекарей, докторов и повивальных бабок. Таким образом, медицинским аспектам придавалось особое значение. Например, там появилось первое педиатрическое отделение, а также функционировал «секретный» родильный госпиталь.

Большинство младенцев в Дом приносили, или же они рождались в приюте. По легенде, первых младенцев, оказавшихся в Воспитательном доме, нарекли именами Екатерина и Павел в честь императрицы и цесаревича. В родильном госпитале, носившем статус секретного, рожали женщины, желающие сохранить анонимность. Две-три недели до родов женщина находилась в палате одна, не предоставляла никаких личных данных, поначалу разрешалось даже рожать в маске. Питание, проживание, лекарства – все предоставлялось за счет госпиталя. После родов женщина покидала учреждение, оставляя ребенка на содержание в Воспитательном доме.

Воспитанников дома называли «питомцы» (мальчиков) и «питомки» (девочек). Новорожденных детей выкармливали кормилицы, находившиеся при Воспитательном доме, или же их отдавали в семьи кормилиц, живущих в ближайших деревнях, с условием вернуть детей к трем годам «буде живы останутся». Каждый год воспитанников должен был проведывать «объездной лекарь», дабы убедиться, что дети получают хороший уход. Если лекарю не нравились условия содержания, он мог сделать предупреждение кормилице, в следующий раз, если замечания не были учтены, ребенок возвращался в Воспитательный дом. В обязанность лекарей входило следить, чтобы ребенка не отлучали от груди «ранее девяти месяцев», а также проводить вакцинацию от «смертоносной оспенной болезни».

Детей приучали к простоте и отказу от излишеств. Были организованы слесарные, столярные курсы, в 1772 году промышленник П. А. Демидов открыл первое коммерческое учебное заведение. Демидов был одним из основных меценатов, за счет чьей благотворительности содержался приют. Жертвовали на содержание приюта из своих средств и императрица, цесаревич, принцесса Гессен-Гамбурская (сестра И. И. Бецкого), княгиня Анастасия Голицына, князья Кантемировы, Панины, Нарышкины и другие.

После смерти Бецкого указом императора Павла I Воспитательный дом был передан в заведование императрице Марии Федоровне. Та, в свою очередь, провела ряд реформ: учредила Грудные, Малолетние, Кормиличные отделения (которые, по сути, существовали с момента создания Дома), открыла при Доме больницу для малоимущих, поощряла и расширяла образовательные классы для детей. Например, при Марии Федоровне дети были разделены не по возрастам, а соответственно своим способностям. «Детей, делавших успехи в письме и арифметике, стали назначать на службу по письменной и счетной части, других помещали в аптеку Воспитательного дома для изучения фармации или в госпиталь для приобретения простых навыков в медицине и хирургии. Это были первые попытки ввести разнообразие в практические занятия воспитанников».

В 1801 году при Воспитательном доме был создан Повивальный институт. Директором института был назначен главный акушер Москвы, профессор Вильгельм Михайлович Рихтер. Первые 10 воспитанниц обучались оказанию помощи в родах, в том числе и в случае осложнений, кроме того, уходу за младенцами и оспопрививанию. Для большей наглядности были закуплены акушерские инструменты и куклы-фантомы. Московский Повивальный институт стал одним из первых центров, в которых акушерство преподавалось как полноценная научная дисциплина. За свою длительную профессиональную деятельность в университете профессор Рихтер подготовил плеяду акушеров-гинекологов. Среди его учеников наиболее известными стали Д. И. Левитский, И. Ф. Венсович, А. И. Данилевский.

Стоит отметить, что, несмотря на существенные изменения, врачебную братию по-прежнему составляли одни мужчины. «Женскими» профессиями признавалось лишь акушерство и сестринское дело. С той же охотой, с какой общество осмеивало первых мужчин-акушеров, оно осуждало женщин, изъявивших желание получить высшее медицинское образование. Но благодаря выдающимся ученым, посвятившим свою жизнь служению медицине, прогресс неумолимо шествовал по континенту.

Становление профессионального акушерства в России неразрывно связано с именем Нестора Максимовича Максимовича-Амбодика, ученого-энциклопедиста, основоположника педиатрии и фармакогнозии[46], создателя русской медицинской и ботанической терминологии.

Будущий медик родился в семье священника в Полтавской губернии. С молоком матери впитал любовь к природе и ее созерцанию, интересовался целебными травами, учился разбираться в них. А еще ему, как сыну священника, было хорошо знакомо людское горе. Часто к отцу приходили гости с мольбами о помощи и просьбами помолиться за здоровье какого-нибудь родственника. Не раз он видел, как мимо дома проносили гроб с телом молодой женщины, а целый выводок детей оставался без матери. Все эти сцены из сельского детства, без сомнений, повлияли на юную душу будущего светила науки.

Амбодик окончил Киевскую духовную академию в 1768 году со степенью магистра богословия. Затем, поступив в Петербургскую госпитальную школу, по особой стипендии, утвержденной княгиней Екатериной Дмитриевной Голицыной, отправился в Страсбургский университет обучаться повивальному искусству. Примерно тогда же он берет псевдоним Амбодик, что в переводе с латыни означает «скажи дважды». Так студент иронизирует над своими повторяющимися фамилией и отчеством. Псевдоним прижился.

В 1775 году Максимович-Амбодик защитил докторскую диссертацию «О болезнях печени». Стеснялся ли он своей настоящей специальности, потому как отношение к мужчинам-акушерам было еще предвзятым? Или же ему правда была интересна гепатология? Нам остается лишь догадываться. Спустя год Максимович-Амбодик возвращается в Петербург и держит обязательный экзамен в Медицинской коллегии, чтобы подтвердить свою квалификацию. Его ожидала должность младшего доктора в Петербургском морском госпитале.

Кроме того, Максимович-Амбодик задался целью, ради которой в свое время Николай Бидлоо навсегда остался в России. Максимович-Амбодик приложил все усилия, чтобы сделать медицинское образование доступным для русского человека. Он впервые читал будущим врачам лекции по акушерству и фармакологии, физиологии на русском языке. В 1781 году ученый возглавил Петербургскую акушерскую школу («бабичью школу»[47]), а в 1782-м стал первым российским профессором акушерства, получившим официальное звание. Школа, образованная Кондоиди, к тому моменту выпускала из своих стен подготовленные кадры на протяжении 24 лет. Однако преподавание оставалось исключительно теоретическим. В 1797 году при участии Максимовича-Амбодика и инициативе почившей на тот момент императрицы Марии Федоровны в Петербурге был основан Повивальный институт с родильным госпиталем на 20 мест и учебным корпусом, рассчитанным на 22 повитухи. Преподавание акушерства, что называется, теперь шло из первых рук, с наглядной демонстрацией ученицам процедуры осмотра беременных, осложненного течения беременности и родов, наблюдения послеродовых пациенток.

В 1835 году в институте была организована первая в России амбулатория для больных гинекологического профиля, а в 1844 году – первый в стране гинекологический стационар на шесть коек, где консультировал знаменитый русский хирург и анатом Николай Иванович Пирогов. С 1845 года при институте открылась акушерская школа для сельских повитух.

В 1904 году институт переехал в более современное и технически оснащенное здание (там был водопровод, электрическая станция и система вентиляции) на Васильевском острове, построенное по проекту архитектора Л. Н. Бенуа. С 1989 года институт носит название «Научно-исследовательский институт акушерства, гинекологии и репродуктологии имени Д. О. Отта».

Отслеживая научную деятельность европейских коллег, Амбодик первым стал использовать в учебном процессе акушерские фантомы[48]. На фантомах Нестор Максимович достаточно наглядно демонстрировал биомеханизм физиологических и патологических родов и обучал слушательниц акушерским приемам. Более того, именно Амбодику было поручено следить за иностранными специалистами, приезжающими в Россию практиковать: он выдавал лицензии в случае успешной сдачи экзамена, который сам и проводил. В руках Амбодика была сосредоточена львиная доля организации акушерского дела. На то он и отец! Ученый смог привлечь к своей работе искусного мастера Василия Евстратовича Каменкова. Каменкову удалось изготовить первые акушерские инструменты, среди которых были стальные изогнутые «клещи», или акушерские щипцы.

Еще одним значимым вкладом Максимовича-Амбодика в развитие акушерства стоит считать его фундаментальный иллюстрированный труд «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле» (1784–1786) в шести частях. Книга эта справедливо считается первой русской энциклопедией акушерства: до Максимовича-Амбодика никто не писал руководств для повитух на русском языке (да еще и с иллюстрациями!). Многие рекомендации и наблюдения, изложенные в «Искусстве повивания», до сих пор не утратили своей актуальности.

Как другие именитые врачи прошлых столетий, Максимович-Амбодик был личным врачом императрицы Екатерины II и не был обделен ее милостью. Акушер давал государыне советы по питанию, рекомендуя добавить к императорскому столу больше овощей: сельдерея, спаржи, укропа, чеснока, хрена. По его совету Екатерина Великая принимала хвойные ванны, чтобы успокоить свои «страждущие члены». Расположение императрицы к лейб-медику не нравилось ее сыну – Павлу I. Придя к власти, Павел, смертельно обиженный на свою родительницу, поголовно отменял все екатерининские порядки и устранял всех людей, верно ей служивших. Максимович-Амбодик попал в опалу. Ему запретили преподавать, сослали за черту города заведовать роддомом Калинкинской больницы, значившейся как первая больница для «непотребных девок», или, проще говоря, проституток.

Идея о том, что Петр I «среди топей и болот» построил город всем европейцам на зависть, настолько крепка в русском сознании, что сложно поверить, что в допетровские времена берега Невы вовсе не пустовали. То там, то тут располагались рыбацкие деревушки. Одной из них была и Кальюла, от финского «kala», что в переводе означает «рыба». В XVIII веке ее переименовали на русский лад – Калинкина деревня. Кроме обычных леща, судака, сома, лосося и корюшки, добычей местных мог стать гигантский атлантический осетр. С приходом к власти императора Петра I промысловая доблесть рыбацкой деревни канула в Лету, а за прилегающей местностью закрепилась совсем другая слава.

В 1710 году по указу Петра I началось строительство Петергофской дороги, которая должна была следовать от устья реки Фонтанки вдоль южного побережья Финского залива. В ходе строительства был также заложен фундамент для некоторых промышленных предприятий, одним из которых стал «шпалерный мануфактурный дом». Петр «подсмотрел» идею работных домов во время своего путешествия в Европу. Так в те времена решали проблемы с нищими, которые за кров и еду работали на производстве. Справа от шпалерной мануфактуры был выстроен прядильный дом для женщин, где обездоленные «под руководством старой голландки ткали пряжу, добротой и тонкостью не уступавшую голландской». Затем туда на исправительные работы стали отправлять проституток. Отправка женщин порочного поведения в прядильные дома предусматривалась Регламентом или уставом главного магистрата от 1721 года:

«…отсылать их на работу, чем бы они могли пропитание свое заработать, чтоб никогда праздны не были; а прядительные домы для непотребного же неистового женского пола, которых должно наказывать таким же образом» [48].

Однако производство стало убыточным, не спасли даже попытки передать его в частные руки, предприятие закрылось. В 1734 году здание перешло Измайловскому полку: долгое время там располагался архив.

Первого августа 1750 года императрица Елизавета Петровна издала указ «О поимке и о приводе в Главную полицию всех непотребных жен и девок»:

«…во исполнение того Ея Императорского Величества Высочайшего указу имеет Главная полицмейстерская канцелярия приказать по всем островам от Полиции определенным командам таких непотребных жен, и девок, и сводниц смотреть и, пристойным образом разведывая оных, ловить и приводить в Главную полицию, а оттуда с запискою присылать в Комиссию в Калинкинской дом» [44].

В эпоху Екатерины II в 1778 году Калинкин дом был переделан под «Секретную больницу» для лечения сифилиса. В 1781 году она получила официальное название – Калинкинская больница. Первоначально лечебница была рассчитана на 60 кроватей. Так исправительное учреждение превратилось в венерологическую клинику, лечение в которой было абсолютно анонимным (зачастую пациенты скрывали лица масками). При больнице работал роддом, где после смерти Екатерины II продолжил свою деятельность Нестор Максимович Максимович-Амбодик. В период правления Николая I там был отстроен целый больничный городок. На верхних этажах возведена церковь иконы Божьей Матери «Всех скорбящих Радость», а также был разбит сад для прогулок с фонтаном и цветочными клумбами.

Калинкинская больница напрямую связана с именем Вениамина Михайловича Тарновского (1837–1906), первого в истории российской медицины врача-венеролога: он работал там старшим ординатором с 1859 по 1860 год. Тарновский сделал ряд важных открытий в области венерологии, использовал в своей практике передовые методы лечения и предотвращения сифилиса, основал «Русское сифидологическое и дерматологическое общество». Впоследствии больница стала носить его имя (позднее на ее базе был создан Ленинградский кожно-венерический институт):

Прощай, Тарновская больница, Прощай железная кровать, На ней лежать одно мучение, Укол, вливания принимать…[49]

Максимович-Амбодик не утратил своего профессионального пыла и на новом месте. Лечил и выхаживал бывших уличных девушек не менее заботливо, чем знатных дам. Акушер перевел нашумевший труд австрийского доктора Йозефа Пленка[50] «Врачебные наставления о любострастных болезнях, кои приключаются в разных частях человеческого тела». Эта книга стала первым пособием по венерическим заболеваниям на территории Российской империи.

Работая в Калинскинской больнице, Максимович-Амбодик сконструировал кровать для родов, которую описывали так: «Замечательно здесь устройство родильной кровати. Эта железная кровать имеет, вместе с лежащею на ней постелью, вышину с лишком полтора аршина, так что акушер не имеет нужды нагибаться к родильнице. Верхний, обитый юфью [кожей] тюфяк составлен из нескольких кусков, могущих укладываться различно; в среднем куске сделана овальная выемка, и в нее вставляется продолговатый довольно глубокий медный таз, края которого, однако ж, стоят ниже уровня тюфяка… новорожденному можно здесь немедленно сделать теплое купание… и тут же может ему удобно быть подана всякая помощь, в случае мнимой смерти»[51] [21].

Нестор Максимович много писал про педиатрию и воспитание детей, рекомендовал закаливание, ратовал за грудное вскармливание, предостерегал родителей от суровых наказаний, калечащих юные души, коллекционировал и описывал лекарственные растения. Его работы значительно пополнили отечественную библиотеку по ботанике. Наверное, нет такой области, в которой бы не поработал Максимович-Амбодик. Оттого он и светило медицинской науки, оттого он и отец российского профессионального акушерства, оттого спустя столетия гремят над головами новых и новых поколений акушеров-гинекологов его слова: «Солнце не должно вставать над роженицей дважды»[52].

Ныне Повивальный институт, где трудился Амбодик, носит имя другого, не менее прославленного русского акушера Дмитрия Оскаровича Отта.

Дмитрий Оскарович Отт (1855–1929)

Между Оттом и Максимовичем-Амбодиком пролегает целое столетие, но объединяют их общие цели и прогрессивные взгляды на практическую медицину. Отт совершил такое, о возможности чего его выдающийся предшественник и мечтать не мог в самых своих смелых фантазиях.

Отт родился 11 (24) февраля 1855 года в селе Плохино Жиздринского уезда Калужской губернии. Тамошнее имение приобрел его прадед – Ионафан Отто. Родом из Страсбурга, он, будучи военным, по делам службы исколесил всю Европу, не обойдя своим вниманием и Россию. Уйдя в отставку, Отто по приглашению императора Павла I обосновался в Санкт-Петербурге и взял имя Иван Иванович Отт, положив начало династии Оттов в России.

Дмитрий Оскарович был старшим из шестерых братьев и сестер. Братья и сестры Отт поддерживали близкие отношения на протяжении всей жизни. Особенно Дмитрий Оскарович был привязан к младшей сестре Надежде. Она по настоянию брата получила медицинское образование и работала в Императорском клиническом повивальном институте – иными словами, фактически стояла у истоков зарождения отечественной системы родовспоможения.

Однако более других членов династии в истории сохранилось имя Дмитрия Оскаровича Отта. Окончив Медико-хирургическую академию в Петербурге, он, уже будучи студентом, проявил интерес к акушерству. Помимо лекций, в свободное время Отт посещал Санкт-Петербургское родовспомогательное заведение (ныне роддом № 6 им. В. Ф. Снегирева[53]). Под руководством профессора К. Ф. Славянского[54] опубликовал научную работу «Дренаж после лапаротомии», которая удостоилась серебряной медали. Профессор В. В. Строганов[55] вспоминал: «Отт поступил в МХА, интересуясь особенно гистологией и физиологией. Талантливый студент был замечен профессорами и уже на третьем курсе временно замещал ассистента профессора Заворыкина. На старших курсах Отт был увлечен новой эрой хирургической гинекологии, наблюдая лапаротомию проф. А. Я. Крассовского[56], и всецело отдался этой области» [2].

Дмитрий Оскарович Отт разработал ряд осветительных инструментов для гинекологических манипуляций, что открыло новую эру в полостной хирургии.

Отт назвал метод «вентроскопией» (от лат. ventro – «желудок», scopeo – «рассматривать»). У хирургов появилась возможность в мельчайших подробностях исследовать органы брюшной полости и малого таза при операции, предотвращать кровотечения и в целом качественнее проводить оперативное вмешательство. Ученый доложил о своем изобретении на заседании Санкт-Петербургского научного акушерско-гинекологического общества, которое сам незадолго до этого основал. Отт в своей хирургической практике всегда стремился строго соблюдать анатомичность[57], сохранить органы пациентке, то есть провести консервативную операцию. Его авторству принадлежит операция методом «кускования», то есть постепенное клиновидное иссечение увеличенной матки, техника восстановления промежности при разрывах в родах, зашивание мочеполовых свищей (уретропластика).

Отт установил в Повивальном институте орга́н, без конца объясняя чиновникам, что музыкальный инструмент не предмет роскоши. Вместе с профессором И. Р. Тархановым[58] Отт изучал влияние тепла, света и музыки на человеческий организм и пришел к выводу, что органная музыка благотворно влияет на процесс выздоровления пациенток, служит утешением для гинекологических больных, вынужденных подолгу оставаться в постели.

Занимательно научное исследование половой физиологии крестьянок, проведенное Оттом в 1879 году. Он лично опросил 700 крестьянок Калужской губернии на предмет возраста наступления и продолжительности менструации, начала половой жизни и проч. На основании опроса выяснилось, что менархе у крестьянок наступает в среднем в 16 лет 11 месяцев 15 дней. Начало половой жизни (замужество) – 18 лет 11 месяцев 29 дней. Средний возраст прекращения менструаций – 44 года 5 месяцев 17 дней. Также Отт установил, что на одну крестьянку в среднем приходится 7,75 родов; первые роды обычно наступали спустя 2 года 7 месяцев 21 день после бракосочетания; последние роды регистрировались в возрасте 37 лет 6 месяцев 19 дней. Беременность двойней приходилась на 43,31 обычных родов. Бесплодных женщин – 2,68 % от общего числа [2].

Труд Отта «К учению о проявлениях половой жизни у женщин крестьянок Калужской губернии» объемом в 26 страниц не утратил своей значимости и по сей день. Ученый дополнил статистические данные наблюдениями по условиям жизни опрошенных женщин (климат, географическое положение местности, наличие лесов или промышленных предприятий поблизости, состав почвы). Это позволило проследить, как факторы окружающей среды и условия жизни влияют на половое развитие крестьянских женщин Калужской губернии. Масштаб и скрупулезность, с которой Отт подошел к исследованию, вполне соответствуют современным принципам доказательной медицины (ЕВМ).

В 1884 году Отт защитил докторскую диссертацию на тему «О влиянии на обескровленный организм вливания раствора поваренной соли (NaCl) и сравнение его действия с другими употребляемыми для трансфузии жидкостями». Можете представить реакцию врачей и академиков, когда Отт заявил, что обычная соль может использоваться при массивных послеродовых кровотечениях. По сути, каждая хозяйка смогла бы приготовить такой спасительный раствор. А главное – в неограниченных количествах! Стерильности можно было бы добиться обычным кипячением. Приготовить необходимое количество кровяной сыворотки, используемой в то время, а уж тем более найти цельную кровь было, безусловно, гораздо сложнее.

В декабре 1884 года Отт доложил о спасении роженицы после послеродового кровотечения путем вливания ей раствора поваренной соли. Отт указал, что у женщины с послеродовым массивным кровотечением на следующие сутки появились симптомы «малокровия». «Питье извергалось рвотой, а общее состояние ухудшалось». Тогда было принято решение провести венесекцию и через канюлю ввести в организм необходимое количество жидкости. Несмотря на развившийся септический эндометрит, больная поправилась.

Отт путем расчетов вывел нужную концентрацию солевого раствора – 0,6–0,7 %. Ныне 0,9 %-ный раствор NaCl называют физиологическим. То обстоятельство, что флакон физиологического раствора можно найти в сумке почти каждого фельдшера и врача скорой помощи, несомненно, является заслугой Отта.

Отт служил лейб-акушером при дворе императора, а с 1886 года консультировал и преподавал в Клиническом институте великой княгини Елены Павловны[59]. Он принимал роды у императрицы Александры Федоровны, за что получил крупные гонорары: за рождение Ольги он получил 5000 рублей, а за рождение Алексея – 10 000 рублей. Тем не менее жалования, какое выплачивалось лейб-акушерам, Отт не получал. Своеобразным денежным вознаграждением стало разрешение, полученное им в 1897 году, на постройку нового здания Императорского клинического повивального института на «благословенной земле» – стрелке Васильевского острова. Дмитрий Оскарович прослужил директором Повивального института 35 лет – с 1893 года и до самой смерти (17 июня 1929 года).

Институт акушерства, гинекологии и репродуктологии имени Д. О. Отта

Он стал первым, кто открыл прием в акушерской поликлинике, первым стал использовать электротерапию и гинекологический массаж, активно внедрял в практику асептику, сконструировал осветительные зеркала для влагалищных операций. Кроме того, огромный талант организатора помог Отту превратить Повивальный институт в центр медицины мирового значения. Именно в стенах этого института в 1910 году был проведен первый в России Международный конгресс акушеров-гинекологов. Отт стал одним из редакторов «Журнала акушерских и женских болезней». За верную службу его много раз отмечали при императорском дворе, императрица подарила Отту на Рождество и Пасху восемь золотых табакерок со своим личным вензелем [22]. Сейчас НИИ им. Д. О. Отта в Петербурге до сих пор сохраняет позиции самой передовой клиники.

История русского акушерства помнит много выдающихся имен. Вильгельм Михайлович Рихтер (1767–1822) преподавал акушерскую науку в Москве, возглавлял кафедру повивального искусства и женских болезней Московского университета. По проекту и настоянию Рихтера в Москве был также открыт Повивальный институт и родильный госпиталь на четыре кровати.

Александр Матвеевич Макеев (1829–1913) вел ожесточенную борьбу с родильной горячкой и сформировал принципы антисептики в акушерстве, благодаря чему значительно снизился уровень смертности и заболеваемости среди рожениц.

Первый учебник по гинекологии написал Александр Александрович Китер (1813–1879), одаренный хирург, ученик и товарищ самого Н. П. Пирогова. Антон Яковлевич Крассовский (1821–1898) выпустил первый атлас по женской гинекологии и в 1862 году выполнил первую в стране овариотомию (удаление кист яичника), стал сооснователем и редактором первого в России «Журнала акушерства и женских болезней», первый номер которого вышел в 1886 году.

«Оперативное акушерство» Николая Николаевича Феноменова (1855–1918) выдержало шесть изданий, лекции Мартына Исаевича Горвица (1837–1883) и Кронида Федоровича Славянского (1847–1898) отличались содержательностью и оригинальностью слога. Владимир Федорович Снегирев (1847–1916) окончательно отделил гинекологию от акушерства, выпустив монографию под названием «Маточные кровотечения», в которой писал: «Задачей гинекологов, помимо непосредственной врачебной помощи нашей русской женщине, колыбели нашего народа, должно быть стремление к облегчению всей тяжести в положении нашей матери, дабы тем предупредить телесное и духовное вырождение народа. Женщине – колыбели рода человеческого – должно принадлежать больше прав и меньше обязанностей». Снегирев к тому же первым принял на кафедру акушерства женщину-врача. Огромную роль сыграли казанская и харьковская акушерские школы, которые возглавляли Викторин Сергеевич Груздев (1866–1938) и Иван Павлович Лазаревич (1829–1902) соответственно. В медицинских архивах сохранились эскизы акушерских щипцов Лазаревича.

Все они – великие врачи и ученые, первопроходцы и реформаторы, гении научной мысли, отважные воины медицины, посвятившие жизнь развитию и укреплению российской науки, по следам которых и поныне следуют целые поколения врачей – акушеров-гинекологов.

В IX веке в южном итальянском городке Салерно открылась высшая медицинская школа, где впервые начали обучать женщин врачеванию. Преподавание основывалось на трудах Гиппократа, Галена, Сорана, Авиценны. Самой известной ученицей стала Трота – женщина-врач, практиковавшая в XI–XII веках. Трота оставила след в истории благодаря «Тротуле» – трехтомному медицинскому справочнику, пользовавшемуся необыкновенной популярностью в Средние века и переведенному на большинство западноевропейских языков[60]. В «Тротуле» были собраны рецепты лекарственных препаратов, описаны симптомы самых распространенных женских болезней и приведены некоторые лечебные процедуры.

Методы, рекомендуемые Тротой, были сравнительно гуманнее, чем советы врачей-мужчин того же времени. Все же во многих суждениях она полагалась на более известные медицинские трактаты, а следовательно, некоторые положения принижали женскую физиологию, считая женщину «недочеловеком». Так, Элеонор Клегхорн в книге «Нездоровые женщины» отмечает: «Трота утверждала, что женщины менструируют, чтобы избавляться от лишней жидкости, которая накапливается, потому что тело недостаточно горячее» [33].

Первое упоминание о женщинах-врачах во Франции встречается в XIII–XIV веках. Так, Шеро (A. Chereau, 1873) сообщает, что в податных книгах Парижа за 1290–1292 годы упоминаются 8 женщин и 29 мужчин, плативших налог за ведение врачебной практики. Предполагается, что женщинам-врачам разрешалось даже иметь учеников. Например, в архиве обнаружено обязательство женщины-врача «кормить и обучать ученика медицине и физике в течение 7 месяцев, при условии, что он будет ей во всем повиноваться». Одной из выдающихся женских фигур в медицине была Доротея Букка. Доротея занимала кафедру медицины и философии в Болонском университете более 40 лет, начиная с 1390 года. Все же культурные предубеждения относительно женщин были чрезвычайно сильны. Христианский ученый Фома Аквинский писал о женщинах: «Она умственно неспособна занимать руководящую должность». Один из крупнейших французских хирургов Ги де Шолиак при поддержке ученых мужей с Парижского медицинского факультета активно выступал против женской врачебной практики, особенно хирургической. Король Иоанн Добрый запретил (почти оксюморон) женщинам заниматься медициной. Но запрет не особо соблюдался, вероятнее всего, из-за Столетней войны и острой нехватки медицинских кадров. Первое упоминание о женщинах-врачах в Германии датируется 1288 годом. В период с 1389 по 1497 год встречаются сведения о 15 женщинах-врачах. До XV века включительно встречаются упоминания о практикующих женщинах-врачах в Европе. Усиление мер инквизиции привело к сокращению их численности, история насчитывает лишь единицы тех, кому удалось пробить стеклянный потолок, прибегая к различным хитростям и мошенничеству, как, например, Маргарет Бакли (см. главу «Кесарево сечение»), либо довольствоваться профессией повитухи.

Первой дипломированной женщиной-врачом считается Элизабет Блэкуэлл, которая еще до основания женских колледжей безуспешно пыталась попасть в медицинскую школу в Филадельфии. Тогда Блэкуэлл подала прошение о зачислении в Женевский медицинский колледж (на тот момент считавшийся «маленькой деревенской школой» северных штатов), основанный в 1834 году в штате Нью-Йорк. Декан провел голосование среди 150 студентов с условием, что одного отрицательного ответа будет достаточно для отказа. В будущем так поступит Медицинский совет, существовавший при императоре Александре II, когда в 1861 году учительница Людмила Ожигина решит зачислиться в Харьковский медицинский университет.

В то время как в России в 1863 году утвердили Новый университетский устав, не признававший права женщин на получение высшего образования, в Женеве на учебу была зачислена Элизабет Блэкуэлл.

Местные ученые мужи посчитали письмо шуткой и единогласно проголосовали за. Даже решили поприветствовать новичка письмом, в котором клятвенно обещали «джентельменское обращение». Блэкуэлл вспоминала, как на лекциях по анатомии ее просили покинуть аудиторию, чтобы не травмировать тонкую душевную организацию: «Я понятия не имела, какой переполох поднимет в маленьком городке мое появление в качестве студентки. Жена местного доктора всячески избегала общения со мной за обедом, а по пути в колледж и обратно я чувствовала любопытствующие взгляды – женщины в открытую разглядывали меня, словно экзотическое животное. Как выяснилось впоследствии, я настолько пошатнула женевские представления о морали, что возникли две теории: согласно одной из них, я считалась чуть ли не падшей женщиной, чьи замыслы рано или поздно всплывут на поверхность, согласно второй – попросту сумасшедшей» [68].

Несмотря на все трудности, в 1849 году Элизабет Блэкуэлл получила степень доктора медицины. В апреле того же года она отправилась в Европу с целью продолжать обучение, а в ноябре, промывая младенцу глаза, Блэкуэлл заразилась офтальмией новорожденных[61] – левый глаз ослеп (его пришлось удалить и заменить стеклянным протезом). Путь в хирургию и анатомию для нее был закрыт.

Вернувшись в Америку в 1851 году, Блэкуэлл долгое время не могла найти работу. Позднее открыла собственную больницу для малоимущих женщин и детей Нью-Йорка. В 1874 году Блэкуэлл совместно с врачом и активисткой Софией Джекс-Блейк[62], ранее учившейся в нью-йоркской больнице, создала медицинскую школу для женщин в Лондоне. Блэкуэлл была избрана лектором по акушерству. Она покинула эту должность в 1877 году, официально завершив медицинскую карьеру.

Энн Престон (1813–1872)

В 1848 году в Бостоне был основан первый Женский медицинский колледж, учредителем которого был доктор Сэмюэл Грегори. В ту пору акушерство уже отделялось от хирургии, но все еще считалось слишком «простым» ремеслом для мужчин. Поэтому Грегори решил привлечь к труду женщин. Полноценным образованием то, что предлагало учебное заведение, было сложно назвать.

Первые 12 слушательниц выпустились из Бостонского женского медицинского колледжа в 1850 году. В 1856 году учреждение переименовали в Женский медицинский колледж Новой Англии и расширили образовательную программу: женщины смогли обучаться не только акушерству, но медицине в целом и даже получать ученые степени. Шесть профессоров вели теоретические и практические занятия по физиологии, терапии, анатомии, хирургии, акушерству, гинекологии, педиатрии и даже медицинской юриспруденции [69]. Примечателен ответ Сэмюэла Грегори на критику и недовольство бостонского истеблишмента: «Предположим, что когда-то врачи были столь же невежественны в вопросах медицины, как сейчас женщины; они легко впадали в панику и были неспособны оказать эффективную помощь в случае чрезвычайной ситуации… Факт принадлежности к сильному полу не делает человека компетентным» [72]. В течение нескольких лет колледж испытывал значительные трудности и в 1874 году объединился с медицинским отделением Бостонского университета[63].

Второй такой медицинский колледж открылся – не без активного содействия квакеров[64] – в Пенсильвании в 1850 году: это было единственное место в мире, где на тот момент женщины могли получить докторскую степень в медицине. Спустя год его стены покинули первые восемь дипломированных женщин-врачей, на что общественность отреагировала весьма неоднозначно. Уважаемый профессор Гарвардского медицинского колледжа Эдвард Кларк, выступивший в 1874 году перед участницами Женского клуба Новой Англии в Бостоне, всерьез заявил, что женщины, получающие высшее образование, будут страдать от увеличения мозга, бесплодия, несварения желудка и прочих проблем. Но мчащийся на всех парах поезд женского образования было уже не остановить.

Одной из выпускниц Женского медицинского колледжа в Пенсильвании стала Энн Престон. После получения диплома она читала лекции в альма-матер, а в 1867 году стала первой в Америке женщиной – деканом медицинской школы. Энн Престон бесстрашно и упорно, несмотря на сопротивление и враждебность мужского врачебного сообщества, отстаивала права своих студенток посещать занятия в госпиталях Пенсильвании.

Пенсильванская медицинская ассоциация запретила своим членам всякое сотрудничество с Женским медицинским колледжем: студентки попросту не допускались на практические занятия в лечебных учреждениях. Только в 1875 году женщины, во многом благодаря усилиям Энн Престон, получили возможность проходить обучение в госпиталях Филадельфии. Иными словами, почти четверть века колледж, по сути, был лишен клинической базы, что не могло не сказаться на качестве подготовки его выпускниц.

Надежда Прокофьевна Суслова (1843–1918)

Россия не отставала от общемировых тенденций. В 1862 году по протекции И. М. Сеченова[65] и С. П. Боткина[66] Надежда Прокофьевна Суслова и Мария Александровна Обручева были допущены к посещению лекций в Петербургской медико-хирургической академии. Правда, образование им пришлось заканчивать за рубежом, до экзаменов их не допустили: в 1863 году был выпущен Новый университетский устав, запрещающий женщинам получать высшее образование. Суслова отправилась в Цюрих, где в 1864 году была зачислена в Цюрихский университет. А тремя годами позже она стала первой русской женщиной, получившей степень доктора медицины и защитившей диссертацию на тему «Доклад о физиологии лимфы». Познакомившись за границей с молодым врачом-гигиенистом Фридрихом Эрисманом[67], она вышла за него замуж и вернулась в Петербург в 1868 году.

На родине Сусловой пришлось заново сдавать экзамены и подтверждать свой диплом. В день, когда она выступала, аудитория была набита битком. Помимо комиссии, там присутствовали и обычные врачи. Всем не терпелось посмотреть на диковинку – женщину-врача. На следующий день после экзамена газеты пестрили броскими заголовками, все восхищались целеустремленной русской девушкой. История Надежды Сусловой стала для многих женщин примером и открыла им путь в науку. Так, например, Софья Васильевна Ковалевская[68], вдохновившись биографией своей соотечественницы, задумалась о научной карьере. Об этом она не раз упоминала в своих письмах.

Занимательна история любви сестры Надежды Сусловой, Апполинарии, и писателя Федора Михайловича Достоевского. Апполинария так же, как и сестра, вероятно, получила образование в московском пансионе благородных девиц госпожи Пеничкау, изучала французский, немецкий, философию[69]. В отличие от старшей сестры, накопленные знания она использовала не для научного поприща, а стала роковой женщиной и музой русского классика[70].

Однажды очутившись на публичной лекции писателя, Апполинария влюбилась в него без памяти и, если верить словам сестры Достоевского, написала ему признание. Достоевскому на тот момент было сорок лет, и он был женат на Марии Дмитриевне Констант. Супруга тяжело болела чахоткой, длительное время жила отдельно. Самый угрюмый писатель России не устоял перед обаянием бойкой Полины и ответил взаимностью. Их роман был страстным, динамичным, практически безумным. Пока старшая сестра, Надежда, занималась экспериментами по физиологии, стала членом революционного кружка «Земля и воля», собирала в своей квартирке всю прогрессивную молодежь, Апполинария упивалась своей запретной любовью. Под влиянием Федора Михайловича она стала пробовать себя в писательстве. В 1861 году в номере семейного журнала братьев Достоевских «Время» вышла повесть «Покуда», скромно подписанная «А.С-ва». Читатели недоумевали, как в серьезном периодическом издании появилось такое слабое, если не бездарное произведение. По северной столице поползли грязные слухи, что не могло не сказаться на репутации Апполинарии Сусловой.

Было ей ли до этого дело? Едва ли. Она была полностью поглощена отношениями с писателем, которые, к слову, стали принимать характер созависимых. Он гнал ее прочь, оскорблял, затем просил прощения, умолял вернуть, вставал на колени, плакал у нее на плече. Несколько лет спустя этот период найдет отражение в гениальном романе Достоевского «Идиот»: «Тут приедет вот этот… опозорит, разобидит, распалит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало…»

Апполинария Суслова выступила прототипом главной героини Настасьи Филипповны. А кроме того, была Полина в «Игроке», Катерина в «Братьях Карамазовых», Лиза в «Бесах» … Во всех можно найти черты младшей Сусловой. В конце концов Апполинария сбежала в Париж. Достоевский женился во второй раз, на своей стенографистке Анне Григорьевне Сниткиной. «Брылкиной», как пренебрежительно называла ее Суслова.

В 1918 году Надежда Прокофьевна Суслова, первая женщина-врач, скончалась, в том же году умерла и Апполинария Суслова.

Мария Александровна Обручева (1839–1929)

Не уступала в лихости сестрам Сусловым и Мария Александровна Обручева. Ради получения медицинского образования она даже вышла замуж… фиктивно. Отец семейства, генерал Обручев, не одобрял интересов своих детей. Владимир, старший сын, был сотрудником журнала «Современник» и членом народнической организации «Земля и воля», дружил с Н. Г. Чернышевским. По мнению литературных критиков, именно Владимир стал прототипом героя романа Чернышевского «Алферьев». Дочь, Мария, и вовсе расстраивала отца – поступила вольнослушательницей в Петербургскую медико-хирургическую академию. Чтобы попасть на курс, девушке требовалось письменное разрешение отца или мужа. Не дождавшись согласия родителя, Мария вышла замуж за врача Петра Ивановича Бокова. Брак был фиктивным, Боков то и дело изменял то с одной, то с другой своей пациенткой. Впрочем, Марию это не беспокоило. Вместе с Надеждой Сусловой она, помимо лекций, стала посещать научную лабораторию, в которой работал Сеченов.

Прославленный физиолог был очарован новой сотрудницей, стал наведываться в гости к Боковым, прикрываясь знакомством с Петром Ивановичем. Посещая их квартирку в Эртелевом переулке, Сеченов приметил нежность в отношениях супругов и пришел к выводу, что брак перестал быть фиктивным. Профессор решил ограничиться лишь совместными научными поисками. Работа Марии Александровны, которую курировал Сеченов, по цветовой слепоте (дальтонизму) получила одобрение в научных кругах.

Одновременно с успехом в дом Боковых пришла беда. Брата Владимира и мужа Марии Александровны арестовали по подозрению в революционной деятельности[71]. Петра Ивановича вскоре отпустят «на поруки», а Владимира Обручева приговорят к пяти годам каторги. Сеченов все время находился рядом, поддерживал и ненароком бросал на Бокову влюбленные взгляды. Мария Александровна была непреклонна.

Сеченов решил закончить порочные отношения и уехал за границу – вынашивать план своего грандиозного труда «Рефлексы головного мозга». Когда сдавать экзамены в России слушательницам запретили, Суслова засобиралась в Цюрих, а Бокова сомневалась. Узнав о ее положении, Сеченов бросил зарубежную практику и вернулся за ней. После долгих уговоров он вместе с Марией Боковой отправился в Цюрих. Весной 1871 года Мария Александровна оставила науку и отправилась на фронт Франко-прусской войны. Она стала на тот момент единственной женщиной-врачом, производившей ампутации, вычищавшей гнойные раны и оперировавшей осколочные ранения.

Получив развод в 1888 году, Мария обвенчалась с Иваном Михайловичем Сеченовым. За всю жизнь они написали друг другу более 200 писем. Их переписка никогда не была опубликована по завещанию Марии Александровны, но исследователи, работавшие с архивом, отмечают, что Сеченов называет супругу не иначе, как «ненаглядное дитятко», «родное золотце». Себя же – «старой няней», «арапкой». История их жизни – это история вечной любви и вдохновения, источником которых служила Мария Александровна.

Варвара Александровна Кашеварова-Руднева (1841–1899)

Варвара Александровна Кашеварова-Руднева считается первой женщиной, получившей высшее медицинское образование и степень доктора медицины в России, а не за рубежом. Детство ее трудно назвать счастливым. Смерть матери, злобная мачеха, безучастный отец, бедность – все привело к тому, что в 12 лет девочка бежала в Санкт-Петербург в поисках лучшей доли. Добравшись со случайной попутчицей до Царского Села, она, голодная, несколько дней пряталась в сыром холодном подвале, пока не заболела брюшным тифом и, по счастью, не была отправлена в госпиталь.

Пробыв какое-то время на попечении приемных семей в Петербурге, Варвара Кашеварова нашла пристанище в семье зажиточного крестьянина Прохора, где работала за еду и крышу над головой. Именно Прохор научил девочку писать. Однако Варвара решает покинуть его дом: крестьянин стал проявлять к повзрослевшей девушке слишком живой интерес.

Единственным выходом казалось замужество. Пятнадцатилетняя девушка становится женой купца Николая Степановича Кашеварова, владельца двух мануфактурных лавок, бывшего намного старше Варвары. Вскоре супруг, несмотря на данное перед свадьбой обещание не запрещать жене учиться, начал насаждать патриархальные порядки. Кашеваровой было не впервой уходить в неизвестность. После очередного конфликта, чуть не закончившегося рукоприкладством, Варвара ушла от мужа и приняла судьбоносное решение поступить в Повивальный институт при родовспомогательном отделении Петербургского воспитательного дома. Поступление далось не без труда, но Кашеварова окончила институт экстерном – вместо положенных двух лет она прошла курс за восемь месяцев и сдала экзамен на отлично.

По счастливому знакомству Кашеваровой было предложено место в Оренбургском (Башкирском) казачьем полку: там нужны акушерки для оказания помощи женщинам-мусульманкам. Варвара Александровна отправилась в оренбургские степи. В 1862 году ее назначили повивальной бабкой Башкирского казачьего войска со стипендией в размере 28 рублей.

Однако Кашеварова не собиралась останавливаться на достигнутом – ее дальнейшей целью стало поступление в Медико-хирургическую академию. Визит к ученому секретарю академии, Н. Н. Зимину, не принес результата. Тогда Кашеварова решила поискать содействия у Оренбургского генерал-губернатора А. П. Безака. Заручившись его ходатайством и пройдя несколько месяцев бесконечных мытарств по комиссиям и министерствам, девушка все же добилась своего. В 1863 году Кашеварова-Руднева стала вольнослушательницей Петербургской медико-хирургической академии. В 1864 году, когда женщинам отказали в праве посещать лекции, для нее одной было сделано исключение. Она была одной среди сотен студентов, и ей нужно было соблюдать осторожность, потому что любая ошибка – даже самая мелкая – повлекла бы удаление из академии, но начальство не могло ничего найти предосудительного в том, как она себя вела.

В 1868 году Кашеварова получила «диплом лекаря с отличием» и диплом на золотую медаль. Зал рукоплескал первой женщине-врачу в России.

В академии она познакомилась со вторым своим мужем, ведущим на тот момент российским патологоанатомом, профессором Михаилом Матвеевичем Рудневым. Получив диплом врача, Варвара Александровна добилась развода с Кашеваровым и повторно вышла замуж.

В 1876 году Кашеварова-Руднева получила степень доктора медицины, защитив диссертацию на тему «Материалы для патологической анатомии маточного влагалища». Ряд других ее работ посвящен патологической анатомии и гистологии новообразований женской половой сферы. Несмотря на высшее образование и диплом, к преподаванию ее не допускали. Кашеварова-Руднева, так и не получив желанную ассистентскую должность на женских врачебных курсах, вместе с мужем отправилась в США на Международный медицинский конгресс.

На просьбу Кашеваровой отправить ее на фронт Русско-турецкой войны в качестве медика отреагировали отказом, в ответ на научные статьи и выступления выпускали карикатуры. На нее писали пасквили и доносы.

Но, несмотря ни на что, Варвара Александровна не озлобилась и не бросила медицину. В 1881 году она покинула Петербург, перебравшись в Воронежскую область, где прожила до 1889 года. Лечила крестьян, выпустила книгу «Гигиена женского организма во всех фазисах жизни». Вернувшись в Петербург, она в течение пары лет безуспешно пыталась обустроиться. В начале 1890-х Кашеварова-Руднева перебралась в Старую Руссу, где и провела остаток своей жизни, по мере сил занимаясь медицинской практикой.

Прасковья Николаевна Тарновская (1848–1910)

В 1872 году при Медико-хирургической академии в Петербурге появились четырехгодичные курсы для акушерок. Предполагалось, что образование будет ограниченным – например, женщинам не преподавались древние языки, хирургия, нервные и глазные болезни. Акцент делался на акушерстве, гинекологии и педиатрии. В «Правительственном вестнике» начальство академии опубликовало объявление, где говорилось, что «открываемый курс имеет исключительным назначением образование ученых акушерок в той степени, чтобы по окончании учения они были способны подавать самостоятельную врачебную помощь при родах и их последствиях, а также в женских и детских болезнях и сифилисе женщин и детей» [38]. С 1876 года курсы стали врачебными, с пятилетним сроком обучения и полной программой высшего медицинского образования. Однако выпускницы получали лишь временные свидетельства без указания профессии и не имели права заниматься врачебной практикой. О качестве преподавания можно судить по профессорскому составу: занятия на отделении естественных наук вели И. М. Сеченов, А. Я. Крассовский, Н. В. Склифосовский[72], М. М. Руднев, Ю. М. Гудновский[73].

Одной из первых выпускниц Женских врачебных курсов стала Прасковья Николаевна Тарновская. Прасковья Николаевна была дочерью начальника Петербургской медико-хирургической академии Н. И. Козлова и женой первого русского венеролога В. М. Тарновского. Но этой выдающейся женщине не было суждено прозябать в тени именитых родственников, ведь Тарновская провела колоссальную исследовательскую работу, которая сыграла принципиальную роль в развитии новой науки – криминальной антропологии.

В 1876 году итальянский психиатр Чезаре Ломброзо (1835–1909) опубликовал свой эпохальный труд «Преступный человек», где пытался описать черты, объединяющие преступников. Свои суждения основывал на эволюционной теории Чарльза Дарвина и статистических методах. По мнению Ломброзо, всех мужчин-преступников отличают физические дефекты, являющиеся результатом атавизма[74]. Внешние морфологические аномалии, стигматы (например, узкий скошенный лоб, чрезмерно развитые массивные челюсти или лицевая асимметрия), свидетельствуют и о психических нарушениях. Эти особенности как бы говорили, что такой человек стоит на низшей ступени эволюции, в отличие от нормального среднестатистического человека, – иными словами, представляет собой что-то вроде первобытного дикаря, склонного к насилию. Стоит также отметить, что Ломброзо считал, что наказание не может исправить «врожденных» преступников: он ратовал за длительные сроки тюремного заключения и смертную казнь. Такая точка зрения пользовалась какое-то время значительным влиянием, а работа Ломброзо переиздавалась в течение десятилетий сразу на нескольких языках.

После своего триумфа психиатр взялся за изучение женской преступности. К выходу его следующего труда «Женщина-преступница и проститутка» (1893), написанного совместно с историком Гульмо Ферреро, многие антропологи стали применять теорию о «прирожденных» преступниках к женщинам. Прасковья Николаевна Тарновская, известная на Западе Paulina Tarnowsky, занималась сбором статистических данных по женщинам-преступницам. Ее разработки легли в основу книги Ломброзо.

Психиатр хорошо изучил статью Тарновской от ноября 1887 года под названием «Антропометрические исследования проституток, воровок и здоровых крестьянок – полевых работниц». В нем Прасковья Николаевна представила физиогномические портреты 150 петербургских проституток и 100 преступниц-рецидивисток. Одновременно с этим исследовательница проводила сопоставление с портретами схожих добропорядочных женщин. При отборе проституток Тарновская основывалась на тех, кто самостоятельно выбрал древнейшую профессию, отсеивая тех, кого к этому вынудила нищета. Тарновская стремилась исследовать «нравственный уровень данного класса женщин, чтобы выяснить, не сочеталось ли их психическое состояние с некими физическими отклонениями и не претворялось ли в признаки вырождения» [56].

На Международном конгрессе по криминальной антропологии 1896 года в Женеве Тарновская представила доклад о женской преступности, который привлек к дискуссии ведущих экспертов в этой области, включая самого Ломброзо. Судя по опубликованной версии доклада, на сей раз она не использовала данные по проституткам. Вместо этого Тарновская сосредоточила внимание на женщинах-убийцах, предвосхищая появление своей работы «Женщины-убийцы: антропологическое исследование» (1902). Даже на этой стадии нового исследования Тарновская понимала, что социальные условия и малодоступность женского образования являются важными факторами формирования преступного поведения, тем самым опровергнув концепцию Ломброзо о врожденных преступных наклонностях как единственном решающем факторе. Например, она отметила, что мужеубийство часто случалось в сельской местности, поскольку крестьянских девушек родители насильно выдавали замуж в очень юном возрасте. Тарновская также указала, что с точки зрения закона убийство супруга или супруги каралось одинаково. Тем не менее муж занимал главенствующее положение в доме (что не регламентировалось законом), и, поскольку развод в среде крестьянства был невозможен, случаи мужеубийства происходили чаще, нежели случаи женоубийства [58].

Анна Николаевна Шабанова (1848–1932)

Анна Николаевна Шабанова, уроженка Смоленской губернии, получила домашнее начальное образование, затем училась в частном пансионе для девочек. Сдав экзамен на аттестат зрелости в 1865 году, она стала искать пути для продолжения учебы. В 1871 году девушка была зачислена в виде исключения на естественный факультет Императорского Александровского университета в Гельсингфорсе (Хельсинки).

Анна Николаевна Шабанова в 1873 году поступила на врачебные женские курсы сразу на второй год обучения, имела диплом лекаря с отличием. Лекции по детским болезням читал главный врач детской больницы принца Петра Ольденбургского, профессор Карл Андреевич Раухфус – выдающийся врач и основоположник отечественной педиатрии. Благодаря ему Анна Николаевна осталась ассистентом клиники детских болезней в Николаевском военном госпитале и смогла преподавать педиатрию. В дальнейшем Шабанова продолжила врачебную практику в детской больнице, руководимой К. А. Раухфусом. В 1895 году она была назначена штатным врачом отделения для приходящих больных детей, оставаясь в этой должности до конца своей жизни.

«Хронограф здравоохранения старой Гатчины» хранит записи о враче Екатерине Карловне Витте (1865–1917):

«Витте (по мужу Фовицкая) Екатерина Карловна – врач лечебницы Рукавишникова в Рождествене (1886–1893 и 1898–1905). Позднее – врач вольной практики в Москве» [32].

С 1882 по 1888 год пост земского врача Псковской губернии занимала Мария Ивановна Покровская (1852–1927), одна из первых феминисток в России, боровшаяся за избирательное право женщин. В Рязанской губернии аналогичную работу выполняла Наталья Ивановна Гобято (1878–1911), открывшая в 1905 году сельский медицинский пункт и бесплатно лечившая односельчан и больных из соседних деревень. Спустя несколько лет село Морозово-Борки, где трудилась Гобято, захлестнула эпидемия брюшного тифа. Наталья Ивановна, спасшая сотни жизней, заразилась от одного из больных и умерла.

Насколько была тяжела работа земского врача, можно только представить. Помимо тотальной нищеты, отсутствия медикаментов и оборудования, женщинам приходилось бороться с глубоким невежеством крестьян и недоверием со стороны коллег-мужчин. Перечисленные имена лишь малая часть отважных тружениц, посвятивших себя служению русскому народу.

В сентябре 1878 года в Петербурге были открыты постоянные Высшие женские курсы с тремя отделениями: словесно-историческим, физико-математическим (естественным) и математическим. Впоследствии они были названы Бестужевскими – по имени первого директора, профессора истории Карла Николаевича Бестужева-Рюмина. Они просуществовали до 1886 года: под давлением консервативной части общества и правительства, усматривавших в них «рассадник революционных идей» [51]. Прием слушательниц был возобновлен лишь три года спустя.

В 1897 году Санкт-Петербурге открылся первый Женский медицинский институт. Интересно, что с 1899 по 1905 год директором института являлся не кто иной, как Дмитрий Оскарович Отт. На тот момент это было единственное высшее медицинское учебное заведение для женщин не только в России, но и в Европе. В слушательницы института принимались женщины христианского вероисповедания в возрасте 20–35 лет, получившие среднее образование и выдержавшие экзамен по латинскому языку. Пятилетнее обучение завершалось выдачей диплома врача, позволявшего выпускнице вести частную врачебную практику, занимать должности в учебных заведениях, женских и детских больницах, а также работать помощницей судебного врача при судебно-медицинском освидетельствовании женщин и детей.

Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932)

В ряду российских женщин-врачей отдельно значится имя княжны Веры Игнатьевны Гедройц, первой женщины-хирурга царской России, одной из первых женщин в мире, получивших звание профессора хирургии. Вера Ивановна родилась в семье статского советника Гедройца, принадлежавшего к древнему литовскому княжескому роду. Дед Веры Игнатьевны за участие в Польском восстании 1863 года был лишен титула и казнен. Все остальные члены семьи вынуждены спасаться бегством на задворки империи – они укрылись в Самарской губернии. Мать, Дарья Константиновна Михау, происходила из семьи обрусевших немцев. Воспитанием девочки занималась бабушка по материнской линии, Наталья Тихоновна Михау. В ее распоряжении находился небольшой пансион для девочек, где они обучались грамоте, французскому языку, музыке и танцам.

Интерес к медицине проявился у княжны после посещения медицинских курсов петербургского анатома и биолога П. Ф. Лесгафта, которые он вел у себя в квартире на Фонтанке. За участие в революционном митинге Веру Игнатьевну выслали из столицы в родное имение под надзор полиции. В 1894 году девушка получает звание домашней учительницы.

Не желая заканчивать образование, Гедройц решается на авантюру. Она заключила фиктивный брак с капитаном Н. А. Белоозеровым и отправилась по подложному паспорту в Швейцарию, где продолжила обучение на медицинском факультете Лозаннского университета. К слову, отношения с Белоозеровым у нее сложились самые теплые. Супруги регулярно вели переписку, однако их отношения можно назвать лишь приятельскими. Когда спустя много лет Вера Игнатьевна попросит развод и пожелает вернуть свою фамилию, Белоозеров ей добродушно уступит.

На медицинском факультете в то время обучалось всего три женщины. На первых курсах Вера Гедройц особенно увлеклась анатомией. На старших курсах она активно занималась хирургией под руководством знаменитого профессора Цезаря Ру[75]. В 1898 году Гедройц с отличием окончила университет и по совету преподавателя поступила в ассистентуру на кафедре хирургических болезней. Она принимала участие в операциях, совершала обходы, дежурила в клинике по ночам, параллельно работая над докторской диссертацией. После успешной защиты Гедройц пригласили занять должность приват-доцента кафедры, однако письмо отца о смерти сестры и болезни матери вынудило ее уехать в Россию.

На родину Вера Игнатьевна вернулась в 1899 году. Год спустя она уже заняла пост заводского врача на Мальцовском заводе портландцемента в Калужской губернии. Гедройц вела амбулаторный прием, оперировала, выезжала на дом, оказывала помощь работникам, пострадавшим на производстве, выбивала им пенсионное жалование и льготы, занималась организацией деятельности заводской больницы и обучала врачей из соседних больниц. Вместе с этим она готовилась к сдаче экзамена на подтверждение медицинского диплома. В 1903 году Вере Игнатьевне было присвоено звание женщины-врача.

В 1904 году, после начала Русско-японской войны, Гедройц записалась на фронт добровольцем. Вместе с членами общества Красного Креста она развернула передвижной госпиталь прямо в специально сконструированном операционном вагоне.

Вера Игнатьевна провела более 116 «больших» операций и несчетное количество «простых» хирургических манипуляций. Судить по уровню ее подготовки можно из воспоминаний современников: «Всерьез я заинтересовался княжной Верой, – говорит доктор Беннет, – когда мы на Западе осознали, что она первой в истории медицины стала делать полостные операции – и не в тиши больничных операционных, а прямо на театре военных действий, во время Русско-японской войны 1904 года. В ту пору в Европе мы попросту оставляли без всякой помощи людей, раненных в живот. Другим европейским странам потребовалось целое десятилетие, чтобы освоить технику полостных операций, которую княжна Вера разработала самостоятельно, без чьей-либо подсказки – и в невероятно трудных условиях» [43].

Профессор В. А. Оппель[76] в «Истории русской хирургии» писал про Гедройц: «Настоящим хирургом, хорошо владеющим ножом, получившим степень доктора медицины в России в Военно-медицинской академии, является княжна Гедройц…» [22] А пациенты прозвали ее «княжной милосердия». По окончании войны Гедройц была награждена золотой медалью «За усердие» и серебряной медалью «За храбрость».

В 1908 году по инициативе императрицы Александры Федоровны Вера Игнатьевна была приглашена на должность старшего ординатора в Царскосельский дворцовый госпиталь. Несмотря на заслуги Гедройц, появление на такой должности женщины-врача взбудоражило столичную общественность. Историк И. В. Зимин в книге «Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью» приводит слова инспектора Придворной медицинской части Министерства императорского двора профессора Н. А. Вениаминова: «В данное время освободилась вакансия старшего ординатора, ближайшими кандидатами на каковую, по установленному порядку, являются младшие врачи… назначение на должность старшего ординатора женщины-врача повлекло много затруднений, как в чисто административной жизни госпиталя, так и вследствие разнообразия различного рода сношений с больными… могущих не всегда быть удобными женщине-врачу…» [22]

Тем не менее деятельность Гедройц процветала. В газете «Биржевые ведомости» появилась заметка о ней под названием «Скромная героиня». В статье рассказывался случай, как Вера Игнатьевна спасла мальчика с обширными ожогами, прооперировав его. Хотя среди коллег княжна популярностью не пользовалась. С одной стороны, по причине наличия царских покровителей, а с другой – в силу властного и упрямого характера. В Царскосельском госпитале Вера Игнатьевна чувствовала себя хозяйкой, что, безусловно, раздражало коллег мужского пола. Тактичность и элегантность были несвойственны первой женщине-хирургу. Грубая, коренастая, с короткими пухлыми пальцами, она одевалась по-мужски и про себя говорила в мужском роде.

Не церемонилась Гедройц даже с императрицей и великими княжнами, когда те в период Первой мировой войны пришли к ней в лазарет, чтобы оказать посильную помощь в качестве сестер милосердия. По сохранившимся воспоминаниям солдат, попавших туда, в операционных, где работала Гедройц, стояла абсолютная тишина, прерываемая лишь ее короткими, отрывистыми указаниями. «Ножницы… Марлю…» – командовала княжна, а затем еле слышно добавляла: «…ваше величество».

Фрейлина Александры Федоровны, Анна Вырубова, вспоминала в своем дневнике: «Преподавательницей Государыня выбрала княжну Гедройц, женщину-хирурга, заведующую Дворцовым госпиталем. Два часа в день занимались с ней и для практики поступили рядовыми хирургическими сестрами в первый оборудованный лазарет при Дворцовом госпитале, дабы не думали, что занятие это было игрой, и тотчас же приступили к работе – перевязкам, часто тяжело раненных. Стоя за хирургом, Государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, перевязывала гангренозные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запахи и ужасные картины госпиталя во время войны» [60].

Когда Николай II отрекся от престола, был арестован и выслан вместе с семьей, Гедройц вполне могла разделить их участь, как доктор Евгений Сергеевич Боткин[77]. Но судьба распорядилась иначе. Понимая, что оставаться в Петрограде опасно, Гедройц снова отправляется на фронт добровольцем. Она была назначена младшим врачом перевязочного отряда 6-й Сибирской стрелковой дивизии. После тяжелого ранения в 1918 году Веру Игнатьевну эвакуировали в Киев, где она и провела остаток своих дней. Работала детским хирургом, участвовала в организации клиники челюстно-лицевой хирургии, преподавала в Киевском медицинском институте и получила звание профессора. Гедройц не оставляла и своей научной деятельности: публиковала статьи по вопросам общей и детской хирургии, кардиохирургии, онкологии, эндокринологии, участвовала в хирургических съездах, написала учебник по детской хирургии.

Кроме того, Вера Гедройц была прозаиком и поэтессой Серебряного века. Она печаталась в литературных альманахах под псевдонимом Сергей Гедройц. Так звали ее брата, погибшего в детстве.

Скончалась легендарная «княжна милосердия» в возрасте 61 года, от онкологического заболевания. Последние годы жизни она провела с медсестрой Марией Дмитриевной Нирод. Им приписывают «фактическое супружество». Мария Дмитриевна после смерти подруги приняла постриг и прожила в монастыре еще 32 года.

Питер Чемберлен – старший (1560–1631), гугенот, сбежавший в Англию во время событий Варфоломеевской ночи, служил придворным хирургом и акушером королевы Анны Датской. С него-то и началась эта история, которую называют одним из позорных моментов в развитии медицины.

Хотя достоверно неизвестно, кто из семьи Чемберленов изобрел щипцы, авторство зачастую приписывают Чемберлену-старшему, а первое их появление относят ко второй половине XVII века. Изобретение было настоящим фамильным секретом, передававшимся от отца к сыну на протяжении сотни лет и обеспечившим семье необычайную популярность. В народе ходила молва об акушере-кудеснике и его чудодейственном инструменте. Толпы женщин желали, чтобы Питер принял у них роды.

Коллеги так завидовали чужаку, что обвинили Чемберлена-старшего в незаконной врачебной деятельности, за что в Англии полагалось тюремное заключение. Только благодаря личному вмешательству королевы акушера выпустили на свободу.

Вплоть до самой смерти в 1631 году Чемберлен-старший успешно принимал роды и спасал рожениц, в то время как у других акушеров детская и женская смертность была по-прежнему высокой. Надо сказать, он имел талант неплохого дельца и вскоре сколотил целое состояние.

Секрет состоял в диковинном инструменте, представляющем собой две перекрещивающиеся ветви, верхние половины которых – широкие округлые петли – легко могли обхватить головку ребенка с двух сторон, словно руками.

Акушерские щипцы

Соединение ветвей устроено таким образом, что их легко разнять и затем опять вложить одну в другую. Каждая ветвь состоит из ложки (широкой верхней части) и рукоятки. В современной медицине устройство Чемберлена известно как акушерские щипцы. Назначение щипцов заключается исключительно в том, чтобы потягиванием за головку заменить изгоняющие силы матки, которыми младенец выталкивается из утробы матери. Если роды затягивались вследствие родовой слабости или схватки становились невыносимо болезненными, Чемберлен пускал в ход щипцы, «вытаскивая» ребенка и значительно ускоряя роды. Безусловно, использование щипцов не гарантировало благополучный исход. Более того, иногда даже вредило – травмировались родовые пути женщины и неокрепший череп младенца. Но учитывая, что тогда кесарево сечение еще не проводилось, а самым эффективным средством при долгих родах считалась молитва, применение акушерских щипцов можно рассматривать как первую попытку вмешаться в ход патологических родов.

Щипцы и техника их использования после смерти первооткрывателя были унаследованы сначала братом Питера, Чемберленом-младшим (1572–1626), а затем одним из его сыновей – Питером Чемберленом Третьим (1601–1683), который первым в семье получил медицинский диплом в Оксфордском университете. Щипцы и секрет их изобретения не были обнародованы в течение нескольких поколений, монополия Чемберленов продолжалась почти 50 лет! Полвека акушеры не могли взять в толк: почему даже самые бесперспективные роды заканчиваются успешно, если «у руля» стоит Чемберлен.

Акушер из Вольжанса Деламотт как-то высказался: «Тот, кто держит в секрете столь благотворный и безвредный инструмент, как акушерские щипцы, заслуживает того, чтобы в аду червь вечно пожирал его внутренности…» [44] Эти слова в полной мере отражают отношение врачей к таинственности, окружавшей акушерские щипцы. Так продолжалось до тех пор, пока в 1670 году Хью Чемберлен, сын Питера Чемберлена Третьего, не решил продать семейный секрет французскому придворному медику Франсуа Морисо. Морисо, о котором уже говорилось ранее, поставил условие: пусть Чемберлен делом докажет, что метода рабочая!

Девятого августа 1670 года Морисо принимал тяжелые первые роды у 38-летней женщины-карлицы, страдавшей рахитом. Болезнь изуродовала ее таз настолько, что прохождение младенца через узкие родовые пути было исключено. Воды у роженицы отошли четыре дня назад, что, по-видимому, привело к развитию инфекции. Чемберлен весьма самонадеянно пообещал, что управится за четверть часа. Но операцию он проводил на протяжении трех часов, и она не увенчалась успехом. Щипцы лишь усугубили ситуацию, приведя к плачевным результатам.

Сообщалось, что Чемберлен повредил матку женщины щипцами, отчего несчастная истекла кровью и через сутки скончалась. Знала ли она о том, что участвует в пари? Неизвестно. Морисо пытался спасти младенца, сделав чревосечение на трупе матери (кесарево возможно только в случае смерти женщины; см. главу «Кесарево сечение»), но ребенок тоже погиб. На головке плода присутствовали множественные ссадины и кровоподтеки.

Сделка не состоялась. Хью Чемберлен вернулся домой без денег и с уязвленным самолюбием.

В 1688 году Хью Чемберлен был вынужден эмигрировать в Голландию: его обвинили в ведении врачебной практики без лицензии. Именно там он решает продать секрет акушерских щипцов голландскому акушеру Роджеру Ван Рунхисену, который, в свою очередь, поделился им с пятью другими врачами, желавшими поживиться на распространении инструмента [57]. Право его обладания сделалось предметом грязной торговли. Заветный инструмент приходилось покупать за огромные деньги. В 1733 году, когда секрет акушерских щипцов Чемберленов был наконец выкуплен у дочери врача с целью обнародования, обнаружилось, что кто-то вел нечестную игру и продавал только одну ложку щипцов.

В итоге широкое использование акушерские щипцы получили лишь спустя 100 лет после изобретения. В связи с чем зачастую официально авторство акушерских щипцов приписывают не Чемберлену, а фламандскому анатому и хирургу Жану Пальфину (1650–1730), который разработал их в 1720 году и спустя три года бесплатно представил модель инструмента Парижской медицинской академии. Ныне акушерские щипцы используются крайне редко из-за высокого риска травм.

Сравнение щипцов Чемберлена (вверху) и Пальфина (внизу)

Что до Чемберленов, то Хью состоял в близких отношениях с герцогиней Бэкингем (после смерти ее супруга, старшего герцога Бэкингема). В 1728 году младший герцог Бэкингем воздвиг в северной галерее Вестминстерского аббатства памятник Чемберлену-старшему. Он стоит и поныне, прославляя великодушную династию бескорыстных врачей: «В нерушимую благодарность за спасенную при самом рождении жизнь Эдмунд, герцог Бэкингем, установил сей надгробный монумент мужу безупречному и милосердному».

Первые упоминания о кесаревом сечении встречаются в письменных источниках, созданных еще до нашей эры. Согласно древнегреческой мифологии, бог виноделия Дионис и бог врачевания Асклепий были рождены именно таким способом.

В древнем памятнике персидской литературы «Шахнаме» герой народного иранского эпоса богатырь Рустам описан как первый человек, извлеченный из чрева матери через разрез на животе.

Однако все эти истории носят скорее вымышленный характер.

В труде Плиния Старшего[78] «Естественная история» есть такие строки: «…как был рожден Сципион Африканский Старший первым среди Цезарей был назван из-за рассеченной утробы матери, по этой же причине они назывались и Цезонами» [1]. Выходит, что не операция названа в честь Юлия Цезаря, а наоборот – когномен[79] «цезарь» произошел вследствие того, что один из царских сыновей был рожден оперативным путем. Не только знаменитый полководец и император носил имя Цезарь. Цезарями звали и его отца, и деда, а также дядю. Глупо предполагать, что все императоры обладали этим титулом из-за того, что были рождены при помощи кесарева сечения.

В «Истории августов», биографии римских императоров на латинском языке, приведено альтернативное объяснение имени «Цезарь»: либо у первого члена венценосной семьи, носившей это имя, была копна волос (caesaries); либо у него были серо-голубые глаза глаза (caesius); третий вариант – этот член династии убил слона (на мавританском caesari). Занимательно, что Цезарь выпускал монеты с изображением слонов, таким образом поддерживая последнюю версию. Однако историки признают, что достоверное происхождение слова «цезарь» остается неизвестным.

Еще одно обстоятельство, противоречащее связи операции с императором, – это существование в римском праве Lex Caesare («Закон Кесаря»), согласно которому умершую женщину не разрешалось предавать земле «неразрешенной»: ребенка извлекали из тела покойной и хоронили в разных могилах. Учитывая, что мать Цезаря, Аврелия Котта, прожила много лет после родов и даже содействовала разводу своего венценосного сына с неверной женой, логично предположить, что роды не были оперативными. Возможно, операция получила свое название благодаря закону. Хотя, скорее всего, термин всего лишь дословный перевод, что означает «режу рассеченное». Имеются в виду стадии операции: разрез сначала передней брюшной стенки, затем – матки. Следует заметить, что термин «сечение» вошел в употребление только с 1581 года, после публикации в Париже первого пособия по проведению кесарева сечения. Его автором был хирург Франсуа Руссе (1535–1590). До этого существовала «кесарева операция», но после выхода книги в свет название постепенно поменялось [25].

Как и в древних цивилизациях, в Средние века операция была связана скорее не со счастливым рождением, а с трагическим концом. В годы раннего Средневековья церковный совет города Кельна постановил, что в случае смерти роженицы необходимо при помощи кляпа закрыть ей рот, чтобы младенец не задохнулся, пока его будут извлекать оперативным путем. При этом жизнь новорожденного поддерживали лишь до момента крещения. Считалось, что захороненный в чреве матери младенец может стать причиной вселения злых духов.

У католиков даже появился святой – Раймунд Ноннат (1204–1240), имя которого образовано от латинского non natus, что означает «нерожденный». По преданию, он был извлечен из тела погибшей матери путем кесарева сечения. В связи с драматическими событиями своего рождения святой Раймунд Ноннат считается небесным покровителем рожениц, новорожденных и акушерок.

Кесарево сечение вплоть до XVIII века считалось крайней мерой, которой врачи всячески старались избегать. Так как не было выработано единой техники проведения операции, женщина редко выживала после подобного вмешательства. Дело в том, что после извлечения младенца швы накладывались только на переднюю брюшную стенку. Хирурги считали, что матка заживет самостоятельно, без каких-либо манипуляций, а потому рана на матке оставалась нетронутой. Женщина погибала от массивного кровотечения, либо рассеченный орган становился причиной сепсиса.

Иллюстрация кесарева сечения. Живого младенца удаляют из чрева мертвой женщины

Первой выжившей после кесарева сечения женщиной принято считать королеву Чехии Беатрису де Бурбон (1320–1383). В 14 лет Беатриса стала второй женой овдовевшего Иоганна Люксембургского, короля Чехии. Спустя два месяца после свадьбы король покинул молодую супругу и отправился на войну с литовским государством. Поход закончился для государя неудачно, он заболел и вследствие болезни потерял зрение. Несмотря на все усилия придворных лекарей, король больше никогда не смог взглянуть на прелестное лицо своей юной супруги. Это не помешало им зачать ребенка, и в 1337 году Беатриса родила сына Венцеслава.

Об особенностях рождения наследника двумя веками позже написал архидиакон собора в Вердене, Ричард де Вассебург. В своих записях он сообщил, что королева была «вскрыта без смерти». Как полагают историки, Беатриса могла потерять сознание в связи с осложнением беременности (например, эклампсией). При этой патологии случается припадок сродни эпилептическому, и жизнь матери и ребенка оказывается под угрозой. Возможно, придворные медики решили, что королева скончалась, и взялись за спасение младенца. Боль от рассечения тканей вернула ее в сознание. Учитывая несовершенную технику операции и отсутствие какой бы то ни было антисептики, тот факт, что женщина в этих родах выжила, можно считать невероятной удачей. Притом у Беатрисы больше не было детей. Даже в другом браке, после гибели Иоганна Люксембургского, ей не удалось стать матерью во второй раз. Этот факт историки также относят к дополнительным доказательствам проведенного кесарева сечения.

Якоб Нуфер, скотник, зарабатывающий себе на жизнь кастрацией свиней, обратился в городской совет с просьбой разрешить ему провести кесарево сечение собственной жене Элизабет. Бедняжка мучилась от схваток более суток и слабела, а муж в отчаянии попытался помочь. Получив одобрение совета, он вскрыл полость матки и извлек младенца. Согласно Руссе, женщина впоследствии смогла родить еще пятерых детей, включая двойню.

А вот другой, не менее фантастический сюжет. В диссертации «Большие операции в истории хирургии» (1901) историка медицины Михаила Лахтина упоминается английский врач и путешественник Роберт Уильям Фелкин (1853–1926), исследовавший Африку и ставший свидетелем операции кесарева сечения у 20-летней женщины из племени Идаида. В качестве анестезии использовалось банановое вино. Оно же служило антисептиком. Кровоточащие сосуды во время операции прижигали каленым железом, а после извлечения малыша матка массировалась с целью более быстрого сокращения. Для скрепления передней брюшной стенки использовали «семь тонких хорошо отполированных гвоздиков», на рану положили пасту из двух «тщательно разжеванных» корешков, сверху укрыли банановым листом и укрепили чем-то вроде бандажа. Но рана на матке не зашивалась. По словам путешественника, это кесарево сечение имело счастливый исход [28].

Становление и развитие этой операции связаны с историей самого невероятного в истории медицины маскарада. В 1809 году дочь обедневшего ирландского дворянина Маргарет Энн Бакли выехала на поезде из Лондона, но в Эдинбург прибыл уже юноша по имени Джеймс Барри[80]. По мнению исследователей, девушка решилась на подобный шаг из-за бедственного положения семьи. При отсутствии наследства и малопривлекательной внешности ей была уготована судьба гувернантки. Но Маргарет взяла судьбу в свои руки и, надев мужское платье, поступила на медицинский факультет Эдинбургского университета. В университете новоиспеченному «мужчине» приходилось туго. Чтобы объяснить отсутствие бороды, Маргарет убавила себе 10 лет – Джеймсу Барри на момент поступления оказалось всего 13. А чтобы отбиваться от насмешек сокурсников, Бакли-Барри выучился сносно стрелять и фехтовать.

Спустя три года Барри покинул стены университета, а в 1838-м, пройдя аттестацию в Королевской коллегии хирургов Англии, получил должность ассистента хирурга. Вскоре Европа погрузилась в пекло наполеоновской войны, и Джеймс Барри примерил офицерский мундир. После служил в британских колониях, Канаде, Южной Африке. В Кейптауне доктор спас дочку губернатора Сомерсета, в награду получил пост главного инспектора колонии. Считается, именно в этот период времени Джеймс Барри произвел успешную операцию по извлечению младенца из чрева матери. И роженица, и ребенок выжили.

Везде Джеймса Барри сопровождали верные слуги: темнокожий мужчина по имени Том и пудель Психея. Том – единственный, кто был посвящен в тайну доктора Барри и преданно хранил ее. После отставки Джеймс Барри поселился в Лондоне, жил обособленно, предпочитая лишний раз не покидать своего особняка. В армии он получил прозвище «чистюля» за свою чрезвычайную педантичность и аккуратность, но по иронии судьбы умер из-за дизентерии. По завещанию его тело после смерти не должны были обмывать, но те, кто занимался похоронами, предпочли соблюсти ритуал. Обман был раскрыт. В обществе разразился скандал, который с трудом удалось замять. К истории вернулись лишь в XX веке, когда врач, по совместительству историк-любитель Майкл Дю Приз обнаружил письма Барри, часть из которых были подписаны именем Маргарет Энн Балкли. Проведенная экспертиза показала, что письма написаны одной рукой. Таким образом, имя Маргарет Энн Бакли сохранилось в анналах истории как первой женщины-хирурга, совершившей опасную и невероятную по тем временам операцию кесарева сечения.

В России первое кесарево сечение с благоприятным исходом было проведено профессором Иоганном Фридрихом Эразмусом в 1756 году.

С того момента вплоть до 1796 года было выполнено всего 12 подобных операций, но ни одна роженица не выжила, о состоянии здоровья детей информации не сохранилось. По некоторым данным, в 1769 году штабс-хирург Карл Вениамин Зоммер (1769–1815), ведя частную практику в госпитале городской милиции в Риге, также проводил операцию кесарева сечения.

Вплоть до XVIII века кесарево сечение выполняли исключительно хирурги. Акушерство не было самостоятельной дисциплиной, а всего лишь частью хирургии.

В связи с этим ни одни роды не обходились без вмешательства врача, будь то кесарево сечение, применение акушерских щипцов или поворот «на ножку». Более того, хирурги даже стали практиковать на рожающих женщинах одну из своих самых излюбленных методик – кровопускание. Если роды оказывались осложненными, роженице «пускали кровь».

Противясь засилью «жадных до крови» хирургов, акушеры прибегали к агрессивной тактике. Они стремились спровоцировать преждевременные роды маловесным ребенком, который без затруднения способен пройти через родовые пути матери. На какое-то время им даже удалось полностью отказаться от любого хирургического вмешательства в родовой процесс.

История помнит имя французского акушера Жана Франсуа Сакомба (1750–1822), яростного противника кесарева сечения и основавшего «антикесарское» сообщество, где он собирал своих единомышленников. Этой борьбе Сакомб посвятил всю свою жизнь. Энтузиасты выступали против применения каких-либо инструментов в родах, противопоставляя им консервативное акушерство с элементами банального шарлатанства.

В 1804 году Сакомб обвинил выдающегося акушера Жана-Луи Боделока (1746–1810) в «детоубийстве». Состоялся суд, который Сакомб благополучно проиграл и был вынужден выплатить Боделоку компенсацию в размере 3000 франков. Нельзя сказать, что Сакомб и его последователи коренным образом повлияли на медицинскую практику своих современников, однако во Франции не делали кесарево в течение 90 лет после бурной деятельности «антикесарского» сообщества, а также ввиду высокой смертности женщин после такой операции.

Хотя, возможно, причиной тому стал тот факт, что в «доантисептическую», «донаркозную» эру от кесарева погибало 80 % рожениц. Использование антисептиков снизило частоту смертей до 50 %. Следующим этапом становления операции стоит считать момент, когда в 1876 году акушер Эдуардо Порро предложил удалять матку после извлечения младенца. Одновременно и независимо от Э. Порро это проводил Георгий Ермолаевич Рейн, хотя по сей день кесарево с последующим удалением матки носит название «операция Порро».

Кульминацией стало наложение швов на матку. Это провернул Frank E. Polin в США в 1852 году. До него Леба (Lebas) пробовал ушивать рану на матке шелковыми нитями, но потерпел неудачу. Американский коллега использовал серебряную нить. Введение этапа зашивания матки на Западе связывают с именем Фердинанда Адольфа Керера. По сведениям, он провел кесарево в крестьянском доме, наложив на матку шов в три ряда.

В России кесарево с зашиванием раны на матке в 1874 году провел Владимир Иванович Штольц. Введение нового этапа в операции позволило снизить смертность практически до 7-10 % и дало старт широкому производству шовного материала. Акушеры экспериментировали с нитями для зашивания, видами и местом разреза, попытки снизить риск инфицирования брюшной полости привели к появлению методов внебрюшного, экстраперитонеального кесарева сечения. Десятилетия упорного труда, проб и ошибок, трагичных финалов, грандиозных прорывов привели кесарево к тому виду, как оно существует на сегодняшний день.

На данный момент операция стала рутинной.

До изобретения наркоза хирургия считалась делом опасным и крайне невыгодным. Пациент мог умереть на операционном столе от боли и шока, хирург оставался без оплаты, да еще и с пятном на репутации. Поэтому врачи неохотно брались за операции. А если и брались, то выбирали случаи попроще: вскрытие гнойников, лечение переломов – в общем-то, и все. Правда, некоторые эскулапы выбирали другой путь: они совершенствовали свои навыки до тех пор, пока не смогли проводить операции за считаные секунды. Скорость была приоритетом для хирургов – в противном случае пациент умирал от болевого шока. И хотя это не относится напрямую к теме акушерства, об одном из таких хирургов мне хотелось бы рассказать.

Роберт Листон (1794–1847) – шотландский хирург, преподававший клиническую медицину в одном из недавно выстроенных учебных госпиталей при Университетском колледже Лондона. Как известно, хирургия начиналась в цирюльнях, где вместе со стрижкой бороды могли вправить сустав или вскрыть панариций[81]. Считалось, что для того, чтобы управляться скальпелем, много ума не требуется. Многие хирурги вплоть до первого десятилетия XIX века не посещали университет; некоторые были даже неграмотны. В противовес им в медицинском сообществе Лондона существовали так называемые врачи-джентльмены. Они, как правило, были представителями правящей элиты с университетскими дипломами – книжные черви, у которых теория перевешивала практические навыки.

Начиная с 1815 года в Англии начало зарождаться подобие систематического медицинского образования. Всех практикующих докторов обязали посещать лекции и ходить по палатам больных не менее шести месяцев, прежде чем получить лицензию от руководящего совета в Королевском хирургическом госпитале. Если кто-либо хотел пойти дальше и стать членом Королевской коллегии хирургов, ему приходилось пройти шестилетнее обучение (включая трехлетнюю практику в больнице), предоставить как минимум шесть отчетов о клинических случаях, а также сдать сложный двухдневный экзамен, который обычно подразумевал вскрытие и проведение операции на трупе [43].

Роберт Листон не относился к избранной группе книжных червей, скорее наоборот. Его практика породила множество слухов и домыслов, а сам врач получил прозвище «самый быстрый нож Вест-Энда».

Дело в том, что Листон мог провести ампутацию ноги менее чем за 2,5 минуты. Держа нож в правой руке, он наловчился использовать свою левую руку вместо жгута и пережимать сосуды. Иногда хирург хватал нож зубами, дабы освободить руки и не терять драгоценного времени. Листон часто проводил публичные операции, демонстрируя свое мастерство. В этом случае посетитель мог зевнуть и пропустить львиную долю всего мероприятия. Как и многие хирурги, он приучил себя не реагировать на крики и протесты тех, кто был привязан к столу.

До сих пор существует множество слухов и историй о невероятной силе и скорости Роберта Листона. Приведем некоторые из них.

–  За четыре минуты Листон удалил 45-фунтовую опухоль в промежности пациента, которую тот возил перед собой на тачке.

–  Листон поспорил с другим врачом. Предметом спора была красная пульсирующая опухоль на шее мальчика. «Что это – нарыв или аневризм сонной артерии? Откуда у столь молодого человека аневризм?» – подумал шустрый шотландец. Он выхватил нож из-под плаща и полоснул им шею мальчика. Пациент умер. Артерия сохранилась до наших дней, стала экспонатом музея патологий при больнице Университетского колледжа Лондона.

–  Листон ампутировал пациенту ногу за 2,5 минуты, но в порыве энтузиазма отхватил несчастному еще и мошонку.

Но первое место занимает случай, ставший самой популярной историей в интернете, – «операция с 300-процентной смертностью». Вот как описывает ее Фицхаррис Линдси в книге «Ужасная медицина»: «Его самой известной (и, возможно, мифической) неудачей была операция, во время которой он работал так быстро, что отмахнул три пальца на руке ассистента, а меняя нож, рассек пальто очевидца. И ассистент, и пациент впоследствии умерли от гангрены, а незадачливый зритель скончался от испуга на месте» [43]. И все же научную славу Листону принесла стала совсем другая операция. Но об этом чуть позже.

С незапамятных времен у всех народов мира имелись практики облегчения страданий женщины в родах. Древние лекари и повитухи считали родовую боль результатом порчи или сглаза, насланными другими людьми или злыми духами. Для того чтобы отпугнуть нечисть, беременным прокалывали уши и нос, вдевали серьги, вместе с этим выкрикивая угрожающие заклятья. Также для задабривания сверхъестественных сил женщинам было положено носить амулеты или исполнять особые ритуалы. В Эфиопии по сей день женщину обвивают пестрыми тканями, чтобы защитить ее от сглаза.

В некоторых африканских племенах существовал обряд «передачи боли» мужу. Желая помочь супруге, мужчина или начинал в действительности причинять себе физическую боль, или изображал невыносимые страдания, громко крича и причитая. На территории России аналогичный обычай носил название «кувады». Как отмечает Кабакова Г. И., в качестве символического участия в родах муж «кричал и стонал вместе с роженицей, по-настоящему мучился, не мог ни спать, ни есть, катался от боли по полу» [24]. В высокоразвитых древних цивилизациях, таких как Древняя Индия или Древний Китай, кроме заклинаний, использовались реальные средства. Например, комнаты, в которых проходили роды, окуривали опиатами. Однако наркотические вещества не обладают должным обезболивающим эффектом, так что данная процедура просто позволяла в некотором роде перевести дух. Одновременно с этим использовался гипноз.

Феномен, вошедший в историю под названием «проклятие Евы». Если в хирургии предпринимались какие-то попытки обезболить пациента на операционном столе, то в акушерстве вовсе перестали бороться с родовой болью, считая ее заслуженным бременем каждой женщины.

И все же некоторые средневековые врачеватели находили лазейки в суровых запретах и стремились напоить роженицу экстрактом трав или настойкой. Особой популярностью пользовалась мандрагора, опийный (снотворный) мак, конопля.

Остановимся немного подробнее на мандрагоре – недаром Джоан Роулинг использовала растение в своей знаменитой эпопее про мальчика, который выжил. Мандрагора – многолетнее растение семейства пасленовых, встречающееся на территории Азии, Китая, Гималаях, которое часто путают с подофиллом щитовидным, или, как его еще называют, американской мандрагорой. В качестве анестетика выступало то растение, которое встречалось на территории Старого Света. Корень мандрагоры может по форме напоминать человеческое тело, в связи с чем с древности он становился предметом различных суеверий и наделялся магической силой.

Мандрагора

Согласно поверьям, корень мандрагоры, когда растение вытаскивали из земли, издавал писк на таких частотах, что тот, кто слышит его, становился безумным. Чтобы добыть растение и не погибнуть самому, использовали собак: «Для того собаку или какое иное животное привязывали к корню веревкой… и тем временем затыкали себе уши, чтобы не слышать ужасных воплей и плача мандрагоры. Мандрагора не только погибает сама, но и своим криком вызывает у собаки такой страх, что она умирает…» [44] Так утоляли «жажду крови», якобы присущую мандрагоре. Из корня мандрагоры делали порошок или напиток, которым поили рожениц. Однако вскоре медики выяснили, что растение неэффективно, и отправились на поиски новой панацеи.

Долгое время в подходах к обезболиванию родов ничего не менялось, до того момента, как впервые в качестве анестетика был использован эфир. Произошло это на американском континенте. В 1842 году в Джефферсоне, штат Джорджия, Кроуфорд Уильмсон Лонг провел первую операцию по удалению опухоли шеи с использованием эфирного наркоза. К сожалению, Лонг не опубликовал никаких сведений о своем новом опыте и не поделился открытием с медицинским сообществом. А спустя два года, в 1844 году, сын бедного американского фермера Уильям Мортон, окончив зубоврачебную школу, вместе со своим напарником Хорасом Уэллсом вознамерился обогатиться и организовал что-то наподобие современных стоматологических кабинетов. Напарники усиленно развивали бизнес, не жалея ни сил, ни средств на приобретение современного инструментария и освоения новых методик. Они усовершенствовали пластинку, фиксирующую вставную челюсть, – до этого вставные зубы крепились к обломкам собственных зубов пациента. Для использования такой пластинки необходимо было удалить корни зубов. Нестерпимая боль, сопровождающая процедуру удаления, пугала потенциальных клиентов, и изобретение Мортона и Уэллса не пользовалось популярностью. Ситуацию мог спасти только хороший обезболивающий препарат. Выбор пал на закись азота («веселящий газ»). Бизнесмены решили публично продемонстрировать свое мастерство, заодно и обезболивающее действие закиси азота. Рекламная кампания должна была сколотить неплохую клиентскую базу.

То ли концентрация газа была недостаточна, то ли попался на редкость устойчивый к анестезии пациент, но на демонстрации больной вопил так, что все платежеспособные клиенты пулей вылетели из зала. Но дельца неудача не остановила. Мортон начал поиски другого анестетика и… нашел. Им оказался эфир, который врач предварительно испытал на животных, а потом – на себе. Мортон ликовал. Эфир давал полную нечувствительность и погружал в глубокий сон. Он называл эфир летеоном, в честь реки Леты, воды которой, согласно античной мифологии, помогали умершим забыть об их земной жизни.

Уильям Мортон

После двух недель экспериментов Мортон обратился к своему знакомому доктору Джону Уоррену, старшему хирургу Массачусетского университета в Бостоне, с предложением провести публичную операцию и продемонстрировать свойства эфира. В этот раз Мортон решил не мелочиться и провести под наркозом полноценную операцию. Уоррен ответил согласием.

Шестнадцатого октября 1846 года операционная Массачусетской больницы общего профиля была забита под завязку: расползлись слухи, что пациент во время операции не почувствует боли – неслыханно! Мортон опаздывал, тогда Уоррен решил начать без него. Он кивнул своим ассистентам, чтобы держали пациента, а сам повернулся к столику с инструментами. В этот момент в зал вбежал запыхавшийся Мортон, державший в руках собственноручно сконструированный аппарат для подачи эфира. Уоррен отошел от стола. «Ваш пациент готов!» – с насмешкой в голосе произнес хирург. Мортон приступил к работе и с помощью аппарата принялся подавать эфир в дыхательные пути больного. А когда тот уснул, парировал: «Ваш пациент готов, доктор Уоррен!» Под десятками изумленных взглядов хирург провел операцию по удалению опухоли, в то время как неподвижный пациент не издал ни единого звука. Повернувшись к ошеломленной публике, Джон Уоррен произнес знаменитую фразу: «Джентльмены, это не обман». Хирургия вступила в новую эру развития.

Когда новости из Бостона достигли берегов Туманного Альбиона, врач Фрэнсис Бутт, заинтригованный новым опытом безболезненных операций, уговорил дантиста Джеймса Робинсона использовать эфир в своей практике. Эксперимент оказался удачным. Тогда Бутт направился прямиком к Роберту Листону, на тот момент уже авторитетному хирургу. Кому, как не «самому быстрому ножу Вест-Энда», предлагать совершить революцию в хирургии?

Листон к эфиру отнесся скептически. Но, не желая упускать возможности устроить очередное шоу на публичной операции, согласился повторить опыт американских коллег. Пациентом стал 36-летний дворник Фредерик Черчилль, страдающий от хронического остеомиелита[82] большеберцовой кости: «Тремя годами ранее он пережил первую операцию, во время которой поврежденную область вскрыли и удалили „несколько слоистых тел неправильной формы“, размерами от горошины до крупного боба. Но спустя некоторое время Черчилль снова оказался на больничной койке. Листон вскрыл пораженную область и установил в колене зонд, убедился в целостности кости, промыл и перевязал рану, прописав пациенту полный покой» [43].

За следующие несколько дней состояние дворника ухудшилось: поднялась температура, появилась острая боль в пораженной конечности. Хирург принял решение ампутировать ногу. Черчилля доставили в анатомический театр на носилках. Ему предложили надеть на лицо маску, соединенную трубками с устройством, напоминающим арабский кальян. Сделав несколько вздохов, пациент погрузился в сон. Два крепких ассистента (их Листон пригласил на случай, если эфир окажется неэффективным) накрыли его лицо тряпкой, пропитанной эфиром, чтобы Черчилль не проснулся раньше времени. Листон достал из футляра длинный скальпель, на котором виднелись зарубки, так он помечал, сколько раз использовал инструмент. Примерно шесть взмахов ножом, и отделившаяся конечность упала в руки ассистента. Кстати, скальпель, который разработал Листон для своих операций, или нож Листона, впоследствии стал излюбленным орудием убийства Джека-потрошителя, известного лондонского маньяка-убийцы.

Но вернемся в операционную, в которой царила непривычная тишина. Пациент не кричал и не вырывался, даже не стонал в течение всей операции. А проснувшись, сразу спросил, скоро ли начнется операция. Ответом послужил вид перемотанной культи. Зрителей обуял необыкновенный восторг.

Издание London People’s Journal писало: «О, услада для всех чувствительных сердец… новость об этом достойном открытии, о могучей силе, которая сокроет от глаз, сотрет из памяти ужасы операции… МЫ ПОБЕДИЛИ БОЛЬ!» [43] Есть в этом и ирония, и мудрость жизни: самый быстрый хирург в истории принял участие в борьбе со спешкой в проведении операций.

Обезболивание в родах первым применил шотландский профессор акушерства и гинекологии, хирург Джеймс Янг Симпсон (1811–1870). Его называли одним из самых талантливых и изобретательных акушеров современности. Будучи сыном обыкновенного пекаря, Джеймс Симпсон с детства отличался любознательностью, в четыре года уже учился в сельской школе. Его мать умерла, едва Джеймсу исполнилось девять. Ценою собственных лишений отец решил дать образование самому способному из своих сыновей. И не прогадал. Симпсон стал профессором акушерства в Эдинбургском университете в 28 лет. Это было невероятное достижение, ведь кафедра вела свою историю аж с 1726 года и считалась одной из почетнейших школ повивального искусства в Англии.

Правда, чтобы встать у руля, Джеймсу пришлось жениться на своей кузине. Таково было непреложное правило: только семейный человек мог занять должность. Обладая исключительной наблюдательностью и природной харизмой, Джеймс Симпсон очень быстро завоевал уважение подчиненных и любовь пациентов в Эдинбурге. Он усовершенствовал акушерские щипцы – «щипцы Симпсона» пользовались широкой популярностью в роддомах Лондона. В списке его изобретений маточный зонд, краниокласт, предназначенный для плодоразрушающих операций, и «всасывающий экстрактор», прообраз современного вакуумного экстрактора[83]. Считается, что Симпсон предсказывал научные открытия. Например, изобретение рентгеновских лучей и иных методов визуализации в медицине. Симпсон писал: «Возможно, концентрируя электрические и другие лучи, мы сможем отражать многие части тела, если не все тело, обеспечив достаточную прозрачность для опытного глаза врача и хирурга» [47].

Симпсон предвидел возможности, которые могло дать обезболивание во время сложных акушерских и гинекологических манипуляций. Но наблюдал у эфира множество побочных эффектов: тошноту, рвоту, выраженную головную боль – и попробовал заменить его.

Акушер экспериментировал с бензином, ацетоном, йодоформом и другими веществами, пока наконец не добрался до хлороформа.

Впервые хлороформ был открыт в 1831 году американским врачом Сэмюэлем Гатри и применялся медиками в качестве антиспастического средства, вводимого внутривенно. Вместе с ассистентами Симпсон провел эксперимент по вдыханию хлороформа. Практически сразу они без чувств рухнули на пол – и быстро убедились в его эффективности.

Двадцать первого ноября 1847 года Симпсон опубликовал статью: «О новом анестетике, более эффективном, чем серный эфир». Но ученый ошибся в своем высказывании о том, что ранее никто из врачей не применял хлороформ с целью обезболивания. До Симпсона это химическое соединение было использовано в Страсбурге и в Лондоне, но сами случаи не были опубликованы. А потому Симпсон считается автором хлороформного наркоза.

Как первопроходцу Джеймсу Симпсону пришлось столкнуться с категорическим неприятием своего изобретения. Грозным противником выступало духовенство, убежденное, что все благочестивые христиане должны воспринимать боль в родах как божий промысел: «Хлороформ есть сатанинский соблазн, приманка, коей Сатана стремится прельстить женщину, убедить в том, что это благословение; но со временем эта приманка сделает общество черствым и безразличным и лишит Бога возможности слышать вопли о помощи, исходящие из сокровенной глубины души» [44].

В свою очередь, Симпсон опубликовал статью «Ответ на религиозные возражения против использования анестезии в акушерстве и хирургии», где не забыл упомянуть предание о Сотворении Богом Адама: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию». Так сказать, подобное подобным. Симпсон отмечал в своем докладе полную безопасность хлороформа, однако его опыт на тот момент составлял всего лишь шесть случаев обезболивания родов. Противники хлороформного наркоза в родах нашлись и среди коллег Симпсона. Самым яростным оппонентом был, пожалуй, доктор Чарльз Делусена Мейгс из Медицинского колледжа Джефферсона в Филадельфии. Мейгс называл боль в родах «физиологической», «природной». Безболезненный родовой процесс, по мнению ученого, нарушал естественный ход вещей. «Родовая боль является желанным, благотворным и сохраняющим проявлением жизненной силы», – настаивал Мейгс [44]. Симпсону приходилось отстаивать свой метод в длительной переписке, причем со временем послания принимали все более язвительный характер.

Это не убавило пыла Симпсона в желании экспериментировать с хлороформным наркозом. Уже через два года его опыт исчислялся 40 тысячами случаев успешного применения хлороформа в родах. Что касается методики, доктор просто сворачивал носовой платок в форме воронки, в которую заливал пол чайной ложки хлороформа и прикладывал к носу и рту роженицы. Интересно, что одни роды, во время которых был применен наркоз, Симпсон принял у жены своего коллеги, Джейн Картерс. Женщина благополучно разрешилась здоровой девочкой, которую назвали Анестезия. Постепенно пугающее новшество стало обыденностью благодаря усилиям эдинбургского доктора. За заслуги перед обществом и неоценимый научный вклад Джеймс Симпсон был посвящен в рыцари.

Забавно, что, узнав об этом, Вальтер Скотт, шотландский поэт и известный задира, в своем письме предложил ему взять в качестве герба изображение голенького младенца с подписью: «А в курсе ли твоя мать, что ты уже появился на свет?» – намекая, что в хлороформном забытьи женщины сами не замечали, как роды уже заканчивались [44]. Когда Джеймс Симпсон скончался, в Эдинбурге были закрыты все магазины, продавцы хотели поучаствовать в похоронной процессии, желая проводить в последний путь выдающегося врача.

В то время, когда Симпсон отстаивал интересы рожениц, британский трон занимала королева Виктория. Это имя еще не раз встретится вам на страницах книги, что вполне объяснимо: популярность британской королевской семьи не спадает и в нынешнее время, а в те века Виктория была законодательницей моды и блюстителем нравов всего европейского высшего света. Неслучайно ее именем названа целая эпоха в английской истории. По слухам, именно за королевой Викторией оказалось последнее слово в жестком противостоянии науки и религии.

Еще до смерти короля Вильгельма, своего дяди, Виктория готовилась стать королевой. Юная принцесса находилась под неусыпным контролем своей матери Виктории-старшей. Последняя даже занимала ее спальню, чтобы следить за девочкой ночью. Режим дня будущей королевы был расписан с утра до ночи. Она много времени проводила за книгами, изучала несколько иностранных языков. Ей не разрешалось посещать приемы и балы, родительница считала светские мероприятия развратными. Не допускалось разговаривать с незнакомыми людьми, проявлять эмоции на публике. В любое время года, невзирая на погоду, Виктория путешествовала по стране, трясясь в неудобной карете, часто подхватывая пневмонию или бронхит. Мать мало беспокоили мучения девушки, она твердо решила, что после смерти бездетного Вильгельма IV трон должна занять ее дочь.

Когда все случилось ровно так, как она и предвидела, первым поручением молодой королевы было вынести из спальни кровать, на которой почивала матушка, – так ей надоел круглосуточный контроль. А потому, унаследовав в 1837 году престол, замуж Виктория не спешила, она мечтала в полной мере насладиться долгожданной свободой, свалившейся на нее вместе с короной. Но не смогла устоять перед обаянием своего кузена Альберта Саксен-Кобург-Готского и влюбилась. Впрочем, при первой встрече Альберт не произвел на девушку никакого впечатления. Они познакомились еще до того, как она стала королевой. Тогда Виктории минуло лишь 17 лет и в письмах к своему дядюшке, королю Бельгии, страстно желавшему свести своих племянницу и племянника, она писала, что идея замужества ей противна.

Ситуацию изменила вторая встреча. Альберт вместе со своим братом Эрнстом прибыл погостить в Виндзорский замок. Все юношеские предубеждения рухнули, как карточный домик, когда на пороге зала замаячила широкоплечая подтянутая фигура Альберта. Тогда Виктория, очарованная, сама сделала ему предложение.

В счастливом браке родилось девять детей. До их рождения молодожены, чтобы побыть наедине, сбегали от королевской свиты в недоступный и закрытый замок в Шотландии. Там по вечерам они удили рыбу, а когда всходила луна, любовались ее бледным светом. Однако со временем отношения дали трещину. Поведение Виктории менялось от родов к родам. Она становилась эмоциональной, не контролировала проявления своих чувств, подозревала мужа в изменах, упрекала в равнодушии к ней и детям. Но все же были в их семье и по-настоящему счастливые минуты. Виктория баловала детей, дарила им то, чего сама была лишена в детстве: игры в прятки, совместное чтением, воскресные пикники. Когда на подходе был восьмой сын Леонид, состояние ее величества заметно ухудшилось. Она все чаще ссорилась с мужем и не желала видеть старших детей. Альберт предполагал, что причиной болезни жены может быть нестерпимая боль, которая предстоит ей во время родов. Он считал себя виновником происходящего, каялся перед женой и обещал найти спасение.

Тогда-то король узнал о том, что в Лондоне по адресу Фрит-стрит, 54, практикует доктор, называвший себя первым анестезиологом в Англии. Слишком амбициозно, особенно учитывая заслуги его предшественника Джеймса Симпсона. Как и Симпсон, Джон Сноу (1813–1857) принадлежал к рабочему классу, получил степень бакалавра медицины в Лондонском университете. Вел не вполне светский образ жизни и для профессии врача был не слишком словоохотлив. Однако его отличала чрезвычайная наблюдательность и работоспособность. Сноу сразу же оценил перспективу анестезии в медицине.

Устроив в своем доме настоящий питомник из лягушек, мышей, птиц, он исследовал различные дозы эфира, а затем и хлороформа. Сноу часами мог изучать свойства газовых испарений и, как Симпсон, не гнушался опытами на самом себе.

Нередко он засыпал среди своих подопытных, так что мимо проходящий наблюдатель, заглянув в окно, мог подумать, что видит дом беспробудного пьяницы.

Но, в отличие от Симпсона, Сноу не применял хлороформный наркоз в первом периоде родов, считая, что анестезия может замедлить раскрытие шейки матки. Он никогда не вводил роженицу в состояние полного сна. Использовал не смоченный носовой платок, а спроектировал собственный испаритель: хлороформ подавался в дыхательные пути женщины в газообразном состоянии. Прибор для подачи газа представлял собой трубку и металлическую спираль, которую помещали в бак с горячей водой. Тепло переходило на металлическую часть устройства, и по трубке газ поступал к пациенту. Когда Джона Сноу пригласили во дворец, он не слишком обрадовался. Принять роды у самой королевы – слишком ответственное поручение. Но, к счастью, роды прошли благополучно, и восьмой член королевской семьи появился на свет.

Принято считать, что это обстоятельство полностью обезоружило скептиков. Раз сама королева, глава англиканской церкви, решилась рожать без боли, то и всем остальным позволено. Хлороформный наркоз стал носить название «наркоз по-королевски». Однако стоит полагать, что подобные убеждения всего лишь миф. Роль королевы Виктории в популяризации наркоза была приукрашена историками столетием позже. Скорее, накопленный опыт Сноу, его дотошные эксперименты с дозировкой препарата позволили ему ответить на те вопросы общественности, на которые в свое время не смог ответить Симпсон. К слову, пытливость доктора и стала причиной трагического финала. Сноу скончался в возрасте 45 лет, после удара, парализовавшего половину тела. На вскрытии было обнаружено значительное размягчение полушарий головного мозга, желудочное кровотечение, сморщенные почки. Причина – хроническое отравление хлороформом, действие которого Сноу не раз испытывал на себе.

К концу XIX века появились новые факторы, поспособствовавшие смягчению общественных взглядов в отношении безболезненных родов. А именно движение суфражисток.

Суфражистки (в переводе с французского suffrage – «избирательное право») – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Также суфражистки выступали против дискриминации женщин в политической и экономической жизни. Движение сформировалось в конце XIX века. Его основательницей считается Эммелин Панкхерст. Сам термин «суфражистки» ввел журналист Чарльз Хендс, употребив его в статье об активистках в газете Daily Mail. Слово, употребленное репортером с уничижительным оттенком, не только не обидело, а напротив, понравилось женщинам, и они взяли его в оборот. Эммелин Панкхерст – кстати, при поддержке своего мужа – в 1889 году организовала Лигу за избирательные права женщин, которая затем дала начало Женскому социально-политическому союзу в 1903 году. Она же разработала специальные опознавательные знаки суфражизма: триколор из фиолетового (преданность), белого (невинность) и зеленого (надежда) цветов. Женские магазины заполонили шляпки, зонтики, пояса и даже мыло с эмблемой движения.

За десятилетия парламент не принял ни одного проекта, разработанного Союзом женщин. После чего суфражистки решили действовать более решительно: выходить на митинги, где зачастую дрались с полицейскими, били окна, совершали поджоги и взрывы, объявляли голодовки в тюрьмах и устраивали показательные сцены, иногда с трагичным концом. Так, в 1913 году активистка Эмили Дэвинсон во время скачек в Эпсоме перебралась через барьеры и бросилась под ноги королевской лошади. Женщина скончалась от полученных травм, пожертвовав собой ради привлечения внимания к проблемам неравноправия женщин.

Суфражистки считали, что одним из основных из прав является право женщины самой распоряжаться своим здоровьем. А частые травматичные роды этому точно не соответствовали. К тому же больные женщины никогда не добьются для себя избирательного права, полагали суфражистки. Поэтому в их кампанию входили требования по улучшению акушерской помощи и право на обезболивание в родах.

Восьмого июня 1900 года швейцарский акушер-гинеколог Оскар Крайс (1872–1958) доложил об успешном обезболивании родов кокаином. Доктор вводил препарат в спинномозговое пространство, что само по себе было новым словом в анестезиологии.

Но Крайс отметил, что недостатком этого метода является уменьшение силы потуг при родоразрешении. Далее от кокаина отказались ввиду опасности интоксикации. В 1904 году синтезировали новокаин, улучшивший качество анестезии. Но, как известно, нет предела совершенству. Первая половина XX века стала расцветом регионарной (местной) анестезии: были разработаны цервикальная (инъекция препарата в шейку матки), пудендальная (в стенку влагалища, в промежность), паравертебральная (в область позвоночника) и другие блокады.

В 30-х годах акушерство вернулось к философии естественных родов. Связано это с изменениями акушерских взглядов. Было признано, что в родильном зале находятся два пациента, о чьем состоянии стоит задумываться в первую очередь, – мать и ребенок.

Если до этого момента интересы новорожденного не брались в расчет, то теперь медики задумались о возможном неблагоприятном воздействии анестетика на малыша. Физиологи рассуждали о связи мать – ребенок и том, что боль, возможно, способствует ее укреплению. Историки подбрасывали дров в костер описанием безболезненных родов у женщин первобытных племен и склоняли акушеров к необходимости «разбудить» в женщине эту генетическую способность. Так зародилось учение о психопрофилактической подготовке к родам.

Во второй половине XIX века путешественники, совершая экспедиции по Северной Америке, отметили факт легкого протекания беременности и родов у индейских племен, проживающих на территории Перу. Удивительно, но представительницы коренных народов, всю беременность проводившие верхом, не страдали от недомоганий, свойственных европейским дамам, а роды зачастую приходились на самый разгар охоты, после чего женщина подвязывала ребенка к своей груди и возвращалась обратно в седло.

В племенах, постоянно воевавших между собой, появление нового воина воспринималось с бурной радостью. Беременная женщина становилась объектом всеобщего внимания и заботы. За ней закреплялся новый социальный статус, а рождение ребенка праздновалось в течение нескольких дней. Все это положительно влияло на психоэмоциональный настрой беременной и подкрепляло ее уверенность в благополучном завершении родов.

Психопрофилактическая подготовка включает в себя комплекс психических, физических, социальных мер, направленных на формирование у женщины положительного отношения к родам и устранению страха перед ними. Метод был предложен французским неврологом и акушером Фернаном Ламазом (1891–1957). В основу метода легли идеи английского доктора Грентли Дик-Рида, автора книги «Роды без страха», где он пропагандировал концепцию естественного деторождения. Также Ламаз был знаком с системой психопрофилактической подготовки к родам, выработанной советскими врачами Ильей Захаровичем Вельвовским и Константином Ивановичем Платоновым.

Метод Ламаза основан на регулярных дородовых тренировках: заниматься необходимо каждый день в течение шести недель перед родами. Основная цель – научиться расслабляться при помощи специального комплекса упражнений и дыхания.

Ламаз утверждал, что формирование позитивного настроя перед предстоящими родами и присутствие партнера помогут снизить боль и избежать медикаментозной анестезии. Метод включает в себя обучение релаксации, дыхательным техникам, элементам самогипноза, умению управлять своим телом. Присутствие партнера уменьшает тревожность от нахождения в чуждой больничной обстановке.

Книга Ламаза «Безболезненные роды» стала настольной для миллионов семейных пар. Тысячи женщин с ее помощью формировали сознательное отношение к физиологическим изменениям своего тела во время беременности и к предстоящим родам.

Значение психопрофилактической предродовой подготовки играет существенную роль в снижении акушерского травматизма и риска перинатальных осложнений. Техника Ламаза актуальна по сей день и часто используется для дородовой подготовки женщин.

Вирджиния Апгар (1909–1974)

Вирджиния Апгар родилась в 7 июня 1909 года в местечке Уэстфилд, штат Нью-Джерси. Она была младшей из трех детей Хелен Кларк и Чарльза Эмори Апгара. В семье поощрялся живой интерес к науке и исследованиям. Родители привлекали детей ко всем своим занятиям. Отец[84] соорудил в подвале дома что-то вроде небольшой научной лаборатории, установил телескоп и радио, но, кроме того, организовал семейный оркестр. Именно поэтому Вирджиния с детства играла на скрипке. Заслуги в музыкальной сфере позволили девушке поступить по стипендии в колледж. Когда средний брат скончался от туберкулеза, Вирджиния решила сменить смычок на скальпель и поступила в медицинскую школу при Колумбийском университете хирургии и терапии в Нью-Йорке. В истории университета это был всего лишь 12-й набор женщин-студенток. Помимо нее, врачебному делу обучались еще 3 женщины и 70 мужчин.

В 1929 году в стране грянул мировой экономический кризис, именуемый Великой депрессией. Денег на обучение катастрофически не хватало, но все же Вирджиния смогла окончить университет. Девушке приходилось постоянно занимать деньги у знакомых, к концу курса долг перевалил за четыре тысячи долларов. Нужно было срочно искать работу, а рынок не пестрил вакансиями. Желая заниматься хирургией, Вирджиния подала документы в интернатуру при Колумбийском пресвитерианском госпитале в Нью-Йорке. Здесь она познакомилась с профессором Аланом Уипплом, который в будущем определил ее судьбу. Несмотря на успехи в специальности, Уиппл, имея для этого свои причины, убеждал Вирджинию оставить хирургию. Во-первых, он был знаком с судьбами женщин-хирургов и предвидел риски: стать хирургом и иметь обширную практику было сложно даже для мужчины, а для незамужней женщины из небогатой семьи и подавно. Кроме того, нельзя было игнорировать и экономический кризис: хирургов в Нью-Йорке было в достатке, так что перспектива найти работу в этой сфере медицины не выглядела обнадеживающей.

Профессор Уиппл настойчиво просил Вирджинию обратить внимание на анестезиологию – новое развивающееся направление в медицине. Апгар послушалась научного руководителя и приступила к анестезиологической практике в 1936 году, прежде пройдя шестимесячный курс обучения в Мэдисоне под руководством ведущего на тот момент врача-анестезиолога Ральфа Уотерса. По воспоминаниям, среди студентов остро стоял «жилищный вопрос»: у женщин-врачей не было отдельного общежития. Проживание бок о бок с мужским полом оказалось не всем по плечу, а съем квартиры – не по карману, и некоторые женщины даже бросали учебу из-за этих обстоятельств.

Хорошо, что в их число не попала Вирджиния Апгар, иначе знаменитая шкала Апгар появилась бы намного позже или не появилась бы вовсе. Получив новую специальность, Апгар занялась организацией кафедры анестезиологии при Колумбийском университете. Огромные усилия, которые приложила Апгар, остались незамеченными – в 1949 году на должность заведующего был назначен мужчина.

Из-за этого ли или вследствие нехватки врачей Апгар решила сменить направление и занялась анестезиологией в акушерстве. Тогдашние пособия гласили, что ребенок является «частью матери» – если с ней все хорошо, то и роды пройдут благополучно. Никто не проводил изучения влияния обезболивающих препаратов на состояние новорожденного. Статус ребенка как отдельного пациента упрочился в сознании акушеров лишь в начале XX века. Требовались новые способы оценки состояний новорожденного.

Идея создания шкалы пришла в голову Вирджинии Апгар, когда она вместе со своими коллегами обсуждала планы на предстоящий день: «Один из студентов спросил у Апгар: как следует оценивать состояние младенца при рождении? Она набросала на листке основные параметры, которые необходимо определить у новорожденного, а сама поспешила в родильное отделение, чтобы применить на практике доступные и легко измеримые характеристики. Апгар оставила всего пять параметров в своем списке, по которым персонал мог бы объективно определять состояние новорожденного непосредственно в родильном зале (сердцебиение, дыхание, состояние рефлексов, мышечный тонус и окраску кожного покрова). Вскоре она установила, что критическим временем для оценки состояния новорожденного являются первые 60 секунд от момента рождения, когда младенец должен начать самостоятельно дышать, то есть первая минута жизни» [46].

Апгар стала собирать и систематизировать данные о младенцах, которых при рождении оценивали согласно ее шкале, пробуя проследить влияние разных типов анестезии.

Первичное исследование включало 1760 детей. Собранные данные были опубликованы в 1950 году, а сама шкала Апгар была обнародована тремя годами позже. Апгар предложила оценивать в 2 балла сердцебиение ребенка частотой в 100–140 ударов в минуту, При частоте ниже – в 1 балл; при отсутствии – 0 баллов. Также оценивалось дыхание: активное – 2 балла; редкое, нерегулярное – 1 балл; отсутствие – 0 баллов. Апгар внесла в шкалу мышечный тонус и окраску кожного покрова. Учитывала методика и реакцию малыша на отсасывание слизи из дыхательных путей: покашлял – 2 балла; состроил гримасу – 1 балл; отсутствие реакции – 0 баллов. Благодаря шкале врачи могли теперь предсказывать необходимость реанимационных мероприятий. Помощь, оказанная своевременно, позволила снизить уровень младенческой смертности. Вирджиния Апгар снова и снова убеждалась, что «после 10 месяцев[85] наблюдения за матерью необходимо хотя бы минуту уделить ребенку» [56].

Вирджиния Апгар доложила о своем изобретении на 27-м Ежегодном съезде анестезиологов. Результат превзошел ожидания. Шкала была признана точным, объективным и легким в обучении способом оценки состояния новорожденного. Однако Апгар не остановилась на достигнутом. Она продолжила со всей скрупулезностью собирать и анализировать данные. Вскоре анестезиолог доложила о 15 348 новорожденных, оцененных при помощи ее шкалы. Апгар предлагала оценивать состояние младенца лишь на первой минуте после рождения, но впоследствии медики пришли к выводу, основываясь на новых исследованиях, что стоит проводить осмотр ребенка повторно – на пятой минуте после рождения. Оценка приняла двойной вид – например, здоровые дети оцениваются в 8/9, 9/10 баллов по шкале Апгар.

В 1959 году Апгар была назначена директором фонда помощи больным детям March of Dimes. Новая должность поспособствовала расширению исследований – наблюдать за новорожденными стали в госпиталях по всей территории Соединенных Штатов. Вскоре к работе подключилась акушерская служба Канады и Финляндии. Методика Апгар приобрела мировую известность.

Педиатр Джосеф Баттерфилд отметил, что буквы в фамилии Вирджинии соответствуют первым буквам измеряемых параметров: А – appearance (внешность, цвет кожных покровов), P – pulse (пульс, частота сердцебиения), G – grimace (гримаса в ответ на раздражение), A – activity (активность движений, мышечный тонус), R – respiratory effort (дыхание). Он предложил использовать фамилию как мнемоническую формулу для лучшего запоминания шкалы. Так благодаря находчивости коллеги имя Апгар стало нарицательным.

Создание шкалы стало главным достижением в жизни Вирджинии Апгар. Баттерфилд писал, что каждый в мире ребенок оценивается «глазами Апгар». Она была избрана почетным членом Американской ассоциации акушеров-гинекологов, анестезиологов и педиатров. И хоть своих детей Вирджиния так и не завела, посвятив всю себя медицине, за ней по праву закрепилось звание «Мать всех детей» [55].

В свободное от работы время Вирджиния, или Джинни, как называли ее друзья, музицировала, коллекционировала марки и летала за штурвалом собственной авиетки[86]. Посетив все живописные места – от горных речек Шотландии до Кораллового рифа, – Апгар задерживалась в известных рыбных местах, так как сама была не прочь порыбачить. После смерти ее изображение появилось на серии марок «Великие американцы».

В сказках часто встречается такой персонаж, как мачеха, которой отводится роль злодейки. Распространенность сюжетов про беззащитных сирот, страдающих от самодурства неродных матерей, имеет свои причины. Одна из них – высокая смертность женщин в родах или от осложнений родов. Это подтверждает статистика. Даже в самые лучшие времена материнская смертность составляла не менее 10 %. Иными словами, из 100 рожениц умирало 10, и это считалось нормой. Максимальные же значения могли достигать 30–40 %.

Это заболевание (а точнее, группа различных инфекционных заболеваний), известное издревле, в XVII–XIX веках приобрело повальный характер. В промежутке между 1652 и 1862 годами насчитывается 200 эпидемий родильной горячки, возникновение которой приписывали погодным влияниям, космическому воздействию или дурному воздуху. В 1773 году эпидемия родильной горячки косила рожениц по всей Европе, а когда три года спустя пришла в Италию, в северном районе Ломбардия в течение года после родов не выжила ни одна женщина [44].

Родильная горячка начиналась спустя несколько часов или дней после родоразрешения. У женщин поднималась температура, болел живот, и их бил страшный озноб. В последующем развивалось то, что раньше носило название «заражение крови», – прекращалась лактация, нарастало общее недомогание, нарушалась сердечная деятельность, затуманивалось сознание. Поскольку родильная горячка не что иное, как инфекция, вызванная заражением раневой поверхности, остающейся в матке после рождения ребенка и последа, то послеродовые выделения, лохии, становились зловонными, с примесью гноя.

До середины XIX века врачи не умели распознавать такие состояния, как раневая инфекция или послеродовый сепсис. Считалось, что зараза передается по воздуху, распространяясь от нечистот, трупов. В больницах было принято держать окна закрытыми, чтобы защититься от болезнетворных паров, так называемых миазмов. Операционная и вовсе представляла собой тесную душную комнатушку, посередине которой высился грубо сколоченный деревянный стол. Инструменты хирурга не обрабатывались, а только вымачивались в тазу с водой, стоящем неподалеку. Врач не считал нужным мыть руки перед тем, как идти к пациентке, – зачастую шел на роды или на операцию сразу после того, как вскрыл труп в прозекторской.

В палатах влажная уборка проводилась раз в месяц, а до этого санитары просто подметали полы, поднимая огромные клубы пыли над плотными рядами больничных коек. Вне зависимости от патологии, будь то корь, бронхит или родильная горячка, роженицу переводили в изолятор. Однако врачи осматривали их и здоровых пациенток одновременно, студенты и вовсе курсировали от родильного зала до морга и изолятора, разнося инфекцию по всей больнице.

Альфред Вельпо (1795–1867), знаменитый французский хирург, с горечью констатировал: «Укол иглой уже открывает дорогу смерти» [53]. Женщины были осведомлены об ужасающей статистике и предпочитали рожать дома, в поезде, на улице. Попадая в роддом, прощались с родными, стеная и плача, как на похоронах. Общественностью даже рассматривался вопрос о полном упразднении роддомов как источника потенциальной опасности. Только одна причина удерживала местные власти от этого шага – бедность. Большинство женщин происходили из бедных слоев населения, и рожденные в роддоме дети находились под опекой государства. Если бы бесплатные родильные дома исчезли и негде было бы получить помощь, в отчаянии женщины стали прибегать к криминальным абортам или к убийству новорожденных детей. В таких обстоятельствах массовая смертность женщин была меньшим из зол.

Такое положение дел сохранялось вплоть до тех пор, пока на горизонте не показалась фигура Игнаца Земмельвейса. Родильное отделение Центральной Венской больницы, куда в 1846 году после окончания медицинского отделения Венского университета попал этот молодой акушер, состояло из двух клиник. В одной из них под руководством профессора Иоганна Клейна велась научная работа, рожениц осматривали студенты-мужчины. Во второй клинике, которую возглавлял профессор Франц Ксавье Барч, работали обученные акушерки.

Земмельвейс был полон энтузиазма отточить свои акушерские навыки и с рвением принялся за работу. В его обязанности старшего ординатора входил прием новых пациенток, операции, обучение студентов, а также утренние и вечерние обходы. Помимо этого, он совершенствовал свои знания женской анатомии, препарируя трупы в анатомическом театре[87]. Жизнь ученого била ключом.

Единственным, что сильно огорчало Земмельвейса, были ужасающие цифры женской смертности. Все знали, что в отделении Клейна число смертей доходило до 58-168 на тысячу женщин, в то время как у Барча показатели были значительно ниже – не более 33 рожениц на тысячу [43]. Разумеется, за первым закрепилась дурная слава. Женщины шли в отделение Клейна как на плаху.

Выдвигались невероятные предположения относительно причин такой ситуации. Например, считалось, что всему виною стыдливость пациенток первой клиники. Якобы осмотр студентами вгонял женщин в неописуемое потрясение, что, вероятно, приводило к росту заболеваемости женщин. Во втором отделении с этим было проще, ведь там работали одни женщины-акушерки.

Страх вызывало и еще кое-что. Больничная часовня располагалась таким образом, что, отправляясь в первое отделение на причастие, священник проходил все пять отделений больницы. Перед преподобным бежал служка и звонил в колокольчик, оповещая о том, что святой отец идет причащать страждущих. Все знали: где-то в больнице в муках умирает еще одна женщина. Пациентки цепенели от ужаса, ожидая своего часа. Земмельвейс не верил в подобные небылицы. Как и в то, что горячку вызывает вредное воздействие из космоса или атмосферы. Но все-таки убедил священников ходить без «музыкального» сопровождения. Смертность, правда, не снизилась. Но вскоре произошел трагический случай, который привел акушера к нужным выводам.

В марте 1847 года скончался лучший друг Земмельвейса, патологоанатом и профессор судебной медицины Якоб Коллечка. Он порезался скальпелем во время вскрытия женщины, погибшей от родильной горячки. Это обстоятельство заставило Земмельвейса тщательно изучить протокол вскрытия и историю болезни друга. Плеврит, перикардит, перитонит, воспаление мозговых оболочек – та же картина, что и у женщин, скончавшихся от сепсиса. И тут Земмельвейса осенило: трупные частицы проникли через порез! Возможно, к роженицам первой клиники трупные частицы попадали в раны матки и влагалища с рук студентов, до этого проводивших вскрытия. Повитухи-то с трупами не контактировали. Выходит, сами врачи и студенты являются источником смертельной болезни.

Стоить отметить, что открытие Земмельвейса строилось исключительно на наблюдениях и было эмпирическим[88]. Спустя десятилетие выдающийся французский микробиолог Луи Пастер (1822–1895) докажет, что в основе процессов брожения лежит деятельность микроорганизмов. Следующим шагом станет открытие патогенных бактерий и их способность вызывать инфекционные заболевания. Опираясь на работы Пастера, английский врач и ученый Джозеф Листер (1827–1912) разработает принципы хирургической антисептики, что позволит предупреждать инфицирование ран.

Но это будет потом, а пока… Земмельвейс ринулся в бой с невидимым врагом. Верным союзником доктора стал раствор хлорной извести. Хотя выбор был невелик. Существовало всего два дезинфицирующих раствора: один на основе хлорки, другой на основе карболовой кислоты.

Земмельвейс выбрал хлорную воду, потому как средство хорошо устраняло трупный запах, а значит, уничтожало трупные частицы на руках врача. Занимательно, что в будущем Листер предпочтет хлорной извести карболку. Помимо этого, Земмельвейс запретил студентам и докторам посещать морг за два дня до проведения операций и обследования рожениц, что было весьма смелым решением, поскольку в те времена ценность хирурга определялась количеством часов, проведенных им в прозекторской. Трупный запах, исходивший от одежды и рук врача, свидетельствовал о его прилежности и обширных анатомических познаниях.

Земмельвейс предвидел, какой резонанс может вызвать его концепция. Поэтому он начал с деликатных писем в ведущие медицинские клиники Европы. В письмах он приводил статистику за несколько лет, иллюстрирующую, что с утверждением патологической анатомии обязательной дисциплиной и введением регулярных вскрытий смертность от родильной горячки увеличилась в два раза. Но его обращения игнорировались. Земмельвейс не бросил своих попыток, однако тон его посланий становился все более резким. Акушер грозился привлечь внимание общественности и призвать к ответу врачей, не желающих отказываться от прежних правил.

Тем временем новый распорядок в Центральной Венской больнице принес свои плоды. Спустя пару месяцев показатели смертности между первым и вторым отделением сравнялись, совсем скоро смертность снизилась до рекордно низкого уровня. Дурная слава, преследовавшая врачей отделения Клейна, канула в небытие.

Поступление в первое отделение пациентки с раком матки вызвало очередную волну смертности в ноябре 1847 года. Женщину разместили на койке, с которой начинался ежедневный осмотр. Поскольку врачи мыли руки хлорной водой только перед началом обхода, а между осмотрами пациенток мыли руки – просто с мылом, 11 из 12 лежавших с ней в палате женщин умерли от родильной горячки. Этот случай позволил Земмельвейсу прийти к выводу, что родильную горячку может вызывать не только трупный яд, но и яды разлагающихся тканей живого человека. Тогда он приказал обрабатывать хлором руки и инструменты после каждого осмотра. Очередной всплеск заболеваемости среди рожениц, лежавших в одной палате с пациенткой с гангреной колена, привел Земмельвейса к мысли, что болезнетворные частицы могут переноситься по воздуху. Тогда обязательными стали проветривания и смена постельного белья [60].

Понемногу, методом проб и ошибок, Земмельвейс нарабатывал свод спасительных правил. По сути, он предвосхитил принципы общей антисептики Листера, не имея при этом под рукой открытий Луи Пастера. Надо отдать должное смелости и упорству ученого: несмотря на неприятие общественности, Земмельвейс продолжал сражаться за то, во что верил. Через пять лет после обнародования своей концепции Листер купался в лучах славы, а Земмельвейс за не менее ценные идеи был изгнан из стен родной Центральной Венской больницы – это невольно наталкивает на мысль, что каждому открытию свое время. Так или иначе, деятельность Земмельвейса стала пусковым механизмом и подготовила почву для появления на медицинской арене Луи Пастера и Джозефа Листера.

Руководство клиники запретило Земмельвейсу предать огласке статистику уменьшения смертности. Его контракт не был продлен, что фактически означало увольнение. Земмельвейсу пришлось вернуться на родину в Будапешт, где он занял место врача в больнице Святого Роха и открыл частную практику. Там он опубликовал несколько научных статей по родильной горячке, которые сложились в единый классический труд о причинах возникновения, сущности и предотвращении заболевания, вышедший в 1861 году.

Стоит отметить, что не все врачи оставались глухи к суждениям Земмельвейса. Густав Адольф Михаэлис (1798–1848), выдающийся немецкий ученый и акушер-гинеколог, прочитав про методику, стал стерилизовать руки перед осмотром рожениц и убедился, что смертность вправду снизилась. Осознав, что много лет его руки служили причиной смерти сотен женщин, доктор впал в депрессию и покончил жизнь самоубийством. Нашлись и плагиатчики. Один юный ассистент опубликовал работу Земмельвейса под своим именем, исказив основную мысль автора. Это творение получило награду Вюрцбургского медицинского университета [34]. Другие профессора, вводившие в своих клиниках порядок «по Земмельвейсу» и наблюдавшие снижение показателей смертности, лукавили и списывали улучшение на какое-либо свое нововведение, например улучшение больничной пищи или двукратное проветривание палат.

Земмельвейс не прекращал борьбу всю свою жизнь. Обращался то к одному, то к другому медицинскому сообществу с предложением провести у них семинар. Обещал взять на себя все расходы. Он был готов тратить время и деньги, лишь бы заставить научный мир прислушаться к своим доводам. Но все было тщетно. Врачи отказывались признавать себя виновными в смерти тысяч женщин. Ценность открытия была признана после смерти ученого лишь следующим поколением докторов.

Результатом многолетнего сопротивления стало психиатрическое заболевание. С возрастом характер Земмельвейса стал портиться, он так же продолжал рьяно отстаивать свои идеи. Но делал это с агрессией, мог броситься с кулаками на любого несогласного. Дошло до того, что, встретив на улице беременную, Земмельвейс кидался на нее с просьбами не рожать в роддоме, убеждая, что врачи убьют ее и ребенка. Наконец, друг Земмельвейса, дерматолог фон Гебра, решил помочь. Он пригласил Игнаца вместе с женой погостить в новом санатории Деблинг, который на самом деле оказался психиатрической лечебницей. Но Земмельвейсу не было суждено быть заточенным в доме для умалишенных. За пару дней до отъезда акушер проводил вскрытие трупа младенца и случайно порезал палец. На следующий день после того, как на него надели смирительную рубашку, Земмельвейс скончался от заражения крови. Болезнь, против которой он так отчаянно сражался, спасла его от долгих лет жалкого прозябания.

Спустя 20 лет после смерти Земмельвейс был признан национальным героем, его останки перезахоронили в Будапеште. На пожертвования врачей со всего мира акушеру установили памятник в полный рост: возле его ног сидит женщина, обнимающая своего новорожденного ребенка и взирающая на врача с благодарностью и признанием. Надпись на памятнике гласит: Retter der Mutter – «Спасителю матерей».

Памятник Игнацу Филиппу Земмельвейсу

Джозеф Листер (1827–1912)

Как уже было сказано, деятельность Земмельвейса стала фундаментом для формирования общих правил хирургической антисептики. Вплотную этим вопросом занялся Джозеф Листер. Листер, как и его предшественник, практически в одиночку пытался перевернуть медицину «с головы на ноги», и, в отличие от невезучего коллеги, у него это получилось.

Маленький Джозеф во всем стремился походить на своего отца. В большой семье набожных квакеров авторитет главы-патриарха был неоспорим. Исследовательский интерес, любовь к естественным наукам взрастил в нем именно отец. Листер-старший находил время для того, что страстно любил, – смотреть в микроскоп. В XIX веке его имел каждый уважающий себя джентльмен. Как правило, для забавы и статуса, но только не отец Джозефа. Он усовершенствовал оптическую систему микроскопа, разработал ахроматические линзы, убирающие блики. На первом этаже их дома находилась коллекция различных окаменелостей, собранная всеми членами семьи.

Детство в квакерской среде отличалось простотой. Театр, спорт, охота – все это было запрещено для детей Листеров по религиозным соображениям; наука являлась практически единственно доступным им развлечением. Также родители верили, что главное в выздоровлении – божественное провидение, поэтому не давали детям лекарств, если те заболевали. Хотя, учитывая тот факт, что большинство препаратов того времени содержали ртуть, стрихнин, опий, морфий и героин, возможно, это только пошло на пользу.

Когда сын заявил, что желает стать врачом, родители были шокированы. Ведь это так далеко от ценностей, которые они старались привить своим детям. Хирургия рассматривалась Листерами как непосредственное вторжение в творение Создателя – человеческий организм. К тому же профессия хирургов подразумевала бедность и даже риск для жизни. Смертность среди врачей-хирургов тогда была высока. Как и пациенты, зачастую они гибли от сепсиса из-за случайных порезов. Генри Джейкоб Бигелоу (1818–1890), профессор хирургии Гарвардского университета, на своих лекциях предупреждал будущих врачей об опасности «булавочных» порезов. За незначительным повреждением неизменно пряталась смерть. Погибших медиков восхваляли как героев, пострадавших за науку. Не такой участи желал для своего сына Листер-старший, но препятствовать сыну не стал.

Приехав из деревенских просторов в смердящий Лондон в 1844 году, Джозеф Листер как будто попал в иной мир. Лондонский университетский колледж имел три отделения: медицины, искусства и права. По настоянию отца Листер сначала отучился на факультете искусств, получив общее гуманитарное образование, и только потом приступил к медицине. Ростом 1 метр 78 сантиметров, в скромном костюме, сдержанный Джозеф Листер отличался от своих однокурсников. Он обладал бурлящей энергией и направил ее в учебное русло. Ему приходилось часто сталкиваться с невежеством и недальновидностью своих преподавателей, утверждавших, что микроскоп – инструмент в работе хирурга неважный и даже бесполезный.

Джозеф Листер дни и ночи проводил в прозекторской. Он препарировал, описывал, изучал. Когда из-за опухоли мозга умер его брат Джон, у Листера произошел перелом в сознании. Он осознал ограниченность собственных возможностей. Прооперировать головной мозг не смог бы даже самый лучший хирург его эпохи. Листер на год оставил учебу и отправился путешествовать по миру. Обретя новый опыт, он с прежним рвением взялся за науку. Окончив университет в 1852 году и получив звание бакалавра медицины, Листер какое-то время проработал в университетской больнице. Затем переехал в Эдинбург, где устроился в клинику Сайма. В 1854–1855 годах он публикует свои лекции по хирургии, посвященные в основном вопросам офтальмологии.

В 1858 году Листер занял должность помощника хирурга в Королевском лазарете в Эдинбурге. Основные пациенты – крестьяне, фермеры и рабочие. Основная патология – травмы на производстве или во время работы в поле. Одновременно с бурной хирургической практикой Листера ожидал неравный бой с госпитальной инфекцией – с большой четверкой (так называли сепсис, рожу, пиемию и абсцесс). Смертность от большой четверки, как и от родильной горячки, была ужасающей. Случалось и такое, что хирург с утра приходил в отделение, а все пациенты оказывались мертвыми.

Будучи на «ты» с микроскопом, хирург стал готовить препараты из гнойного отделяемого ран своих пациентов.

Параллельно Листер проводил эксперименты на лягушках: он обжигал их кипятком, наносил порезы, имитируя весь спектр ранений, который встречал у себя в отделении. Далее наблюдал, в каком случае рана окажется воспалена, в каком – появится нагноение, как проходит заживление и при каких ранах лягушки умирают чаще. Как справедливо отмечает Линдси Фицхаррис в книге «Ужасная медицина», «он ошибочно предполагал, что существует два типа воспалений, однако такой новаторский подход помог лучше понять эффект, который воспалительный процесс оказывает на ткани» [43].

Взвалив на себя титаническую работу, Листер не докладывал о полученных результатах на научных собраниях. Он всегда считал, что сделал недостаточно, чтобы об этом заявлять; да к тому же при публичных выступлениях к нему из детства возвращалось пресловутое заикание. Новости из Франции от химика Луи Пастера вдохновили Листера, когда тот уже практически потерял надежду – что бы он ни делал, пациенты продолжали умирать. Антисептики тогда уже использовались хирургами, но они применялись уже при развитии нагноения, а то и вовсе только при возникновении сепсиса. Листер, основываясь на работах Пастера, предположил возможность использования антисептика еще в «чистой» ране – в целях профилактики.

Он испытал много антисептических растворов и остановился на карболовой кислоте. Карболовую кислоту, или фенол, использовали, чтобы нейтрализовать запах гниения (ведь все пастбища удобрялись жидкими экскрементами). Изначально раствор был настолько агрессивным, что кислота разъедала раневую поверхность. Тогда Листер изобрел карболовый спрей. Он был сконструирован для того, чтобы простерилизовать воздух вокруг пациента как во время операции, так и при перевязках.

Первые образцы были карманного формата, в отличие от последующих: «В одной из его более поздних форм – получившей название „ослиный механизм“ – большой медный распылитель был посажен на штатив около метра высотой. К распылителю крепилась длинная ручка, которую можно было использовать для направления спрея. Весь механизм весил 4,5 кг и представлял собой громоздкий инструмент, который перетаскивали с места на место помощники Листера: каждый из них по очереди работал за аппаратом в течение долгих часов в операционной. Один из бывших студентов Листера писал, что „…жители Эдинбурга привыкли видеть, как он проезжает по улицам, неловко деля карету с этим грозным оружием его личной войны“» [43].

В сентябре 1871 года Листеру пришлось апробировать свою новинку в покоях самой королевы Виктории. Она была серьезно больна: абсцесс в ее подмышке вырос до размера апельсина. Придворные умоляли королеву позвать хирурга. Когда боль стала невыносимой, Виктория согласилась. Карета Листера прибыла в замок Балморал – сердце обширного поместья британских монархов в высокогорных шотландских землях.

Листер вскрыл абсцесс, выпустил гной, обработав все предварительно карболовым спреем. Сняв повязку на следующий день, хирург ужаснулся – рана вновь наполнилась гноем. Мог возникнуть сепсис, который бы точно убил королеву. Тогда хирург снял резиновую трубку со своего распылителя, замочил ее на ночь в карболовой кислоте, а затем ввел в полость абсцесса, тем самым дренировав ее. Такое изобретение спасло королеве жизнь: на следующий день из раны выделялись только капельки крови. По воспоминаниям племянника, Листер радовался как ребенок. Неделю спустя хирург, довольный проведенной работой, покинул замок Балморал.

На следующем занятии он сообщил ученикам: «Джентльмены, я единственный в мире человек, который воткнул нож в королеву!» [43] В отличие от случая с обезболиванием в родах, в этот раз спасение королевы действительно придало изобретению Листера особый статус. Сам хирург стал широко известным и уважаемым врачом и смог обеспечить себе безбедную старость вопреки общепринятым правилам и опасениям отца. В 1880 году Листер был награжден медалью Лондонского королевского общества.

Джозеф Листер скончался в феврале 1912 года и был погребен в Вестминстерском аббатстве. Некролог от имени Британской королевской коллегии хирургов гласил: «Его спокойный характер, невозмутимый темперамент, непреклонная воля, безразличие к насмешкам, терпимость к враждебной критике – все это сделало его благороднейшим человеком. Плоды его труда останутся навечно. Человечество будет благословлять его всегда, и слава его будет бессмертна» [4].

Аборт, в переводе с латинского означающий «выкидыш», может быть как самопроизвольным, так и искусственным. Нам привычнее использовать этот термин в отношении специально прерванной нежелательной беременности. Испокон веков женщины прибегали к разным ухищрениям – опасным и варварским, – чтобы избавиться от плода. История абортов стара как мир [44].

Отношение к искусственному аборту во все века было различным и зависело от государственного строя, социально-экономических, культурных и демографических условий. И поскольку одним из значимых аспектов жизни была религия, аборт практически всегда воспринимался резко негативно. Даже в языческие времена считалось, что убиенных младенцев не ожидало ничего хорошего: они или превращались в чудищ, вид которых внушал животный страх, или становились вместилищем для злых духов.

В Древнем Риме и Греции единого мнения насчет прерывания беременности не существовало. Подходы разнились в зависимости от степени благосостояния цивилизации. В период упадка аборт не порицался. Платон призывал ограничивать количество детей в семьях, «дабы не уменьшать благосостояние общества». При этом Гиппократ был противником абортов и включил в свою знаменитую клятву фразу: «…я не вручу никакой женщине абортивного пессария». Аристотель же считал, что если появилась необходимость аборта, то провести его следует раньше, чем «…в нем появилась жизнь». Среди мыслителей также не было согласия относительно того, когда же этот момент происходил. Кто-то полагал, что плод не стоит считать человеком до появления первых шевелений (18–20-я неделя беременности).

Наряду с этим в римской культуре существовал обряд liberum tollere – отец поднимал с земли новорожденного ребенка, и только тогда малыш считался «принятым» в семью[89]. В Древнем Риме аборт не был запрещен. Он не считался преступлением, если производился с разрешения главы семьи. Но когда империя стала на тропу захватнической войны, а государству потребовались воины, аборт перешел в ряд нежелательных явлений. Известно высказывание Цицерона: «Женщина должна быть наказана за изгнание плода, так как она крадет у республики предназначенного для нее гражданина…» [49]

Тема абортов горячо обсуждалась в древнеримском обществе, о чем можно судить по «Любовным элегиям» поэта Овидия Назона (43 до н. э. – 17 н. э.). Творец категорично осуждал женщин, решившихся на детоубийство:

Несмотря на философский подход к проблеме, отношение к плоду было довольно небрежным. Согласно раскопкам, тела детей выбрасывались в выгребную яму. Известно, что в Риме действовало общество женщин, поклявшихся никогда не становиться матерями и «умерщвлять всякий плод до рождения». Соран Эфесский рекомендовал в качестве средства аборта сидячие ванны с корнями мальвы и алтеи, компрессы из бобовой муки и бычьей желчи, влагалищные шарики из винных ягод с содой. А при затянувшихся родах Соран советовал вводить во влагалище роженицы сначала тонкие, а затем более толстые губки – их действие подобно палочкам ламинарии[91], которые порой используются и современными врачами-акушерами.

Осознание ценности эмбриона и наделение его душой связаны с возникновением христианства. Духовенство, в отличие от античных философов, не дискутировало о моменте появления жизни, а осуждало аборт на любых сроках беременности, приравнивая его к убийству. Подобное отношение основывалось на том, что любая жизнь дарована Богом и отнять ее было бы грехом. К тому же аборт лишает благодати будущего крещения. Наказанием за аборт было отлучение от церкви и смертная казнь: «Собрание вестготских законов VII столетия содержит следующее постановление против вытравливания плода: „Кто даст беременной плодогонное питье, подлежит смертной казни; рабыня, которая достанет себе плодогонное средство, получает 200 ударов плетью; свободная женщина обращается в рабство“» [44]. В 866 году папа римский Стефан V приравнял изгнание плода к убийству взрослого человека, написав: «Тот, кто разрушит зародыша в утробе матери, является убийцей» [48].

Несмотря на все церковные запреты и страх смертной казни, аборты существовали на протяжении многих столетий.

История рахита неразрывно связана с мрачными городскими трущобами Лондона и появлением работных домов. В 1834 году в Англии был принят «Закон о бедных», целью которого являлось предотвращение пауперизации населения. Забота о бедных возлагалась теперь не на церковный приход, а на специальные учреждения – работные дома. Существуют данные, что такие заведения появились задолго до принятия закона, еще в предыдущем веке: «Часто работные дома XVII века имели форму „рассеянных мануфактур“, когда нищие трудились на дому под контролем местных купцов. Но позже в отдельных местностях Англии и Уэльса стали строить специальные здания, в которых хранились материальные запасы прихода и работали пауперы. Первые работные дома такого типа были основаны в Абингтоне в 1631 г. и Эксетере в 1652 г.» [48].

Пауперами (от англ. pauper – «нищий») называли «недостойных» бедняков, не имевших, по сути, никаких прав. До середины XX века они не могли голосовать на выборах и избираться в органы местного самоуправления. Хотя, находившись на самой низшей ступени социальной лестницы, они и не интересовались общественной и политической жизнью. Эпидемии, войны, неурожаи и бедность дополняла перенаселенность островного государства: в 1801 году там проживало 16,3 млн человек, а к 1831 году – 25 млн. Работные дома стали в один ряд с исправительными учреждениями, куда принудительно помещали людей, оказавшихся за чертой бедности. Предполагалось, что там бедняков отучали «лениться» и давали возможность приобрести специальность. Хотя в большинстве своем маргиналов просто прятали от глаз «приличных» граждан. В работные дома попадали те, кто не мог работать и прокормить семью по состоянию здоровья, одинокие старики, дети-сироты.

Вначале бедняков осматривал врач, затем им брили головы, дабы не плодить вшей, окатывали холодной струей воды и выдавали серую униформу. Матерям-одиночкам в знак позора вешали на грудь полоску из желтой ткани. Проживали бедняки в общих комнатах на 70–80 человек, мужчины отдельно от женщин и детей. Семьи оказывались разделенными, так, по мнению начальства, можно было предотвратить рождение детей. При этом больных не подвергали изоляции и держали вместе со здоровыми, что приводило к массовой заболеваемости туберкулезом, пневмониями и прочими инфекциями: «Десять детей спали в одной кровати, живой человек делил кровать с трупом, если возникала задержка с захоронением, а больные и немощные лежали в собственных экскрементах» [5].

За любую провинность следовало наказание, причем оно ограничивалось лишь фантазией руководства учреждения: не исключалось физическое насилие, лишение еды и воды, заключение в карцер. Изначально задумывавшиеся как благотворительные учреждения, работные дома лишали тысячи людей остатков самоуважения и гордости. Сломленные и искалеченные подопечные работных домов доживали свой век в нечеловеческих условиях, не пытаясь что-либо изменить. Ужасы работного дома полнее всего передал Чарльз Диккенс в знаменитом романе «Приключения Оливера Твиста». Главного героя чуть не отправили на виселицу из-за того, что тот посмел пожаловаться, что не наелся во время обеда. В работном доме содержался звезда немого кино Чарли Чаплин. Вместе с братом ему удалось покинуть заведение через несколько месяцев, в то время как их мать оставалась там еще продолжительное время. Спустя десятилетия Чаплину удалось вызволить ее оттуда.

Детям, росшим в работных домах, давали начальное образование, а затем мальчики поступали подмастерьями к ремесленникам, а девочки – ученицами к ткачихам и кружевницам.

Самые тяжелые формы рахита возникали именно в этих стенах. Дженнифер Уорт, акушерка, работавшая в Лондоне в 1950-х годах, в своей трилогии «Вызовите акушерку» писала о таких детях: «Так что дети росли калеками. Кости туловища деформировались, длинные кости ног подкашивались и сгибались под весом верхней части тела. В подростковом возрасте, когда рост прекращался, кости застывали в таком же положении. ‹…› Даже сегодня, в XXI веке, можно еще увидеть невысоких древних стариков, ковыляющих на своих вывернутых наружу ногах. Это немногие выжившие храбрецы, всю жизнь преодолевающие последствия бедности и лишений своего детства почти вековой давности» [42]. В старых учебниках сохранилось второе название рахита – «английская болезнь». К тому времени измерение костей таза беременной женщины в акушерстве стало рутинным мероприятием, каждый врач мог заподозрить возможные осложнения в родах. В подобных ситуациях беременность прерывали.

Как обстояли дела с абортами во Франции, можно судить по одному из писем декана медицинского факультета Парижского университета Ги Патена[92]. В послании он рассказывает об адюльтере некой мадемуазель де Герши и герцога де Витри и незаконной беременности. Желая поскорее избавиться от ребенка, зачатого во грехе, мадемуазель обратилась к повитухе, зарабатывающей на жизнь нелегальными абортами. Трагическим финалом стала смерть мадмуазель де Герши от заражения крови. При этом Патен сообщает, что по велению церкви Святого Евстахия тело умершей запретили хоронить на территории кладбища, а положили в негашеную известь, чтобы избавиться от него тайком, без свидетелей. Наказанием же повитухи стала виселица на Трагуарской площади в «доброй компании ей подобных» [44]. С 1851 по 1856 год во Франции 1143 человека осудили за плодоизгнание, причем среди них насчитывалось всего 148 врачей и акушеров. В Италии даже существовали дома по «вытравливанию» ребенка. Вывесками и опознавательным знаком таких заведений служили стеклянные ящики с заспиртованными эмбрионами.

Казнь за умышленное прерывание беременности была отменена в 1715 году Петром I в связи с общей тенденцией смягчения уголовного права того времени.

«Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года относило аборт к смертоубийству. Наказание предусматривало лишение сословных привилегий и ссылку в Сибирь или 4–5 лет тюремного заключения. Тем, кто выполнял аборт, грозило 4–6 лет каторжных работ. Если здоровью беременной был нанесен тяжкий вред, срок увеличивался от 6 до 8 лет; если аборт повлек за собой смерть – от 8 до 10 лет [17]. Наличие медицинского образования было отягчающим обстоятельством. Вместе с этим существовало огромное количество людей, превративших аборты в доходное занятие.

С течением времени в разных культурах сформировались также некоторые «предпочтения» к тому или иному абортивному средству. Например, во Франции популярностью пользовалась бузина, йодистые препараты. Не брезговали женщины и прикладывать пиявку к промежности, чтобы избавиться от бремени. В Германии основным средством прерывания беременности было алоэ, в Швеции – фосфор.

Аборт, выполняемый с помощью специальных приспособлений, известен с незапамятных времен. Еще древнеримские лекари разработали прообраз современных хирургических инструментов, но из-за высокого риска кровотечения использовали их нечасто. А в Древнем Египте существовал метод по прокалыванию плодных оболочек заостренными палочками. В распоряжении тогда, безусловно, не было эффективных анальгетиков – пациентки нередко умирали на операционном столе от болевого шока, кровотечения или становились жертвами послеоперационного сепсиса. Поэтому женщины охотнее шли к тем же бабкам-повитухам, знахаркам.

Одним из самых распространенных народных средств абортации была спорынья. Ядовитый грибок, поражающий рожь, раздражал мышечные волокна матки и вызывал их сокращение, что приводило к изгнанию плода. Однако препарат не обладал абсолютной эффективностью и вызывал выкидыш не во всех случаях. А вот побочные действия наблюдались практически всегда. При передозировке алкалоидами спорыньи возникает состояние под названием эрготизм. В Средние века употребление хлеба из зерна, пораженного спорыньей, привело к целой эпидемии эрготизма. Выделяют две формы отравления спорыньей: гангренозная и конвульсивная. Покровителем жертв эрготизма считался святой Антоний, ввиду этого гангренозная форма, затрагивающая в основном лицо и ротовую полость, зовется антоновым огнем. Из-за способности спорыньи вызывать мышечные сокращения иногда у женщин развивалась конвульсивная форма эрготизма, выражающаяся в непрерывных судорогах. Неестественные движения, сопровождающиеся галлюцинациями и бредом, были похожи на адскую пляску, за что болезнь получила название «ведьмина корча».

В качестве альтернативы использовали отвары из мяты, можжевельника, лаврового листа, гвоздики, пижмы, багульника. Если желаемый эффект не наступал, просто увеличивали дозу, что приводило к системным поражениям органов, галлюцинациям, бреду, сердечной недостаточности.

Клали на живот тяжести, горшки, били по животу кулаками, скалкой. Желая сбросить нежеланное бремя, женщины поднимали тяжести, прыгали с высоты, упирались животом в тупой конец кола, зарытого в землю. С целью «застудить кровь» ходили по снегу босиком; принимали внутрь толченое стекло, серу, янтарное мыло. Употребляли питье из пороха, селитры[93], керосина, фосфорных спичек, мышьяка, водки и даже ртути, что во многих случаях приводило к отравлениям и летальным исходам. В некоторых губерниях использовали спринцевание влагалища уксусной эссенцией. Некоторые знахарки также торговали секретными снадобьями собственного производства. Что содержал напиток? Неизвестно. «На вопрос, что они дают, бабы уклончиво отвечали: „А кто их ведает? Должно быть, порох какой-нибудь“» [36]. Стоит ли говорить, что отчаявшиеся девушки калечили собственное здоровье и страдали от этого всю последующую жизнь.

Женщины, дабы не забеременеть в отсутствие мужа, собирали свою мочу с менструальной кровью и пили как противозачаточное средство. Иногда кровь собирали в бутылку и зарывали в землю. Пока бутылка в земле, девушка «не забрюхатеет». Стоит вырыть и разбить бутылку, появятся дети. С целью не забеременеть ели с хлебом шерсть яловой[94] коровы или овцы, пили воду, которой мыли яйца, или брали в руки черную курицу и обходили с ней в полночь вокруг осиного кола. Популярностью пользовались горячие ванны – «выпаривание» плода кипятком. Столь экстремальные способы зачастую становились причиной трагедии.

Ужасные последствия, настигавшие женщин, вынужденных пойти на такой шаг, нашли описание и в художественной литературе. В «Тихом Доне» Михаила Шолохова аборт становится причиной смерти Натальи Мелиховой: «А вашу бабочку так разделали, что ей и жить не с чем… Матка изорвана, прямо-таки живого места нет. Как видно, железным крючком старуха орудовала» [54]. Врач-патологоанатом Андрей Ломачинский в своей книге «Криминальные аборты» рассказывает о методе, использовавшемся у советских женщин в военных городках. Тренажер-катапульта для отработки навыков у летчиков пользовался спросом как раз для этих целей. Резкий перепад в давлении просто-напросто «отрывает» зародыш от стенки матки, приводя к обширному маточному кровотечению.

Экзотический способ избавления от нежелательной беременности описывает Людмила Улицкая в «Казусе Кукоцкого»:

«– Мы ознакомились с вашим письмом, – монархически произнес партийный начальник. И звук голоса, и едва заметная брезгливость в лице давали понять, что дело проиграно. „Тем более нечего терять“, – подумал Павел Алексеевич и медленно расстегнул пряжки портфеля. Начальник замолк, сделав ледяную паузу. Павел Алексеевич вытащил слегка запотевшую прямоугольную банку, провел ладонью по переднему стеклу и поставил на стол. Начальник испуганно откинулся в кресле и, указав пухлым пальцем на препарат, спросил неприязненно:

–  Что это вы сюда притащили?

Это была иссеченная матка, самая мощная и сложно устроенная мышца женского организма. Разрезанная вдоль и раскрытая, цветом она напоминала сваренную буро-желтую кормовую свеклу, еще не успела обесцветиться в крепком формалине. Внутри матки находилась проросшая луковица. Чудовищная битва между плодом, опутанным плотными бесцветными нитями, и полупрозрачным хищным мешочком, напоминавшим скорее тело морского животного, чем обычную луковку, годную в суп или в винегрет, уже закончилась.

–  Прошу обратить внимание. Это беременная матка с проросшим луком. Луковица вводится в шейку матки, прорастает. Корневая система пронизывает плод, после чего извлекается вместе с плодом. В удачном случае, разумеется. Неудачные попадают ко мне на стол или прямо на Ваганьково… Вторых больше…

–  Вы шутите… – отшатнулся партийный деятель.

–  Я мог бы привести вам таких луковиц килограмм, – вежливо ответил Павел Алексеевич побледневшему деятелю. – Официальная статистика, и я не могу этого скрывать, совершенно не соответствует истине» [41].

С наступлением эры антисептики и внедрении правил Листера популярность приобретали хирургические методы. Выскабливание полости матки кюретками постепенно вытеснило все прочие методики, при этом выживаемость пациенток составляла 90 %, что, конечно, повлияло на решение о легализации процедуры.

В 1920 году было опубликовано постановление комиссариатов юстиции и здравоохранения «Об искусственном прерывании беременности». Аборт по социальным условиям был легализован. Советский Союз стал первым государством, в которой было возможно прерывание беременности «по желанию». Большевики отказались от порядков дореволюционной России, следствием чего стало расширение прав женщин. Традиционная роль жены и матери ушла на второй план – отныне женщины активно участвовали в общественной жизни. Частью этой жизни были сексуальная свобода и свобода от деторождения. Правда, половое воспитание ограничивалось парой страниц в учебнике биологии, а научная база для развития контрацепции была крайне мала. Эти обстоятельства превратили аборт в чрезвычайно популярную процедуру.

Правом на аборт «вне очереди» пользовались фабрично-заводские рабочие. Но работницы пользовались им неохотно, поскольку после операции полагалось провести несколько дней в стационаре, а на работу выдавалась справка, в которой в графе «причина» значилось «аборт». Не желая придавать обстоятельства личной жизни публичной огласке, женщины охотнее принимали ванну с кипятком, прыгали с табуретки, взлетали на катапульте или шли к «домашним специалистам». Не все поддерживали новые порядки, например, профессор Александр Петрович Губарев[95] в статье «Права младенца и научное акушерство» (1922) писал, что «женщина не имеет права распоряжаться по своему усмотрению судьбой находящегося в матке зародыша, будущего младенца». Гинеколог критиковал существующие взгляды биологов и акушеров на эмбрион как «на паразита, внедрившегося в тело женщины» [48].

Эра легальных абортов длилась недолго. С 1924 года стала функционировать специальная комиссия, которая давала «зеленый свет» только при наличии у женщины медицинских противопоказаний к беременности или в случае изнасилования. Еще через два года был запрещен аборт, если речь шла о первой беременности, а также если с предыдущего аборта прошло менее полугода.

В 1930 году аборт стал платной операцией, причем стоимость постоянно увеличивалась. Но все меры были тщетными – количество абортов не снижалось. Среднестатистическая жительница города переносила до шести абортов в год. В народе появилась шутка об аборте как о единственном способе контрацепции. Это вынудило правительство вернуться к прежним порядкам: в 1936 году вышло Постановление ЦИК и СНК СССР, запрещающее медицинские аборты. Смертную казнь за него не ввели, но женщинам, решившимся на аборт, и тем, кто его выполнял, грозил тюремный срок и исправительно-трудовые работы. Исключением оставались аборты по медицинским показаниям. Выход постановления сопровождался широкой агитационной кампанией в прессе: «Врачи-гинекологи, многодетные матери, партийно-профсоюзные активисты, ударницы труда, матери-одиночки и повторно вступившие в брак женщины – все в один голос осуждали прерывание беременности как операцию, ведущую к различным катастрофическим социальным и личным последствиям» [21]. Агитплакаты пестрили лозунгами вроде «Материнство не бремя, а радость!» и «Здоровая женщина должна быть матерью!».

В 1944 году было учреждено почетное звание «Мать-героиня», орден «Материнская слава» и «Медаль материнства». Но число прерванных беременностей только росло. В 1950 году цифра достигла угрожающего значения – более миллиона абортов в год. В большинстве своем они выполнялись подпольно.

После смерти Сталина в 1953 году отношение к абортам стало смягчаться, что по итогу вновь привело к их декриминализации в ноябре 1955 года. Аборт, выполненный вне лечебного учреждения, как прежде, мог привести к тюремному заключению. В начале 1980-х годов срок возможного прерывания беременности был увеличен с 12 до 24 недель. А вскоре и вовсе до 28 недель с учетом социальных показаний: инвалидность 1-2-й группы у мужа, смерть мужа во время беременности жены, тюремное заключение жены или мужа, беременность в результате изнасилования и прочее. В 1989 году медики активно осваивали практику вакуумной аспирации[96], известной в народе как мини-аборт. Стало возможным медикаментозное прерывание беременности.

На сегодняшний день в большинстве стран аборт легализован в случае угрозы физическому, психическому здоровью или жизни матери. В 26 странах прерывание беременности не разрешается ни при каких обстоятельствах, из развитых – Мальта, Сан-Марино; из развивающихся – Ирак, Египет, Ангола и прочие. Россия сохраняет одну самых либеральных позиций в этой области, как и другие посткоммунистические страны. Япония – единственная страна, в которой аборт является мероприятием в рамках планирования семьи.

В США аборт был легализован по решению Верховного Суда в 1973 году. Решение стало результатом громкого судебного дела. В сентябре 1969 года Норма Маккорви обнаружила, что беременна. В тот момент она находилась вдали от дома, на заработках. Вернувшись домой в Даллас, она заявила об изнасиловании, поскольку законы ее штата разрешали аборт только в этом случае. Факт изнасилования доказать не удалось. Отчаявшись, Маккорви обратилась к абортмахеру, но накануне процедуры его арестовали. В это время адвокаты Линда Коффи и Сара Веддингтон искали истца, от имени которого можно было бы возбудить судебное разбирательство против штата. Иск был сформирован, Норма Маккорви фигурировала в деле под псевдонимом Джейн Роу. Ответчиком выступил окружной прокурор Генри Уэйд. В деле, вошедшем в историю как дело «Роу против Уэйда», суд постановил, что женщина имеет права производить аборт по собственному желанию, до срока, пока плод не станет жизнеспособным. Под жизнеспособностью понималась способность «существовать вне материнского организма, в том числе при медицинской поддержке». При этом споры относительно вопроса не утихали.

В 1976 году была принята Хайдская поправка, запрещающая использование федеральных средств для проведения абортов, кроме случаев, когда беременность угрожает здоровью женщины. В том же году движение против абортов стало одной из основ предвыборной кампании Республиканской партии. С тех пор было избрано четыре президента, которые выступали против абортов: Рональд Рейган, Джордж Буш – старший, Джордж Буш – младший и Дональд Трамп.

В июне 2022 года Верховный Суд США постановил, что штаты вольны регулировать этот вопрос самостоятельно. Решение по делу «Роу против Уэйда» было отменено, более половины штатов запретили или собираются запретить аборт на своей территории. Остальные – сохраняют нейтралитет или не меняют законодательства относительно абортов. Запрет абортов расколол Америку на две конфликтующие стороны. Многие голливудские знаменитости и поп-дивы высказали свое слово, осуждая решение Верховного Суда. Запрет возмутил миллионы американских женщин, по стране прокатилась волна протестов. Женщины вышли на улицу с плакатами, на которых красовались лозунги: «Почему в США матка регулируется законом больше, чем оружие?»

Ни для кого не секрет, что в вопросе пола будущего ребенка предпочтение всегда отдавалось мальчикам. В свое время английский король Генрих VIII расправился с шестью женами из-за того, что те не смогли подарить ему наследника. На Руси женщину, родившую мальчика, называли молодкой, молодухой, а тех, кто выносил девочку, – бабами. По преданию, мать, имеющая семерых сыновей, становилась ведуньей. Поэтому определение пола будущего ребенка у древних медиков пользовалось спросом. Правда, для выявления беременности на ранних сроках они могли опереться только на собственную наблюдательность. Малозаметные перемены в поведении беременной женщины были чуть ли не единственным ориентиром. Некоторые методы диагностики могут показаться смехотворными или опасными, в то время как другие имеют вполне логичное обоснование.

Например, достоверно известно, что шумеры – народность, проживавшая в Южной Месопотамии в IV–V веках до н. э., – использовали влагалищные тампоны, которые они делали из шерсти, льна и растений. Что это были за растения, выяснить сейчас не представляется возможным. Считалось, что, если вставить тампон во влагалище беременной на три дня, он изменит окраску. В период беременности вследствие избытка гормонов рН влагалища повышается. Вполне возможно, тампоны шумеров действовали как лакмусовая бумажка, отражая изменения кислотности влагалища.

Древнеегипетские врачи основывали диагностику на другом распространенном симптоме ранней беременности – тошноте. Предполагаемо беременную женщину заводили в помещение, где находилось большое количество сосудов с перебродившим пивным суслом. Если женщину затошнило, значит, в семье стоит ждать пополнения.

Гиппократ предлагал оригинальный вариант с использованием луковицы. По его мнению, матка во время беременности «закрывается», а вне беременности находится в открытом состоянии. Ввиду чего, если во влагалище небеременной женщины на ночь ввести луковицу, наутро изо рта можно ощутить специфический запах, которым наполнится весь организм через «открытую» матку. В случае с беременностью подобное наблюдаться не будет. Несмотря на абсурдность суждений, Гиппократ был первым, кто установил связь между отсутствием месячных и вынашиванием плода.

В Средневековье даже появились некие «пророки мочи», которые по одному взгляду на склянку с жидкостью могли определить беременность. Они также добавляли туда вино, полагая, что моча беременной женщины не изменит цвета и прозрачности, что, конечно, полная ерунда.

Но вот другие «эксперименты» с мочой были даже перепроверены современными учеными и получили подтверждение. Речь о ячменно-пшеничном тесте, описание которого было найдено в районе египетских пирамид и датировано 1370 годом до н. э. Согласно манускрипту, женщине для того, чтобы определить, беременна она или нет, следует помочиться на семена ячменя и пшеницы. Если семена прорастут, то ответ положительный. Причем, если прорастала пшеница, значит, пол будущего ребенка – женский. Если ячмень, то мужской. В 1963 году исследователи повторили этот опыт и выяснили, что в 70 % случаев тест эффективен. А все из-за полового гормона эстрогена, уровень которого возрастает в моче беременной женщины с каждым днем. Эстроген способствовал более скорому прорастанию семян.

История эндокринологии начинается с изучения строения щитовидной железы. Интерес к этому органу ввиду его поверхностного расположения возник еще в период античных цивилизаций. По мнению искусствоведов, фрески египтян содержат изображение бога Тота с признаками зоба. В 1656 году английский анатом Томас Вартон (1614–1673) дал железе название «щитовидной», так как по форме она напоминала геральдический щит[97]. Ученый полагал, что железа «согревает» щитовидный хрящ, увлажняет воздух в гортани и выделяет вязкое вещество для «смазывания трахеи», а также придает шее округлость. Обнаружив на вскрытии многочисленные сосуды, кровоснабжающие орган, анатомы решили, что функция железы заключается в «отведении» от головного мозга лишней крови. Существовали также гипотезы, что железа выделяет в кровь особые «эманации», полезные для общего самочувствия и настроения. А вот термин «гормон» появился только в начале XX века, когда английские физиологи Эрнест Генри Старлинг (1866–1927) и Уильям Мэдок Бейлисс (1860–1924) открыли секретин в 1902 году. Секретин вырабатывается в двенадцатиперстной кишке и усиливает выделение сока поджелудочной железы. Сам термин «гормон» изобрел биолог Уильям Бейт Харди (1864–1934), образовавший его от греческого глагола hormao – «двигать, возбуждать». Биологически активными веществами, выбрасываемыми в кровь, занимался французский физиолог Клод Бернар (1813–1878), считающийся одним из основоположников эндокринологии; его соотечественник Шарль Броун-Секар (1818–1894) предположил наличие связи между некоторыми заболеваниями и железами внутренней секреции.

На заседании Парижской академии в 1889 году Броун-Секар заявил, что расплющивал семенные яички морских свинок и собак и выделенный секрет вводил себе под кожу с целью продлить молодость и преумножить здоровье (на тот момент ученому было уже 72 года). Исследователь заявил, что чувствует себя как никогда бодрым и полным сил. Надо сказать, Броун-Секар был не первым и точно не последним, кто искал источник вечной молодости в половых железах у животных.

На основе экспериментов Броуна-Секара французский хирург русского происхождения Сергей Абрамович Воронов (1866–1951) «прививал молодость» состоятельным пациентам в 1930-е годы. Воронов, уроженец Тамбовской губернии, в юности переехал во Францию, где обучался хирургическому мастерству у Алексиса Карреля (1873–1944), прославившегося своими работами в области разработки сосудистых швов и даже получившего за это Нобелевскую премию[98]. В 1889 году, как раз когда Броун-Секар выступил с своим громким заявлением, Воронов был принят ассистентом в его лабораторию. Неудивительно, что, занявшись собственной практикой, Воронов решил экспериментировать с пересадкой ткани желез. Тонко шинкуя половые железы обезьян, он подсаживал срезы в яички и яичники пожилым женщинам и мужчинам, обещая им возвращение сексуальной прыти и не один десяток лет сверху. Основывал свою работу Воронов на многолетних наблюдениях за евнухами египетского монарха. Лишенные тестикул, те старели и глупели раньше положенного срока, а значит, если хочешь обратного, нужно добавить немного ткани половых желез, решил находчивый хирург.

Теория развалилась после того, как первые пациенты Воронова начали умирать… нет, не от пересадок, а от естественных причин. Ясно, что никакого чуда не произошло и трансплантация яичек не приносила вечной жизни, как сулил доктор. А в 1932 году немецкий биохимик Адольф Бутенандт (1903–1995) выделил из мужской мочи гормон и назвал его андростендиноном (ныне вещество известно нам как тестостерон). Стало понятно, что половые железы участвовали в выработке гормона, а сами по себе пользы не несли. Женские половые гормоны были синтезированы в 1935 году американскими исследователями Эдгаром Алленом и Эдуардом Дойзи из яичников свиней. Эксперимент оказался сложным и дорогостоящим. Для получения 10 миллилитров гормона понадобилось четыре тонны свиных яичников.

Пока хирург Воронов искал «эликсир молодости», двое немецких ученых заметили, что если вводить мочу беременных женщин в тело неполовозрелой самки мыши, то после вскрытия в теле подопытного животного в яичниках можно обнаружить некоторые изменения, а именно увеличение и созревание фолликулов. Открытие хорионического гонадотропина (ХГЧ) в 1927 году стало результатом работы Зельмара Ашгейма (1878–1965) и Бернхарда Цондека (1891–1966). Название гормона образовано от греческого слова gona («порождающий») и tropos («поворот, направление»). Реакция Ашгейма – Цондека стала первым тестом на беременность, основанным на появлении в моче беременной женщины ХГЧ.

Модификацией метода является реакция Фридмана, где подопытными выступали не мыши, а кролики[99]. Но техника была идентичной: в ушную вену крольчихе вводилось небольшое количество мочи беременной женщины, по истечении определенного времени проводилось вскрытие, при котором в яичниках крольчихи обнаруживалась овуляция. Появилась даже специальная фраза, сигнализирующая о положительном результате теста – the rabbit died, «кролик умер». А сам тест в англоязычной среде носит название «кроличья реакция». Хотя все подопытные животные погибали в ходе исследования, метафора подразумевала только наличие беременности. Описанные реакции стали относить к биологическим методам определения беременности, которые хоть и точно диагностировали беременность на ранних сроках, но были затратными и продолжительными по времени.

В 1940-х годах на смену кроликам и мышам пришли лягушки. «Проба на лягушке» оказалась более гуманным способом, поскольку не требовала умерщвления и вскрытия животного. Такой тест был предложен аргентинским цитологом Эдуардо де Робертисом (1913–1988). Лягушки после введения мочи беременной начинали активно метать икру – результат оценивался как положительный. Позднее его ученик, врач Карлос Галли-Майнини (1914–1961), усовершенствовал метод, сократив время ожидания. Он стал вводить мочу в лимфатический мешок самцов жаб. В случае положительного ответа через 3–4 часа происходило образование сперматозоидов. Многие женские консультации и роддома имели виварий, где содержались жабы и лягушки, который, как правило, располагался в подвале здания. Ухаживали за животными младший медицинский персонал или же студенты-практиканты. Они же следили за «наполняемостью» вивария, регулярно совершая набеги на близлежащие водоемы в поисках лягушек.

В 50-е годы появился метод радиоиммунного анализа: при помощи меченого радионуклеида в биологических жидкостях – крови или моче – обнаруживали биоактивные вещества (гормоны, лекарственные препараты). Позднее этим методом стали пользоваться для определения уровня ХГЧ в крови. Тест на лягушках и кроликах канул в Лету. Несколько лет ушло на создание антисыворотки для обнаружения гонадотропина. Но теперь стало возможным определить беременность с 2–3 недель задержки. Однако тест все еще был неудобным: в пробирке, над которой располагалось небольшое зеркальце, мочу пациентки смешивали с реагентом. Если женщина была беременна, выпадал красный осадок – его и было видно в зеркало. Для женщин процесс был также не самым приятным: для прохождения теста нужно было записаться к специалисту и несколько дней ожидать результата. Если дело касалось нежелательной беременности или адюльтера, визит к врачу превращался в огромный стресс.

На выручку пришли домашние тесты на беременность. Интересно, что поучаствовал в их создании совершенно далекий от медицины человек. Американка Маргарет Крейн работала графическим дизайнером и принимала участие в рекламной кампании кремов. Однажды, посетив лабораторию фармацевтической компании, где производили продукт, Маргарет заметила бескрайние ряды пробирок с реагентами. Поинтересовавшись у работника, что это такое, девушка искренне изумилась и посочувствовала женщинам, испытавшим стыд и неловкость после прохождения процедуры. В тот же вечер Маргарет засела за работу. Она решила облегчить участь женщин и разработать дизайн домашнего теста на беременность. Женщина в состоянии смешать мочу с реагентом самостоятельно! Маргарет предлагала в упаковку, видом напоминающую коробку из-под скрепок, положить реагент, пипетку и зеркальце. Женщине нужно было лишь смешать каплю мочи с реагентом и наблюдать выпадение осадка.

Изобретение не сразу было одобрено руководством. Чиновники решили, что тест предназначен только для женщин, планирующих аборт, – их ужасали социальные последствия такой новинки! Но все сложилось иначе. Основной потребительской аудиторией стали не юные девушки, а женщины, мечтающие о ребенке. Изобретение Маргарет Крейн не лишило гинекологов работы, как тревожились бюрократы, а наоборот, обогатило и в некотором роде усложнило ее. Из-за опасений первые тесты были выпущены на территории Канады. За четыре года изобретение, изначально вызывавшее столько сомнений, принесло создателям 40 млн долларов. Внушительная цифра! Но Маргарет не получила ни цента за свое изобретение. Слоган рекламной кампании гласил: «Каждая женщина имеет право знать – беременна она или нет!» Коробочка с бесхитростным содержанием стала важным шагом к женской независимости, «Предсказатель» называли «маленькой революцией».

С годами дизайн тестов на беременность становился только приятнее глазу, а техника использования проще. В 1988 году появились привычные современным женщинам тест-полоски, а позднее их дополнили цифровые тесты, определяющие беременность с первых дней задержки. Производители не останавливаются на достигнутом. Последние несколько лет активно рекламируются биоразлагаемые тесты на беременность из растительных волокон.

Издревле крови приписывались чудесные свойства. Считалось, что вместе с кровью можно передать от одного человека к другому частицу души. Герой древнегреческих мифов Одиссей поил кровью тени подземного мира, возвращая им видимый облик и речь. Кроме того, кровь использовали в омолаживающих процедурах. Существует легенда, будто в Риме стареющий папа Иннокентий VIII поправлял немощное здоровье кровью мальчиков. Согласно одной версии, речь шла о переливании крови, но ходят слухи, что он ее пил. Древнегреческому царю Константину ванны из крови животных прописывались для лечения проказы (лепры). Описаны случаи лечения эпилепсии кровью убитых гладиаторов. И все же переливание крови ведет свой отсчет от другого – достоверного – события.

Двенадцатого июня 1667 года французский врач Жан-Батист Дени (1640–1704) перелил приблизительно 350 мл крови ягненка юноше с лихорадкой. Пациент поправился, и этот случай вошел в анналы медицины как первое успешное переливание крови. Все последующие процедуры закончились фатально. Французский парламент, заодно и духовенство католической церкви наложили запрет на процедуру. Исследования в этой области прервались почти на полтора века.

Ситуация изменилась в 1818 году, когда британский хирург и акушер Джеймс Бланделл (1790–1878) доложил на заседании Лондонского научного сообщества об удачном опыте переливания крови от человека к человеку. Пациентом Бланделла стал 35-летний мужчина с карциномой желудка. Он получил 500 мл человеческой крови внутривенно и даже отмечал некоторое улучшение самочувствия. Однако спустя 56 часов скончался. Тем не менее успех был налицо! Бланделл выдвинул идею использовать трансфузию для лечения тяжелого послеродового кровотечения. Он также разработал конструкцию первого аппарата для переливания крови. Причем все детали – трубки, воронки, шприцы – были металлическими. До изобретения резины оставалось два десятка лет.

Бланделл и его последователи осуществляли прямое переливание крови. Кровь забирали у донора и тут же вводили реципиенту. Никто не знал, можно ли хранить кровь, а тем более переливать ее после хранения. Доноров подбирали эмпирически, то есть без учета группы крови (их откроет Карл Ландштейнер в 1900 году). В таком случае половина переливаний были обречены на неудачу. В 1840 году под руководством Бланделла Сэмюэль Армстронг Лейн (1802–1892) предпринял успешную попытку лечения гемофилии при помощи переливания крови. Этот прецедент дал основание сформировать показания к процедуре, но до абсолютного понимания вопроса было еще далеко. Процент неудачных трансфузий оставался высоким. Было спасено много жизней, но и немало погублено. Никто не мог понять, почему в одних случаях пациенту становится лучше прямо «на игле», а в других человек стремительно угасает.

В период рискованных экспериментов Бланделла на стажировке в Лондоне находился педиатр и акушер Степан Фомич Хотовицкий (1796–1885). Вернувшись на родину и получив должность старшего городского акушера, Хотовицкий поспособствовал тому, чтобы его младший коллега, Андрей Мартынович Вольф, отправился на обучение к Бланделлу.

Спустя 14 лет, 8 апреля 1832 года, Вольф в одном из петербургских роддомов спас роженицу от послеродового кровотечения, влив ей пол-литра крови, взятого у ее побледневшего от переживаний мужа. Вольфа можно назвать первым гемотрансфузиологом в России. Всего им было выполнено семь переливаний крови в связи с кровопотерей в результате послеродового кровотечения. Известно, что одна из семи женщин выжила. О судьбе остальных история умалчивает. Свой опыт акушер описал в статье и опубликовал ее в «Вестнике немецких врачей». Когда один из мастодонтов отечественной хирургии, профессор Медико-хирургической академии в Петербурге, анатом и хирург Илья Васильевич Буяльский авторитетно заявит, что в России не было случаев успешного переливания крови, Вольф попробует ему возразить, но встретит ярое сопротивление профессуры. Что за неслыханная дерзость – возражать ученому такой величины?!

Нельзя не отметить вклад Николая Ивановича Пирогова (1810–1881) в развитие отечественной гемотрансфузиологии. Как военно-полевой хирург, Николай Иванович не смог обойти этот вопрос в своей деятельности. Совместно с физиологом Алексеем Матвеевичем Филомафитским (1807–1849) он занимался сравнительным изучением переливания артериальной и венозной крови. После Франко-прусской войны, в которой Пирогов принимал участие под эгидой организации Красный Крест, он доложил о 56 переливаниях, в том числе о 37 успешных. Алексей Матвеевич Филомафитский в последующем станет автором монографии «Трактат о переливании крови (как единственном средстве во многих случаях спасти угасавшую жизнь), составленный в историческом, физиологическом и хирургическом отношении».

В 1900 году сотрудник института патологической анатомии Венского университета Карл Ландштейнер (1868–1943) опубликовал результаты взаимодействия эритроцитов и сыворотки крови шести сотрудников своей лаборатории и сделал заключение о существовании трех групп крови. Четвертую группу открыли не сразу. Она редкая и среди исследуемых образцов не встретилась [51]. Лишь спустя пару лет ее опишут ученики Ландштейнера, Альфред де Кастелло и Андриано Стурли.

О детстве и юности будущего нобелевского лауреата Ландштейнера известно немного. Тихий и застенчивый мальчик рано потерял отца, журналиста и юриста по профессии. Овдовев, мать постаралась обеспечить сыну благополучное будущее. За что юноша был бесконечно предан ей: поговаривают, что посмертную маску матери Ландштейнер хранил в кабинете всю жизнь.

На медицинском факультете Венского университета будущий ученый опубликовал первую научную статью, посвященную влиянию диеты на состав крови. Зимой 1900 года Ландштейнер взял образцы крови у себя и пятерых коллег, отделил в центрифуге сыворотку от эритроцитов и принялся за эксперимент. Он смешивал эритроциты с сывороткой крови и выяснил, что ни один из образцов никак не реагирует на добавление «собственных» эритроцитов. А при смешивании сыворотки и эритроцитов из крови разных людей эритроциты почему-то склеивались и образовывали осадок. Это позволило предположить, что существует как минимум два вида антител, которые связывают красные кровяные тельца.

Ландштейнер назвал их незатейливо «А» и «В». В собственной крови он не обнаружил ни «А», ни «В» и предположил, что существует третий вид антител – «С». В итоге ученый сформулировал правило Ландштейнера, ставшее основой гемотрансфузиологии: «В организме человека антиген группы крови (агглютиноген) и антитела к нему (агглютинины) никогда не сосуществуют». Первая публикация осталась незамеченной. В результате группы крови «открыли» еще несколько раз. Каждый раз антигены получали новые названия, вскоре с номенклатурой возникла серьезная путаница.

В 1907 году чешский невропатолог Ян Янский (1873–1921) дал группам название I, II, III, IV по частоте, с которой они встречаются. Американец Уильям Мосс (1876–1957) обозначил четыре группы крови теми же цифрами, но в обратном порядке. В 1937 году на Съезде Международного общества переливания крови в Париже была принята номенклатура АВО, использующаяся по сей день. Группы получили цифровые и буквенные обозначения: I (О), II (А), III (В), IV (АВ).

Переливание крови перестало быть игрой в русскую рулетку, а Карл Ландштейнер получил за свои заслуги Нобелевскую премию. Интересным является тот факт, что в тот год на премию по медицине было заявлено аж 130 номинантов. Основным соперником Ландштейнера был Иван Петрович Павлов, величайший физиолог и первый русский нобелевский лауреат мог получить своего второго «нобеля». Но не получил – 11 декабря 1930 года свою нобелевскую лекцию «О значении переливания крови» прочел Карл Ландштейнер.

Невозможно в рассказе о переливании крови обойти стороной деятельность российских и советских ученых и врачей. Особое место занимают работы хирурга Сергея Петровича Коломнина (1842–1886). Он первым стал переливать раненым дефибринированную (лишенную фибрина[100]) кровь на поле боя. Коломнин считал, что перелитая кровь «укрепляет раненого для того, чтобы оперировать, и поддерживает угасающую жизнь после операции» [51]. После смерти юной пациентки на операционном столе, скончавшейся от осложнений анестезии, Коломнин покончил с собой.

В 1914–1915 годах Вадим Александрович Юревич (1872–1963) и Николай Константинович Розенберг (1876–1933) стали использовать для стабилизации донорской крови нетоксичный цитрат натрия. Цитрат связывал кальций и тем самым препятствовал свертыванию крови.

Двадцать третьего июня 1919 года в клинике факультетской хирургии Военно-медицинской академии впервые в России была перелита кровь с учетом группы. Осуществил гемотрансфузию хирург Владимир Николаевич Шамов (1882–1962). Шамов был выпускником академии, имел диплом с отличием, проходил стажировку в Англии и США под крылом Джорджа Вашингтона Крайла[101]. Там-то русский доктор и познакомился с процедурой гемотрансфузии и «влюбился» в нее на всю жизнь. Совсем не из-за научного интереса, а из-за отсутствия полноценного банка донорской крови Шамов обосновал в своей работе возможность переливания кадаверной (трупной) крови. Шамов откачал у убитой собаки кровь, а затем влил ее в кровеносное русло другой собаки с искусственной кровопотерей (за несколько часов до эксперимента у собаки-реципиента забрали 90 % от общего объема крови). Подопытное животное выжило, что привело Шамова к выводу, что «труп в первые часы после смерти нельзя рассматривать мертвым, он не только продолжает жить в отдельных своих частях, но и может дарить еще живущим дары необычайной ценности – вполне жизнеспособные ткани и органы».

О своих соображениях исследователь доложил на Всеукраинском съезде хирургов, на котором присутствовал другой советский хирург – Сергей Сергеевич Юдин (1891–1954). В перерыве между докладами Юдин подошел к Шамову и задал вопрос о возможности такого переливания у человека. Шамов ответил, что, вполне вероятно, исход будет успешным, но проблем с законом не избежать. В Советском Союзе отрицали религию и существование Бога, но могли осудить за осквернение трупов.

Юдин не мог выкинуть разговор из головы и тщательно спланировал эксперимент, прежде чем приступил к нему. Во-первых, он долго ждал подходящую пару донор – реципиент. В 1930 году в хирургическое отделение Института скорой помощи имени Н. Ф. Склифосовского, где работал Юдин, поступил юноша, пытавшийся вскрыть себе вены бритвой. Состояние пациента было критическое, срочно требовалось переливание крови. Юдин решил: пан или пропал. Донором выступил недавно почивший от сердечной недостаточности пациент, страдавший алкоголизмом. Самоубийце было введено около 50 мл донорской крови. Большим шприцем Юдин забрал кровь из нижней полой вены трупа, а затем влил ее реципиенту. Спустя несколько дней пациента выписали. Однако Юдин не почивал на лаврах, а взялся за разработку методики забора и переливания трупной крови. Четкий свод правил и инструкций, который мог бы стать спасением для сотни пациентов с массивной кровопотерей, для которых счет шел на часы, если не на минуты.

Основной загвоздкой стал анализ на сифилис – реакция Вассермана[102]. Лабораториям на проведение анализа требовалось не менее суток. Юдин считал срок слишком большим – трупная кровь могла испортиться. Методов заморозки и хранения крови тогда не было и в помине. Луи Пастер как-то сказал: «Судьба одаривает лишь подготовленные умы»[103]. Если за дело берется талантливый и пытливый ученый, то обстоятельства благоволят ему.

Так получилось и с работой Юдина. Однажды он оперировал пациента с язвой желудка, осложнившейся желудочным кровотечением. Кровопотеря была серьезной, и Юдин предложил пациенту провести гемотрансфузию. Тот согласился, но, когда почувствовал себя лучше, отказался. Однако необходимое количество трупной крови уже было забрано у скончавшегося от сердечно-сосудистых проблем (они стали основным «контингентом» доноров). Чтобы кровь не испортилась, Юдин решил поместить емкость в холодильник.

Ночью пациенту стало хуже, и он дал свое окончательное согласие на переливание. Юдин достал кровь из холодильника и, убедившись, что на вид она не потеряла своих свойств, рискнул провести трансфузию. Пациент пошел на поправку, а Юдин стал работать над техникой замораживания донорской крови. Хирург организовал в НИИ имени Склифосовского целую службу по переливанию крови.

Юдин признавал, что его методика может вызвать непонимание и даже отвращение со стороны общественности, поэтому пациентов и их родственников в детали не посвящал. Об источнике донорской крови умалчивалось, чтобы не шокировать неподготовленную публику. Кровь у трупов детей он не брал по этическим соображениям, как и у трупов женщин. Было и еще одно препятствие: Юдин опасался, что через влагалище в брюшную полость женщин могла проникнуть инфекция. Тогда переливание принесло бы больше вреда, чем пользы. «Идеальных» доноров привозили Юдину из бани. Несчастные бедолаги, умершие от отравления угарным газом, были уже чистыми и, если не имели хронических заболеваний, лучше всего подходили для донорства.

По методике Юдина стол, на котором находился труп-донор, наклоняли изголовьем вниз. У трупа кровь, как правило, скапливалась в полостях – брюшной и грудной. Положение с поднятыми ногами обеспечивало стекание крови в заранее приготовленные емкости. Сразу после смерти кровь густеет, сворачивается и становится неподходящей для переливания, но спустя несколько часов вновь «разжижается». С одного тела Юдин с коллегами собирали до трех литров крови, что в условиях отсутствия банка крови от живых доноров было просто на вес золота.

После обнародования результатов деятельностью Юдина заинтересовались военные медики. В годы Великой Отечественной войны в Склифе литрами заготавливали трупную кровь и отправляли в военные госпитали. Точных данных об успешных переливаниях нет, но один тот факт, что у фашистов службы крови не было вовсе, делает огромную честь работе дуэта Шамов – Юдин. Зато методика переливания трупной крови пригодилась во время гражданской войны в Испании в 1936–1939 годах.

Юдин стал мировой знаменитостью, а Склиф превратился в «Мекку хирургии». Именно туда устремились хирурги со всей страны, чтобы учиться у непревзойденного профессора. Он состоял в переписке с самим Черчиллем и со многими ведущими учеными со всего мира. Несмотря на свой авторитет, Юдин не избежал в 50-е годы репрессий: его признали врагом народа, обвинили в шпионаже. С 1948 по 1951 год Юдин провел в тюрьме, где написал книгу «Размышления хирурга». В 1952 году был сослан в Новосибирскую область. После смерти Сталина последовала реабилитация. Однако подорванное в ссылке здоровье давало о себе знать, через год Юдин скончался. За разработку технологии хранения и переливания трупной крови Юдин и Шамов посмертно получили Ленинскую премию в 1962 году.

Интересные эксперименты с переливанием крови проводил другой советский деятель Александр Александрович Богданов (1873–1929). Как и принято демонической личности, он имел несколько имен – его звали и Малиновским, и Максимовым, и Вернером Рядовым [4]. Настоящая фамилия доктора – Малиновский. Он родился в 1873 году в городе Соколка Гродненской губернии, в семье народного учителя. Окончив Тульскую ученическую гимназию в 1892 году, Малиновский поступил на физико-математический факультет Московского университета. Студенты в то время поддерживали социал-демократизм, и пылкий Малиновский не остался в стороне. За что был сослан в Тульскую губернию, но деятельность не оставил, а примкнул к рабочим кружкам. Тогда же он взял псевдоним Богданов и под этим именем опубликовал «Краткий курс экономической науки», заслуживший похвалу самого Ленина.

Экономики оказалось мало. Способный Богданов закончил Харьковскую медицинскую академию экстерном. Одновременно написал второй труд «Основные элементы исторического взгляда на природу» (1899), в котором выступил уже в роли естествоиспытателя. Тогда же началось увлечение Богданова работами немецкого философа, основоположника антропософии Рудольфа Штейнера[104]. Штейнер имел оригинальную точку зрения относительно переливания крови, считал, что через кровь от человека к человеку передаются знания, опыт и даже личные качества.

В 1902 году, уже после нескольких арестов и ссылок, Богданов оказался в Вологде, где подружился с известным революционером и публицистом Анатолием Васильевичем Луначарским. Богданов пересказывал Луначарскому идеи Штейнера и тайком делился собственными соображениями: если кровь несет информацию, значит, с помощью переливания можно передавать друг от друга опыт и знания, а может, и молодость?! Возможно ли при помощи медицины спасти общество от раздоров, избавить от противоречий, всех – от расовых до межгендерных? Александр Александрович предвкушал создание единого государства без конфликтов, жители которого живут вечно, поскольку продлевают молодость, переливая кровь молодых сограждан. А те, в свою очередь, с переливанием крови набираются опыта и закалки.

Свои утопические идеи Богданов изложил в фантастическом романе «Красная звезда» (1908). Главный герой, революционер Леонид, попадает на коммунистический Марс. Марсианин объясняет человеку, как создать общество единомышленников с помощью переливания крови. Отрывки из произведения Богданов также зачитывал Луначарскому.

Верил ли последний? Луначарский, убежденный марксист, с одной стороны, был скептиком, а с другой – в устах единомышленника невероятная идея «вечной жизни» казалась убедительной. За интерес к оккультизму, кстати, Луначарского не единожды критиковал Ленин. Отказаться от атеизма? Превратить марксизм в религию? Нет, этого Ленин допустить не мог.

В 1909 году Богданов вместе с Луначарским без согласия Ленина уезжает на Капри, где устраивает школу для рабочих-революционеров. Вернулись товарищи только в 1913 году, когда до революции и полного изменения уклада русской жизни оставалось всего несколько лет. За интерес к теме гемотрансфузии Богданова прозвали Красный Гамлет, что, надо отметить, его устраивало. В 1926 году нарком Луначарский по старой дружбе фактически дарит Богданову целый научный институт. Так Александр Александрович стал директором первого в мире Института переливания крови.

Вероятно, Луначарский не слишком верил в концепцию Богданова, но все же экспериментировать разрешил. Правда, в обстановке строжайшей секретности. О самих экспериментах известно мало, но вот трансфузии Богданова были у всех на слуху. Ученый следовал своей теории и постоянно переливал себе кровь от молодых коллег. За всю жизнь ему было проведено 11 процедур, но 12-я стала роковой. Донором выступил больной туберкулезом студент. Ему пообещали полное выздоровление после перекрестного переливания с Богдановым. А Богданов, соответственно, желал немного «омолодиться». У него возникла серьезная посттрансфузионная реакция и отторжение. Группы крови были известны, но до открытия резус-фактора оставалось еще добрых 20 лет. В 1928 году Богданов скончался. Студент не пострадал.

Дерзкие идеи ученого потерпели крах. Но, несмотря на амбициозные и явно утопические планы, нельзя отрицать вклад Богданова в развитие отечественной гемотрансфузиологии. Его эксперименты проложили дорогу следующему поколению врачей и ученых и легли в основу правил безопасности при переливании крови. Ныне институт, где экспериментировал Красный Гамлет, носит название Национального медицинского исследовательского центра гематологии.

Для современных матерей вопрос, кормить или не кормить грудью, является давно решенным. Конечно, кормить! Польза грудного вскармливания для новорожденного повсеместно доказана, подтверждена многочисленными исследованиями. Ни для кого не секрет, что грудное молоко – продукт уникальный, по сути являющийся самоперерабатывающейся субстанцией. В его состав, помимо питательных веществ и биологически активных компонентов, входят ферменты для его же переваривания, что делает огромное одолжение пищеварительной системе младенца.

Процесс кормления ребенка грудью представлялся им благодатью, божественным даром. При раскопках первобытных поселений до сих пор находят статуэтки из камня, бивней мамонта и глины – «Венеры палеолита», – изображающие женщин с подчеркнуто большим животом, широкими бедрами и полной грудью. Женщины-матери почитались хранительницами рода. Через грудное молоко ребенок получал силу и защиту. В этом было рациональное зерно: грудное вскармливание защищало детей от некачественной пищи и кишечных инфекций, самой распространенной причины детской смертности в прошлые столетия.

Ибн Сина (Авиценна) писал: «Относительно обстоятельств кормления грудью и иного питания нужно сказать следующее: по мере возможности надлежит кормить молоком матери, потому что оно как еда более похоже на вещество той пищи, которую ребенок получал, будучи еще в чреве матери. Именно эта жидкость превращается в молоко, и поэтому ребенок легче воспринимает его и быстрее привыкает к нему» [19].

Об отношении к грудному вскармливанию можно судить по культурным представлениям. В мифологии Древней Греции есть история о происхождении галактики Млечный Путь. Легенда связана с рождением эллинского героя, полубога-получеловека Геракла. Геракл появился в результате союза бога-громовержца Зевса и обычной женщины. Проникшись жалостью к своему смертному сыну, Зевс якобы подложил младенца Геракла под грудь своей божественной супруги Геры, пока та спала, дабы дать ему насытиться бессмертием. Вскрикнув от боли, Гера проснулась. С ужасом обнаружив подле себя чужое дитя, она оттолкнула мальчика. Но пара капель грудного молока упала на небосвод и дала начало скоплению тел, ныне именуемому Млечным Путем. События легенды изображены на картине художника Якопо Тинторетто «Происхождение Млечного Пути» (ок. 1575 года).

Не обошли вниманием грудное вскармливание и римляне. Согласно легенде об основании Рима, царь древнего города Альба-Лонга, Нумитор, был свергнут с престола младшим братом Амулием. Его дочь Рею собирались отдать в весталки – жрицы богини Весты. Их обязанностями считалось хранить целомудрие и поддерживать огонь в храме богини. Но Рея оказалась беременной и клялась, что отцом ребенка является не кто иной, как римский бог войны Марс. У дочери опального царя родились близнецы – два мальчика. Но новый государь, по совместительству родной дядя Реи, приказал выкинуть младенцев в бурные воды Тибра. Корзину с братьями выбросило на берег, где их нашла и подобрала волчица, выкормившая мальчиков своим молоком.

Позднее детей приютил местный пастух, дав им имена Ромул и Рем. Братья выросли сильными и отважными, убили подлого Амулия, вернув власть Нумитору.

Ромул и Рем сосут молоко волчицы

А сами задумали великое дело – основать город на том месте, где милостивые речные волны вынесли их на сушу. Правда, конец истории оказался трагичным. Ромул убил Рема, не стерпев насмешек брата. Полагается, что вместе с бесстрашием и мужеством юноши впитали с молоком волчицы кровожадность и хладнокровие. Уподобившись волкам, набросились брат на брата.

Можно сделать вывод о том, что предки подобострастно относились к силе грудного молока, считая, что темперамент, силу и даже бессмертие можно унаследовать через него. Прославленная жестокость и деспотизм императора Нерона частично объясняются тем фактом, что он был вскормлен пьяной кормилицей.

Поскольку материнская смертность напрямую зависела от качества акушерской помощи, а последняя длительное время оставляла желать лучшего, зачастую выкормить ребенка было некому, поскольку мать погибала от осложненных родов. Тогда в дом приглашали кормилицу. Это было практически единственным способом сохранить новорожденному жизнь. Иногда к услугам кормилицы прибегали при живой матери, если у женщины не было молока или она слишком ослабла после родов. В дошедшем до нас законе вавилонского царя Хаммурапи (1793–1750 годы до н. э.) прописаны особенности договора между кормилицей и работодателем. Договор заключался на срок от полугода до трех лет. Оговаривались обязанности кормилицы. Таким образом, спрос на кормилиц появился задолго до Рождества Христова.

Дополнительным фактом, вынуждающим семьи брать в дом кормилицу, было убеждение, что молозиво является «ненастоящим молоком» и провоцирует у детей развитие кишечных инфекций. Из одного педиатрического труда в другой переходили рекомендации о прикладывании к груди не раньше чем на 5-8-й день после родов. А до этого времени младенца кормила другая женщина.

Известный древнеиндийский врач Сушрута создал в II веке до н. э. трактат «Сушрута-самхита», в котором он рекомендовал выводить меконий, давая новорожденному кусочки топленого масла в первые дни жизни, а молозиво сцеживать и утилизировать. В трудах Гиппократа также содержатся сведения о кормлении новорожденных, собранные более поздними авторами в единую работу «О прорезывании зубов». Отец медицины считал, что сосать малыш учиться еще в утробе и это объясняет наличие мекония. Он советовал лечить младенческие колики разбавленным вином и делать младенцам длительные теплые ванны.

На медицинские представления средневековой Европы огромное влияние оказали труды античных врачей и философов. В наследство достался запрет на кормление молозивом и «классическая теория лактации».

Представления древнегреческих врачей сформировали основную теорию об источнике грудного молока, которая носит название «классическая теория лактации». Суть ее состоит в том, что молоко образуется в матке и переносится менструальной кровью, сохранившейся в течение беременности, к груди. Гиппократ был уверен, что «грудное молоко сродни менструации, когда питательные вещества переходят в грудь» [19].

Согласно описаниям, составленным в XIV веке, при беременности в организме женщины развивается сосуд, чаще маточная вена, которая перфорирует стенку матки и направляется прямиком к молочной железе. При беременности матка закрывается, и менструальная кровь течет к груди. Даже на анатомических рисунках Леонардо да Винчи сохранились изображения менструальных вен. Иногда представления оказывались чрезвычайно прямолинейными. На некоторых средневековых изображениях можно встретить «менструальные вазы» или «менструальные чаши», в которых хранилась кровь, а затем переносилась от матки к груди. Кормилицу, у которой на фоне грудного вскармливания начинались месячные, могли изгнать из семьи с позором.

До того как стало возможным вскрытие человеческих трупов, и даже позднее, пока Андреас Везалий не опубликовал свои атласы, представления об анатомии были достаточно туманными. А уж тем более мало кого интересовала женская анатомия. В период, когда анатомы смогли изучать реальные тела, существование каких-либо сообщений между грудью и маткой опровергли, но классическая теория лактации и вытекающие из нее рекомендации по грудному вскармливанию повсеместно проникли в различные педиатрические и акушерские учебники.

Исходя из этого, женщинам, кормящим грудью, запрещались половые сношения. По мнению древних медиков, молоко в таком случае становилось безвкусным и теряло свои полезные свойства. Королевская акушерка Луиза Буржуа (1563–1636), принимавшая роды у Марии Медичи, отмечала в своих записях за 1609 год: «Прежде всего кормящие женщины должны остерегаться любовных связей: это часто случается с красивыми женщинами, возвращающимися к своим мужьям, их молоко – настоящий яд для младенцев» [19].

Вот что по этому вопросу думал Клавдий Гален: «Я настоятельно рекомендую всем женщинам, которые кормят младенцев, полностью воздерживаться от половых отношений. Потому что менструация может быть спровоцирована половым актом, и молоко больше не будет сладким. Более того, женщина может забеременеть, и ничто не может быть хуже для грудного младенца. Ибо в этом случае лучшая кровь поступает к плоду… Между тем кровь беременных естественно становится худшего качества, так что не только в меньшем количестве, но и худшего качества молоко будет накапливаться в груди; так что, если кормящая мать должна забеременеть, я обязан настоятельно рекомендовать, чтобы была приглашена кормилица, поскольку ее молоко будет лучше по вкусу, внешнему виду и запаху» [19].

Взгляды относительно молозива стали меняться в XVIII веке после выхода эссе английского врача Уильяма Кадогана (1711–1797), которого принято считать одним из пионеров педиатрии. В 1748 году он выпустил эссе «Опыт вскармливания и ухода за детьми от рождения до трех лет». Кадоган первым начал говорить о привязанности матери и ребенка, формирующейся в первые часы после рождения во время кормления грудью. Также Кадоган осудил практику предлагать новорожденным кусочки масла или сладкий картофель и настаивал на исключительно грудном вскармливании в первые полгода. Стараниями Кадогана и акушерок, обучавшихся по его пособиям, младенческая смертность в Англии начала снижаться.

Клавдий Гален – древнеримский медик, хирург и философ

Еще одним фактором, препятствующим грудному вскармливанию, были общественные нормы. Во многих культурах среди представительниц аристократии было просто-напросто не принято кормить грудью согласно правилами приличия. Кормить грудью самой было слишком унизительно и не «по статусу». Дамы из высших слоев общества блюли фигуру, выезжали в светские рауты, да и рожать были вынуждены довольно часто. Детская смертность конкурировала с материнской: до взрослого возраста доживали далеко не все. Благо, если среди выживших оказывался мальчик. Это означало, что знатный род продолжится и наследство перейдет в нужные руки. Зная о контрацептивном свойстве лактации, богатые дамы предпочитали перетянуть грудь, чтобы спустя некоторое время снова стать фертильными. Описаны даже случаи смерти аристократок от мастита, осложнившегося сепсисом. Существовали специальные «конторы» по подбору кормилиц. Подходили к выбору очень серьезно.

Чем в более знатную семью приглашалась кормилица, тем выше предъявлялись требования.

Считалось, что кормилица должна быть крепкого телосложения, не слишком худа или толста, среднего возраста, не слишком молода и не слишком стара.

За добродетель принимались скромность и покладистый характер. Если кормилица имела болезнь или физический недуг, ребенок мог унаследовать его вместе с молоком. Блондинкам или рыжим предпочитались брюнетки. Строго запрещалось кормить более одного ребенка. Молоко кормилицы, родившей сына, было более востребованным. Кормилице запрещалось ходить по улицам одной, пропускать церковные службы, а иногда и видеться с собственной семьей, тем более с мужем.

В трудах греческого хирурга и акушера Павла Эгинского (625–690 годы н. э.) есть рекомендации выбирать кормилицу для ребенка среди женщин в возрасте от 25 до 35 лет, с хорошо развитой грудной клеткой и молочными железами, желательно недавно родившую ребенка мужского пола. Она должна избегать соленой и острой пищи, ни в коем случае не предаваться похоти и разврату. Он советовал проверять качество грудного молока путем добавления в него сычужного фермента, а после створаживания оценивать чистоту и прозрачность сыворотки. Количество сыворотки и створоженной части должно быть примерно равным по количеству, в противном случае молоко будет плохо перевариваться либо, наоборот, будет недостаточно питательным. Если молоко у женщины было слишком жирным, ей предлагались рвотные средства (для эвакуации излишней мокроты, которая считалась причиной плохого качества молока).

Шведский медик Нильс Розенштейн (1706–1773) позднее писал: «Кормилица должна быть в возрасте между 20 и 30 годами, она должна была родить ребенка за месяц до этого. Желательно, чтобы она была больше полная, чем тощая, она должна иметь большие соски и много молока. Она должна быть спокойной, мирной, счастливой, добродетельной, иметь хорошее здоровье и ничем не болеть. Она не должна быть сексуально активной, потому что ребенок будет страдать от этого, так как молоко от этого становится испорченным и соленым». Большинство советов, как можно видеть, были заимствовано у Павла Эгинского [18].

Большое внимание уделялось качеству грудного молока. Хорошее молоко должно было быть белым, сладким, без запаха, легко смешиваться с водой, без пены или изменения цвета. Молозиво считалось неполезной субстанцией, провоцирующей у детей кишечные инфекции. Существовали специальные способы проверки.

Например, в Древней Греции существовал тест с лавровым листом: капали молоко на лавровый лист и оценивали форму. Если форма капли сохранялась, молоко считалось хорошим. Если молоко растекалось по листу – признавалось непригодным. Запах молока также служил важным показателем. Плохое молоко пахло «рыбой», а хорошее – «манной». Порча молока происходила вследствие несоблюдения правил при отборе кормилицы. Согласно классической теории лактации, половые отношения неизменно приводили к низкому качеству грудного молока. Древние египтяне предлагали некоторые способы по «улучшению» испорченного молока. Так, например, в него добавляли порошок из рыбьих костей.

Вместе с обязанностями кормилица получала и ряд привилегий. Так, в Древней Греции она имела власть над рабами в доме нанимателя. Кормилицы в семьях египетских фараонов приглашались на все мероприятия и семейные торжества в качестве почетных гостей. На древнеегипетских изображениях кормилицы часто изображались в богоподобном статусе, на их головах красовался убор, похожий на корону богини плодородия Хатхор.

Во Франции XII века кормилицы, наоборот, забирали детей к себе в дом. Ребенок жил в доме кормилицы примерно до двух лет, а затем возвращался к родителям. Уильям Шекспир в трагедии «Ромео и Джульетта» описывает трагичный момент, когда кормилица скорбит, как и вся семья Капулетти:

О боже, не глядели бы глаза! Какой проклятый день! Какой проклятый! Какой проклятый, проклятущий день! О господи, глаза бы не глядели![105]

В США, несмотря на сегрегацию, бывшие рабовладельцы нанимали на работу темнокожих кормилиц.

Несмотря на жесткий отбор, находились и недобросовестные работницы. Они заводили интрижки, бросали детей одних, а иногда даже заражали своих подопечных половыми инфекциями. Сохранилась пара судебных исков по причине заражения ребенка сифилисом через молоко кормилицы.

Происшествие с кормилицей принца Уэльского поставил на уши всю Европу. Ее звали Мэри Энн Броуг. Карьера кормилицы началась для нее 9 ноября 1841 года. Муж миссис Броуг работал в одной из королевских резиденций, и королева Виктория сочла этот факт достаточным, чтоб доверить женщине своего новорожденного сына. По слухам, девушке пришлось пережить несколько выкидышей, а новорожденный скончался из-за того, что ей приходилось кормить чужих детей. Наверняка психологическое состояние Мэри Броуг оставляло желать лучшего. Но об этом заговорили потом… а пока королева была довольна нанятой работницей. Наследник престола, малыш Берти, исправно набирал в весе, хоть и казался Виктории, страдающей от послеродовой депрессии, слишком «уродливым». Спустя восемь месяцев кормилица была уволена по неизвестной причине.

Спустя десятилетия у Мэри Энн родилось шестеро детей. На момент трагедии Джорджу было 11, Уильяму – 8, Карри – 7, близнецам Хариетт и Генри – по 4 года, а еще был младенец Уильям. После рождения последнего Мэри, судя по всему, пережила инсульт. На суде описывали, что ее левая рука не работала, а мимика была асимметричной. Последней каплей для несчастной женщины оказалось малодушие супруга, который сообщил Мэри, что бросает ее якобы «из-за ее неверности». Дети к тому времени заболели корью, смертельной в ту пору инфекцией, и не давали спать несколько ночей кряду. Не выдержав свалившихся на нее бед, женщина перерезала всем своим детям горло, а затем попыталась покончить с собой. Очнувшись спустя несколько часов, Мэри осознала, что натворила. Из-за раны на шее она не смогла закричать и, чтобы привлечь внимание прохожих, вывесила окровавленную подушку в окно.

Суд над Мэри состоялся в августе 1854 года. Газетные заголовки «кричали» об «отвратительной трагедии»: как женщина, почти год кормившая грудью наследника, прирезала собственных детей. Адвокаты настаивали на диагнозе «сумасшествие». Мэри Энн Броуг провела остаток жизни в психиатрической лечебнице в Вифлееме, более известной как «Бедлам», в Лондоне. А ее дом стал туристической достопримечательностью как «дом ужаса».

Занимательна история русских царских кормилиц. Кормилиц для императорских детей выбирали лейб-медики. Царские семьи были, как правило, многодетными, оттого кормилиц было много. Подбор начинался примерно за месяц до рождения ребенка. Социальный состав кормилиц менялся на протяжении веков: «Если в XVI–XVIII вв. кормилицами становились супруги бояр с известными фамилиями, в XVIII в. – могли быть жены дворцовых служителей, то в XIX веке кормилицами высокородных детей становились исключительно крестьянки» [27].

Кандидаток искали в селениях близ императорских загородных резиденций. Как правило, рядом с Царским Селом. Вначале отбиралось до 10 женщин, которых осматривали придворные врачи, брали на анализ грудное молоко, обследовали на наличие венерических и прочих заболеваний. Неподходящих отсылали обратно, предварительно выплатив некоторую сумму «за беспокойство». В том, что император был вскормлен простой крестьянкой, можно усмотреть и некий политический умысел – это роднило его с простым русским народом. Согласно легенде, при выборе кормилицы Александру II император Николай I подошел к крестьянке Авдотье Гавриловне Карцевой, по-отечески потрепал за щеку и сказал: «Как Расея наша! Корми Сашу моего, чтобы здоровым был» [23].

Своего ребенка кормилица забирала вместе с собой в резиденцию Романовых. Покидать дворец категорически запрещалось. Даже несколько месяцев кормления обеспечивали крестьянке сытую и благополучную жизнь в дальнейшем. Как правило, ей потом находили какую-либо должность при дворце. Или женщина возвращались обратно в деревню, а ее семье за весь период потери рабочих рук выплачивали пособие. Царским кормилицам назначалась пожизненная пенсия, а их детей считали молочными братьями самого государя и привечали при дворе. Так, дети Ефросиньи Ершовой, кормилицы Николая I, регулярно жаловали во дворец, чтобы поздравить его величество с Пасхой, Троицей или именинами, и неизменно получали по денежному подарку.

Кормилицы находились на особом положении, их уважали и к их мнению прислушивались. Им шили роскошное платье в народном стиле, в котором полагалось присутствовать на крестинах своего подопечного. Расшитый сарафан с кокошником дополняли обильные украшения – серьги и нитки бус. В дворянских семьях тоже придерживались такого обычая и даже соревновались между собой: тот богат, у кого кормилица богаче выглядит. По обычаю царским кормилицам даже строили новые дома. Традиция сохранялась вплоть до XX века.

Крестьянки почитали эту работу престижной. Это тебе не в огороде тяпкой махать или трудиться до седьмого пота в поле. Месяцы, проведенные рядом с царской семьей, были самым ярким событием в жизни обычных женщин. Воротившись в деревню, они рассказывали сельчанам о невероятной роскоши монарших резиденций, о том, как живет и бытует государева семья. Например, кормилица цесаревича Алексея, Дарья Иванова, прожила долгую жизнь, пережила своих венценосных работодателей, стала свидетелем революции, становления нового государства, нападения фашистов в 1941-м. А несколько месяцев в императорской семье, по воспоминаниям современников, остались самым главным событием в ее жизни.

Императрица Александра Федоровна, супруга Николая II, наперекор общепринятым правилам, кормила детей сама, хотя основная нагрузка все равно лежала на кормилицах.

К слову, это служило дополнительным поводом для недовольства императрицей, которая вовсе не царица, а «только мать». Известна сцена, как Александра Федоровна кормила ребенка кормилицы, чем повергла в шок своих фрейлин.

Кормилицу Николая II, Марию Смолину, после революции 1917 года вместе с мужем и детьми пытали, а затем убили. Так что не всегда должность приносила привилегии. В советское время профессия канула в небытие вместе с камердинерами, лакеями и горничными.

В Европе популярность кормилиц сохранялась вплоть до эпохи Просвещения. В 1752 году шведский врач и естествоиспытатель Карл Линней (1707–1778) выступил за «отмену лактационной эксплуатации». Он осудил передачу младенцев кормилицам как нечто противоречащее естественной природе вещей. Несмотря на значимый авторитет и весомые работы по классификации природных явлений, к его словам прислушались только в конце XVIII века, когда участились случаи гибели малышей от инфекционных и прочих заболеваний.

Не кормилицами едиными

Молодые матери-крестьянки не имели декретных отпусков и не могли себе позволить неотлучно находиться с младенцем. Они выходили работать в поле, вели хозяйство спустя всего пару дней после родов. Ребенку совали в рот что-то вроде тряпичной соски, в которую заворачивали хлебный мякиш или кашу, и уходили на целый день. Малыш в лучшем случае оставался на попечении старших детей или стариков, не способных трудиться, в худшем – совсем один, мусоля во рту грязную «жевку». Это приводило к унылой статистике: среди новорожденных детей умирал каждый второй. Причина смерти – кишечные инфекции.

По научно-популярным блогам в свое время расползлись статьи с холодящими душу заголовками: «Как коровий рожок убивал русских детей». Подобные выражения на самом деле не так уж далеки от истины. Среди крестьянских матерей для кормления активно использовался коровий рог с отрезанной верхушкой, на которую натягивался сосок от коровьего вымени. Называлось это устройство «титькой» и служило прототипом первой бутылочки. В рог заливалось молоко, вода с сахаром, квас, и это питало младенца в период отсутствия матери. Естественно, приспособление никогда не стерилизовалось и не мылось должным образом. Зачастую запах от коровьего рога или соски-жевалки не могли выносить сами взрослые.

Основной задачей земских докторов была просветительская работа среди кормящих матерей и профилактика кишечных инфекций. Однако вплоть до начала XX века детская смертность оставалась ужасающей: «По данным обследований (1887–1896 гг.), удельный вес умерших детей до пяти лет в среднем по России составлял 43,2 %, а в ряде губерний свыше 50 %. Наибольшее число младенцев, примерно каждый четвертый, умирало в летние месяцы. Причиной тому служили кишечные инфекции, характерные для этого времени года. От поноса в 90-е гг., по данным доктора медицины Г. И. Попова, гибло от 17 до 30 % грудных детей. Мало ситуация изменилась и в начале XX века. По данным „Врачебно-санитарных хроник“ за 1908–1909 гг., младенческая смертность в Тамбовской губернии составляла от 16 до 27,3 %» [6].

В Англии в 2011 году группа ученых из Оксфордского университета во главе с Эрикой Нич провела любопытное антропологическое исследование. При помощи радиоизотопного метода были исследованы останки с одного из лондонских кладбищ XVIII–XIX веков. Исследователи изучили примерно 92 взрослых и 72 детских кости. Выяснилось, что из 34 детей, скончавшихся в возрасте до 2 лет, 18 находились лишь на частичном грудном вскармливании, а то и вовсе были лишены материнского молока. Их кормили молоком животного происхождения и, вероятно, яйцами [59]. Учитывая тот факт, что в XVIII веке Англия ускоренными темпами проводила индустриализацию и многие женщины были задействованы на производстве, результаты исследования вполне объяснимы.

В 1855 году англичанин Гримвейд научился делать сухое молоко. Сын франкфуртского стекольщика Анри Нестле, озадаченный вопросом детского питания после рождения первого ребенка, подхватил эту идею в 1867 году. Он смешал сухое коровье молоко, пшеничную муку и сахар. Первая в мире детская смесь получила название «Молочная мука Анри Нестле». Совсем скоро «молочная мука» появилась во всех европейских столицах. Для логотипа Нестле взял знакомое всем нам изображение птенцов в гнезде. Рынок вскоре заполонили конкуренты. Хотя долгое время «Нестле» оставалась лидирующей компанией.

В истории сохранилось имя педиатра Эрнста Моро (1874–1951) как изобретателя первого искусственного питания. Он родился в Австро-Венгрии. О детских годах будущего врача мало что известно. В 1899 году Моро получил степень доктора медицины в Англии, с 1901 по 1902 год работал со знаменитым Теодором Эшерихом, открывшим кишечную палочку. Специальность педиатра была присвоена Моро уже в Мюнхене в 1906 году, в дальнейшем он работал в городе Граце, занимал должность при университете Гейдельберга. Моро раздумывал над альтернативой грудному вскармливанию в случае гибели матери в родах. Смешав сливки, воду, сахар, он получил первую смесь – «молоко Моро». Кроме того, Моро первым указал на необходимость стерилизации детских бутылочек и разработал основные принципы искусственного вскармливания.

Примечательна роль Моро в борьбе с детскими кишечными инфекциями. В 1908 году педиатр придумал рецепт морковного супа. В те годы большое число грудных детей умирало от диареи. Показатель смертности заметно полез вниз. Благодаря обычному морковному супу было спасено множество детских жизней. Этот феномен стал понятен лишь в 2002 году, когда выяснилось, что в вареной моркови содержатся олигосахариды, не позволяющие бактериям прикрепляться к кишечной стенке. Недаром морковь до сих пор остается основным блюдом инфекционных отделений [55].

В 1981 году был создан Международный кодекс маркетинга заменителей грудного молока, ограничивающий торговлю детским искусственным питанием. Кодекс составлен международной сетью детского питания ИБФАН и утвержден ВОЗ/ЮНИСЕФ[106]. Кодекс обращен к фирмам, занимающимся производством детского питания, и является кратким руководством по рыночной реализации заменителей грудного молока. Основная задача – защитить детей и предоставить им лучшее питание, одновременно предупреждать попадание на рынок недоброкачественных смесей.

На территорию СССР смеси попали не сразу. Собственное детское питание не производилось. Зато по всей стране открывались молочные кухни: из свежих продуктов изготавливали кисломолочные продукты, творог, соки и пюре. Такие кухни функционировали даже в войну.

С приходом советской власти началась медикализация беременности и материнства. Полагали, что больничные условия как нельзя лучше подходят для новорожденных детей и их матерей. Тут в полной стерильности и согласно строгому режиму проходило налаживание грудного вскармливания. На новорожденного предлагали смотреть как на «хирургического больного, которому сделана операция». Матери вменялось мыть руки и грудь перед каждым кормлением, надевать марлевую повязку при простудных заболеваниях, даже при малейшем насморке. На предприятиях были повсеместно введены перерывы на кормление, предлагалось создать особый конвейер, на котором будут работать исключительно кормящие матери. Работа должна быть организована таким образом, чтобы производство не простаивало.

Идеалом женщины служил образ матери, которая реализовала свой репродуктивный потенциал и при этом отрабатывала полную смену.

Позже это назовут «двойной ношей». В годы Великой Отечественной войны и долгое время после нее женщины оставались единственной рабочей силой. Ребенка предлагалось пристраивать в ясли с самого раннего возраста. Кормление по режиму стало единственной возможностью сохранить грудное вскармливание.

Считалось, что ночью ребенок должен спать. Поэтому появились рекомендации по необходимому «отдыху» детского желудка. Крик ребенка рекомендовалось игнорировать. Прорыдав пару ночей, малыш понимал – мама не придет. Матерям нужно было сцеживать обе груди до последней капли, поскольку ночной перерыв не мог положительно повлиять на лактацию, молоко вскоре «уходило».

Появление на рынке искусственных смесей все восприняли как большое облегчение. Первые заводы для промышленного изготовления детского питания были построены в СССР в 1970-1980-х годах. Правда, сначала смеси были несовершенными, дети стали страдать авитаминозом, рахитом, анемией. Тогда появились новые, совершенно невероятные рекомендации: полагалось «готовить» желудочно-кишечный тракт ребенка к смесям с трех месяцев, предлагая ему по капельке сладкого сока, ложечки фруктового пюре.

Очень скоро медики пришли к выводу, что кормить малыша неадаптированной пищей – значит подвергать его организм жуткому стрессу.

С одной стороны, было предпринято много рациональных реформ, позволивших снизить уровень младенческой смертности, а с другой – с последствиями советского «наследия» акушеры-гинекологи сталкиваются до сих пор.

Ныне кормящая мама должна выдержать не только сложности в налаживании грудного вскармливания, но и преодолеть натиск старшего поколения с авторитетными замечаниями.

Пара слов про молокоотсосы

Официально автором первого молокоотсоса считается Амбруаз Паре, отец хирургии, о котором речь шла в предыдущих главах. Однако некоторые архивные данные свидетельствуют о том, что еще в V–IV века до н. э. существовали специальные сосуды с узким горлышком – гуттусы, – предназначенные для выведения молока из женской груди [55].

В 30-томном медицинском трактате средневекового арабского хирурга Абу-ль-Касим Халаф ибн Аббас аз-Захрави (936–1013) содержатся описания инструментов, с помощью которых врачи извлекали инородные тела из пищевода, приборов для осмотра ушей и мочеполовых органов, а также сосуд, «отсасывающий женский сосок наружу».

Дело в том, что первые молокоотсосы предназначались не для сохранения грудного вскармливания и сбора молока, а для восстановления анатомии соска. Мода диктовала особые требования: кринолин и тугие корсеты были неизменными спутниками любой благородной дамы – и причинами мастита и лактостаза[107] у кормящих матерей. Девочки надевали корсет задолго до того, как формировался скелет грудной клетки и молочные железы. Это послужило причиной появления в медицинских трактатах XVI–XVIII веков описаний «втянутых сосков». Первые молокоотсосы были устройствами для «удлинения сосков, когда соски отошли глубоко в грудь», и использовались за несколько недель до родов. Это помогало ребенку взять грудь и способствовало налаживанию грудного вскармливания.

Только в начале XIX века врачи отметили, что использование молокоотсосов улучшает лактацию. Это позволяло использовать грудное молоко при вскармливании недоношенных младенцев.

Первый задокументированный патент на молокоотсос получил 20 июня 1854 года американец Оруэлл Х. Нидхэм.

Спустя 10 лет молокоотсос появился в России: его изобрел и запатентовал русский исследователь Л. О. Колбин.

Степан Фомич Хотовицкий (1813–1885)

Одним из первых отечественных педиатров и автором фундаментального руководства по детским болезням в России считается Степан Фомич Хотовицкий.

Хотовицкий родился в семье священника в Волынской губернии. После учебы в духовной семинарии он решил получить медицинское образование и в 1813 году отправился в Петербург, в Медико-хирургическую академию. Особый интерес проявлял к судебной медицине и акушерству. Окончив с серебряной медалью, Хотовицкий отправился за границу. Несколько лет Степан Фомич провел, стажируясь в ведущих акушерских клиниках Европы. Он в совершенстве владел немецким, английским, греческим, французским и польским языками, это позволило ему в течение жизни переписываться с ведущими учеными Парижа, Вены, Лондона и Эдинбурга.

По возвращении на родину Хотовицкий поступил в 1822 году на должность адъюнкта (помощника) к профессору С. А. Громову на кафедру повивального искусства судебной медицины и медицинской полиции Медико-хирургической академии.

В том же 1823 году Хотовицкий принял участие в ликвидации вспышки холеры в Астрахани. По итогу написал монографию «О холере» (1832), где рассказал о гигиенических мерах профилактики. За работу в Астрахани дважды Хотовицкому объявлялось «монаршее благоволение». Уже через год он успешно защитил докторскую диссертацию.

Хотовицкий продолжил заниматься акушерством, занимал пост главного акушера Петербурга. Первым начал читать лекции по педиатрии. В них ученый сделал революционное для своего времени заявление, что ребенок – это не уменьшенная копия взрослого.

Хотовицкий утверждал, что каждый из периодов жизни характеризуется своими особенностями, а маленькие пациенты требуют отдельного внимания и багажа специальных знаний. Ему принадлежит идея открытия второго в мире (первое основали во Франции) детского отделения, таким образом, врачи смогли практиковаться «у постели больного». Хотовицкий учил будущих педиатров физикальным методам обследования – пальпации, перкуссии, аускультации – исходя из особенностей детского организма.

Главным научным трудом Хотовицкого является учебник «Педиятрика», который стал первым педиатрическим пособием на русском языке. До этого момента существовали разрозненные статьи, посвященные уходу за детьми, обращенные скорее к родителям, чем к медицинским работникам. Тираж «Педиятрики» насчитывал всего 600 экземпляров и содержал 100 страниц. Три части: введение, общая и частная педиатрия – включали в себя весь цикл лекций Хотовицкого. В пособии особое внимание уделяется проблеме рахита у детей. Степан Фомич первым описал симптом рахита – потливость головы. К тому же перечислил факторы, способствующие развитию заболевания: скудное питание, плохой уход, недостаток солнечного света.

Хотовицкий стал автором множества научных статей, в которых рассматривал аспекты грудного и искусственного вскармливания, утверждая, что именно неправильная организация питания приводит к громадным цифрам младенческой смертности.

Степан Фомич Хотовицкий вошел в историю медицины как великолепный педагог и врач, который первым всерьез отнесся к маленьким пациентам, выделил педиатрию в отдельную специальность и оставил после себя значительное научное наследие – яркую искру разума в темном туннеле предубеждений и закоснелости.

В 1941 году австралийский офтальмолог Норман Грегг опубликовал статью, в которой изложил свои наблюдения относительно возможной связи пороков развития плода и краснухи, перенесенной беременной женщиной в течение первого и второго триместров. В период Второй мировой войны Грегг находился в Сиднее и наблюдал необычайно большое число случаев врожденной катаракты. Однажды он случайно подслушал разговор двух женщин: мать такого ребенка делилась с подругой воспоминаниями о перенесенной краснухе.

Грегг стал опрашивать других женщин и выяснил, что из 78 респонденток 68 переболели краснухой в начале беременности. И чем раньше произошло инфицирование, тем серьезнее были последствия и тяжелее пороки у новорожденных. Норман Грегг опубликовал свои идеи, однако к его заявлениям отнеслись скептически.

Краснуху считали неопасной детской болезнью. Если врачам старой школы и удавалось распознать заболевание, то делали они это с некоторым облегчением. Небольшая температура, сыпь и боль в горле – разве стоит паниковать? Причем долгое время краснуху даже не считали отдельной болезнью, полагая, что она разновидность кори («немецкая корь»). Когда наконец выяснили, что это два разных заболевания, к краснухе «прицепилось» наименование «третья болезнь» как к третьей по счету причине детской сыпи, после кори и скарлатины.

В 1881 году краснуху выделили в самостоятельное заболевание. А в 1914-м прозвучало первое робкое предположение о его вирусной природе. В 1938 году японские ученые провернули опасный эксперимент, заразив группу добровольцев смывами с носоглоток больных краснухой. Вирусная природа заболевания была подтверждена, однако сам вирус выделили только в 1961 году одновременно несколько ученых. Тогда же и началась работа по созданию вакцины.

Что касается синдрома врожденной краснухи, как ныне называют совокупность внутриутробных пороков плода, в 1949 году американец Конрад Вессельхофт продолжил исследования Грегга. Более чем у 700 новорожденных наблюдались тяжелые отклонения в развитии после того, как их матери во время беременности переболели краснухой. Симптомы позднее объединили в триаду Грегга: порок сердца, слепота, поражение слуха.

До изобретения вакцины на вооружении у врачей была лишь полная изоляция больных, карантин. Правда, прибегали и к довольно агрессивной тактике. Беременных женщин, заболевших краснухой или контактировавших с больными людьми, отправляли на аборт. Подобная практика повлекла за собой целую волну абортов, причем прерывали беременность даже у женщин с неявными признаками краснухи. Миллионы необоснованных абортов породили движение противников этой операции.

Дочь успешного брокера, Джин Тирни, с малых лет привыкшая к роскоши и достатку, дебютировала в вестерне «Возвращение Фрэнка Джеймса» 1940 года. Картина оказалась успешной, и вскоре свет увидел ряд фильмов с ее участием: «Лора» (1944), «Бог ей судья» (1945), «Острие бритвы» (1946), «Призрак и миссис Мьюр» (1947). За роль в фильме «Бог ей судья» Тирни была удостоена «Оскара».

За идеальные черты лица и ангельскую улыбку ее прозвали «новой Джокондой». А глава студии «XX век Фокс» вовсе считал самой красивой женщиной в мире. Тирни вышла замуж за звездного модельера Олега Кассини, и в 1943 году пара ждала первенца.

Во время Второй мировой войны зачастую проходили кампании с участием голливудских звезд с целью укрепить боевой дух солдат. Тирни участвовала в организации «голливудской» столовой, где подавала солдатам похлебку, одаривая их своей безупречной улыбкой. Через несколько дней актриса обнаружила у себя на теле сыпь. Никто не придал особого значения этому обстоятельству. Мысль, что детская инфекция так жестока к беременным, еще не была популяризована. У Тирни случились преждевременные роды, на свет появилась недоношенная девочка, которую назвали Антуанетта Дарья Кассини. Девочка была слепа на оба глаза, а затем оглохла. Следующий диагноз звучал как приговор – умственная отсталость. Четыре года несчастные родители не оставляли попыток как-то улучшить состояние дочери, но в конце концов сдались. Дарья всю свою жизнь провела в специализированном учреждении.

Карьера и здоровье Тирни тоже пошли под откос – она впала в депрессию, плохо спала, стала забывать текст во время съемок и не могла сконцентрироваться; на площадке ее настигали панические атаки. Устав от невроза жены, Кассини начал искать развлечения на стороне, тем самым поставив крест на их браке. К тому времени в медицинском мире ученые подтвердили связь между триадой Грегга и краснухой. Джин мучали кошмары, она не могла поверить, что с ней могла случиться такая трагедия. Она постоянно думала, где она могла подцепить инфекцию и что послужило причиной болезни дочери; практически убедила себя, что ее прокляли.

Однажды к актрисе подошла давняя поклонница. Страстно признавшись Тирни в любви, женщина поведала историю, как во время войны она сбежала из-под карантина, чтобы увидеть ее. Женщина была горда своим поступком, считая его доказательством абсолютной преданности. Узнав, что женщина была изолирована из-за краснухи, Тирни молча ушла. Ее состояние ухудшалось день ото дня. Когда она наконец обратилась за помощью, психотерапевты единодушно порекомендовали электрошоковую терапию. После 30 процедур с электрошоком у Джин еще больше начала страдать память, она не узнавала людей, не могла изложить свои мысли. Естественно, ни о каком продолжении карьеры не могло быть речи. Тирни даже пыталась бежать, но была поймана и водворена обратно – в институт психиатрии в штате Коннектикут. После попытки суицида экс-дива была направлена на принудительное лечение в Канзас. Спустя год лечения ее выписали.

В 1958 году Джин познакомилась с техасским нефтяным бароном Говардом Ли. Они поженились. Говард, на 20 лет старше, не походил на мужа суперзвезды, но именно он сумел сделать Джин счастливой.

Выйдя за него замуж, Тирни окончательно выздоровела и даже вернулась в киноиндустрию. Смерть Говарда Ли в 1981 году стала последней большой трагедией в жизни актрисы. Она прожила еще 10 лет, но так никогда и не оправилась от утраты. Джин Тирни скончалась в 1991 году от рака легких. Она удостоена звезды на голливудской «Аллее славы».

Историю оскароносной красавицы, заплатившей жестокую цену за свою популярность, известная писательница Агата Кристи положила в основу романа «И, треснув, зеркало звенит…». По сюжету детектива актриса убивает поклонницу – виновницу всех своих несчастий. Мисс Марпл расследует преступление (конечно, успешно!). Иногда, казалось бы, несущественные вещи становятся причиной настоящих трагедий, банальное несоблюдение правил карантина разрушило жизнь талантливой актрисы, и даже второй здоровый ребенок и второй счастливый брак не смогли вернуть лицу Джин Тирни ту ослепительную улыбку, которой в свое время восхищался весь Голливуд.

В марте 2000 года в госпиталь в Сан-Пабло поступила женщина с 17-сантиметровой раной на животе, местами перехваченной обычной швейной ниткой. Хирург Хесус Гусман не поверил своим глазам. Инес Рамирес сделала кесарево сечение… сама себе.

Деревня Рио-Талео находится в мексиканских горах. На 500 человек жителей приходится 1 медицинский работник. Из медикаментов – казенная аптечка с аспирином. Иногда при осложненных родах медик мог выполнить кесарево сечение.

Инес Рамирес исполнилось 40 лет, когда она узнала, что беременна в восьмой раз. У женщины было уже шестеро детей, а последнего ребенка она потеряла в родах всего три года назад. Все прежние роды у нее принимал муж. В этот раз мужа дома не оказалось. Когда схватки стали нестерпимыми, а потуги все не начинались, Инес отправила своего восьмилетнего сына не к медику, а в лавку за ножом, подлиннее и поострее.

Опасаясь за жизнь ребенка, женщина решилась на отчаянный шаг – она решила самостоятельно провести кесарево сечение. Выпив для анестезии стакан спирта, Инес села на корточки, слегка наклонившись вперед, и полоснула живот ножом. Родовая поза, характерная для индейских женщин, спасла Инес жизнь: стенка матки оказалась под самой кожей, и в область разреза не попали петли кишечника.

Для извлечения ребенка достаточно сечения в 11–13 сантиметров, Инес сделала 17-сантиметровый разрез – для верности. Кровь заливала пол, роженица вопила от боли, однако резала слой за слоем. Выпали «кишки и еще какие-то органы», как потом вспоминала героиня, отодвинув внутренности в сторону, она извлекла ребенка за ножку. Перерезав пуповину и завернув новорожденного сына в тряпки, Инес потеряла сознание. Очнувшись спустя несколько часов, она почувствовала, как ее бьет озноб. Повязав вокруг тела свитер, Рамирес наконец отправила старших детей за помощью. Медработник примчался на вызов, захватив с собой обычную иголку и нитку. Зашил рану, как умел. С помощью детей дотащил Инес до остановки, а потом они еще два часа тряслись по разбитой дороге до поликлиники.

Дежурный врач вызвал скорую, и Инес из поликлиники переправили в больницу Сан-Пабло. При виде кровоточащей раны длиной в 17 сантиметров хирурги потеряли дар речи. При этом матка уменьшилась до обычных размеров, а кровотечение прекратилось. Это было что-то немыслимое! Врачи промыли брюшную полость, перевязали маточные трубы и, оставив в полости дренажи, зашили рану заново. Была начата антибиотикотерапия. Но приключения на этом не закончились: скоро о себе дали знать спайки. Инес предстояла операция по их удалению.

При этом новорожденный, которому дали имя Орландо, исправно брал грудь и набирал вес. Инес рвалась домой, где ее ухода требовали оставшиеся без присмотра дети. Наверное, из-за этого ее выздоровление протекало в ускоренном темпе. Врачам оставалось только удивляться. Ее случай был описан лечащими врачами Гусманом и Гальваном, но медицинские издания долгое время не брали в печать, поскольку принимали историю за фальсификацию.

Спустя три года на международной конференции в Чикаго историю узнал именитый врач Рафаэль Валле. Убедившись в ее подлинности, он поспособствовал публикации статьи в International Journal of Gynecology and Obstetrics. Скоро интерес проявили журналисты. Инес Рамирес стала героиней множества интервью и даже документального фильма. Когда история приобрела огласку, чуткие чиновники взялись организовать строительство асфальтированной дороги от деревни до медицинского пункта. Даже обещали возвести госпиталь и назвать его в честь Орландо Рамиреса. На обещаниях все и закончилось. Правда, в деревне соорудили «Дом здоровья», но доктор бывает там наездами, не чаще трех раз в год.

В XVIII веке у пензенской помещицы Анны Петровны Левашовой был крепостной крестьянин Степан Николаевич, по прозвищу Абрикосов, который делал для своей хозяйки дивную пастилу, мармелад и фрукты в глазури. В благодарность Левашова (стоит отметить прогрессивность ее взглядов) отпускала крепостного на заработки в город. Вскоре Степан Николаевич смог выкупить себя и свою семью и в 1804 году, получив вольную, отправился с семьей в Москву. В столице он открыл небольшую кондитерскую лавку, лидирующим продуктом которой были абрикосовые конфеты, яблочная и рябиновая пастила. Сладости Абрикосова прославились на всю Москву и стали обязательным угощением на званых обедах и приемах. После того как дела пошли в гору, Степан Николаевич записался в купцы Семеновской слободы и смог открыть собственный торговый дом – бакалейную лавку.

Однажды шоколад с лавки Абрикосовых попал на стол игумену Новоспасского монастыря, который был известным сластеной. Как гласит семейная легенда, игумен не только благословил кондитерскую иконой (она хранилась в доме Абрикосовых вплоть до 1917 года), но долгое время благоволил Абрикосовым, что придало их производству особый статус. В 1814 году (а по другим данным – в 1811-м) потомки Степана Николаевича официально получили фамилию Абрикосовых.

Сын Степана Николаевича – Иван Степанович – продолжил дело отца. При нем семейный бизнес вышел на новый уровень: сладкая продукция стала экспортироваться по всему миру. Внуку – Алексею Ивановичу – в наследство перешла огромная, преуспевающая компания. Фамилия Абрикосов стала авторитетной среди купцов первой гильдии. Они даже получили звание почетных граждан Москвы.

Предприятие превратилось в «Товарищество А. И. Абрикосова и Сыновей». За участие во Всероссийской художественно-промышленной выставке «Товарищество…» получает звание «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Российский герб на продукции Абрикосовых как будто нарочно дразнил конкурентов, разжигая в них неистовую зависть. С конца XIX века вплоть до революции Абрикосовы состоят в тройке самых успешных кондитеров вместе с производителем «Эйнем» (будущий «Красный Октябрь») и «Сиу» («Большевик»).

Алексей Иванович Абрикосов славился не только своей деловой хваткой, но также щедростью и религиозностью. Он много тратил на благотворительность, регулярно посещал вместе с семьей церковь Успения Богородицы на Покровке. Церковь, которая так приглянулась Наполеону в 1812 году, что он планировал перевезти ее в Париж, Абрикосовы считали своим домовым храмом. А вот супругу Агриппину Александровну Абрикосову, в девичестве Мусатову, Алексей Иванович повел под венец из корыстных целей. Агриппина была дочерью табачного магната. Абрикосов вложил приданое богатой невесты в семейное дело, а спустя некоторое время воспылал к ней самым нежным чувством. В союзе родилось 22 ребенка, что даже по меркам того времени много (из них выжило 17). Своего младшего Абрикосова родила в 46 лет. На золотой юбилей бракосочетания в доме собралось 150 гостей. Темой материнства, родов и беременности была пропитана вся жизнь Агриппины Александровны.

Очень кстати одна из дочерей, Софья Александровна Абрикосова, вышла замуж за известного в Москве акушера-гинеколога, профессора Александра Николаевича Рахманова[109]. Этот факт сыграл положительную роль в том, что фамилия Абрикосовых оставила свой след в акушерстве.

В 1889 году на Миусской улице в Москве стараниями Агриппины Александровны и ее зятя появился небольшой, всего на шесть мест, родильный приют с гинекологическим отделением. Это учреждение, один из первых 12 роддомов, появившихся в столице, сразу стало образцово-показательным. Роддом носил название «Бесплатный родильный приют и гинекологическая лечебница с постоянными кроватями Агриппины Александровны Абрикосовой в Москве».

Александр Рахманов возглавил приют и пригласил туда ведущих специалистов. За год роддом принимал до 200 женщин и отличался самым низким процентом смертности.

Агриппина Абрикосова скончалась в 1901 году и пожертвовала в завещании 100 тысяч рублей на расширение родильного дома. Проект самого учреждения был разработан Рахмановым. А в 1903 году был одобрен проект здания, автором которого выступил архитектор Иванов-Шиц. Из-за Русско-японской войны строительство пришлось отложить. Но все же вскоре на фасаде нового здания красовалась надпись: «Городской родильный дом имени А. А. Абрикосовой».

Пост главного врача занял тот же Рахманов. Он организовал при роддоме научную кафедру, где десятки врачей изучали акушерство и гинекологию. Роддом стал клиникой для московских женских курсов. Именно там появились обменные карты беременных. Вместе с доктором Сперанским Рахманов разрабатывал методику по сохранению грудного вскармливания.

В 1917 году жизнь в стране пошла совсем по другому руслу. Изменения не обошли стороной роддом Абрикосовой. Его переименовали в честь женщины, которая по иронии судьбы не имела детей и выступала за аборты, – Надежды Константиновны Крупской. На самом деле Крупская выступала не за аборты, а за отмену наказания и общественного осуждения женщины – как сказали бы в соцсетях, шейминг. Крупская полагала, что стоит сосредоточить внимание на улучшении качества жизни, а не запрещать женщинам прерывать беременность.

Но в истории ее запомнили как бездетную жену вождя народов, первую феминистку, объявившую аборт частью женской свободы, молчаливую Рыбу, закрывавшую глаза на интрижки мужа. А потому лучший роддом Москвы не мог носить ее имя.

Только в 1994 году потомки Абрикосовых добились возвращения родильному дому имени его основательницы. В 1999 году роддом стал первым, которому присвоили звание ВОЗ/ЮНИСЕФ: «Больница, доброжелательная к ребенку». Сейчас такого роддома не существует, его закрыли в 2012 году. Здание было отдано ГКУ «Соцэнерго». История роддома закончилась…

Поначалу еще существовала комната-музей, где хранились ценные экспонаты и свидетельства былых акушерских побед. Но сейчас не осталось и музея.

В 2005 году в Лондоне появилась странная скульптура. Она принадлежала рукам известного мастера Марка Куинна и представляла собой фигуру женщины без конечностей, сидевшую и смотревшую куда-то вдаль. Творение Куинна сразу привлекло внимание общественности: скульптура внушала ужас и восхищение одновременно. Особенно если знать, что она выполнена с натуры – для Куинна позировала Элисон Лаппер, одна из жертв известной во всем мире талидомидовой трагедии.

Скульптура Марка Куинна, навеянная Элисон Лаппер

Изначально талидомид разрабатывался как эффективное противосудорожное средство, одним из преимуществ которого была дешевизна. Официальным представителем стала немецкая фармацевтическая компания «Хеми Грюненталь». Владельцем компании выступал Герман Виртц, который сколотил состояние на производстве мыла и парфюмерной воды. После окончания Второй мировой войны Виртц собрал команду из ученых во главе с доктором Генрихом Мюктером и вместе с ними организовал компанию по производству лекарственных препаратов. Этих двоих связывала не только любовь к науке и желание подзаработать – в период Третьего рейха они оба состояли в партии национал-социалистов. А Мюктер и вовсе принимал участие в экспериментах над заключенными из Бухенвальда в Краковском институте исследований тифа и вирусов.

Несмотря на зловещее прошлое, команда решила заниматься вполне мирным делом – производить недорогие антибиотики. Но вместо этого в ходе исследований им удалось синтезировать талидомид. Испытания показали, что высокие дозы этого препарата никоим образом не влияют на подопытных мышей, и разработчики пришли к выводу, что пациентам передозировка не грозит. А затем обнаружилось новое свойство – успокоительный и седативный эффект. В 1955 бесплатные образцы талидомида были разосланы докторам ФРГ и Швейцарии. В 1957 году препарат лицензировали и выпустили в продажу в ФРГ. Через год он появился на фармацевтическом рынке Великобритании. Поначалу его прописывали «от всего»: бронхиальной астмы, простуды, бессонницы. А затем основными потребителями стали беременные женщины, страдавшие от токсикоза, тревожности и бессонницы. За считаные минуты препарат погружал женщин в глубокий сон, и это казалось спасением. В рекламной кампании талидомида акцент делался на его исключительной безопасности. Буквально за год мир охватила «талидомидовая лихорадка». Препарат поступил в продажу в 46 странах Европы, Азии, Африки, Южной Америки, где выпускался под 37 разными названиями. Никаких независимых исследований талидомида ни в одной из стран не проводилось.

Когда в семье сотрудника компании «Грюненталь» еще в 1956 году родилась девочка без ушных раковин, никто не заострил на этом внимание. В мире повсеместно рождались дети с физическими дефектами, разве один случай можно связать с деятельностью фармкомпании? К тому же во время беременности женщины талидомид еще не поступил в продажу. Позднее выяснилось, что работник давал своей жене еще не выпущенный на рынок препарат. Он уже знал о его эффектах и хотел облегчить беременность супруги.

Когда число детей с пороками развития перевалило за сотню, немецкие врачи спохватились. Начали искать причину и нашли: 50-60-е годы пришлись на стремительное развитие ядерной промышленности. Волну мутаций связали именно с испытаниями ядерного оружия по всей планете. Настоящая причина была раскрыта в 1961 году немецким педиатром Видукиндом Ленцем и австралийским гинекологом Уильямом Макбрайдом, когда количество рожденных больных детей перевалило уже за несколько тысяч. По официальной статистике, от 8000 до 12 000 детей родились с физическими дефектами, из них лишь около 5000 не погибли в раннем возрасте, оставшись инвалидами на всю жизнь. Двенадцать тысяч детей, рожденных с недоразвитыми, деформированными конечностями или вообще без них. Целых 12 000 искалеченных судеб, трагических жизней и целое море материнских слез.

Выяснилось, что молекула талидомида существует в виде двух изомеров – право- и левовращающегося. Один из них обеспечивает терапевтический эффект, другой (тератогенный) встраивается в ДНК эмбриона и несет разрушительные последствия для формирующегося организма. Тератогенный изомер не давал расти кровеносным сосудам плода и препятствовал процессам репликации ДНК, необходимым для деления клеток. Поскольку один изомер с легкостью может переходить в другой, в том числе и в организме человека, прием «безобидного» седативного препарата оказался губительным для тысяч женщин. А вот на животных талидомид не действовал, вернее, эффект оказался в 100 раз ниже, чем действие на организм человека.

Повреждения плода, вызванные талидомидом, касаются различных частей тела: выделяются дефекты или отсутствие конечностей, ушных раковин, дефекты глаз и мимической мускулатуры.

Кроме того, талидомид разрушительно действовал на сердце, печень, почки, пищеварительную и мочеполовую системы ребенка, а в отдельных случаях приводил к рождению детей с отклонениями в умственном развитии, эпилепсией, аутизмом.

Применение талидомида до 20-го дня беременности приводило к необратимым поражениям головного мозга; с 24–30-го дня гестации страдают лицо и конечности. К тому же во всех жизненно важных органах возникают пороки, несовместимые с жизнью. До 40 % детей, рожденных женщинами, принимавших во время беременности талидомид, не доживали до своего первого дня рождения. А выживших многие родители оставляли в роддомах или отдавали в детские дома, не справившись со свалившимся на них горем.

Элисон Лаппер, женщина, чья фигура послужила вдохновением для скульптора, родилась в 1965 году. Не имея нормально развитых рук и ног, она смогла переломить судьбу, стала известной художницей и завела семью. Правда, муж расстался с Элисон, узнав, что она беременна. Опасался, что ребенок родится инвалидом и станет бременем на всю жизнь. Элисон родила здорового сына и была безмерно счастлива. Однако вскоре ее ждала потеря. Из-за буллинга и издевательства одноклассников в связи с инвалидностью матери у мальчика развилось психическое расстройство. В 19 лет он скончался от передозировки наркотиками. Лаппер долго отказывалась позировать Куинну, но мастер смог убедить женщину, что ее красота и сила духа достойны предстать перед всем миром. Так и случилось. Два года скульптура простояла в Лондоне, а ее копия открывала Паралимпийские игры в 2012 году.

К концу 1961 года талидомид исчез со всех рынков мира. В Японии и Италии препарат убрали с производства на несколько месяцев позднее, чем во всех остальных странах, что, конечно, имело трагические последствия.

А все потому, что у них не было Фрэнсис Келси. В 1960 году фармаколог и доктор медицины Фрэнсис Олдхэм Келси была нанята Управлением по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств (FDA), чтобы рассмотреть талидомид в качестве нового транквилизатора и болеутоляющего средства. В США он должен был выпускаться под названием «Кевадон». Появления в своих аптеках популярного в мире препарата ждала вся американская медицинская верхушка. Келси сначала ненавязчиво поторапливали, а потом и вовсе стали угрожать. Однако фармаколог не торопилась утверждать «Кевадон»: она внимательно изучила результаты исследований, и они показались ей неубедительными. Было указано «полное отсутствие токсичности». А что, если препарат не усваивался организмом животных? К тому же неизвестно, как он действует на развивающийся эмбрион?

Тогда Келси отправила запрос производителю о возможном прохождении препарата через плацентарный барьер и действии на организм ребенка. Каково было ее удивление, когда фармкомпания, собиравшаяся производить «Кевадон», никакими данными на этот счет не располагала. Келси, несмотря на давление сверху, в течение двух лет отказывалась одобрить талидомид, продолжая настаивать на проведении дополнительных клинических испытаний. Процесс лицензирования затянулся как раз до 1961 года, когда врачи нашли связь между пороками развития у новорожденных и приемом талидомида. Таким образом, талидомид не попал на рынок США исключительно благодаря настойчивости и профессионализму Фрэнсис Келси. Президент Джон Кеннеди вручил Келси Президентскую награду за такую услугу американской нации. Также была учреждена «премия Келси», которую выдают самым почетным работникам FDA. Фрэнсис Келси умерла в возрасте 101 года. Можно пофантазировать, что за спасение здоровья и жизни тысяч детей боги даровали ей долголетие. Компания «Грюненталь» до сих пор выплачивает пособия жертвам талидомида. Талидомидовая трагедия, обернувшаяся кошмаром для миллионов матерей, привела к ужесточению контроля за лекарственными препаратами и разработке жестких правил лицензирования FDA.

Талидомидовая трагедия до сих является одной из самых черных страниц в истории медицины. Случаи, в которых люди становятся жертвами медицинской помощи, врачебной халатности и недальновидности, не делают чести традиционной медицине. Во многом даже являются причиной недоверия к белым халатам, появлению антиваксерных движений, приверженцев гомеопатии и знахарства. При этом такие истории становятся уроком для тех, кто оказывает помощь и администрирует сферу здравоохранения. Страшно только, что такие уроки слишком дорого стоят.

Ныне ВОЗ крайне не рекомендует применение талидомида. Хотя сегодня его используют под строгим врачебным контролем при лечении проказы; были попытки лечить им туберкулез и даже инфекцию COVID-19.

Тибурелло Медину и Викторию Лосеа беспокоил постоянно растущий живот их пятилетней дочери. Врачи в больнице поначалу предположили, что причиной является быстро растущая опухоль. Каков же был шок родителей, когда они узнали, что их дочь беременна!

Лина Ванесса Медина Васкес родилась в 1933 году в небольшой деревушке в Перу. Когда Виктория Лосеа привела дочь в больницу с подозрением на опухоль, доктор Херардо Лосада обнаружил, что девочка на седьмом месяце беременности. Лосада отвез пациентку в столицу для дополнительного обследования. На тот момент Лине исполнилось пять лет и семь месяцев. Спустя полтора месяца девочке сделали кесарево сечение. К самостоятельным родам кости таза были не готовы. У Лины родился здоровый мальчик весом 2,7 килограмма. Малыша назвали в честь акушера – Херардо.

Во время операции в брюшной полости были обнаружены полностью зрелые яичники. Биопсия подтвердила наблюдения. Оказалось, что менархе у Лины наступило в восемь месяцев. В четыре года сформировались молочные железы. Диагноз Медины звучал как преждевременное половое развитие, обусловленное возможной дисфункцией гипофиза. Когда историей заинтересовалась пресса, о невероятной девочке узнали врачи по всему миру, которые также попытались объяснить феномен столь ранней беременности. Лине Медине приписывали генетическое заболевание – синдром Маккьюна – Олбрайта – Брайцева. Он включал триаду симптомов: фиброзно-кистозную дисплазию костной ткани[110], пигментацию кожного покрова и эндокринологические нарушения, частым среди которых является преждевременное половое созревание. Херардо Лосада вел переписку с Фуллером Олбрайтом и подтвердил, что у Медины имелись характерные признаки – изменения в костях и коричневая пигментация кожи.

Факт оплодотворения остался невыясненным. Поначалу в изнасиловании подозревали отца Лины Медины. Мужчина арестовали. Но ввиду отсутствия улик Тибурелло освободили. Сама Лина никак не комментировала свою беременность и молчала об этом всю жизнь. Став взрослой, отказывалась от баснословных гонораров, которые сулили журналисты за откровенное интервью. Появились предположения, что пятилетняя девочка могла стать жертвой массовой оргии, которые зачастую проходили в перуанских деревнях.

Лина Медина, повзрослев, стала работать в клинике доктора Лосада, вышла замуж, родила второго ребенка. Старший сын Херардо воспитывался и считал свою маму сестрой до 10 лет. Он рос здоровым, но в возрасте 40 лет скончался от заболевания костного мозга.

Лина Медина занесена в Книгу мировых рекордов Гиннесса как самая молодая мать в мире.

В 1902 году с императрицей Александрой Федоровной Романовой приключилась необычайная история. Она резко перестала выходить в свет и принимать гостей. Придворным было объявлено, что государыня беременна. Однако ребенка императорский двор так и не дождался.

Осенью 1901 года императрица заметно поправилась и перестала носить корсет. Поскольку наследников чета Романовых еще не имела, все внимание было приковано к состоянию здоровья супруги Николая II. Александра Федоровна, в свою очередь, не допускала к себе придворных медиков.

Супружеская жизнь императора в России никогда не была интимной в полном смысле слова. Когда чередой рождались девочки, советы «по родам» стали приходить Николаю II буквально со всего мира. Письма из Англии, Франции, Бельгии и США доставляли в Зимний дворец и содержали различные «рецепты», гарантирующие рождение мальчика. Причем советы были не бескорыстными – требуемое вознаграждение иногда достигало десятков тысяч долларов. Одновременно с этим австрийский эмбриолог Леопольд Сэмюэль Шенк (1840–1902) уже опубликовал свои статьи с целым рядом экспериментов по определению пола у зародышей млекопитающих и человека. Многочисленные непрошеные «советы» в той или иной мере просто пересказывали работу ученого [12].

Писали императорской чете и их подданные. Историк И. В. Зимин перечисляет письма от командира Адама-Генриха Гласко из Тирасполя, отставного подполковника Ф. Ф. Лихачева, контролера-механика службы телеграфа Л. Зандмана из Омска, от земского фельдшера Н. Любского из Новгородской губернии и многих других. Для примера приведу парочку советов: «Можно предсказать, какого пола отделяется яйцо у женщины в данную менструацию, и, следовательно, можно иметь ребенка желаемого пола. Такую строгую последовательность в выделении яичек у женщин я осмеливаюсь назвать законом природы». Или: «Попросите Государя, Вашего Супруга, ложиться с левой стороны, или, иначе сказать, к левому боку Вашего Величества, и надеюсь, что не пройдет и года, как вся Россия возликует появлением желанного наследника» [3].

Императрица же больше верила вещим старцам, которых регулярно приглашала ко двору. На момент описываемых событий Александра Федоровна внимала наставлениям французского ясновидящего Филиппа. Изменения в своем состоянии она приписывала именно его влиянию. Несмотря на скрытность и суеверия Романовых, все же о беременности государыни было написано в «Правительственном Вестнике». В книге Зимина «Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью» приведены воспоминания С. Ю. Витте: «Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт стал уговаривать императрицу и Государя, чтоб ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала исследовать себя до родов. Наконец она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было объявлено России» [3].

То исследование и вердикт акушера нашли отражение в дневнике императора Николая II: «Тяжелый день по ниспосланному нам Господом испытанию: дорогая моя Аликс должна была объявить мама и родственникам о том, что не беременна. После этого на душе стало легче. Погуляли вдвоем; было очень холодно и серо. Обедали одни, поехали в Знаменку. „Наш друг“ говорил чудесно, заставляя забыть всякое горе!» [3]

«Другом» император называет того же шарлатана, убедившего его супругу в беременности. Удивительно, что, даже несмотря на явный обман, Александра Федоровна не охладела к Филиппу и верила в его магические способности. Завершилась история спустя год, в августе 1902 года, когда у императрицы случился выкидыш. В «Правительственном Вестнике» появилась запись: «Несколько месяцев назад в состоянии здоровья Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны произошли перемены, указывающие на беременность. В настоящее время благодаря отклонению от нормального течения прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившимся без всяких осложнений при нормальной температуре и пульсе. Лейб-акушер Д. О. Отт. Лейб-хирург Гирш. Петергоф 20 августа 1902 г.». Двадцать седьмого августа вышел еще один бюллетень, в котором сообщалось, что «Ея Величество находится на пути к полному выздоровлению, вследствие чего дальнейших бюллетеней не будет» [3].

Однако в народе уже пошла молва, что Александра Федоровна родила «не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку»[111]. В кулуарах поговаривали, якобы в царском дворце был рожден «урод с рогами», которого теперь прячут от людских глаз по понятным соображениям. Государственный секретарь А. А. Половцев называл эти слухи «постыдным приключением императрицыных лжеродов».

Трагичное по всем параметрам событие закрепило за государыней статус «истеричной, мнительной особы», что не шло на пользу авторитету ее мужа и в целом царской семьи. Позднее эти сплетни возьмут на вооружение представители социал-демократической партии, целью которых было подорвать доверие к династии Романовых. Припомнят тогда все: от ложной беременности до самостоятельного кормления грудью и общения с подозрительными старцами.

Хотя ложной эту беременность назвать сложно. Можно точно утверждать, что присутствовали какие-то отдельные признаки беременности, однако при осмотре Отт беременность отрицал. Спустя некоторое время случился выкидыш. Выходит, оплодотворение все же было? Медицинские данные по этому странному происшествию долгое время хранились в архивном деле под грифом «совершенно секретно» в кабинете Николая II: «Ея Величество последний раз имела месячные крови на первый день ноября месяца. С этого времени крови больше не появлялись, что заставило Ея Величество считать себя беременной… ожидая разрешения в первых числах августа… Хотя в этот раз беременность по своему течению и отличалась от предыдущего незначительного размера живота, тем не менее, чувствуя Себя вполне хорошо и не испытывая никаких болевых или неприятных ощущений, Ея Величество считала, что беременность протекает правильно, и не находила поэтому нужным обращаться за врачебным советом до ожидаемого разрешения от бремени. Между тем установленный срок прошел и к тому же 16 августа с утра показалось кровотечение по своему количеству и характеру появления, не отличавшегося от обычных месячных очищений…

Указанные выше обстоятельства побудили Ее Величество обратиться за медицинским советом к… профессору Отту, который… осмотрел Ее Величество в присутствии повивальной бабки Гюнст и установил, что на основании данного исследования исключается всякая мысль о беременности, и не только в конечном ее сроке, но и вообще в такой стадии развития, которая признается акушерской наукой поддающейся распознаванию. К такому заключению давал право весь комплекс объективных исследований и в особенности почти не измененный противу нормы размер самой матки. В течение последующих дней… кровотечения Ея Величества продолжались в очень умеренной степени, причем к вечеру 19-го числа Ея Величество почувствовала боли, по характеру напоминавшие собою родовые схватки, которые к утру следующего дня утихли, причем во время утреннего туалета обнаружено было произвольно вывалившееся из половых органов мясистое образование величиной с грецкий орех, сферически-продолговатой слегка сплюснутой формы и с относительно гладкой поверхностью. По внешнему виду описанное образование (что подтверждено и микроскопическим исследованием) можно принять за отмершее плодовое яйцо не более 4-недельного развития. По вскрытии… ясных признаков зародыша обнаружить не удалось… Все яйцо носит признаки мацерации и некоторой отечности, представляя собой так называемый Мясистый занос (Mole carnosum). Выделившееся яйцо, вскрытое профессором Оттом, показано было лейб-хирургу Гиршу и госпоже Гюнст.

На основании всего вышеизложенного следует признать, что задержка в месячных кровях у Ея Величества была обусловлена произошедшим зачатием, причем беременность прекратилась в ранней стадии развития плодового яйца, а обмершее яйцо в качестве так называемого „запаса“ оставалось в полости матки вплоть до его выделения из нея, произошедшее лишь 20 августа…» [3]

Существует предположение, что у императрицы возникло состояние, в современном акушерстве именуемое «пузырный занос». Хотя утверждать точно не представляется возможным.

Пузырный занос – это патология, при которой эмбрион и плодные оболочки преобразуются в пузырчатую структуру различной величины, похожей на гроздья винограда. Нормального развития эмбриона в таком случае не происходит. Патология является крайне редкой, чаще встречается на территории Восточной Азии.

Пузырный занос на первых этапах развития не имеет выраженных клинических проявлений. У большинства женщин наблюдается задержка менструаций, что позволяет им считать себя беременными. Если женщина не заинтересована в беременности и желает ее прервать, то при УЗИ или непосредственно при производстве аборта обнаруживаются характерные для пузырного заноса изменения плодного яйца [14].

Считается, что основоположник научной фантастики Жюль Верн не любил путешествовать и даже выходить из дома. При этом в своих романах он предсказал появление подводной лодки и самолета. Тот самый случай, когда фантазия писателя опередила современную научно-техническую мысль. Вот и в вышедшей в 1932 году антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» было описано «зачатие на часовом стекле», задолго до того, как родился первый ребенок из пробирки.

Первые эксперименты по экстракорпоральному оплодотворению начались еще в XIX веке. В 1890-х годах Уолтер Хип (1855–1902), профессор Кембриджского университета, доложил об удачном переносе эмбрионов от самки кролика одной породы в матку крольчихи другой породы. Так задолго до применения репродуктивных техник в лечении бесплодия появились данные о возможной подсадке эмбрионов.

Правда, до 30-х годов XX столетия более никаких исследований в этой области не проводилось. Публикации были единичными и разрозненными. В 1934 году американские биологи Генри Пинкус и Эрнст Энзманн из Гарвардского университета сообщили о нормальном развитии яйцеклетки млекопитающих вне организма, то есть in vitro («в пробирке»). В простых солевых средах, при поддержании оптимальной температуры, они наблюдали развитие яйцеклетки, которую назвали «зародышевым пузырьком». Эти же ученые спустя три года опубликовали статью в журнале New England Journal of Medicine о случае удачной беременности у крольчих без предварительного спаривания. Оплодотворили яйцеклетку вне организма самки и перенесли полученный эмбрион в матку, получив жизнеспособное потомство.

Интересна работа Мириама Менкена и Джона Рока с 800 яйцеклетками человека. Экспериментаторы забирали ооциты[112] из яичников женщин, которым по тем или иным показаниям проводили овариэктомию. Из 800 яйцеклеток 138 были соединены со сперматозоидами в пробирке. Всего 3 ооцита оплодотворились и разделились на 2–3 клетки. Можно предположить, что исследователи так желали увидеть успешное образование эмбриона, что приняли ошибку за положительный результат. Иначе никак не объяснить такую низкую эффективность оплодотворения.

Стоит отметить и работу отечественных ученых. Приват-доцент Петербургской военно-медицинской академии Викторин Сергеевич Груздев, уже упоминавшийся нами ранее, сказал свое слово в новом направлении репродуктологии, предположив, что вероятность успешного оплодотворения зависит от размера яйцеклетки. Груздев также экспериментировал с клетками крольчих, он переносил яйцеклетки вместе со сперматозоидами в маточные трубы крольчих, где в норме происходит оплодотворение естественным путем. Ныне такая методика носит название ГИФТ/ЭКО[113].

Поэтому должна была пройти пара десятков лет, чтобы достичь необходимого уровня развития научной мысли и техники для столь выдающегося открытия. Звание первопроходцев и пионеров ЭКО-метода заслуженно принадлежит английскому физиологу Роберту Джеффри Эдвардсу (1925–2013) и гинекологу Патрику Стрептоу (1913–1988).

Родители Роберта Эдвардса были обычными рабочими, поэтому, когда старшему из сыновей, Сэму, удалось по конкурсу поступить на одно из бесплатных мест в средней школе, перед семьей, казалось, открылась возможность «вырваться из нищеты». Каково же было разочарование, когда Сэм бросил учебу и отправился на заработки. Все надежды оставались на среднего из трех сыновей, Роберта. И он их оправдал.

В 1937 году Роберт Эдвардс поступил в Манчестерскую центральную высшую школу для мальчиков. Каждое лето юноша возвращался на родительскую ферму и работал там целое лето. Роберта Эдвардса всегда «тянуло к земле». Выросший в деревне, в окружении цветущих просторов Йоркшира, он на всю жизнь сохранил в себе любопытство естествоиспытателя, особенно если дело касалось репродуктивной области. В 1943 году Эдвардса призвали в армию и даже записали на офицерские курсы. По долгу службы он отправился на Ближний Восток, побывал в Иордании, Египте, Ливане. Возвратившись, будущий ученый приступил к учебе на сельскохозяйственном отделении колледжа в Бангоре, но, разочаровавшись в уровне преподавания, практически сразу отправился в Эдинбург, где прошел курс по генетике. Здесь и началась серьезная научная деятельность выдающегося ученого. Впрочем, не только она.

Роберт Эдвардс познакомился с Рут Фаулер, внучкой самого Эрнеста Резерфорда, лауреата Нобелевской премии по химии в 1908 году. Рут работала в научной лаборатории, позднее присоединилась к исследованиям Эдвардса, став его пожизненным научным ассистентом. Кроме того, Рут родила пятерых дочерей. Прожив в браке почти 60 лет, супруги даже скончались в один год. Научная карьера Эдвардса начала стремительно идти вверх, он то и дело публиковал научные статьи. Ему удалось поработать с корифеем репродуктологии Альбертом Тайлером (1906–1968). В 1963 году Эдвардс начал свои эксперименты по экстракорпоральному оплодотворению яйцеклетки. Его деятельность заинтересовала Патрика Стрептоу, мастера лапароскопических операций. Национальная служба здравоохранения Великобритании не выделяла средств на крайне дорогостоящие и сомнительные эксперименты Эдвардса и Стрептоу, поэтому ученые проводили свои исследования за счет частных пожертвований. По иронии судьбы гинеколог Стрептоу жертвовал свои средства, которые зарабатывал на производстве абортов (легальных).

Стрептоу использовал лапароскоп для «добывания» яйцеклеток, а Эдвардс оплодотворял их в чашке Петри. (Так что первого ребенка, рожденного методом ЭКО, правильнее называть «ребенком из чашки Петри», нежели из «пробирки».) Затем клетки переносили в полость матки. После более 600 неудачных попыток первая беременность казалась заслуженной наградой, но произошел сбой, и эмбрион прикрепился вне матки. Внематочную беременность удалили и начали все сначала. В 1977 году после шести лет бесплодия одна из женщин-добровольцев, участвующих в исследованиях Эдвардса – Стрептоу, Лесли Браун, забеременела, а спустя девять месяцев родила путем кесарева сечения дочку Луизу Джой Браун. Операцию проводил Патрик Стрептоу. Несмотря на критическое отношение общественности к ЭКО-методу, ученые праздновали победу. «Сэр, мы хотим сообщить, что одна наша пациентка, прежде не рожавшая, 30 лет от роду, благополучно разрешилась от бремени. 25 июля 1978 года, в результате кесарева сечения, на свет появилась здоровая девочка весом 2700 граммов» – такое сообщение отправил Роберт Эдвардс редактору солидного медицинского журнала Lancet. Спустя четыре года Лесли снова обратилась к врачам и родила вторую дочь Наталью тем же способом. Достижение Стрептоу и Эдвардса является безусловным благодеянием и настоящим научным достижением. Но всемирное признание – Нобелевская премия – пришла к ним лишь в 2010 году. Вернее, премию получил только Роберт Эдвардс, Патрик Стрептоу к тому моменту уже скончался и по нынешнему регламенту не мог быть представлен к значимой награде.

В СССР первый ребенок, зачатый методом искусственного оплодотворения, был рожден в феврале 1986 года. Вернее, их было двое: девочка, родившаяся в Москве, в Центре охраны здоровья матери и ребенка (ныне НИИ акушерства, гинекологии и перинатологии имени академика В. И. Кулакова) в лаборатории эмбриолога Бориса Васильевича Леонова, и мальчик, появившийся на свет в лаборатории профессора Анатолия Илларионовича Никитина в Санкт-Петербурге. Занимательно, что термин «ЭКО», введенный Леоновым, известен только в русскоговорящих странах. Во всем мире метод обозначается аббревиатурой IVF (in vitro fertilization).

В Англии 13-го числа каждого месяца ни один корабль не выходит из порта. На туристических судах нет каюты с 13-м номером, в некоторых отелях – 13-х номеров. Даже на скачках не найти лошади, выступающей под 13-м номером. А вот для четы Уолтон 13-я попытка ЭКО оказалась удачной.

После того как был обнародован случай рождения Луизы Браун, почти 40 млн пар стали родителями благодаря технологии искусственного оплодотворения. Вот и молодая семья из Ливерпуля в 1980-х годах, отчаявшись бороться с бесплодием, прибегла к ЭКО. Декоратор Грэм Уолтон и его супруга Джанет обратились к репродуктологу. Но все попытки терпели неудачу. Уолтоны задумались об усыновлении. Тринадцатая попытка должна была стать последней.

На восьмой неделе беременности счастливая Джанет отправилась на плановое ультразвуковое исследование. Заметив, как врач задумчиво смотрит в экран, она решила, что услышит обычную для беременности после ЭКО фразу: «У вас двойня!» Каково же было удивление женщины, когда специалист вынес вердикт: «У вас будет шестеро детей!» Шанс, что Джанет доносит уникальную беременность, составлял 1 к 104 миллиардам. На удивление докторов, будущая мать пребывала в состоянии блаженного спокойствия. В глубине души Джанет была уверена, что с малышами все будет хорошо.

Всю беременность женщина находилась в стационаре под присмотром врачей. История стала достоянием прессы, и за случаем Уолтонов с замиранием сердца наблюдала вся страна. Возле больницы практически сутками дежурили журналисты. Естественно, были запланированы оперативные роды. Дата была назначена на 18 ноября 1983 года. Срок беременности составлял 31 неделю. В день икс весь больничный персонал находился на грани паники. Акушерами было сформировано семь команд – для наблюдения за каждым ребенком в отдельности. Вопреки прогнозам, на свет появились шесть девочек весом от 1 до 1,6 килограмма. Ханну, Рут, Люси, Кейт, Дженни и Сару поместили в отделение неонатологии. В прессе их для удобства называли «ребенок номер один», «ребенок номер два». В какой-то момент врачи отметили, что «состояние ребенка номер два дает повод для беспокойства». В далеком будущем Грэм шутил на этот счет, что «ребенок номер два» (Люси) до сих пор доставляет всем беспокойство. Но когда минул критический период в 48 часов, стало ясно, что сестры Уолтон стали единственными выжившими шестерняшками в мире. Тем не менее первые два месяца новорожденные провели в больнице.

После выписки у Джанет и Грэма начались тяжелые будни. Грэм ушел отпуск на целый год, чтобы помочь супруге управиться с потомством. Жизнь молодых родителей превратилась в бесконечную карусель кормлений, переодеваний и купаний. По воспоминаниям Грэма, только в первый год было потрачено около 11 000 подгузников. Джанет шутила, что каждому кто приходил к ним в гости, они вручали по ребенку, чтобы немного передохнуть самим. Семью постоянно приходили проведать медсестры из родильного дома. Эту услугу супругам бесплатно предоставили местные власти. Уолтонов завалили предложениями сняться в рекламе – на некоторые они все же соглашались. Это позволило Грэму меньше работать и больше времени проводить с семьей.

Младенчество дочек Уолтоны вспоминают с ностальгией. Наверное, поэтому, когда девочки подросли, Джанет устроилась в неонатальный блок родильного дома, чтобы быть поближе к малышам. В том же родильном доме в 2014 году дочь Сара подарила Уолтерам первую внучку. Грэм и Джанет бесконечно были рады этому событию. Как говорит сама Джанет, ухаживать за единственным ребенком – это «потрясающе».

Долли Партон не только одна из самых талантливых певиц в стиле кантри, но и обладательница шикарного бюста, с любовью вылепленного пластическими хирургами. В ее чарующий голос влюблялись так же часто, как и в грудь восьмого размера. Сама Долли однажды высказалась: «Путь к мировому успеху мне помог проложить мой классный бюст». Вряд ли артистка могла представить, что ее популярность достигнет такой высоты, что в ее честь назовут первую клонированную овцу.

Слово «клон» в переводе с греческого языка обозначает «побег, веточка». Так изначально называли прикорневые побеги плодовых деревьев. У человека естественными клонами считаются однояйцевые близнецы, развивающиеся из одной материнской яйцеклетки. С 1673 года, когда Антони ван Левенгук (1632–1723) спроектировал и усовершенствовал микроскоп, началось активное изучение микромира. Появились первые зарисовки простейших и бактерий, что привело к основанию нового научного направления – цитологии. В 1839 году Теодор Шванн (1810–1882) обосновал свою клеточную теорию, утвердив, что все организмы состоят из однотипных клеток. Шванн опирался на работы немецкого ботаника Маттиаса Якоба Шлейдена (1804–1881), поэтому иногда клеточная теория обозначается двойной фамилией – Шванна – Шлейдена. Правда, Шлейден ошибочно полагал, что клетки развиваются из одного лишь ядра. Спустя 20 лет немецкий гистолог и физиолог Рудольф Вирхов (1821–1902) обнаружил, что клетки могут делиться. В 1901 году немецкий эмбриолог Ханс Шпеман (1869–1941) разделил зародыш саламандры пополам (по легенде, он сделал это волосом новорожденной дочери), а из половинки получил отдельный организм. А в 1962 году современный британский биолог и лауреат Нобелевской премии Джон Гердон создал шпорцевую лягушку, используя ядра клеток головастиков. Именно в этом эксперименте термин «клон» впервые был применен в отношении животных, а не растений.

Пятого июля 1996 года в шотландском городе Мидлотиан близ Эдинбурга родилась необыкновенная овечка. Правда, особый статус овечка Долли получила только через семь месяцев после своего появления на свет. Ее создатели, профессора Рослинского университета Ян Вилмут и Кит Кэмпбелл, после множества неудачных попыток решили не торопить события и молчали до тех пор, пока окончательно не убедились в том, что Долли не просто родилась, но представляет собой полноценную здоровую особь. Говорят, что эта отсрочка потребовалась ученым для того, чтобы получить патент. Так что лишь 22 февраля 1997 года и овечка, и ее создатели проснулись знаменитыми.

Незадолго до этого Вилмут и Кэмпбелл объявили о появлении на свет овец Меган и Мораг. Это была не столько удачная попытка клонировать животное, сколько промежуточный шаг к истинному клону, поскольку обе овцы были получены из эмбриональных клеток, то есть у них были и мать, и отец. Уникальность овечки Долли состояла в том, что животное было абсолютной копией своей матери, овцы Финн-Дорсет, которая к моменту клонирования давно умерла.

Все клетки организма имеют двойной набор хромосом – кроме половых. Половая клетка обладает одинарным набором хромосом. В норме две гаметы – мужская и женская – в моменте оплодотворения соединяются, образуя клетку с двойным набором хромосом, из которой в будущем образуется эмбрион. В ходе клонирования исследователи поместили в оплодотворенную яйцеклетку ядро «обычной» соматической клетки[114]. В случае с Долли ею стала клетка молочной железы. Затем такую яйцеклетку поместили в матку, где и развивался плод. Не все попытки Вилмута и Кэмпбелла оказались успешными, из 273 яйцеклеток развитие эмбриона произошло только в 29 случаях. Все эмбрионы были подсажены в матки суррогатным овцам. До родов сохранилась лишь одна беременность. Главное открытие ученых состояло в том, что в ядре клетки молочной железы какие-то гены, очевидно, «поставлены на паузу» за ненадобностью. Оплодотворенная яйцеклетка неизвестным для ученых образом обнулила генетические часы, активировав гены вновь.

От первой взяли генетический материал – клеточное ядро; вторая «поделилась» пустой яйцеклеткой, в которую перенесли тот самый генетический материал; а третья стала суррогатной матерью, выносившей плод. Факт, что эмбрион с генетическим материалом клетки молочной железы выжил, спровоцировал у ученых ассоциацию со знаменитой певицей-кантри. По словам работников лаборатории, Долли обладала фотогеничностью, как и ее тезка. В один миг овечий загон стал центром мировой сенсации, регулярно овечке устраивали пышные фотосессии. Робин Маккай, журналист, который первым написал об опыте клонирования, признавался, что сам не мог поверить в правдивость своей статьи. Автор переживал, что понял ученых неправильно или те слукавили, сообщая о первом в мире рождении без зачатия.

Долли прожила шесть беззаботных лет. И за это время принесла шесть ягнят. В 2003 году овцу усыпили, поскольку она страдала от артрита. Ее «родители», Вилмут и Кэмпбелл, пытались выяснить является ли артрит следствием ее происхождения. Артрит в таком возрасте не свойственен овцам, но по результатам исследования стало ясно, что проблемы со здоровьем не связаны с процессом клонирования.

На сегодняшний день исследования в области клонирования животных ведутся во многих странах. Благодаря этому мы знаем о возможности воссоздания уже вымерших популяций. В 2009 году испанские ученые клонировали пиренейского козерога. Последняя особь этого вида вымерла еще в 2000 году. В 1998 году в Париже был составлен Протокол о запрете клонирования человека, подписанный 19 странами. Россия не принимала участие в принятии протокола, но в 2002 году на территории страны в силу вступил Федеральный закон «О временном запрете на клонирование человека».