Часть

I

Было прекрасное июньское утро 1870 года, когда я вышел из маленького городка Б… в Бретани, чтобы прогуляться на соседний холм Мон-Сент-Габриэль, где стояла знаменитая старая часовня, считавшаяся одной из достопримечательностей окрестностей. Я только что покинул Оксфорд на время каникул и после напряженной работы восстанавливался поездкой по Франции. Мой компаньон, Гальтон, вывихнул ногу и оставался в отеле, отдыхая в течение дня, но я не хотел упустить возможность увидеть Мон-Сент-Габриэль, поэтому утром я отправился на прогулку длиной около четырех километров один.

Это был тихий и несколько пустынный маршрут, и многие мысли о прошлом, будущем и вечности невольно приходили мне в голову. Но мне нет нужды беспокоить ими читателей, так как они не имеют прямого отношения к моему рассказу, тем не менее, впоследствии они неизгладимо запечатлелись в моей памяти.

В конце концов я добрался до небольшого мыса, вдающегося в море, на котором стоит Мон-Сент-Габриэль. Я перелез через несколько камней, окаймлявших тропинку, и поднялся к живописной и старинной часовне, ныне разрушенной. Вид был великолепный. Голубое море, украшенное то тут, то там небольшими гребнями серебристой пены, дикий скалистый берег, крики чаек и низкий рокот океана – все это приводило меня в трепет, а затем погружало в спокойную задумчивость.

"Как прекрасен этот мир! – подумал я. – Интересно, может ли что-нибудь превзойти по красоте такие пейзажи, как эти, или великолепные Альпы, или прекрасное и суровое корнуоллское побережье в шторм, или озерные районы на севере. Этот мир очень красив".

Боюсь, я, должно быть, поддался дурной привычке, которая иногда появляется у меня в одиночестве, когда я разговариваю сам с собой, потому что внезапно меня разбудил легкий шорох позади меня. Я повернулся, и мой взгляд встретил очень необычного вида человек. Это был очень низкий молодой человек, сильно деформированный в плечах. Он был одет в обычный костюм гувернера, с большой бретонской шляпой и плащом, наброшенным поверх блузы. Однако его лицо, несмотря на грубый костюм и явное уродство, отличалось изысканной утонченностью и даже красотой. Цвет лица был светлым, как у девушки, но бледным до бескровности. Его глаза, хотя и несколько затененные шляпой, были очень странными и блестящими. Черты лица были мелкими и тонкими. У него не было ни усов, ни бороды, и на вид ему было едва ли больше двадцати. Он смотрел на море и, хотя находился рядом со мной, казалось, не замечал моего присутствия.

Несколько минут я молча смотрел на воду, изредка бросая взгляд на своего спутника. "Бедняга, – сказал я себе, – какой необычный порок в плечах. Я никогда раньше не видел ничего подобного. И к тому же, какой он смертельно бледный, и такой утонченный, несмотря на крестьянское платье. Возможно, это какой-нибудь джентльмен, попавший в беду, какой-нибудь несчастный студент, потерпевший неудачу в жизненной битве". И тут меня охватила страшная мысль. "Надеюсь, он не думает о самоубийстве или не сошел с ума. В любом случае я нахожусь в неловком положении в этом одиноком месте, в чужой стране, рядом с сумасшедшим или с человеком в полном отчаянии".

Но когда я снова взглянул на это странное задумчивое лицо, мысль рассеялась. Он был задумчив, но вовсе не печален, ни возбужденного, ни угрюмого взгляда мании не было в этих умных глазах. Но он все еще смотрел на море, молча наблюдая за ним.

Я был крайне озадачен, и мне становилось не по себе, потому что Гальтон накануне вечером развлекал меня целым рядом ужасных бретонских легенд о "Белой Даме", призраках и знаках смерти; и действительно, здесь был человек, которого, если бы он встретился ночью, можно было бы легко принять за призрака. Но сейчас была не ночь, ярко светило солнце, и тень от странной фигуры незнакомца четко вырисовывалась на стене часовни.

Наконец я решил, что бесполезно и некрасиво делать вид, что не замечаю его, и что лучше будет заговорить. Поэтому я нарушил молчание вежливым поклоном и "Бонжур, монсеньор".

– Доброе утро, сэр, вы англичанин, не так ли? – сказал он очень приятным и чистым контральто с необычным, но приятным иностранным акцентом.

– Да, – сказал я, – и очень рад, что вы можете говорить со мной на моем родном языке. Могу я также спросить, вы француз или чужак в этой стране?

– Un étranger, monsieur1, – ответил он по-французски, а затем снова замолчал.

Таким образом, было очевидно, что он знал и французский, и английский, и при этом не был ни французом, ни англичанином. Чьим же подданным он был? Голос, акцент и манеры были столь же странными, как и внешность моего нового знакомого, и не дали мне никакой подсказки.

Было ощущение, что мой вопрос заставил его замолчать, и в течение нескольких минут он, казалось, не хотел возобновлять наш разговор. В конце концов я нарушил молчание.

– Вы хорошо говорите по-английски для иностранца. Вы когда-нибудь были в нашей стране?

– Никогда, сэр, но я очень хотел бы посетить ее. Мне говорили, что это страна свободы и прогресса, что в вашей стране много чего достойного и хорошего. В других частях Европы можно увидеть много печального – страдания, угнетение и горе. Я бы хотел увидеть более счастливую страну в этом мире. Возможно, Англия является таковой – возможно, так оно и есть, – добавил он после паузы.

– Говорят, ваша страна богата. Я надеюсь, что многие пользуются благами этого достояния, а не еденицы.

– Боюсь, мы не сможем этого утверждать. В Англии, как и в других странах, существует большое неравенство. Как вам нравится Франция? Мне любопытно, ведь вы говорите, что вы не француз.

– Веселая, любящая удовольствия нация, которой не хватает серьезности, стабильности, религиозных чувств. Франция слишком много живет настоящим и недостаточно – будущим и прошлым. Она эгоистична и горда, а гордость часто предшествует падению. Латинские расы кажутся все более вычурными. Они уже отжили свой век. У тевтонской расы, возможно, есть настоящее и ближайшее будущее. Однако я не могу сказать. Состояние Германии печально, хотя и не так печально, как Франции.

Рассудительность его замечаний тронула меня. Я посмотрел вниз на его поношенные и совершенно потрепанные брюки. Мне показалось печальным, что такой умный и образованный человек должен быть простым крестьянином и испытывать нужду. После некоторых минутных сомнений, когда я поднялся, чтобы вернуться в Б…, я решил сделать что-нибудь, чтобы помочь ему. Я сунул руку в карман и, краснея, протянул ему пятифранковую монету.

– Мой дорогой сэр, возможно, вам это нужно больше, чем мне – простите, что я предлагаю это.

Он взял ее, улыбнулся и просто сказал:

– Благодарю вас, сударь, если я смогу вернуть вам вашу доброту, я это сделаю обязательно. Возможно, мы еще встретимся.

– Адье, – сказал я, – надеюсь, мы еще встретимся.

Я поклонился и оставил его стоять, глядя на море.

Я отправился в Париж утренним поездом, Гальтон, ноге которого стало гораздо лучше, сопровождал меня. Его пеший тур был вынужден прерваться из-за несчастного случая, и, поскольку я не хотел любоваться Бретанью в одиночку, мы решили немного задержаться в Париже вместе. Великолепный город выглядел как всегда – ярким, веселым и легкомысленным. Мало кто из этих двух миллионов мечтал о катастрофе, нависшей над ними, о невидимом дамокловом мече, подвешенном на волоске посреди всего этого веселья и великолепия. Уверен, что я, как никто другой, предвидел опасность для Парижа и, что еще хуже, катастрофу, нависшую надо мной.

****

Однажды утром, когда газеты были озабочены вопросом о престолонаследии в Испании, я подумал, что стало бы приятной переменой совершить поездку в Версаль. Гальтон в то утро уехал в Брюссель, и я остался один.

Я и представить себе не мог, чего мне будет стоить это небольшое путешествие. Мы только что подъехали к станции Севр, когда в одно мгновение я услышал огромный грохот, панели и крыша моего вагона посыпались на меня, и среди криков пассажиров, раненых и испуганных, я почувствовал внезапный удар, затем сильную боль в ноге, а затем…

****

Я не буду останавливаться на этом мучительном времени в больнице Святой Клотильды. Меня положили в палату для пострадавших, и я должен сказать, что всегда буду благодарен внимательным и добрым медсестрам и врачам, которые за мной ухаживали. Мои травмы были скорее утомительными и болезненными, чем опасными, у меня была сломана нога, и шок от аварии расшатал мою нервную систему.

Находясь в больнице, я услышал, как однажды пациенты рассказывали об удивительно способном молодом враче, чьи чудесные исцеления привлекли большое внимание в медицинских кругах. Я с жадностью слушал эти рассказы и решил, как только смогу, обратиться к нему.

Через несколько дней я поправился настолько, что меня перевезли в мой отель на улице Пеллетьер. Здесь, устроившись в своей комнате, я написал записку доктору Позеле (молодому врачу, о котором я так много слышал в больнице) с просьбой прийти и осмотреть меня.

Примерно через пару часов после того, как я отправил записку, гарсон объявил приход доктора Позелу. Он вошел, и, к моему изумлению, я снова увидел моего маленького изуродованного друга с Мон-Сен-Габриэль. Теперь он был одет несколько лучше, но, хотя день был теплый, он был закутан в плащ. На его лице было то же мягкое, странное выражение – умиротворенное спокойствие, и в то же время в нем чувствовалась загадочность и торжественность. Он был удивлен так же, как и я.

– Я рад встрече с вами, – сказал он, – и в то же время сожалею, что вижу вас таким. Вы страдаете. О, хрупкое человечество. Через что приходится пройти человеку в его земной жизни. Я хотел бы сразу же вылечить вас, но то, что вы говорите в отчете о вашем случае, который вы приложили к своему письму, показывает мне, что это как раз тот случай, когда я могу сделать меньше всего. Сломанная конечность! Только природа может её вылечить. Но я могу облегчить вашу боль.

Затем он расспросил меня о моих симптомах и, уходя, дал мне снадобье, которое чудесным образом сняло мою нервную депрессию.

****

День ото дня новости в политическом мире становились все более тревожными. Война разгоралась. Начался марш на Берлин, и крики доносились даже до нас, когда я находился в больнице. Теперь газеты занимали мои мысли даже на больничной койке. Лечение Позелы дало мне прекрасное облегчение, но сломанная кость нуждалась в покое, чтобы срастись как надо, и я должен был оставаться в своей палате пленником, пока ожившие и памятные сцены войны – Гравелотт, Мезьер, Седан – будоражили умы всех вокруг.

После этого визита я больше не видел Позела. Я узнал, что на следующий день он отправился с санитарной машиной на соединение с армией маршала Макмагона.

Я начал сильно волноваться. В конце концов, я полностью оправился от болезни и смог передвигаться, но линия "крови и железа" связывала меня, как и всех остальных, в пределах осажденного города. Здесь не было недостатка в волнениях. Новости каждого дня были захватывающими, и часто можно было видеть ужасные картины войны. Это было все равно, что быть зрителем огромной трагедии, и парижане воспринимали все именно так. Их сильное драматическое чувство было взбудоражено и их поначалу словно забавляло зрелище войны у самых их ворот. Я не мог сопротивляться этой заразе, но все же мне, как и им, было о чем беспокоиться. Мой осенний семестр в Оксфорде, конечно, был безнадежно потерян, и, возможно, мой постный семестр тоже, потому что казалось, что осада будет продолжаться долго, и действительно, парижане заявили, что будут держаться до последнего. Если так, то мои перспективы спастись были весьма мизерными, и я был в опасности, что эта жалкая франко-прусская война нанесет внушительный ущерб моей карьере.

****

Помню, как однажды вечером я прогуливался по саду Тюильри, наблюдая за вспышками прусской артиллерии, и видел французские войска, марширующие к укреплениям, с барабанами, бьющими перед ними. Пушки грохотали, как раскаты грома, а парижская толпа спокойно смотрела на происходящее, как будто просто наблюдая за трагедией, а не находясь в осажденном городе. Вдруг я заметил доктора Позела, проходившего рядом со мной.

– Куда вы идете? – спросил я.

– На укрепления. Я должен сделать все возможное для раненых. О, это ужасная война! Как люди могут продолжать и повторять этот ужасный способ улаживания национальных разногласий? Как грохочут пушки! Многие души отправляются в вечность. Какой ужас! Как неподготовлены некоторые!

– Вы принимаете это более близко к сердцу, чем большинство вокруг вас. Но вы в опасности на фронте.

– Не беспокойтесь обо мне, думайте о себе и о бедных солдатах, я в безопасности, – и улыбнулся.

– Да, но вы будете на фронте. Пушки убивают и врачей, и бойцов. Это действительно ужасная машина войны – такая дальнобойная. Это гораздо хуже, чем рукопашная схватка во времена рыцарства. Каждый страдает. Только вчера я слышал, как снаряд разорвался в спальне школы, где спали девять маленьких мальчиков, и убил троих. Я только хотел бы уехать из города, потому что я не имею никакого отношения к этому конфликту.

– Возможно не имеете. Однако давайте поговорим об этом завтра. Аревуар!

Я пошел домой, в гостиницу, и, просыпаясь ночью, слыша далекий грохот пушек и видя вспышки сквозь оконное стекло, я раз или два вспоминал храброго, доброго Позелу и его миссию милосердия на укреплениях.

На следующее утро, сразу после позднего обеда (довольно небольшого и не роскошного, так как еда в Париже становилась ужасно дорогой, а лошадей начали обрекать на бойню), я направился в гостиную на улице Риволи, чтобы узнать новости, которых все ждали почти с таким же нетерпением, как и обеда, когда встретил моего необычного друга.

– Как вы провели вчерашний вечер? Не хотите ли зайти и немного подкрепиться?

– Я не могу ничего есть, но я хотел бы поговорить с вами.

Мы поднялись наверх, в мою комнату. Позела сел и пристально посмотрел на меня, что почему-то меня очень встревожило, потому что его взгляд был удивительно завораживающим. Я никогда не чувствовала ничьих глаз так, как его.

– Вы действительно очень хотите выбраться из этого ужасного места, вернуться домой в свою мирную страну, сбежав от этих ужасных сцен войны?

– Да, очень, я готов заплатить практически любую цену, лишь бы не совершать неправильных поступков, чтобы выбраться из этого места. Что мне до этого? Я не француз, это не моя страна. У меня нет никакого интереса в этом конфликте, а если бы и был, я все равно ненавижу войну, я всегда ее ненавидел, а сейчас больше, чем когда-либо. Она может развивать мужественные качества, но все же это зло.

– Вы действительно хотите уехать из Парижа? – спросил он.

– Зачем переспрашивать? Разве не ясно, что я просто должен хотеть вернуться домой? От этого может зависеть все мое будущее. Если я пропущу еще один семестр, мои шансы получить образование исчезнут. Ради Бога, скажите мне (я начинал волноваться), как я могу выбраться отсюда?

– Я не могу этого сказать, но я могу вытащить вас.

– Как?

– Я не должен говорить, как. Но к завтрашнему утру, если вы того пожелаете, вы можете быть на пути в Англию. Только обещайте мне никогда не спрашивать, как я вас освободил.

– Обещаю. Я даю вам слово, даю вам слово чести христианина и английского джентльмена, я никогда не буду спрашивать вас, если только вы подтвердите, что я освободился не в результате какого-то неправильного или бесчестного поступка.

– Я могу заверить вас в этом. В моем способе освободить вас и себя нет никакого вреда. Я могу поехать с вами в Англию, если вы не против моего общества.

– Мой друг, мой освободитель, как я смогу показать, как я вам благодарен? Возможно, если вы поедете со мной в Англию, я смогу попытаться продемонстрировать вам хоть десятую часть моей благодарности. Но как мы сможем выбраться?

– Тише! Вы обещали.

– Простите меня, это было такое естественное восклицание. Когда вы приедете, чтобы забрать меня?

– В восемь. Будьте готовы, но я могу забрать только вас, а не ваше имущество, его нужно оставить. Адью!

Не могу выразить, как я был рад перспективе освобождения. Условие казалось любопытным, но я был слишком рад надежде на спасение, чтобы беспокоиться об этом.

****

Я собрал свои вещи, запер чемодан и попросил хозяина позаботиться о нем, когда я оплачу счет, и отдать мне его, когда осада закончится.

– Но, месье, вы не сможете пройти через прусские линии. Они никого не пропустят, уверяю вас, даже англичанина. Вас расстреляют, месье.

– Я не могу сказать вам, как я смогу выбраться, но один друг говорит, что он справится с этим, и, поскольку он очень умный человек, я не могу ему не поверить.

– Возможно, это можно сделать на воздушном шаре, но в течение трех дней ни один шар не полетит.

– Ну, я должен идти. Позаботьтесь, пожалуйста, о моем чемодане, и я надеюсь, что вы будете спасены в этой ужасной осаде.

– Ах, месье, это действительно ужасно, – сказал мой хозяин.

Я ушел, попрощавшись, с легким кошельком, которого едва хватило на дорогу в Англию.

Я поспешил на улицу Субиз, к дому 17, на Монмартре, где, как я знал, живет Позела. Поговорив с консьержем, я направился на четвертый этаж, где постучал в скромную на вид дверь как раз в тот момент, когда часы пробили восемь.

– Войдите, – произнес мягкий, приятный голос Позелы.

Я открыл дверь и вошел. Это была тихая, непритязательная маленькая комната, но с прекрасным видом на город, большинство огней которого было хорошо видно из окна. Мебели почти не было, а та, что была, казалась бедной. Это было похоже на комнату простого гувернера. Перед открытым окном стоял диван.

– Вы уверены, что хотите покинуть Париж?

– Я совершенно уверен, поверьте мне. Мои деньги почти закончились, и мое терпение тоже. Моя жизнь скоро может оказаться в опасности. Уверяю вас, я буду глубоко обязан вам, если вы освободите меня.

– Тогда спите!

Сказав это, он провел надо мной своей рукой. Я почувствовал, что мои чувства притупились, меня охватила сонливость, я опустился на диван и вскоре погрузился в глубокий сон.

****

Сколько я проспал, не знаю, думаю, часа три или четыре. Когда я проснулся, то сразу увидел, что нахожусь в совершенно незнакомом месте. Это было большое поле возле шоссейной дороги, рядом с которым находился лес. Не было видно ни одного человека. Все было тихо и спокойно, а воздух свеж и прохладен. Это была страна покоя. Я встал и посмотрел вокруг себя, но света было недостаточно, чтобы разглядеть что-либо, кроме неясных очертаний деревьев и серовато-белого покрытия шоссе. Я повернулся. Вдалеке за моей спиной была дымка, похожая на огни далекого города. Я приостановился и прислушался. Да! Далеко-далеко раздавался глухой грохот далекой канонады. Я был вне Парижа.

Мысль о моем внезапном освобождении совершенно ошеломила меня. Я упал на колени и возблагодарил Бога за свое освобождение, которое было настолько внезапным и необъяснимым, что казалось почти сверхъестественным. Как я мог пройти эту линию "крови и железа"? Какие средства могли быть использованы. Во всяком случае, Позела сдержал свое слово. Я наконец-то покинул Париж и оказался в недосягаемости прусских войск, и между мной и Англией не оставалось ничего, кроме нескольких часов пути на поезде и пароходе.

Когда я шел по шоссе, все еще не понимая, где я нахожусь и куда мне следует направить свои шаги, я вдруг заметил человека, сидящего на одном из белых камней, обозначавших границу дороги. Он был сгорблен, но даже в темноте мне показалось, что я узнал Позелу.

– Это ты, Позела? – сказал я.

– Да.

– Что ж, я очень благодарен тебе за то, что ты успешно выполнил свое обещание. Но где мы находимся? Мы уехали из Парижа, это ясно, но где мы находимся?

– В Понтуазе. Разве вы не видите огни города? А вот и грохот пушек!

– В Понтуазе? Дай-ка припомнить, это станция на линии, ведущей в Амьен. Давайте пересядем на железную дорогу и первым же поездом отправимся в Англию.

Позела согласился, и мы пошли вниз по холму. Через четверть часа мы вошли в город и прошли по его тихим улицам, совершенно пустынным, если не считать прусских часовых, чьи каски блестели в свете газовых фонарей. Сейчас я видел их впервые. Было очевидно, что мы находимся вне пределов Парижа.

Железнодорожная станция была освещена и наполовину заполнена людьми, ожидавшими раннего поезда. Прусский часовой ходил взад и вперед, а в зале ожидания отдыхал капрал. Наконец подошел поезд, и я не могу описать свои чувства, когда я, наконец, оказался на пути в Англию.

Мой странный попутчик был довольно печален. Он снова и снова говорил о тех страданиях, которые он видел, вызванных этой ужасной войной, о глупости народов, не отменивших такой способ разрешения споров, о его расточительности и греховности. Я выслушал его и принял его аргументы, которые были красноречиво изложены. Затем он сменил тему и задал мне множество вопросов, на многие из которых я не смог ответить. Я рассказывал об Англии, о ее истории, правительстве, населении, природе, климате и т.д. Пока мы разговаривали, он достал блокнот и, казалось, записывал то, что я говорил. Боюсь, я был достаточно груб, чтобы однажды заглянуть ему через плечо, но, хотя я достаточно хорошо владею стенографией и изучил не только фонографическую, но и другие системы, я не смог определить, что именно он записывал.

В конце концов мы прибыли в Дьепп, который, как я обнаружил, находился во владении пруссаков. Через несколько часов я снова ступил на британскую землю.

– Как я рад, – сказал я, – и как благодарен вам за то, что вы привезли меня домой, в старую добрую Англию!

– Человек любит свою страну. Полагаю, я должен любить свою, даже если бы она была менее милой.

– Но что такое ваша страна?

Он молчал и, казалось, не слышал моего вопроса.

Глава

IV

. Лондон

Через пару часов мы были на Лондонском мосту. Было уже утро – холодное ветреное утро, но не такое туманное, как обычно. У нас не было багажа, и мой кошелек был почти пуст; у Позела, казалось, с собой ничего не было вообще, потому что я заплатил за его проезд и за свой собственный, а он, казалось, совершенно игнорировал этот факт, – эксцентричность, которая в другое время мне бы не очень понравилась, но которая, в условиях моего огромного долга перед ним, не могла мне не нравиться, поэтому я предложил пройтись пешком до моего дома в Кенсингтоне. Когда мы переходили мост, он, казалось, был поражен тем, что увидел – толпами людей и судоходством. Он перегнулся через парапет, глядя на Темзу.

– Значит, это самый большой город на земле?

– Не просто самый большой из всех, что есть, но и из всех, что когда-либо были. Даже императорский Рим не был так велик, как Лондон. В нем почти четыре миллиона жителей.

– Это действительно великий город. Четыре миллиона! Это больше, чем жителей в Швеции, или в Дании, или в Греции!

– Намного больше, – ответил я.

– Как вы думаете, это счастье для такого количества людей жить в одном городе? Достаточно ли им света и воздуха? Здесь всегда так дымно?

Так мы беседовали, пока шли по городу. Он проявлял живой интерес ко всему, и часто варьировал свои вопросы мудрыми и вдумчивыми замечаниями. Его характер был очень странным, он казался полным сочувствия к человеческому горю, и в то же время его ничто не поражало. Он казался любопытным, но, увидев вещь, был разочарован и говорил обо всем в печальном и жалостливом тоне, показывая, как все могло бы быть лучше и должно было быть лучше, чем есть. В каком-то смысле было досадно показывать наш великий мегаполис столь суровому, но в то же время столь доброжелательному критику. Он, очевидно, искренне жалел нас, жалел Лондон, жалел Англию, жалел все и всех, и все же, как ни странно, он не был тщеславен, не был самовлюблен, не был мизантропом. Он, однако, смотрел на все с возвышенной точки зрения, видел все недостатки, но не радовался, видя их. Я с патриотическим рвением пытался представить все в лучшем свете перед моим добрым, хотя и загадочным, благодетелем, но это было бесполезно. Он, очевидно, считал нас в Англии очень несчастной расой существ, а Лондон – очень большим, но отнюдь не великим городом. Я вспомнил его высказывания во время нашей первой встречи и с сожалением обнаружил, что его ожидания от Англии не оправдались.

Таким образом, мы приехали ко мне домой. Мой отец был, надо ли говорить, очень рад меня видеть. Я писал из Понтуаза и отправил письмо перед самым отъездом, но я приехал быстрее, чем почта. Семья узнала новости обо мне только по воздушной почте за несколько недель до этого, и вот я приехал, совершенно неожиданно.

– Как тебе удалось выбраться, мой мальчик? Я так понял, что пруссаки не пропускают никого через свои линии. Полагаю, к тебе отнеслись благосклонно, как к англичанину?

– Ни в коем случае. Как я выбрался, должно остаться тайной; на самом деле, я и сам этого не понимаю. Однако я могу лишь сказать, что своей безопасностью я полностью обязан доктору Позелу, которого я должен представить вам как своего лучшего друга и избавителя от плена.

– Что ж, сэр, я рад нашему знакомству и слишком рад видеть своего сына в безопасности, чтобы не полюбопытствовать, как вам удалось избежать прусской бдительности. Вы чужой в Англии?

– Я никогда не был здесь, – сказала Позела, – до сегодняшнего утра, но я часто смотрел на Англию издалека и хотел побывать здесь.

– Полагаю, из Кале. Там в хорошую погоду можно увидеть белые скалы Альбиона.

Позела ничего не ответил.

Разговор изменил направление. Поток вопросов направился на меня. Прозвучало приглашение к завтраку, так как было еще рано, и мы пошли в комнату для завтрака. Закончив свои вопросы ко мне, отец, естественно, перевел разговор на нашего гостя, и я сразу заметил, какое впечатление он произвел на него. О войне ему было нечего сказать, все вопросы о ней казались неприятными, но на все остальные темы он вел разговор вполне хорошо. Тем не менее, он ни в коем случае не был тем, кто хотел изложить истину или продемонстрировать свой талант. Он скорее преуспел в вопросах, чем в ответах, но его вопросы демонстрировали простоту и вдумчивость, что было поразительно. Он спрашивал почти на все темы, связанные с Англией: ее история, правительство, политика, статистика, религия, торговля – про все. Мой отец был человеком, любящим высказывать свое мнение по любому поводу, и поэтому он был в восторге от своего умного и вдумчивого гостя. Некоторые вещи Позелу было трудно понять, особенно то, как в такой богатой стране может существовать столько несчастных и как люди могут так расходиться в религиозных вопросах. Его смущало партийное правление, а также существование бесконтрольной безнравственности в нашей великой метрополии. После завтрака мы отправились осматривать Лондон, мой отец сопровождал нас. За этот день мы увидели столько, сколько смогли. Позела интересовался всем, но был скорым на ногу экскурсантом. В большинстве случаев он воспринимал увиденное моментально, и, как мне показалось, был склонен к спешке. Больше всего его поразил Британский музей, где мы остановились на несколько часов, и здесь он особенно заинтересовался орнитологическим отделом.

Вечером, после того, как наш долгий осмотр достопримечательностей был закончен, и я основательно устал (хотя я сопровождал их едва ли в половине достопримечательностей), Позела спросил, как ему добраться до Америки, так как он хотел посетить Ниагару, а затем отправиться в Сан-Франциско. Мы узнали, что один из пароходов компании "Кунард" должен был отплыть через пару дней, поэтому было решено, что после еще одного дня в Лондоне он поедет со мной в Оксфорд, а оттуда отправится в Ливерпуль для посадки на корабль.

Этот план был выполнен. Еще один день он провел в городе, осматривая достопримечательности, часть времени из которого по его настоянию была снова отдана Британскому музею, где он с большим интересом изучал некоторые диковинки. Вечером мы пошли на праздничную службу в одну из лондонских церквей. По его словам, это был первый раз, когда у него была возможность посетить службу в церкви Англии. Он разговаривал со мной на религиозные темы два или три раза, и всегда выражал свое мнение с величайшим благоговением. Действительно, он казался очень набожным человеком, хотя к какой форме христианства он принадлежал, я не мог сказать; он точно не был ультрамонтаном2 и не казался иностранным протестантом. Один или два раза мне показалось, что он принадлежал к греческой церкви, но на самом деле доказательств этому было немного.

На службе он вел себя с величайшим благоговением и присоединился к пению богатым и удивительно мелодичным контральто (он был намного выше высокого тенора). Казалось, он полностью погрузился в службу, что показывало его глубокую веру. Когда все закончилось, прочитав свои личные молитвы, я собрался уходить, но Позела остался стоять на коленях. Я ждал и ждал. Все, кроме служителей, покинули церковь, но Пожела оставался в молитвенном состоянии. Наконец мне пришлось дотронуться до него и прошептать:

– Служба закончилась, и они скоро захотят потушить газ.

– Закончилась? И так скоро! Я думал, что это всего лишь предварительный этап. Как быстро люди устают от молитвы и хвалы!

На следующее утро мы вместе отправились ранним поездом в Оксфорд. В целом, мой необычный друг оказался более доволен университетским городом, чем я ожидал, ему понравилось количество общественных зданий, архитектура, сады, музей, библиотеки.

– Мне очень нравится Оксфорд, – сказал он после нескольких часов торопливой прогулки по колледжам и "львам", – если бы у меня было время, я бы хотел остаться здесь на день или два. Он напоминает мне…

Он сделал паузу и не закончил фразу.

– Во всяком случае, оставайтесь на ночь, – сказал я. – коль вам так понравился город, и я хотел бы познакомить вас с некоторыми друзьями.

Я пригласил некоторых из кружка любителей чтения, к которому принадлежал, всех тех тихих, начитанных людей, устремленных к успеху, к себе в комнату на кофе после ужина. Позела согласился остаться со мной еще на один день и пообедать со мной.

Мои друзья тепло приняли меня и засыпали вопросами о моих приключениях во время осады. Однако вскоре я заметил, что их внимание привлекает мой странный спутник. Хотя он был тихим, незаметным и отстраненным, в его манерах, внешности и речах было что-то настолько необычное, что нельзя было не обратить на него внимания. Хилберт, человек из Мертона, с которым я был очень близок и который присоединился к нашей компании, был особенно очарован им. Гильберт был эксцентричным человеком, которого сильно поносили за его веру в месмеризм и спиритизм. Его и Позела сильно влекло друг к другу, и вскоре они перешли к любимой теме Гильберта – оккультным наукам.

– Я убежден, – говорил Гильберт, – что в современном мире существуют две правящие силы. Деньги и психическая сила. И я ни в коем случае не уверен, что последняя, наименее признанная, на самом деле не является самой мощной, ибо человек, обладающий психической силой, может силой воли заставить тех, кто находится под его влиянием, отдать свои деньги по его желанию. Многие великие люди в истории были таковыми не столько в силу своих умственных способностей, сколько в силу этой психической силы. Посмотрите на Наполеона – какой чудесной, почти сверхъестественной была его карьера, и во многом она была обусловлена его силой власти над людьми. Уничтожая авторитет и ослабляя власть королей и священников, мы дали этим двум силам – деньгам и психической силе – неограниченный простор. Пока существовала власть, богатый человек мог быть ограничен в использовании своего богатства, и психическая сила также имела свои пределы. Теперь, все больше и больше, человек имеет дело с человеком в битве за жизнь, таким образом, самые богатые и сильные получают превосходство.

– Верно, – сказал я. – Я вижу это наиболее четко в религиозных движениях этого мира. Как удивительна преданность некоторых сект, которые так твердо верят в частное суждение и право на свободу совести для своих лидеров и проповедников. Я могу объяснить это только психической силой. Вся инициация причастна к ней. Инициация – это своего рода спиритический сеанс, на котором вызываются духи, овладевающие новообращенными. Хуже всего то, что в теории эти загипнотизированные люди освящаются. Это всего лишь своего рода обожествление психической силы.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил Гильберт у Позелы.

– Психическая сила, – ответил он, – действительно является движущей силой в истории человечества. Бесполезно говорить о свободе, пока слабые люди беспрекословно подчиняются приказам других людей с более сильной волей, чем их собственная, даже в ущерб себе. Это одно из чудес этого мира и один из секретов возможности того разрушительного правления и беззаконного управления, которое мы видим, что люди так слепо подчиняются воле друг друга, а потом говорят о свободе.

Поскольку мы только что говорили о спиритизме, я предложил спиритический сеанс. Я не очень-то верил в это, но я знал, что Гильберт исповедовал себя медиумом, и я подумал, что, если в этом что-то есть, это может быть способом раскрыть тайну о моем таинственном друге, не задавая ему вопросов. Мне показалось, что сначала он возражал против спиритического сеанса, но в конце концов согласился присоединиться к кругу. Мы приглушили свет и положили руки на стол в нужной последовательности. Через несколько минут у Гильберта появились симптомы сонливости, а затем, казалось, начались легкие конвульсии – обычный симптом того, что спиритуалисты называют "быть под контролем". На столе под покрывалом лежал лист бумаги и карандаш.

– Снимите это покрывало, – сказал Гильберт.

Я сделал это, и на бумаге были начертаны следующие слова:

"Мы не можем ничего раскрывать сегодня вечером. В комнате находится один человек, которого мы не можем понять, но который кажется нам совсем не таким, каким он кажется вам. Возможно, он знает больше, чем мы".

Позелу не понравилось это сообщение. Он встал из-за стола и почти весь вечер хранил молчание. На следующее утро он отправился в американское турне.

Прошло шесть месяцев. Для меня это был один из самых насыщенных событиями периодов моей жизни. Я сдавал экзамен на степень. Мои оценки были не столь высоки, как я надеялся, поскольку парижское приключение сильно отбросило меня назад в учебе. Тем не менее, я улучил момент и нашел несколько блестящих и свежих мыслей моего таинственного друга, которые пригодились мне на экзамене.

– Нам пришлось проверить вас на первый класс, потому что некоторые из ваших ответов были настолько замечательными, – сказал мне потом один из экзаменаторов. – Где вы вычитали эти необыкновенные идеи?

– Я никогда их не читал, – ответил я, – я только слышал их от одного очень необычного и эксцентричного гения, которого я встретил в Париже. Мне кажется, что они верны, хотя откуда он их взял, я не могу сказать.

****

После окончания Оксфорда я стал частным репетитором молодого человека по имени Уильям Ричардсон, сына богатого никудышного плутократа из Манчестера, который хотел, чтобы его сын отправился под руководством оксфордского репетитора в турне по Европе. Поскольку я уже достаточно хорошо знал Францию, я был вполне пригоден для такой работы. Однако наше путешествие вышло за пределы Франции, в Швейцарию и Германию. Мы отправились в Страсбург, затем в Шварцвальд, где в течение нескольких дней совершали очаровательную пешеходную экскурсию. Во Фрайбурге мы сели на поезд до Баля, а оттуда пешком через регион Юра до Берна.

В Берне мы встретили очаровательную семью, отца, мать и дочь, Кристоферсонов, с которыми меня познакомили друзья по колледжу. Я нашел мистера Кристоферсона самым приятным знакомым, который особенно соответствовал моему душевному настрою. Мы часто совершали экскурсии в горы вместе с молодым Ричардсоном, иногда в компании двух дам, которые очень приятно отзывались об уме моего юного подопечного. Должен сказать, что поначалу я несколько завидовал тому вниманию, которое мисс Кристоферсон уделяла Ричардсону, но вскоре убедился, что она просто покровительствует неотесанному парню, которого, как мне кажется, она скорее презирала, чем восхищалась, хотя в добром расположении духа иногда выводила его в свет.

Я никогда не забуду эти прогулки и поездки вокруг Берна на фоне великолепных снежных Альп или у бурлящего Аара. Это одни из самых ярких моментов моей жизни. Несколько раз я упоминал о моем таинственном друге и избавителе Позеле, от которого я не получил ни одного письма или сообщения с тех пор, как он уехал в Америку.

– Мне бы так хотелось, чтобы вы с ним встретились, – сказал я однажды Мод Кристоферсон, когда мы гуляли по холмам близ Берна. – Возможно, вы сможете разгадать его тайну. Говорят, что дамы острее распознают секреты, чем мужчины.

– Мне бы очень хотелось, – сказала Мод, – познакомиться с вашим таинственным другом. Человек, который может вывезти друга из Парижа в разгар осады через прусские линии, который обладает такой удивительной способностью усыплять людей, когда ему это нужно, который так сведущ во всех вопросах и при этом так молод, такой восхитительный Кричтон, который никогда ничего не расскажет о своей нации или происхождении, – это действительно любопытная личность, с которой стоит познакомиться. Мне нравятся эксцентричные люди. Ваш друг похож на Жозефа Бальзамо из романа Дюма, но я надеюсь, что он не такой плут.

– Нет, я вполне уверен, что он не плут, хотя и загадочный. Он кажется религиозным в своем роде, хотя в чем его религия, я не могу определить. Он очень благоговейно отзывается о каждой форме христианства, а в поведении кажется вполне последовательным. Его манера поведения в церкви Святого Ансельма была самой набожной, а что касается модного скептицизма века, то он всегда отзывался о нем с невыразимым презрением, как о чем-то скорее глупом, чем нечестивом, ведь он снова и снова убеждал меня, что набожность – это истинная мудрость.

– Возможно, он лицемер, – сказал мистер Кристоферсон, врываясь в наш разговор. – Я не люблю этих загадочных людей. Возможно, он нигилист, или главарь фениев3, или еще чего-нибудь в таком роде.

Так мы часто разговаривали о Позеле, и чем больше я говорил, тем больше дамы, казалось, возбужденные любопытством, желали встретиться с этим странным существом, так непохожим на всех остальных.

****

Однажды утром, когда я спустился к завтраку, я обнаружил на столе письмо, написанное странным, но изящным почерком, адресованное из моего колледжа в Оксфорде. На нем был почтовый штемпель Бомбея. Я сломал печать и был одновременно удивлен и обрадован, прочитав следующее:

"Дорогой Гамильтон, я рассчитываю быть в Берлине во время триумфального вступления прусских войск, если вы будете там, я буду рад встретиться с вами. Я буду на Унтер-ден-Линден, по левую сторону от Бранденбургских ворот. Да пребудет с Вами Бог.

Позела".

Я показал это странное послание Кристоферсонам. Дамы были очарованы.

– Давайте поедем в Берлин, – сказала Мод. – Я бы так хотела увидеть вступление прусских войск. Это будет зрелище, которое мы никогда больше не увидим. Это будет великое историческое событие, о котором потом будут долго говорить.

Хотя я подозреваю, что очарование прусского въезда было лишь частью их причины (ведь они никогда раньше не говорили об этом долгом путешествии в Берлин), их уговоры были настолько искренними, что мистер Кристоферсон уступил, и мы вместе отправились через Германию в Берлин, добравшись туда за день до триумфального въезда.

****

Мне нет необходимости пытаться описать это великолепное воинственное зрелище, о котором так часто рассказывают более талантливые авторы.

Достаточно сказать, что она превзошла все наши ожидания. Мы заняли место недалеко от Бранденбургских ворот. Толпа была настолько плотной, что искать там Позела было все равно что искать иголку в стоге сена, но, когда мимо пронеслись стройными рядами гвардейцы, подняв глаза к дереву, я заметил там своего необычного, эксцентричного друга. Он тоже увидел меня и махнул ругой. Не сводя с него глаз, я заметил, что перед окончанием процессии он спустился вниз и затерялся в толпе. Мы остались на месте, и через несколько минут Позела локтем протиснулся ко мне.

– Я был уверне, что должен встретить тебя здесь, хотя толпа была так велика. Я рад, что мы нашли друг друга.

– Я тоже, – сказал я. – Позвольте мне представить вас мистеру Кристоферсону. Пойдемте пообедаем с нами в нашем отеле.

Позела согласился, и мы поспешили сквозь толпу к отелю. За ужином я задал ему много вопросов о его путешествии. Он объехал весь мир и, казалось, видел все. Он был в Калифорнии, Перу, Австралии, Новой Зеландии, Японии, Китае, Индии и Египте. Он поднялся на Чимборасо и несколько мексиканских гор. Он плавал по рекам Хуанхэ и Янцзы. Он побывал в Сибири, поднялся на гигантские горы Эверест и Двахгири. Поначалу, очевидно, он не произвел на мистера Кристоферсона приятного впечатления. Я видел, что, как человек мира, он подозревал Позела в хвастовстве и неправдивости. На самом деле он, очевидно, не верил, что тот мог побывать во всех этих местах, особенно за столь короткое время. Что касается миссис Кристоферсон, то она, конечно же, была очень весела и в какой-то степени рада побеседовать с таким великим путешественником. Наш разговор, естественно, перешел на представление этого дня. Я спросил Позела, что он об этом думает.

– Я никогда не видел ничего подобного. Я не восхищаюсь порадом, потому что, как ты знаешь, я не люблю войну. Но мужество и стойкость – это добродетели, и, возможно, такие вещи нужны, чтобы побудить мужчин быть храбрыми и стойкими.

Мы просидели до позднего вечера, обсуждая множество вопросов. Как и прежде, даже более того, как никогда, я был поражен разнообразием информации полученной от Позелы, свежестью его мыслей, блеском, глубиной и проницательностью. Многие из высказанных им идей я никогда раньше не слышал.

– Не могли бы вы дать мне рекомендацию к какому-нибудь вашему другу в Англии, – сказал Позела, – который живет в деревне? Я хочу немного отдохнуть в тишине.

– О, да. Я уверен, что С…, один из стипендиатов моего колледжа, который сейчас является викарием Трехиндры в Корнуолле, был бы рад познакомиться с вами. Мы часто говорили о вас в Оксфорде, и он очень хотел бы с вами познакомиться.

Я написал ему рекомендательное письмо, которое он принял.

****

– Что вы думаете о Позеле? – спросил я Мод следующим утром.

– Иногда он мне совсем не нравится, хотя я думаю, что он все же должен нравиться. В нем есть что-то сверхъестественное. Иногда, правда, не смейтесь, он почти совсем не похож на человека. Его глаза такие удивительные и странные, его голос такой необычный, его чудесная образованность, его очевидная молодость. Действительно, он похож на Вечного жида или Летучего голландца, или на что-то еще сверхъестественное. Я его очень пугаюсь.

Прошли месяцы – насыщенные для меня. Об одном из событий мои читатели могут догадаться. Наша симпатия по поводу Позелы и его тайны переросла в симпатию в других вопросах. Между мной и мисс Кристоферсон возникло взаимное расположение, которое в конце концов привело к тому, что я предложил ей сменить ее имя на мое, и по этому вопросу меня направили к ее родителям. Говорят, что путь настоящей любви никогда не бывает гладким, и, возможно, наш случай был не таким, ибо препятствия оказались не очень серьезными, и менее чем через год после нашей первой встречи мы соединились в одно прекрасное солнечное утро у алтаря церкви Святого Альдемунда, "в горе и в радости, в богатстве и в бедности", в узах брака.

Мои читатели могут ожидать, что на этом денуаменте моя простая история должна закончиться. Но, на самом деле, мы прошли только через вступление – самая важная часть еще впереди.

Мы отправились в тихий медовый месяц в Обан, и там, через день после моего прибытия, я получил следующее необычное письмо от моего друга, викария Трехиндры, в котором содержался ключ к чудесному секрету таинственного Позелы:

"Мой дорогой Гамильтон, – наконец-то я разгадал секрет вашего таинственного друга, но что это за секрет! Все ваши догадки были совершенно ошибочны, но это вполне простительно, потому что вы никогда не думали по-настоящему разгадать эту тайну. Я бы никогда не предположил, что это возможно, если бы он сам не сказал мне об этом и не продемонстрировал наглядно, что его утверждение было правдой.

Как вы знаете, меня очень заинтересовало то, что вы рассказали мне о Позеле, и после вашего письма, в котором вы сообщили, что он, вероятно, посетит нас в Трехиндре, я с нетерпением ожидал его визита. Однако никакого письма с сообщением о дне, который он выбрал для приезда к нам, не пришло.

Он приехал в нашу деревню в бурю – ночь, подходящая для сцены с ведьмой в Макбете. Ветер дул, как говорят моряки, "из больших пушек", а море вздымалось чередой волн, которые с пеной и брызгами ударялись о берег. Шторм бушевал весь день, но к нам он пришел только к ночи.

На нашем берегу потерпел крушение корабль – событие, увы, не такое уж редкое. Позела отличился самым замечательным образом, мне тогда показалось, что почти сверхъестественным, спасая команду. В тот вечер мы с ним не побеседовали, но на следующее утро он представился мне и передал ваше письмо.

Я был очарован им с самого начала. Очевидно, он был человеком, одаренным замечательным умом и умственными способностями, а также значительным талантом, но теперь я этому не удивляюсь.

Единственное, что кажется мне чудесным, это его удивительная приспособляемость к обстоятельствам, столь отличным от тех, в которых он родился, и его чудесная способность скрывать свою настоящую натуру. Мы много и приятно беседовали на разные темы, и некоторые из его замечаний, которые я помню, показались мне очень странными, хотя сейчас я вижу, что все можно объяснить. Единственное, что мне не нравилось, помимо удивительной тайны, витавшей вокруг него, это его презрительная критика многих вещей этого мира. Тем не менее, он не был тщеславен, но чаще был скромен и непритязателен, и, казалось, ни в коем случае не был лишен сочувствия.

В целом, я считаю его самым приятным собеседником, которого я когда-либо встречал, а его информированность по любому вопросу очень примечательна. Однако она проявлялась скорее в общих чертах, чем в деталях. В области естественных наук он был особенно хорошо информирован, он был в курсе самых последних открытий и выдвинул множество теорий для объяснения законов природы, о которых я никогда не слышал раньше и которые, как я теперь подозреваю, никому на земле, кроме него самого, не были знакомы. Его понимание законов природы было поистине необыкновенным.

Одной из его самых замечательных и, как мне казалось, самых противоречивых черт была любовь к детям. Я взял его в школу, чтобы показать ему наш метод обучения, к которому, как и ко всему остальному, он проявил интерес. Он несколько раз вел уроки и, казалось, был удивительно одарен способностью все объяснить, совершенно очаровывая детей своей яркой манерой, живым воображением, ясностью и блестящей описательной способностью. Особенно он блистал на уроках географии, рассказывая детям о разных местах на карте, которые он видел, и казалось, что он побывал почти везде. Вы, как помните, выразили сомнение в том, что он мог побывать во всех местах, которые, по его словам, он посетил. У меня нет таких сомнений ни сейчас, ни тогда, когда я слышал, как он давал урок географии нашим маленьким детям.

Я даже, хотя сначала у меня были некоторые сомнения, позволил провести ему урок религиозного воспитания, и никогда этого не забуду. Его благоговение в разговоре о святых вещах, его красноречие, его трогательные примеры Божьей любви были просто прекрасны.

Но вскоре он подружился с малышами не только обучая их, но и играя. Его акробатические способности изумительны, и он очень скоро очаровал их, показывая трюки и участвуя в их играх.

Для меня была загадка, которую я в то время не мог постичь. Как могло это странное существо, рядом с которым витала какая-то чудесная тайна, которое казалось таким глубоким, таким ученым и таким мудрым, быть таким популярным среди детей? Я не мог решить эту проблему. Однажды я осмелился спросить его об этом. Он ответил вопросом на вопрос: "Разве это не мудрость – общаться с прекрасным и добрым, где только сможем найти, – заводить друзей из среды безвинных?"

Я боялся, что дети слишком уж к нему привыкнут и будут вольничать. Однако этого не произошло. Они вскоре полюбили его, но я думал, что они также немного боялись его, и непослушный ребенок в мгновение ока усмирялся и успокаивался взглядом Позелы.

Так все и продолжалось в приходе. Позела регулярно посещала наши ежедневные службы и казался очень набожным. Службы, как вы знаете, достаточно скромные, и мало кто их посещает. Позела выразил удивление по этому поводу.

"Как так получается, – спросил он меня однажды, – что так мало людей приходит в церковь в будние дни?"

"Некоторые заняты своей работой, некоторые равнодушны к религии, а некоторые считают, что это воскресенья достаточно".

"Но разве не все ваши люди хотят попасть на небеса после смерти?

"Все хотят, я полагаю."

"Тогда, если они находят полчаса или около того Церковной службы на земле слишком тяжелыми для себя, как они могут надеяться, что смогут должным образом насладиться непрекращающимся поклонением небесной Церкви? На земле я всегда с удовольствием хожу в церковь, это самая яркая часть моей жизни здесь. Я люблю общаться с моим Создателем и с душами хороших людей. Земная приходская церковь, со всеми ее недостатками, больше всего в этом мире похожа на небесную. Если человек грустит, конечно, это лучшее место, чтобы излить наши печали любящему Отцу, если в радости, это лучшее место, чтобы думать о небесах".

Меня очень поразило это замечание.

Может ли тот, кто выражает такие чувства, быть действительно злым? Очевидно, что он не лицемер. Ему очень нравится служение, и он благочестив. Его тайна, какой бы она ни была, не может причинить вред.

И все же было очевидно, что при всей его любви к детству, при всей его ненавязчивой набожности, у него был какой-то удивительный секрет, который он старался скрыть от всех. Его манеры и привычки были странными. Он любил гулять в одиночестве по болотам, он избегал любых вопросов о своем происхождении, кроме как о недавних путешествиях, о которых он был особенно разговорчив, иногда он странно выражался и, конечно, имел странные идеи.

Пока он жил у меня, ему не пришло ни одного письма, но была доставлена довольно внушительная коробка. После этого он стал более замкнутым и часто выходил на болота по ночам. Один или два раза я рискнул войти в его комнату. Его ящик был заперт. Это было очень неправильно с моей стороны, но мне самому было любопытно взглянуть на этот ящик, потому что я знал, что в нем было много того, что могло бы раскрыть его тайну.

Если он был популярен среди детей, то в среде взрослых все было наоборот. Наши люди, хотя и очень вежливы к незнакомцам, но, как и большинство деревенских жителей, относятся к ним с некоторым подозрением. Они заметили загадку в моем друге, и, хотя он был очень "свободным и домашним" (как они это называли) с ними, они видели, что в нем есть какая-то тайна. Таинственность порождает подозрение. Любопытство было возбуждено. В сельской местности, где мало общения с внешним миром, любой незнакомец привлекает внимание. Поэтому мы не должны удивляться сильному любопытству и многочисленным догадкам, которые вызвал Позела. В приходе о нем ходили странные слухи. Наши суеверные люди, очевидно, считали его сверхъестественным, своего рода "белой ведьмой", поскольку они используют этот термин одинаково для мужчин и женщин, но, поскольку они также верили в проклятия и призраков, я не придал этому значения. Однако было одно явление, которое не казалось совсем уж причудливым, а именно: на диких болотах Пенмора и на болотах, по которым редко ступала нога человека, были замечены многочисленные огни разных цветов.

Хотя по ночам мимо этого пустынного болота проходило немного людей, но столь значительная часть из них видела эти огни, что трудно поверить, что все они страдали от галлюцинаций. Казалось, что огни приходят и уходят, появляются и исчезают, но никогда больше не встречаются в том же виде на том же месте. Все это не могло быть иллюзией, поскольку число свидетелей было весьма велико, и все же, что любопытно, ни один человек не рассказывал так же как и другой о том, что они видели. Все что-то видели, но каждый рассказывал по-своему.

Эта тема занимала мои мысли, и, наконец, я решил, не зная Позела, сам отправиться однажды ночью, чтобы расследовать дело, которое, я не сомневался, было связано с этой тайной или моим странным гостем.

Однажды вечером я отправился на болота со спутником, который, однако, покинул меня, как только появились огни. Они были очень необычными и соответствовали описаниям крестьян, так как были очень разнообразны по форме и цвету. Несколько акров болот и топей внезапно изменили цвет. Причина, должно быть, была очень весомой, поскольку сумерки едва спустились с небес, и планета Венера ярко сияла среди звезд, давая бледный свет над страной. Но ни остатки сумерек, ни Венера, ни звезды не могли сравниться с этими яркими и блестящими огнями. Один из них вдруг на мгновение осветил место, где я стоял. Затем я остался в сравнительной темноте, с неприятным чувством, что тот, кто их вызвал, должно быть, обнаружил меня.

Я услышал позади себя звук хлопающих крыльев, а затем вдруг увидел вблизи фигуру, сидящую на гранитной глыбе прямо передо мной. Это был Позела. Я прямо спросил его, что могло побудить его прийти туда в это время. Его ответ был необычен. "Чтобы написать письмо своим друзьям". Этот странный ответ побудил меня задать главный вопрос, который так часто был почти у меня на устах, и спросить его, в чем его секрет. Сначала он молчал. Я надавил на него. Но он молчал. Я смотрел на него. Было очевидно, что он отвечал мне не словами, а делом – не на слух, а на взгляд. Его глаза фосфорецировали и светились в темноте. Казалось, что он вовсе не человек. Сильно взволнованный, я торжественно заклял его во имя Всевышнего. Фосфоресценция угасла, и он заговорил.

"Да будет так!"

Через мгновение после этого он сбросил с себя плащ и я увидел зрелище, которое никогда не забуду.

Передо мной стоял не человек, более того, это не было земное существо. Его облик все еще был отчасти человеческим, но из его плеч простирались огромные крылья, а из-под одежды виднелось необычное одеяние. Вокруг его головы и фигуры мерцало нечто вроде фосфоресценции, что придавало ему странный и неземной вид. Все, что я могу сделать, чтобы описать его, это то, что он, казалось, объединял в себе человеческий и птичий типы – не похоже на изображения ангелов, которые мы видим. Я почувствовал естественную тревогу, но он успокоил меня. Я спросил его, кто он – ангел или дух ушедшего из этой жизни. Но он ответил, что он не ангел, а только житель другого мира, который первым из своей расы смог посетить эту землю: когда-то он был существом, неполноценным по сравнению с человеком, но с течением времени, не подвергаясь смерти, развился на своей далекой планете до своего нынешнего состояния. Удовлетворив таким образом мое любопытство, он ушел и оставил меня одного на болоте.

Поначалу мне было трудно поверить, что мой странный гость не человек. Его маскировка была настолько полной, и он так замечательно приспособился к привычкам, словам и делам человечества, что я действительно подумал, что это был просто сон, и я могу простить вас, если вы не поверите мне, читая это".

****

– Я действительно не верю, – сказал я Мод.

Неужели это правда, что я путешествовал, разговаривал, развлекал существо, которое не только не является человеком, но даже не является земным.

– Что ж, – сказала Мод, – я верю в это. В нем всегда было что-то сверхъестественное, чего я не могла не бояться, и все же он мне нравился. Он казался таким хорошим и добрым, и в то же время таким загадочным. Я уверена, что то, что вы сейчас прочитали, – чистая правда.

– Но давайте дочитаем это странное послание, – сказал я и продолжил чтение.

****

"Когда я пришел в себя, я обнаружил, что нахожусь один на болоте. Я сразу же подумал, что все это может быть сном, что я заснул на камнях, устав от прогулки, и мне приснилось это чудесное видение. Я пошел домой, полный сомнений, размышляя над этой необычной и неземной сценой. Был ли это сон или нет?

На следующее утро Позела появился только ближе к полудню. Я застал его одного в своем кабинете. Я сразу же перешел к главному вопросу, который занимал меня, и спросил его, не снился ли мне сон прошлой ночью. Он ответил без промедления и объяснений:

"Ты видел меня таким, какой я есть на самом деле, я – Алериэль, странник из другого мира, исследователь космических просторов".

Это вдохновило меня (поняв, что нежданно-негаданно принял столь неземного гостя), чтобы задать ему несколько вопросов о его мире и об окружающей нас вселенной. Он сказал, что жизнь – это высшая первородная сила, которая существует во всей Вселенной. Как Земля была лишь одним из миллионов и миллиардов миров, так и человек был лишь одной из миллионов форм высшего развития жизни. В одних мирах они находились на более низкой ступени развития, чем человечество, в других существовал разум, превосходящий человека. В конечном итоге человечество может превратиться в нечто более совершенное, чем то, чем оно является сейчас. Сначала, повторил он, он был ниже человечества, но в его прекрасном мире, в их мире, любящем послушание Божьим законам, обитатели развили более высокую и лучшую жизнь, чем человек на земле, и таким образом стали выше человека, поскольку они были лучше человека. Этим можно объяснить его способность переходить из одного мира в другой, потому что в его мире разумные существа имели гораздо больший контроль над природными силами, чем на Земле, и поэтому он смог прийти на Землю, хотя ни один человек в земной жизни не мог надеяться покинуть земную поверхность на какое-либо расстояние. Рассказав мне кое-что о своем прекрасном мире, который, как я понял, должен быть планетой Венера, он согласился показать мне его в видении. Я лег и увидел странный сон.

Мне показалось, что какое-то время я находился в ужасном одиночестве в космосе. Звезды сияли в черном эфире надо мной, а солнце все еще пылало. Я чувствовал, что нахожусь в небесах, но один. Ощущение было ужасным!

Вскоре оно прошло. Яркая вечерняя звезда – прекрасная планета Венера – быстро становилась все больше и больше. В конце концов я увидел огромный сверкающий шар передо мной, а затем подо мной. Я почувствовал, что погружаюсь в него. Он становился все шире и шире. Континенты, океаны, горные цепи открывались моему взору, хотя и были более чем наполовину скрыты серебристыми облаками. Казалось, я мчусь к нему с невероятной скоростью."

****

"Затем показалось, что под моими ногами находится огромное кольцо величественных гор, сияющих в ярком солнечном свете. Я погружался в их круг. Они были огромной высоты, по сравнению с ними Альпы были бы просто холмами. Их вершины были высотой не менее двадцати миль, а кольцо было больше, чем несколько графств хорошего размера. Низины все еще были наполовину скрыты плывущими облаками. Я с трудом могу описать эту огромную горную цепь. У нас на Земле нет ничего столь гигантского. Обрывы высотой в несколько миль, зубчатые пики из блестящих скал, висячие террасы, покрытые растительностью разных оттенков: мягкие желтые, нежные розовые и особенно бледно-голубые.

Наконец показалось, что я приближаюсь к одной из вершин. Я отдохнул там. Снега не было, он лежал гораздо выше, и скала была голая. Она была похожа на обычную земную скалу, но не из того камня, который я когда-либо видел. Я смотрел вокруг себя на это удивительное зрелище. По одну сторону от меня высились цепи колоссальных гор, по другую – необъятное пространство страны в низменности, раскинувшейся огромным амфитеатром, местами сияющее в лучах палящего солнца, местами затененное огромными грядами далеких вершин – земля, разделенная между днем и сумерками.

Затем мой сон изменился. Я почувствовал, что медленно опускаюсь все ниже и ниже в эту огромную долину. По мере того как я опускался, казалось, что солнце заходит за гигантские горы. У моих ног лежало огромное озеро, а в нем – большой остров с садами, башнями и шпилями очень причудливой и необычной архитектуры".

****

"Затем наступила ночь. Я шел посреди огромного сада. Вокруг меня были тысячи видов густой растительности – или того, что было похоже на растительность, но совершенно иного рода, чем все, что мы имеем на Земле. Наши земные слова созданы только для выражения земных идей, но для этих картин другого мира они совершенно недостаточны. Нужен другой язык для другого мира идей. Поэтому все, что меня окружало, в земных словах не нашлось бы значения и, кроме как долгим рассказом, не поддавалось бы описанию. И все же казалось, что и животное, и растительное царства были здесь сильно отличающимися от земных произведений природы, но все же не совсем другого порядка.

Растения были разнообразны, изящны и прекрасны. Птицы тысячами порхали в воздухе, некоторые огромные, как сказочный "Рок" из арабских сказок, другие маленькие и блестящие по цвету, как наши колибри. Но больше всего мое внимание привлекли толпы крылатых получеловеческих фигур, таких как Алериэль, которые двигались среди садов. Как и все вокруг в этом блистательном мире, они были красиво одеты, разнообразно и разноцветно. Вокруг меня царила атмосфера умиротворения, веселья и счастья, которая казалась мне очаровательной.

Но в то же время в этой сцене было что-то очень тропическое. Это выглядело так, как будто это была земля, где свет, тепло и влага сочетались именно для развития жизни, все имело самую яркую окраску, как будто все наслаждалось мощной жизненной силой – превосходящее даже тропическую роскошь Вест-Индии или Цейлона.

Я заметил фигуры разумных существ, которые двигались во всех направлениях среди этих тропических садов и разговаривали друг с другом, или же слушали мягкую и восхитительную музыку, которую разносил ветерок.

В конце концов я подошел к дворцу огромного размера и самой причудливой архитектуры (совершенно не похожему ни на один стиль, который я когда-либо видел, будь то греческий, средневековый или даже индийский или китайский), воздушному и фантастическому до крайней степени, блестящему мозаикой всех возможных цветов, освещенному всеми видами цветных огней и электрических ламп. Это была совершенная сказочная страна.

Я вошел в этот дворец и увидел в его коридорах множество странных достопримечательностей, таких, о которых я не мог и помыслить в своих самых смелых мечтах, и таких, которые мне трудно описать.

Затем я очнулся от своего невероятного видения и увидел, что мой странный гость сидит рядом со мной.

"Ты видел мой дом, – сказал он. – Разве он не прекрасен? Завтра я ухожу туда".

Все было так, как он сказал. Вечером я, по его просьбе, проводил его до безлюдной части нашего побережья. Там я последовал за ним к одному из наших скалистых замков, где он взобрался на одну из гранитных скал и, сбросив с себя маскировку, попрощался со мной. Кажется, я упала в обморок, потому что, когда я снова взглянула на него, он уже исчез.

Я не знаю, что вы подумаете об этой разгадке тайны вашего необычного друга. Мне все это кажется сном, и, вероятно, еще больше это покажется таковым вам. Однако, насколько я могу судить, это не более чем чистая правда. Похоже, что (как почти все сейчас считают) существуют миры, отличные от нашего, – миры, населенные разумными существами, некоторые из которых превосходят человека. Один из этих разумов в человеческом обличье посетил нас. Это все объяснение, которое я могу вам дать. Он не был ни духом, ни фантомом, но воплощенным интеллектом, похожим на человека по своей природе, но не таким же, поскольку состоял из тела, не сформированного из земных элементов, и души, не такой же, как наша человеческая душа, которая никогда не могла отделиться от этого тела. Такой разум существовал среди нас.

С уважением, ваш, С…"

Мы были женаты уже несколько лет и жили в нашем маленьком тихом доме в Бранскомбе, когда однажды утром, когда я садился завтракать, Мод принесла мне вместе с лондонской газетой и обычными циркулярами, прошениями и т.д., которые ежедневно приходили к нам по почте, любопытный маленький пакет со швейцарским штемпелем и почтовой маркой.

– Держу пари, – сказала она, – что это письмо от нашего замечательного друга Позелы.

– Невозможно, – ответил я. – Оно не могло упасть с неба. Как оно могло прилететь – на метеоре? Что ж, если мы действительно определим, что это письмо из другого мира, то все действительно подошло к кульминации.

– Мне всегда было интересно, что мог рассказать в письме ваш таинственный друг, но сейчас, когда мы знаем его историю, оно особенно интересно. Откройте его.

Я открыл конверт дрожащими руками. Это было такое странное ощущение – прикасаться к неземной рукописи, написанной жителем другого мира. Первое, что привлекло мое внимание, это то, что она была не из бумаги или пергамента, а из какой-то мягкой и светло-розоватой кожи, не похожей ни на что, что я когда-либо видел. Она была очень тонкой, так что в почтовом отделении за нее оплатили только как за обычное письмо, но когда я развернул его, лист за листом, оказалось, что это целая книга, аккуратно исписанная ярко-фиолетовыми чернилами. Документ был на английском языке, и мне не составило труда переписать его, так как почерк Поселы, написанный нашими буквами, был четким и очень аккуратным.

Первое, что я достал из пакета, была маленькая зеленая записка с диковинной орнаментированной рамкой. Она гласила следующее

"Дорогой друг, перед тем как покинуть вас, я обещал написать вам еще раз и рассказать о себе. Я не сомневаюсь, что ты слышал от Трехиндры обо мне и о том, кто я такой. Но, поскольку многое произошло с тех пор, как я был с вами на Земле, я шлю вам это повествование о себе и своих путешествиях с тех пор, как мы расстались. Да пребудет благословение на тебе и твоих близких, и да возрадуетесь вы со временем в более счастливом мире!

Алериэль."

Я читал и перечитывал эту любопытную записку, а затем перешел к чтению послания. Это был, действительно, странный документ. Во многих местах я с трудом сдерживал свое изумление, и мне было трудно понять их, но я привожу его здесь в том виде, в каком я его получил, надеясь, что мои читатели получат такое же удовольствие и удивление, как и я при его прочтении. Рукопись гласила следующее:

"Когда я поднялся с Трехиндры, то вскоре оказался там, где человек никогда не мог существовать в своей земной жизни – далеко за пределами земной атмосферы. Я поднимался всё выше и выше, пока передо мной не открылась, словно карта, вся Западная Европа, с Великобританией и Ирландией на синем море, как коричнево-зелёный треугольник на синем поле. Я поднимался все выше и выше, пока передо мной не раскинулись белые Альпы, и я увидел, что передо мной открываются царства Азии, озаренные рассветом. И дальше, все выше и выше, пока вся земля не стала казаться огромным шаром, на котором где-то был свет и где-то тьма, отмеченная лишь огнями городов.

Поднявшись, я вскоре приблизился к одному из больших метеорных потоков, которые проносятся сквозь пространство со скоростью пушечных ядер. Я выбрал один большой метеор и, закрепив к нему свой аппарат, понесся вместе с ним вперед к вашему спутнику, который вырисовывался в черном эфире как далекий шар, частично светлый, частично темный.

Когда я приблизился к нему в бескрайних просторах космоса, я отцепил свой аппарат от метеора, а затем, восстановив силу гравитации, помчался под воздействием притяжения лунной сферы к её южному горному региону, окружающему лунный Южный полюс. Это было удивительно величественное и в то же время жуткое зрелище – эти огромные и пустынные кольца лунных гор. Цепочка за цепочкой, круг за кругом, кольцо за кольцом потухших вулканов открывались моему взору, – все они сверкали в ярком солнечном свете. Для человека жара была бы смертельной. Кипящая вода была бы для него пустяком. Термометр поднялся до отметки 400 градусов. Но наша природа способна выдержать гораздо больший жар, чем этот. В нашем мире, расположенном так близко к солнцу, мы часто сталкиваемся с подобным. Будучи выше и сильнее человека в жизненной силе, освобожденные от его низших потребностей, мы можем процветать и наслаждаться полноценной жизнью там, где он бы умер. Поэтому сильная жара не причиняла мне неудобств. Я лишь с восхищением смотрел на великолепное зрелище – такое зрелище, какого я никогда прежде не видел, хотя в некоторых моментах оно больше напоминало сцены на Венере, чем на Земле. Самое близкое, с чем я могу сравнить это зрелище на Земле, – это вид на Альпы с некоторых швейцарских гор. Я видел нечто подобное, когда однажды отдыхал на вершине Юнгфрау и смотрел на цепи альпийских пиков – на Эйгер, Веттерхорн и далекий Монблан. Пик за пиком, цепь за цепью открывались моему взору. Но отсутствие кольцеобразной формы гор указывает на разницу между земными и лунными горными массивами. В этом лунные горы больше похожи на наши, чем земные, хотя Везувий и горы Сандвичевых островов немного напоминают огромные кратеры Луны.

Я специально пролетел над огромным кратером Тихо, как называют его ваши астрономы. Передо мной открылся огромный круг крепостных валов (немногим ниже самых высоких гор Европы), с ужасающими обрывами с отвесными спусками в милю и более. Замкнутая область кольца была больше многих английских графств, но это была огромная пустыня, не ровная равнина, а труднопроходимая, с грудами камней, реликтов древних вулканических извержений. Центральные конусы несколько выделялись, как Малверны посреди равнины Вустершира. Представьте себе полный круг: Котсуолдс и валлийские горы в десять или двадцать раз выше, до уровня высоких Альп; Малверны возвышаются над Бен Круаханом; равнины Вустера, Херефорда и Глостера – безжизненная пустыня, покрытая камнями, и вы сможете получить слабое представление о том, что такое Тихо.

Вокруг меня все было мертво. Не было видно ни города, ни дома, ни дерева, ни даже травинки. Сплошной ужас, запустение, смерть! И все же, несмотря на это, природа, даже в этом мертвом мире, обладает какой-то странной красотой.

Я направился к центральной группе гор (которые я уподобил Малвернам). Здесь, на их южном склоне, я направился вниз. Удар был сильным, хотя я старался смягчить падение. Я сошел с машины и попал в другой мир, третий мир, который я посетил. Это было торжественное и возвышенное чувство – ощущение того, что я ступаю в новый космический мир.

Я взобрался на главную вершину центральной горы Тихо. Вокруг меня на двадцать миль со всех сторон простиралась пустынная равнина, а за ней – мощное кольцо гор, без единого излома, лишь кое-где прорезаемое длинными тенями скал.

Я остановился и долго смотрел на эту чудесную, но пустынную картину, а затем, желая расширить обзор, попытался взлететь. Но тщетно. Атмосферы, которая могла бы поддержать меня, не было, и мне пришлось вернуться к машине и привести в действие ее движущие силы, чтобы отбросить гравитационную силу огромной сферы от меня и парить в эфире над ее поверхностью. Я перевалил через хребет Тихо на высоте около четырех миль над равнинами и долинами кратеров. И снова кольцо за кольцом горных кругов – одни сверкающие белые, другие затененные – открылись моему взору. Это была грандиозная сцена гор, к которой не могут приблизиться Альпы или Гималаи. Сначала я решил повернуть на юг, к большому кратеру Клавий – почти такому же большому, как Уэльс, с вершинами, высокими, как Анды, и с девяноста кратерами на его огромном пространстве – примерно столько же вулканов, сколько на поверхности всей Земли. Я взобрался на его высокий вал и, расположившись на самой высокой вершине, такой же высокой, как Чимборасо, то есть около 7010 метров, созерцал великолепную и в то же время очень странную сцену.

Эти кольцевые горы Луны почти такие же большие, как страны на Земле, а Клавий больше напоминал швейцарский кантон, чем кратер. Здесь действовали огромные силы! Были ли это огромные землетрясения, которые уничтожили жизнь на вашем спутнике? Если бы жизнь могла существовать в этих лунных кольцах, каждое из них было бы отдельной страной, так же отделенной от других, как Франция от Испании или Италии. Такие хребты не могли бы легко преодолеть никто, кроме летающих существ, но летающие существа и плотная атмосфера, вероятно, никогда не существовали на Луне. Если на этой планете и существовала жизнь, то она должна была быть очень разнообразной в своем развитии.

Я размышлял над этими мыслями, отдыхая на самой вершине Клавиуса. Я оставался там столько, сколько длится один из ваших земных дней, и наблюдал за тем, как тени сгущаются на скалах. Затем я подумал о горькой, тоскливой и долгой ночи в этом мертвом мире, и прежде чем тени удлинились на кратерах, я полетел на север к экватору.

Я отправился вперед на своем эфиромобиле и направился к кратерам-близнецам (каждое из которых размером с английское графство), которые люди называют Стофлер и Мавролик. Таким образом, я снова вернулся в царство Тихо, ибо два его больших луча из его огромного кратера направлены прямо к Стофлеру. Эти две кольцевые системы были сами по себе очень удивительны. Мавролик с его валами, высокими, как Анды, и Стофлер, словно Альпы. Здесь, на одной из вершин между двумя огромными кольцами, я отдохнул и некоторое время смотрел на ужасное запустение вокруг. В поле зрения находилась тысяча пиков, цепь за цепью, хребет за хребтом, горы; с одной стороны – обширная, сверкающая область лунного Южного полюса, а с севера – огромная цепь кратеров, поднимающаяся чередой непрерывных линий.

"Является ли все это, – подумал я, – результатом ужасных катастроф, разрушивших жизнь на этом спутнике, или же это истинная природа этого мира – мира горных хребтов, огромных кратеров, вулканического присхождения?"

Затем я поднялся вверх, в темные безвоздушные просторы эфира, и направил свою машину к массивному кратеру Птоломей.

От кратера Птоломей я направил свой аппарат к большому кратеру Коперник, соперника могущественного Тихо. Это была обширная равнина диаметром 56 миль, обнесенная крепостными стенами, поднимающимися террасами на высоту до 12 000 футов. Сменяющие друг друга вершины сверкали в лучах солнца.

Затем я повернул на запад от Коперника к огромным цепям лунных Апеннин, которые напомнили мне, как ничто другое, что я видел с тех пор, как покинул Трехиндру, воспоминания о земных горах. Длинные линии пиков с узкими ущельями, с линиями ужасных обрывов, таких, что вы и представить себе не можете. Некоторые из пиков были такими же высокими, как Монблан. Пейзаж был великолепным и грозным.

С этих вершин (на которых я отдыхал) я смотрел на огромные равнины – эти безводные лунные моря, похожие на то, чем были бы Атлантический океан, Тихий океан или даже Северное море, если бы из них выкачали воду и оставили только морское дно.

****

Чувство одиночества усиливалось и быстро росло во мне по мере того, как темные тени этих огромных пиков в лучах заходящего солнца, резко очерченные в отсутствие атмосферы, собирались вокруг меня. Долины долгое время оставались во тьме. Теперь пик за пиком становились все чернее, наконец, ночь сомкнулась вокруг меня, и яркая дневная сфера утонула среди гор.

Черное небо теперь было усеяно мириадами сверкающих звезд, среди которых катилась огромная Земля с ее океанами и континентами, частично различимыми сквозь облака и туман, которыми она была окутана во многих местах. Я искал Англию, но видел только туман, в который она была окутана. Некоторые части Земли, однако, проступали отчетливо, особенно районы тропиков. На обоих полюсах, как на Марсе, лежала сверкающая масса снега и льда, сияющая белизной в солнечном свете.

Я смотрел и дивился, а затем обратился к пустынной сцене вокруг меня, тускло освещенной земным светом, а затем, почувствовав свое одиночество – одиночество, одиночество, одиночество в мертвом мире, – я в благоговении опустился на колени и поклонился Богу.

Я закончил молитву, которая, возможно, впервые за многие века была произнесена в том мертвом мире, а затем я направил свой эфиромобиль домой и снова погрузился в огромное и безграничное пространство, но не в направлении к Земле, а к нашему светлому миру.

В конце концов, когда прошло некоторое время, исчисляемое людьми неделями или месяцами, моему взору открылся наш славный мир с его мягкими оттенками и белыми туманными облаками, освещенными солнечным светом, – и то тут, то там виднелись длинные хребты или высокие пики гор.

По мере того как я приближался к нему, меня посещали мысли о доме. "Почему я покинул мир, такой прекрасный и счастливый, чтобы хоть на время поселиться в таком падшем и печальном мире, каким является Земля, или таком абсолютно мертвом, как ее безжизненный спутник, – близнецы греха и смерти? И все же, с другой стороны, я преуспел в своем предприятии, причем полностью. Я побывал на Земле, видел все ее красоты и горести, я смешался с людьми и остался незамеченным ими, я внес огромный вклад не только в свою собственную, но и в область знаний своих собратьев. Теперь они смогут классифицировать и изучать мою информацию, и благодаря этому продвинуться в постижении знаний о творении.

Такие мысли проносились у меня в голове, пока я направлял свой корабль через пространство к своему городу, расположенному у великого Южного океана. Затем я включил гравитационную силу и со скоростью пушечного ядра устремился к красивому и блестящему шару, лежащему передо мной. Я мчался вниз, вниз, вниз, пока море пара не оказалось у меня под ногами. Это напомнило мне сцену, на которой я не раз задерживался в Альпах. Передо мной простиралось белое море тумана, в котором то тут, то там, как острова в озере, виднелось несколько сверкающих гор нашего южного полярного континента.

"В конце концов, Солнечная система действительно похожа", – сказал я себе. "Конечно, наш мир похож на Землю, ее сестру в космосе".

Я устремился вниз. Вокруг меня были облака, сплошное море белого тумана, и вот я прорвался сквозь завесу, и моему взору открылся наш славный, наш прекрасный мир, "королева красоты" Солнечной системы. Там все было точно так же, как и тогда, когда я его покинул. Там были высокие горные утесы, огромные, как Гималаи, пробивающиеся сквозь облака в космос, там были тихие тенистые леса, и серый океан, и огромные сады всевозможных нежных и мягких оттенков. "Как я мог покинуть такой мир, чтобы остаться на Земле со всеми ее страданиями и печалью? – воскликнул я. – И все же на Земле есть своя красота, своя прелесть. Нарядно раскрашенные острова тропиков, зеленая летняя зелень Англии, девственные леса Америки – все это имеет свою красоту, ибо Бог сотворил лишь хорошее, даже на Земле". Так думал я, пока мчался в атмосфере. Вот и наш город, с его сотней башен и висячих садов, с тысячей фантастических крыш. Это был мой дом! Дом, пусть даже самый бедный, любим и на земле, но кто не гордился бы таким домом, видя его величие сейчас, когда в течение года или более я смотрел только на земные города? Некоторые из них слабо напоминали мне мой прекрасный дом, например, Прага с ее смешением восточной и западной архитектуры, Эдинбург и, в некотором смысле, Париж.

Я направился сначала к нависающей скале и там остановил машину на выступе, а затем, оставив ее в тихом месте, полетел над городом. По долгу службы я первым делом направился к храму своего прихода (ведь в нашем городе семь приходов и семь великих храмов). Его прекрасные башни выглядели огромными по сравнению со всем, что я видел на Земле, а когда я влетел в большую круглую дверь (как розовое окно в западном фронтоне), каким великолепным он показался! В последнее время я видел Кельнский собор и собор Святого Петра в Риме, Йорк и Дарем. Какими бедными они все казались по сравнению с церковью нашего прихода! Есть три вещи, в которых мы имеем неизмеримое преимущество перед людьми. У нас есть бессмертие, ибо силы смерти были побеждены в нас на века, и поэтому нам не нужно тратить свои силы на борьбу за жизнь. У нас совершенный мир, где война невозможна уже в течение тысяч лет. У нас есть верность, чтобы предложить огромные ресурсы, имеющиеся в наших силах, на службу религии. Поэтому самая бедная церковь самого маленького и незначительного города в нашем мире превосходит самый прекрасный собор или дворец на земле. Наши силы неизмеримо больше человеческих. И все же вы могли бы сделать многое, если бы у вас не было войны, и вы сосредоточили бы свои силы на искусстве мира.

Когда я вошел, служба, конечно же, продолжалась – она не прекращалась уже много веков. Четыре хора крылатых хористов возносили свои песнопения радости и благодарности. Днем и ночью песнопения не прекращаются. Когда я отдыхал на колонне и смотрел на эти четыре хора в их синих и красных, зеленых и пурпурных одеждах, и слышал небесный звук множества голосов, проносящийся сквозь высокие своды, мягкий, сладкий и влекущий – то один хор, то другой, то два вместе, то все четыре разом в одном великом хоре – я чувствовал себя очарованным, как никогда прежде.

– Как прекрасен наш мир, как я благодарен Богу за то, что Он поместил меня сюда!

С этими словами я мягко опустился на пол и распростерся на нем в благоговении. Никто, казалось, не обращал на меня внимания, хотя многие видели и знали меня. Поклонение продолжалось, и восхитительная песня все так же неслась надо мной, по проходам и сводам, пока не прозвучал громовой сигнал, означающий смену певчих, и четыре других хора с торжественной музыкой не вступили на свои места, чтобы продолжить нести службу непрестанного поклонения. Затем я встал и, выйдя вместе с хором в сад, был встречен множеством любезных приветствий.

– Дорогой брат, мы рады видеть тебя дома здоровым и счастливым. Расскажи нам о Земле, – говорили многие из моих товарищей.

– Позвольте мне пойти к принцу, и тогда я расскажу вам все. Мне нужно сказать тысячу вещей, только я не знаю, с чего начать. Только сейчас я скажу, как я люблю свой дом и как вы все должны быть рады, что живете там, где живете.

Так говоря, сопровождаемый дружной толпой, со многими сердечными приветствиями, я пришел во дворец палаты. Здесь, во внешнем дворе, сидел наш принц на своем хрустальном троне, готовый приветствовать меня, ибо многие видели меня, пролетая над городом, но никто не заговорил со мной, пока я не закончил свое поклонение Всевышнему.

– Добро пожаловать, Алериэль, домой! – сказал он, – Бог сохранил тебя в долгом и опасном путешествии, какого еще не совершал никто, кроме принцев солнца и великих посланников духа Всевышнего. Добро пожаловать, расскажи нам о своем путешествии!

– У меня так много мыслей, что я не знаю, как их рассказать. Это грустный, печальный мир, эта прекрасная планета с единственным спутником, наша сестра-близнец в космосе. Там есть грех, и смерть, и страдания, и болезни, и войны. Я видел все-все-все, что печально и ужасно, о чем мы даже не думаем в нашем счастливом мире. И все же он прекрасен. То, что создал Бог, прекрасно, и этот мир прекрасен, не так прекрасен, как наш, но иногда очень приятен, и он больше нашего, у него обширные океаны и огромные континенты. Он в какой-то мере приспособлен для счастья, и, возможно, в человеке есть нечто более благородное и величественное, чем в нас, но в своей земной жизни человек не имеет надежды на счастье, хотя прожив жизнь Земле он часто готов для совершенного счастья в другой жизни, когда наказание за грех будет оплачено, и Искупление будет принято.

– Мы должны, Алериэль, быть благодарны Всевышнему за то, что нас поселили здесь, а не на той прекрасной планете, нашей сестре по творению. Похоже, ты видел много горя и зла, о которых никогда бы не узнал, если бы не отважился преодолеть бездну космоса.

По моей просьбе принц послал за моей машиной, стоявшей на горном уступе. Вскоре ее спустили ко мне и поставили в дворцовом зале. Здесь я открыл большой чемодан, в котором лежали пакеты с моими земными диковинками.

Прежде всего, там были тесно упакованы тысячи фотографий главных городов Земли, а также пейзажи почти всех земель. Одного этого хватило бы на месяцы изучения. Но у меня были и другие вещи – несколько земных цветов, спрессованных и высушенных, пузырек с океанской и пресной водой для изучения нашими натуралистами, карманная Библия, несколько образцов земных камней, несколько монет разных государств, несколько кусочков полированного дерева. Ни одно животное или даже насекомое не могло жить в безвоздушном пространстве эфира, через которое я прошел, поэтому все, что я привез, было мертво, как мертвы метеоритные камни, единственное вещественное звено между Землей и другими системами в космосе. Только живые существа высшего порядка и самой мощной жизненной силы могут переходить из мира в мир и выжить. Поэтому ничто земное не может существовать даже в сотне миль от своей сферы – человек является пленником своего мира.

Эти диковинки вызвали большое внимание и интерес. Возникли тысячи вопросов, на которые я должен был ответить. Все было исследовано не только невооруженным глазом, но и с помощью микроскопов, которые большинство наших граждан имеют обыкновение носить с собой, чтобы изучать и восхищаться любыми красотами природы, привлекающими их внимание. Небольшие кусочки многих веществ были взяты нашими химиками для анализа, чтобы быть полностью уверенными в том, что элементы материи в мире нашей сестры будут точно такими же, как и на нашей планете.

Эта новость сразу же распространилась по всему нашему миру, и незнакомцы из многих далеких городов приехали, чтобы поговорить со мной и посмотреть на привезенные мною земные образцы. У нас было все так же, как и у вас, если бы кто-нибудь с другой планеты прибыл на Землю с диковинками, принадлежащими этому далекому миру, какое волнение было бы в каждом интеллектуальном обществе, в каждом городе, в каждом университете, в каждой обсерватории! Но, увы, какие бы начались споры! У нас не так. Все знали, что я говорю только правду, и что эти вещи действительно являются продуктом нашего братского мира – Земли.

Это был торжественный и одновременно возвышенный момент, когда меня призвали обратиться к самым мудрым и благородным обитателям нашего мира и рассказать им о своем посещении Земли. Собрание было огромным, миллионы людей собрались вдоль уступов скал, и на склонах, и на нижней равнине кольцевого кратера, где собралось общество. Я стоял рядом с принцем нашего города и несколькими великими лидерами нашей нации на центральной платформе, откуда, среди знаков отличия наших городов, я смотрел вниз на собравшихся. Вокруг меня были кольца микрофонов и телефонов, чтобы донести мой голос до самого дальнего круга этой толпы. Ведущие в своих одеждах разных оттенков представляли собой великолепное зрелище, а величественный природный пейзаж кратера и его многочисленных скал был украшен со всех сторон знаменами и гербами. Я никогда не видел такого зрелища с тех пор, как Принц Солнца прибыл к нам со своим посланием. Когда собрание собралось, под звуки пушек был дан сигнал к началу торжественного гимна (ибо каждое национальное или общее собрание начиналось с восхваления Всевышнего). Затем миллионы голосов разразились длинным и могучим хвалебным гимном, сопровождаемым чудесной музыкой десяти тысяч арф и труб. Мой дух был потрясен до глубины души, когда я смотрел на огромное воинство передо мной и думал о любви Бога ко мне, давшего мне такой яркий и славный мир для жизни. Какой контраст с Землей, истерзанной раздорами, опустошенной грехом, запятнанной печалью, страданиями, несчастьями! Какой еще больший контраст с жалким мертвым миром, который я только что покинул!

Затем, когда величественная песнь миллионов голосов стихла, принц нашего народа встал, взмахнул своим скипетром и попросил тишины, и все стало тихо, как будто в этом огромном кратере не было ни одного живого существа. Затем он заговорил:

– Граждане светлого мира, слушайте! Алериэль, наш брат, вернулся с Земли по божественному позволению. Рискованное путешествие через космос было завершено. Наши молитвы были услышаны. Приветствуйте его дома.

Он заговорил, и тут же миллионы голосов запели нараспев:

– Алериэль, добро пожаловать домой.

Я не могу передать вам восторг от этого сердечного приветствия. Сейчас вы не можете этого понять, но, возможно, в будущем вы узнаете, как сладко приветствуют ангельские голоса в царстве блаженства.

Затем принц сказал вслух, чтобы все слышали:

– Алериэль, расскажи нам о своем путешествии.

Я был тронут до глубины души, но все же поднялся и произнес.

– Спасибо, жители благословенной земли. Будьте благодарны за любовь Бога к вам. История моего путешествия очень длинна, ибо я видел столько миллионов вещей, о которых вы вряд ли знаете, ибо для меня они были неизвестны, пока я их не увидел. Я был на той странной планете, которая так часто озаряет наши вечера, когда мы видим внешние небеса сквозь просветы в серебристых туманах. Я видел ее, я ходил по ней. я дважды обошел ее вокруг, я посетил ее города, пересек ее океаны, пересек ее континенты, поднялся на ее горы. Я видел и человека – правящий разум этого мира. Я видел человека в его борьбе за высшие вещи, в его горестях, в его страхах, в его смерти. Я видел некоторые благородные вещи на земле, и очень много убогих и несчастных вещей, не мало и очень ужасных – для нас немыслимо ужасных. Я видел, как люди боролись со своим несчастьем, и тщетно, я видел голод, нужду, болезни в тысяче отвратительных форм смерти. Я видел жалкий эгоизм людей, думающих только о себе, слабые подавлены сильными, а сильные остаются ненасытными. Это мир, в котором много ужасного, страшного и презренного, но мало благородного и славного. Однако, что касается самого мира, то он, как и все Божье творение, хорош сам по себе. Природа на земле часто очень красива. В некоторых вещах она соперничает по красоте с нашим миром. По вечерам серебристый свет спутника часто придает ей таинственную и уютную красоту, какой нет у нас, а днем многие пейзажи даже величественны и великолепны. Очень красив этот зеленый остров, похожий на драгоценный камень, к югу от огромного континента, и так же в более холодных регионах многие части прекрасных островов к западу от великого континента. Регионы вокруг экватора полны великолепных пейзажей. Даже более холодные регионы, часто изменчивые, имеют большое разнообразие: некоторые серебристо-белые, когда влажный снег падает на землю хлопьями, или весной зеленые, или летом, многих оттенков, становящихся более строгими с наступлением зимы. Величественны и океаны, и штормы, когда голубые воды серебрятся пеной. Да, Бог создал все вещи хорошими – даже на земле. Только человек делает их мерзкими. Как странно выглядит эта привязанность человека к злу, эта устремленность цепляться за плохое даже у тех, кто хочет быть хорошим и любить добро! Это похоже на злую природу, тайную духовную силу, омрачающую Божье творение на земле, которая никогда не имела над нами никакого влияния. Но люди, побеждающие это зло, – как благородно они растут, как величественны духом! Сама борьба делает их благороднее, сильнее духом, величественнее, чем мы. Такие души, как у этих хороших людей, предназначены для более высокого существования, не только чем земля, но даже чем может предложить наш прекрасный мир. Наша природа мягка, нежна и проста, но мы никогда не знали той борьбы с грехом и отчаянием, которую познают люди.

– Я видел много такого, чего никогда не увидишь в нашем мире. Я видел госпиталь – мужчин и женщин, борющихся со смертью в предсмертной агонии. Я видел такие страдания, какие вы и представить себе не можете – тысячи, десятки тысяч людей, лишенных света и воздуха, в прокуренных, мрачных, грязных норах, влачащих изнурительную жизнь, чтобы сделать других богатыми. Я видел разврат и грехи, которым у нас, к счастью, нет названия. Я видел торжествующее зло, гордое, богатое, самодовольное; я видел мужчин и женщин, борющихся с единственной надеждой, этого благословенного якоря человеческой души, – ожидания радостного воскресения. Я видел невыразимые страдания, которые вы не можете себе представить, и я видел то, что гораздо хуже страданий, – человеческие души, которых ведет к гибели безумная жажда наслаждений. О печальная Земля! Прекрасная и славная, какой Бог создал тебя! Какая невыразимая глубина горя видна на твоих прекрасных землях!

Огромное собрание, казалось, было опечалено моими словами, по его рядам прошел сочувственный трепет. Я заметил это и сменил тему, пораженный тем, как сильно мои собратья сочувствуют и жалеют людей, которые не были так счастливы, как они.

– В том мире формы жизни, родственные нашей низшей природе, скромны, малы, слабы, глупы, бездушны. Земля не может развить летающий тип жизни до больших размеров или интеллекта. Существа, родственные нам, меньше людей и малоразумны, так же как существа, родственные человеку (то есть существа, которые лазают по деревьям), в нашем мире слабы и презираемы. Земные горы не такие, как наши. Даже Гималаи и Альпы – те белые пятна, которые вы видите на большом континенте, – всего лишь холмы по сравнению с кольцевыми горами нашего мира. Человек еще не умеет летать, но иногда в качестве великого подвига он рискует своей земной жизнью, паря в воздухе на огромном газовом шаре, несомом всеми ветрами. Все на Земле держится за поверхность, и так было всегда. Даже в далекие века до появления человека огромные первобытные существа ползали по болотам. Лишь немногие птицы парят в воздухе на расстоянии мили или около того, и эти птицы считаются прекрасными, их изображают на знаменах и гербах величайших монархий Земли. Земля – это одна огромная тюрьма, где все привязаны к поверхности.

– Какова будет судьба Земли, я не могу сказать. Люди, самые вдумчивые и самые святые из человечества, считают, что она должна быть уничтожена, что ее охватит какой-то огромный катаклизм, и в великом гибельно крушении она будет уничтожена полностью и навечно. Лучше, я думаю, чтобы так и было. Она должна выполнять свою работу по воспитанию храбрых душ, способных переносить трудности, развивать в духовной борьбе их скрытое благородство. Когда эта работа будет выполнена, и достаточное количество человеческих душ будет бороться, стремиться, побеждать в хаосе этой великой битвы, лучше, чтобы Земля исчезла, распалась и рассыпалась на атомы, и тогда будет положен конец Земле и земной жизни человека, а сильные души, которые когда-то были людьми в высшей жизни других миров, будут славиться своей победой. Ибо их души бессмертны, и, если они не смогут обрести свою судьбу на Земле, они обретут ее в более высоких и счастливых сферах.

Я вернулся домой, в свой город. Там я отдыхал четверть года (у нас нет месяцев, потому что нет луны). Многие приходили из дальних городов, чтобы расспросить меня о Земле и о том, что я видел или слышал. Мне задавали мириады вопросов – на некоторые я мог, а на многие не мог ответить.

Фотографии Земли – ваши города, горы, речные пейзажи и так далее – были изучены миллионами наших товарищей, копировались снова и снова, а копии отправлялись в каждый город и в каждый музей нашего мира. Мое путешествие было изложено в письменном виде, и десять миллионов экземпляров разошлись по всем странам. Много было комментариев по этому поводу. Некоторые даже по глупости предлагали, чтобы группа наших граждан отправилась в ваш мир в качестве миссионеров, чтобы научить людей быть лучше и счастливее, но я сразу же пресек эту идею.

– Церковь на земле делает свою работу, – сказал я, – а Бог поступает с людьми по-своему. Если мы открыто обратимся к людям, это только ухудшит их положение – может помешать добрым и послужит просто развлечением для злых.

Так мудрые люди нашего мира задушили это предложение в зародыше.

Однажды вечером, когда я возвращался со службы из нашего главного городского храма, я застал нашего принца, ожидающего меня в моем доме. С ним был незнакомец, в котором по его одежде и знакам отличия я узнал одного из принцев Салдонио, города звезд на нашем северном континенте, где астрономией занимались больше, чем где-либо еще.

– Я долго читал и перечитывал рассказ о вашем посещении Земли, – сказал он, – и он пробудил во мне огромный интерес. Мне кажется, что настало время, когда мы сможем, подчинив себе силы природы, путешествовать из мира в мир, не только на Землю, но и в более отдаленные миры нашей системы. Наш механик, Азониэль, построил аппарат, приспособленный для таких путешествий, и усовершенствовал ваш способ победить гравитацию. Мой друг Эзариэль, один из ведущих мастеров законов природы в нашем городе, присоединится к нам.

Я обдумал это предложение. Сначала любовь к дому, сильная как никогда с тех пор, как я увидел земные беды и горести, подавляла желания снова пуститься в неизмеримое пространство, но я не хотел отказывать себе в удовольствии созерцать новые дела любви Творца, новые свидетельства Его милосердия и величия; кроме того, я рассудил, что, возможно, другие миры могут быть так же прекрасны, как Земля, но менее падшие и испорченные грехом. Так что, возможно, в других мирах я смогу увидеть лучшие и прекрасные вещи, через которые я смогу узнать больше. Я посоветовался с главными мудрецами нашего города. Они сочли, что теперь, когда я смог побывать в двух других мирах, следует попробовать, сможем ли мы продвинуться дальше. Некоторые предлагали Меркурий в качестве подходящего места для испытания, но мое собственное чувство и мнение подавляющего большинства нашего сената заключалось в том, что, если мы снова отправимся в космос, нам следует выбрать внешние миры, а не внутреннюю планету нашей системы. Можно было бы посетить великолепное царство Марса и даже огромные системы гигантских и окольцованных миров (как мы называем Юпитер и Сатурн).

Я отправился в Салдонио на нашем аэромобиле. Это было долгое путешествие – три дня, половина пути вокруг нашего мира, потому что Сальдонио находился на далеком континенте. Тысячи прекрасных городов, огромные территории с прекрасной растительностью, озера, реки и моря пролетали под нами днем и ночью. Мы летели все дальше и дальше, пока, наконец, не достигли могучего горного кольца, на одной из вершин которого возвышался Салдонио. Он был построен на плато из камня на высоте около двадцати миль над равниной, намного выше плотных облаков, которые обычно покрывают нашу планету. Таким образом, астрономы могли наблюдать в ясные ночи небесные просторы и все чудеса, заключенные в них. Вокруг города, на расстоянии многих миль, были видны нижние горы цепи в форме сфер, каждая из которых изображала какой-либо мир Солнечной системы, вырезанный поверх и окрашенный как гигантские модели планет вокруг нас. Рядом с городом находилась модель Земли – шар, намного больше, чем когда-либо созданный человеком, шестисот ярдов в окружности, на котором возвышались Гималаи на четыре-пять дюймов, а Лондон был обозначен темным пятном размером с большой лист.

Я приехал в город, над которым на каждом шпиле и крыше возвышались огромные приборы для изучения неба. Это было удивительное место. Все, что могло сделать искусство, было сделано для познания других миров. Их наблюдали, наносили на карту, изучали, измеряли. Наука сделала все, кроме открытия врат для их посещения. И теперь Арауниэль планировал сделать и это.

Он приветствовал меня в Звездном дворце. Он показал мне сокровища города – результаты исследований тысяч астрономов за многие века, и вдохновил меня своим интересом и любопытством узнавать большее. Наконец он показал мне в зале Азониэля (где хранились его механизмы) аппарат для путешествия по космосу. Это была сфера диаметром около двадцати футов, из прочнейшей полированной стали. В его верхней части находилась округлая дверь, которую можно было поднять, а по окружности располагались четыре хрустальных окна для наблюдения за нашим путешествием в космосе. Внутри находились копии моих приборов для преодоления гравитации, но огромной мощности. Там же находились могучие электромагниты, а внутри была комната со всеми удобствами для путешественников, что бы комфортно проводить время их долгого и опасного путешествия. По бокам находилось великое множество всевозможных инструментов для наблюдения, измерения, регистрации природных сил и так далее. Длинный стержень пронзал основание сферы, в котором находились взрывчатые вещества для приведения сферы в движение или направления ее движения. Это был замечательный триумф мастерства – маленький искусственный мир, как бы приспособленный для того, чтобы мчаться сквозь межпланетное пространство неся лучшие образцы нашего мастерства и науки, заключенным в его шаре и хранящимся в его многочисленных ячейках. Все случайности были предусмотрены, а аппарат давал нам огромную власть над природой.

Я восхищался эфиромобилем, как мы ее называли, и чувствовал желание еще раз присоединиться к великой экспедиции в космос за пределы земной орбиты и в обширные внешние области планет-гигантов.

Я вернулся из Сальдонио в наш город, заезжая по пути в большинство больших городов и изучая в их музеях то, что может иметь отношение к Земле, а также к моему предстоящему путешествию. Я беседовал с мудрейшими учеными многих стран о нашем проекте, о том, что мы можем надеяться увидеть, и о том, что должно стать особыми пунктами наших исследований. Я обнаружил, что общее мнение таково: жизнь в Солнечной системе универсальна, за исключением некоторых небольших миров (таких как Луна), на которых она существовала, но исчезла, или которые были еще недостаточно развиты, чтобы принять ее. Идея заключалась в том, что, как в спектроскопе мы увидели, что элементы солнечной системы везде такие же, как и в нашем мире, вероятно, происходящие от солнца, и, как на вашей Земле, было доказано существование только тех же металлов и газов, что и у нас, так и в жизни, что везде существуют те же типы жизни, только более развитые в одном мире, чем в другом. Я вполне доказал, что, как металлы и общие силы, так и типы жизни были одинаковы в вашем мире и в нашем, поэтому мы также надеялись выяснить, можно ли проследить жизнь по всей Солнечной системе, как прослеживаются и металлы.

Часть III. Марс

Наконец, настал день, назначенный для нашего отъезда. Мы решили стартовать из Сальдонио. Эфиромобиль был прикреплен к центральному шпилю главного собора города – одной из самых высоких точек нашего мира. Около двух миллионов наших венерианцев собрались посмотреть на это зрелище, и теперь они заполонили все точки обзора в городе – каждый шпиль и башня, каждый бастион и крыша, каждая площадь и сад были забиты огромным количеством людей, собравшихся со всех земель, чтобы посмотреть на это зрелище. Их разноцветные одеяния и украшения представляли собой великолепную сцену.

Это было на закате. После спокойной службы в славном соборе и торжественного благословения главных священников города мы вышли на многолюдную площадь и взлетели на шпиль, где была подвешена эфирная машина. Перед нашим взором открылось возвышенное зрелище (подобного которому я не видел за все свои странствия). У наших ног на сто или более миль простиралась огромная территория Салдонии, линии горных цепей и кратеров, покрытые лесами холмы и молочные озера. Тени вечера уже сгущались над низменностью, ибо Салдонио был так высок, что его освещало солнце, когда вечер окутывал равнины. Огни сотен городов мерцали в сером вечернем свете. У наших ног лежал великолепный город – такой город, который вы не можете себе представить (хотя Эдинбург можно назвать слабой пародией на него), с его тысячами изящных шпилей, воздушными садами, площадями и общественными зданиями – живая масса разумных существ в разнообразных цветных одеждах. Это была сцена, не поддающаяся описанию человеческими словами.

Мы вошли в эфиромобиль. Начальники города попрощались с нами и дали нам свое благословение. По сигналу принца Салдонио великий гимн хвалы зазвучал двумя миллионами голосов, и в тот самый момент, когда солнце опустилось за зубчатый хребет Улькорианских гор, мы отшвартовались, подключили антигравитационную силу и стартовали в бесконечное пространство.

****

Мне нет нужды описывать то долгое путешествие в межпланетном пространстве, которое мы совершили. Вскоре мы достигли одной из метеоритных систем, которые пересекают космос во всех направлениях, и понеслись по нему к планете Марс. Проходили дни, недели и месяцы, пока мы мчались все дальше и дальше от величественного Солнца.

Однако время проходило не так тягостно, как мне казалось во время моего прежнего одинокого путешествия. Дружеское общение скрашивает жизнь даже нам, возможно, больше, чем людям, потому что у нас, венерианцев, никогда не бывает ничего плохого, ни ссор, ни горечи, ни эгоизма, ни гордости, ни зависти, чтобы беспокоить друг друга. Так мы разговаривали, или изучали драгоценные книги, которыми нас снабдил Арауниэль, или сравнивали записи и предположения о том, что мы увидим в других мирах, которые нам предстоит посетить.

В конце концов мы миновали земную орбиту, но на расстоянии многих миллионов миль от Земли, а затем отправились дальше, все дальше и дальше в космос, пока румяный шар Марса не стал еще больше, и тогда мы оторвались от метеоров, восстановили гравитацию и с огромной скоростью помчались к этому великолепному миру.

Наш спуск был запланирован на Большой ледяной остров в океане Деларю. Он был необычайным местом на фоне нашего мира, и поэтому мы выбрали его как подходящий для первого спуска – тем более что он казался изолированным, и, возможно, наше появление не будет обнаружено.

Мы летели дальше сквозь космос, пока не достигли притяжения красной планеты, и могли видеть ее широкие просторы – багровые равнины, испещренные зелеными океанами и озерами, затянутые облаками, на обоих полюсах которых лежали вечные снега. В Южном полушарии Марса тогда была осень, и белые сверкающие снега простирались над югом. Но континент Гюйгенс и даже земля Лапласа, багровые от дремучих лесов, светились под нами кровавыми пятнами.

Мы мчались дальше, все быстрее и быстрее, под действием силы притяжения мира, к которому мы приближались. Каким огромным он казался, и все же, как мы все знаем, он гораздо меньше, чем ваш или наш мир. Вскоре все пространство под нами стало красным или зеленым, мы летели над экваториальной областью Марса. Потом на горизонте показались берега континентов Коперника и Галилея с двумя большими островами, которые земные астрономы называют островом Тихо и Землей Шретера. Все остальное – это зеленый океан, впитывающий солнечные лучи в свою темно-изумрудную воду. Дальше мы летели к хрустальным вершинам покрытого снегами большого Ледяного острова. Это были огромные горы, не похожие на альпийскую группу Монблан и Монте-Роза. Огромный регион снежных вершин сверкал на солнце, но в отличие от Швейцарии, он не располагался на зеленых, бугристых землях, а лежал в штормовых волнах океана Деларю – как пик Тенерифе в Атлантике.

Мы опускались все ниже и ниже, пока, наконец, не пришлось использовать антигравитационную силу, чтобы остановить порыв, и даже когда мы достигли снежной вершины одной из ледяных гор, мы ударились о нее с силой, которая почти расколола скалу. Однако наше судно было крепко сконструировано, и поэтому оно отделалось лишь сильным сотрясением.

Я снова ощутил радость от того, что ступаю по твердой земле другого мира. Это был уже четвертый, на который я встал. Мой родной мир даже на протяжении веков был моей радостью – счастливой обителью. Земля, по которой я ступал и прошел, даже там, где никогда не ступала нога человека – в арктических снегах, вплоть до самого полюса. Я дважды обошел вокруг вашей Земли, видел ее города, горы, океаны, ее грех, ее страдания, ее глупости, ее размышления. Ваш спутник я посетил и бродил, как я уже говорил вам, по изрезанным склонам Тихо, взбирался на хребет лунных кратеров и пересекал кратер Коперника.

А теперь я стоял в другом мире – мире, который казался мне прекраснейшим, хотя и более удаленным, чем наш или ваш, от великого источника жизни и красоты, то есть центра нашей системы – дарящего свет Солнца.

Мы оказались на вершине небольшой ледяной горы, частично засыпанной снегом. Здесь мы поставили наш эфиромобиль и зарыли его в снегу, чтобы его не потревожил ни один марсианин, который может на него наткнуться. Затем мы взлетели на самую высокую вершину пика, с которой обозревали страну.

На переднем плане необычной картины перед нами возвышалась огромная череда гор, не похожих ни на айсберги, ни на лунные горы Южного полюса. Все они были белыми от снега или сверкали то тут, то там ледниками. Эта сцена напомнила мне некоторые части Луны и возвышенное плато Дофрефельда. Но за ним и под ним не было ни лунного запустения, ни коричневых равнин болот, ни зеленых полей и лесов, как в ваших европейских снежных горных массивах. Когда снега сошли в низинах, появились огромные леса – багровые, как кровь, или оранжевые, светящиеся в солнечном свете насыщенным глубоким красным цветом. Они росли на уступах скал под снегами, на горных террасах и, наконец, тянулись вниз по склонам к зеленым водам океана Деларю.

Мы решили спуститься к этим лесам. Мы легко долетели до одной из террас с нависающими скалами вокруг нее. Здесь мы приземлились среди этой пунцовой растительности. Эффект, когда солнце светило сквозь кроваво-красные листья, был просто великолепным. Сам свет был окрашен в румяный оттенок. Все было великолепно и величественно. В красном цвете есть определенное величие и сила, которые, когда видишь его на больших полях, впечатляют разум. Но тот, кто не видел огромных масс красного во всех направлениях – сверху (в листве), снизу – в румяном, как бы окрашенном кровью дерне, вокруг – в растительности причудливых форм, но багрового оттенка, не сможет осознать невыразимое великолепие этого зрелища – поле пионов или других красных цветов очень слабо представит его, потому что эти красные цветы земли имеют зеленые листья, а наши – бледные и нежные оттенки, но здесь все это было бы, как бы обескровлено. Для человеческих глаз это зрелище вскоре стало бы утомительным или даже безумным, для нас же оно было просто великолепным.

Однако было бы несправедливо утверждать, что здесь присутствовал только красный цвет. Правда, сам свет был окрашен красным, когда проходил через растительность, но были и другие оттенки, причем отличные, но их было достаточно, чтобы разнообразить зрелище и сделать его великолепным. Здесь были все цвета радуги, но преобладали малиновый и оранжевый. Все остальные цвета были как бы помещены на великолепный красный фон. Формы растений, ибо так, полагаю, я должен их называть, были разнообразны – совсем не похожи на наши или ваши, – причудливые наросты в диковинных формах, но не лишенные определенного изящества и элегантности, ибо все, что создал Бог, хорошо.

Мы немного погуляли среди этих странных произведений природы во всей их грубости, когда я услышал звук качения, и, обратив внимание моих спутников, мы пошли к нему среди причудливых, похожих на кактусы, растений и деревьев, составлявших этот дивный лес. В конце концов мы увидели что-то зеленое, сверкающее среди красной листвы. Мы подошли к нему ближе. Затем мы увидели причину звука: это был каскад зеленой воды, которая с грохотом и шумом стекала с террасы наверху. Вот они, причины марсианских оттенков – то есть зеленых вод и румяной листвы той планеты, которую люди когда-то называли планетой войны, не просто красных скал (как на Земле девонский красный песчаник), а того, что повсюду возникает от влаги, солнечного света и тепла – растительности и растительной жизни. Эта румяная листва небезызвестна вам. Медный бук – это небольшое приближение к ней, мак, пион и красная герань – лучшие примеры, хотя и в малом масштабе. И даже зеленый цвет небезызвестен в земных морях. Я часто видел его, когда солнце освещало синие моря на желтых песках – значит, Марс не такой уж неземной, как многие планеты.

Ледяной остров представлял собой огромную массу айсбергов, приставших к острову, покрытому растительностью. Мы сразу же решили покинуть его и отправиться на остров Тихо.

Мы летели над зеленым океаном Деларю, пока белые вершины ледяных гор не скрылись за волнами. Вскоре на горизонте появилась кроваво-красная линия. Она становилась все четче и четче. Берега становились все более различимы. Затем открылись длинные красные леса острова Тихо – огромного острова Марса, самого большого участка суши, заключенного в зеленый океан южных тропиков. Он был великолепен и величественен. Красные леса колыхались, как гигантские маки или гвоздики под дуновением ветра. Мы парили над ними. Все выглядело совсем не так, как в нашем прекрасном мире или на Земле. Оттенки были не мягкими бледными тонами нашего солнечного дома, не освежающими зелеными или тусклыми коричневыми цветами Земли, а сияющими великолепными красными и оранжевыми. Формы деревьев были такими, что я не могу описать – необычными и необыкновенными – новая форма творения, а для нас – новое проявление творческой силы и любви. Великолепные по форме, как и по цвету, были эти красные леса Марса. Пока мы не видели никаких следов разумных существ, но, пролетев в воздухе несколько часов, Эзариэль сказал:

– Смотрите, здесь есть что-то похожее на обитель интеллекта или чего-то, обладающего разумом.

Это была массивная стена из серого камня треугольной формы под большими красными деревьями. На ней была металлическая крыша, которая блестела в лучах солнца. Эта крыша была конической формы и причудливо украшена. Мы подошли к нему и прошли по тропинке через заросли румяных кактусов. Здание выглядело так, словно было построено для того, чтобы противостоять давлению извне – массивное и крепкое.

– Вероятно, – сказал Эзариэль, – оно должно быть сформировано так, чтобы противостоять внешнему давлению и отбрасывать зимние снега. Это арктический климат. Зимы, должно быть, ужасны, и поэтому первой целью марсиан должно быть уберечься от снега и изолироваться от холода.

Под сенью леса, когда мы спускались, мы увидели фигуру напоминающую человеческую – прямую и величественную, при этом гигантскую. Его лицо было очень похоже на человеческое и на наше, но в то же время в его конечностях было что-то львиное.

Мы подошли к нему. На мгновение он показался нам потрясенным и встревоженным – естественное отвращение каждого живого существа к представителю другого мира проявилось как с нашей, так и с его стороны. Но мы не почувствовали антипатии. В его виде были благородство и достоинство, которые, хотя и отличались от мягкой любви нашей природы, не были ей противоположны. В его манере поведения было скорее изумление, чем страх. Некоторое время он молча смотрел на нас, а затем, когда мы остановились на некотором расстоянии, он сам подошел к нам и помахал рукой в воздухе, как бы в знак приветствия. Мы сделали знаки приветствия и запели, как принято, песню приветствия друга. Он слушал, как будто тронутый и очарованный, затем глубоким торжественным тоном из своей огромной груди вырвались слова, которые мы не смогли понять.

– Похоже, что там, где есть разум, есть и речь, – сказал Эзариэль. – Возможно, речь всегда следует за даром разума.

– До сих пор мы находили его, – сказал я, – но в других мирах его может и не быть. Похоже, здесь разум подразумевает и речь.

Мы последовали за ним к дому, к которому он нас манил. Он подошел к нему и коснулся пальцем ручки во внешней стене. Сразу же поднялся полог, образовав проем. Он пригласил нас войти. Мы последовали за ним в куполообразный зал, тщательно и основательно обитый густым мехом. Дверь по форме напоминала раскрывающийся цветок, как и окна, которые были искусно и богато окрашены в разные оттенки. В центре находился низкий металлический столб (по-видимому, из латуни), поддерживающий большую плиту. На ней, сразу после входа, наш проводник зажег огонь, над которым он делал различные знаки и жесты в нашу сторону.

– Вероятно, – сказал Эзариэль, – это их способ приветствия. Все кажется приспособленным противодействовать холоду, и, возможно, зажигание этого огня – символ приветствия. Давайте подражать ему.

Мы так и сделали, и также сделали знаки приветствия рядом с костром. Затем он открыл другую маленькую дверь, расположенную неподалеку, и вскоре привел с собой еще одного марсианина, женщину, одетую по-другому, но тоже в длинное струящееся одеяние, похожее на мех, с еще большим количеством металлических украшений. Ее взгляд был мягче и нежнее, чем у ее величественного мужа, и она явно боялась нас больше – действительно, увидев нас она отпрянула назад, но после некоторого промедления она тоже подошла к огню и сделала над ним знаки, как и ее муж.

Затем она удалилась и вскоре принесла нам хрустальную вазу, полную фруктов. Она держала их над огнем и довольно робко подала нам теплыми. Они были с удовольствием съедены – теплые и ароматные.

– Видишь, все же, – сказал Эзариэль, – символ огня важен. Они приветствуют нас теплом. Очевидно, что в этом мире холод считается величайшим из зол.

После еды мы немного посовещались, что нам лучше сделать, Эзариэль предложил, чтобы он и Арауниэль уединились в тихом лесном районе или на Ледяном острове, а я, пользуясь своим земным опытом, постарался овладеть марсианским языком и остаться среди людей. Странно сказать, но оба моих спутника очень боялись марсиан, и поскольку было понятно, что мы должны сохранять строгое инкогнито, мы согласились, что мне лучше путешествовать одному, пока они изучают практически бесконечные природные сокровища вокруг.

Когда мы обсуждали наши проекты, неожиданно вошел почтенный и величественный на вид марсианин. Он был такого же роста, как и его товарищ, то есть около девяти футов в высоту, но серьезный и явно пожилой. Его лицо было задумчивым, и он имел вид властного человека. На шее у него висела большая цепь с серебряным символом в виде двух треугольников. На цепи я заметил некоторые из известных букв небесного алфавита. Это меня обрадовало. Я сразу увидел, что здесь есть человек, с которым можно общаться. Поприветствовав нас, что он сделал торжественно и с жестами явно религиозного характера, он, казалось, принимал нас как сотворённых одним и тем же Создателем.

Меня осенила мысль о способе коммуникации. Я достал из жилета планшет и написал на нем иероглифами символы, выражающие мое происхождение. С некоторым трудом и жестикуляцией я заставил его понять наши символы, которые выражали предложение: "Мы, Алериэль, Арауниэль и Эзариэль, прибыли на эфирном корабле с прекрасной планеты возле Солнца". Когда он понял, что я написал, он что-то сказал другому марсианину, который выразил большое удивление и изумление. Затем, сделав небольшую паузу, как бы в раздумье, он достал из складок своего халата коробку, из которой вынул лист похожей на ткань материи, на котором крупными и грубыми буквами начертал систему небесных рисунков, не такую, как наша, но достаточно похожую на нее, чтобы быть понятной нам:

"Добро пожаловать в наш марсианский мир. Не раскрывайте, кто вы, или что вы прибыли с планеты рядом с Солнцем, во имя Бога." Это подтвердило наше решение сохранить инкогнито. Было очевидно, что если наша природа будет раскрыта, то это будет опасно для других, если не для нас самих. Поэтому я символически выразил согласие, как и два моих товарища.

Затем я написал иероглифами:

"Я хочу выучить ваш марсианский язык".

Здесь возникла трудность, поскольку их языковые символы, очевидно, отличались от наших. Но жестом я показал им, что имею в виду, и он тут же написал:

"Приходите ко мне домой, и я научу вас".

Затем он сделал несколько знаков женщине, которая вышла через другую дверь и вскоре вернулась с халатом гораздо меньшего размера, чем ее собственный (который, вероятно, принадлежал одному из ее детей). Она накинула его на меня, а на голову накинула капюшон, похожий на мех.

Наступал вечер. Солнечный свет перестал пробиваться сквозь насыщенные цвета витражей. Ясное небо украшали звезды в тех же созвездиях, которые вы так хорошо знаете – ведь звездный небосвод одинаков для всей Солнечной системы. Даже расстояния между нами и Нептуном недостаточно для серьезного смещения в созвездиях. Южный Крест, Орион и Сириус, как и на Земле, сверкали в темноте, а румяные деревья стали темно-малиновыми, а в тенистых местах почти черными.

Мы прошли по лесной тропинке, где во мраке вырисовывалось множество странных форм. В конце концов мы достигли небольшого холма, покрытого скалами, под одной из которых, приютившись в углу, стоял куполообразный дом, подобный тому, который мы покинули. Мой проводник провел меня внутрь. Там была такая же комната, как и другие, украшенная многими тысячами символов, написанных на стенах и крыше.

Сегодня утром я приступил к изучению марсианского языка. Написание картинок не составило труда, так как символы были в принципе те же, что и у нас, основанные, на геометрии, или естественного символизма, который должен быть почти универсальным. Круг означал пространство, точка – единство, несколько точек – числа, равные линии – равенство, скрещенные линии – сложение, надпись на картинке означало изображенную вещь. Это был тот же самый символизм, который лежал в основе человеческой письменности в египетских иероглифах или в древнекитайском языке, малая часть которого до сих пор хранится у вас в математических и масонских символах. Это был язык не какого-то конкретного мира, а вселенной, тем не менее, в нем присутствовали местные символы для идей, принадлежащих этому марсианскому миру. Их я должен был выучить, но мой инструктор вскоре ввел меня в курс дела, объясняя их с помощью общих символов.

Когда я смог читать марсианскую письменность, я обнаружил, что существует и другой, как на Земле, фонетический способ письма, короткий и простой, как ваша стенография, который представляет звуки и широко используется. С его помощью я вскоре смог выучить разговорный язык и таким образом общаться с моим инструктором из уст в уста.

Разговорный язык был очень прост. Каждый слог передавал образ, согласные звуки представляли образ в его особом смысле, гласный звук – часть речи или грамматическое ударение. Таким образом, все корни были согласными, все окончания – гласными звуками. И так идея будет изменена с помощью некоторого количества гласных звуков.

– Много ли языков в вашем мире, как и на Земле? – спросил спросил я своего наставника.

– Когда-то у нас их было много, но мы договорились упразднить их и заменить одним, настолько близким к совершенству, насколько это возможно. Для мира гораздо лучше иметь только один язык. Теперь можно беспрепятственно путешествовать из страны в страну и общаться с людьми всех наций. Прошло много веков с тех пор, как у нас было разнообразие речи.

– Как вы это устроили?

– Несколько веков назад у нас был большой конгресс по этому вопросу, на котором все собравшиеся согласились иметь один язык. Была образована академия для создания совершенного языка. После долгих обсуждений была принята схема, представленная всему миру и принятая всеми. Этому языку учили во всех школах, и со временем, когда молодые старели и умирали, старые языки умерли вместе с ними, или, скорее, были оставлены для изучения немногими учеными. С тех пор у нас только один язык.

– Похоже, – сказал я, – что на Земле, как и у нас с вами, это тоже может со временем произойти, потому что две четверти Земли принимают один язык – английский. Возможно, со временем он может стать доминирующим. Но ваш язык – сформированный, а не естественный.

– Отчасти так, но только отчасти, потому что мы все еще сохраняем основу древних языков.

– Есть ли исключения в вашем языке?

– Нет, нет; правило, однажды данное, всегда сохраняется. В старых языках были искажения и неточности, в новом – нет.

Как только мы смогли легко общаться, мой наставник задал мне много тысяч вопросов о моем мире, а также (когда он узнал, что я был на Земле) о вашем. Он казался очень любознательным и стремился узнать все, что я мог ему рассказать о наших мирах. Казалось, что основные элементы астрономии были понятны ему так же хорошо, как и вашим лучшим астрономам. Наблюдения велись систематически в течение многих веков, приборы для этого совершенствовались постоянно. Марсиане, очевидно, хотели, насколько это было в их силах, мысленно воспарить над маленьким мирком, к которому они были привязаны и на котором жили. Они измерили расстояния до своих миров-сестер от своего собственного и от Солнца, они исследовали их элементы через спектроскоп, они наблюдали за их движением.

Однажды я спросил его об истории его мира и о том, каким было его прошлое.

– Было время, – сказал он, – когда в нашем мире бушевала страшная война. Каждый из наших четырех великих континентов был отдельной нацией. Каждая из них боролась за господство. Каждый стремился получить власть над всеми остальными – власть, купленную страшной ценой. Все страны были опустошены, население сократилось до сотой части. Многие злые души были изгнаны из нашего мира, не приспособленные к высшему состоянию. Тогда Бог посмотрел на нас с жалостью. Наш мир терял свое назначение в этом огромном творении, как подходящая обитель душ, воплощенных на некоторое время для подготовки к высшей жизни в более счастливых сферах. Тогда, в Своей любви, Он послал Святого, чтобы научить нас лучшему. Он преподал нам полезные уроки: что мир, а не война, является источником счастья; что любовь, а не ненависть, является заслугой всех; но Святой также научил нас ненавидеть грех, ложь, фальшь и грубые низкие удовольствия. И наши предки усвоили этот урок. Мы были объединены силой в одно государство, а теперь нас учили любить друг друга. Мир был установлен, но все же наши чувствительные, раздражительные натуры жаждали чего-то ненавидеть. Нас учили ненавидеть грех и, если нужно, убивать грешника. Тогда возникла великая война против греха, и она велась против всех, кто погрешил против нашего первозданного благородства; и вот был установлен закон, согласно которому те, кто погрешил против истины, или чести, или (у женщин) против скромности, должны быть изгнаны из нашего мира, но изгнаны с любовью, в надежде, что в другой жизни они смогут поступить лучше. И так мирное искусство процветало среди нас. Энергия, потраченная на войну, была направлена на науку и прогресс, на стремление узнать больше, извлечь секреты природы, развить, облагородить нашу расу, увеличить всеобщее счастье. И так мы процветали. Там, где раньше росли только леса, выросли города. Дикие звери были приручены, знания расширились, а силы природы были подчинены нашей воле. Население значительно увеличилось. Там, где раньше были сотни, жили миллионы. Мы по-прежнему стремились увеличить средства к существованию, и природа благосклонно отвечала на наши запросы. Наш мир начал занимать свое истинное положение в творении.

– Скажите мне, – сказал я, – что представляет собой ваше правительство? Как вы обеспечиваете мир?

– В старые времена войн и взаимного уничтожения, как я уже сказал, у нас было четыре великих государства, четыре великих нации, на наших четырех континентах, с небольшими государствами на островах. Все они враждовали друг с другом. Но затем, когда было утверждено учение Святого, и были приняты мир и любовь, первым шагом стало предоставление каждой из четырех наций своих прав. Был установлен великий принцип бескорыстия, и только те, кто преуспел в мудрости и добродетели, продвигались на должности, связанные с доверием и властью.

– Мне бы очень хотелось увидеть некоторые из ваших великих городов. Смогу ли я это сделать?

– Я думаю, да, вы сможете, только замаскируйтесь. Будет нехорошо, если вы покажете себя жителем другого мира, нежели нашего. Это может ввести в искушение некоторых из наших слабых. Возникнет глупое любопытство и вы найдете много неприятностей на свою и на наши головы, поэтому вы должны замаскироваться.

И он переодел меня в марсианское дитя, чтобы оправдать мой малый рост, окрасил меня в такой же цвет, как у них, и замаскировал так, что я едва мог себя узнать.

И вот однажды он снова вывел меня в лес и сказал, что мы должны вместе отправиться в Город Вод, столицу острова, на котором он жил. Город был расположен между океаном Деларю и тем широким озером, которое вы называете морем Локайера, точкой, откуда земные астрономы обычно вычисляют меридианы красного мира.

Пока мы шли, мы разговаривали на разные темы.

– Нам приходится много путешествовать по нашей земле, – сказал он, – потому что зимы у нас очень холодные. В нашем раннем состоянии, много-много веков назад, у нас, марсиан, был только один дом, и когда приходил снег и холод, мы ютились в своих домах, создавая искусственное тепло, и так проводили тоскливую зиму. Отсюда и возникли наши обычаи. Теперь, по мере развития науки, каждый человек, за исключением тех, кто живет вблизи экватора, имеет два дома, один в северном, а другой в южном полушарии, а также у большинства есть электрический корабль и автомобиль, поэтому, когда наступает зима, семья садится на свой корабль и плывет в порт другого дома со всеми своими вещами, и так происходит в каждой коммуне. В другом полушарии собираются те же друзья, что и здесь, и все домашние удобства те же, с теми же друзьями, с той же общиной в южном полушарии, что и в северном. Там мы живем до тех пор, пока снова не наступает осень, и тогда мы возвращаемся все вместе в старый дом, чтобы снова встретить весну. Таким образом, сейчас мы живем в постоянном режиме весны и лета.

– Похоже, вы подобны перелетным птицам Земли, которые никогда не остаются на зиму. Возможно, в грядущие века люди станут такими же, когда улучшатся способы передвижения. Богатые люди уже иногда так и обманывают зиму, проводя время в теплых краях.

– Из того, что вы рассказали о Земле, – сказал мой проводник, – и о состоянии человечества на ней, я должен сказать, что этот мир пока еще гораздо менее развит, чем наш – возможно, более молодой в масштабе творения, младшее дитя славного Солнца, и все же очень похожий на наш. Людям, похоже, пока еще мешают грех, войны, плохое правительство, голод и классовый эгоизм, чтобы достичь того состояния, в котором находимся мы. И все же, в нашей истории был период, много тысяч лет назад, когда мы, марсиане, были не более продвинуты в просвещении или в знании того, что лучше для нас самих, чем, как вы говорите, человечество на Земле во время вашего недавнего визита. Возможно, через тысячи лет наступит время, когда человеческая раса сможет достичь чего-то похожего на то состояние общества, в котором мы, марсиане, живем сейчас. Эти два мира очень похожи во всем. Возможно, в будущем люди, живущие в холодных странах, покинут их ради летнего климата.

Мы не прошли и нескольких минут по лесу, как внезапно его слова о зиме стали реальностью. Небо затянулось тучами, а белый снег стал падал на красную растительность. Я не могу описать, как это было прекрасно. Сверху листья сверкали белизной и были украшены изящными снежными кристаллами, а внизу проявлялось их красноватое сияние.

– Этот снегопад похож, – сказал я ему, – на то, что я часто видел в земную зиму в Северной Европе. Если бы не румяная листва, это могло бы быть почти земной картиной.

– Да, – ответил он, – я был готов к такому наблюдению. Два мира очень похожи почти во всем – в количестве выпавшего снега, в летнем солнце и зимнем холоде, в распределении суши и воды на континенты и моря, на острова и озера. Мы даже думаем, что иногда можем проследить сходство северной части одного из полушарий Земли с нашим миром.

– Вы имеете в виду и озерные районы Соединенных Штатов и Канады в Северной Америке. Действительно, конфигурация страны там очень похожа на то, что мы видим на Марсе.

Тем временем снег падал все сильнее и сильнее. Мой проводник привел меня в укрытие, образованное скалами, и здесь мы переждали снегопад.

– Вы говорили о ваших континентах и островах, которыми покрыт ваш мир. Скажи мне, как я могу увидеть их и обойти вашу планету, как я обошел Землю? Вы советуете мне хранить тайну, но я боюсь, что моей маскировки не хватит, чтобы сделать то, что мне удалось благополучно сделать на Земле. Одна только разница в размерах делает это неосуществимым.

– Я думаю, мы сможем это сделать, но ты должен пойти со мной. Выслушай мое предложение. Когда мы достигнем Города Вод, если ты захочешь, мы можем вместе сесть на маленький электрический корабль нашей коммуны, который есть в моем распоряжении. Я легко могу сам управлять им в любом море и порту.

– Возможно ли это? Может ли марсианин один, с единственным спутником, обогнуть на судне весь свой мир? Ни один человек еще не пытался совершить такой подвиг. Это почти невозможно.

– Вы забываете, – сказал мой спутник, – что условия плавания совершенно иные, чем те, с которыми люди столкнулись бы на Земле. Наши океаны не так обширны, от берега до берега не так далеко, наши электрические корабли прекрасно сконструированы, чтобы дать полную власть над природными силами; нам достаточно соединить или разъединить провод, чтобы создать или погасить огромную силу, а электричество, как вы знаете, является ключевой силой, главной силой нашей солнечной системы. Владея этой силой на своем маленьком суденышке, я могу отправиться в любую точку планеты и сделать все, что угодно.

Мы дошли до навеса рядом с железной дорогой из полированной стали. Из ангара он вывел электромобиль и, сев в него, велел мне сделать то же самое. Он коснулся электродвигателя, и мы помчались через лес.

В конце концов мы подъехали к горному склону, к которому, среди скал, утесов и густых лесов, мчался наш электромобиль. Вдруг за поворотом дороги перед моими глазами открылась странная картина, которую я постараюсь описать земными словами. Перед нами лежала обширная равнина, простиравшаяся в сторону зеленого моря, которое вы называете океаном Деларю. Поверхность ее не была полностью красная, но испещренной большими белыми пятнами блестящего металла, который сверкал на солнце, и высокими шпилями и башнями, украшавшими простор. Над ним тянулись, словно паутина, множество длинных линий висячих железных дорог, пересекающихся и перекрещивающихся друг с другом, опирающихся на огромные столбы и массивные башни. Равнина простиралась на двадцать миль или даже больше, с одной стороны погружаясь в горизонт, а с другой – ограничиваясь горами и зеленым морем.

– Это ваша столица Океана, о которой вы говорили? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Здесь столица морей, но у нас есть несколько других городов, таких же огромных, как этот, и еще более прекрасных. Столицу Ученых ты увидишь на великом северном континенте. Четыре столицы четырех континентов каждая столь же велика, как эта.

– Самый огромный город из всех, что я видел, – сказал я, – находится на Земле. Это также в некотором смысле столица океана, центр земной торговли. В нем живут четыре миллиона человек. Каково население вашего города?

– Более пяти миллионов.

– Но они расселены на огромной территории, гораздо более обширной, чем тот огромный город на Земле.

– Возможно, это так, но вы видите, что мы не создаем тесноту для наших людей. В каждом из двадцати районов этого великого города есть общественный парк и сады для здоровья и удовольствия горожан, чтобы дать им возможность общаться с природой даже в городе, что является правом каждого живого существа. Каждое жилище изолировано от других, чтобы избежать пожара и обеспечить свежий воздух. Каждая улица засажена деревьями. Как вы видите, город простирается на огромную территорию. Но, смотрите! Мы проходим мимо его границ, древних укреплений, возведенных во времена войны.

Мы подошли к мощной стене, почти горному кряжу, высеченному в причудливом стиле, с треугольными башнями, на которых все еще стояли диковинные орудия войны, выглядевшие изношенными от старости и разваливающимися на куски.

– Они остались как память о прошлых временах. Мы ничего не уничтожаем из произведений древности, но сейчас это всего лишь диковинки, полезные для напоминания нам об ошибках наших предков и для того, чтобы предупредить нас о необходимости следовать лучшими путями. Сколько тысяч людей было отправлено в вечность на этих стенах и перед ними! Но теперь все кончено. Война никогда не вернется.

Мы перевалили через хребет, а затем по висячей дороге пронеслись над городом, как по рельсам. Под нашими ногами были гроздья башен и тысячи сверкающих металлических крыш, в основном куполообразных, и диковинные сады, полные деревьев всех форм. Некоторые сады располагались на крышах или на фасадах домов и были полны цветов, а между несколькими башнями висели массивные цепи, с которых то тут, то там свисали корзины с ползучими растениями всех оттенков, которые доносили до нас свое благоухание. Это была прекрасная картина со множеством цветов и форм, где искусство использовало природу для своих целей; и природа в этом мире так же прекрасна, как и на Земле, или даже почти как у нас, хотя и совершенно иная. Цвета были более насыщенными и сияющими, и менее нежными. Но все равно они были великолепны – глубокий малиновый, насыщенный коричневый, темно-пурпурный, густая зелень. Воздух казался полным висячих садов цветов и растений, под которыми, как сквозь сетку, виднелись многообразные крыши домов, башни и шпили общественных зданий всех видов.

– Это похоже на земной город, – сказал я своему спутнику, – но гораздо более великолепный. Париж люди считают своим лучшим городом, но Париж – ничто по сравнению с этим.

Мы остановились у одной из башен, а затем вышли из машины. Мы спустились по лестнице в город. Улица была широкой, но затененной от солнечного света длинными аллеями краснолистных деревьев – или, скорее, растений, потому что это были не деревья, в земном понимании, а часть архитектуры растительного происхождения; их огромные листья раскинулись над дорогой, и солнечный свет сиял сквозь них кроваво-красными оттенками. Это была такая сцена, что некоторые люди чуть не сошли бы с ума, находясь в этом ярком сиянии, и все же она была великолепна в своем очаровании.

По дороге, сделанной частично из блестящего металла, частично из камней, выложенных мозаичным рисунком и отполированных, передвигалось множество марсиан, одни на машинах, другие пешком. Их машины были электрическими, так как они широко используют главную силу природы и по своему желанию вызывают меньшие и низшие силы, такие как тепло, движение, магнетизм. Электрические вагоны сновали туда-сюда по металлическим рельсам, их фиолетовые искры вылетали из электроконденсаторов, меняя своими стремительными движениями картину сверкающего великолепия. Все вокруг светилось, двигалось и звенело – почти такой же контраст с мягким, приятным спокойствием наших городов, как и с оживленным, но печальным и мрачным тоном ваших. И все же в этом было что-то восхитительное. и я легко могу представить, как те, кто привык к такому миру и приспособлен к нему, могли получать огромное удовольствие от существования в такой радостной обстановке.

Мы вошли через массивную арочную дверь в прекрасный вестибюль, освещенный цветными окнами. Затем мы прошли в комнату, где на ковре лежал огромный и величественный марсианин почтенного возраста, закутанный в огромный плащ. Я заметил, что эти марсиане демонстрируют свою львиную натуру, лежа на земле – так сказать, скрючившись. Человек сидит, поскольку он связан с млекопитающими, или обезьянами, но марсиане, отдыхая, ложатся или скрючиваются, как львы на полу. Я был представлен своему странному хозяину, которому в нескольких словах поведал свою тайну. Он выразил удивление тем, что существо из нашего светлого мира пересекло огромную пропасть космоса. Когда я показал ему, каков я на самом деле, и сбросил маскировку, он задал мне множество вопросов, предварительно предупредив, что я должен отвечать ему только на те вопросы, о которых разрешено говорить. Он также много расспрашивал о Земле и несколько часов развлекал меня беседой. Затем он благословил меня и пожелал мне всяческих успехов, но убедительно попросил меня не раскрывать себя и не позволять, чтобы моя тайна была раскрыта.

Близился вечер, и мы снова вышли на оживленные улицы города. Со всех сторон сияли электрические фонари, освещая сочную красную листву и купола домов. В конце концов мы подошли к воде. На зеленых волнах плавали многие тысячи больших судов изящной формы. Мой проводник подвел меня к небольшому кораблю, стоявшему недалеко от берега. Мы сели на него в одиночестве. Через несколько минут с носа корабля раздался электрический сигнал, и мы вышли в океан Деларю. Вскоре огни океанского города померкли вдали, и вокруг нас было только море, вздымающееся волнами, совсем как земной океан. Над головой были те же звезды, которые вы знаете, а обе луны в ту ночь сияли вместе над водой. Мы были одни на нашем маленьком электрическом корабле.

Вскоре мы оказались вне пределов видимости суши. По обе стороны от нас были огни городов и поселков. Мы плыли по так называемому морю Доуза, между двумя большими континентами Галилея и Гюйгенса. Виды были такие, что я не могу их описать. Ничто на земле не может сравниться с этим. Вокруг нас были зеленые волны, леса разнообразных водорослей различных цветов, которые превращали воды в подобие огромного и великолепного сада, а дальше, по обе стороны длинного и узкого залива, были красные берега двух континентов, с их малиновыми лесами, покрывающими холмы и долины, которые то тут, то там сменялись далекими грядами заснеженных гор, вскоре осветящихся солнцем.

В конце концов мы подошли к острову, поднимающемуся из воды, вокруг которого стояло множество судов. Он казался неким острием. Тысячи башен, шпилей и куполов из сверкающих металлов поднимались из красных садов – странные и величественные здания с богато украшенными фасадами, столь же непохожие ни на что в нашем мире, как и на земные пейзажи.

– Это священный город, – сказал мой проводник, – главный центр нашей религии, где когда-то обитал Святой, когда был с нами, и который мы чтим во имя Его. Поскольку ты тоже слуга Единого Вечного Бога, поскольку ты брат в той же Вечной Церкви, которую Он создал, я привел тебя сюда, чтобы ты поклонился Ему в нашем святом месте, чтобы ты молился по-своему, как вы делаете в вашем светлом мире, о Божьем благословении.

– Это прекрасно, – сказал я. – Я молился в Иерусалиме, на Земле, теперь я буду молиться в святом городе другого мира.

Чтобы нас не раскрыли, мы не высаживались на берег до наступления ночи, а затем отправились с нашего маленького корабля через странные мистерии и процессии мистического значения к большому храму в центре города. Это было великолепное сооружение, которое я не в силах описать – огромное в своем массивном величии, богато украшенное необычными рисунками колоссальных размеров. Храм был частично из камня, частично из металла, и большинство его украшений имитировали природные объекты, поскольку марсиане считают, что высшее представление о красоте заключено в творениях Бога, и лучшее, что они могут сделать, это подражать им.

Это была чудесная картина, открывшаяся моим глазам, когда я проходил через этот портал. Я уже много веков знал о добром и мирном поклонении Богу в нашем блаженном мире. Я участвовал в поклонении во всех храмах наших крупнейших городов. Я присоединил свой голос к гимнам всех народов нашего мира. Великий идеал нашего поклонения – это мир, красота, радость и покой – душа, потерянная в упоении миром и благодати. Я также, как вы знаете, присоединялся к людям в их поклонении – несовершенном, как несовершенны все вещи на Земле из-за греха человеческого, и все же, несмотря на все недостатки, имеющем тень высших ценностей. Я благоговел перед большинством ваших величайших храмов. Я был в соборе Святого Петра, когда звучали серебряные трубы и величайшая музыка на земле приветствовала присутствие понтифика. Я видел Кельн и Реймс. Я смешивался с поклонниками в Исаакиевском соборе в Санкт-Петербурге и Казанском соборе. Я видел богослужение армянской церкви, коптов и абиссинцев. Я также присоединился к более простому богослужению вашей английской церкви, более похожей на нашу, чем другие на земле, тем, что она так соборна, но не похожей на нашу тем, что она так несовершенна. Я был в соборе Святого Павла, в Кентербери, в Йорке, в Эли и в ваших лучших церквях. Я видел богослужения почти всех протестантских сект – еще более несовершенные по красоте, еще более дидактические, но еще более далекие от наших по недостатку благоговения, любви и красоты. Я видел даже самые ущербные и мрачные языческие обряды, храмы Индии, мечети Стамбула и Мекки.

Но все они не были похожи на это новое для меня зрелище поклонения творения Творцу. Оно было столь же великолепно, как и наше, но его великолепие было блеском, а не покоем, его дух был пылким, а не тихим, его целью был восторг, а не простая благоговейная любовь. Позвольте мне попытаться описать его, хотя я чувствую, насколько неполноценны земные слова для описания любых, кроме земных, мыслей.

Храм был огромен и великолепен. Сто тысяч марсиан находились там в праздничных одеждах (ведь они специально облачаются для религиозного поклонения), мужчины с одной стороны, женщины с другой – две огромные армии. Огромные купола, по сравнению с которыми ваш собор Святого Павла и собор Святого Петра были просто кротовыми холмиками, возвышались над головами собравшихся. Все стены, колонны, купола были инкрустированы кристаллами разных цветов, но все они были слабо видны в тусклом свете, который, казалось, оставлял все в тени.

Служба началась с процессии в великолепных одеждах, и когда она приблизилась к центральному куполу, все здание озарилось сиянием электрических огней, затем из ста тысяч голосов вырвался громкий рев песни (слишком громогласной, чтобы быть мелодичной), а от грохота множества труб казалось, что огромное здание может раздавить нас. Затем огромное воинство пало на землю с благоговением, все стихло, и наступила тишина. Затем зазвучали мягкие, приятные мелодии, и свет постепенно становился все слабее, пока мы снова не оказались почти во тьме. Затем все снова замолчали, и раздался один голос – могучий голос, говоривший с нами в тишине и во тьме. Мне кажется, я уловил его слова:

– Поклоняйтесь Ему, создания! Поклоняйтесь Ему, Который есть все, в Котором все. Чьи вы! Благоговейте перед Ним за Его любовь! Смягчите и успокойте злой голос страсти в ваших душах, чтобы все затихло перед Его ликом!

В Священном городе мы пробыли недолго. Мой проводник, казалось, сомневался, стоит ли ему открывать мне таинства их религии, а я боялся расспрашивать, так как мы верим, что каждый из миров имеет свой особый порядок, разработанный великим Творцом всего, и что расспрашивать об исполнении воли Бога в других мирах было бы простым любопытством и вредно, если не грешно. Та же мысль, похоже, пришла в голову и моему проводнику. Поэтому я не спрашивал, и он не объяснял странные загадочные достопримечательности, которые мы видели, и мы просто проезжали через город и видели мириады верующих, толпившихся на его огромных улицах, и огромные храмы с их священными символами, некоторые из которых я мог понять, а некоторые нет. В целом это было очень величественно и славно, хотя и отличалось от религии нашего мира так же, как и от вашей. И все же истина едина, как един Бог, только истина отражается с разных точек зрения разными умами. Если, как вы видите, на Земле существует такое разнообразие религий, то не стоит удивляться разнообразию отражений истины в ограниченных разумах в других мирах. И все же среди высшего развития бытия, высших форм разума я нашел больше единства в понимании вещей, относящихся к Богу, то есть между нами, марсианами и самыми мудрыми и лучшими христианами, чем среди людей на одной и той же земле; некоторые из них по глупости неправильно понимают вещи, относящиеся к религии, а другие по своей греховности совершенно их не воспринимают. Как в материальной структуре миров нашей солнечной системы есть существенное единство среди бесконечного разнообразия, так и в концепции религии есть существенное единство среди благородных и добрых людей всех миров, хотя их способы выражения своего идеала могут различаться.

Мы плыли по морю Эйри, пока не увидели разнообразные белые и красные очертания Земли Лапласа; белые – из-за снегов арктического континента, но самые красивые – из-за красной флоры, когда холод еще не погасил растительную жизнь. Мы пересекли полярный круг в море Фей, и тут, окаймленные сверкающими айсбергами, сияющими в солнечном свете, поднимающемся от зеленых вод, длинные снежные горы арктического континента предстали во всем своем величии. Пейзаж был великолепен, но в то же время не совсем неземной, ведь нечто подобное есть даже в Европе, на северных берегах Норвегии, куда сейчас так много приезжает людей посмотреть на полуночное солнце. Однако на Земле не хватает красного цвета Марса – богатых сочетаний белого и малинового – самых красивых цветовых комбинаций. Белые склоны арктического континента румянились, как щеки прекрасной девушки, озаренные минутным волнением, а зеленый океан и фантастические сверкающие айсберги образовывали великолепную бахрому на красных и белых склонах.

Несколько дней мы плыли вдоль арктического континента, любуясь этими великолепными пейзажами, иногда проплывая мимо огромных подводных лесов водорослей, которые подкрашивали зеленые воды и заставляли их цвет меняться до такой степени, что даже в ваши телескопы можно заметить эти пятна на зеленом океане Марса. Океан не был безжизненным. Среди айсбергов проплывали огромные чудовища глубин, и то и дело мимо нас проносились электрические корабли марсиан.

В конце концов (проплыв через то, что люди называют, по имени их астронома, морем Бера4) мы перешли с ледяного арктического континента с его великолепными природными пейзажами на то, что вы называете континентом Гершель. Здесь мы плыли по узкому каналу между ним и континентом Коперника обратно в теплые и красные регионы тропиков. Иногда в поле зрения попадали берега обоих континентов с башнями и городами, возвышающимися из густых багровых лесов. Слышался гул заводов и фабрик. Канал был заполнен электрическими судами. Мой спутник называл мне имена множества городов, мимо которых мы проходили, пока, пересекая экватор, мы не вышли за пределы суши в великий Ньютоновский океан. Мы пересекли "тропик Льва" (ибо это южный тропик Марса, как у вас тропик Козерога), затем подошли к большому острову Южного океана, который вы называете землей Секки. Наступала зима. Тысячи судов, заполненных грузами, плыли по Цольнерскому морю, чтобы доставить марсиан земли Секки в более благоприятные земли. Уже появлялся снег. Тем не менее, мы быстро продвигались к Южному Полярному кругу, где в море Филиппа сплошное ледовое поле нас встретило как только мы увидели антарктический остров (теперь покрытый снегом) Россланд. Затем, продвигаясь по морю Терби, в нашем в поле зрения вновь оказалась земля Уэбба.

****

– Расскажите мне, – попросил я, – как вы организуете обмен материальными ценностями. На Земле используются кусочки золота и серебра, которые штампуются для обозначения определенного количества нужных вещей, например, еды или одежды, и люди, у которых много таких кусочков золота, называются богатыми, но в нашем мире Венеры по благодетельному провидению существует такое изобилие всего, что почти нет необходимости в обмене, и все наше золото и серебро используется для украшения. Как вы регулируете поставки вещей, которые нужны?

– Было время, когда мы находились в нашем несовершенном состоянии, когда существовала война, гордыня и все её пороки, у нас была система обмена и бартера, мы покупали и продавали, примерно так же как люди делают сейчас. Каждый трудился для себя и своей семьи, и только для них. Сильные процветали, а слабые страдали. Но теперь мы установили, что ничто не должно принадлежать отдельному человеку, а лишь обществу. Все, что кому-то нужно, поставляется из общих запасов.

– Как вы предотвращаете праздность? На Земле некоторые теоретики придерживались точки зрения что человеческий эгоизм слишком велик: каждый человек хватал бы все, что мог, из общих запасов, предназначенных для всех, и одни бездельничали бы, когда другие должны были бы работать.

– Мы искоренили эгоизм в нашем мире, или почти искоренили. Первый пункт в воспитании наших малышей – научить их быть правдивыми и бескорыстными. Если, когда они вырастают, обнаруживается, что они не усвоили этот урок, мы сначала наказываем их как лжецов или эгоистов, а если они неисправимы, отправляем их через Башню Судьбы из нашего мира. Мы молимся за них, но мы их истребляем. В нашем мире нет места ни лжецам, ни эгоистам.

– Было бы хорошо, если бы и земляне смогли избавиться от них у себя. Люди вынуждены терпеть, что преступность разрастается в их среде и марает все общество. Но скажи мне, как вы управляете своим государством?

– По законам мудрейших. Тех, кто превосходит в мудрости и добродетели, продвигают к власти, но им никогда не позволяют использовать свою власть для собственной выгоды, а только для выгоды общества. Мы выбираем не путем всенародных выборов, а путем конкурсного отбора. Самые мудрые из наших математиков и те, кто преуспел в расчетах, получают заботу о казне; те врачи, которые превосходят других в своей науке, получают заботу о санитарии; самые способные архитекторы – заботу об общественных зданиях; самые великие ботаники – заботу о лесах. Главная цель государства – обеспечить как можно большее счастье как можно большему числу людей, а для этого нам нужны самые высокие научные знания в каждой отрасли.

– Я думаю, что это мудро. Один из величайших мыслителей на земле – Платон – считал, что было бы лучше, если бы философы были королями, а короли – философами. Сейчас люди получают много испытаний и горестей от того, что отдают власть политическим деятелям, которые умеют произносить речи или плести интриги, или подличать, или подлизываться и льстить, а затем по своей глупости дурно используют доверенную им власть, или же употребляют ее в своих корыстных целях. Вы поступаете мудро, отдавая власть тем, кто лучший в своей области знаний. Но является ли власть у вас наследственной, как в большинстве земных государств?

– До тех пор, пока сын доказывает, что достоин мудрого государя, я не вижу причин, почему бы ему не обладать привилегиями отца, но мы находим, что сыновья и отцы часто не похожи друг на друга, поэтому мы никогда не ставим сына в положение отца, пока он не докажет, что достоин этого.

– Значит, вы не признаете семью как основу общества, как это делают люди. Я увидел среди более культурных рас, и особенно на континенте, так похожем на ваш мир, который люди называют Америкой, тенденцию против опоры на семью. Но в этом есть опасность породить эгоизм, заставляя людей жить для себя и бороться за себя. Сильнейшие процветают, слабые подавлены.

– В нашем мире обязанности сбалансированы. Каждый человек имеет свой долг перед самим собой, перед своей семьей, перед своей деревней или гражданской общиной, перед своей нацией, перед всем миром. Община – это самая важная основа всего. Семья слишком мала, нация слишком велика, но сфера долга должна быть сбалансирована во всех отношениях. В нашем самом раннем государстве каждый жил сам за себя. Затем возникли войны, и потребовалась взаимопомощь. С тех пор как у нас наступил всеобщий мир, мы стараемся настаивать на том, чтобы каждый осознавал свой долг перед всем обществом, перед всем миром.

– Вы говорили об общих запасах. Как вы их пополняете? – спросил я. – Мне кажется, что в этом мире гораздо больше праздного времени и развлечений, чем на Земле.

– Большая часть нашей работы выполняется, как вы видите, благодаря нашему контролю над природными силами. Мы преобразуем шторм и океанскую волну в электричество, и благодаря этому мы обладаем огромной, практически неизмеримой, властью. Таким образом, мы можем делать свою работу, контролировать и обращать природу по своей воле, не прилагая особых усилий. Поэтому чем больше увеличивался наш контроль над силами природы, тем больше свободного времени мы находили для отдыха, для развития внутренней жизни, для учебы, для умственного совершенствования, для отдыха. Было время, когда нашим предкам приходилось очень тяжело трудиться, и жизнь представляла собой нескончаемый круг бесконечного труда. Тогда богатые и сильные заставляли бедных и слабых работать за них, но с тех пор, как мы достигли нашего нынешнего состояния, мы смогли разумно регулировать труд, дать всем справедливую долю работы и справедливую долю здорового отдыха, и получить наши усилия с помощью сил природы, подчиненных нашей воле через главную силу электричества.

– Вы поступили мудро, – сказал я. – Возможно, со временем человек сможет сделать то же самое, когда продвинется дальше в познании природы.

– Как вы проводите день в ваших коммунах? – спросил я.

– Одна треть отводится на работу, если она требуется (что бывает редко), одна треть – на развлечения и отдых, одна треть – на сон. Это в наши рабочие дни. Во все праздничные дни работы нет, а только отдых и посвящение себя служению Богу. В рабочие дни час из рабочего времени всегда отводится на молитву и прославление.

– Что вы понимаете под отдыхом?

– Это зависит от индивидуального вкуса. Правительство обеспечивает развлечения. Теперь нам нет нужды тратить средства на вооружение. В каждой деревне, в каждом городе есть группы талантливых музыкантов, которые по вечерам исполняют музыку для развлечения своих соседей, ибо музыку мы считаем важным элементом счастья. Затем в каждой деревне есть театр и актеры, где по вечерам разыгрываются пьесы для развлечения жителей. Затем у нас есть игры разных видов, в основном для развития энергии молодых. Лекции на темы, касающиеся науки, читают компетентные преподаватели. Затем у нас есть книги и библиотеки для всеобщего просвещения. Все это, конечно, обеспечивается нашими правителями, одной из главных обязанностей которых является обеспечение здоровых развлечений и отдыха для всех. И опять же, в большинстве наших деревень мы обедаем вместе в общем зале. Все работают на общее благо, и все питаются из общих запасов. Но для этого мы должны обладать совершенным бескорыстием.

– Как у вас обстоят дела с отношениями между полами? На земле такое постоянное сближение молодых людей было бы чревато опасностью.

– Там, где женщин не учат скромности, так и будет, но скромность и сдержанность – это первые уроки, которые мы прививаем после бескорыстия. Но есть большое преимущество в том, чтобы позволить молодым людям обоих полов общаться вместе и хорошо узнать друг друга, прежде чем они вступят в брак. Поэтому мы смягчаем характер мужчин дружеским и доверительным общением с женщинами.

– Как вы решаете вопрос с браками? Это главная трудность в земных обществах, и у разных народов есть разные способы ее решения.

– Мы ожидаем, что желающие вступить в брак будут знать друг друга за много лет до его заключения и получат согласие старейшин.

****

У нас было много подобных бесед, которые я не могу сейчас описать, но чем больше он мне рассказывал, тем больше я думал, что во многих вещах люди могли бы поучиться у марсиан – класса существ, не похожих на людей во многих вещах, и живущих в мире, очень похожем на вашу Землю, но более развитом.

Проезжая мимо Земли Уэбба, я спросил, могу ли я увидеть один из традиционных праздников и развлечений марсиан. После некоторой задержки и раздумий мой друг согласился, но при условии, что я буду очень осторожен в сохранении своего секрета и не подвергну себя опасности быть обнаруженным. Он пообещал показать мне зал пиршеств и зал отдыха его собственной коммуны, когда мы вернемся на землю Тихо, что мы и сделали на следующее утро.

Он провел меня через большой сад, затененный красной листвой, среди которой виднелись бутоны всех цветов. Это была великолепная сцена, но цвета были яркими и почти неистовыми – гораздо менее приятными для меня, чем мягкие оттенки нашего прекрасного мира, и даже чем благодатная зелень земли. Здесь же все светилось, и солнечный свет пробивался сквозь листья, окрашенные в кровавый цвет на красной земле. Это было великолепно и восхитительно, но в конце концов утомительно. На фоне всего этого зеленые каскады и фонтаны марсианских вод составляли поразительный контраст с красным цветом.

В конце концов, примерно через милю мы подошли к большому дворцу с возвышенным фасадом, обрамленным металлическими башнями. Мы вошли в его порталы. Там был огромный зал, такой же огромный, как некоторые в Европе, с галереями вокруг. Здесь было несколько марсиан, сидящих на подушках на полу.

Мой проводник привел меня в определенное место, и здесь мы сели, приготовившись к трапезе.

Раздался громкий звук трубы, а затем выстрел из пушки. Затем все встали, словно в позе поклонения, и раздался странный для моих ушей и могучий гимн хвалы Богу, дарителю всех благ. Затем все снова улеглись, и перед каждым была поставлена еда – такое месиво, какого вы не видели на земле, и которое я не могу описать. Сами элементы были несколько иными, чем те, к которым люди привыкли. Но одна вещь была особенной. Вместе с едой в чашках подавали красноватую жидкость с ароматным запахом, но металлическим привкусом. Я спросил у своего проводника, что это такое.

– Это кровяная смесь, приготовленная научным способом, чтобы предоставить нужные элементы нашей крови. В нашем раннем и несовершенном состоянии, когда в этом мире существовала война, мы убивали животных и даже пили их кровь. Мы были в значительной степени плотоядными. Теперь все изменилось. Наука дает нам те же элементы, что и мясо, и мы можем жить на одних фруктах с помощью этого металлического соединения, которое более полезно и, я думаю, более пригодно, чем плоть или кровь мертвых животных. Оно действует так же хорошо.

После пира мы прошли в следующий зал, и я увидел много странных зрелищ, которые нелегко описать. Марсиане казались расой, полной энергии и высокого развития. Проводилось много игр на ловкость, и когда молодые марсиане снимали свои одежды, я увидел, что они действительно не так похожи на людей, как казалось, когда они были одеты. Их конечности были более мускулистыми, и у них было больше волос, чем у людей. Когда же они были одеты так, как я описывал, они были очень похожи на людей. Их головы были вполне человеческими, но их нижние конечности имели такое же сходство с плотоядными, как человеческие конечности с четверорукими.

Отсюда я прошел в другой зал – очень великолепный и богато украшенный, где звучала музыка, а затем в другой, где разыгрывалась театральная драма. Дальше был еще один зал, где излагались научные знания, а за ним мы попали в библиотеку с книгами. Все показывало, что марсиане, хотя им приходилось работать (как и людям), все же стремились сделать жизнь приятной.

****

Невозможно описать все странные виды, которые я видел на Марсе, когда я снова путешествовал с моим марсианским другом по океанам этого странного мира. Земные слова подходят только для земных вещей, и поэтому они несовершенны и, следовательно, обманчивы, когда применяются к вещам другого мира. Однако было много вопросов, по которым вы могли бы поучиться у жителей вашей братской сферы. Главное, что я там узнал, это то, что все три наших мира во многом схожи, но Земля – наименее счастливый мир из трех. У нас мало зла, на Марсе, хотя когда-то его было столько же, сколько на Земле, и марсиане были столь же злы, как и люди, но почти все великие злодеяния были подавлены и искоренены благодаря мужеству и здравому смыслу марсианских правителей. Если мы лучше людей, то марсиане храбрее, и поэтому они сокрушили зло, которое вы оставили у себя гнить, и сделали Землю одним из самых несчастных из множества миров, вращающихся вокруг Короля Дня – нашего могучего Солнца.

Во время моего путешествия я видел много замечательных вещей – великие города, длинные, прямые гряды холмов, и столь же прямые линии заливов и звуков зеленого моря, леса и поля многих форм и разнообразия растительности. сотни прекрасных рек, зеленых вод и каналов без числа. Территория суши Марса почти в два раза обширнее земной (моря гораздо меньше), и поэтому на Марсе можно увидеть столько же интересного, сколько и на вашей планете; более того, даже больше – большее население, более развитая цивилизация, общество, более продвинутое в интеллекте, прогрессе и управлении, чем любое другое, которое вы когда-либо знали на Земле.

Благодаря моему другу, я смог многое увидеть и сохранить свой секрет незамеченным, но, за исключением упомянутого мною случая, в его деревне и по его просьбе, я не посещал никаких общественных мест и не осмеливался разговаривать с марсианами, кроме тех случаев, когда был вынужден это делать. Таким образом, я был более сдержан, чем в вашем мире, где мне удалось прекрасно замаскироваться и свободно общаться с людьми. Я выглядел лишь как ребенок под опекой моего проводника, и такая маскировка была мне необходима.

В конце концов, увидев многое в этом странном и прекрасном мире, мы вернулись на остров Тихо, и я расстался с моим добрым марсианским другом со многими молитвами и благословениями о его благополучии. Я снова присоединился к своим спутникам, Эзариэлю и Арауниэлю, которых я нашел недалеко от того места, где оставил. Они увидели большинство природных красот планеты, перелетая с горы на гору, в основном ночью и на большой высоте, отдыхая в отдаленных и недоступных местах, чтобы их не обнаружили. Возможно, они больше увидели с высоты птичьего полета, чем я. Они побывали и на Северном, и на Южном полюсе, даже в районах вечных льдов. Однажды они заметили меня, проплывающего на нашем маленьком суденышке по морю Терби. Их дальнозоркий прибор позволил им обнаружить меня на большом расстоянии, но они намеренно не подали никаких знаков, по которым я мог бы их узнать. Они осмотрели вершины самых высоких гор Марса и пролетели над большинством крупных городов как ночью, так и днем. Один или два раза им казалось, что их заметили марсиане, но в каждом случае они сразу же скрывались из виду. Они также собрали множество образцов любопытных вещей.

Мы вместе полетели к горе, где оставили эфирную машину, а затем, еще раз развив антигравитационную силу, устремились в космос.

Все выше и выше мы поднимались от ледяной горы. У наших ног все шире и шире расстилались зеленые просторы океана Деларю со сверкающими волнами, перекатывающимися друг за другом длинными линиями, подобно огромным травам в пампасах ваших американских равнин, на просторах которых то и дело покоятся белые снежные облака.

Мы поднимались все выше и выше, пока не показались красные скалы земли Шретера, бело-красные равнины острова Тихо, покрытые снегом, с морем Локьера в центре, а затем широкие румяные равнины континентов Коперника, Галилея и Гюйгенса. Все выше и выше, пока из зеленого моря мир, который мы покинули, не стал казаться, как и вам, красным и белым, а румяные равнины и леса пылали, как костры под палящим солнцем. Он выглядел очень богатым и великолепным в своих разнообразных цветах – изумительное и величественное зрелище, тем более, что каждая точка, которую мы могли видеть, теперь вызывала у нас приятные воспоминания о том, что мы видели при более близком рассмотрении. Мы поднимались все выше и выше, пока Марс не стал казаться просто огромным шаром под нашими ногами.

Наш первый старт, как я уже сказал, был направлен к луне Деймос, одному из двух крошечных спутников Марса. Это один из самых маленьких миров Солнечной системы, так как лишь немногие планетоиды настолько малы. Его поверхность меньше, чем поверхность острова Уайт. Лондон мог бы практически покрыть одно из его полушарий, а Париж занял бы большую его часть. Когда мы приблизились к нему, он был полумесяцем, и его вид, частично черный как ночь, частично сияющий в солнечном свете, был поразительным. Сначала он казался огромным шаром, катящимся сквозь пространство, но когда мы приблизились, скалы и утесы показали, что это крошечный мир, едва ли заслуживающий названия мира, если бы не его постоянная орбита и его положение в пространстве, определенного как спутник, наравне с огромным Титаном или вашей Луной.

Вид Деймоса весьма поразителен. Его размеры настолько малы, что даже находясь на нем, чувствуешь, что это шар; на самом деле он кажется не более чем колоссальным метеором, нагроможденных скал и камней, изрезанных каньонами. Мы отдохнули на одной из самых больших его скал, а затем осмотрели унылый маленький мир вокруг нас и большую красную планету с ее зелеными морями и покрытыми снегом холмами, полярными льдами и ледниками. Это было прекрасное зрелище! Марс великолепен по цвету – один из самых прекрасных, самых разнообразных, самых великолепных из множества миров, вращающихся вокруг могучего солнца. В других мирах преобладает один цвет: на Земле – синий и зеленый; на нашей прекрасной Венере – белый и более бледные или светлые оттенки; но на Марсе все цвета, кроме синего – полная противоположность Земле, где преобладает синий. На Марсе преобладает красный цвет, а на Земле – синий.

Он выглядел великолепно с этой маленькой луны, с ее изрезанных скал и утесов, и по мере того, как мы катились вокруг него, как движущаяся панорама, он открывал нам новое великолепие. Моря, континенты, океаны и горные цепи, красные равнины и зеленые озера, все было усеяно белыми ворсистыми облаками, а в некоторых местах сверкало снегами – все это предстало перед нами, когда мы двигались со скоростью железнодорожного состава вокруг этого мира. Это было похоже на вид Земли с воздушного шара, только в гораздо большем масштабе. Движения Фобоса, другого спутника, разнообразил сцену, когда он также мчался в пространстве вокруг великолепного и многоцветного шара – главного мира для обоих сфер. Это была удивительная и великолепная картина сияющих оттенков, а вечером, когда звезды украшали небо, огни городов казались едва ли менее великолепными, чем днем.

Мы провели несколько дней на этой крошечной луне, катящейся вокруг красной планеты, наблюдая за океанами и континентами, открывающимися нашему взору. Эта сцена завораживала так, что мы с трудом могли оторваться от нее. Это было похоже на катание в машине по космосу – машине настолько маленькой и стремительной, что ее движение отчетливо ощущалось и воспринималось, чего нельзя сказать о больших спутниках.

Пока мы проводили время, наблюдая за Марсом, мы также сравнивали свои записи. Я рассказывал своим спутникам о своих путешествиях, показывал им города и длинные линии дорог Марса. Они, в свою очередь, показывали мне собранные ими природные сокровища – растения, камни, мелких животных. Они рассказали о наблюдавшимися ими изменениями природы, действие законов природы, сочетания элементов. Они указывали мне на озера и реки, горы и болота Марса и рассказывали о действиях, которые они предприняли, и о чудесах, которые они наблюдали в тех местах, над которыми мы пролетали и видели перед собой.

Путешествие было долгим и могло бы показаться утомительным, если бы мы не были заняты упорядочиванием чудес, которые мы собрали в оставленном нами красном мире. Камень, или метеор, на котором мы отдыхали, мало чем мог нас занять. Он был всего несколько десятков ярдов в поперечнике и имел неправильную форму. Это была масса железа и марганца, хрома и натрия. Но все же она была тяжелее, чем эфирная лодка, которая была к нему пристыкована. Иногда мы высаживались на него, иногда оставались в эфиромобиле. Мы анализировали его породы, исследовали их структуру под микроскопом и находили в них остатки инфузорной жизни многих видов.

Мы летели и летели к огромной системе миров, к которой мы стремились. День за днем (если говорить о земных или венерианских днях), почти год, мы летели все вперед, с длинным потоком мириадов метеоров вокруг нас, тускло отражающих солнечный свет, а Юпитер медленно становился все больше и ярче, пока мы не почувствовали, что можем попасть под влияние его гравитации.

Тогда Эзариэль позвал нас в эфиромобиль, отсоединил его от нашей маленькой дружелюбной скалы, и мы снова вышли в космос. Но теперь антигравитационная сила намеренно не использовалась. Мы находились под влиянием планеты и ее огромной массы. Мы мчались сквозь пространство так же быстро, как пушечное ядро, выпущенное из пушки, – сотни миль в минуту – навстречу огромному миру, лежащему перед нами.

Мы с поразительной быстротой приближались к огромному шару, который все время становился все больше и больше вместе с его четырьмя лунами, хотя скорее планетами, чем лунами, вращающимися вокруг него.

Шар Юпитера, очевидно, был окутан облаками – длинными линиями и поясами, изломанными пространствами, сквозь которые мы надеялись увидеть саму планету.

В конце концов мы почувствовали, что скоро попадаем в его облачную страну. Тогда пришлось скомпенсировать силу тяготения.

– Если мы, – сказал Арауниэль, – ударимся о землю с такой скоростью, как сейчас, то пронзим поверхность, как пуля, на много ярдов. Ослабьте силу гравитации!

Мы так и сделали. И все же импульс был огромен. Мы устремились в облака. За несколько мгновений мы пронеслись сквозь длинные мили плывущего пара. Все это казалось сном, просто марлевой завесой. Затем мгновенный взгляд на бескрайние просторы бушующего, бурного океана, затянутого нависшими громадами облаков, затем сильный всплеск, и мы ринулись в воды океана огромной планеты.

Для любого человека это было бы мгновенной смертью, но мы, как вы знаете, обладаем гораздо большей жизненной силой, чем человек, и под водой можем жить долгое время. Тем не менее, это крушение было для нас неприятным, и когда сопротивление вод утихомирило наше движение вперед, Эзариэль снова придал эфиромобилю сильный толчок вверх, и мы снова устремились из океанских глубин к поверхности планеты, лодка светилась от тепла, вызванного трением, а воды шипели облаком вокруг нас. Таким образом, мы поднимались в огромном водовороте, окутанные облаками пара, поднимавшимися из раскаленных глубин, пока снова не оказались на поверхности.

Это был огромный океан, в котором мы оказались. Волны поднимались до высоты настоящих гор и снова опускались. Мы плыли по этому бурному морю, какого никогда не видела земля в самый сильный ураган, периодически надеясь, когда нас вздымало вверх на гребень, похожий на гору, увидеть землю, но ее не было видно.

Проплавав так некоторое время, Арауниэль предложил нам подняться в воздух и, пролетев над поверхностью, отыскать сушу. Мы взлетели на небольшую высоту, под облака. Ветер был не таким сильным, как предполагали волны, и даже они теперь спадали. Так что нам удалось летать в воздухе, паря под облаками над бурными волнами. Наш эфиромобиль быстро плыл, как воздушный шар, над огромными вздымающимися горами могучих вод, как горная местность, но вся в движении, пики и утесы пены постоянно поднимались и опускались.

Мы долго плыли, преодолевая многие тысячи миль, но ничего, кроме жидких гор высотой в сотни футов и темных океанских долин, не было видно. Ни земли, ни её следов мы не видели. В какой-то момент Арауниэль крикнул сверху, что видит остров. Это действительно был остров, но очень маленький – как большая скала на море, несколько сотен ярдов в поперечнике.

Мы спустились и высадились на остров. Он не был твердым. Через мгновение мы почувствовали, как он раскачивается под ударами волн. Очевидно, это была какая-то легкая субстанция, плавающая на волнах. И все же, поставив наш эфирный корабль в расщелину, мы некоторое время отдыхали, наблюдая за странной сценой бушующих волн и огромных нависших облаков, и каждый миг нам вспоминался первобытный хаос, в котором пребывали наш мир и Земля в далекие века, до того времени, когда были очерчены земли и континенты, и когда все еще шло формирование вселенной.

– Видимо, – сказал Арауниэль, – эта огромная планета еще не достигла своего твердого состояния, как Земля, Марс и наш мир.

После нескольких часов любования этой сценой мы решили исследовать наш плавучий островок. Одним из первых, что мы заметили, была огромная пещера в скале высотой в сто футов. Мы вошли в нее и попали в огромный зал, размеры которого отчасти объясняли плавучесть острова, поскольку он был практически полым, как корабль, и если стены были тяжелее воды, то зал делал его легче и придавал ему плавучесть. Зал был колоссальных размеров – гораздо больше, чем любой собор, который я видел на земле. С одной стороны его была большая терраса, поверхность которой была влажной, хотя вода в массе своей хорошо удерживалась. Крыша была сводчатой. Огромные арки высились из массивной скалы, и капающие воды образовали огромные сталактиты. Однако в этой скалистой пещере было определенное величие и красота, когда мы рассматривали ее при свете электрического фонаря, который Эзариэль взял с собой. В конце были два больших отверстия, которые, возможно, вели в еще более огромные пещеры в скале.

Пока мы любовались пещерой, в открытую дверь вдруг вошло странное гигантское существо. Оно было колоссального роста, рационального и прямого телосложения, но при этом странно напоминал рыбу. Огромное чудовище глубин, но, очевидно, нечто большее, чем простая скотина. Его тело было покрыто чешуей. Его голова не была глупого вида, у него был лоб, и он ходил прямо, как человек. Лучше всего я могу описать его как одно из огромных существ вторичной формации земли, неолита, если бы они были наделены разумом и рассудком, но он был более симметричен по форме и, следовательно, более красив, чем они. Очевидно, он принадлежал к тому типу жизни, который на Земле до сих пор можно увидеть в огромных чудовищах глубин, и все же по своему облику он был по-человечески похож на сказочных титанов древнегреческих поэтов – монарха глубин, колоссального и величественного, но при всем том океанического вида.

Он вошел в капающую водой пещеру и сразу же расположился на террасе. Он откинулся назад, как будто устал, и, прислонившись к скале, погрузился в сон.

Это дало нам возможность осмотреть его. Мы поднялись на террасу и в свое удовольствие рассматривали его огромные конечности. Очевидно, он был создан для жизни в воде – скорее для плавания, чем для ходьбы, и уж точно не для полета. Давление гравитации огромной планеты заставило нас почувствовать, что плавание – самый подходящий способ существования здесь. Ходить – это усилие, так как нужна была сопротивляющаяся среда, а это огромное тело было сформировано для того, чтобы плавать в водах или погружаться в их глубины.

Пока мы рассматривали его с помощью нашей электрической лампы, которую мы погасили при его появлении, в пещеру вошло еще одно гигантское существо и, улегшись на другой террасе, тоже погрузилось в сон. В пещере потемнело. Мы подошли к отверстию. Наступала ночь – короткая ночь Юпитера. Небо было усыпано звездами, и три из четырех лун сияли над бурлящими водами. Это была чудесная сцена – океан с его вздымающимися волнами и звездное небо с тремя лунами, сияющими в нем.

Мы плыли над вздымающейся поверхностью океана на протяжении сотен миль. Время от времени, однако, появлялись плавучие острова, покачивающиеся на океанских волнах. Некоторые из них казались не естественными по происхождению, а искусственными – работой созидательных разумов; на некоторых из них (поскольку мы парили в воздухе) мы могли видеть колоссальных юпитериан, покоящихся на них. Эти острова не были похожи на земные корабли, просто плавающие на поверхности, но иногда они внезапно погружались в глубину и так же внезапно появлялись на поверхности.

Я обратил внимание Эзариэля на эту особенность.

– Люди плавают на поверхности, потому что им нужен воздух, чтобы дышать. Если бы они могли жить под поверхностью, то, несомненно, погрузились бы в глубину и построили бы для этого суда, подобные этим, которые кажутся нам плавучими островами юпитериан5.

Мы решили также исследовать глубины огромного океана.

Мы погрузились в глубину. Мы мчались сквозь километры воды. По мере того как мы проплывали вперед, тысячи странных чудовищ глубин встречались нашему взору, плавая то тут, то там, поодиночке и косяками. Большинство из них выглядели такими же неразумными, как и огромные земные рыбы. Некоторые из них были рептилиями, больше похожими на ихтиозавра или цетиозавра из древнего периода Земли, чем на земных рыб. Некоторые были более высокоразвитого типа, как киты или дельфины земных океанов. Но несколько особей были разумны и снабжены необычными приспособлениями для плавания в одиночку или, как в других местах, плавали в подводных кораблях из металла, причудливой конструкции, и передвигались по водам с огромной скоростью.

В конце концов мы приблизились к странной картине водной жизни, увидеть которую я даже не мечтал, и которую я едва могу описать. Это было похоже на остров в воде. Это было явно не твердое дно, как дно земного океана. Появились огромные стены и башни, огромные и массивные, как и следовало ожидать в самом огромном мире нашей солнечной системы. Среди них плавали сотни огромных фигур, снующих туда-сюда по водам. Это была картина жизни, движения и активности, но все это было очень необычно.

– Ничего подобного мы еще не видели, – сказал Эзариэль. – Ни на Марсе, ни у нас дома.

– И на Земле или ее спутнике, – сказал я. – Это водный мир. Все другие народы, которые мы видели, живут на поверхности. Эти, очевидно, обитают в глубинах своего огромного мира. Для них воды – как воздух для нас.

– И разве мы не могли такого ожидать? – ответил Эзариэль. – Разве мы не знали на протяжении веков, что этот гигантский мир очень легок, учитывая его размеры? Он представляет собой жидкую сферу, или скорее систему, как могучее Солнце представляет собой огромную сферу из газов или металлов, соединенных в газообразном состоянии. В нашем мире, как на Земле и Марсе, все три состояния материи существуют в определенной пропорции – твердое, жидкое и газообразное; на Луне вы говорите, что нашли только твердое, на Солнце, похоже, только газообразное, и почему бы нам не ожидать здесь преобладания жидкости – мира, в котором жидкое преобладает так же, как у нас твердое? Теперь мы можем понять внезапные изменения, которые мы видели даже за одну ночь на этом огромном шаре – его смещающиеся пояса, его пятна, образующиеся и растворяющиеся за несколько часов – самый чудесный пример (кроме самого Солнца) огромных и быстрых изменений в нашей системе; теперь мы можем понять его легкость, его сравнительно небольшую гравитационную силу, возможно, даже его сияние.

– В этом должно быть преимущество, – сказал Арауниэль, – для этих огромных существ, некоторые из которых, похоже, наделены разумом. Они не привязаны к поверхности, как люди или марсиане, и не находятся рядом с ней, как мы, они могут перемещаться по своему миру вверх-вниз, проникая в его внутренние глубины на сотни миль.

– На Земле, – ответил я, – они частично ощущают это преимущество воды. Правда, человек еще не обрел той власти над морем, которую он имеет над сушей. Но все же море полезно для человека. Это великая торговая магистраль. По морю он перевозит большую часть своей продукции. Господство на море дает нации, владеющей им, превосходство и власть, которых нет у других наций. Море – великий цивилизатор, ибо порты многих регионов Земли гораздо более цивилизованы, чем внутренние районы, и последним оплотом варварства и дикости, вероятно, станут внутренние районы Африки. В море человек добывает большую часть своей пищи. Одной из важнейших проблем его будущего на Земле, возможно, является использование океана в своих целях. На Земле существуют два мира жизни – наземный и морской, и морской из них является более крупным, хотя и менее важным. Каждый мир имеет свое животное и растительное царство с их порядками, семействами, общими видами, столь же различными, как если бы они принадлежали к разным планетам.

– Тогда получается, – сказал Эзариэль, – что Земля должна быть чем-то средним между этим миром и твердой Луной. На Марсе мы видели мир, где суша преобладает, хотя и море существует. Не может ли в этом быть некий закон? Большие миры более текучие, маленькие твердые, средние смешанные?

Наш разговор резко оборвался. Один из огромных юпитерианцев наконец заметил наш эфиромобиль и, стремительно подплыв к нему, попытался схватить его. Видя опасность нашей поимки и не зная, справимся ли мы с этими огромными существами, мы почувствовали себя беспомощными и ошеломленными. Но мы предусмотрели возможность такой опасности. В нашей машине, как я уже говорил, мы свободно управляли электрическими силами. Видя опасность, я сразу же включил электричество на полную мощность. Когда он схватился за нашу машину, ударная волна отбросила его в воде.

Затем мы привели в действие всю движущую силу. Мы рванули вверх через глубину. На мгновение показалось, что юпитерианцы будут преследовать нас, так как несколько человек заметили нашу эфирную машину. Но мы мчались дальше, не обращая внимания на преследование, к поверхности. Стремительно мы мчались вверх сквозь пустынные темные воды, пока, наконец, не почувствовали, как колышутся огромные волны поверхности, и тогда мы взмыли в воздух сквозь массы шипящей пены.

Мы поднялись с поверхности в туманные районы под облаками.

– Хорошо, – сказал Эзариэль, – что мы избежали этих гигантов глубин Юпитера, но грустно думать, что мы не можем надеяться узнать их так же, как марсиан. Их природа слишком отличается от нашей, чтобы мы могли понять их или попытаться, что бы они поняли нас. И все же этот огромный водный мир, как и все в творении, кажется удивительно подходящим для этой планеты.

– Насколько каждый мир отличается от всех остальных, – сказал Арауниэль, – и все же каждый, несомненно, по-своему замечательно приспособлен. Наш прекрасный мир очень отличается от великолепного мира Марса, и, судя по твоему рассказу, Земля и мертвый мир Луны очень отличаются друг от друга, и этот гигантский мир совершенно отличается от всех остальных.

– Не совсем, – сказал я, – под всем этим разнообразием скрывается единство.

Когда мы всплыли на поверхность, мы снова решили подняться в воздух. Мы взлетели над могучим колышущимся океаном гигантской планеты.

– Нет никакого шанса, – сказал Арауниэль, – поговорить с этими огромными существами, как мы делали это на великолепной планете, которую мы покинули. Мы не сможем узнать каково их социальное устройство, их мысли, их вера, их надежды. Они кажутся нам существами другого порядка, другого класса. Внутренние и меньшие планеты, такие как Земля, или наша планета любви, или та, которую мы покинули, имеют много общего, и жизнь на них похожа, но здесь мы видим жизнь другого типа, и такую, с которой мы не можем общаться.

– Не совсем другого типа, – сказал я. – На Земле, как я вам уже говорил, есть похожий тип жизни, но в низком и бездушном состоянии, в рыбах океана. В прежние века Земли он был более развит, чем сейчас. Сейчас люди помещают этих рыб в аквариумы и наблюдают за их движениями. Сцена, которую мы только что наблюдали, несколько напоминает мне гигантов земного океана, – вид жизни в их морях. Здесь она еще более гигантская, еще более удивительная, и кажется, что в этих огромных телах заключен разум, возможно, насколько нам известно, более благородного порядка. Тот хрустальный город был грандиозен и прекрасен, в нем были изысканность и красота, но странного вида. Не нам судить этих необычных, огромных существ, которых мы не можем понять.

– Они похожи на увеличенный и развитый тип рыб, – сказал Эзариэль.

– Но разве нет правды в старых верованиях человечества на Земле, которые сейчас забыты – о титанах, русалках и океанских существах, наделенных жизнью и разумом? На Земле их нет и никогда не было, но возможно, что человек, по вдохновению, или по инстинкту, или в результате контакта с духами, превосходящими его самого, получил представление о таком типе жизни, как эта, наделенном интеллектом. Когда-то на Земле это был самый массовый вид жизни, и до сих пор это так, ибо животных в море больше, чем на суше.

– Что это за свет, к которому мы приближаемся? – спросил Эзариэль. – Я вижу огромный огонь, бушующий над морем.

Тут же мы выглянули из наших окон и увидели далеко над вздымающимися волнами длинную линию пылающего огня, как от огромных горящих костров.

– Возможно, этот мир, – сказал Арауниэль, – еще не сформирован. Как на Луне ты видел мертвый мир, изношенный, истощенный, где жизнь уничтожена и с ней окончательно покончено, – так и здесь, возможно, что это еще несформировавшийся мир, огромное тело, которое еще развивается и не успело основательно остыть.

– Возможно, это так, – ответил я, – как на Земле, когда процесс охлаждения продолжался много веков, лишь море сначала было населено живыми существами, прежде чем суша сформировалась должным образом.

– Одна вещь поразила меня, – сказал он, – с тех пор, как я прибыл сюда, – этот мир гораздо теплее, чем мы ожидали. Люди, как вы говорите, предполагали, что эта гигантская планета будет слишком холодной для жизни, поскольку она находится так далеко от Солнца, и все же сейчас воздух здесь намного жарче, чем даже в нашем собственном солнечном мире, и даже в тропиках Земли никогда не бывает так жарко, как здесь. Но тепло здесь явно внутреннее, а не солнечное. Оно исходит от самого Юпитера, а не от Солнца.

– Очевидно, есть лишь одно происхождение жара, – сказал Эзариэль, указывая на пылающие, похожие на медь костры.

– Это напоминает мне земную Геклу в состоянии извержения, но ни один земной вулкан в течение многих тысяч лет не пылал так. Воздух даже сейчас был бы невыносимо горячим для любого земного животного. Люди назвали бы это жаром кипящей воды, и все же мы находимся на расстоянии многих миль. Не лучше ли нам обойти стороной это извержение? Инструменты скоро пострадают от жары, а некоторые из наших образцов будут уничтожены.

Эзариэль согласился, и мы подняли эфирную машину на милю или две, чтобы лучше рассмотреть ужасающее пламя. Из воды, окруженной огромными кучами золы и пепла, на площади в сотни миль поднималось пылающее пламя и раскаленная материя. Из глубины вздымались огромные столбы дыма, пара и пепла, а светящиеся реки лавы текли к шипящим морям, которые в облаке тумана и пара время от времени окутывали вулканы. Стромболи, Везувий, Этна, Гекла, да все вулканы обоих полушарий Земли вместе взятые при полном извержении не произвели бы такого эффекта, как этот.

Мы поднялись от чудесной сцены огненной земли и огромных, шипящих туманов, и огромного волнующегося моря планеты-гиганта. Мы пронзили облака вокруг него и, наконец, вышли на бескрайние черные просторы эфира, усеянные миллионами звезд. И снова мы устремились в бесконечность.

И снова мы погрузились в бесконечное пространство – темный, безвоздушный космос с мириадами сверкающих звезд со всех сторон. Мы снова попали в метеоритный поток и понеслись сквозь пространство к могучей системе Окольцованной планеты. Путешествие было долгим – дни, недели и месяцы, по вашему земному измерению времени, прошли в этом утомительном путешествии. Сатурн все еще казался лишь огромной звездой в космосе, а его могучие кольца и восемь лун постепенно становились все более отчетливыми. Все дальше и дальше мы удалялись от огромной сферы дня – Солнца, которое постепенно становилось все менее ярким. По мере продвижения вперед мы сравнивали наши впечатления от увиденных миров и изучали собранные нами реликвии. Мы пришли к выводу, который я предвидел: Солнечная система едина, но это единство в многообразии. Элементы материи одинаковы – металлы, камни, основные формы едины, как происходящие из одной и той же великой туманности первобытного хаоса. Но комбинации различны. Даже в гигантском мире, который мы покинули, не было ничего действительно и по существу нового для нас, кроме формы и сочетания элементов. Происхождение было тем же самым, основные моменты бытия идентичны, но бесконечно разнообразны в комбинациях.

Так же и с жизнью. Мы не видели никаких по-настоящему новых форм жизни. Даже на вашей Земле они прослеживаются, хотя часто несовершенны и мало развиты. Поскольку миры были одинаковыми или почти одинаковыми по металлическим элементам, сферической форме, движению, атмосферам, гравитации, электричеству, то и жизненная сила на их поверхностях была одинаковой.

Титан и Мимас

Наконец мы оказались в пределах влияния великого мира с кольцами и почувствовали, как мы устремляемся к нему под действием могучей силы гравитации. Как три огромные радуги в звездном небе появились гигантские кольца – огромные следы туманной материи, отброшенные планетой в ее стремительном вихре.

– Такие кольца, как эти, – сказал Арауниэль, – были, вероятно, когда-то вокруг всех внешних планет. Вокруг Юпитера, где четыре луны все еще напоминают нам о них, вокруг маленького Марса, когда Деймос и Фобос были в стадии формирования, вокруг Земли, когда Луна была выброшена в космос в палеозойские времена. Все они когда-то были кольцевыми мирами, но прошли эту стадию своего существования. И все же здесь мы имеем очень древний мир, все еще сохраняющий кольцевую форму благодаря присущей ему силе, – последний реликт первобытной стадии существования мира.

Когда мы устремились вперед, мы почувствовали, как сила притяжения уводит нас от нашего дальнейшего курса. Мы отклонялись в сторону одного из малых миров, которые вращались вокруг этой большой кольцевой системы. Это был главный из них – спутник, который вы называете Титаном, величайший из спутников нашей Солнечной системы, больше самого Меркурия. Мы летели дальше, дальше, к этому меньшему миру, достойному быть спутником великого Солнца, но теперь ставшему спутником Сатурна.

– Давайте отдохнем на одной из гор, – сказал Арауниэль, – и посмотрим на эту удивительную систему – миниатюру нашей собственной великой Солнечной системы, с огромным миром в качестве малого солнца, вокруг которого вращаются эти восемь миров, а три кольца вокруг его поверхности обозначают то, что когда-то окружало в меньшем масштабе Землю и Марс.

Мы полетели дальше к этой луне, не намного меньше самой Земли. Под ее облаками далеко-далеко простирались континенты и океаны.

Это был странный мир – примитивно сформированный, несовершенный в развитии. Я не могу описать всех чудес, которые мы там увидели. Чудеса его небес были велики, а чудеса его поверхности еще больше. Это был мир двойных солнц – одно, славное Солнце, сияющее сейчас, с лучами гораздо более слабыми, чем те, которые вы видите в арктических областях Земли. другое – великое кольцеобразное солнце Сатурн, гораздо большее и величественное, с его тройными стенами света, опоясывающими его, как огромную цитадель, заключенную в тройные линии укреплений. Там же были видны семь спутников-сестер, которые следовали за ним, как семь больших планет, а за ними – планеты, которые мы привыкли видеть в небесах, и наш собственный мир и Земля, исчезающие вдали. Но все они были неразличимы по сравнению с великой системой Сатурна вокруг нас.

Мы покинули этот гигантский спутник до того, как Титан сделал четверть оборота вокруг своей планеты – огромного мира с кольцами, – и погрузились в саму систему, проходя мимо четырех лун – Реи, Дионы, Тетиса и Энцелада, – пока не прибыли в маленький мир Мимас, где мы снова отдохнули.

Я не могу описать странные особенности Мимаса. Земными словами можно описать только земные вещи, или, в лучшем случае, только природные, схожие с земными. Но здесь были другие формы развития, другие условия жизни и другие результаты, чем на Земле. И все же, как минералы того мира были во многом такими же, как у нас и у вас, хотя и в довольно странных сочетаниях, так и элементы жизни были примерно такими же, хотя и, из-за тусклого, несовершенного света, менее развитыми в своих высших проявлениях. Однако была одна особенность, которую я еще не отметил: высшие живые существа того мира не ходили, как животные преобладающего типа жизни на Земле или Марсе, не летали, как мы в плотной атмосфере нашего славного горного мира, не были прикованы к глубине, как огромные существа планеты-гиганта, а пружинили. Я спросил Арауниэля, почему так происходит.

– Это эффект гравитации. Разве ты не чувствуешь, насколько ты легок? Видишь ли, в этом мире действуют две силы – умеренное притяжение Мимаса и менее сильная, но все же ощутимая сила притяжения Сатурна. Одно притяжение частично нейтрализует другое. Поэтому при небольшом усилии эти существа прыгают, – им не нужно ни ходить, ни летать, небольшое их усилие преодолевает тяготение. Здесь, практически, все вещи принадлежат двум мирам – маленькому спутнику, на котором они обитают, и могучей планете, похожей на гигантский шар (во много раз больше солнца на нашем небосклоне), над ними.

Вечера в этом маленьком мире были удивительно славными. Там по небу вечно катились огромный шар и три его кольца, и семь лун-сестер, постоянно меняющих свои фазы.

Казалось, здесь нет ничего, что могло бы задержать нас, кроме интереса, в этом мире не было ничего прекрасного и возвышенного, только причудливые и странные вещи. Однако небеса над головой и происходящие в них изменения были прекрасны. Поэтому мы отдыхали на горе, вдали от низших проявлений жизни, наполнявших равнины, – этих странных существ, которые, казалось, без особых усилий поднимались с поверхности и прыгали, куда им вздумается.

****

Я не могу полностью описать наше последнее путешествие в царство Сатурна – путешествие от Мимаса к самой огромной центральной сфере. Мы не видели ничего более величественного и внушающего благоговение, чем эти гигантские кольца. Приближение к внешнему кольцу сопровождалось торжественным чувством. Мы специально приблизились к нему, но по мере нашего приближения его твердый вид растворялся. На его поверхности то тут, то там появлялись выбоины, и то, что на расстоянии казалось твердым, явно состояло из миллионов фрагментов материи, миллионы метеоров проносились вперед многочисленными потоками. Если и есть на Земле что-то, с чем я мог бы сравнить это, так это Озеро Тысячи Островов, только острова были не скалами, поднимающимися из воды, а сияющими метеорами в пространстве, и среда, в которой они плавали, была космосом, а не водой. Как рои пчел, миллионы метеоров кружились в космосе вокруг огромной сферы Сатурна.

Дальше и дальше мы неслись сквозь космос к этому огромному поясу, над которым, словно огромное северное сияние, возвышались кольца, а вокруг – луны, как драгоценные камни в огромной короне. Он становился все больше и больше, пока сверкающие облака не образовали перед нами огромное пространство, а между поясами Сатурна появились огромные просветы. В одно из них мы и проскочили. Сцена в этом внешнем туманном регионе была совсем не похожа на ту, что была на другой огромной планете, которую мы покинули – Юпитере. Казалось, что мы все время идем вперед и вперед на сотни миль, а вокруг нас вздымаются огромные моря тумана. В конце концов мы натолкнулись на сопротивление, как на некое твердое пространство материи, через которое мы промчались, а затем почувствовали, что наше дальнейшее продвижение остановилось словно в огромной трясине, в которую затянуло наше судно. Мы с некоторым трудом извлекли судно, использовав всю электрическую силу, которую мы накопили. Когда мы снова достигли поверхности, нашим глазам предстала странная картина. Перед нами был роскошный лес из гигантских растений. По своей природе, а точнее, по положению в творении, они напоминали низшие виды земной растительности – что-то вроде гигантских лишайников, не слишком отличимых от тех форм растительности, которые образовали ваши угольные сланцы. Все они были низшего типа, но колоссальных размеров, таких, которые подошли бы для мира, находящегося в процессе формирования, – такого, какой существовал на вашей планете в каменноугольном периоде, – такого, какой когда-то знал наш мир и, возможно, Марс, когда тот находился на ранних стадиях своего развития.

– Странно, – сказал я, – здесь, на этих гигантских планетах, мы видим миры, которые, похоже, находятся в состоянии формирования, через которое, как мы знаем, когда-то прошли наш мир и Земля, и все же на некоторых спутниках (например, на земной Луне) мы находим законченные, разрушенные, мертвые миры. Как это может быть, если этот мир Сатурна – более древний мир, чем наш, отброшенный давным-давно Солнцем?

– Возможно, – сказал Арауниэль, – просто потому что этот мир и Юпитер настолько огромны, что они имеют более независимое существование, – им труднее развиваться, чтобы соответствовать более высоким типам жизни. Здесь мы, очевидно, имеем очень ранний тип мира. У него не только восемь спутников, но, как видите, даже сохранилось кольцо, которое когда-то было у Земли и Юпитера, но которое они потеряли много лет назад. Все здесь античное и архаичное, как, впрочем, и предвидели люди в своих астрологических теориях. Здесь можно изучать juventus mundi6 – античный, примитивный, неразвитый, почти хаотический мир.

Он едва успел закончить, как под огромной тенью гигантских грибов появилось странное и отвратительное существо, как и все вокруг, огромное по размеру и с плохо сформированным телом, что-то вроде насекомого, но колоссального. Оно двинулось к нам. В этот момент мы почувствовали ужас. Увы, я и раньше испытывал его на Земле, при сценах горя и преступлений. Но здесь мы почувствовали, что перед нами существо огромной силы, но не сходной с нашей природы. Обладал ли зверь разумом, я не могу сказать. Он двигался среди гигантских грибов к нашему эфиромобилю, а затем поднял его своими огромными реснитчатыми конечностями. Его вид был ужасен. Остановившись и посмотрев на него с видимым любопытством, хотя, возможно, это было не больше, чем простое животное может испытывать к незнакомому и странному предмету, он отпустил его, а затем прошел дальше в огромный лес колоссальных грибов и лишайников.

Это был не единственный обитатель леса. По-прежнему появлялись странные фигуры, которые люди видят разве что в кошмарах: некоторые гигантские, некоторые чуть более умеренных размеров, но ни одно не отличалось благородством облика, ничего похожего на то, что мы видели в других мирах, и все они казались низшими видами или, скорее, увеличением низших типов жизни до огромных размеров. Мы остались в машине, наблюдая, как эти странные существа приходят и проходят мимо.

– Это похоже, – сказал я, – на некоторые сны из "Преисподней" Данте. В средние века эти ужасные, зачаточные формы снились людям как вечные спутники духов нечестивцев. Неужели это край, преданный греху, мир более падший, чем Земля, царство, восставшее против Бога?

– Не обязательно так, – сказал Эзариэль, – это может быть всего лишь регион, который еще недостаточно развит, где природа несовершенна, где она еще не может создавать свои шедевры. Возможно, из этих странных видов даже разовьются высшие формы бытия.

– Похоже, – сказал я, – что представление старых астрологов Земли о том, что эта огромная планета оказывает неблагоприятное влияние, имеет под собой некоторые основания. Сатурнин даже сейчас используется среди людей как термин для обозначения темных, суровых, злых влияний. Возможно, это произошло потому, что эта планета, удаленная от лучей Солнца, менее яркая, чем другие, или же потому, что человек каким-то высшим инстинктом или откровением знал, что она имеет форму творения, отличную от Земли.

– В каком-то смысле так и есть, и Сатурн – это не просто другой мир, нежели наш или Земля, это другая система. Его кольца и луны образовывают цельную систему, отличную от других, хотя и прикованную к далекому солнцу силой гравитации. Не может ли быть так, что солнечные влияния, столь сильные у нас и все еще достаточно мощные на Земле и Марсе, здесь слабы, и что сама планета обладает собственной силой, – независимым существованием, отличным от Солнца? Мы чувствовали это и на Юпитере, а здесь это проявляется более явно.

– Не лучше ли нам сначала обезопасить себя, а потом уже обсуждать эти моменты? Я вижу как какое-то из этих странных Сатурнианские чудовищ приближается к нам.

Пока он говорил, мы повернулись и увидели еще одно огромное существо необычного вида, поднимающееся из болота и направляющееся к нам. Мы ослабили антигравитационную силу и поднялись в облака. Здесь, застыв в воздухе сатурнианской атмосферы, мы наблюдали за чудесной сценой. Наступала ночь. Солнце, маленькое и холодное на вид, тонуло в облаках. Это был совсем не такой день, как у вас или у нас. Единственное, с чем я могу его сравнить, это короткий, темный день северорусской зимы. Но он не был холодным. От самой планеты поднимался разогретый пар, очевидно, результат ее внутреннего огня – этот мир еще не остыл, как ваш в эпоху каменноугольных сланцев.

Когда наступила ночь, картина стала еще более величественной. Семь из восьми лун были в поле зрения. Титан был полон, Иапет – полумесяц, Мимас, Энцелад, Рея – в первой четверти, Диона и Тетис – в третьей. Одна только эта галактика великолепных лун представляла собой удивительное зрелище. Но было и нечто еще более чудесное. Как огромная желтая комета (только такую комету человек никогда еще не видел), от восточного горизонта до западного простиралась огромная дуга колец. Ее можно было бы также сравнить с радугой, но более материальной и одноцветной, а не многоцветной. Пропасти между кольцами были видны отчетливо, а в них виднелись звезды. Мы плыли в этом дивном зрелище над огромным миром, великолепные кольца и семь лун давали свет (ведь в поле зрения было только семь) на странную картину вздымающихся океанов, и на возникающие то тут, то там низкие острова, покрытые туманом и облаками этого странного мира. Ночь скоро прошла. Снова взошло солнце, чтобы дать ясный свет этому необычному зрелищу, но все же тусклый по сравнению с тем, что есть у нас с вами. Однако вскоре после восхода солнца огромные облака скрыли его от наших глаз, и нас окутал туман. Мы решили подняться из него. Используя нашу антигравитационную силу, мы снова поднялись в чистое пространство, и тогда под нашими ногами, на сотни миль, мы увидели огромные облака, катящиеся вокруг окутанной туманом планеты, подобно тому, как в пасмурный день аэронавт видит Землю, окутанную облаками.

Мы пролетели еще сотни, а может быть, и тысячи миль, но по-прежнему ничего, кроме облаков, не было видно. Планета, ее огромные океаны и острова, странные фигуры, которые двигались в ее лесах, – все было потеряно из виду. Это была огромная облачная страна.

– Давайте возвращаться назад, – сказал Эзариэль. – Мы покинули мир любви и красоты, чтобы увидеть удивительный мир ужаса, где все кажется чуждым нашей природе. Здесь нам нет места. Наше счастье зовет нас домой. Мы увидели достаточно.

Арауниэль поначалу склонялся к тому, чтобы еще дальше погрузиться в космос, к миру Урана, но я согласился с Эзариэлем, что мы, очевидно, вышли за пределы тех областей, где наша природа была на своем месте, и что было бы хорошо не идти дальше. Мы видели достаточно чудесных дел Божьих, чтобы насытить нашу жажду познания.

– Давайте вернемся, – сказал я. – Мы видели достаточно. Нам здесь не место.

И мы снова сели в наш эфиромобиль и погрузились в космос, и много долгих дней с удивлением смотрели на ту чудесную систему миров и колец, которую мы оставили позади и больше не хотели посещать. Постепенно она опускалась в небо и сливалась в одну точку, постепенно великое Солнце вновь обретало свою славу.

Мы уже давно миновали орбиту Юпитера, как вдруг почувствовали, что сила тяготения влечет нас к планете странной формы, или, скорее, миру, который внезапно появился рядом с нами.

– Это один из планетоидов, – сказал Арауниэль. – Они не все шары, как другие планеты. Возможно, это фрагменты какого-то великого древнего мира, разрушенного в первобытные времена, или же осколки огромного кольца, которое когда-то обращалось вокруг нашего солнца, как кольца, которые мы только что видели вокруг Сатурна.

Мы приблизились к нему. Я с трудом могу описать его. Планетоид более пустынный, чем ваша Луна, более страшен в своем запустении. Огромные горы, безводные, безлесные, огромные массы камня, свернувшиеся блоки звездообразующей материи – ничего живого или движущегося. Мы отдохнули на нем несколько дней и побродили по его необычным скалам, а затем снова оказались на орбите великолепной планеты Марс.

– Не посетить ли нам Землю? – спросил Арауниэль. – Ты видел ее, а мы нет. Возможно, мы найдем на ней то, чего ты не заметил.

– Если ты так решил, – сказал я, – ты должен остерегаться, чтобы люди не узнали, кто ты такой. Я хорошо хранил свою тайну, и только одному человеку я ее раскрыл, перед самым отбытием домой. Если ты не будешь хранить свои секреты, и если люди узнают, кто ты, ты можешь ввести их в грех, некоторые будут готовы поклоняться тебе, некоторые будут насмехаться и высмеивать тебя, некоторые будут клеймить тебя как самозванца; в конце концов они перессорятся из-за тебя, и тогда ты введешь их в грех, и тем самым сам падешь и оскорбишь Бога.

– Тогда давайте высадимся в каком-нибудь месте, где нет людей, но где мы сможем увидеть некоторые из их творений издалека – скажем, на каких-нибудь горах в плодородном и культурном регионе.

– Я могу думать только об Альпах, – сказал я, – как о месте, подходящем для нас. С них вы увидите часть Франции, Италии и большую часть Германии. Люди не будут беспокоить тебя, а ты не будешь беспокоить их, потому что тебе не нужно будет приближаться ни к их городам, ни к их жилищам. Если они найдут вас среди снегов и ледников, вы сможете убежать от них и скрыться в великих пустошах, по которым еще не ступала нога человека. Если мы пойдем от горы к горе, мы сможем многое увидеть и получить представление о Земле. Но я предупреждаю вас: не ходите в жилища людей. Один может сделать это и остаться неизвестным, как я, вместе мы не должны так поступать.

– Хорошо, – сказал Арауниэль, – пусть будет так. Мы высадимся на землю, но будем избегать людей. Мы увидим творения человека с гор и издалека, и соберем все, что захотим, из чудес природы Земли в местах, не исследованных человеком. Пусть будет так, как вы говорите – давайте отправимся к "белому пятну на маленьком континенте", – так мы называем Альпы, вечно покрытые снегом.

Мы направили нашу эфирную машину к Земле. Я снова увидел знакомые очертания континентов и океанов, простирающиеся передо мной, снова увидел огни земных городов. Мы взяли курс к высоким белым скалам Юнгфрау. В конце концов мы достигли их, и я снова стоял на скалах Земли, среди льда, снега и камня величайших гор Европы. Моей первой мыслью было послать вам это повествование о моем путешествии. Пусть оно побудит вас вести высшую жизнь на земле, чтобы в другом состоянии бытия вы могли быть признаны достойными знать истории небес. Если вы хотите увидеть меня снова, приходите на Юнгфрау, в указанное место, 26-го числа, на закате.

Алериэль."

Внизу страницы я заметил карту Юнгфрау с местом, отмеченным крестиком. Я посмотрел на страницу, протер глаза:

– Это правда или сон?

– Я бы хотел пойти на встречу, – воскликнула я.

– О, не надо, – воскликнула Мод. – Это долгий путь в Швейцарию, и, – она сделала паузу, – и я не люблю этих сверхъестественных существ, если они действительно таковыми являются. Я вообще не люблю ничего выше этой земли. Возможно, он просто самозванец. Если это так, вы покажете себя глупцом, коли пойдете туда, если нет, вы окажетесь в полной их власти. Не ходите, я уверена, что это все чепуха, в конце концов. Не ходите.

Ее аргументы были убедительны. Я все обдумал. Нет, я откажусь от этого. Это может быть, как она убеждала, простым трюком человека, занимающегося иллюзиями, или грезами какого-нибудь маньяка.

На следующее утро, когда эта тема уже была закрыта, а я как раз разрабатывал какую-то практическую схему бизнеса, Мод, оторвавшись от своей работы, сказала:

– Если ты собираешься в Швейцарию, я бы хотела, чтобы ты взял меня с собой.

– Но, моя дорогая, я отказался от всякой мысли о поездке. Возможно, это самозванство или бред очень эксцентричного человека.

– Я бы хотела выяснить это, – ответила она. – Мне интересно, что все это значит. Соответствуют ли эти утверждения тому, что астрономы действительно узнали о планетах?

– Насколько я знаю, да. Но, несмотря на это, я думаю, что это просто заблуждение какого-то человека, который, возможно, что-то узнал о науке.

– Если в этом что-то есть, то, конечно, стоило бы увидеть кого-то из другого мира, даже если бы для этого пришлось ехать в Швейцарию.

– Хорошо, моя дорогая, но что в этом хорошего? Вероятность против этого; и, кроме того, вчера вечером ты была против моей поездки.

– Да, я была против, но дайте мне поблажку как женщине. Я полна любопытства к этим диковинным существам. Мне интересно, какие они.

Короче говоря, я уступил. Я приготовился к отъезду. Наши вещи были собраны, и через неделю после получения таинственного пакета мы отправились в Швейцарию. Мы переправились через Ньюхейвен во Францию, а затем из Дьеппа отправились в Париж. Там, остановившись на день для отдыха, мы проследовали через Дижон и Доль в Нейфшатель, а оттуда в Берн.

Мы добрались до Н…, на склоне Юнгфрау, около полудня 26-го числа. Мы пообедали в маленьком ресторанчике, а затем поднялись вверх по склону, отказавшись от проводника, притворившись, что мы просто гуляем. Без особого труда мы добрались до места, указанного Алериэлем на карте. После примерно трех часов ходьбы мы сели на камень, чтобы дождаться заката. Медленно опускалось дневное светило на запад, на фоне великолепных гор. Розовые оттенки заката только начинали украшать вершины, когда я заметил приближающуюся ко мне фигуру, закутанную в широкий плащ, которая, по мере приближения, показалась мне моим таинственным другом.

– О, я так испугалась, – сказала Мод, схватив меня за руку. – Вот он. Лучше бы мы не приходили. Лучше бы я никогда не уговаривала тебя отправиться в это безумное путешествие.

– Не бойся, дорогая, все будет хорошо. Бог над нами, и он защитит нас. Кроме того, в этом странном существе нет ничего злого или недоброго.

– Я рад, что ты пришел, – сказал Позела, потому что это был он. – Мои друзья хотели бы увидеть тебя, прежде чем покинуть Землю. Они хотят увидеть человека, прежде чем покинуть этот мир. И спасибо вам, мадам, что пришли. Они будут рады встретиться с вами, – добавил он Мод, – вы так же желанны, как и ваш муж. Следуйте за мной.

Это было легче сказать, чем сделать. Подъем становился все труднее и труднее, а в некоторых местах и опаснее. В нескольких местах Алериэлю пришлось помогать нам. Он шел молча, а я, признаться, был слишком потрясен, чтобы приставать к нему с вопросами. Пейзаж был великолепным, но жутким. Солнце уже село, и альпийские вершины окрасились розовым светом. Он становился все тусклее и тусклее, пока холодные белые снега не стали выделяться на фоне черного ночного неба. Мы все еще следовали за нашим таинственным проводником вверх по склону горы.

В конце концов, встревожившись, я спросил:

– Далеко ли еще? На Юнгфрау опасно находиться в темноте, а скоро стемнеет.

– Мы уже почти пришли. Спуститесь в эту лощину.

Он указал на небольшое углубление в склоне горы, почти полное снега. Мы, следуя его указаниям, спустились в нее на тридцать футов. Затем он провел нас несколько ярдов вверх по оврагу, к огромной снежной куче, и указал на вход в снегу. Взяв Мод за руку, он повел ее к нему. Она вошла вместе с ним, а я последовал за ней. В снегу стояла металлическая дверь. Алериэль открыл ее. Изнутри хлынул яркий свет. Мод, которая стояла впереди и могла видеть больше, чем я, издала внезапный крик и упала навзничь, потеряв сознание в моих руках. Что это могло быть? Пока я не видел ничего, кроме света.

Алериэль взял со своей груди флакон и капнул несколько капель ей на губы. Она почти сразу же ожила и закричала:

– О, не входите! Они ужасные, такие неземные!

– Кто? – сказал я. – Дай мне взглянуть.

Я наклонился вперед, и первый раз в жизни я увидел сцену, явно принадлежащую другому миру. Это была небольшая комната, инкрустированная кристаллами всех цветов и диковинными орнаментами. Она поднималась на небольшую куполообразную крышу, в центре которой горел мощный электрический свет, заставлявший все вокруг сверкать. На стенах было закреплено около дюжины диковинных приборов совершенно неизвестной мне природы. Под куполом порхал большой орел, который, очевидно, был встревожен криком Мод. Но это была не самая любопытная часть сцены. На противоположной от двери стороне комнаты стояли два странных существа с большими крыльями, но, как я заметил через мгновение, несколько человекоподобные, с лицами, полными ума и спокойствия. На их груди были блестящие ожерелья из драгоценных камней разных цветов, а до самых ног свисали длинные одежды из металлической ткани, богато расшитые необычными узорами. Это было сочетание птичьего типа жизни с человеческим, или более чем человеческим, интеллектом.

Они смотрели на нас как бы с любопытством и интересом, а затем, размахивая руками над головой в жесте, похожем на приветствие, внезапно разразились короткой приветственной песней, мягкой, доброй и захватывающей. Это произвело очень странный и неземной эффект. Они казались нам совершенно чужими во всех смыслах, – в природе, в языке, в способе приветствия; на самом деле, они явно были не из земного мира.

– Это наш способ приветствовать незнакомцев, – сказал Алериэль. – У каждого народа на земле есть свои обычаи и другой мир может отличаться от земного во всем.

Я поклонился таинственным существам и вошел в украшенную драгоценностями комнату. Мод стояла на пороге, все еще потрясенная, но я пригласил ее войти. Это была поистине неземная сцена. До сих пор я не понимала, как прекрасно и ловко Алериэль замаскировался, чтобы казаться человеком.

Я огляделся вокруг. Все было причудливым и неземным, но, несмотря на это, прекрасным. Кристаллы всех оттенков сверкали вокруг меня в диковинных и причудливых узорах. Все выглядело иначе, чем мы привыкли видеть. Невозможно было предположить, для чего предназначены некоторые вещи и почему они так сделаны. Было очевидно, что здесь нет ничего земного или сделанного руками человека.

– Вы замерзли, – сказал Алериэль. – Мы можем легко согреть машину. Здесь все силы природы находятся под нашей властью.

Говоря это, он коснулся металлической ручки на боковой стенке. Через мгновение сверху на нас полилось теплое дыхание. Я поднял голову и увидел, что два украшения на крыше светятся белым светом, очевидно, под воздействием мощного электрического тока.

В помещении не было ни одного сиденья, но Алериэль взял две пуховые кушетки и поставил их у наших ног, предлагая нам отдохнуть, и, пока он это делал, один из его странных спутников, поднявшись, снял с одного из украшений большую рубиновую вазу, полную винограда и хлеба, и, подойдя к нам, предложил их Мод. Она отшатнулась от странного существа и повернулась ко мне, как бы ища защиты. Я подумал: "Никакая человеческая сила не сможет защитить нас здесь, если эти странные существа, обладающие удивительной властью над силами природы, решат ранить или убить нас". Я почувствовал, насколько бессильно человечество в такой компании.

Алериэль заметил, как она сжалась, и утешила ее.

– Не отказывай нашему другу, Эзариэль. У тебя еще никогда не было возможности получить из рук существа из другого мира плоды земли. Эту вазу я привез из великой океанской столицы Марса. Так что видишь, как три мира, триада которых Земля – центр и самая большая, соединились здесь. Даритель – с Венеры, плоды – с Земли, ваза – с Марса. Прими, молю, его угощение.

Она взяла фрукты и хлеб. Он предложил их и мне, и я тоже принял.

– Не хотите ли вы удалиться? – спросила Алериэль. – Вы, должно быть, устали. Я приготовил для вас кушетку в этой каюте, откуда я перенес наши инструменты.

Он прикоснулся к сверкающему хрустальному украшению в конце комнаты, и тут же в стене поднялась раздвижная панель, открыв небольшую каюту, где лежало несколько подушек, покрытых богатыми, но причудливыми орнаментами тонкой вышивки. Каюта выглядела удобной и была великолепно, хотя и эксцентрично, обставлена.

– Пусть отпустят нас обратно, – прошептала моя жена, – мне кажется ужасным провести ночь с этими необычными существами. Я бы предпочла спать в самом захудалом шале на склоне, чем в этом месте.

– Почему ты нас боишься? – сказал Алериэль. – Что мы сделали или сказали, чтобы ты подумал, что мы причиним тебе вред? Мы никому не причиним вреда. Пусть даже наши пути, даже наша жизнь, не такие, как у вас, и проходят в иных условиях. Поэтому, если вас что-то беспокоит, скажите, что вы хотите, и мы выполним.

Мы удалились в каюту и вскоре уснули на мягком диване. Однако вскоре я проснулся от того, что жена позвала меня.

– Я так слаба, мне кажется, что я задыхаюсь. В чем дело?

– Я чувствую то же самое, – сказал я. – Комната герметично закрыта. Помогите! – крикнул я и, шатаясь, подошел к двери, и постучал в нее.

Мне ответила тихая песня. Я попробовал различные кристаллы, которыми она была украшена. Я не мог открыть ее, поэтому постучал с большей силой. Казалось, это вопрос жизни и смерти, ведь если, как оказалось, в комнате нет вентиляции, то мы вскоре задохнемся. В ответ раздалась тихая песня. Я снова постучал.

– Дайте нам немного воздуха. Вентиляция не работает.

Снова тихая песня. Я постучал еще громче. И тут же панель разошлась. Я увидел двух неземных друзей Алериэль, которые стояли во внешней куполообразной комнате и смотрели в сторону комнаты. Самого Алериэля там не было. Они, как и я, не знали ни одного земного языка. Я мог только сделать знак своим ртом и сделать длинный вдох, имитируя дыхание. Воздух во внешнем помещении был чище, но все равно он был теплым и разряженным. Однако там не было риска задохнуться. Я пытался объяснить им, что нам нужна вентиляция, но они не могли меня понять. Я решил, что для нас, смертных, будет лучше выйти на открытый воздух и немного подышать. Когда я направился к внешнему входу, они, очевидно, решили, что я хочу их покинуть. Однако жестами я дал понять, что мы вернемся. Тогда они коснулись внешней панели, и, закутавшись, мы вышли на свежий, холодный, горный воздух. Была великолепная, ясная, звездная ночь, и белые, покрытые снегом горы величественно возвышались вокруг нас.

Оправившись от обморочного состояния, мы вернулись во внешнее сводчатое помещение. Арауниэль, похоже, (как я понял, это было существо с серебристыми крыльями и огромной драгоценной звездой на шее), понял мое указание на рот как символ потребности в пище, поэтому он приготовил для нас большую зеленую вазу, наполненную, похоже, сушеными фруктами. Но, хотя на самом деле мы оба были довольно голодны, поскольку наш ужин из хлеба и винограда был слишком легким, мы боялись есть.

– Это может быть ядом для нас, даже если для них это еда, – сказала Мод. – О, не ешьте это. Очевидно, есть опасность, что они убьют нас, даже не желая нам зла.

– Это, – сказал я, – возможно, и было причиной того, что Алериэль принес нам хлеб и виноград из деревни. И все же аромат этой пищи очень приятен, но я боюсь есть что-либо из нее.

Это было странное положение – находиться на этой земле, в компании существ, хотя и таких необычных, кажущихся добрыми и, безусловно, благожелательных к нам, но все же боящимися быть в любой момент случайно убитыми по той простой причине, что наша человеческая жизнь была связана слишком слабой нитью, чтобы они могли ее понять. Так я понял, насколько невозможным было бы существование человека, даже если бы он смог попасть туда, в любом мире, кроме нашего.

Приход Алериэля вскоре развеял наши тревоги. Я сразу же рассказал ему о своей беде, и он успокоил нас, сказав, что достаточно долго прожил на Земле, чтобы понять условия нашей земной жизни, и что нет никакой опасности от того, что мы останемся одни, так как он не покинет нас, пока мы будем находиться в его эфирной машине. Он открыл отверстие для вентиляции нашей кабины. Мы снова улеглись отдохнуть, успокоенные его заверениями и подкрепившись провизией, которую он доставил нам из шале неподалеку.

На следующее утро мы завтракали в удивительной компании. Мы попробовали кусочек необычной душистой пищи, которую они принесли и в которой, по словам Алериэля, он был уверен, что она безвредна. На вкус она оказалась очень приятной. Однако наша трапеза состояла из простых продуктов, которые он раздобыл, и небольшого количества кофе. Животная пища не предлагалась, хотя я полагаю, что они не испытали бы никаких затруднений при ее добыче. В начале и в конце трапезы наши хозяева странными, но торжественными и впечатляющими жестами пели с изысканной сладостью короткий гимн. После завтрака Алериэль сказал:

– Арауниэль очень хочет задать тебе несколько вопросов о Земле, а я буду выступать в роли переводчика. Можем ли мы задать их тебе и записать для наших друзей, чтобы они привезли их домой, звук твоего голоса на фонографе?

Я сразу же согласился, и он поднес фонограф (по форме отличающийся от нашего) к моему рту. Затем в течение примерно пяти часов мне задавали странную серию вопросов, на которые я отвечал как мог – некоторые из них касались тем, о которых я никогда не думал, и которые, по моему искреннему убеждению (я много читал разнообразной литературы) никогда еще не обсуждались на Земле. Другие были намного проще, но я столкнулся с большой трудностью в том, чтобы мои ответы были понятны, особенно в религиозных вопросах. Никто из троих, очевидно, не мог понять, как, если христианство так сильно свидетельствует о доктрине любви, христиане могут так сильно ссориться друг с другом на религиозные темы. То, что кто-то может сердиться на религию, никто из них, очевидно, не мог понять. Это была неразрешимая проблема. Они говорили, что если люди заблуждаются, то мы должны испытывать жалость, а не гнев, что истина не может быть многообразной, а только одной, и что страсть должна быть направлена на поощрение выхода из заблуждений, а не на их уничтожение. Затем они перешли к другой загадке – происхождению войны. Они не могли понять, почему и зачем люди пытаются причинить боль или, что еще хуже, убить друг друга. Конечно, в мире и так достаточно страданий, не нужно ли к ним добавлять еще одно? Это привело к вопросу политике. Политическое разделение Европы, ссоры наций и их взаимная вражда, различные формы правления, даже разнообразие языков – все это казалось им очень загадочным. По каждому вопросу они спрашивали меня не только о том, что происходит на земле, но и о том, почему все происходит именно так, как происходит. Поскольку я, как и большинство людей, воспринимал вещи такими, какими они мне казались, причины наших социальных явлений были очень загадочными. В некоторых вопросах, когда на меня сильно давили, мне приходилось отвечать, что все это должно быть результатом греха и грехопадения человека, и если бы люди были лучше, все на Земле не могло бы быть в таком состоянии. Должен признаться, что мне было больно давать этим незнакомцам столь неблагоприятное представление о человечестве и о нашей Земле, но ничего не поделаешь.

Затем мы перешли к другим темам – к тайнам природы, к законам смерти, боли и болезней. Здесь возникли новые трудности, и мне снова пришлось ссылаться на грехопадение и грех человека. Казалось, они не знают боли, только при определенных неблагоприятных обстоятельствах, например, на Сатурне или в огненных областях Юпитера, они ощущали определенную трудность существования, боли – локализованной боли – они никогда не чувствовали. Я обнаружил, однако, что они не были уверены, что при любых обстоятельствах будут защищены от смерти, или, скорее, "должны будут искать новую форму телесного существования", как выразился Алериэль, но они всегда избегали этого с помощью мер предосторожности и своей мощной и возобновляемой жизненной силы.

В конце концов я физически устал от разговора, который требовал от меня всех моих способностей к сосредоточению. Я чувствовал, что если моя цель – защищать состояние общества в нашем мире, то дела у меня плохи. Мод пыталась помочь мне то тут, то там и с ярким женским остроумием объяснить то, что я не смог. Наша усталость была замечена хозяевами, которые принесли нам освежающий обед в середине дня, а Эзариэль предложил нам опробовать вместе с ним в изумрудном кубке незнакомый, но самый изысканный ликер, который полностью восстановил силы у нас обоих, и бодрящее действие которого мы ощущали в течение нескольких недель после этого. Затем мы возобновили нашу беседу, и так продолжалось до позднего вечера, когда я сказал, что нам пора идти, если мы хотим добраться до постоялого двора до захода солнца. Они не стали возражать, но сказали, что через час собираются покинуть Землю. Наше прощание было таким же странным, как и наша встреча, и я почувствовал некоторое сожаление, не знаю, как это верно выразить, расставаясь с теми, кто казался таким хорошим и светлым и кто старался быть таким добрым к нам. Эзариэль и Арауниэль проводили нас до двери и, дав каждому из нас на память по маленькому хрустальному кольцу, вознесли сладкую песнь благословения, и каждый в соответствии со своим обычаем, коснулся нас лбом. Меня пронзила волнительная дрожь. Затем мы неохотно повернулись, чтобы спуститься с горы, Алериэль вел нас за собой. Вскоре мы вышли на проторенную тропу, и тут Алериэль попрощался с нами:

– Да благословит вас обоих Господь, и да встретимся мы снова в более счастливом мире.

Сказав это, он расстался с нами, снова взойдя на склон. Через несколько минут после этого я услышал внезапный шум на горе, и почувствовал порыв ветра.

– Они ушли, – сказала Мод. – Я рад, что увидел их. Это было похоже на взгляд в небеса.

В одно прекрасное утро, не будучи занятым делами, я решил прогуляться по Пенмору, чтобы посмотреть на археологические достопримечательности, которые недавно были там обнаружены и которые, хотя я уже однажды посещал, но так и не осмотрел как следует. Было прекрасное, веселое майское утро. На вереске лежала роса, а сам золотистый вереск ярко сиял в лучах солнца.

Когда я оставил позади последний коттедж и гранитную изгородь и вышел на дикую природу, не знаю, как это произошло, но в моей голове появились мысли о том незнакомце из другого мира, который однажды на этом самом болоте явился мне и рассказал странные вещи, которые казались мне сном. Где он сейчас был? Помнил ли он меня? Письмо, которое я получил, о том, что в последний раз его видели в Швейцарии (во время его второго визита в 1883 году), на Юнгфрау, лежало у меня в кармане. Я перечитал его. Очевидно, это было не простое мое заблуждение, а визит не одного, а трех гостей из родственного нашей планете мира.7 Интересно, могли ли три человека почти одновременно обмануться в том, что они разговаривали с существами не земными и не духами, а материальными и в какой-то степени человеческими.

Пока я шел под ярким солнечным светом, меня посетили другие мысли, и я начал обращаться к предмету моих поисков – недавно обнаруженному кромлеху8. Мне нет нужды задерживать читателей рассказом о кромлехе, описание которого будет дано в статье в лондонском археологическом обществе. Скажу лишь, что его вид был очень интересен и заслуживал моей прогулки.

Поскольку день был очень приятным, я решил отправиться дальше к Девяти Девам, кругу, который старые археологи называли друидическим, но который сейчас модно считать границей древнего могильного кургана. Я поднялся на гребень, на котором он стоял, и некоторое время любовался великолепным видом на море и болота. Затем, подойдя к кругу, я был поражен тем фактом, что восточный камень, огромный, плоский, гранитный блок, был расколот надвое и частично раздроблен какой-то огромной силой, похожей на взрыв динамита или удар тяжелого пушечного ядра.

– Что это за шальной век! – воскликнул я. – Даже эти гранитные блоки небезопасны. Какой-то несчастный шахтер взорвал плиту динамитом.

Но при ближайшем рассмотрении это было похоже не на взрыв, а на удар какого-то мощного снаряда, который разбил плиту.

Я уже собирался уходить, удрученный дурными наклонностями нашего века, которые разрушают некоторые из наших самых ценных древних корнуэльских памятников, когда заметил в нескольких ярдах от себя небольшой наклонный туннель (в земле, и, очевидно, врезанный в твердую гранитную породу) диаметром в несколько дюймов. Я подошел к нему и просунул в него свою палку, насколько смог, но тщетно, я не почувствовал дна, затем я попытался заглянуть в него, но там был сплошной мрак. Может ли это быть связано с разбитой плитой? Я снял мерки. Оно было точно таким, как если бы снаряд, ударивший в плиту, вонзился в землю. Что это могло быть? Может ли это быть связано с таинственным другом, которого я встретил на болоте? Я сгорал от любопытства, но один ничего не мог сделать, поэтому волей-неволей пришлось вернуться домой, чтобы обдумать это любопытное открытие.

После обеда я решил сходить в деревню и обратиться за помощью к Томасу Тримеру, опытному шахтеру, чтобы он вместе со мной решил эту проблему. Я застал Тримера дома.

– Знаете ли вы, – спросил я, – что восточный камень Девяти дев разбит?

– Да что вы говорите, сэр! Должно быть, это была тяжкая работа для тех, кто это сделал, но что только не сделаешь в наше время имея динамит.

– Но самое странное, что это выглядит так, как будто его сбили, а не взорвали.

– Да что вы говорите, сэр! Что же это могло быть?

– Том, – сказал я, – давай мы с тобой пойдем и посмотрим сами, ты возьмешь кирку и пару динамитных шашек и мы разберемся.

Том пообещал пойти со мной на поиски.

Я провел бессонную ночь, размышляя над своей находкой.

Наступило утро, и после завтрака я застал Тома на кухне, готового к походу, с киркой, буром и, как я предполагал, динамитными шашками. Мы отправились пешком, болтая о всяких деревенских сплетнях, но по мере приближения к Пенмору я становился все более встревоженным и обеспокоенным, и мне стало трудно говорить о чем-либо. Казалось, мы очень медленно продвигаемся по гранитной поверхности. Однако со временем мы прибыли на место. Том осмотрелся. Его опытному глазу было ясно, что никаких взрывов динамита не было, но что это дело рук какого-то снаряда, который засел в скале, было для него несомненно. Не обсуждая возможность такой теории (как я полагаю, по принципам некоторых философов мы должны были бы сделать), мы принялись за работу, чтобы открыть таинственную штольню или туннель. Это была тяжелая работа, так как за тонким слоем дерна был твердый гранит. Пришлось использовать динамитные заряды, и мы с Томом залезли под выступающую скалу в нескольких ярдах от нас прячась от взрыва. В конце концов туннель был открыт примерно на три ярда, и тут Том с помощью своего бура освободил из скалы любопытный конический предмет из стали, на котором, к моему полному изумлению, я увидел глубоко выбитые четкими римскими буквами мое имя и адрес.

Том прочитал их.

– Это, несомненно, для вас, сэр, – сказал он, – но кто мог положить его сюда?

Я рассказал ему, кого я подозреваю, и удивительную историю об Алериэле и его визите в наши края. Он выглядел изумленным и немного испуганным, но я сказал ему, что это не колдовство, потому что мой необычный друг вовсе не злой, а, наоборот, очень добрый и благочестивый, хотя и странный. Тем не менее, я взял контейнер и осмотрел его в поисках отверстия. На толстой части было что-то вроде красной свинцовой печати. Это, подумал я, и есть отверстие. С помощью кирки мы сорвали его, а внутри обнаружили хрустальный конус диаметром около трех дюймов, вделанный в стальной снаряд. Этот конус я вытащил, а в кристалле заметил два сложенных письма, отдельно утопленные в нем. Мне не хотелось сразу разбивать кристалл, и я решил отнести его домой и изучить.

Придя домой, я внимательно осмотрел кристалл. Очевидно, это был цельный блок из чего-то похожего на стекло, в который письма были помещены в расплавленном состоянии, и поэтому их невозможно было достать, не разбив кристалл на куски. После некоторых колебаний я разбил его железным прутом, письма упали к моим ногам, и я обнаружил, что каждое из них адресовано мне, а напротив каждого написано слово Алериэль.

Я открыл первое. Оно содержало любопытную историю, которую я здесь привожу -рассказ о древнем лунном городе.

Письмо первое. Разрушенный город на Луне

Центральный конус горы Аристарх.

Когда мы приближались к вашему спутнику, Луне, мы выбрали местом посадки кратер Арзахель в Большой цепочке кратеров. Это была грандиозная и ужасная сцена запустения, мои спутники были поражены ее неподвижным величием. Была ночь, и звезды сияли как блестящие точки на черном небе, а Земля двигалась как величественный шар, освещая своим бледным земным светом ужасающие обрывы, скалы и вершины Арзахеля. Мы прождали здесь земной день, и вдруг великолепное солнце осветило одну из самых высоких вершин Птолемея, видневшуюся вдали, затем осветило вершину за вершиной дальше. Сильный холод той страшной арктической ночи сменился обжигающим теплом. Могучее солнце вскоре осветило жуткие ущелья и расщелины горы, и наступил день.

Мы огляделись вокруг и пошли от нашего эфиромобиля вниз по изрезанным склонам Арзахеля. Вдруг мое внимание привлекла каменная глыба идеально квадратной формы.

– Может ли это быть творением природы? – сказал я. – Похоже, что это промышленная работа.

Эзариэль осмотрел его и сказал:

– Возможно, как предполагают наши мудрецы, этот мертвый мир когда-то был обителью разумных бессмертных духов, заключенных в телесные тела. Неужели это всего лишь отживший, разрушенный, уничтоженный мир? Неужели эти огромные и потрясающие горные хребты – лишь памятники гигантских катастроф, которые когда-то уничтожили здесь жизнь?

Мы согласились поискать если не живых существ (ибо на лунной поверхности, похоже, не выжил бы ни один даже низший вид), то хотя бы останки разумных существ, которые когда-то могли здесь обитать. Мы обыскивали Арзахель около трех земных дней, но ничего не нашли. Было страшно ступать по миру, который, как считалось, никогда не знал жизни, но еще ужаснее пройти по миру, где жизнь была, но вымерла.

Не найдя больше ничего на Арзахеле, мы решили отправиться к кратеру Птолемей. Но тщетно – там тоже не было никаких признаков существования жизни. Тогда мы отправились дальше через Залив Зноя к большому кратеру Коперника.

Наконец, здесь, возле центрального конуса Коперника, я заметил массивную скалу, которая казалась сглаженной чем-то иным, нежели вулканом или землетрясением. Я приблизился к ней. Это было отверстие пещеры. Я вошел в нее и, заставив свет сиять вокруг себя, сопровождаемый моими спутниками, проник в ее глубины. Вдоль стены мы увидели по обе стороны причудливые и любопытные фигуры, явно высеченные, а не созданные природой, и странные иероглифы, высеченные в скале. Я не могу описать вам эти лунные пещеры и их скульптуры. Их, очевидно, не затронула великая катастрофа. Они были очень причудливыми и неземными, но, возможно, изображали сцены на лунной поверхности, когда там существовали моря и континенты, а живые существа обитали на Луне. В них проявлялся интеллект, но они уступали вашим лучшим и более цивилизованным произведениям на Земле. Если бы я мог сравнить их с чем-либо, что я видел на Земле, то это были бы погребенные города Юкатана или остатки перуанских.

Те американские руины также были напоминанием о потерянных народах, но эти принадлежали потерянной цивилизации – цивилизации, которая вымерла или была уничтожена в этом ныне мертвом мире.

Скопировав эти странные рисунки с помощью фотографии, мы вышли из пещеры на яркий солнечный свет. Затем, обходя вокруг пещеры, я подумал, что могу изучить террасы и циклопические камни, сложенные в стены древнего города этой лунной расы, которая исчезла навсегда.

– Так, – воскликнул я, – возможно, в грядущие века космические путешественники, гости с другой планеты, будут бродить по Земле, удивляться руинам Лондона или Парижа, остаткам человеческой цивилизации и строить догадки о том, каким существом мог быть человек, когда он жил на Земле, и каким миром могла быть Земля в те века, когда она была пригодна для поддержания жизни.

Они стояли там, эти массивные стены города Коперника, изрезанные и разорванные разрушительными природными силами, но показывающие, что когда-то даже в этом диком мире существовала разумная жизнь.

Осмотрев эти останки, мы направились к величественной горе Аристарх, сияющей в лучах солнца своими огромными белыми скалами. Мы обследовали и этот регион. В ущелье Аристарха, расположившись на выступе в скале, я обнаружил остатки другого города, в лучшем состоянии, чем первый; длинные стены из белого камня, хорошо построенные, но во многих местах разрушенные террасы, обломки разрушенных башен, улицы за улицами, смутно обозначенные в руинах, площади, циклопические сооружения, которые можно было смутно узнать. Среди расколотых камней попадались причудливо вырезанные куски кованого камня, которые могли быть украшениями лунариев.

– Здесь, даже здесь, – воскликнул я, – когда-то была жизнь. Сейчас это мертвый мир – пустынное царство смерти, но это всего лишь мир, в котором жизнь угасла. Кто были лунарии? Какова была их форма? Были ли они похожи на людей, или к какому виду и порядку творения они принадлежали?

Я не нашел ответа на эти вопросы. Тени лунной ночи внезапно сомкнулись. Белые вершины почернели, Земля засияла на фоне звездного неба, и сильный мороз сковал все вокруг. Началась лунная ночь. Прощайте!

Алериэль

Гора Аристарх на Луне.

Дорогой друг, я захотел упомянуть тебе об одном из зрелищ, которые я видел на Марсе, которое может заинтересовать тебя и быть полезным как подсказка того, чего мог бы добиться человек, если бы только он научился мудрости. Ваши арктические регионы бесполезны, оставлены на попечение белого медведя, кита и моржа. Власть человека не распространяется на них, даже на те области, которые находятся ближе всего к наиболее культурным землям Европы. Что касается ваших антарктических регионов, то на самом деле вы знаете о них меньше, чем об антарктических областях Марса, поскольку их вы можете видеть в свои самые мощные телескопы – вы можете, по крайней мере, различить очертания суши и моря. Но что касается антарктических областей Земли, то ни один человек не может сказать, являются ли они сушей или морем, является ли Антарктический континент выдумкой или фактом, хотя, вероятнее, все же первое. Когда я прибыл в горы Митчелл, расположенные в антарктической зоне Марса, я был поражен открывшейся там бескрайней картиной ледяного запустения – очень похожей на горные районы Гренландии, только море вокруг было зеленым, а не голубым. Пройдя несколько сотен миль по их заснеженным вершинам и утесам, а также по великолепным диким арктическим пейзажам (мало чем отличающимся от арктических пейзажей Земли), я внезапно был поражен видом полосы из богатой красной растительности протяженностью в несколько миль посреди вечных снегов. Я с любопытством приблизился к этому оазису в замерзшей пустыне. Приближаясь, я почувствовал, что воздух внезапно стал менее ледяным, или, скорее, ледяные порывы были смягчены более теплыми воздушными потоками, и эти потоки поднимались из того, что казалось огромным кратером вулкана (очень похожим на вулканы Земли или потухшие кольцевые горы Луны, и, на меньшего масштаба, как наши кольцевые горы). "Несомненно, – подумал я, – здесь действует вулкан". По-прежнему я не заметил ни извержения, ни гейзеров, ни потока лавы.

Наступила ночь. Марсианский спутник Фобос был смутно виден у горизонта. Все остальное было темным и спокойным, за исключением звезд над головой. Из отверстия в горе, в самом центре теплого оазиса, лился свет, но не красноватый свет расплавленной лавы, не сернистое мерцающее пламя, а спокойный белый электрический свет. Казалось, он поднимается из-под земли. Я приблизился и затем увидел, что он исходит из огромной пропасти, которая, однако, шла не перпендикулярно в глубину, а, казалось, наклонялась вниз под углом. Подойдя ближе, я заметил несколько сотен марсиан, которые возились у отверстия.

Проникнуть в пропасть незамеченным было трудно, но поскольку я заметил, что электрический свет хорошо освещает только нижнюю часть склона, то есть ту, что находится у земли, и что нависающие скалы находятся на большой высоте в сравнительной темноте, я решил предпринять попытку.

Я полетел в тени прямо в туннель. Затем я почувствовал, что воздух стал теплее, и по мере того, как я летел дальше, все ниже и ниже, он становился все теплее и теплее. Я пролетел вперед таким образом несколько миль, туннель явно погружался все глубже и глубже, со все большим наклоном. Света стало меньше, и электрические лампы становились все дальше и дальше друг от друга. Однако при их свете я заметил машины марсиан, спешивших вперед в туннель и спускавшихся по нему все глубже и глубже в недра планеты. Это было похоже на огромную штольню колоссальной шахты.

Так я и думал некоторое время, пока, пройдя около десяти миль по огромному туннелю и спустившись на три или четыре мили в глубь планеты, ниже уровня Северного Ледовитого моря, я не оказался в гигантской пещере высотой около мили, границы которой я не мог видеть ни с одной стороны. Передо мной было огромное озеро явно полукипящей воды, через которое протекал поток горящей лавы, или, скорее, той жидкой породы, которая на Марсе представляет собой земную лаву.

Через это озеро проходила огромная дамба, по которой марсианские машины проносились дальше. Я летел над озером, и тут и там на его темных дымящихся водах стояли электрические корабли марсиан, а в некоторых местах были установлены маяки, которые сиянием своих электрических огней придавали спокойствие сцене, которая иначе могла бы быть жуткой. Я следовал вдоль линии моста и наконец вышел на берег, где находился хорошо освещенный город.

Здесь было множество фабрик, огромных машин, плавильных заводов, огромных печей, получающих тепло от больших потоков лавы, выходящих из глубин планеты. Воздух, вместо того чтобы быть холодным, как на поверхности, был нагрет. Работа шла полным ходом, и можно было видеть мириады марсиан, следящих за работой машин подземного индустриального города. Это была удивительная картина бурной деятельности.

Глядя на нее, я подумал:

"Не представляет ли мне эта более развитая планета то, что в будущие века можно будет увидеть в арктических регионах Земли? Эти области сейчас холодны, скованы и заморожены сильным вечным холодом. Они бесполезны для человечества. Однако, если поверхность замерзла, то из этого не следует, что и глубины тоже. Да и сама Гекла учит, что под замерзшей Исландией находится область вечных огней, пылающих жаром, таким, что можно было бы выплавить все металлы Бирмингема.

На Земле человек оставляет эти арктические регионы пустыми и бесплодными, потому что он ограничивается холодной замерзшей поверхностью, но марсиане мудрее – их арктические регионы на самом деле еще холоднее, чем земные, но они могут получать тепло под поверхностью. На несколько миль ниже Сибири или Лабрадора находятся регионы, более жаркие, чем может вынести человек. Я встречал шахтеров на Земле, которые в широтах севернее 50° земной широты рассказывали мне, что в самые холодные зимы, когда поверхность Земли замерзает и покрывается белыми снегами, им было так жарко, что из-за жары им приходилось работать без одежды, почти голыми. Почему бы не использовать это подземное тепло? Под Манчестером или Глазго, или в гораздо более холодных регионах, есть подземные огни, более мощные, чем все угли Ланкашира или Стаффордшира. Интенсивное тепло можно найти в миле или двух под поверхностью земли. Почему это тепло должно оставаться незадействованным? Как нелепо со стороны человека сетовать на химерическую проблему, что угольные пласты могут быть исчерпаны человеческой промышленностью, когда одно только тепло Земли дает больше тепла, чем может произвести сжигание всех угольных пластов мира, точно так же, как сила приливов и отливов земных океанов, ныне совершенно растраченная даже в самой Англии, могла бы произвести в тысячу раз большую силу (способную быть преобразованной в электричество), чем могут произвести все паровые двигатели Земли – могучую, почти неизмеримую силу!"

В тех краях, недалеко от гор Митчелл в холмистой местности Земли Кассини, я видел еще одну не менее причудливую сцену, которую можно рассматривать как естественный результат огромной власти над природой (чтобы переделать ее по своему желанию), которой обладают марсиане, и которой со временем может достичь человек, когда механические искусства будут развиты дальше, чем сейчас, если инстинкт строительства курганов когда-нибудь возродится на Земле. Приближаясь к Земле Кассини по зеленым волнам моря Цоллнера, я заметил в более благоприятных районах марсианской южной умеренной зоны колоссальные статуи гигантских марсиан высотой в несколько сотен футов. Эти огромные статуи показались мне очень необычными. Я приблизился к ним и увидел, что это естественные холмы, вырезанные в форме гигантских размеров, во много раз превышающих огромного Колосса Родосского или статую Свободы в Нью-Йорке. В одном случае гигантская склонившаяся фигура была настолько огромной, что ее голова была увенчана короной, на границе которой был возведен небольшой город. Другой холм был вырезан в форме одного из марсианских деревьев, и на каждом листе стоял дом, похожий на цветок или бутон. На другом холме две выступающие вершины были сделаны в виде двух рук, и в каждой руке был построен дом.

"Вот, – подумал я, – нечто похожее на то, что могло бы происходить на Земле даже сейчас, если бы нынешние цивилизованные жители разделяли желание лепить холмы в форме природных объектов, которое когда-то существовало у строителей курганов в Висконсине и Огайо. Если бы эти строители курганов, вместо того чтобы быть истребленными высшими расами, оставили потомков, способных воплотить их идеи и использовать паровой двигатель, динамит и различные силы цивилизации, какой удивительной страной чудес стали бы западные штаты Америки! Почти такой же удивительной, как Земля Кассини на Марсе. Но европеец строит для себя, в то время как древний американец пытался приспособить для своих нужд природные объекты, европеец завоевал, а американский идеал так и не получил шанса быть осуществленным на земле.

Я видел много замечательных инженерных сооружений на Марсе, огромные каналы и дамбы, берега с закругленными мысами (снесенных взрывчаткой), такие, которые, как мне кажется, земные астрономы, если они еще не видели их, должны обязательно наблюдать в ближайшее время.

Алериэль

Я читал и перечитывал свои странные письма. Получу ли я когда-нибудь еще весточку от моего неземного гостя? Как он мог снова послать мне сообщение, находясь за тридцать миллионов миль от меня на планете Венера, или же его силы простирались так далеко, чтобы передать на этот маленький клочок земли контейнер, подобный тому, который он, несомненно, мог послать с горы Аристарх на Луне?

Меня очень интересовал этот вопрос, и я часто думал о моем странном посетителе и его еще более странных письмах из мест, где никогда не ступала нога человека. Я часто ходил на болото и смотрел на необычную почтовую станцию, на изрезанную скалу и на обломки, образовавшиеся вокруг нее в результате взрыва. Я внимательно осматривал окрестности. Я осмотрел скалы, дерновые болота и кирхи вокруг, но тщетно. Не было видно никаких признаков изменений, ни следов сильного взрыва, ни запуска контейнеров с гигантской силой, как это было в прошлом памятном случае.

Проходили месяцы, а ничего не было видно. В конце концов я отказался от посещения болот. Бесполезно искать то, чего не существует, и я потерял всякую надежду услышать что-то новое из другого мира.

Наконец-то новости

Я уже и не надеялся получить весточку от моего неземного друга, хотя воспоминания о нем часто преследовали меня и, более того, будут преследовать до самой смерти.

В нашем тихом болотном приходе все шло своим чередом. Большой мир не беспокоил нас, и, если не считать новостей в ежедневной плимутской газете, я почти ничего о нем не слышал.

Внезапно в моем маленьком домашнем кругу произошла странная перемена, и перед моими ошарашенными глазами открылись новые просторы космоса, удаленного на десятки миллионов миль. Это произошло самым неожиданным образом и, по-видимому, гораздо более обыденно, чем раньше.

Однажды утром слуга принес мне письмо с почтовой маркой "Перт, Западная Австралия".

Письмо не было предоплачено, поэтому мне пришлось оплатить почтовые расходы, но странный почерк, изящная имитация печатных латинских букв (как у человека, который не умеет писать, а имитирует печатные буквы, но рука слишком утонченная и умелая, чтобы принять ее за необразованную), была слишком поразительной, чтобы ошибиться. Очевидно, это был почерк Алериэль.

Я отнес конверт в свой кабинет и дрожащими руками сломал печать. Внутри, вместо ожидаемого письма, оказался исписанный иероглифами лист. Они были весьма загадочными и притягательными для того, кто мало знаком с небесным алфавитом, как я. Я смотрел и пытался расшифровать их. Они были изысканно нарисованы на тонком листе ткани, какого я еще никогда не видел.

Давайте посмотрим, сможем ли мы их разобрать.

Первый – здесь есть необычный сложный символ. Я смотрю на него снова и снова, но ничего земного, похожего на него, нет, и я вынужден отказаться от его расшифровки. Очевидно, что это комбинация символов, возможно, это имя, возможно, имя отправителя.

Затем рядом – маленькая карта Австралии, очень хорошая карта, и на ней, недалеко от Перта, в Западной Австралии, красная отметка. Я смотрю на нее – возможно, там находится место, откуда писал автор письма.

Затем есть небольшая карта Корнуолла, аккуратно выполненная, и маленький красный крестик рядом с моим районом. Это, должно быть, означает место, где я живу.

А между этими двумя картами проходит глубокая, толстая красная линия с набалдашником на конце в сторону карты Корнуолла. Что это может означать? Может быть приезд из Австралии в Англию? Действительно ли он едет?

Но есть еще кое-что – страница, нарисованная в общих чертах, с мелкими иероглифами, грубо начертанными на ней. Что это может быть? Только ли символ письма, то есть табличка с иероглифами?

Я читал и перечитывал, как мог, эти символы. Я подносил их к свету, терпел, чтобы дневной свет проходил сквозь них, рассматривал их даже с помощью моего ботанического микроскопа. Исследование было интересным, особенно последний тест. Ткань была изысканно нежной. Возможно, это кожица какого-нибудь растения, если можно так назвать растительность нашего мира-сестры. Но больше ничего нельзя было выяснить о том, что я хотел знать о своем странном друге.

Наконец мне пришла в голову мысль изучить конверт. Я осторожно вскрыл его, и там, в углу, обнаружил свернутый в очень маленькую трубочку, такую, что можно было бы вложить в раковину филберта, тонкий сверток из какой-то бумаги, похожей на папиросную. Я открыл его с большой осторожностью, не сумев, однако, избежать двух или трех прорех в нежном, хрупком листе. Наконец я развернул его. Он был исписан почерком, похожим на почерк Алериэль, но не очень хорошо, как будто каждая буква имитировалась невразумительно. Однако, несмотря на это и на помарки, я смог разобрать следующее странное повествование, явное продолжение писем, которые я получил с горы Аристарх от нашего спутника.

Наше путешествие к любимому дому на Венере было долгим и тоскливым. Как и прежде, часть пути мы проделали на одной из великих метеоритных систем, а затем стартовали в космос (космос, который сейчас более освещен, чем прежде, непрекращающимся сиянием Короля Дня, могучего Солнца, гораздо более яркого в эфире, чем кажется даже в полдень в земных тропиках).

Он сиял там, в области вечного дня, пылая в безоблачном и чистом эфире в бесконечное пространство своими жгучими лучами ярчайшего света. Мы подходили все ближе и ближе, все ярче и ярче сиял Царь Дня.

В конце концов блестящая сфера нашего прекрасного мира стала больше самого солнца. Затем она раскинулась в пространстве как огромный и великолепный шар. Моря и континенты открылись в мягких или блестящих оттенках голубого и серебряного, плоскогорья с ослепительной яркостью отражали интенсивный солнечный свет.*

(* интенсивный блеск некоторых пятен на поверхности Венеры – одна из проблем планетарной астрономии, вызваны ли они огромными поверхностями кристаллов или металлов?)

Мы подходили все ближе и ближе. Вскоре в поле зрения появились горные пики с зубчатыми гребнями, кольцевые горы испещряли поверхность почти как лунные горы, только облака и туман придавали сцене некий земной облик.

Вниз, вниз летели мы к альпийским районам Антарктического континента, вниз к дому.

Мы спустились в великую кольцевую цепь Симерийских гор, в центре которой находится прекрасное озеро, в котором, на горе, возвышающейся над его светлой поверхностью, расположен город Симерия. Наше приближение было замечено сразу же. Покрытые серебром башни и шпили Симерии сверкали в лучах солнца, а когда мы приблизились, засияли всеми оттенками знамен, приветствуя наше возвращение. Затем над спокойным озером раздался звук взрывов – не используемых нами, как на Марсе (в нынешнем просвещенном состоянии этого великого мира), для уничтожения жизни (как на Земле), а просто для инженерных работ, для сигналов и ликования. Так взрывы гремели с серебряных башен и эхом разносились над озером до великой стены могучих гор, высотой пятнадцать-двадцать миль, которые образовывали круг Симерии.

В конце концов мы приблизились к одному из храмовых шпилей и на его вершине пришвартовали наш эфиромобиль. Затем мы спустились в большой сад Симерии, где уже собрались вожди города, чтобы приветствовать нас.

Мы спустились вниз и снова коснулись поверхности нашего любимого мира. Симерийцы встретили нас песнями приветствия. Громкая песня триумфа вырвалась из тысячи уст. Нас провели в главный храм города, где мы вознесли благодарственные молитвы Богу, сохранившему нас во время нашего долгого путешествия.

Затем нас сердечно и любезно приветствовали наши друзья, а вожди города советовались, что следует сделать в честь нашего прибытия.

Было решено, что мы должны публично рассказать о наших приключениях на общем собрании не только симерийцев, но и представителей соседних народов, которые пожелали присутствовать и заинтересовались темой наших миров-побратимов. Местом проведения собрания было выбрано ущелье Симерийских гор, где обычно проходят собрания этого народа. Нам был дан день для отдыха и подготовки, а также для того, чтобы те, кто прибыл издалека, могли послушать нас. Электрическая вспышка уже оповестила все наши земли о нашем прибытии, и воздушные машины доставили тысячи людей из отдаленных мест, чтобы приветствовать нас дома и услышать новости, которые мы должны были принести из далеких космических миров.

Позвольте мне объяснить цель этих мест собраний, которые в нашем мире каждый народ имеет свой собственный. Идея представительного правления – это переходная форма правления, подходящая для нынешнего состояния Земли, но не самая естественная, а потому и не самая совершенная. Древний идеал античной Европы, греческих городов, где демос собирался на агоре, или более диких народов, где по важным поводам собиралось все племя, гораздо вернее, хотя и не подходит для такого переходного состояния, как ваше. Ни один человек не может справедливо представлять другого. Меньшинства не представлены на земле. Идеалом совершенной свободы является античный мир демократической Греции, где каждый гражданин представляет самого себя или, по крайней мере, свою семью. Но со временем, конечно, на Земле это стало неосуществимым. Собрания становились слишком большими, при несовершенстве средств передвижения приходилось совершать длительное путешествия. Поэтому представительство стало желательным, и собрания граждан делегировали свои полномочия избранным представителям, и олигархии заняли место народного правительства, или народное правительство приняло форму олигархии. Но это ни в коем случае не является необходимым в высокоцивилизованных сообществах. Там, где страсти находятся под контролем, ссоры маловероятны, или они будут разумно подавлены. Когда разумные существа обретают контроль над природными силами, передвижение становится легким и быстрым. Микрофон и телефон передают звук. Таким образом, необходимость в представительстве действительно отпадает. Мелкие дела могут быть переданы комитетам специалистов, но по важным вопросам каждый гражданин может лично отдать свой голос. Это наш способ управления, более простой и естественный, и, следовательно, более верный, чем представительство, но он подходит только для небольших или высококультурных обществ.

Итак, мы отправились (сопровождаемые с триумфом принцами нации) к месту собрания симерийцев. Это был великолепный кольцевой круг, вписанный в ущелье Симерийских гор. Здесь собралось около четырех миллионов наших соотечественников, расположившихся вдоль склонов или на каменных террасах (усовершенствованных искусством строителей) амфитеатра гор. Сцена была впечатляющей, с развевающимися знаменами и символами и миллионами ярко одетых слушателей. Мы стояли с вождями Симерии на скалистой вершине в центре, откуда телефоны и микрофоны передавали все, что мы хотели сказать, в самые отдаленные пределы огромного амфитеатра.

В конце концов принц Симерии подал знак собравшимся соблюдать тишину. Затем он сказал следующее:

"Симерийцы и друзья, – наши товарищи вернулись из своего долгого путешествия по планетарному пространству. Они видели другие миры и пришли, чтобы открыть нам чудеса деяний великого Творца. Кто же не захочет услышать их рассказ о том, что они видели и где побывали? Давайте попросим их рассказать свою историю. Сначала о том, что они видели на Земле, потом о Марсе, потом о Юпитере, потом о Сатурне".

Толпа громко зааплодировала, а затем затихла.

Алериэль

После получения этого странного письма прошла неделя. В субботу вечером я сидел в своем кабинете и писал. Моим кабинетом, надо признаться, был чердак, под фронтоном, который я выбрал за его тишину. Когда я писал, меня вдруг испугал стук в окно. Я встал и выглянул на освещенный звездами пейзаж. Ничего не было видно. "Наверное, показалось", – подумал я, сел и снова начал писать. Как только я снова уселся за работу, стук стал еще отчетливее, чем прежде. Я снова встал и выглянул наружу. Ничего не было видно, лишь только мне показалось, что я увидел что-то темное, парящее в воздухе возле дома, над деревьями аллеи. Меня осенила мысль – "Неужели прибыл таинственный посланник? Правильно ли я прочитал иероглиф?"

Я решил, что делать в случае, если мой таинственный гость действительно окажется рядом. Я открыл окно и стал ждать. Вдруг в комнату вошла фигура, облаченная в темное парящее одеяние. Я увидел перед собой разум, подобный Алериэлю, – существо из другого мира, неземное, но не сверхъестественное.

Я был глубоко тронут. На мгновение я не знал, что сказать. Он стоял и смотрел на меня, а затем взмахнул рукой, что, по моему предположению, было приветствием. Затем он достал из своей мантии свиток с иероглифом имени Алериэль. Это была его верительная грамота из другого мира. Я посмотрел на него и сказал:

– Добро пожаловать в наш мир! Ты тот посланник, от которого я получил письмо?

Мягкий, приятный, музыкальный голос, звучащий как будто издалека, ответил по-английски:

– Я.

– Тогда добро пожаловать на Землю! Добро пожаловать ради нашего друга и ради тебя самого!

Он достал из своей мантии пакет. В нем я нашел два письма, которые привожу здесь.

Я не буду рассказывать о наших выступлениях – вы и так знаете краткое содержание наших путешествий. На описание каждого мира, который мы посетили, мы отводили по одному дню. Первый день мы отдали Земле, как ближайшему к нам миру, когда мои товарищи рассказывали свои впечатления о Земле и о человечестве, насколько они могли судить в ходе своего поспешного визита. Затем, на второй день, мы говорили о красной планете Марс. Я подробно описал свое путешествие по его многоводным морям на электрическом корабле, а они – свои путешествия вокруг его румяного шара, странные города и диковинные зрелища великолепного величия, которые они видели, и, наконец, мы говорили о луне Фобос, где мы немного отдохнули. На третий день мы говорили о Юпитере, этом гигантском мире, и о его многочисленных чудесах. В четвертый, последний день, мы говорили о Сатурне, его кольцах и спутниках, и о многих чудесах, которые мы видели в этом далеком мире с кольцом.

Когда великий конгресс завершился, мы отправились в Звездный город, где в течение многих дней проводили обширнейшие консультации с учеными, которые желали знать все, что мы видели в других мирах нашей солнечной системы. Затем мы отправились в другие города и выступали перед различными собраниями, рассказывая им о том, что мы узнали о чудесном творении Бога в тех далеких мирах, которые Он создал, а мы посетили. Это вызывало удивление и восхищение. Вещи, которые мы привезли с собой с далеких планет, рассматривались и обсуждались. Все мы пришли к выводу, что во всей Солнечной системе существует целостное единство замысла и в то же время бесконечное разнообразие проявлений мудрости и силы Божественного Творца Вселенной.

Поскольку теперь мы обнаружили, что у нас есть возможность путешествовать по космическим просторам от мира к миру, и что наука настолько продвинула наш контроль над природой, что миллионы миль эфира не являются непреодолимым препятствием для нашего перехода от мира к миру, жажда знаний, естественно, росла по мере того, как мы пробовали свежие чудеса, открытые нашей расе творениями Всевышнего. В Звездном городе состоялся совет величайших астрономов и инженеров (или "покорителей природы", как мы их называем) нашего мира, и был поставлен вопрос, в каком направлении следует предпринять новую экспедицию в космос. Ответ был прост, ибо очевиден был только один ответ, и Акасион, принц Звездного города, кратко сказал нам так:

– Пока мы вышли лишь слегка наружу. Царства Урана и Нептуна так далеки, что вызывает сомнения – можно ли безопасно использовать наши силы для достижения столь отдаленных планет, по крайней мере, пока мы не проведем более глубокие эксперименты. Но во внутреннем царстве Солнечной системы мы еще ничего не сделали. Область величайших чудес находится совсем рядом, не так далеко, как Марс и астероиды. Туда мы и отправим наши следующие исследования – к нашему родственному миру, Меркурию, и к могучему королю дня – славному Солнцу.

На это Арнорион, великий "покоритель природы", ответил:

– Правда в том, что путешествие вовнутрь – более благородная награда, чем путешествие наружу, но и трудностей больше. Отправляясь наружу от Солнца, мы попадали только в царства тьмы и холода, и действительно, в мирах, куда мы отправлялись, мы обнаружили, что холод смягчался теплом их внутренних огней, но, отправляясь внутрь к Солнцу, мы попадаем в область огромного и ужасного жара, и света, несказанно интенсивного. Потребуются новые меры предосторожности. Потребуется также большая сила, чтобы противостоять могучему притяжению Солнца, которое более чем в миллион раз больше нашего мира.

Оба вопроса были рассмотрены. Мы согласились, что путешествие к Солнцу очень желательно, но оно полно трудностей, таких, которые потребуют новых открытий и новых изобретений. И все же "покорители природы" решили, что они проведут эксперименты, чтобы выяснить, смогут ли они увеличить антигравитационную силу настолько, чтобы противостоять силе Солнца, а также найти средства для борьбы с его интенсивным и мощным теплом.

Эти эксперименты заняли некоторое время. Тем временем мы побывали еще во многих городах нашей планеты, рассказали о наших путешествиях и показали странные вещи, привезенные нами с Сатурна, Юпитера, Марса, Земли и с вашего спутника – Луны.

В конце концов нам рассказали, что "покоритель природы" Экзалорион открыл вещество, способное защищать от сильного жара. Он сам, завернувшись в это вещество, вошел в печь, нагретую до высочайшей степени; и даже платина, нагреваемая электричеством, была обернута вокруг него, и никакого эффекта не было замечено. Вещество было таким же абсолютным изолятором тепла, как толстый лист железа – света.

Окрастион, еще один "покоритель природы", нашел способ значительно усилить антигравитационную силу, от которой зависят наши воздушные машины.

Получив эту новость, я снова отправился в Звездный город и встретил там своего друга Эзариэля. Вместе с самыми выдающимися "покорителями природы" нашего мира мы приступили к строительству новой машины, намного превосходящей прежнюю по размерам и мощности. Мы покрыли ее внутри и снаружи новым изолятором тепла, мы установили в ней могучую антигравитационную машину, которая перевернула силу тяготения и отталкивала то, что в другом случае было бы силой притяжения.

Она имела форму челнока с двумя острыми концами, заключенного в недавно открытую непроводящую среду. На вершине располагался направляющий магнит огромной мощности, а антигравитационная машина покоилась в корпусе машины. Внутри находилась небольшая стальная кабина, наполненная всеми необходимыми приборами, в которой мы, пятеро путешественников, совершали свой путь. Она освещалась двумя окнами овальной формы с кристаллами различной плотности, толщина которых после закрепления пропускала внутрь только самый интенсивный свет. Мы были готовы к самой сильной жаре или самому лютому холоду, к темноте или самому яркому свету.

Алериэль

Гора Каран на Меркурии.

В конце концов мы снова вышли в космос в мощном теплозащитном аппарате, который мы построили, но теперь не в область тьмы, а к царю дня и в царство вечного света, которое окружает могучее Солнце. Наш первый этап, как мы и планировали, был связан с нашей планетой, ярким миром Меркурия. Туда мы устремились с огромной скоростью, как только освободились от гравитационной силы Венеры. Мы летели и летели. Меркурий показался сначала ярким шаром вблизи Солнца, затем, по мере вращения по своей орбите в направлении точки, к которой мы направлялись, – луной, все более увеличивающейся в пространстве и одновременно сужающей свой светящийся диск. Но он не был безвоздушной луной, как ваша. Он был очень ярким, и вокруг него были двойные кольца его двойной атмосферы*.

(* во время транзита Меркурия в 1878 году наблюдались два кольца, окружавшие планету: внешнее – фиолетовое, а внутреннее – очень яркое вокруг темной сферы. Спектроскоп заставляет нас думать, что вокруг Меркурия существует водянистая оболочка, но этот вопрос неясен.)

– Все внутренние миры, – сказал Эзариэль, – похоже, имеют две оболочки на своей поверхности. На Земле и Марсе есть внешняя атмосфера из воздуха, покрывающая всю поверхность, и внутренняя, частичная, из воды, заполняющая океан. Наш мир имеет свою атмосферу и свои океаны. На Луне мы видели мир, поверхность которого была обнажена для космоса. Здесь же мы имеем мир с двойной оболочкой из внешней фиолетовой атмосферы и внутренней яркой.

Тем временем мы продвигались к этому земному шару, на волнистом полумесяце которого сияло Солнце. В освещенной части были видны огромные горы, почти такие же огромные, как наши, высотой в десять и более миль, расположенные кольцами, как горы Луны. В темной части целые провинции, размером с несколько английских графств, были освещены электрическими огнями огромных городов меркурианцев.

Приблизившись к полуосвещенному шару, мы вошли (примерно в 500 милях от его поверхности) в его внешнюю фиолетовую атмосферу. Вскоре мы увидели, что населена не только поверхность планеты, но и сама обширная внешняя атмосфера, и что меркурианцы не ограничиваются поверхностью своего маленького мира, который не намного больше вашей Луны, но обитают в атмосферной оболочке вокруг него и просто кишат в огромном внешнем пространстве, так что, хотя твердая планета кажется такой маленькой, настоящая планета не ограничивается ею, но включает в себя атмосферу, где мы увидели машины меркурианцев, парящих в пространстве, как мошки летним вечером.

– Конечно, – сказал мне Эзариэль, – эта маленькая планета обладает небольшой силой тяготения, и поэтому меркурианцы могут без особых усилий парить в космосе, насколько простирается их атмосфера, даже если они не в состоянии выйти в области пространства вокруг своей планеты.

Мы летели, летели, увлекаемые гравитацией планеты, которая, хотя и была относительно слабой, теперь, когда антигравитационная сила была устранена, была достаточно мощной. Мы пронеслись мимо множества плавающих в космосе островков меркурианцев (ибо они, похоже, в значительной степени живут в своей атмосфере далеко от планеты) и попали в нижнюю атмосферу их мира. Мы увидели высокий горный хребет, и здесь, на вершине, мы отдохнули, и отсюда я пишу вам это письмо. Наконец-то я увидел и отдохнул на поверхности каждой из планет нашей Солнечной системы, включая просторы далекого Урана. Моя цель достигнута.

Алериэль

Регионы короны Солнца.

Наше пребывание на Меркурии было очень коротким. Меркурианцы были разумом, явно превосходящим нас в управлении силами природы. Вскоре мы покинули их удивительный и прекрасный маленький мир. Эразиэль очень не хотел оставаться на Меркурии, и они с Алнорионом решительно высказались за то, чтобы мы осуществили наш главный проект и отправились в царство немыслимых чудес – то есть в славные края Солнца. Я не мог возражать против этого мнения. Цель нашего путешествия заключалась главным образом в созерцании чудес Солнца. Поэтому, сфотографировав то, что мы могли видеть на Меркурии, и собрав несколько интересных вещиц, которые я, возможно, опишу в одном из будущих писем, мы решили ослабить антигравитационные силы и направиться к центральному светилу нашей системы.

Все дальше и дальше мы летели от гор Меркурия к великому королю Солнечной системы, могучему Солнцу. Все ярче и ярче разгоралась картина. Меркурий медленно исчезал во тьме, его высокие цепи кольцевых гор, чьи блестящие вершины освещались солнечными лучами и отражали их, его двойные атмосферы – оболочки вокруг его шара из белого и фиолетового цветов – исчезали вдали, они казались все меньше и меньше, пока в конце концов он не превратился в большую сверкающую сферу во внешней тьме. Но мы все дальше и дальше уходили в царство вечного света.

Наша скорость под мощным притяжением Солнца, как только мы оторвались от Меркурия, составляла около ста миль в секунду, но даже это было едва ощутимо в течение долгого времени, так как ничто не препятствовало нашему движению вперед к огромной солнечной сфере сквозь эфир, пока (когда мы уже удалились от Меркурия примерно на миллион миль, и он казался в пространстве размером с вашу Луну) внезапно наша машина не встретилась с потрясающей бомбардировкой метеоров, принадлежащих системе, в которую мы влетели под прямым углом во время ее вращения вокруг Солнца. Если бы машина была сделана из любого земного материала, она бы разлетелась на атомы, но так как её сделали мы, метеоры просто громыхали по ее бокам, разбивая свои выступающие части, которые давали искры от внезапного трения, или же скользили по ее гладкой поверхности.

Мы мчались все дальше и дальше. По мере нашего продвижения метеоры, похожие на облака в космосе или, когда мы приближались, на рои мошек, сверкающих в солнечном свете, становились все более многочисленными и, как бы, уменьшали ощущение пустоты в окружающей нас безбрежности.

Солнечное сияние становилось все ярче и ярче по мере того, как мы продвигались вперед. За нами в космической тьме оставались далекие планеты, каждая из которых выглядела в своем истинном свете, кроме Марса, который в это время был потерян из виду в своем вращении среди солнечных лучей. Оглянувшись назад, мы почувствовали, что находимся недалеко от центра Солнечной системы, и каждый мир – Меркурий, Венера, Земля, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун – предстал в своем истинном положении в черной космической тьме. Мы с интересом смотрели на них в наши телескопы, заслоненные от солнечного сияния, а также на далекие, сверкающие точки звезд. Но наблюдать становилось все труднее и труднее, потому что мы вступали в область Вечного Дня, свет был настолько интенсивным, что вскоре нам пришлось затемнить переднее стекло нашей машины толстым затемняющим кристаллом, который препятствовал прохождению яркого света.

Мы мчались дальше – становилось все ярче и ярче, все жарче и жарче, пока не были вынуждены использовать недавно открытый изолятор тепла, который был придуман, чтобы сдержать яростный огонь могучего Солнца.

Его шар вырос в небесах – огромное поле света. Но это не была спокойная сфера, как планеты. Колоссальные силы, действующие на его поверхности, уже проявлялись в своих аспектах. Огромные изменения внезапно появлялись и затем исчезали в кипящих массах света и горящих металлических паров. Шар не был инертной сферой материи, но почти (если уподобить бесконечно малое бесконечно великому) как живое тело в полной активности бодрствующей жизни. Казалось, что на его огромной поверхности действуют все силы природы. Свет, тепло ужасающей интенсивности, мощнейшее электричество, невообразимо быстрая и мощная динамическая сила – все это действовало в огромных масштабах. Пятна, такие же большие, как столь восхваляемая Российская империя или кругосветные колонии Британии, внезапно открывались в солнечные глубины, как огромные пропасти глубиной в миллионы миль, а затем закрывались, иногда мостами, иногда полуостровами света, которые, быстро расширяясь, стирали их, и они навсегда терялись в этом бурлящем пламени.

Вдоль его диска то и дело появлялись гигантские "розовые облака" в тысячах гротескных или прекрасных форм, похожие на огромные фонтаны яркого огня. Они чем-то напоминали извержения лавы вулканов, только увеличенные в десять тысяч раз – арки света, по форме иногда похожие на аркады готических соборов, иногда на сталактиты пещер, но все из пылающего пара, сильно нагретого и ярко освещенного. Никакие слова земного языка не могут передать эту потрясающую сцену.

Позади и вокруг огромного пылающего шара, покрывавшего сейчас небеса авророй света, находилась великолепная Корона. Она поднималась на миллионы и десятки миллионов миль в космос, одно из самых славных и прекрасных творений великого Творца.

Мы по-прежнему летели вперед к пылающему шару, но чем ближе мы подлетали, тем больше кружащих линий метеоров встречалось нам, как рои мошек (только каждый метеор был сам по себе крошечным миром). Системы за системами мы проходили – над, под, по обе стороны. Каждый метеор сиял в солнечном свете с той стороны, которая была повернута к Солнцу.

Перед нами открылось огромное пятно, в которое могла бы провалиться вся Земля. Мы направили свой курс к нему, надеясь, что таким образом сможем подойти ближе, чем через фотосферу. Уже были разорваны облака раскаленных металлов, которые, казалось бы, дают на Земле белый свет. Красные, зеленые, синие, желтые, как великолепный фейерверк, они появились, как красивейшие фейерверки, которые когда-либо знала Земля, но и они никогда не смогли бы, даже все вместе взятые, приблизиться к ним. Словно километры сапфиров, рубинов, изумрудов, эти великолепные облака металлического тумана пылали во всех направлениях.

– Может ли быть, – сказал Эразиэль, – что эта огромная сфера, в которой так потрясающе действуют все силы природы, лишена жизни… всего лишь мертвая масса материи, движимая силой? Неужели она предназначена только для того, чтобы согревать населенные планеты и обеспечивать существование жизни, но сама по себе лишена жизни – просто игра низших сил в их самом грандиозном проявлении? До сих пор мы находили жизнь в меньших сферах, и кажется, будто поддержание жизни было их главной задачей – на Земле, в нашем мире, на Меркурии, на Марсе, на больших планетах. Однако все они, вместе взятые, являются лишь провинцией Солнца. Неужели эта огромная сфера – сплошная смерть и запустение, обитель низших сил на протяжении бесконечных веков, играющих на мертвой материи?

– Я не могу сказать, – ответил я. – Как смогло бы любое живое существо, какое мы знаем, просуществовать хотя бы мгновение в этом огромном огненном мире? Все части тела сгорели бы.

– Нет, – сказал Алнорион, – это верно для тел, подобных тем, что мы знаем, но не могут ли духи, даже здесь, интеллекты высшего порядка, быть заключены в бесплотные тела, которые мы не можем понять, и наслаждаться развитием низших сил по своей воле – электричеством, светом, теплом, магнетизмом, динамической силой?

– Но, – умолял я, – они расплавились бы в этой жаре. Даже металлы находятся в газообразном состоянии. Все, кажется, погибает под воздействием сильного жара. Если бы не окружающие нас изоляторы, которые так удивительно невосприимчивы к жаре, мы бы сами превратились в пар.

Мы некоторое время обсуждали этот вопрос, глядя на великолепное зрелище огненных облаков фотосферы. Наши рассуждения получили неожиданное завершение. Внезапно, пока мы разговаривали, к нам подлетело огромное облако металлического пара. На его поверхности полыхали электрические вспышки. Оно стремительно приближалось к нашей машине, окутанной интенсивным светом. На его поверхности вдруг вспыхнули огненными буквами слова, написанные символами небесного алфавита:

"Возвращайтесь, дети мира, назад!"

"Назад, дети мира Венеры, назад к своим домам. Вам не позволено приближаться к царствам света".

Через мгновение мы почувствовали, как сила тяготения изменилась на противоположную, машина развернулась на своем пути и с немыслимой скоростью понеслась назад в бесконечное пространство.

Могущественный разум, более могущественный, чем мы сами, как могучее Солнце было более могущественным, чем наш прекрасный мир, пожелал, чтобы мы вернулись назад. Мы подчинились. Мы видели достаточно, и, казалось, Божественная воля заключалась в том, чтобы мы больше ничего не увидели.

Алериэль

От нашего путешествующего корреспондента

Мы устремились от могучего Солнца назад в космос. Металлические туманы меди, железа, кальция, магния, бария, кобальта, никеля, натрия, марганца, которые вспыхивали всеми оттенками призматических цветов, немыслимое пиротехническое представление, медленно сливались в один белый блик. Из великолепного буйства интенсивно пылающих разноцветных облаков Солнце медленно превратилось в яркое белое светило в небесах, постепенно уменьшаясь в размерах – сначала оно занимало половину, затем четверть, а в конце концов и десятую часть небесного простора.

Мы вернулись назад, в космическую тьму. Огромные пятна появились снова, но не как обширные области-территории, а, так сказать, в виде открытого пространства, пересеченного во многих направлениях блестящими облаками – не водяными, как в земной облачной стране, а металлическим туманом из железа, магния, натрия и множества других металлов, сквозь который виднелась внутренняя и более темная сфера огромного мира. "Рисовые зерна" Солнца больше не казались маленькими мирами ослепительного света, а сливались вместе на его пестрой поверхности. Даже розовые облака стали таять, не выделяясь на фоне общего сияния огромной дневной сферы.

Наш аппарат мчался сквозь пространство прочь от той огромной области света, силы и движения, к которой мы осмелились приблизиться. Мы прошли через царство короны, туда, где простирается то, что вы называете "зодиакальным светом" – далекая солнечная атмосфера. Мы прошли через области метеоров, иногда мчащихся справа, иногда слева от нас, иногда над, иногда под, иногда обстреливающих нашу машину своими бомбардировками и разбивающихся в пламени о ее поверхность.

Мы миновали орбиту Меркурия, но он казался теперь лишь маленькой звездочкой на темных небесах, потому что планета теперь переместилась в своем вращении далеко от линии нашего движения, и мы приблизились к нашему собственному миру Венеры.

Нос нашей машины был повернут в сторону большого плато Северного полюса Венеры, где горные хребты поднимаются из Северного Ледовитого океана на колоссальную высоту, и где снега видны даже в земные телескопы. Там, в этих полярных областях, на высоте от десяти до двадцати миль возвышаются горы, по сравнению с которыми Эверест и Монблан были бы просто холмами, поднимают свои высокие вершины, увенчанные вечными снегами, которые не может растопить даже летняя жара нашей сферы (гораздо более жаркой, чем ваша, поскольку она гораздо ближе к Солнцу).

Великолепное сияние этих огромных ледниковых гор, отражающих свет Солнца, невообразимо грандиозно. Даже исходя из прекрасных и внушительных царств вечного света, оно кажется прекраснейшим. Отчасти именно этим ледниковым областям полярных материков, а также белым облакам, которые окружают наш мир, Венера обязана своей яркостью, во много раз превышающая яркость Луны.

Мы приземлились в городе Северного полюса, который расположен в глубокой долине, окруженной колоссальными горами высотой от десяти до восемнадцати миль, укрывающими его от суровых арктических ветров. Поскольку солнце не светит на него большую часть года (отчасти из-за тени гор, отчасти из-за того, что он находится в арктических районах), тепло и свет в основном искусственные. Однако сейчас наступило северное лето, и мириады наших соотечественников приехали из разных стран, чтобы увидеть чудеса и красоты арктических регионов и ненадолго остановиться в городе Северного полюса, подобно тому, как некоторые из отважных туристов на Земле ежегодно отправляются посмотреть "Страну полуночного солнца", то есть Норвегию. У нас считается приятным и желанным для каждого время от времени проводить лето в арктических регионах и хотя бы на несколько дней останавливаться на самом Полюсе. Возможно, придет время, когда это произойдет и на Земле, но оно кажется очень далеким, поскольку, во-первых, Солнце находится дальше от вашего мира, чем от нашей Венеры, во-вторых, из-за наклона планеты лето теплее, и, в-третьих, потребуется огромный прогресс в управлении природой, прежде чем люди смогут достичь полюсов. Я полагаю, что это можно сделать только путем совершенствования искусства полета, или аэронавтики, поскольку единственный удобный способ достичь Северного или Южного полюса Венеры или Земли – это полет.

Мы спустились среди большой кольцевой цепи гор, по которым в летнюю стужу с ледников стекали каскады, и направили нашу машину на сверкающие купола и башни великого города Северного полюса. Затем мы медленно спустились вниз под восторженные возгласы толпы, приветствовавшей нас дома.

Когда мы сошли на берег, нас приветствовали тысячи гостей Полярного города. Радостным было наше приветствие и глубокой наша благодарность Божественному Провидению, когда мы спустились с машины, которая так хорошо перенесла нас через опасности нашего опасного, но славного солнечного путешествия. Теперь мы заметили, что он был покрыт множеством металлических частиц, которые выпали на него в виде металлического дождя, когда мы приблизились к солнечному пятну, и теперь кристаллизовались вокруг него в странной форме металлической эффлоресценции9. Там были крошечные кубики меди, железа, магния, кобальта. Заметки о нашем близком приближении к Солнцу была сделана на самой машине.

На третий день после нашего прибытия был созван конгресс на месте сбора вблизи города – огромном амфитеатре, окруженном горами, рядом с прекрасным каскадом, который зимой замерзал, а теперь низвергался с горных скал. Сцена под летним солнцем была очень красивой, когда конгресс собрался, чтобы принять нас. Десятки тысяч людей расположились на террасах и уступах скал, чтобы увидеть нас и услышать, что мы могли рассказать о нашем путешествии к Солнцу.

Мне нет нужды рассказывать о съезде, который был чем-то похож на предыдущий, о котором я уже рассказывал. Мы рассказали обо всем, что видели, и показали образцы, собранные нами с Меркурия и из солнечных областей. Затем были заданы вопросы, и конгресс продолжался несколько дней. В конце концов Азариан, один из принцев Города Звезд, предложил продолжить работу по установлению связи между мирами нашей системы и изучению наших миров-побратимов путем их фактического посещения и запланировать еще одно путешествие. Эзариэль был главным оратором нашего отряда путешественников. Он согласился с мнением, что теперь, когда мы как простые путешественники посетили окружающие нас миры и даже увидели могучий центр нашей системы, было бы желательно более тщательно исследовать один или два мира. Два из них, которые особенно представлялись его уму для дальнейшего исследования, были Марс и Земля. Но он настаивал на том, что желательно иметь большую машину и большую партию специалистов, которые могли бы провести тщательное исследование. Аксориан, принц города Северного полюса, возразил, что если мы отправимся большой группой, то возникнет опасность того, что нас заметят и обнаружат как на Марсе, так и на Земле. Но Эзариэль, который, как я уже говорил вам, посетил оба мира, преодолел это серьезное затруднение, предложив, чтобы наша партия ограничилась тем, что обошла обе планеты и тщательно сфотографировала все пейзажи каждой из них, и высадилась в какой-нибудь отдаленной части Марса, а на Земле отдохнула в диких местах Центральной Австралии и, возможно, в экваториальной Африке, где люди вряд ли нас обнаружат, и где мы могли бы изучить животный и растительный мир Земли и многие другие интересные вопросы без всякого страха или риска вмешательства или обнаружения.

Это мнение было принято конгрессом. Мы разошлись по своим домам, а великому покорителю природы Орналиону было поручено построить большую машину на двадцать специалистов, чтобы они могли отправиться через космос на Марс и Землю, чтобы изучить в каждом мире чудесные творения великого Творца. Она должна была быть снабжена мощными магнитами и антигравитационными механизмами и сделана из самых прочных материалов. В ней можно было бы хранить большое количество образцов, а также всю необходимую аппаратуру.

I

II. Каналы Марса

Я решил присоединиться к экспедиции, и менее чем через четверть года я снова летел сквозь бесконечное пространство к красному миру Марса.

Мне нет нужды описывать наше путешествие туда. Местом, которое мы выбрали для отдыха, был снежный остров Холла, как безлюдный и пустынный район, но недалеко от крупных центров марсианской жизни. Здесь мы высадились ночью и оставались два дня на одной из его высоких вершин, откуда была видна часть Земли Коперника и озеро Скиапарелли, за которым на горизонте сияла багровым блеском Земля Кеплера.

Солнце взошло над красной планетой, освещая малиновые леса, сменяемые зелеными морями, которые в самых богатых оттенках украшали восхитительный в своих великолепных красках пейзаж. С одной стороны океан Де ла Рю расширял свою зеленую гладь до самого горизонта, то вздыбленный гребнями белой пены, то спокойный, как лист зеленого стекла. Земля Кеплера с другой стороны и Земля Коперника раскинули свои багровые просторы до тускло-зеленого горизонта моря Терби. Вдоль берега зелеными линиями то тут, то там тянулись большие и прямые как стрела каналы Марса, несущие воды по суше, и простирались в этой местности до озер Скиапарелли и Бесселя.

Было решено, что после двух дней пребывания на снежной вершине, почти недоступной для марсиан, остальные члены группы отправятся в воздушную экспедицию вокруг Марса и, находясь в воздухе на большой высоте над его атмосферой, будут фотографировать разнообразные пейзажи планеты, Ульнорион должен сопровождать меня на поверхности планеты или вблизи нее, и мы должны переодеться, насколько это возможно, в марсианский костюм и облик, что, по правде говоря, было очень трудно из-за нашего, несколько меньшего чем нужно, размера.

В соответствии с этим планом мы перелетели на полуостров Лагранж, а оттуда берегами залива Пратт прошли в глубь континента Секки. Здесь наше внимание привлекла большая система каналов огромной длины и ширины. Они выглядели искусственными, а по ширине напоминали реки или проливы, но тянулись на сотни миль, не имея никаких изгибов, как будто были начерчены линейкой. Их зеленые линии выделялись на красной земле, как линии, начерченные на нотной тетради, чередуя сушу и воду. На их поверхности располагались плавучие острова марсиан, переполненные домами, фабриками и башнями (как движущиеся города). На их берегах также находились огромные сооружения, где можно было увидеть, как работают и движутся огромные машины марсиан. Подобно огромной паутине каналы раскинулись на багровом просторе земли.

Отсюда мы решили отправиться туда, где жил мой бывший марсианский проводник, чтобы с его помощью получить больше сведений об этом великолепном мире, а также чтобы Ульнорион своим отдельным докладом мог дополнить или исправить то, что я узнал о Марсе.

Я без труда нашел дом моего старого марсианского друга и гида. Вот он – куполообразный дом, сверкающий металлическими украшениями под красноватой листвой леса. Я подвел Ульнориона к двери, а затем, заметив, что одно из окон открыто, махнул ему рукой, чтобы он следовал за мной. Мой старый друг был там и сначала сильно встревожился неожиданным появлением двух существ из другого мира, ибо я сбросил с себя маскировку, чтобы он мог меня узнать. Но потом, оправившись, он узнал во мне своего бывшего друга и гостя.

– Я снова вернулся в ваш яркий и великолепный мир, так как жаждал узнать о нем больше. Могу ли я воспользоваться вашей помощью, чтобы снова увидеть его оставаясь неузнанным?

– Добро пожаловать! – последовал ответ. – Я часто думал о тебе, о твоем ярком мире и обо всем, что ты мне рассказывал.

И тогда он приветствовал нас по марсианскому обряду, зажег священный огонь на столбе и предложил нам горячую пищу. Мы с радостью приняли ее. Ульнорион, как я заметил, был робок и не в духе. Все существа по природе своей сторонятся существ из другого мира, и я заметил, что Ульнорион и наш марсианский хозяин инстинктивно сторонились друг друга.

Но со временем это чувство ослабло. Я спросил нашего марсианского друга о событиях моего прошлого визита и показал ему, как я запомнил то, что он мне рассказал. Затем я предложил Ульнориону задавать любые вопросы об этом красном мире, в котором мы находимся, а я буду интерпретировать его вопросы. Как я и ожидал, первый вопрос, который он задал, был о чудесных каналах, которые мы недавно видели.

– Объясните мне, – сказал Ульнорион через меня, как своего переводчика, – эти огромные каналы, которые, прямые как линия, проходят по нескольким из ваших континентов? Они не кажутся естественными, ибо нигде по естественным законам не образуются такие прямые линии, природа нелинейна и склонна к волнистости, но эти каналы выглядят как огромные инженерные сооружения. Так ли это, или законы природы действуют в этом мире иначе, чем на других планетах?

– В основном это искусственные сооружения, – ответил наш марсианский друг, – хотя и с использованием наших рек и озер. В последнее время наша власть над природными силами стала очень велика. Поэтому мы решили для собственного удобства превратить реки и озера в большие каналы или реки. В интересах страны было равномерно распределить воду и землю. С помощью техники и использования природных сил мы смогли исправить природу в соответствии с нашими целями. Эти прямые каналы имеют огромное значение. Вода и земля вместе производят пищу, а по воде мы можем быстро и с комфортом путешествовать из одной части света в другую. Поскольку у нас давно не было войн, мы могли посвятить наши силы мирному искусству.

– Что это за огромные плавучие острова, которые я видел на каналах? – спросил Ульнорион.

– Это плавучие города. Вместо того чтобы оставаться на одном месте, удобнее перемещаться. Так мы можем жить в вечном лете, и не просто покидать свои дома, а переносить свои дома и сады с собой по водам от океана к океану, с суши на сушу, и черпать пищу как с суши, так и с воды.

– На Земле есть, – сказал я, – некое подобие этого передвигающегося населения в плавучих гостиницах или больших пароходах Миссисипи, и, в очень малом масштабе, в плавучем населении маленьких китайских каналов.

– Есть еще один момент, – сказал наш марсианский инструктор, – на Земле и в вашем мире Венеры нет недостатка в воде. Наше население велико, а запасов воды недостаточно. Дождей не хватает. Если бы мы зависели только от природы, внутренние части многих наших континентов были бы пустынными и нуждались бы во влаге. Теперь мы открываем их с помощью этих каналов и распределяем воду по всей земле так, как это наиболее удобно для нас и способствует развитию производительности почвы. Таким образом, земля и вода, соединенные вместе, производят пищу. Если бы мы были предоставлены сами себе, то в одной части у нас была бы суша, а в другой – море, и тогда наша планета не смогла бы поддерживать столько жизней, сколько она поддерживает сейчас.*

(* недавно М. Перротин сделал несколько очень интересных открытий о "каналах Марса", и построил карту этих необычных зеленых прямых линий на красной поверхности планеты. На ней они очень похожи на схему железнодорожной системы в колоссальном масштабе.)

Дело в том, что, как он сказал, марсиане живут в основном на том, что (если использовать земной язык для объяснения неземных организмов) можно назвать водными растениями. Румяная растительность суши (в некоторых моментах похожая на земные растения, приносящие пищу) недостаточна для многочисленного населения. Но, к счастью, водоросли или морские растения Марса гораздо более питательны и приятны, чем земные. Они образуют неисчерпаемый запас пищи вместе с огромными кучами съедобных моллюсков (чем-то напоминающих устриц), которые заполняют марсианские моря. Но большие океанские глубины менее полезны для этих водных растений и животных, чем мелководье огромных марсианских каналов. В древние времена марсиане действительно обращались к океану за запасами продовольствия, но по мере роста населения, а также их способности контролировать природу, они пришли к выводу, что лучше строить длинные мелководные моря (которые можно осушать по мере необходимости), в которых можно создавать огромные океанические фермы для снабжения продовольствием. Даже на Земле запасы пищи из океана будут неисчерпаемы, и, возможно, в грядущие века, когда все земли будут перенаселены, человек, подобно марсианам, будет вынужден создать рыбные фермы в мелких искусственных морях для пополнения запасов продовольствия.

– В ваших словах много мудрости, – ответил я. – Если бы в Северной Африке или Австралии была такая система каналов, как здесь, они бы производили гораздо больше и меньше страдали от засухи и пустыни.

Мы вышли из дома и, расположившись на холме неподалеку, наблюдали, как Солнце медленно опускается над багровой равниной и огромной зеленой сетью каналов, раскинувшихся во всех направлениях у наших ног. Наш марсианский друг ознакомил нас с названиями каналов и рассказал, куда они ведут.

Так мы беседовали, пока не сгустились вечерние тени, затем Ульнорион и я подождали некоторое время, наблюдая, как угасающие лучи Солнца освещают румяные лесные поляны, над которыми вскоре на неподвижном небе засияли две яркие вечерние звезды – Земля с ее маленьким спутником Луной и Венера, наш светлый дом, кроме того, две луны Марса, Деймос и Фобос. А затем, когда появились созвездия, мы вернулись в куполообразный дом и под его гостеприимным кровом расположились на ночлег.

Алериэль