Если пройти от Екатерининского канала по бывшему Чернышеву переулку, теперь улице Ломоносова, и выйти на Садовую улицу, то на противоположной стороне, на углу справа, мы увидим торговые ряды Апраксина двора. Сегодня ничто уже не напоминает о том, что во времена Батюшкова здесь стояли здания только что созданного Министерства народного просвещения.

Михаил Никитич Муравьёв, поэт, прозаик и просветитель конца XVIII столетия, приходился Константину Батюшкову двоюродным дядей. К сожалению, это имя очень мало известно современному читателю. Лишь в конце 1930 годов литературоведы обратили серьезное внимание на этого замечательного поэта-новатора.

Родился Михаил Никитич в 1757 году. Его отец, военный инженер, часто менял места службы. Сына и дочь он возил с собой. Из-за частых этих переездов будущий поэт систематического образования так и не получил: лишь полтора года он проучился в гимназии при Московском университете да несколько месяцев (до начала 1770 года) – в самом Университете. Однако это отсутствие единого и цельного образования не помешало М. Н. Муравьёву стать одним из образованнейших людей своего века. Еще в Оренбурге 5-летний Михаил учится немецкому языку и математике. На акте в гимназии при Московском университете 17 декабря 1769 года (в 12 лет!) он произнес «признательные речи» на французском и немецком языках. Живя в Архангельске (в 1770 году – ему 13 лет!), он ведет переписку со своим старшим товарищем по оставленному университету, который шлет ему краткие конспекты лекций по философии.

В 1772 году М. Н. Муравьёв становится солдатом Измайловского полка. А за три года до него в бомбардирскую роту Измайловского полка поступил Николай Александрович Львов – замечательный деятель русской культуры второй половины XVIII века, в этом же полку служил будущий писатель и переводчик Николай Петрович Осипов. Оба они посещали полковую школу, учрежденную генерал-поручиком А. И. Бибиковым, переводчиком французской Энциклопедии, который, по словам Г. Р. Державина, «любил науки и Поэзию». За год до Муравьёва в Измайловский полк нижним чином был принят будущий поэт и драматург Василий Васильевич Капнист, впоследствии друг и родственник Львова, – интересным был этот полк!

И вот в октябре 1772 года в полковую школу Бибикова вступает Михаил Никитич Муравьёв. Во время прохождения службы он посещает в Академии наук лекции лучших профессоров, в том числе крупнейшего европейского математика Леонарда Эйлера и адъюнкта Академии Л. Ю. Крафта. Одновременно он проходит курс механики, физики, истории и естественных наук. Занимается живописью, часто бывает в Академии художеств, изучает греческий, английский, итальянский языки, ходит в театры, рисует, пишет стихи.

Биограф Н. А. Львова Александр Николаевич Глумов высказывает предположение, что Львов, может быть, и был инициатором этих занятий. Во всяком случае, в рукописном фонде Олениных Российской национальной библиотеке есть рукопись Муравьёва «Жизнь Николая Александровича Львова», где Михаил Никитич называет Львова в числе своих учителей.

Того и другого объединяла любовь к мировой литературе. Муравьёв давно уже писал стихи и пробовал свои силы в переводах. Теперь он начал заниматься античной философией, общественными науками и написал «Письмо о теории движения». Идеалом для него был М. В. Ломоносов.

Приезжая в Москву, Львов навещал отца Михаила Никитича – Никиту Артемовича Муравьёва, который писал сыну, чтобы тот «искал дружбы» этого человека. Михаил Никитич был моложе Львова на шесть лет. После смерти Н. А. Львова Муравьёв написал «Краткое сведение о жизни г<осподина> тайного советника Львова», которое закончил такими словами: «величественный Державин, остроумный Капнист, уважали знания его».

В 1773–1775 годах (Муравьёву 16–18 лет!) выходят из печати семь его книг: «Басни в стихах», «Переводные стихотворения», «Слово похвальное Михайле Васильевичу Ломоносову» и др. Литературные круги Петербурга приветливо встречают способного юношу. Его наставником в поэзии становится поэт Василий Майков, ему покровительствует Михаил Херасков и приглашает для сотрудничества в своем журнале Николай Новиков. В это же время он начинает перевод «Илиады» Гомера, следуя стихотворному размеру подлинника, знакомится с актером и драматургом И. А. Дмитриевским, поэтами В. В. Капнистом, Я. Б. Княжниным, сближается с Г. Р. Державиным.

В 19 лет Муравьёва принимают в члены Вольного российского собрания при Московском университете.

А продвижение по службе идет неуспешно. Он дослуживается всего до звания прапорщика и записывает в дневнике: «Гвардии прапорщиком я <стал> поздно, и своим величеством могу удивлять только капралов».

Кто-то обращает внимание Екатерины II на незаурядного, образованного прапорщика. Его переводят во дворец и с ноября 1785 года зачисляют в «кавалеры» и наставники великих князей Александра и Константина Павловичей. Он преподает им русскую словесность, русскую историю и нравственную философию, а после приезда в 1792 году невесты Александра обучает русскому языку будущую императрицу Елизавету Алексеевну.

В феврале 1796 года, по окончании воспитания цесаревича Константина, Муравьёв был уволен от службы в чине бригадира и перешел в статскую службу. В 1800 году он становится сенатором, а в 1801-м, после восшествия на престол его воспитанника Александра I, – статс-секретарем по принятию прошений. В 1803 году он уже тайный советник, товарищ министра народного просвещения, попечитель Московского университета. Во времена Муравьёва при университете были организованы научные общества и институты, создан ботанический сад, началось издание «Московских ученых ведомостей».

Вот он-то и берет под свою опеку двоюродного племянника Константина Батюшкова.

Константин Николаевич Батюшков

В «муравейнике», как называли дом Муравьёва, очень ценились родственные связи. Михаил Никитич – мягкий и «домашний», обворожительная и ласковая тетушка Катерина Федоровна, замечательная обстановка большой петербургской квартиры. Всё это здесь, на месте нынешнего Апраксина двора…

«В 1802 году Батюшков вошел в эту квартиру легко и просто – и остался в ней на правах „своего“, на положении „любимчика“ и „баловня“», – пишет в своей книге о Батюшкове его биограф В. Кошелев. Муравьёву был обязан Батюшков и знанием латинского языка, и ранним развитием литературного вкуса. Под руководством Муравьёва он стал интересоваться и изучать классическую древность – читал Горация, Тибулла.

В начале XIX века возникло новое явление в общественной жизни – литературные салоны с хозяйкой во главе. В это время считалось, что женщина «хорошего общества» может быть основным арбитром литературного вкуса. На вырабатываемый в таких салонах язык без вульгаризмов, но и очищенный от книжной речи и профессиональных жаргонов, ориентировался Н. М. Карамзин, реформируя литературный язык. Даже Бестужев, писатель нового поколения, пропагандируя русскую словесность, обращается к «читательницам и читателям». Так и обозначено на титульном листе знаменитой «Полярной звезды».

Эта перемена вкусов серьезно отразилась и в новой литературе. «Стихи твои, – пишет Батюшков Гнедичу, – будут читать женщины, а с ними худо говорить непонятным языком… я думаю, что вечер, проведенный у Самариной или с умными людьми, наставит более в искусстве писать, нежели чтение наших варваров» [т. 2, с. 103].

Анна Петровна Квашнина-Самарина была одной из первых салонных «законодательниц». Дочь сенатора и фрейлина Екатерины II, она не вышла замуж, так как очень дорожила своей свободой. В кружке ее почитателей были и Державин, и Капнист. Державин пробовал даже ухаживать за ней, но был вынужден отступить: «Она так постоянна, как каменная гора; не двинется и не шелохнется от волнующейся моей страсти».

Салон Самариной стал прообразом будущих литературных обществ. Батюшков попал в него 17–18-летним юношей и был очарован. «Поклонись Самариной: я душой светлею, когда ее вспоминаю», – пишет он Гнедичу в декабре 1810 года [т. 2, с. 151].

В «раннем оленинском кружке», или, по мнению В. М. Файбисовича[7], кружке Озерова, Оленина и Шаховского А. П. Квашнина-Самарина занимала достаточно видное место: при его крушении, по образному выражению К. Н. Батюшкова, «одна Самарина осталась, как колонна между развалинами…» [т. 2, с. 96].

В этом обществе прислушивались и к голосу молодого Батюшкова: «…наряду с Н. И. Гнедичем и В. А. Озеровым, Батюшков был одним из ярких выразителей художественных поисков этого кружка в литературе первого десятилетия XIX века», – считает его биограф Вячеслав Кошелев[8].

В 1804–1806 годах Батюшков был увлечен Прасковьей Михайловной Ниловой, женой тамбовского помещика, которая приходилась дальней родственницей Державину, так характеризовавшего ее:

Белокурая Параша, Сребророзова лицом, Коей мало в свете краше Взором, сердцем и умом[9].

Батюшков в письме к Гнедичу так писал о «белокурой Параше»: «Которая… которую… ее опасно видеть!» [т. 2, с. 115].

Так появлялись первые стихи.

Весной 1805 года написано «Послание к Н. И. Гнедичу», где 18-летний Батюшков так представляет свое времяпрепровождение:

А друг твой славой не прельщался, За бабочкой, смеясь, гонялся, Красавицам стихи любовные шептал И, глядя на людей – на пестрых кукл, – мечтал: «Без скуки, без забот не лучше ль жить с друзьями, Смеяться с ними и шутить, Чем исполинскими шагами За славой побежать и в яму поскользить?» [т. 1, с. 349].

Батюшков считает поэта существом, живущим в двух мирах: в повседневности и в мире мечты:

Мы, право, не живем На месте все одном, Но мыслями летаем, То в Африку плывем, То на развалинах Пальмиры побываем, То трубку выкурим с султаном иль пашой… [т. 1, с. 350].

В это время – в начале 1800-х годов – литературные общества стали появляться в столичных и провинциальных городах. Первым по времени явилось Вольное общество любителей словесности, наук и художеств. И Константин Батюшков был принят туда 17-летним юношей. Первое опубликованное его стихотворение появилось в журнале «Новости русской литературы», в январской книжке 1805 года. Это так называемая сатира в подражание французским поэтам: «Послание к стихам моим». В этой сатире есть и стихотворные выпады против писателей-современников. Сатира Батюшкова появилась в печати почти сразу после выхода в свет «Рассуждения о старом и новом слоге» А. С. Шишкова, в котором тот резко нападал на Карамзина и утверждал тождество церковнославянского и русского языков.

Работа Шишкова открыла долгую литературную борьбу, а сатира Батюшкова стала одним из первых ответных выпадов против утверждений Шишкова.

В марте 1803 года в Департамент народного просвещения, где служил Батюшков, поступил «на вакацию писца» высокий человек в аккуратном, но стареньком сюртучке. Он был одноглаз и его правильное, красивое лицо было изрыто следами оспы. Звали его Николай Иванович Гнедич. Их знакомство вскоре перешло в дружбу, длившуюся всю жизнь.

Николай Иванович Гнедич

Гнедич происходил из бедной дворянской семьи с Полтавщины. Пять лет провел в семинарии. Кто-то из семинарского начальства обратил на способного юношу внимание и Гнедич был переведен в харьковский «коллегиум», который блестяще окончил в 1800 году. Он мог стать либо священником, либо учителем. Но Гнедич выбрал третью дорогу – Московский университет. «Он замечателен был, – вспоминал соученик Гнедича по университету С. П. Жихарев, – неутомимым своим прилежанием и терпением, любовью к древним языкам и страстью к некоторым трагедиям Шекспира и Шиллера, из которых наиболее восхищался „Гамлетом“ и „Заговором Фиеско“»[10].

Именно «Заговор Фиеско в Генуе» Шиллера стал первым литературным переводом Гнедича, который доставил ему литературную известность в 1802 году. Тогда же он вынужден был оставить университет, так как необходимо было зарабатывать на жизнь. Гнедич переехал в Петербург и несколько лет вел жизнь почти нищенскую, перебиваясь заработками писца и литературой. Несмотря на то что литература не давала средств к безбедному существованию, Гнедич все же избрал для себя долю литератора.

Где-то около 1806 года Батюшков и Гнедич решили приняться за поэтические переводы выдающихся произведений мировой литературы.

Гнедич принялся за перевод «Илиады» Гомера, Батюшков – «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо. И тот, и другой были влюблены в подлинники; и тот, и другой великолепно знали языки: один – греческий, другой – итальянский.

Гнедич переводил «Илиаду» двадцать лет, совершив литературный подвиг. Интерес к «Илиаде» возник в России ещё в XVIII веке. В 1787 году предшественник Гнедича, Ермил Иванович Костров, издал первые шесть песен «Илиады» в переводе александрийским стихом. Гнедич взялся за перевод «Илиады» с того места, на котором остановился Костров. Перевел три песни и понял, что александрийский стих для этого перевода не годится. Он создал русский гекзаметр – и, перечеркнув свой труд нескольких лет, вновь принялся за перевод, который, бесконечно переделывая, выпустил в свет только в 1829 году в размере оригинала – гекзаметром…

Батюшков много читал и сочинения Тассо, и о Тассо, но непосредственную работу над переводами все откладывал.

К переводу «Освобожденного Иерусалима» он приступил лишь в 1808 году, находясь при этом на войне в Финляндии. В следующем году закончил перевод первой песни (до нас дошел лишь отрывок), перевел еще несколько отрывков из разных мест поэмы, но… на этом остановился. И как ни сердился на него Гнедич, как ни уговаривал продолжать – перевод далее не двинулся. Гнедич в послании «К К. Н. Батюшкову» приглашает его:

Туда, туда, в тот край счастливый, В те земли солнца полетим, Где Рима прах красноречивый Иль град святой, Ерусалим[11].

Батюшков написал ответ на это послание: друг Гнедича поэт Батюшков «отслужил слепой богине, / Бесплодных матери сует». Он «покинул мирт и меч сложил», а теперь живет и – «безвестностью доволен» [т. 1, с. 217]. В облике и судьбе Торквато Тассо Батюшкова поражали многие и, как ему казалось, родственные и ему самому черты. Привлекали, поражали и пугали: он знал о тяжком своём наследии и часто мучился мыслью о неизбежном грядущем безумии.

Тассо родился в Соренто, вблизи Неаполя, у лазурного моря. В детстве он, как и Батюшков, потерял мать. Потом началась странническая жизнь – переезды из города в город. Батюшков же прошел три войны. Блестящая поэтическая слава у того и другого. Батюшкова потрясала несправедливость судьбы к великому поэту, автору «Ринальдо» и эпопеи о Первом крестовом походе. В 1575 году Торквато Тассо окончил эпическую поэму «Освобожденный Иерусалим», но она была подвергнута суду инквизиции…

Двадцать лет Торквато Тассо боролся с безумием: вспышки гнева, подозрительности, страха. Семь лет он провел в больнице для умалишенных в Ферраре, когда все думали, что это просто месть герцога поэту за несколько несдержанных слов. Многие современники ему сочувствовали, иностранные писатели стремились повидать его; у него побывал Мишель Монтень. Но и в больнице, и в новых скитаниях (иногда пешком) он пишет прекрасные стихи. В Милане, Флоренции, Неаполе и Риме его встречают с великим почетом. Папа Климент VIII готовит в Риме неслыханное со времен Петрарки торжество – увенчание поэта, по древнеримскому обычаю, лавровым венком на Капитолии. Тассо не дождался своего триумфа. Он умер в келье римского монастыря Св. Онуфрия.

Гнедич, особенно в этот период, был первым поверенным сочинений Батюшкова. Почти каждое свое сочинение Батюшков посылал ему, а уж Гнедич, если оно ему нравилось, отдавал в журналы.

Но еще большую роль в воспитании таланта поэта Батюшкова сыграли сочинения М. Н. Муравьёва. Тот начинал как ученик «классиков» – Ломоносова и Сумарокова, а затем стал единомышленником Карамзина и Жуковского. Его наследие постигла участь, характерная для творчества поэтов переходного периода: «классики» отвернулись от него, а сентименталисты и романтики оценили только после смерти.

Благоговейное отношение к памяти М. Н. Муравьёва, умершего в 1807 году, было характерно не только для Батюшкова и Гнедича, но и для Карамзина, Жуковского и их окружения.

Начав писать как бы «для себя», Муравьёв отошел от высокой оды и попробовал взглянуть на окружающий мир не в плане классицистической традиции «Отечество, народ, человечество», а, убежденный в безусловной ценности личности, считал необходимым обосновать положение в мире отдельного человека. Место оды занимают интимный жанр, лирические мотивы. В поэзии Муравьёва появляются эпитеты и сочетания, вошедшие впоследствии в лирику и Карамзина, и Жуковского, и Батюшкова[12].

Вот прямая перекличка:

Я люблю твои купальни, Где на Хлоиных красах Одеянье скромной спальни И Амуры на часах.

– это Муравьёв, «Богине Невы». А вот Батюшков, «Ложный страх»:

Ты пугалась; я смеялся, «Нам ли ведать, Хлоя, страх! Гименей за все ручался, И Амуры на часах».

Перекличку с Муравьёвым находим и у Пушкина в «Евгении Онегине». Муравьёв, «Богине Невы»:

Въявь богиню благосклонну Зрит восторженный Пиит, Что проводит ночь бессонну, Опершися на гранит.

У Пушкина:

С душою, полной сожалений, И опершися на гранит, Стоял задумчиво Евгений, Как описал себя Пиит.

«Дом Муравьёвых» никогда не считался особенно открытым. В «муравейнике» очень ценились родственные связи. Дальним же свойственником Муравьёвых был молодой петербургский вельможа Алексей Николаевич Оленин. У Оленина была большая семья, но, в отличие от Муравьёвых, открытый дом. «Это имя, – пишет об А. Н. Оленине С. Т. Аксаков, – не будет забыто в истории русской литературы. Все без исключения русские таланты того времени собирались около него, как около старшего друга…»[13].

В книге Яцевича «Пушкинский Петербург» сказано, что дома № 97, 99 и 101 получили в качестве приданого дочери Агафоклии Александровны Полторацкой. В начале XIX века дома под № 97 и 101 принадлежали ее дочери Елизавете Марковне, вышедшей замуж за А. Н. Оленина. Здесь происходили очень интересные события, но сведения о времени проживания там Олениных очень противоречивы. Впервые этот вопрос был исследован В. М. Файбисовичем, автором научной биографии Оленина. Как выяснилось, нынешний дом № 101, построенный в 1790–1793 гг. и который, собственно, и был приданым Елизаветы Марковны, Оленины занимали только до 1813 года. В этом году их собственностью стал дом № 97. Там, вплоть до 1819 года, и жила семья Олениных. Именно здесь бывал у них Пушкин. Именно здесь и произошло «чудное мгновенье» – встреча с А. П. Керн, которую до недавнего времени относили к дому № 101.

Алексей Николаевич Оленин

Что же касается К. Н. Батюшкова, то он бывал у Олениных и в том, и в другом доме, и на знаменитой их даче в Приютино. И всюду принимали его с большим удовольствием.

Со стороны матери А. Н. Оленин принадлежал к княжескому роду Рюриковичей, со стороны же отца – к скромному роду служилого дворянства, насчитывающему немногим более сотни лет.

Первоначальное образование Алексей Николаевич получил дома, а в 1774 году (12 лет от роду) зачислен в Пажеский корпус. Ко времени вступления А. Н. Оленина Пажеский корпус – прежде всего придворное учреждение, и юные дворяне зачислялись туда не столько для учебы, сколько для несения придворной службы с получением жалования. Что же касается Оленина, то он-то хотел учиться. В 1977 году в ежегоднике «Памятники культуры. Новые открытия» было опубликовано специальное исследование, посвященное списку книг юного пажа, насчитывающему 50 наименований.

После шести лет обучения в Пажеском корпусе он, в 1780 году, по высочайшему повелению, направляется «в Саксонию, в город Дрезден, для обучения воинским и словесным наукам в тамошней Артиллерийской школе». В Дрездене Оленину оказывает покровительство его дальний родственник – русский посланник князь Александр Михайлович Белосельский, впоследствии Белосельский-Белозерский, человек талантливый, разносторонне образованный и по происхождению прямой Рюрикович[14]. По словам Варвары Алексеевны Олениной, дочери Алексея Николаевича, князь Белосельский был «решительно ему отцом».

Князю Александру Михайловичу Белосельскому-Белозерскому у нас посвящена отдельная глава в книге «По Фонтанке. Из истории петербургской культуры».

Вскоре после возвращения из Дрездена А. Н. Оленин поступил на действительную службу, где пробыл около 10 лет. Военная карьера завершилась в 1795 году. Он был «при отставке пожалован полковником».

Еще до выхода в отставку Оленин сблизился с львовско-державинским кружком, куда его ввели В. В. Капнист и Н. А. Львов. По свидетельству поэта, баснописца и крупного сановника И. И. Дмитриева, «Н. А. и Ф. П. Львовы, А. Н. Оленин и П. А. Вельяминов составляли почти ежедневное общество Державина».

В отличие от Г. Р. Державина, великого поэта, который считал себя в первую очередь человеком государственным, служебная карьера не представляла для А. Н. Оленина главного смысла жизни, хотя он и был крупным сановником: секретарем Государственного совета и многих комитетов и комиссий. «Этот достойный сановник, – пишет о нем С. С. Уваров, – был от природы страстный любитель искусств и литературы. При долговременной службе он все свободное время посвящал своим любимым предметам. Может быть, ему недоставало вполне этой быстрой, наглядной сметливости, этого утонченного проницательного чувства, столь полезного в деле художеств, но пламенная его любовь ко всему, что клонилось к развитию отечественных талантов, много содействовала успехам русских художников».

Страстный коллекционер, он стал первым директором и фактическим устроителем Публичной библиотеки в Петербурге, куда в 1811 году на должность помощника библиотекаря им был принят Н. И. Гнедич, а в 1812 г. на такую же должность – И. А. Крылов.

Разносторонние интересы Оленина побуждали его включать в собрание библиотеки разного рода редкости непрофильного характера, и в 1815 году К. Н. Батюшков преподнес библиотеке два мамонтовых клыка, найденных в Тверской губернии. Такое включение в собрание библиотек естественнонаучных и этнографических памятников, считает В. М. Файбисович, автор монографии об А. Н. Оленине, было данью традициям XVIII в., когда библиотеки соединялись с кабинетами редкостей.

Еще в Страсбурге и Дрездене, где он учился на артиллерийского офицера, Оленин пристрастился к пластическим искусствам. Он был неплохой рисовальщик и гравер, а заведуя с 1797 года Монетным двором, познакомился и с медальерным искусством. Когда в 1817 году он стал президентом Академии художеств, известие это было воспринято в обществе с большой радостью. К. Н. Батюшков писал Оленину из деревни, что «вместе со всеми умными, просвещенными и здоровыми рассудком людьми» [т. 2, с. 444] радуется назначению его президентом Академии художеств. Сам император покровительствовал ему и называл тысячеискусником – «Tausendkunstler».

В доме Олениных на Фонтанке и в пригородной усадьбе Приютино встречались дипломаты и ученые, писатели и художники. «Нигде нельзя было встретить столько свободы, удовольствия и пристойности вместе, – писал Ф. Ф. Вигель, – ни в одном семействе – такого доброго согласия, такой взаимной нежности, ни в каких хозяевах – столько образованной приветливости»[15].

Батюшков как-то сразу стал у Олениных «своим». «Любезный мой Константин, хотя не порфирородный, но пиитоприродный», – писал ему Оленин[16]. В конце февраля 1807 года Батюшков внезапно и неожиданно для всех оставил Петербург, удобную квартиру у М. Н. Муравьёва и выехал в Прусский поход в качестве сотенного начальника Петербургского милиционного батальона. Слово «милиция» означало тогда «войско, формируемое из граждан только на время войны», то есть народное ополчение.

16 ноября 1806 года Александр I подписал манифест о войне с Францией. Русские войска под командованием Беннигсена, вступив в Пруссию, нашли ее почти безоружной и чуть не всю завоеванную Наполеоном. Русская армия оказалась в изоляции, одна против гораздо более сильных войск французов. А к этому времени Россия еще не вполне выпуталась из Персидской кампании.

Вот тогда-то, 30 ноября 1806 года, и вышел манифест императора о создании народного ополчения. Патриотический подъем в стране был небывалым. Молодые дворяне охотно шли в ряды ополченцев. В адрес милиционных округов поступало большое количество пожертвований: деньги, драгоценности, недвижимое имущество… Прелюдия к «грозе двенадцатого года», когда, как писал В. А. Жуковский,

…явилось все величие народа, Спасающего трон, и святость алтарей, И древний град отцов, и колыбель детей[17].

Общий этот поток подхватил, видимо, и Батюшкова. 17 февраля 1807 года он пишет отцу: «…Падаю к ногам твоим, дражайший родитель, и прошу прощения за то, что учинил дело честное без твоего позволения и благословения, которое теперь от меня требует и Небо, и земля…» [т. 2, с. 66].

Ужели слышать все докучный барабан? Пусть дружество еще, проникнув тихим гласом, Хотя на час один соединит с Парнасом Того, кто невзначай Ареев вздел кафтан И с клячей величавой Пустился кое-как за славой[18].

28–29 мая произошло сражение под Гейльсбергом.

О Гейльсбергски поля! О холмы возвышенны! Где столько раз в ночи, луною освещенный, Я, в думу погружен, о родине мечтал; О Гейльсбергски поля! В то время я не знал, Что трупы ратников устелют ваши нивы, Что медной челюстью гром грянет с сих холмов, Что я, мечтатель ваш счастливый, На смерть летя против врагов, Рукой закрыв тяжелу рану, Едва ли на заре сей жизни не увяну… — И буря дней моих исчезла, как мечта!.. «Воспоминание» [т. 1, с. 366–368].

В официальных документах отмечается «отменная храбрость» губернского секретаря Батюшкова. В воспоминаниях А. С. Стурдзы написано, что поэта «вынесли полумертвого из груды убитых и раненых товарищей»… Пуля пробила Батюшкову бедро и, вероятно, повредила спинной мозг. Во всяком случае, именно эта рана стала главной причиной многочисленных болезней и недугов Батюшкова.

Потом в его жизни будут еще и войны, и сражения, но ни разу не будет он ни ранен, ни контужен.

Да оживлю теперь я в памяти своей Сию ужасную минуту, Когда, болезнь вкушая люту И видя сто смертей, Боялся умереть не в родине моей! Но небо, вняв моим молениям усердным, Взглянуло оком милосердным…

При Гейльсберге русские солдаты дрались геройски, но полководцы не сумели воспользоваться победой: армия отступила. 25 июня 1807 года в Тильзите был заключен мир. Батюшкову не пришлось стать свидетелем поражения. Он был помещен в юрбугский госпиталь, а затем перевезен в Ригу. «Не тревожьтесь о моем теперешнем состоянии, – пишет он сестрам, – Хозяин дома Мюгель – самый богатый торговец в Риге. Его дочь очаровательна, мать добра, как ангел: все они меня окружают и для меня музицируют…» [т. 2, с. 72].

Леонид Николаевич Майков, самый фундаментальный из биографов Батюшкова пытался отыскать в Риге следы этой семьи, но его поиски оказались безрезультатны.

Семейство мирное, ужель тебя забуду И дружбе, и любви неблагодарен буду? Ах, мне ли позабыть гостеприимный кров, В сени домашних где богов Усердный эскулап божественной наукой Исторг из-под косы и дивно исцелил Меня, борющегось уже с смертельной мукой! Ужели я тебя, красавица, забыл, Тебя, которую я зрел пред собою, Как утешителя, как ангела небес!.. <…>

Черты Эмилии находят специалисты во многих стихах Батюшкова (так называл ее Батюшков в своих стихах, но может быть это условное поэтическое имя, как Хлоя или Мальвина).

Я помню утро то, как слабою рукою, Склонясь на костыли, поддержанный тобою, Я в первый раз узрел цветы и древеса… Какое счастие с весной воскреснуть ясной! (В глазах любви еще прелестнее весна.) Я, восхищен природой красной, Сказал Эмилии: «Ты видишь, как она, Расторгнув зимний мрак, с весною оживает, С ручьем шумит в лугах и с розой расцветает; Что б было без весны?.. Подобно так и я На утре дней моих увял бы без тебя!» Тут, грудь ее кропя горячими слезами, Соединив уста с устами, Всю чашу радости мы выпили до дна! <…> И я, обманутый мечтой, В восторге сладостном к ней руки простираю, Касаюсь риз ее… и тень лишь обнимаю! [т. 1, с. 366–368].

27 сентября 1807 года вышел манифест Александра I о роспуске милиции. Батюшков решил остаться в армии.

Он снова в Петербурге. Военная служба началась не очень удачно: осенью он тяжело заболел и хворал всю зиму. Из письма А. Н. Оленину: «Вы просиживали у меня умирающего целые вечера, искали случая предупреждать мои желания…» [т. 2, с. 84]. В эту зиму Батюшков особенно сблизился с семейством Оленина. Он почти ничего не пишет. Публикует лишь басню «Пастух и Соловей», посвященную драматургу В. А. Озерову, но тем не менее становится уже заметной фигурой в российской словесности.

«Прелестную его басню, – откликается Озеров в письме к Оленину, – почитаю истинно драгоценным венком моих трудов. Его самого природа одарила всеми способностями быть великим стихотворцем»[19].

Были замечены и его военные подвиги.

Рескрипт

«Господин губернский секретарь Батюшков! В воздаяние отличной храбрости, оказанной вами в сражении прошедшего мая 29-го при Гейльсберге и Лаунау противу французских войск, где вы, находясь впереди, поступали с особенным мужеством и неустрашимостью, жалую вас кавалером ордена святыя Анны третьего класса, коего знак у сего к вам доставляю; повелеваю возложить на себя и носить по установлению; уверен будучи, что сие послужит вам поощрением к вящему продолжению ревностной службы вашей. Пребываю вам благосклонный

Александр С.-Петербург, 20 мая 1808»[20].

Но вскоре Константин Николаевич Батюшков снова на войне, теперь – русско-шведской. По условиям Тильзитского мирного договора Россия должна была примкнуть к Франции в континентальной блокаде Англии. 28 января 1808 года снова начались военные действия, на этот раз против Швеции, отказавшейся участвовать в блокаде. А территория Швеции в то время распространялась и на Финляндию. К лету почти вся Финляндия была очищена от шведских войск. Затем вой на затянулась. Александр I сменил командование и выслал значительное подкрепление, в числе которого был отправлен и батальон гвардейских егерей, где прапорщик Батюшков, решивший остаться в армии, состоял в должности адъютанта.

Здесь, в Финляндии родился первый опыт Батюшкова в прозе – цитируемый здесь и далее «Отрывок из писем русского офицера из Финляндии» [т. 1, с. 93–99].

«Какой предмет для кисти живописца: ратный стан, расположенный на сих скалах, когда лучи месяца проливаются на утружденных ратников и скользят по блестящему металлу ружей, сложенных в пирамиды! Какой предмет для живописи и сии великие огни, здесь и там раскладенные, вокруг которых воины толпятся в часы холодной ночи! Этот лес, хранивший безмолвие, может быть, от создания мира, вдруг оживляется при внезапном пришествии полков… Вскоре гласы умолкают; огонь пылающих костров потухает; ратники почили, и прежнее безмолвие водворилось; изредка прерываемо оно шумом горного водопада или протяжными откликами часовых, расположенных на ближних вышинах против лагеря неприятельского; месяц, склонясь к своему западу, освещает уже безмолвный стан».

1 ноября 1808 года он пишет сестрам из Иденсальми: «Приезжаю в баталион, лихорадка мучит 7 дней. Прикладываю мушку к затылку; кричат: „Тревога!“. Срываю, бегу в дело – и подивитесь, друзья мои, теперь здоров… Я оставался со своей ротой в резерве, но был близ неприятеля. Что бог вперед даст, не знаю»…

Но когда нет сражения, в нем просыпается художник:

«Куда ни обратишь взоры, везде, везде встречаешь или воды, или камни. Здесь глубокие, длинные озера омывают волнами утесы гранитные, на которых ветер с шумом качает сосновые рощи; там – целые развалины древних гранитных гор, обрушенных подземным огнем или разлитием океана… Леса финляндские непроходимы; они растут на камнях. Вечное безмолвие, вечный мрак в них обитает… Здесь на каждом шагу встречаем мы или оставленную батарею, или замок с готическими острыми башнями, которые возбуждают воспоминание о древних рыцарях; или передовой неприятельский лагерь, или мост, недавно выжженный, или опустелую деревню. Повсюду следы побед наших или следы веков, давно протекших, – пагубные следы войны и разрушения!»

Дела русских войск в Финляндии осложнились. Шведы подняли финнов на партизанскую войну. Они заваливали камнями и бревнами дороги, жгли деревни, припасы, теряя при этом огромное число людей.

«Теперь, – писал Батюшков, – всякий шаг в Финляндии ознаменован происшествиями, которых воспоминание и сладостно, и прискорбно. Здесь мы победили; но целые ряды храбрых легли, и вот их могилы! Там упорный неприятель выбит из укреплений, прогнан; но эти уединенные кресты, вдоль песчаного берега или вдоль дороги водруженные, этот ряд могил русских в странах чуждых, отдаленных от родины, кажется, говорят мимоидущему воину: и тебя ожидает победа – и смерть!»

Батюшков уже не воспринимает войну однозначно. Любая победа заставляет его задуматься о цене ее. Но он художник…

«Здесь царство зимы… Едва соседняя скала выказывает бесплодную вершину; иней падает в виде густого облака; деревья при первом утреннем морозе блистают радугою, отражая солнечные лучи тысячью приятных цветов. Но солнце, кажется, с ужасом взирает на опустошения зимы; едва явится, и уже погружено в багровый туман, предвестник сильной стужи. Месяц в течение всей ночи изливает сребряные лучи свои и образует круги на чистой лазури небесной, по которой изредка пролетают блестящие метеоры. Ни малейшее дуновение ветра не колеблет дерев, обеленных инеем: они кажутся очарованными в своем новом виде. Печальное, но приятное зрелище – сия необыкновенная тишина и в воздухе, и на земле!»

Исследователь жизни Батюшкова Петр Паламарчук считает, что в поэзии и прозе Батюшкова есть некая «лунная» тайна, без которой многие его произведения лишились бы во многом своей трагической глубины.

С наступлением весенней распутицы шведская кампания снова приняла затяжной характер. Батюшков, страдая от болезней, а еще больше от безделья и одиночества, подал в отставку. Надо было ждать решения из Петербурга.

Из письма К. Н. Батюшкова к А. Н. Оленину (24 марта 1809 года, Надендаль): «Здесь так холодно, что у времени крылья примерзли. Ужасное единообразие. Скука стелется по снегам, а без затей сказать, так грустно в сей дикой, бесплодной пустыне без книг, без общества и часто без вина, что мы середы с воскресеньем различить не умеем. И для того прошу вас покорнейше приказать купить мне Тасса (которого я имел несчастье потерять) и Петрарка, чем меня чувствительнейше одолжить изволите…» [т. 2, с. 84].

«В каком ужасном положении пишу к тебе письмо сие! – это Гнедичу. – Скучен, печален, уединен. И кому поверю горести раздранного сердца? Тебе, мой друг, ибо все, что меня окружает, столь же холодно, как и самая финская зима, столь же глухо, как камни» [т. 2, с. 84].

Луга веселые, зелены! Ручьи прозрачны, милый сад! Ветвисты ивы, дубы, клены, Под тенью вашею прохлад Ужель вкушать не буду боле?.. «Совет друзьям» [т. 1, с. 355].

Наконец, в начале июня 1809 года, вышла отставка, и Батюшков «полетел» в Петербург, а около 10 июля он был уже в своем Хантонове Новгородской волости – имении, унаследованном от матери. От этой усадьбы сейчас почти ничего не сохранилось: последние следы парка были уничтожены, по неведению, в 1974 году… На месте усадьбы стоит высоковольтная вышка; бывшие уступы засеяны льном.

На театре же войны со Швецией, после длительных переговоров, в сентября 1809 года был подписан мирный договор, по которому Швеция уступала России Финляндию.

А Батюшков живет в своем полуразрушенном господском доме с двумя незамужними сестрами. Очень красивая природа.

«Это был тихий и величавый уголок русского Севера, – пишет в книге «Константин Батюшков» Вячеслав Кошелев. – Огромный живописный холм „у волн Шексны“. На холме вырыты декоративные уступы. На самом верху – дом и флигелек… Рядом… – липовая аллея и два декоративных пруда прямоугольной формы. Возле – сирени, акации, заросшие аллеи… На втором уступе – цветник. Цветы на куртинах станут потом особой заботой поэта, привозившего и посылавшего отовсюду новые диковинные семена. Нижний уступ – парк в английском роде…».

Сегодняшние старожилы Хантонова особенно вспоминают его. „Клены диковинные, липы, рядочками посаженные, еще какие-то деревья, сирень и еще другие кусты, а поодаль – крупный ельник, голубые ели рядочками посажены“.

Добираться до Хантонова долго и тяжело. Дорога едва проезжая: леса и леса, болота и болота. До ближайшего губернского города – Вологды – сто с лишним верст»[21].

А когда-то Жуковский писал сюда Батюшкову:

Вхожу в твою обитель: Здесь весел ты с собой, И, лени друг, покой — Дверей твоих хранитель…[22]

У Батюшкова почти полное безденежье: имение давно заброшено, хозяйство идет плохо и давно «отпало от прибылей», хронически обнаруживаются плутни приказчиков.

В августе 1809 года он пишет Гнедичу:

«Где ты поживаешь, друг мой? Радищев [сын писателя] пишет, что на дачу переезжаешь. Приезжай лучше сюда; решись, и дело в шляпе.

Тебя и Нимфы ждут, объятья простирая, И Фавны дикие, кроталами играя, Придешь – и все к тебе навстречу прибегут Из древ – Гамадриады, Из рек – обмытые Наяды, И даже сельский поп, сатир и пьяный плут». [т. 2, с. 96–97].

Гнедич ответил: «Ты думаешь точно, как рыцарь Ламаханский: оседлал Рыжака, надел лоханку на голову и поехал: так бы и я сделал, если б не имел ни дел… ни обязанностей…».

Дело в том, что Гнедич обучал драматическую актрису Екатерину Семеновну Семенову театральной декламации. Она попросила камергера двора князя Ивана Алексеевича Гагарина, впоследствии ставшего ее мужем, выхлопотать для Гнедича «пенсион» за перевод «Илиады» Гомера. «Я начинал, начинал, начинал, да и до сих пор не кончил стихи, которые мне очень хотелось написать ей; хотя я уже благодарил ее прозою, но стихами, – стихами поблагодари хоть ты за меня», – попросил Гнедич.

Батюшков отвечал: «Ты получил пансион! Сердце у меня выскочить хотело от радости… Да здравствует князь Гагарин!.. Ну, слава Богу, имеешь кусок верного хлеба; великое дело!» [т. 2, с. 99]. В сентябре 1809 года он написал и, от имени Гнедича, послал Семеновой благодарственные стихи.

Впоследствии Пушкин расценивал многолетний труд Гнедича над переводом «Илиады» как «высокий подвиг»:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; Старца великого тень чую смущенной душой.

В апреле 1809 в Петербурге был поставлен «Танкред» Вольтера в стихотворном переводе Гнедича. «Я был вне себя от радости, – писал ему Батюшков. – Я знал, я предчувствовал, что „Танкред“ будет хорошо принят, но меня еще более радует, отгадай что? Твоя радость… Ты не даром потерял свое время…» [т. 2, с. 92].

Здесь мы считаем нужным поговорить о становлении российского театра, хотя напрямую Батюшков в этом участия не принимал. Но вот что пишет автор монографии, посвященной Оленину, В. М. Файбисович: «В эпоху становления национального сознания в России сцена превратилась в школу слова, где шлифовалась модель литературного языка, из которого партер творил язык разговорный. В это время театр оказывал сильнейшее воздействие на общество, и литературные партии ожесточенно боролись за влияние в нем». А значение Батюшкова в становлении современного русского языка трудно переоценить.

«Пожалуйте ко мне кушать и принесите с собою обещанный акт „Танкреда“», – приглашал Оленин Гнедича еще в апреле 1808 года[23].

Н. И. Гнедич, с университетской скамьи увлекавшийся древними языками и театром, был введен в дом Олениных Батюшковым не позднее 1804 года. В это время готовился к постановке озеровский «Эдип в Афинах», и для Оленина, не владевшего в это время греческим языком, Гнедич стал бесценным помощником.

Трагедия Озерова «Эдип в Афинах» была показана 23 ноября 1804 года. Главная роль в этом спектакле была написана Озеровым для дебюта Е. С. Семеновой. Первоначальные репетиции этой трагедии происходили в доме А. Н. Оленина. Постановка трагедии была осуществлена его трудами. Он разрабатывал эскизы для костюмов и декораций, которые писал П. Гонзаго. Музыку к трагедии написал О. А. Козловский. Премьера спектакля увенчалась триумфом.

Одно время Оленин был самым авторитетным советчиком А. А. Шаховского, а с Владиславом Александровичем Озеровым Оленин сблизился в самом начале XIX века. Он увидел в Озерове драматурга, способного преобразовать русский театр, а потому всячески его поддерживал. Постановка всех основных трагедий Озерова была связана с ним.

Тесное сближение Оленина с Озеровым совпало с началом знаменитой литературной войны между «карамзинистами» и «шишковистами».

Весной 1808 года в Петербург приехала знаменитая трагическая актриса mademoiselle Жорж. Позади у нее был грандиозный успех на парижской сцене, бурный роман с Наполеоном, когда говорили, что «спутник Марса стал спутником Венеры». Разрыв с императором тяжело отразился на молодой актрисе.

Mademoiselle Жорж

В апреле 1808 года mademoiselle Жорж внезапно исчезла из Парижа. А. Х. Бенкендорф, состоявший при русском посланнике в Париже, обратился к Александру I с просьбой разрешить заключить контракт с французской актрисой. Ответ «превзошел все мои ожидания, – вспоминал он, – по приказу императора господин Нарышкин прислал незаполненные бланки контрактов и полномочия принять mademoiselle Жорж и других французских актеров и актрис».

«Французских актеров наехала целая орава, один другого хуже», – сообщает Оленин Батюшкову. Он был очень недоволен теми преимуществами, которые имели французские актеры перед петербургскими и в жаловании, и в последующей пенсии. Русскому театру пришлось вступить в борьбу за зрителя.

Приехав в Петербург, mademoiselle Жорж вначале поселилась на Мойке, близ Зимней канавки, в доме Грушкина, а затем в доме Косиковского на Невском, 15. Дом Косиковского имеет очень интересную и длинную историю. Там, например, находился знаменитый ресторан Талона, куда Пушкин отправил своего Онегина: «…К Talon помчался…»

13 июля 1808 года mademoiselle Жорж с триумфом дебютировала на сцене Большого каменного театра в трагедии Ж. Расина «Федра» (театр находился на том месте, где сейчас Консерватория).

«Ее успех породил знаменитое театральное состязание двух великих трагических актрис… – пишет в своей книге об Оленине В. М. Файбисович. – Полем битвы была избрана трагедия „Танкред“ Вольтера… Семеновой предстояло затмить Жорж в роли Аменаиды. Однако сохранить единство сторонникам Семеновой не удалось. При постановке „Танкреда“ у Оленина и Гнедича возникли трения с Шаховским»[24].

Гнедич начал переводить «Танкреда» еще до прибытия парижской актрисы в Петербург. В качестве переводчика готовящейся к постановке трагедии, он занялся с Семеновой работой над ролью. Шаховской, бывший ранее ее наставником, был этим очень уязвлен. «Шаховской, – писал Гнедич Батюшкову 6 мая 1809 года, – по своей ко мне приязни, воспрепятствовал дать Танкреда в Эрмитаж»[25].

30 июля 1808 года вольтеровский «Танкред» на французском языке был разыгран в императорском театре французской труппой: mademoiselle Жорж дебютировала в роли Аменаиды. И снова – необыкновенный успех. Затем успешные гастроли в Москве.

Тогда же Озеров покинул Петербург, чтобы в деревенском уединении завершить свою трагедию «Поликсена».

14 ноября Оленин сообщил Батюшкову, что получил от Озерова рукопись заключительного акта «Поликсены». Судьбу своей пьесы он, по обыкновению, доверил Оленину и Шаховскому. Но теперь уже не было прежнего единства между Олениным и Шаховским. Тем не менее пьеса была принята к постановке. Костюмами и к «Поликсене», и к «Танкреду» Оленин занимался одновременно.

Озеров предполагал, что «Поликсена» будет дана после окончания пасхальных праздников – в начале апреля, однако на это время была уже назначена премьера «Танкреда». «Поликсена» же, в результате этих сражений отошедшая на второй план, была показана лишь 14 мая 1809 года. По свидетельству Ф. Ф. Вигеля, публика приняла пьесу довольно холодно. После двух представлений Озеров отозвал свою пьесу.

Разрыв Оленина с Шаховским совпал и с уходом Озерова из драматургии вообще.

Вернемся к «Танкреду» и поговорим и о «Танкреде», и о Гнедиче, и о Семеновой, и о mademoiselle Жорж, так как это рисует обстановку в театральной и литературной среде этого времени, а следовательно, напрямую касается Батюшкова.

«Сегодня приятель твой, любезный наш Н. И. Гнедич, в большой тревоге, – писал Батюшкову Оленин. – Сегодня играют в первый раз его „Танкреда“ по-русски. Ты можешь себе вообразить, как его теперь коверкает»[26].

В качестве переводчика готовящейся к постановке трагедии Н. И. Гнедич занялся с Семеновой работой над ее ролью.

«Всякое неразделенное чувство тяжко, как и сама печаль», – признавался Гнедич Батюшкову в письме от 6 декабря 1809 года. А еще через год, 16 октября 1810 года, сообщал, что если Батюшков приедет в Петербург, то остановиться он сможет у Гнедича всего «дней на несколько», «хотя бы желалось и по приятности… но не позволяют обстоятельства», ибо у него «бывают тайные театральные школы с людьми, которые не хотят иметь тому свидетелей…».

Эти «тайные театральные школы» происходили на квартире Гнедича в доме № 20 по Садовой улице. Дом этот теперь носит имя «Дом Крылова», так как соседом Гнедича в этом доме был И. А. Крылов.

Вот скифского певца приют уединенный: Он, как и всех певцов, Чердак возвышенно-смиренный. Не красен уголок, Но видны из него лазоревые своды; Немного тесен, но широк Певцу для песен и свободы.

– так представил Гнедич свое жилище.

А вот как описывает его кабинет современная исследовательница: «Окнами его кабинет выходил на Гостиный двор. Внутри кабинета – строгая мебель красного дерева. Полки с книгами на многих языках. Стены увешаны портретами самых уважаемых и дорогих ему людей: Оленина, Дмитревского, Семеновой. И повсюду педантичный порядок!

Дом № 20 по Садовой улице

На большом, удобном для работы, столе разложены гравированные издания, сделанные Олениным эскизы костюмов, декораций, все, что может помочь актрисе войти в античный или средневековый мир. Гнедич щеголевато, не по-домашнему (и в то же время не для выхода) одет, с красиво и строго повязанным галстуком». Шаховской, который занимался с Семеновой раньше, был глубоко уязвлен. «Нашей Катерине Семеновне и ее штату не понравились мои советы: вот уже с неделю, как она учится у Гнедича, и вчера на репетиции я ее не узнал. Хотят, чтобы в неделю она была Жорж: заставили петь и растягивать стихи… Грустно и жаль, а делать нечего; Бог с ними!»

Гнедич же гармонию стиха ощущал очень тонко и умел донести ее до слушателя. В доме Гнедича Семенова входила в мир древних героинь, которых ей предстояло играть. Здесь Гнедич показывал ей присланные Олениным эскизы костюмов. «Я все мое знание истощил в сих костюмах. Этот век мудренее всех других. Я все перерыл, что только перелистывать можно было», – писал Оленин.

8 апреля 1809 года Е. Семенова впервые вышла в «Танкреде» на подмостки петербургского Большого театра.

«Но как преобразилась сцена в новой, русской, постановке вольтеровской трагедии!.. Спектакль идет в грандиозных перспективных декорациях Гонзаго. „Костюмы русских актеров, – писал журнал «Цветник», – действительно сходны с бывшими у сицилианцев. Они изготовлены по эскизам такого знатока, каким является Оленин. На всем представлении лежит печать строго вкуса, присущего его создателям“»[27].

На спектакле, который закончился полным триумфом Екатерины Семеновой, присутствовала mademoiselle Жорж.

Екатерина Семенова

Турнир двух актрис продолжался до самого 1812 года. Зрители поделились на «жоржевистов» и «семеновистов». Это продолжалось до тех пор, пока сама Жорж, после московских гастролей обеих актрис не была вынуждена признать себя побежденной в исполнении одних и тех же ролей. И это – несмотря на огромные преимущества Жорж, которая произносила оригинальный классический текст на языке их авторов. «А наша Семенова, – писал П. Каратыгин, – играла эти самые пьесы в переводах Лобанова, Поморского или, что еще хуже, графа Хвостова. Признаться, надо было много иметь таланта, чтобы, произнося на сцене такие дубоватые вирши, приводить в восторг зрителей своей игрой».

Восхищенный исполнением Семеновой роли Гермионы в трагедии Расина «Андромаха», автор перевода граф Хвостов воскликнул: «Сам Аполлон учит ее!». На что не менее восхищенный Гнедич отвечал:

Известно, граф, что Вам приятель Аполлон. Но если этот небожитель (Знать есть и у богов тщеславие свое) Шепнул Вам, будто он Семеновой учитель, Не верьте, граф, ему: спросите у нее.

«Роль Гермионы, – утверждал журнал «Цветник», – может почесться одною из самых труднейших ролей… Вот роль, в которой надобно смотреть г-жу Семенову… Никогда игра ее не была так обдуманна и натуральна… Она была тем, чем должна быть Гермиона. Мы видели в сей роли г-жу Жорж, восхищались ее игрой, но еще более восхищались игрою г-жи Семеновой, которая почти везде превзошла ее».

Когда в 1812 году весь Петербург, празднуя победу над врагом, засверкал праздничными огнями иллюминаций, один лишь дом Косиковского на Невском выделялся темным пятном: Жорж, глубоко чтившая Наполеона, облеклась в глубокий траур. В последних числах 1812 года она покинула Россию. Печально было ее возвращение на родину. Желая подчеркнуть свою верность Наполеону, Жорж появилась на сцене королевского дворца, держа в руках букет фиалок – цветов Бонапарта. Это было сочтено дерзостью.

Жорж заняла скромное амплуа исполнительницы мелодрам. В конце 1830-х годов ее увидел в Париже П. А. Вяземский. «Она уже не царствовала на первой французской сцене Корнеля, Расина и Вольтера, но спустилась на другую сцену – мещанскую, мелодраматическую, – писал он. – Обезображенный памятник, изуродованный временем, обломок здания, некогда красивого и величественного».

В России после победы 1812 года театр опять становится барометром, реагирующим на общественные процессы, постоянным предметом обсуждений. Да и рупором идей будущих декабристов. Опять в центре внимания становится Екатерина Семенова. На заседаниях «Арзамаса», Вольного общества любителей российской словесности, «Зеленой лампы» слышится ее имя, говорится об ее значении для российской сцены.

Патриотический порыв, объединявший и актеров, и зрителей во время Отечественной войны, проходит. Но остается востребованным граждански цельное трагедийное искусство Семеновой.

Более остро и смело звучат теперь речи ее героини в переделанном заново Гнедичем «Танкреде» Вольтера. В этом виде вся трагедия Вольтера приобретает свойственный преддекабристским годам антитиранический характер. Когда героиня Семеновой произносит: «Тиранство, наконец, рождает непокорство», весь зал остро реагирует на эти слова.

В 1820 году Екатерина Семенова, не поладив с директором театра князем Тюфякиным, ушла из театра. Пушкин же, будучи в ссылке, так отреагировал на ее уход:

Ужель умолк волшебный глас Семеновой, сей чудной музы? Ужель, навек оставя нас, Она расторгла с Фебом узы И славы русской луч угас? Не верю! вновь она восстанет, Ей вновь готова дань сердец, Пред нами долго не увянет Ее торжественный венец. И для нее любовник славы, Наперсник важных аонид, Младой Катенин воскресит Эсхила гений величавый И ей порфиру возвратит.

Пушкин окажется прав. Он написал это стихотворение в 1821 году, а в самом начале следующего Екатерина Семенова вернулась на сцену.

II

В начале июня 1809 года, находясь в Финляндии, Батюшков получил, наконец, отставку и поспешил в Петербург. Но… попадает в пустоту: он опоздал на похороны своей сестры, Анны Николаевны; Екатерина Федоровна Муравьёва, после смерти Михаила Никитича, перебралась в Москву…

Он пишет об этом сестрам и добавляет, что и дом «Ниловых, где время летело так быстро и весело, продан».

В июле 1809 года Батюшков уезжает в Хантоново.

В первую осень он не очень много написал, но, по мнению В. Кошелева, биографа и исследователя его творчества, «значение этой осени не исчерпывается количеством написанных стихов. Здесь, в Хантонове, завершилось „воспитание таланта“ Батюшкова. Здесь он наконец-то нашел свои формы, свои темы, свое поэтическое видение мира. Начинающий стихотворец стал большим художником, который мог свободно распоряжаться своим дарованием».

Он очень много читает. Это – и французские просветители XVIII века Вольтер и Руссо, и итальянские классики Петрарка, Тассо, Ариосто, и английский моралист Джон Локк, и римские поэты Гораций, Вергилий, Тибулл…

И с этих поэтических высот Батюшков взглянул на современную ему русскую словесность.

Новая русская литература рождалась в трудах и спорах.

В 1803 году глава литературных староверов адмирал Александр Семенович Шишков выпустил «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», направленное против «светских» писаний Карамзина и иных модных словотворцев, которые проникнуты «наклонностью к безверию, к своевольству, к повсеместному гражданству, к новой и пагубной философии».

Карамзин и новые литераторы противопоставлялись Шишковым «классикам» XVIII века. Поклонники старины стали стекаться под знамена Шишкова, объединяясь на вечерах Г. Р. Державина или на «литературных субботах»[28].

«С воцарением Александра, – вспоминал Ф. Ф. Вигель. – после тягостного сна, все благородное воспрянуло, и Карамзин, столь привлекательный в своих безделках, прилежно и сильно принялся за дело. Он сделался первым издателем первого у нас журнала, достойного сего названия. Его „Вестник Европы“ начал нас знакомить как с ее произведениями, так и с нашей древностью»[29].

Журнал выходил с января 1802 по декабрь 1803 года, и иногда достигал очень большого по тем временам тиража.

Ко времени выхода в свет «Рассуждений…» Карамзин уже ушел из литературы и стал заниматься «Историей…». На все нападки староверов он не отвечал. Однако в Москве укрепляется группа его сторонников. Это Жуковский, Вяземский, В. Л. Пушкин, Воейков.

Не остался в стороне от них и К. Н. Батюшков. 1 ноября 1809 года он пишет из Хантонова в Петербург Гнедичу: «Еще два слова: любить отечество должно. Кто не любит его, тот изверг. Но можно ли любить невежество? Можно ли любить нравы, обычаи, от которых мы отдалены веками и, что еще более, целым веком просвещения? Зачем же эти усердные маратели выхваляют все старое?.. Но, поверь мне, что эти патриоты, жалкие декламаторы не любят или не умеют любить Русской земли…» [т. 2, с. 111].

В октябре 1809 года Батюшков написал большую сатиру на современных литераторов. Она не была предназначена для печати и в незаконченном виде он отправил ее Гнедичу в Петербург. Гнедич прочел сатиру в салоне Олениных, где она вызвала всеобщий восторг. Оленин сделал с нее несколько списков, и они очень быстро распространились сначала по Петербургу, а затем и по Москве. Батюшков сразу стал знаменит. Читатели разделились на два лагеря: защитников и хулителей сатиры. Сатира называлась «Видение на брегах Леты». Идея заключалась в том, что «божественная» река решала, кто из современных литераторов достоин бессмертия, а кого – попросту топила в волнах…

Сатира была впервые напечатана лишь в 1841 году, но в 1809–1810 годах разошлась по России в громадном количестве списков.

«Видению…» подражали Рылеев – в отрывке «Путешествие на Парнас», лицеист Пушкин – в поэме «Тень Фонвизина». Позднее отдельные стихи вошли и в роман «Евгений Онегин»: «Из этих лиц уныло-бледных», «В пуху, с косматой головой»… В стихотворении же «Городок» Пушкин, обращаясь к Батюшкову, говорит, что список достойных бессмертия, «свиток драгоценный, веками сбереженный», он спрятал в «потаенну сафьянную тетрадь»:

И ты, насмешник смелый, В ней место получил, Чей в аде свист веселый Поэтов раздражил, Как в юношески леты В волнах туманной Леты Их гуртом потопил…

В начале декабря 1809 года Батюшков отправился в Москву, куда уехала после смерти мужа К. Ф. Муравьёва.

В результате этой поездки родился очерк «Прогулка по Москве», завершенный Батюшковым в первой половине 1812 года, еще до нашествия наполеоновской армии и московского пожара, а потому представляющий особую ценность.

Итак, Гнедичу, 3 января 1810 года, Москва:

«И я зрел град. И зрел людие и скоты, и скоты и людие. И шесть скотов великих везли скота единого. И зрел храмы и на храмах деревия. И зрел лицы южных стран и северных… И зрел…

Да что ты зрел? – Москву, ибо оттуда пишу, восторжен, удивлен всем и всяческая. Глазам своим не верил, видя, что одного человека тянут шесть лошадей, и в санях!

Видел, видел, видел у Глинки весь Парнас, весь сумасшедших дом: Мерз<ляков>, Жук<овский>, Иван<ов> – всех… и признаюсь тебе, что много видел».

Батюшков отправился в Москву в начале декабря 1809 года. Простудившись в дороге, он некоторое время провел в Вологде, в родовом доме своей матери, где теперь жила его сестра Елизавета с мужем. Болел он недолго и к Рождеству был уже в Москве, у тетушки, в Арбатской части, на Никитской улице.

В конце 1860-х годов дочь А. Н. Оленина отдала издателю журнала «Русский архив» П. Бартеневу рукописную тетрадь, на которой рукой А. Н. Оленина было написано: «Сочинение Кон. Ник. Батюшкаго. А. О.». В 1869 году эту рукопись опубликовали. Издатель дал ей название «Прогулка по Москве». Рукописи «Прогулки…» не сохранилось, датировка ее неясна, но ни один из исследователей, даже самых скептических, не усомнился, что этот очерк принадлежит перу Батюшкова. Очень уж этот очерк созвучен батюшковским письмам и заметкам.

Из очерка «Прогулка по Москве»: «Итак, мимоходом странствуя из дома в дом, с гулянья на гулянье, с ужина на ужин, я напишу несколько замечаний о городе, и о нравах жителей, не соблюдая ни связи, ни порядку, и ты прочтешь оные с удовольствием: они напомнят тебе о добром приятеле:

Который посреди рассеяний столицы Тихонько замечал характеры и лицы Забавных москвичей; Который с год зевал на балах богачей, Зевал в концерте и в собранье, Зевал на скачке, на гулянье, Везде равно зевал, Но дружбы и тебя нигде не забывал» [т. 1, с. 287].

«Везде равно зевал»… Исследователи творчества Батюшкова пишут о нем как о первом онегинском типе русской жизни. Онегин – «добрый приятель», «москвич в Гарольдовом плаще», который «равно зевал средь модных и старинных зал», «внимая в шуме и в тиши роптанье вечное души, зевоту подавляя смехом», – ведь это «Евгений Онегин»!

А советский исследователь Н. В. Фридман в своей книге «Проза Батюшкова» проделал интересные сопоставления и указал на сходство «Прогулок по Москве» и «Горя от ума» Грибоедова.

Батюшков и Грибоедов не были знакомы лично. Батюшков не успел познакомиться с «Горем от ума». Грибоедов не мог читать «Прогулку по Москве». При этом В. Кошелев указывает, что почти во всех историко-литературных исследованиях, касающихся «Прогулок по Москве», прослеживаются грибоедовские мотивы батюшковского очерка. «„Прогулка по Москве“, – считает он, – явилась произведением, в ряде отношений предвосхитившим „Горе от ума“».

Зимой 1810 года Батюшков ежедневно гулял по Москве один или, чаще, с 14-летним Никитой Муравьёвым и

Тихонько замечал характеры и лицы Забавных москвичей…

«Я гулял по бульвару и вижу карету: в карете барыня и барин, – пишет он Гнедичу, – на барыне салоп, на арине шуба, и наместо галстуха желтая шаль. „Стой!“. И карета – „стой“. Лезет из колымаги барин. Заметь, я был с маленьким Муравьёвым. Кто же лезет? Карамзин! Тут я был ясно убежден, что он не пастушок, а взрослый малый, худой, бледный как тень. Он меня очень зовет к себе, я буду еще на этой неделе и опишу тебе все, что увижу и услышу».

Карамзин в это время еще не был автором «Истории государства Российского», а писал «пасторальную», «сладостную» прозу, которой Батюшков не был поклонником.

В интеллектуальной среде «допожарной» Москвы очень большую роль играла литература. Шарады, стихи на заданные рифмы, экспромты и, конечно, стихи в альбомы светских красавиц (по замечанию Пушкина, «мученье модных рифмачей») были очень востребованы обществом.

На одном из раутов Батюшков имел случай познакомиться со всем «Парнасом». Здесь было много поэтов, выведенных им в сатире «Видение на брегах Леты» в карикатурном виде. Все они оказались в жизни очень милыми людьми и дружески приняли Батюшкова. «Он меня видит – и ни слова, – сообщает он Гнедичу, – видит – и приглашает на обед. Тон его нимало не переменился… я молчал, молчал – и молчу до сих пор, но если придет случай, сам ему откроюсь в моей вине».

На этом московском «Парнасе» Батюшков особенно сдружился с В. А. Жуковским и П. А. Вяземским. Вяземский, очарованный «Видением на брегах Леты», представил его как нового гения. На что Батюшков ответил, что видел сон:

Будто светлый Аполлон И меня, шалун мой милый, На берег реки унылой Со стишками потащил И в забвеньи потопил!

В конце концов Батюшков познакомился и с Карамзиным, вдохновителем и главой того литературного направления, к которому принадлежали Жуковский и Вяземский.

В дом Карамзина Батюшкова привел Вяземский. Хотя и постепенно, Батюшков даже стал находить вечера, проведенные у Карамзина, «наиприятнейшими». В очерке «Прогулка по Москве» он очень тепло описал этот дом, стоявший возле старого «колымажского двора».

Бывал Батюшков и у очень уважаемого им поэта И. И. Дмитриева, друга Карамзина, Вяземского и Жуковского. Дмитриев должен был вскоре переехать в Петербург на должность министра юстиции.

Батюшков сообщает Гнедичу: «Дмитриев и Карамзин обо мне хорошо отзываются». Но Гнедичу это не нравится: он считает, что Москва пагубно влияет на Батюшкова, он зовет его в Петербург, и в конце концов сам по дороге на родину, в Полтавскую губернию, завернул в Москву. Батюшкова он «нашел больного, кажется, от московского воздуха, зараженного чувствительностью, сырого от слез, проливаемых авторами, и густого от их воздыханий». Высказав Батюшкову свое мнение о вредных московских влияниях, Гнедич уехал на Полтавщину, а Батюшков вместе с Жуковским и Вяземским отправились в подмосковное имение Вяземских Остафьево, где втроем проводили время в поэтических спорах, поэтических состязаниях, лени.

Но через три недели такой «роскошной» жизни Батюшков, никого не предупредив, сбежал к себе в Хантоново.

Батюшков – Вяземскому, 26 июля 1810 года, Хантоново: «Как волка ни корми, а он все в лес глядит!

Виноват перед тобой, любезный мой князь, уехал от тебя, как набожный Эней от Элизы, скрылся, как красное солнце за тучами… Я приехал кое-как до жилища моего больной, нет, мертвый! Насилу теперь отдохнул и, облокотясь на старинный стол, который одержим морскою болезнию, ибо весь расшатался, пишу к тебе, любезный князь, эти несвязные строки».

В хантоновскую осень 1810 года Батюшков, несмотря на болезни, много читает, переводит – с итальянского, французского. Особенно увлекают его «Опыты» Монтеня. Много времени и сил потратил он на стихотворный перевод библейской «Песни Песней». Такие вариации были довольно распространены в русской поэзии начала XIX века: у Державина – «Соломон и Суламита», у Крылова – «Выбор из Песни Песней», у Пушкина – «Вертоград моей сестры…» и «В крови горит огонь желанья…».

В январе 1811 года Батюшков снова отправляется в Москву. В московских литературных кругах к этому времени наметилась противоположность столичной «официальной» литературе и «Беседе». Жуковский издает пятитомное «Собрание образцовых русских стихотворений», Карамзин устраивает первые публичные чтения отрывков из «Истории государства Российского», Василий Пушкин пишет поэму «Опасный сосед». Батюшкова везде очень хорошо принимают. «Говорил он прекрасно, благозвучно и был чрезвычайно остроумен…», – вспоминает современник.

Это был последний предвоенный год. Последняя встреча с допожарной Москвой…

Батюшков – Гнедичу, июль 1811 года, Хантоново: «…Я решился ехать в Питер на службу царскую. Теперь вопрос: буду ли счастлив? Получу ли место? Кто мне будет покровительствовать? Признаюсь тебе, я желал бы иметь место при библиотеке, но не имею никакого права на оное» [т. 2, с. 175].

В январе 1812 года Батюшков отправился из Хантонова в Петербург, чтобы устроиться на службу при Императорской публичной библиотеке, где в это время уже работали Н. И. Гнедич и И. А. Крылов в должности помощника библиотекаря.

Дом № 20 на Садовой улице ныне принадлежит Российской национальной библиотеке. До 1841 года в среднем этаже этого дома жил библиотекарь Публичной библиотеки Иван Андреевич Крылов, так что теперь дом даже называют иногда «домом Крылова». А в верхнем этаже до 1831 года жил другой библиотекарь – Николай Иванович Гнедич. И часто у него, и иногда подолгу, гостил К. Н. Батюшков.

Со службой в библиотеке дело долго не улаживалось: не было места. Батюшкову оставалось ждать вакансии. Жил он на Конюшенной улице, в доме Шведской церкви. По свидетельству В. Шубина, Шведская церковь и ее дома стояли на участке зданий № 1–3 по Малой Конюшенной. И церковь, и ее дома снесены – частично в 1860-х годах, частично в 1903-м. На смену им были возведены новые здания и церковь.

Батюшков вновь стал посещать заседания Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. В журналах этого общества напечатано несколько его стихотворений.

Сотрудничество в обществе развивало интерес к теоретическим вопросам искусства. Он показал себя тонким знатоком архитектуры, скульптуры и живописи и был первым русским художественным критиком.

Еще большее влияние на него оказало общение с кружком А. Н. Оленина. Здесь господствовал культ античности, который Батюшков горячо разделял.

В 1804 году известный коллекционер П. П. Дубровский, собравший в Европе уникальный «музей рукописей», открыл его для обозрения в Петербурге. Александр I приобрел это собрание и повелел учредить в библиотеке Депо манускриптов, назначив Дубровского его хранителем.

Вот сюда-то в апреле 1812 года и был принят Батюшков на должность помощника хранителя Депо манускриптов, а с 1818 года, после возвращения из заграничного похода, он становится почетным библиотекарем.

К. Н. Батюшков – сестре Александре, июнь 1812 года, Петербург: «Я не писал к тебе, потому что переезжал на новую квартиру и живу теперь в доме Балабина, возле Императорской библиотеки, напротив Гостиного двора… Квартира моя очень хороша; я купил мебелей и цветов и теперь живу барином» [т. 2, с. 218].

Дом Балабина – это перестроенный в 1874 году дом № 18 на Садовой улице (ныне – здание Российской национальной библиотеки).

В новой квартире Батюшкову долго прожить было не суждено. 12 июня Наполеон перешел границу России.

Батюшков лучше многих понимал опасность и последствия начавшейся войны. Как раз в это время он подхватил лихорадку, которая больше чем на месяц приковала его к постели. Из Москвы пишет Е. Ф. Муравьёва: она в беде. Незадолго до войны она продала дом, живет а подмосковной даче. Французы близко. Она больна. Оба ее сына, будущие декабристы, еще очень молоды.

«Катерина Федоровна, – пишет он сестре 9 августа, – ожидает меня в Москве, больная, без защиты, без друзей: как ее оставить?» Батюшков превозмогает все болезни, получает у Оленина отпуск и едет к Муравьёвым.

Он приехал в Москву за несколько дней до Бородинского сражения.

Я видел сонмы богачей, Бегущих в рубищах издранных; Я видел бледных матерей, Из милой родины изгнанных! [т. 1, с. 190].

Батюшков – П. А. Вяземскому, около 20 августа 1812 года: «Я приехал несколько часов после твоего отъезда в армию. Представь себе мое огорчение… Сию минуту я поскакал бы в армию и умер с тобою под знаменами отечества, если б Муравьёва не имела во мне нужды. В нынешних обстоятельствах я ее оставить не могу… Из Володимира я прилечу в армию, если будет возможность. Дай Бог, чтоб ты был жив, мой милый друг! Дай Бог, чтоб мы еще увиделись! Теперь, когда ты под пулями, я чувствую вполне, сколько тебя люблю. Не забывай меня. Где Жуковский? Батюшков».

В Москве у Екатерины Федоровны Муравьёвой случился переполох. Пятнадцатилетний Никита бежал из дома.

Из записок Александра Муравьёва: «Успехи, одержанные над нами врагом, отступление нашей армии до сердца России раздирали душу моего брата. Он ежедневно досаждал матушке, чтобы добиться от нее дозволения поступить на военную службу. Он стал грустным, молчаливым, отерял сон. Матушка, хотя и встревоженная его состоянием, не могла дать ему столь желанное разрешение… Однажды утром, когда мы собрались за чайным столом, моего брата не оказалось. Его ищут повсюду. День проходит в томительной тревоге. Брат скрылся рано утром, чтобы присоединиться к нашей армии, приближавшейся к стенам Москвы. Он прошел несколько десятков верст, когда его задержали крестьяне. Без паспорта, хорошо одетый – и у него находят карту театра войны и бумагу, на которой написано расположение армий противников! С ним обращаются худо, его связывают; возвращенный в Москву, он брошен в городскую тюрьму. Генерал-губернатор граф Ростопчин призывает его, подвергает его допросу…». Ростопчин сам было принял его за шпиона. Большого труда стоило Батюшкову выручить Никиту Муравьёва. Через девять месяцев, в мае 1813 года, Никита все-таки уйдет в армию прапорщиком.

П. А. Вяземский, воспоминания 1812 года: «Милорадович ввел в дело дивизию Алексея Николаевича Бахметева, находившуюся под его командою. Под Бахметевым была убита лошадь. Он сел на другую. Спустя несколько времени ядро раздробило ногу ему. Мы остановились. Ядро, упав на землю, зашипело, завертелось, взвилось и разорвало мою лошадь. Я остался при Бахметеве. С трудом уложили мы его на мой плащ и с несколькими рядовыми понесли его подалее от огня. Но и тут, путем, сопровождали нас ядра, которые падали направо и налево, перед нами и позади нас. Жестоко страдая от раны, генерал изъявил желание, чтобы меткое ядро окончательно добило его. Но мы благополучно донесли его до места перевязки. Это тот самый Бахметев, при котором позднее Батюшков находился адъютантом».

Батюшков – родным, 7 сентября 1812 года, Владимир: «Сколько слез! – Два моих благотворителя, Оленин и г. Татищев, лишились вдруг детей своих. Оленина старший сын убит одним ядром вместе с Татищевым. Меньшой Оленин так ранен, что мы отчаиваемся до сих пор!.. Рука не поднимается описывать вам то, что я видел и слышал. Простите» [т. 2, с. 229].

Вяземскому, 3 октября 1812 года, Нижний Новгород: «Может быть, штык или пуля лишит тебя товарища веселых дней юности… Но я пишу письмо, а не элегию; надеюсь на Бога и вручаю себя Провидению. Не забывай меня и люби, как прежде…» [т. 2, с. 233].

Однако после оставления Москвы попасть в армию статскому человеку было непросто. Раненый генерал А. Н. Бахметев выразил готовность взять Батюшкова к себе в адъютанты и обещал при первой возможности отправить в действующую армию. Все бумаги были отправлены в Петербург. Оставалось только ждать.

10 декабря 1812 года М. И. Кутузов доложил царю: «Война окончилась за полным истреблением неприятеля»[30].

16 февраля 1813 года прусское правительство заключило союз с Россией о войне за освобождение Германии от наполеоновского ига.

Батюшков возвращается из Нижнего Новгорода, куда отвозил семейство Муравьёвых, в Петербург и поселяется «на Владимирском, в доме Баташова». Как указано у В. Шубина, по современной нумерации это дом № 4, несколько изменивший свой облик при перестройке в 1879 году.

Он был тепло принят Олениными, благодарными ему за заботу о раненном в Бородинском сражении сыне Петре.

Возвращаясь из Нижнего Новгорода, он снова, в третий раз, проезжал через развалины Москвы.

Трикраты с ужасом потом Бродил в Москве опустошенной Среди развалин и могил; Трикраты прах ее священной Слезами скорби омочил.

29 марта 1813 года высочайшим приказом Батюшков принят в военную службу с назначением в адъютанты к генералу А. Н. Бахметеву. Но Бахметев еще не оправился от ран. Батюшкова гнетет ожидание. Он снова сменил квартиру. Новый адрес: «Дом Сиверса в Почтамском» (современный адрес: ул. Союза Связи, 10). Бахметев все не едет.

Батюшков – Вяземскому, 10 июня 1813 года, из Петербурга в Москву: «В карты я не играю – в большом свете бываю по крайней необходимости и в ожидании моего генерала зеваю, сплю, читаю „Историю Семилетней войны“, прекрасный перевод Гомера на италианском языке… денег имею на месяц и более, имею двух-трех приятелей, с которыми часто говорю о тебе, хожу по вечерам к одной любезной женщине, которая меня прозвала сумасшедшим, чудаком, и зеваю; сидя возле нее, зеваю, так, мой друг; зеваю в ожидании моего генерала, который, надеюсь, пошлет меня зевать на биваки, если война еще продолжится; и глупею, как старая меделянская собака глупеет на привязи» [т. 2, с. 250].

Бахметев приехал в Петербург около 10 июля. На театр военных действий безногого генерала не отпустили, и он дал Батюшкову официальное разрешение ехать без него, дав несколько рекомендательных писем.

Еще до отъезда Батюшков обращается с посланием «К Дашкову»:

Нет, нет! пока на поле чести За древний град моих отцов Не понесу я в жертву мести И жизнь, и к родине любовь; Пока с израненным героем, Кому известен к славе путь, Три раза не поставлю грудь Перед врагов сомкнутым строем — Мой друг, дотоле будут мне Все чужды музы и хариты, Венки, рукой любови свиты, И радость шумная в вине!

24 июля Батюшков выехал из Петербурга под Дрезден. Генерал Н. Н. Раевский оставил его при себе адъютантом.

Батюшков – Гнедичу, сентябрь 1813 года, лагерь близ Теплица: «Успел быть в двух делах: в авангардном сражении под Доной, в виду Дрездена, где чуть не попал в плен, наскакав нечаянно на французскую кавалерию, но Бог помиловал! – потом близ Теплица в сильной перепалке. Говорят, что я представлен к Владимиру, но об этом еще ни слова не говори, пока не получу. Не знаю, заслужил ли я этот крест, но знаю, что заслужить награждение при храбром Раевском лестно и приятно» [т. 2, с. 258].

4–7 октября 1813 года произошло генеральное Лейпцигское сражение, вошедшее в историю под названием Битвы народов и положившее конец господству Наполеона в Европе. Первый удар приняла на себя Богемская армия, в состав которой входил корпус Раевского. Четыре дня упорных боев окончились полным поражением французов.

«Чужое: мое сокровище» (1817): «Под Лейпцигом мы бились (4-го числа) у Красного дома. Направо, налево все было опрокинуто. Одни гренадеры стояли грудью. Раевский стоял в цепи, мрачен, безмолвен. Дело шло не весьма хорошо. Я видел неудовольствие на лице его, беспокойства ни малого. В опасности он истинный герой, он прелестен. Глаза его разгорятся, как угли, и благородная осанка его поистине сделается величественною…

Французы усиливались. Мы слабели: но ни шагу вперед, ни шагу назад. Минута ужасная. Я заметил изменение в лице генерала и подумал: „Видно дело идет дурно“. Он, оборотясь ко мне, сказал очень тихо, так, что я едва услышал: „Батюшков! Посмотри, что у меня“… Второпях я не мог догадаться, чего он хочет. Наконец, и свою руку освободя от поводов положил за пазуху, вынул ее и очень хладнокровно поглядел на капли крови. Я ахнул, побледнел. Он сказал мне довольно сухо: „Молчи“. Еще минута – еще другая – пули летали беспрестанно, – наконец, Раевский, наклонясь ко мне, прошептал: „Отъедем несколько шагов: я ранен жестоко!“. Отъехали. „Скачи за лекарем!“. Поскакал… Один решился ехать под пули, другой воротился… Мы прилетели. Раевский сходил с лошади, окруженный двумя или тремя офицерами… На лице его видна бледность и страдание, но беспокойство не о себе, о гренадерах… Мы суетились, как обыкновенно водится в таких случаях. Кровь меня пугала, ибо место было весьма важно, я сказал это на ухо хирургу. „Ничего, ничего“, отвечал Раевский… и потом оборотясь ко мне: „Чего бояться, господин Поэт“ (он так называл меня в шутку, когда был весел): „У меня нет больше крови, которая дала мне жизнь, / Она в сраженьях пролита за родину“*» [т. 2, с. 38][31].

Из письма Гнедичу от 30 октября: «Признаюсь тебе, что для меня были ужасные минуты, особливо те, когда генерал посылал меня с приказаниями то в ту, то в другую сторону, то к пруссакам, то к австрийцам, и я разъезжал один по грудам тел убитых и умирающих… Ужаснее сего поля сражения я в жизни моей не видал и долго не увижу».

Отношение № 389 штабс-капитану Батюшкову.

Господин штабс-капитан Батюшков!

Именем его императорского величества и властию, высочайше мне вверенной, в справедливом уважении к отличной храбрости вашей, в сражениях 4 сего октября под г. Лейпцигом оказанной, по засвидетельствованию генерала от кавалерии Раевского, препровождаю у сего для возложения на вас орден святыя Анны 2 класса.

Главнокомандующий действующими армиями генерал от инфантерии Михаил Барклай-де Толли.

После взятия Лейпцига генералу Раевскому стало хуже: «к ране присоединилась горячка». Его направили для лечения в Веймар. Батюшков неотлучно находится при нем. И вот он, переводчик Парни, Буало, Грессе, разочаровавшийся во французском языке и литературе, попадает в центр литературной Германии.

«Мы теперь в Веймаре, дней с десять, – пишет Батюшков Гнедичу, – живем покойно, но скучно. Общества нет. <…> В отчизне Гёте, Виланда и других ученых я скитаюсь как скиф. Бываю в театре изредка. Зала недурна, но бедно освещена. В ней играют комедии, драмы, оперы и трагедии, последние – очень недурно, к моему удивлению. „Дон Карлос“ мне очень понравился, и я примирился с Шиллером. <…> О комедии и опере ни слова. Драмы играются редко по причине дороговизны кофея и съестных припасов; ибо ты помнишь, что всякая драма начинается завтраком в первом действии и кончается ужином. Здесь лучше всего мне нравится дворец герцога и английский сад, в котором я часто гуляю, несмотря на дурную погоду. Здесь Гёте мечтал о Вертере, о нежной Шарлотте; здесь Виланд обдумывал план „Оберона“ и летал мыслью в области воображения; под сими вязами и кипарисами великие творцы Германии любили отдыхать от трудов своих… Гёте я видел мельком в театре. Ты знаешь мою новую страсть к немецкой литературе. Я схожу с ума на Фоссовой „Луизе“; надобно читать ее в оригинале и здесь, в Германии».

«Было бы трудно лучше Батюшкова передать, чем был для русского офицера Веймар в 1813 г., – писал советский исследователь С. Н. Дурылин, – все в одной куче – и русские офицеры в Театре Гёте, и благоговейные припоминания русского читателя о Гёте как об авторе „Вертера“, и неизменный „Оберон“, и мещанские драмы, которых нельзя давать на сцене по крайней бедности веймарского театра, <…> и восторг от открытия давно открытой Америки немецкой литературы! Но… Творчество Гёте Батюшков знает довольно поверхностно. Он не знает, что „Страдания юного Вертера“ были написаны не в Веймаре. Он не читал недавно изданного „Фауста“, не знает, что так горячо хвалимого им „Дона Карлоса“ Шиллера поставил в своем театре именно Гёте. И… даже не попытался встретиться с ним…

А Веймар еще в шестидесятые годы XVIII в. начал становиться центром германской культуры. Герцогиня Веймарская Анна Амалия приглашает сюда самого именитого немецкого писателя Виланда. В 1776 году ее сын, герцог Карл Август, приглашает Гёте, назначая его директором театра; Гёте приглашает Гердера и Шиллера. Н. М. Карамзин, посетивший Веймар с рекомендациями к Гёте и Гердеру, еще в 1790-х годах с восторгом описал это посещение в „Письмах русского путешественника“.

Целая картина в нескольких строках».

Бывший поклонник французской литературы, которого «ужасные поступки Вандалов, или французов, в Москве <…> поссорили <…> с человечеством», открывает для себя литературу немецкую.

Впрочем, Раевский лечился в Веймаре всего около месяца. В середине декабря они с Батюшковым уже снова в действующей армии. Перед новым, 1814 годом русские войска перешли границу Франции.

Батюшков – Гнедичу, 16 января 1814 года, местечко у крепости Бефора: «Итак, мой милый друг, мы перешли за Рейн, мы во Франции… Эти слова: мы во Франции – возбуждают в моей голове тысячу мыслей, которых результат есть тот, что я горжусь моей родиной в земле ее безрассудных врагов» [т. 2, с. 266–267].

В Лотарингии Батюшков воспользовался приглашением своего сослуживца посетить замок, некогда принадлежавший его бабушке. Десять лет, с 1734 по 1744 год, прожил здесь Вольтер, тогда уже прославленный поэт и философ. Здесь он нашел убежище от преследования властей. Батюшков описал свое путешествие в замечательном очерке «Путешествие в замок Сирей», который Белинский назвал одним из лучших прозаических произведений поэта.

Итак, Наполеон свегнут. Он подписал отречение и отправлен на остров Эльбу.

Народ суетится вокруг Трояновой колонны со статуей Наполеона, набрасывает на нее веревку, пытаясь стащить.

«Суета сует!.. – пишет Батюшков, – и та самая чернь, которая приветствовала победителя на сей площади, та же самая чернь, и ветреная, и неблагодарная… накинула веревку на голову… и тот самый неистовый, который кричал несколько лет назад тому „задавите короля кишками попов“, тот самый неистовый кричит теперь: „Русские, спасители наши, дайте нам Бурбонов!“…» [т. 2, с. 272].

Батюшкову очень захотелось домой.

Александр I поручил своему флигель-адъютанту добиться перемирия: «С бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна нынче же ночевать в Париже».

«Все высоты заняты артиллериею, – пишет Батюшков, – еще минута – и Париж засыпан ядрами! Желать ли сего? Французы выслали офицера с переговорами, и пушки замолчали».

Третья война Батюшкова закончилась. Сотрудник русской миссии в Лондоне Дмитрий Северин предложил ему возвращаться в Россию морем, предварительно посетив Лондон. Батюшков согласился.

И вот он дома.

«Увидел, наконец, Адмиралтейский шпиц, Фонтанку, этот дом… и столько милых лиц…».

Екатерина Федоровна Муравьёва купила на Фонтанке «третий дом от Аничкова моста». Здесь Батюшков и остановился.

«Фонтанка, этот дом»…

А ведь недалеко, на Фонтанке у Обухова моста, жила семья А. Н. Оленина. И у Олениных он постоянно.

Так какой же дом для Батюшкова – «этот»?

В Павловске готовилось празднество по случаю возвращения победителя – Александра I.

Приготовления к «Обряду торжественной встречи», разработанному под руководством столичного главнокомандующего С. К. Вязмитинова, шли полным ходом. Однако 7 июля главнокомандующему был доставлен рескрипт императора: «Сергей Козмич! Дошло до моего сведения, что делаются разные приуготовления к моей встрече. Ненавидя оные всегда, почитаю их еще менее приличными ныне. Един Всевышний причиною знаменитых происшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Перед ним все должны мы смиряться. Объявите повсюду мою непременную волю, дабы никаких встреч и приемов для меня не делать».

Императрица Мария Федоровна, со своей стороны, все же решила устроить в Павловске празднество по случаю возвращения победителя – Александра I.

Батюшков – Вяземскому, 27 июля 1814 года: «Я часто не знаю, что делаю, что пишу, и ныне это доказал на деле. Нелединский заставил меня писать для великолепного праздника в Павловском; дали мне программу, и по ней я принужден был нанизывать стихи и прозу; пришел Капельмейстер и выбросил лучшие стихи… пришел какой-то Корсаков, который примешал свое, пришел Державин, который примешал свое, как ты говоришь, кое-что, и изо всего вышла смесь, достойная нашего Парнаса, и вовсе не достойная ни торжественного дня, ни зрителя!» [т. 2, с. 297].

Императрица прислала Батюшкову брильянтовый перстень, который он тут же отослал в Хантоново, младшей сестре Вареньке, «с тем, чтоб она носила на память от брата».

В начале 1815 года Батюшков написал стихотворение, которое называется «Мой гений». Первые строки его:

О память сердца! ты сильней Рассудка памяти печальной…

На эти стихи было написано много романсов, в том числе и Глинкой. Здесь речь идет о сильном реальном чувстве:

Я помню голос милых слов, Я помню очи голубые, Я помню локоны златые Небрежно вьющихся власов. Моей пастушки несравненной Я помню весь наряд простой, И образ милой, незабвенной Повсюду странствует со мной… [т. 1, с. 179]

Особое место в доме Олениных принадлежало Анне Федоровне Фурман (1791–1850), с отрочества жившей в доме Олениных. В ранней юности она, по словам ее сына, «пользовалась уважением этого кружка и была, так сказать, любимицею некоторых маститых в то время старцев. Так, например, Державин всегда сажал ее за обедом возле себя, а Озеров в угоду ей подарил ей ложу на первое представление «Дмитрия Донского», сам приехал в ложу и, как говорила матушка, восторгаясь игрою известной в то время артистки Семеновой, плакал от умиления»[32].

Анна Федоровна Фурман

Анна Федоровна, по утверждению современника, «по скромности и по прекрасным качествам ума и сердца, а равно и прелестною наружностью своею, пленяла многих, сама того не подозревая». Пленила она и Н. И. Гнедича, увлекшегося ею, судя по его переписке с К. Н. Батюшковым около 1809 года.

К. Н. Батюшков предостерегал его от этого увлечения, однако позднее сам оказался во власти сильного чувства к Анне Федоровне.

Из-за границы Батюшков вернулся с надеждой. Семья Олениных, Муравьёвы, родные, все желали этого брака. 4 мая 1813 года он писал сестре из Петербурга: «Никогда, мой друг, более не чувствовал нужды в большом или, по крайней мере, в независимом состоянии. Я мог бы быть счастлив – так думаю по крайней мере, – если б имел оное, ибо время пришло мне жениться. Одиночество наскучило. Но что могу без состояния? Нет! Поверь мне – ты меня знаешь – не решусь даже из эгоизма себя и жену сделать несчастливыми» [т. 2, с. 245].

Однако союз, о котором мечтал Батюшков, был невозможен и по другой причине: он сомневался во взаимности своего чувства.

Всего ужаснее! Я видел, я читал В твоем молчании, в прерывном разговоре, В твоем унылом взоре, В сей тайной горести потупленных очей, В улыбке и в самой веселости твоей Следы сердечного терзанья… [т. 1, с. 407].

Свадьба не состоялась. С ее стороны была лишь покорность чужой воле. Батюшков это понял.

В 1815 году Анна Федоровна покинула Петербург по требованию своего отца, который нуждался в ее помощи для воспитания своих детей от другого брака. «Вызов этот был неожиданным ударом для матушки моей, привязавшейся всею душою к Елизавете Марковне, – пишет ее сын. – А. Н. Оленин сказал ей, что она может не ехать в Дерпт, если согласится выйти замуж за человека, давно уже просящего руки ее, что он не решился до сих пор говорить ей о нем, будучи заранее уверен в отказе ее, но что теперь обязан ей объявить, что претендент этот – Николай Иванович Гнедич. Этого матушка никак не ожидала: она привыкла смотреть на Гнедича (уже далеко не молодого человека) с почтением, уважая его ум и сердце, наконец, с признательностью за влияние его на развитие ее способностей, ибо почти ежедневно беседовала с ним и слушала наставления его, – одним словом, она любила его, как ученицы привязываются к своим наставникам. Но тут же появилось несчастное чувство сожаления, и она просила А. Н. <Оленина> дать ей несколько дней для размышления. Кончилось тем, что она, конечно, другими глазами смотря на Гнедича, стала замечать в нем недостатки, например, не имевшую дотоле для нее никакого значения наружность…»[33].

Анна Фурман жила с отцом и сводной сестрой сначала в Дерпте, затем в Ревеле, где в 1821 году вышла замуж. В 1826 году у нее родился сын Федор – в будущем блестящий петербургский чиновник, статс-секретарь императрицы и любитель литературы, чьими воспоминаниями мы и пользуемся. После смерти мужа, простудившегося во время наводнения 1827 года, Анна принуждена была работать. Она стала главной надзирательницей, а затем директрисой Сиротского института. В этой работе она нашла свое призвание.

Вернемся к К. Н. Батюшкову. Первоначально Константин Николаевич рассматривал свою прозу как необходимость, так как для того, чтобы писать хорошо в стихах, писать разнообразно, хорошим слогом, с чувствами, надо много писать прозой, но не для публики, а записывать просто для себя. Он считал, что этот способ ему удавался: рано или поздно написанное в прозе было полезно.

Свою мечту о выпуске тома прозы Батюшков высказал в письме П. А. Вяземскому 23 июня 1817 года: «Скажи по совести, какова моя проза, можно ли читать ее? Если просвещенные люди скажут: это приятная книга, и слог красив, то я запрыгаю от радости. Сам знаю, что есть ошибки против языка, слабости, повторения и что-то ученическое и детское: знаю и уверен в этом, но знаю и то, что если меня немного окуражит одобрение знатоков, то я со временем сделаю лучше» [т. 2, с. 446].

Как мы уже говорили, очень большое значение для Батюшкова имела его дружба с А. Н. Олениным. Еще в 1808 году, высылая Батюшкову золотую медаль за службу в земском войске, Оленин писал: «Вчера встретил твоего Филиппа (слугу. – Прим. авт.) <…> и обрадовался, что при верном случае могу к тебе выслать медаль, к которой я большую цену приписываю, особливо когда она висит на георгиевской ленте»[34].

Дело в том, что участники боевых действий носили медаль на Георгиевской ленте, прочие – на Владимирской.

Взгляды Оленина отразились в сочинении К. Н. Батюшкова «Прогулка в Академию художеств», написанном во второй половине 1814 года; этот очерк был создан по программе Оленина. В сентябре 1816 года, готовя к печати свои «Опыты в стихах и прозе», Батюшков просил Н. И. Гнедича получить у Оленина разрешение на публикацию в этом издании «переправленного письма об Академии»: «Канва его, а шелки мои», – писал Гнедичу Батюшков.

Наконец, в 1817 году выходят «Опыты в стихах и прозе» Батюшкова. Они были украшены виньеткой, гравированной И. В. Ческим. Виньетка изображала лиру, меч с датами 1807, 1809, 1813, и 1814 на ножнах и шлем, моделью которому послужила оленинская ерихонка, принадлежащая Оружейной палате. Гравюра была исполнена с оригинала И. А. Иванова по рисунку Оленина. Под гравюрой находится монограмма Оленина. Даты на мече обозначают собою кампании, в которых принимал участие К. Н. Батюшков. Куда уж больше «окуражит одобрение знатоков»?!

Одним из первых опыты в прозе Батюшкова одобрил очень уважаемый им поэт и государственный деятель И. И. Дмитриев. Батюшков спешит откликнуться на его отзыв: «Ваше превосходительство!.. Не нахожу слов для изъяснения вам, милостивый государь, душевной признательности за ободрение маленькой музы моей…» [т. 2, с. 455].

Однако… Сердце наше – кладезь мрачный: Тих, покоен сверху вид, Но спустись ко дну… ужасно! Крокодил на нем лежит! [т. 1, с. 235–236].

Закончилась война с Наполеоном. Батюшков вернулся в Россию, в Петербург. Но он еще в армии, адъютант генерала Бахметева. Только вот положение его не ясно даже ему самому: отпущенный Бахметевым в действующую армию с рекомендательными письмами, он провел зарубежный поход адъютантом Николая Раевского. Теперь ходят разговоры о возможном переводе его в гвардию. Пока же он числится в отпуске. Но ведь пора же и честь знать… В октябре 1814 года Бахметев расквартировал свой штаб в Каменце-Подольском и поинтересовался намерениями своих адъютантов – он понимал, что после войны им надо приводить в порядок и свои личные дела, хозяйство.

Однако 2 июня 1815 года Батюшков получает вызов на службу. Но ведь война, из-за которой он, собственно, и шел в армию, уже закончена…

4 ноября 1815 года Батюшков пишет Е. Ф. Муравьёвой из Каменец-Подольского: «Теперь я решился: говорил с генералом и подал просьбу в отставку, которую отправляю послезавтра… В ожидании перевода в гвардию я потерял два года в бездействии, в болезни и получил убыток».

Это – дела по службе. О том же, чем он был занят до отъезда в армию, мы рассказывали раньше. Впрочем, он и в армии не оставлял литературу. Но уйти из армии, даже не воюющей, было не легче, чем ему, отставному офицеру, попасть туда во время войны. И он выпрашивает у Бахметева отпуск с намерением, исполнив служебные поручения в Москве, более не возвращаться в Каменец.

В первых числах января 1816 года Батюшков приехал в Москву. В Москве он узнает, что его наконец-то… перевели в гвардию! «Но кто сказал вам, что я хочу продолжать военную службу?.. Желаю… по болезни служить музам, отслужа царю на поле брани». Только в апреле вышла, наконец, отставка – без давно обещанного ордена, без повышения класса по «Табели о рангах» – коллежским асессором: «Неудачи по службе, – отреагировал Батюшков, – это мое. Слава Богу, что отставлен».

В мае 1818 года он пишет Вяземскому: «Море лечит все болезни, – говорит Эврипид; вылечит ли меня – сомневаюсь. Как бы то ни было, намерен провести шесть месяцев в Тавриде». 10 июля он прибыл в Одессу, купается ежедневно, собирается начать принимать грязи… Вспомнил и о своей должности почетного библиотекаря: поехал изучать древности Ольвии, античные развалины. В письмах Оленину и гр. Румянцеву рекомендует коллекцию греческих древностей, составленную одним одесским собирателем. «Всем надоел здесь медалями и вопросами об Ольвии», – пишет он Гнедичу.

Казалось, свершилось то, к чему он стремился. Но как только хоть несколько стабилизируется его жизнь, как только более или менее начинают просматриваться ее перспективы, судьба снова резко меняет ее. Еще до отъезда на юг он обратился с письмом непосредственно к государю, выразив желание быть полезным Отечеству по линии Министерства иностранных дел в Италии, «которой климат необходим для восстановления моего здоровья, расстроенного раною и трудным Финляндским походом». И вот:

Указ Государственной Коллегии иностранных дел.

Коллежского асессора Батюшкова… уволенного за раною от военной службы с определением к статским делам, всемилостивейше жалуя в надворные советники, повелеваем причислить в ведомство Государственной Коллегии иностранных дел и поместить сверх штата при миссии нашей в Неаполе…

На подлинном подписано Собственною Его императорского величества рукою тако: Александр.

Каменный Остров. Июля 16-го 1818 года. Контрассигновал статс-секретарь граф Нессельроде.

19 ноября 1818 года, во втором часу, перед обедом, из Петербурга в Царское Село выехала большая компания. В. А. Жуковский сообщал об этом И. И. Дмитриеву: «Мы простились всем „Арзамасом“ с нашим Ахиллом-Батюшковым, который теперь… в каком-нибудь уголку северной Италии увидится с весною».

В декабре он в Вене, в феврале 1819-го – уже в Риме, к концу того же месяца – в Неаполе, на должности сверхштатного канцеляриста дипломатической миссии. И тут нашла коса на камень, точь-в-точь, как вскоре у Пушкина с Воронцовым. Посланник России в Неаполе, граф Штакельберг, человек, даже по словам министра иностранных дел графа Нессельроде, «нрава, преисполненного странностей и гордыни», заявил Батюшкову, что тот «не имеет права рассуждать». Батюшков вспылил…

«Здесь, на чужбине, надобно иметь некоторую силу душевную, чтобы не унывать в совершенном одиночестве. Друзей дает случай, их дает время. Таких, какие у меня на севере, не найду, не наживу здесь», – пишет он Жуковскому 1 августа 1819 года. Это – последнее из дошедших до нас дружеских писем поэта. Еще в июле, словно предчувствуя что-то, П. А. Вяземский писал из Варшавы А. И. Тургеневу: «Уверен, что он скучает». Батюшков не просто скучал – его охватила тоска, безотрадная и безысходная…

Раньше, находясь за границей с армией, он был все же среди своих. Сейчас свои, соотечественники – редкие единицы, например художники. Еще по дороге в Неаполь, в Риме, Батюшков подсказал находившемуся в это время там великому князю Михаилу Павловичу идею заказать молодым русским художникам-пенсионерам Академии художеств живописные работы. И вот что вскоре написал родителям из Рима Сильвестр Щедрин: «На обратном пути великого князя из Неаполя он призвал к себе и встретил сими словами: „Поезжайте в Неаполь и сделайте два вида водяными красками; Батюшкову поручено вам оные показать“… Сверх того, Батюшков прислал мне сказать, что он у себя приготовил мне комнату».

Оленин как президент Академии художеств, провожая Батюшкова в Италию, просил его информировать, как обстоят дела у пенсионеров Академии. Батюшков написал Оленину о бедственном положении, в котором находились в Италии российские художники-пенсионеры. Заказ великого князя Михаила Павловича, заказ самого Батюшкова были для них единичной удачей. Вскоре после его письма в положении художников кое-что все-таки изменилось и помимо единичных частных заказов.

Но эти отдельные контакты не заменяли общества, общения. И Батюшков усиленно занимается литературой, увлекся Байроном, начал даже переводить. «Я пишу мои записки о древностях окрестностей Неаполя», – сообщает он в Россию. (Эти «Записки» до нас не дошли.) И упорно лечится – пользуется теплыми минеральными водами.

В декабре 1820 года, уставший от одиночества, служебных неприятностей и болезней, он запросился в Рим, а весной 1821 года – в отставку, но вместо отставки получил повышение жалования. В мае он самовольно покидает Рим и отправляется в Германию, на минеральные воды Теплица. Батюшков лечится, лечится упорно, фанатично, принимая по две ванны семьдесят дней сряду, в то время как другие больные опасались «удара» даже после первой же ванны. Он бежит от болезни:

И он по площади пустой Бежит и слышит за собой — Как будто грома громыханье — Тяжело-звонкое скаканье По потрясенной мостовой.

Он боится болезни, мысль о ней преследует его всю жизнь. 4 ноября он встречается под Дрезденом с Жуковским. Жуковский записывает: «С Батюшковым в Плауне. Хочу заниматься. Раздрание писаного. Надобно, чтобы что-нибудь со мною случилось… Тасс; Брут; описание Неаполя – перечень „раздранного“». И вписанное им в альбом Жуковского:

Жуковский, время все проглотит, Тебя, меня и славы дым, Но то, что в сердце мы храним, В реке забвенья не потопит! Нет смерти сердцу, нет ее! Доколь оно для блага дышит!..

Батюшков словно поднимал перчатку, упавшую с руки Г. Р. Державина, написавшего на грифельной доске последнее свое стихотворение – последние свои слова:

Река времен в своем стремленьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей. А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы, То вечности жерлом пожрется И общей не уйдет судьбы!

Тургенев – Вяземскому, 7 февраля 1822 года: «Вчера Жуковский возвратился, видел Батюшкова в Дрездене, слышал прекрасные стихи, которые он все истребил».

Доктор Антон Дитрих, лечивший Батюшкова в тридцатые годы, считал, что кроме наследственности, о которой Батюшков знал и проявления которой опасался, были и причины особенностей душевного склада поэта: «воображение брало решительный перевес над рассудком».

А 14 марта 1822 года, после дрезденской зимы, Батюшков неожиданно объявился в Петербурге. Хотя глагол «объявился» здесь неуместен – он почти ни с кем не желает вступать в контакты. Он серьезно болен, это ясно уже всем: его самовольные отъезды от места службы, пребывания на водах, приезд в Петербург, нежелание общения – всё это проявления тяжелого заболевания.

Полтора месяца спустя он получает уведомление министра иностранных дел:

Его Императорское величество высочайше повелеть соизволил: находящегося при римской нашей миссии надворного советника Батюшкова уволить в Россию бессрочно с сохранением получаемого им жалования…

…граф Нессельроде. Апреля 29 дня 1822 года.

Когда Батюшков заболел, его перевезли на Фонтанку к Муравьёвой. Переехав на свою дачу на Каменном острове, она наняла для больного поэта стоявшую против ее дома по другую сторону реки дачу Аллера.

«У Карповки, на нынешнем участке № 56, – пишет А. Яцевич, – стояла дача составителя петербургского адрес-календаря С. Аллера. В двадцатых годах XIX в. ее занимал А. С. Шишков. Этот старинный двухэтажный дом с пилястрами пришел в такую ветхость, что в 1935 г. его пришлось разобрать… При даче находился, как гласили публикации, „большой английский сад, с качелями и каруселью“».

Философ резвый и пиит, Парнасский счастливый ленивец Харит изнеженный любимец, Наперсник милых аонид,

как назвал его Пушкин в своем обращении «К Батюшкову», теперь одиноко бродил по своему уединенному саду, избегая встреч с людьми. Эти события относятся к лету 1823 года.

Дом № 15 по каналу Грибоедова

Через несколько лет на той же даче поселился Гнедич, тщетно искавший следов пребывания здесь поэта. Лишь на одном окне он прочел нацарапанную на стекле надпись – «Есть жизнь и за могилой» и на другом – «Ombra adorata» (итал. – обожаемая тень). Это было все, что осталось от пребывания здесь Батюшкова[35].

С окончанием дачного сезона 1823 года Батюшков поселился в доме Имзена на Екатерининском канале (кан. Грибоедова, 15)[36].

А. И. Тургенев – Вяземскому, весна 1824 года: «На сих днях Батюшков читал новое издание Жуковского сочинений, и когда он пришел к нему, то он сказал, что и сам написал стихи. Вот они:

Ты знаешь, что изрек, Прощаясь с жизнью, седой Мельхиседек? Рабом родится человек, Рабом в могилу ляжет, И смерть ему едва ли скажет, Зачем он шел долиной чудной слез, Страдал, рыдал, терпел, исчез.

Записка о нем готова, – продолжает Тургенев, – Мы надеемся скоро отправить его в Зонненштейн…»[37].

Мельхиседек, «изрекающий» трагическое надгробие человеку, – библейский пророк, носитель несчастий, а согласно одному из христианских апокрифов – священник, который во время землетрясения потерял весь свой род. Абсолютная беспросветность.

Отсюда (кан. Грибоедова, 15) в мае 1824 года Батюшков уехал на лечение и навсегда оставил Петербург[38].

Замечательное описание места, куда друзья отправили К. Батюшкова на лечение мы нашли в 3-м выпуске альманаха «Пушкинский музеум»[39]: «Европейской известностью пользовался небольшой саксонский город Пирна, расположенный у ворот в Саксонскую Швейцарию. Неподалеку от этого городка в июне 1811 года была открыта психиатрическая лечебница „Зонненштейн“…». Страждущим помогала сама обстановка, и прежде всего – великолепная природа, о которой П. А. Вяземский писал:

Прекрасен здесь вид Эльбы величавый, Роскошной жизнью берега цветут; По ребрам гор – дубрава за дубравой, За виллой вилла – летних нег приют[40].

Вяземский приехал в «Зонненштейн» в 1853 году, а почти за 25 лет до него эту лечебницу посетили братья Н. И. и А. И. Тургеневы. Их приезд был связан с беспокойством по поводу состояния здоровья поэта Батюшкова. Тургеневы прекрасно знали врача клиники, находились с ним в переписке.

Батюшков лечился в клинике с 1824 по 1828 год. Поэтому такой печалью пронизаны воспоминания Вяземского, посетившего клинику летом 1853 года:

Я предан был другому впечатленью, — Любезный образ в душу налетал, Страдальца образ, – и печальной тенью Он красоту природы омрачал…[41]

С 1833 года Батюшков жил в Вологде под присмотром родных. Он умер от тифа 7 июля 1855 года и похоронен в пяти верстах от города, в Спасо-Прилуцком монастыре. Почти полжизни в сумеречном состоянии…

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу… —

это, конечно, Данте, но уж о нем ли?

В одно из недолгих своих просветлений Батюшков ответил на вопрос кн. Вяземского о своих произведениях так: «Что писать мне и что говорить о стихах моих? Я похож на человека, который не дошел до цели своей, а нес на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги. Поди, узнай теперь, что в нем было!…»[42]

И все же попробуем узнать, что нес и что внес Батюшков в русскую литературу. Без чего ни Тютчев, ни Гоголь, ни Тургенев, ни даже Пушкин не были бы такими, кем они были – они все начинали бы с более низкого уровня, чем тот, на который поднял их Константин Николаевич Батюшков!

Обратимся к автору предисловия к изданию сборника Батюшкова «Мои пенаты» Кириллу Васильевичу Пигареву[43].

В дружеском послании к Жуковскому и Вяземскому «Мои пенаты» (1811–1812 гг.) Батюшков описывает:

Отечески пенаты, <…> Где странник я бездомный, Всегда в желаньях скромный, Сыскал себе приют. <…> В сей хижине убогой Стоит перед окном Стол ветхий и треногий С изорванным сукном. В углу, свидетель славы И суеты мирской, Висит полузаржавый Меч прадедов тупой; Здесь книги выписные, Там жесткая постель — Все утвари простые, Все рухлая скудель! Скудель!.. Но мне дороже, Чем бархатное ложе И вазы богачей!..

Под влиянием «Моих пенатов» Пушкин написал свое лицейское послание «Городок»:

Живу я в городке, Безвестностью счастливом. Я нанял светлый дом, С диваном, с камельком; Три комнатки простые — В них злата, бронзы нет, И ткани выписные Не кроют их паркет…

Батюшков:

Отеческие боги! Да к хижине моей Не сыщет ввек дороги Богатство с суетой, С наемною душой. <…> Но ты, о мой убогой Калека и слепой, Идя путем-дорогой С смиренною клюкой, Ты смело постучися, О воин, у меня, Войди и обсушися У яркого огня.

Пушкин:

Здесь добрый твой поэт Живет благополучно, Не ходит в модный свет; Лишь изредка телега Скрыпит по мостовой, Иль путник, в домик мой Пришед искать ночлега, Дорожною клюкой В калитку постучится…

Батюшков:

И ты, моя Лилета, В смиренный уголок Приди под вечерок, Тайком переодета! Под шляпою мужской И кудри золотые, И очи голубые, Прелестница, сокрой! Накинь мой плащ широкой, Мечом вооружись И в полночи глубокой Внезапно постучись… Вошла – наряд военный Упал к ее ногам, И кудри распущенны Взвевают по плечам, И грудь ее открылась С лилейной белизной: Волшебница явилась Пастушкой предо мной!

И в 1818 году Пушкин пишет стихотворение «Выздоровление», конечно же, под влиянием этих стихов:

Тебя ль я видел, милый друг? Или неверное то было сновиденье, Ты ль, дева нежная, стояла надо мной В одежде воина, с неловкостью приятной? Так, видел я тебя; мой тусклый взор узнал Знакомые красы под сей одеждой ратной, И слабым шепотом подругу я назвал…

Впоследствии Пушкин говорил, что стихотворение «Мои пенаты» «дышит каким-то упоеньем роскоши, юности и наслажденья – слог так и трепещет, так и льется – гармония очаровательна». «Что за чудотворец этот Батюшков!»

Гоголь, сравнивая Батюшкова и Жуковского, говорит, что некая сила равновесия в нашей поэзии, храня ее от крайностей, создала этих двух поэтов затем, чтобы в то время, как один (Жуковский) станет приносить звуки северных певцов Европы, другой (Батюшков) обвеял бы ее ароматическими звуками полудня, познакомив читателя с Ариостом, Тассом, Парни, Петраркою и нежными отголосками древней Эллады. А затем, считает Гоголь, эти противоположности соединились в «средине» – Пушкине[44].

Пушкинский «солнечный» дар как бы затмил былую славу Батюшкова, но как говорит замечательный исследователь жизни Батюшкова Л. Н. Майков, «при блеске солнца меркнет бледная луна; но в божьем мире всему есть свой час и свое место»[45].

Очень интересный взгляд на вклад писателя в развитие языка высказан самим Батюшковым в очерке «Вечер у Кантемира».

Но сначала – несколько слов о самом герое этого очерка. А для этого давайте пройдем на Мраморный переулок, соединяющий Миллионную улицу с набережной Невы. На месте этого переулка еще в конце XVIII века проходил Красный канал, вместо Мраморного дворца стоял тогдашний «вокзал» столицы – первый Почтовый двор, а по другую сторону канала архитектор Растрелли возвел трехэтажный дом-дворец для молдавского господаря (князя) Дмитрия Константиновича Кантемира, переселившегося в 1711 году в Россию. В какой-то степени остатки этого дома сохранились в здании на углу Мраморного переулка и Миллионной улицы. Парадная же часть дворца, с выходом на Неву, после его раздела на два здания, была перестроена уже в XIX веке.

Вот в этом-то доме до 1732 года и жил сын Дмитрия Константиновича – кн. Антиох Дмитриевич Кантемир, получивший в этом году дипломатическое назначение в Англию. Позже его перевели во Францию, где он и скончался в 1744 году. А в Петербурге он, прекрасно образованный, поэт-лирик и поэт-сатирик, до начала дипломатической службы был одним из наиболее заметных, хотя и самым молодым, участников «Ученой дружины» – первого русского общественно-литературного объединения, организовавшегося вокруг Феофана Прокоповича, видного сподвижника Петра I.

Итак, очерк Батюшкова «Вечер у Кантемира»:

«Антиох Кантемир, посланник русский при дворе Лудовика XV, предпочитал уединение шуму и рассеянию блестящего двора. Свободное время от должности он посвящал наукам и поэзии <…> В Париже <…> где несколько небрежных стихов, иностранцем написанных, дают право гражданства в республике словесности, Кантемир… писал русские стихи! И в какое время? Когда язык наш едва становился способным выражать мысли просвещенного человека. <…>

Однажды по вечеру Монтескье и аббат В., известный остроумец, навестили нашего стихотворца. Он беседовал с своею музою и не приметил входящих друзей <…> Несколько минут Кантемир перечитывал начало послания своего к князю Никите Трубецкому, и всегда с новым жаром и удовольствием <…> Монтескье взглянул на аббата, кивнул ему головою и намеревался удалиться. Они не хотели беспокоить министра, полагая, что он занят важным государственным делом. Кантемир услышал за собою шорох, оглянулся – и бросился обнимать неожиданных гостей. – „Мы вам помешали: мы пришли не в пору“. – „Нимало!“ – „Вы читали важные бумаги?“ – „Я забавлялся: перечитывал стихи моего сочинения“. – „Но какие? Мы ни слова не поняли“. – „Русские“. – „Русские стихи! – восклицал аббат, пожимая плечами от удивления, – русские стихи! это любопытно…“ <…>

Аббат В. Зная совершенно язык латинский и наш французский, столь ясный, точный и красивый, вы лишаете нас удовольствия читать ваши прелестные произведения.

Монтескье. Сожалею и удивляюсь, как можно писать, скажу более, как можно мыслить на языке необразованном? Вы пишете по-русски, а ваш язык и нация – еще в пеленах.

Кантемир. Справедливо: русский язык в младенчестве; но он богат, выразителен, как язык латинский, и со временем будет точен и ясен, как язык остроумного Фонтенеля и глубокомысленного Монтескье. Теперь я принужден бороться с величайшими трудностями: принужден изобретать новые слова, выражения и обороты, которые, без сомнения, обветшают через несколько годов. Переводя „Миры“ Фонтенелевы, я создавал новые слова: академия Петербургская часто одобряла мои опыты. Я очищал путь для моих последователей.

Аббат В. Но скажите, Бога ради, как же вы могли присвоить все тонкие выражения и обороты первого щеголя языка французского, нашего семидесятилетнего Фонтенеля?

Кантемир. Как умел! Я следовал рабски по следам его. Перевод мой слаб, груб, неверен. Скифы заставили пленного грека изваять Венеру и обещали ему свободу. Грек был дурной ваятель; в Скифии не было паросского мрамора, ни хороших резцов; за неимением их – соотечественник Праксителев употребил грубый гранит, молот, простую пилу и создал нечто похожее на Венеру, следуя заочно образцу, столь славному не только в Греции, но даже в землях варваров. Скифы были довольны, ибо не знали божественного подлинника, и поклонялись новой богине с детским усердием. Скифы – мои соотечественники; Праксителева статуя – книга бессмертного Фонтенеля; а я – сей грек, неискусный ваятель».

Прошло сто лет, и благодаря этим «неискусным ваятелям» И. С. Тургенев – наш «Пракситель» – смог справедливо сказать: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!..»

Прошло еще чуть больше ста лет…

Мы едем в поезде из Штутгарта в Париж. В Страсбурге в вагон входит группа французов. Среди них один, в нашем представлении, типичный парижанин, чем-то напоминающий Жака Ива Кусто. Они располагаются напротив нас через проход. Через некоторое время у меня зазвонил мобильный телефон. Звонила дочь из Петербурга. Мы с ней поговорили, разумеется, по-русски, а сосед напротив, обращаясь ко мне, сказал с иностранным акцентом, но по-русски: «Какой красивый язык!».

С переездом в Петербург для Зинаиды Александровны началась новая жизнь. Еще с малолетства князь Белосельский знакомил ее с произведениями литературы и искусства, и, хотя он вступил во второй брак, для Зинаиды отец оставался главным наставником и учителем. Неожиданная его смерть в 1809 году стала для нее тяжелым ударом и, по свидетельству А. Н. Волконского – сына Зинаиды Александровны, отразилась на всей ее дальнейшей жизни.

В 1810 году Зинаида Александровна вышла замуж за Никиту Григорьевича Волконского, брата будущего декабриста Сергея Волконского. Духовное одиночество после смерти отца ускорило этот брак. К сожалению, брак оказался несчастливым, и Зинаида Волконская сохраняла его только ради родившегося в 1811 году сына Александра.

Благодаря родственным связям, своему уму и прекрасному воспитанию она заняла видное место при дворе.

Муж сделал блестящую карьеру: флигель-адьютант Александра I, егермейстер двора, выполнял важные дипломатические поручения царя. Его участие в Отечественной войне 1812 года отмечено Георгиевским крестом и шпагой с алмазами. После поражения Наполеона Зинаида Александровна вместе с мужем несколько лет провела за границей – в Дрездене, Праге, Вене, Париже, Лондоне, затем снова в Париже.

Обладая прекрасным контральто, в 1815 году в Париже она с громадным успехом выступает в опере Россини «Итальянка в Алжире».

В Россию Зинаида Волконская вернулась лишь в 1817 году. Однако светская жизнь ее не удовлетворяет, и она с увлечением пишет четыре новеллы на французском языке. В новеллах воспевается жизнь диких племен трех континентов – Америки, Африки и Азии. Эти племена наделены первозданной чистотой, в отличие от развращенных цивилизацией ее современников из Европы. Четвертая новелла, «Лора», автобиографична, о чем Зинаида Александровна говорит в посвящении своей свояченице Софье Григорьевне Волконской: «В европейской новелле я попыталась передать обычаи светского общества, которые так больно ранили нас обеих, и особенно показать предосудительное легкомыслие, с каким там произносятся суждения»[48].

К Зинаиде Волконской с симпатией относилась мадам де Сталь, автор романа «Коринна, или Италия», где она создала образ просвещенной женщины, любящей искусство, ненавидящей лицемерие аристократической среды. Этот роман пользовался в России большой популярностью, а современники называли Зинаиду Волконскую «Северною Коринною».

Той же зимой она уезжает в Одессу, чтобы отдать сына Александра в Ришельевский лицей. В Одессе Зинаида Волконская провела не только остаток зимы, но и лето, судя по письму К. Батюшкова из Одессы. В письме от 12 июля 1818 года он сообщает Е. Ф. Муравьёвой: «Сию минуту иду к княгине Зинаиде… Она здесь поселилась, и все у ног ее. Она, говорят, поет прелестно и очень любезна»[49].

В архиве Зинаиды Волконской, хранящемся в Гарвардском университете, в шестом альбоме, помещены ее одесские стихи и рисунки. Очевидно, она начала работать над этим альбомом в 1817 году.

Есть замечательный фильм, снятый доктором физико-математических наук профессором Владимиром Михайловичем Фридкиным, под названием «Царица муз и красоты». Этот фильм посвящен его зарубежным находкам в архивах и музеях Европы и Америки, связанным с деятельностью Зинаиды Волконской. В фильме показаны рисунки из одесского альбома Зинаиды Волконской, которые являются как бы иллюстрацией к тогда еще не написанным пушкинским строкам:

Эту строфу «Отрывков из путешествия Онегина» прекрасно иллюстрируют рисунки Зинаиды Волконской.

Весной 1820 года З. Волконская уехала в Италию, в Рим. Палаццо Поли, в котором она жила, был превращен ею в русский литературно-художественный клуб. Недалеко от ее дома жили пенсионеры Петербургской Академии художеств, для которых этот дом всегда был гостеприимно открыт. В палаццо устраивались вечера, где художники писали декорации к спектаклям и играли в них роли. Недалеко находилась и римская Академия художеств Сан Лука, а русские художники были прикомандированы к этой академии. Президентом ее долгие годы был скульптор Антонио Канова, а затем живописец Винченцо Камуччини. Последний формально считался наставником русских художников. Он написал портреты многих русских, живших в Риме.

И здесь, в Риме, как и в России, З. Волконская вновь стала центром художнического кружка, к которому принадлежали молодые ученики академии: Ф. Бруни, К. и А. Брюлловы, К. Тон, С. Щедрин, а также скульптор Гальберг. В письмах из Рима Гальберг сообщает некоторые подробности: «Мне хотелось в театре поклониться одной княгине, может быть навернется работишка. Эта княгиня – княгиня З. А. Волконская. Женщина прелюбезная, преумная и предобрая. Женщина – автор, музыкант, актер, женщина с глазами очаровательными. Наконец, та самая, которая известна в Петербурге под именем Зинаиды Волконской. Она живет здесь около восьми месяцев. Она привезла с собой сюда живописца Ф. Бруни, который и живет у нее в доме», – пишет он 19 декабря 1820 года[50]. В другом письме он рассказывает: «Когда мы, русские пенсионеры, познакомились с княгиней Волконской, она начала приглашать нас на свои музыкальные вечера, что у нас здесь в Риме называется „приглашать в академию“. Мало-помалу эти музыкальные вечера превратились в оперы, и мы сами из зрителей превратились в актеров. Роли наши, правда, невелики и нетрудны. Все дело в том, чтобы постоять на сцене и не шуметь, но мы и того не умеем, несмотря на несколько проб. Князь Волконский, муж ее, и граф Остерман-Толстой всегда хохочут, когда мы по-свойски замаршируем на сцене. Щепкин, живописец, приехал из Неаполя, вздумал было тоже смеяться над нашим актерством, но в следующий раз его самого нарядили воином, заставили маршировать и сражаться. На этом сражении он так ловко хватил по лбу Тона, что вышиб у него всю роль из головы. Теперь наша очередь над ним подтрунивать. Кроме театра, ни князь, ни княгиня не причиняют мне недосуга»[51].

Кроме этого интимного кружка, в салоне Зинаиды Волконской бывали многие иностранные художники, в том числе такие знаменитости, как скульпторы Канова и Торвальдсен.

В 1821 году Зинаида Волконская пишет либретто и музыку оперы «Жанна д’Арк» и в том же году в Риме поет в ней заглавную партию.

В октябре 1822 года в Вероне состоялся конгресс царствующих монархов, сопровождаемый пышными празднествами. Здесь Зинаида Александровна опять появилась на сцене во время придворного спектакля, данного в честь императора Александра I, и, как написано в «Историческом вестнике» за 1897 год, Александр I «был приятно поражен удачным исполнением его любимой оперы».

Надо сказать, что отношение императора к княгине Волконской было самое дружеское. Это видно, например, из письма к ней Александра I от 2 апреля 1825 года в ответ на ее письмо, в котором она извещает о своем скором прибытии в Царское Село:

«Нужна вся неисчерпаемая снисходительность, которую Вы мне всегда оказывали, княгиня, чтобы обходиться со мною так, как Вы это делаете, потому что имели бы право считать меня неблагодарным и нечувствительным, тогда как я ни то, ни другое. Я кажусь таковым вследствие огромного бремени, тяготеющего надо мною и поглощающего все мое время. Но, прежде всего, должен сказать Вам, что радость знать, что Вы так близко и что через несколько часов я Вас увижу, огромная. Между пятью и шестью часами явлюсь к дверям Вашим с живейшим нетерпением выразить Вам, как глубоко я тронут дружбой Вашей. Располагая столь мало своим временем, я не хотел браться за перо прежде, чем мог в то же время известить Вас, что мне удалось устроить то, о чем Вы меня просили. Это немного замедлилось, потому что надо было преодолеть немало трудностей. Итак, до свидания. Примите уверения и проч. Царское Село, 2 апреля 1825 года»[52].

«Не подлежит сомнению, – сказано в «Историческом вестнике», – что в этом письме говорится не о личной просьбе кн. Волконской. Она просила помощи или милости государя для кого-нибудь из многих, которые обращались к ее заступничеству ввиду дружеского расположения к ней императора Александра I»[53].

Когда Александр I уехал в Таганрог, Зинаида Александровна вернулась в Москву, где, живя вдали от двора, пользовалась большей свободой и могла вести жизнь, которая удовлетворяла ее вкусам.

После смерти государя она написала стихи, посвященные Александру I, которые в феврале 1826 года напечатали в «Дамском журнале» и в том же году перепечатали в «Московском телеграфе». Эти стихи были положены ею на музыку и пропеты с хором на одном из вечеров. Кантата «Памяти императора Александра I» издана в Карлсруе в 1865 году. К кантате приложен портрет княгини с акварели К. Брюллова, написанный в Риме в 1830 году.

Но мы забежали вперед…

Из Вероны княгиня Волконская уехала в Петербург и стала изучать скандинавскую археологию в связи с историей России для новой задуманной ею работы «Табло славы» (в русском переводе «Славянская картина»). В это время ее главным научным руководителем был филолог-лингвист швейцарец Андре Мериан. В качестве представителя русской дипломатической миссии он посетил многие государства Европы, был намного старше Зинаиды Александровны и, по-видимому, знал еще ее отца.

В 1820 году, когда между ними завязалась переписка, Волконской исполнилось тридцать, но она все еще казалась ему юной девочкой.

Мериан писал ей письма на двадцати листах. Он излагал целыми страницами свою лингвистическую систему, из которой следовало, в соответствии с Библией, что все языки – не что иное как диалекты, исходящие из одного божественного источника (именно это он доказывал всю жизнь).

Обретя склонную к филологии собеседницу, Мериан надеялся, что в дальнейшем княгиня сможет представлять его интересы в русских научных кругах, с которыми был давно связан, и пропагандировать его систему, покровительствовать тем или иным лицам (или трудам). Требовалось только, чтобы Волконская полноправно вошла в эти круги.

Особое значение придавал Мериан персоне адмирала А. С. Шишкова, поскольку Шишков являлся президентом Российской академии и к тому же оказал ему какое-то содействие: «Он единственный, кто меня понял – и единственный, кто мне помог – и единственный, кто что-то сделал – и потому я питаю к нему уважение и бесконечную преданность». Вероятно, Мериану казались привлекательными лингвистические поиски адмирала, его «корнесловы».

«Наш достопочтенный Шишков, уверен, примет Вас как возлюбленную дочь. Вы будете усладой старых лет, у Вас те же вкусы, те же чувства, та же любовь к отечеству. Я помолодею, видя Вас там», – писал Мериан Волконской 4/16 декабря 1824 года[54]. Волконская отвечала, в зависимости от настроения, длинными или короткими, но холодными письмами.

Научные занятия княгини Волконской мало соответствовали ее общественному положению. Они вызвали раздражение и насмешки среди ее великосветских знакомых, что, в свою очередь, порождало у нее сомнение в собственных силах. Один из ее друзей, кн. Козловский, писал ей по этому поводу: «Души холодные, невежество и насмешки не должны сбивать Вас с пути. Высшее общество имеет свои заслуги, но никогда в вещах серьезных… Музыка не для глухих. Истинное знание не для пресыщенных, суетных, насмешливых, можно жалеть их, но не исцелить. Храните для Ваших друзей тот источник, который освежает и обновляет все то, чего он касается»[55].

Князь Петр Борисович Козловский был одним из умнейших и образованнейших людей своего времени. Он был посланником в Турине, затем в Штутгарте и вернулся в Петербург после двадцатилетней заграничной жизни. Благодаря обширным знаниям в литературе, науке, истории, современной политике, он сразу занял в петербургских гостиных центральное место. П. А. Вяземский написал о нем две статьи, а впоследствии Пушкин привлек П. Б. Козловского к сотрудничеству в «Современнике».

Осенью 1824 года Волконская переселилась в Москву, а 7 декабря уже приняла участие в большом концерте в Благородном собрании «для вспоможения пострадавшим в Петербурге от наводнения». В этом концерте принимали участие Матвей и Михаил Виельгорские, сама княгиня, композиторы Алябьев, Верстовский, Геништа…

В те годы именно Москва представляла собой литературный центр России. В московских журналах, наряду с Жуковским, Вяземским, Пушкиным, появились имена Баратынского, Языкова, Козлова, Веневитинова, Кюхельбекера. Сергей Аксаков переводил для богатой разно образными драматическими талантами московской сцены Мольера. Пьеса Грибоедова «Горе от ума» ходила во множестве списков, так как при строгости цензуры было невозможно ее издание.

Московский университет стал центром философско-научных интересов. Сближение с Западной Европой вызвало много споров, вопросов, в разрешении которых принимали участие лучшие силы русской интеллигенции. Все это способствовало созданию самых разнообразных кружков и обществ, начиная с литературных, философских и кончая масонскими. Интересное общество собиралось у Семена Егоровича Раича. Здесь сходились питомцы Московского университета, благородного пансиона, ученики самого Раича, литераторы, поэты и ученые. Цель общества была чисто литературная, и так как оно представляло для москвичей интерес новизны, то помимо членов являлись всегда постоянные посетители. Здесь читались сочинения и переводы членов кружка. Когда собрания сделались слишком многочисленными и их стали посещать московский генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын, литератор Иван Дмитриев и другие сановники, заседания были перенесены в Муравьёвское училище колонновожатых, то есть военных топографов, а затем в квартиру сенатора Рахманова, к сыну которого Раич поступил воспитателем.

Вскоре некоторые из членов литературного общества Раича составили особый философский кружок, носивший название Общества любомудрия. Председателем его стал князь В. Ф. Одоевский, издатель «Мнемозины», у которого члены кружка читали свои философские статьи, вели беседы о прочитанных сочинениях философов Канта, Шеллинга и др.

К Обществу любомудрия примкнули «архивные юноши», как их назвал Пушкин, состоящие при московском архиве Иностранной коллегии, где служили тогда лучшие представители московской молодежи. Среди них были И. Киреевский, Веневитинов, Кошелев, Мельгунов, Титов, Соболевский, известный своими эпиграммами и стихами, которые были настолько умны и блестящи, что иногда их приписывали Пушкину. Соболевский ввел в Общество любомудрия Рожалина – переводчика «Вертера» Гёте. На вечерах Одоевского бывали В. К. Кюхельбекер, М. Погодин. Собрания общества были всегда очень оживленными.

Душой и главным оратором являлся Дмитрий Веневитинов, который представлял соединение душевных качеств, красивой наружности с выдающимся умом и образованием. Плетнев говорил о Веневитинове: «Благородный и открытый образ мыслей, светлый и живой ум…».

Далеко за полночь продолжались беседы и споры. «Как люблю я вспоминать наши зимние вечера по субботам, – писал А. С. Норов своему приятелю Кошелеву в письме от 14 июня 1825 года, – скажу чистосердечно, этими беседами я много приобрел. Более, нежели книгами или собственным размышлением. Всего интереснее для меня были твои жаркие диссертации с Веневитиновым, физиономии одушевлены были энтузиазмом, ты спорил чистосердечно, с жаром делал возражения, но с радостью и соглашался»[56].

Наряду с кружком Раича и Обществом любомудрия, было немало других кружков и обществ, которые группировались вокруг издателей журналов и выдающихся деятелей тогдашнего русского общества. Кроме того, существовали кружки музыкальные, художественные и артистические.

Между прочими известен кружок управляющего московскими театрами, драматурга, переводчика Пушкина на французский язык, Федора Федоровича Кокошкина. Он славился как хлебосол и гостеприимный хозяин, у которого собирались литераторы и московские артисты, а также приезжие из Петербурга.

В этой-то среде, переехав в Москву, оказалась З. А. Волконская, и очень скоро ее салон становится одним из значительных «умственных» центров Первопрестольной. Самой изящной и меткой характеристикой Волконской и ее салона является фраза князя П. А. Вяземского из письма А. И. Тургеневу о «волшебном замке музыкальной феи», где «мысли, чувства, разговор, движения – все было пение».

Появление в Москве прославленной красавицы, певицы и писательницы, известной своим умом, образованием и богатством, произвело сенсацию в московском обществе.

Общество оживало «по мановению хозяйки дома, которая умела всех соединить воедино». Всегда приветливая и ровная со всеми, она очаровывала всех своих многочисленных поклонников простотой обращения и сердечным участием.

Особняк своего брата Эспера Александровича Белосельского-Белозерского на Тверской, где она поселилась, Волконская украсила вывезенными из Италии античными статуями и рельефами, оригиналами и копиями картин мастеров Возрождения.

Ее великолепный дом был открыт для посетителей и сделался местом многолюдных собраний. На вечерах Зинаиды Волконской бывала вся московская знать. Ей удалось сблизить в своем салоне ученых, писателей, художников с той средой, которая прежде стояла от них в стороне. Все в доме, по словам современника, носило отпечаток служения искусству и мысли. Волконская, знакомая с детства с памятниками живописи и ваяния, украсила свои залы фресками, статуями, оригиналами и копиями знаменитых картин. На ее блистательных вечерах, которые она умела воодушевить, бывали чтения, концерты, театральные представления.

Дом Белосельских-Белозерских на Тверской улице в Москве

Любителями или приглашенными певцами и музыкантами ставились оперы, иногда устраивались детские спектакли, и сын Зинаиды Александровны со сверстниками разыгрывали пьесы Расина. В. В. Ильин, посещавший вечера княгини в Москве, говорит, что он «никогда не видел, чтобы там играли в карты. Многие знакомые просили у княгини позволения составить партию виста, но она положительно заявила, что никогда не дозволит, чтобы у нее в доме играли в карты»[57].

В ее доме можно было встретить почти всех известных тогда поэтов, живших в Москве, или приезжавших хотя бы на время: Жуковского, Вяземского, Баратынского, Языкова, Дельвига, Козлова, Веневитинова.

Дмитрий Веневитинов, кроме наук и поэзии, занимался живописью и был превосходным музыкантом. Кружок Веневитинова, к которому принадлежали «архивные юноши», наравне с наукой интересовался искусством, литературой, живописью и, особенно, музыкой. Интересу к музыке способствовал композитор Геништа, который знакомил московскую публику с классической немецкой музыкой и был всегда желанным гостем и в доме Веневитиновых, и в доме Волконской, которой он посвятил многие из своих романсов.

Веневитинов и его товарищи по архиву часто посещали Зинаиду Волконскую и помимо ее вечеров и даже при ее участии устроили для забавы особые литературные занятия в виде сочинения повестей и сказок без определенного плана. Каждый писал положенное число страниц. Один начинал рассказ, другие продолжали. В одной из таких повестей («Пампушки») несколько страниц написаны рукой Зинаиды Александровны и испещрены поправками Шевырева. Они хранятся в семейном архиве Веневитиновых.

После двухлетней работы Волконская закончила «Славянскую картину», которую в 1824 году опубликовала в Париже без подписи автора. В этой повести она описала жизнь и нравы первобытных языческих славян, показала контраст между дикими обитателями лесов и оседлыми племенами, живущими на Днепре, которые уже достигли известной степени цивилизации, имели законы.

Лестные отклики французских критиков о «Славянской картине», переведенные в русских журналах, вызвали к Волконской большой интерес в светской и интеллектуальной среде.

Отклик, принадлежащий Стендалю, оказался единственным, не содержащим похвал и объявившим повесть экстравагантным (с нравоописательной точки зрения) вымыслом. Остальные критики «Славянской картины» единодушно отметили чистоту стиля «неведомой» иностранки. За «изящное творение», которым обогатилась французская литература, предложено было даже наделить автора правом на французское гражданство.

Эта статья, переведенная Гречем для «Сына Отечества», вместе с комментарием переводчика оказалась первой русской рецензией на «Славянскую картину».

Греч обещал русским сочинительницам «не заслуженный еще у нас венок установления слога разговорного, письменного, повествовательного» и «вечную славу», ежели решатся «оставить чуждые знамена, под которыми идут рядовыми», когда в Отечестве «не заняты места полководцев»[58].

Для самой Волконской было большим неудобством плохое знание родного языка. И вскоре после своего водворения в Москве Зинаида Александровна усердно занялась русским языком и литературой. Кроме этого, она изучала русские древности, записывала народные песни, обычаи, суеверия и легенды, так как всем этим хотела воспользоваться для задуманного ею русского сочинения «Сказания об Ольге», являющегося, по словам ее сына, А. Н. Волконского, более поэмой в прозе, совокупностью наблюдений народных нравов и обычаев.

В 1824 году З. А. Волконская стала писать (на французском языке) эту историческую поэму в прозе, главным действующим лицом которой являлась киевская княгиня Ольга, пользовавшаяся особым почитанием в роду князей Белосельских. Поэма осталась неоконченной. Она помещена в посмертном издании сочинений княгини Волконской, предпринятом ее сыном в 1865 году[59]. Судя по трем напечатанным песням, это едва ли не лучшее ее литературное произведение по красоте поэтических описаний природы, живому и талантливому рассказу.

В издававшимся в Петербурге альманахе Дельвига «Северные цветы» за 1825 год она поместила русский перевод своих писем из Италии за подписью «П. И.», а в «Дамском журнале» в том же году появился начатый князем Шаликовым полный перевод «Табло славы» под названием «Славянская картина». Русский перевод «Славянской картины» появился отдельным изданием в Москве в 1826 году и в том же году в Варшаве вышло издание «Славянской картины» на польском языке. Эти публикации вызвали полемику между «Северной пчелой», «Сыном Отечества» и «Дамским журналом» с псевдопатриотических позиций по поводу того, что изначально книга написана по-французски.

Между тем появление «Славянской картины» на русском языке, которая показала знакомство автора с историческими источниками, русской археологией, обратило на себя внимание московских ученых. В Обществе истории и древностей российских, существовавшем при Московском университете, был поднят вопрос об избрании ее в почетные члены. Избрание состоялось на заседании 16 октября 1825 года. В следующем году она была избрана почетным членом и Общества любителей Российской словесности.

События 14 декабря 1825 года сразу же сказались в Москве. С разных сторон приходили слухи о новых арестах лиц, прямо или косвенно связанных с делом декабристов. Из салона княгини Волконской исчезли многие посетители, в том числе Кюхельбекер, который был задержан в Варшаве. Князь Одоевский из боязни, чтобы не приписывали политических целей собраниям, происходившим в его доме, созвал своих приятелей, публично сжег в камине устав и протоколы Общества любомудрия и объявил заседания закрытыми. Мера эта была далеко не лишняя уже потому, что весь кружок тогдашней московской молодежи считался подозрительным, и, несмотря на отсутствие улик, многие долго оставались на замечании у полиции. Даже литературная деятельность в это время была для них небезопасна и могла навлечь обвинения в неблагонадежности.

Зима 1826/27 годов оказалась памятной москвичам присутствием в первопрестольной двух великих поэтов. Из Одессы приехал Адам Мицкевич и встретил самый радушный прием московского общества. Знаменитый польский поэт находился в Москве в почетной ссылке, без права возвращения домой. У Зинаиды Волконской он был в числе любимых и самых почетных гостей. Она не только относилась к нему с неизменным участием, но ценила его как человека и великого поэта.

В отрывке, написанном на французском языке, под заглавием «Портрет Мицкевича» княгиня Волконская представила опоэтизированный образ поэта «с его печалью, сердцем отзывчивым на все прекрасное, с его стремлением к правде и любовью к родине и даром импровизации. Поэт лесов обращался ровно ко всем, во всех видел братьев». Этот же отрывок в переводе на русский язык под заглавием «Портрет» напечатали в альманахе «Денница» в 1830 году. Мицкевич относился к Волконской с тем же восторженным поклонением, которое вдохновляло и наших поэтов, посвящавших ей свои стихи.

А 8 сентября 1826 года приехал в Москву Пушкин, вызванный Николаем I. Пушкин остановился у Соболевского, с которым находился в близких приятельских отношениях. Соболевский ввел Пушкина в дом Волконской, которая очаровала поэта своей красотой, умом и любезностью и в тот же день пригласила его к себе на вечер.

П. А. Вяземский описал первую встречу Пушкина с Волконской: «Помнится и слышится еще, как она в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним пропела элегию его, положенную на музыку Геништою:

Погасло дневное светило, На море синее вечерний пал туман.

Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства…»[60].

Лестный прием княгиней Волконской был началом оваций знаменитому русскому поэту со стороны москвичей.

24 октября, перед отъездом Пушкина из Москвы, был устроен в его честь литературный обед, на котором, кроме него, присутствовали Мицкевич, Баратынский, Веневитинов, Хомяков, Киреевский, Раич, Погодин, Соболевский и кн. Вяземский. Всем было предложено несколько тем для импровизаций, и пальма первенства осталась за Мицкевичем, который для своих друзей, не знавших по-польски, импровизировал французской прозой. В его импровизации, свидетельствовал Вяземский, были мысль, чувство, картины и поэтические выражения. Можно было думать, что он читает наизусть поэму, им уже написанную.

Мицкевич подарил Волконской собрание «Крымских сонетов» с посвящением ей, которое сам перевел для нее на французский язык. Здесь написал он одно из лучших своих стихотворений – «На греческую комнату. В доме княгини Зинаиды Волконской в Москве»:

…Весь древний мир восстал здесь из былого По слову Красоты, хоть и не ожил снова. Мир мозаичный весь! В нем каждая частица Величья памятник, искусство в ней таится. Тут не решаешься на камень ставить ногу — Глядит с него лицо языческого бога. Стыдясь за свой позор, гневливо он взирает На тех, кто древнее величье попирает, И снова прячется во мраморное лоно, Откуда был добыт резцом во время оно.

Отъезд Пушкина опечалил его московских друзей и поклонников. Высказывались опасения, чтобы Петербург не отнял поэта у древней столицы. В конце октября 1826 года Волконская посылает в Михайловское литографию со своего портрета и пишет письмо, долго находясь под впечатлением от чтения Пушкиным «Бориса Годунова» 12 октября в доме у Веневитиновых, на котором она присутствовала. Текст этого письма и судьба литографии приведены в книге «По Фонтанке»[61].

Вместе с тем Волконская взяла на себя роль заступницы своих друзей, подозревавшихся в связях с декабристами, и даже лично говорила с Николаем I о князе Вяземском по поводу ходивших о нем неблагоприятных слухов. Но всех уберечь она не смогла. Осенью 1826 года Веневитинова перевели по службе в Петербург, и свой путь в столицу он проделал вместе с библиотекарем графа Лаваля Карлом Воше, который возвращался из Сибири, куда сопровождал дочь Лаваля, Екатерину Трубецкую. Сразу по приезде в Петербург Веневитинов и Воше были арестованы. Три дня провел поэт в сыром, холодном каземате, болезненно воспринимая унизительность обращения тюремщиков, допросы. Его ослабленный организм не вынес простуды, которую он схватил в конце зимы.

Но остались и его строки, обращенные к З. А. Волконской:

Зачем, зачем так сладко пела ты? Зачем и я внимал тебе так жадно И с уст твоих, певица красоты, Пил яд мечты и страсти безотрадной? «Элегия», 1827.

Сохранились воспоминания о некоторых концертах, которые устраивались княгиней Волконской на сцене ее домашнего театра.

«В великолепных залах кн. Зинаиды Волконской, – говорит очевидец, – как бы в римском палаццо оперы, живые картины и маскарады часто повторялись зиму 1826 и 1827 году и каждое представление обставлено было с особенным вкусом…».

Или вот, например, с каким восторгом описывает кн. Шаликов концерт 15 декабря 1826 года: «Все арии, петые Зинаидой Александровной Волконской, все дуэты сею же повсеместною примадонной с графиней и графом Риччи и дует последнего с Барбери пленяли, удивляли и счастливили многочисленных слушателей»[62].

25 января 1827 года в доме на Тверской давали оперу Россини «Танкред». Замечательный отзыв об этом спектакле оставил Францишек Малевский, друг Мицкевича и будущий его родственник (они оба были женаты на дочерях Марии Шимановской): «В домашнем театре у княгини Волконской „Танкред“ исполнялся целиком. Новые, роскошные костюмы, красивые декорации, стройные хоры, а княгиня и госпожа Риччи [урожденная Лунина] несравненны. Такой игры, как игра Волконской в „Танкреде“, хотя я и не раз видел эту оперу, я даже не представлял себе. Эта роль – только для нее… Я был у нее однажды вечером и, признаюсь, пробыл чуть ли не до утра, потому что слушал тогда совершенно не известную мне музыку, дивно спетые псалмы Марчелло»[63].

Гостьей этого дома была и великая польская пианистка Мария Шимановская. Уже на следующий день по прибытии в Москву она получает приглашение от Зинаиды Волконской, в доме которой, до отъезда той в Италию, Шимановская бывает постоянно.

Красноречивее всего впечатления Шимановской передают в ее письме П. А. Вяземскому слова «о несравненных жителях Москвы, которые приняли польскую артистку с благосклонностью, выраженной так ярко, что она сохранилась на всю жизнь как самое сладостное и драгоценное воспоминание»[64].

А 26 декабря 1826 года в доме на Тверской звучала музыка в честь Марии Николаевны Раевской-Волконской, уезжавшей к мужу-декабристу в Сибирь. «В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей третьей невестки, – вспоминала Мария Николаевна в своих «Записках», – она меня приняла с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда… Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, бывших тогда в Москве…»[65]

Удручающее впечатление этого вечера передано очевидцем, который был в числе приглашенных. Мария Волконская не появилась в гостиной, где было много гостей, и сидела в другой комнате за дверью, куда беспрестанно уходила хозяйка дома, думая только о ней и стараясь ей угодить. Отрывок из арии Агнессы был прерван, потому что невольное сближение несчастья Агнессы и отца ее с положением Марии, отняло голос у Волконской и бедная слушательница в соседней комнате залилась слезами. Остаток вечера был печален, как ни старались нарушить печальное молчание шутливыми дуэтами[66].

Не забыла этого вечера и Зинаида Александровна, как видно из ее посвящения, где, обращаясь к несчастной жене декабриста, она пишет: «Я знала тебя всего три дня. Назвала другом, ты слушала нас, когда мы составляли хоры, просила не прерывать пение: еще одну арию, еще, – повторяла ты, – ни завтра, ни после, никогда более я не услышу музыки снова».

Впечатление, производимое пением Зинаиды Волконской, прекрасно выражено в стихах Козлова «Княгине З. В.», с которых мы начали этот очерк. Эти стихи были напечатаны в «Дамском журнале» с эпиграфом из Петрарки.

В июле 1829 года за границу отправился А. Мицкевич. Паспорт на выезд из России ему выхлопотала княгиня Волконская.

Поклонение двух великих поэтов, Пушкина и Мицкевича, немало способствовало той известности, которой пользовалась княгиня в русском обществе 1820-х годов. Молва о ее уме, красоте и разнообразных талантах привлекала к ней и возбуждала любопытство. Русская путешественница, рассказывая о Москве и ее достопримечательностях в 1827–1828 годах, пишет: «Видеть картину, водопад, обломки барельефа любопытно, видеть гения – есть счастье, свыше ниспосланное, но некоторым лишь дано судьбою уметь ценить это счастье. Я видела мельком кн. Зинаиду Волконскую, считаю это за величайшую благосклонность судьбы».

Эти впечатления опубликовали в журнале «Сын Отечества» за 1831 год, когда З. А. Волконская уже жила в Италии.

В последние годы жизни в Москве она вела интенсивную переписку с европейскими учеными по поводу нового, задуманного ею, общества под названием «Патриотическая беседа». Главная цель нового общества, по ее мнению, должна была заключаться в том, чтобы «знакомить Западную Европу с достопримечательностями нашего Отечества, собирать сведения о русских древностях всякого рода и доставлять пособия к сочинению и напечатанию достойных уважения творений касательно русской истории, археологии, древней географии, филологии славянских и других племен…»[67].

Предложение Волконской обсуждалось на заседании Общества истории и древностей российских 28 апреля 1827 года. Но, как видно из протокола, никакого решения о «Патриотической беседе» тогда не было принято.

Только много лет спустя за решение подобной проблемы взялись Павел Петрович Вяземский и Сергей Дмитриевич Шереметев[68].

Московский период жизни Зинаиды Волконской стал событием в музыкально-литературной жизни России…

В мае 1827 года Пушкин посылает ей экземпляр только что вышедших «Цыган» и свое знаменитое посвящение:

Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновений, И над задумчивым челом, Двойным увенчанным венком, И вьется и пылает гений.

А тем временем в Москве стали носиться упорные слухи о том, что княгиня Волконская тайно приняла католичество. «Когда известие о совращении кн. Зинаиды Волконской в католичество дошло до императора Николая Павловича, – пишет ее племянница В. Н. Репнина, – его величество хотел ее вразумить и посылал ей с этой целью священника. Но с ней сделался нервический припадок, конвульсии. Государь позволил ей уехать из России, и она избрала местом жительства Рим…»[69].

Слухи эти на тот момент были ложными. Впоследствии она действительно приняла католичество, но это случилось только в 1833 году в Италии.

Однако в связи с предстоящим отъездом в Италию у Волконской возникала проблема с воспитанием единственного ее сына Александра. Ему исполнилось 17 лет. Она предложила Степану Петровичу Шевыреву, впоследствии профессору Московского университета, ехать с ними в качестве воспитателя сына, чтобы подготовить его к вступительному экзамену в Московском университете. Шевырев сомневался, но его друзья считали эту поездку очень для него полезной и уговаривали принять предложение. «Мы все обрадовались, – пишет М. Погодин, – этому счастливому случаю и убедили Шевырева оставить архивную службу и принять предложение княгини. Жизнь в Италии, в таком доме, который был средоточием всего лучшего и блистательного по части наук и искусств, казалось нам счастьем для Шевырева, который там мог кончить свое собственное образование»[70].

Степан Петрович Шевырев

Шевырев, уступая советам своих друзей, отправился с Волконскими за границу весной 1829 года. В Лейпциге они встретили одного из своих московских знакомых – Н. М. Рожалина, друга умершего поэта Дмитрия Веневитинова. Княгиня Волконская уговорила Рожалина и Шевырева ехать вместе с нею в Веймар, чтобы повидаться с Гёте. По прибытии в город они отправились по указанному адресу, при этом Рожалин, переводчик «Вертера», настолько взволновался, что, дойдя до квартиры знаменитого старца, просил оставить его в передней. Зинаида Александровна была неумолима и насильно потащила его. Гёте, несмотря на свою светскость, был, видимо, смущен таким неожиданным посещением. Но «если Гёте нас робел, – пишет Шевырев в письме от 29 мая 1829 года, – как же мы-то должны были его бояться. Мы все молчали и смотрели; княгиня своею любезностью загладила нашу скромность; с большим участием слушал он, как княгиня говорила ему о том, как ценят его в России»[71].

Шевырев вместе с Волконской побывал в разных городах Италии: в Неаполе, Болонье, Венеции, Милане, Генуе, Пармо, Турине… Волконская писала оттуда члену Российской академии И. А. Гульянову: «Читала я письмо твое, любезный Гульянов, и где же? В доме отца моего, под кровлею родной в сем давнем прибежище всего изящного, где я росла под сению искусства греческого, египетского, итальянского, где юные взоры мои приучились к формам идеальным. Картины, древние бронзы, мраморы – всё мне так мило, все они мне как братья, как друзья, всё составляло со мной семью моего родителя»[72].

Гульянов занимался изучением египетских древностей. В 1830 году он написал стихи и послал их анонимно Пушкину, который ответил ему известными стихами «Ответ анониму»:

О, кто бы ни был ты, чье ласковое пенье Приветствует мое блаженству возрожденье, Чья скрытая рука мне крепко руку жмет…

В Риме княгиня Волконская поселилась близ площади Иоанна Латеранского в роскошной купленной ею вилле, которая была построена на развалинах древнего римского дворца, окруженного виноградниками и цветниками. Она вскоре возобновила свои музыкальные вечера, в которых принимали участие все известные артисты, приезжавшие в Рим. В числе наиболее частых посетителей этих вечеров были Торвальдсен, Камуччини и русские художники Бруни, Брюллов и др. Здесь Шевырев действительно очутился в самых благоприятных условиях, ее богатая русская библиотека давала ему возможность продолжать свои ученые занятия. Здесь познакомился он с языком русских летописей, русскими песнями в сборнике Кирши Данилова и перечитал несколько раз «Историю» Карамзина в занятиях с сыном княгини. Он изучал итальянский язык, читал Шекспира под руководством англичанина и выучился испанскому языку.

«Княгиню, – писал он своему приятелю А. Веневитинову, брату поэта, – чем ближе видишь, тем больше любишь и уважаешь. Ее стихия – Рим. В ней врожденная любовь к искусству. О, если бы она в молодости писала по-русски! У нас бы поняли, в чем состоит деликатность и эстетизм стиля. Она создала бы у нас Шатобрианову прозу. Да у нас и не понимают тонкости ея выражений!.. Я сам не понимал ее прежде, ибо жил в другой сфере…»[73].

В следующем письме Шевырев, вспоминая о своих московских друзьях, пишет: «Обними Одоевского, Титова, Кошелева и всех, кто меня помнит. Соболевский здесь. Он так меня тронул вчера. У кн. Волконской пели русские песни итальянцы: ты ведь знаешь, что у ней и немые глаголют. Он слушал – вдруг смотрю, Соболевский утирает глаза, подхожу: в три ручья слезы и бранит итальянцев, что петь не умеют. Говори после этого, что у нас нет mal du pays [тоска по дому. – Прим. авт.] Это меня так за сердце схватило, что я не мог их слушать без грусти»[74].

Но и живя в Италии, Зинаида Волконская не прерывала связи с Россией. В 1830–1831 годах она печаталась в русской периодике – в «Московском вестнике» и «Северных цветах». В «Северных цветах» в 1832 году, который Пушкин издал в пользу вдовы поэта Дельвига и его братьев, были напечатаны два стихотворения Волконской: «Моей звезде» и «Надгробная песнь славянского гусляра» из ее исторической поэмы «Ольга».

Изначально Зинаида Александровна не рассматривала переселение в Италию как окончательное и уже в 1832 году подумывала о возвращении домой. Известно адресованное ей письмо Мицкевича от 10 июня 1832 года, которое он написал, когда она тяжело заболела по пути в Россию: «…Как только вы будете в состоянии продолжать ваше путешествие, умоляю вас, бросьте ваше грустное намерение снова зарыться в снегах России, возвращайтесь в Рим»[75]. Но она все-таки еще трижды ездила на родину – в 1836, 1838 и 1840 годах.

В письме из Рима от 7/19 апреля 1836 года Зинаида Александровна сообщала своему свояку, П. М. Волконскому, о скором отъезде в Россию с мачехой, А. Г. Белосельской (урожденной Козицкой). А 23 июня тот писал из Петергофа своей жене, Софье Григорьевне: «Зинаида была здесь, чтобы представиться двору, провела воскресенье и возвратится к 1-му июля. Ее очень хорошо приняли…».

В эти годы в Петербурге у князей Белосельских-Белозерских были два особняка (и оба выходили на Фонтанку): знаменитый «Дворец Белосельских-Белозерских», который в это время принадлежал княгине Анне Григорьевне Белосельской, ее мачехе, с которой Волконская вместе приехала из Рима, и дом с выходом на Караванную (Фонтанка, 7, – Караванная, 4).

Особняк на набережной Фонтанки, 7, князь Белосельский-Белозерский купил в связи с женитьбой у вдовы сына знаменитого собирателя автографов, графа Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, Марии Александровны, которой, кстати, адресовано стихотворение Пушкина «Кто знает край, где небо блещет». Существует запись Пушкина о его беседе в этом доме в августе 1832 года с испанским посланником. Этот дом вообще имеет собственную и интереснейшую историю.

Дом № 7 по набережной Фонтанки

По проекту архитектора А. К. Кавоса дом перестроили, и фасад на набережную Фонтанки приобрел нынешний облик. Фасад же дома, выходящий на Караванную, принял современный вид уже после переделок, осуществленных архитектором А. И. Штакеншнейдером. В 1836 году дом приобрел брат Зинаиды Александровны князь Эспер, в доме которого она жила в Москве и где находился ее знаменитый салон. (Москвичи знают этот дом: там находится Елисеевский магазин.) Но Белосельским-Белозерским он принадлежал недолго.

После смерти в 1846 году князя Эспера, его вдова продала дом на Фонтанке министру юстиции графу Виктору Никитичу Панину, и до самой революции дом находился во владении этой семьи. Последней его владелицей была знаменитая Софья Владимировна Панина, на чьи средства был построен Лиговский народный дом, содержались школы и больницы.

Но вернемся к Зинаиде Волконской. После короткого выезда в Москву Зинаида Александровна остановилась у Анны Николаевны Веневитиновой, матери поэта, с которой она подружилась еще до своего отъезда в Италию. 3 августа 1836 года та сообщала свой новый адрес в Петербурге: «На углу Большой Морской и Гороховой, в доме Кусовникова».

В дневнике племянника Зинаиды Александровны Павла Дурново за 29 сентября есть запись о том, что он вечером был у Веневитиновой, слушал прекрасное пение княгини Волконской, а Глинка превосходно играл на рояле. А 30 сентября он записал: «Я простился с тетушкой Зинаидой. Она уезжает завтра».

М. И. Глинка познакомился с княгиней Волконской в октябре 1830 года в Риме, во время своего путешествия по Италии. «В то время жила там княгиня Зинаида Волконская, – пишет Михаил Иванович в своих «Записках», – в качестве наставника при сыне ее был Шевырев, известный теперь профессор Московского университета, с которым я познакомился в 1828 году в Москве… Он, в продолжение моего пребывания в Риме, был моим cicerone и показал мне все достопримечательности с объяснениями».

Теперь, 29 сентября 1836 года, за два дня до отъезда Волконской из России, Глинка участвует в ее прощальном вечере у Веневитиновой в Петербурге…

О последнем ее приезде мы узнаем из исследованного Р. Е. Теребениной дневника племянника княгини П. Д. Дурново: «Ее терзают теперь, в связи с переменой религии, и Синод хочет заключить ее в монастырь»[76].

После этого княгиня Волконская уже не смогла вернуться в Россию.

На своей вилле в Риме Волконская создала Аллею воспоминаний, где поставила памятники своим друзьям. М. Погодин, посетивший Рим, писал в «Дорожном дневнике»: «Всего более меня умилил ее садик, посвященный воспоминаниям. Там под сению кипариса стоит урна в память о нашем незабвенном Дмитрии Веневитином… Есть древний обломок, посвященный Карамзину, другой Пушкину».

В своей книге «Пропавший дневник Пушкина» профессор В. М. Фридкин рассказывает о современном состоянии «Аллеи воспоминаний»: «Со стороны сада в древней стене сохранился тенистый грот, в котором в жаркие часы любил сидеть Гоголь. Отсюда под прямым углом к дому и начинается „Аллея воспоминаний“, по обеим сторонам которой разбросаны в зарослях урны и плиты. В конце, у каменной ограды, аллея сворачивает направо и идет вдоль ограды, выходящей на улицу. Где памятник Пушкину? Я уже несколько раз прошелся по аллее, осмотрел все памятники и переписал все надписи на них, но стелы в честь Пушкина нигде не было видно. Наконец я нашел ее. Она лежала на земле, у самой стены, в том месте, где аллея сворачивает направо. Каменное основание, на котором она раньше стояла, было отбито… Мы подняли стелу и прислонили ее к кипарису. Это была плита древнего мрамора травертино, украшенная сверху барельефом с изображением орла. Надпись на ней потускнела, хотя еще видна»[77].

И в заключение…

Еще в 1831 году З. А. Волконская задумывает создать Эстетический музей при Московском университете. В том же году в московском журнале «Телескоп» опубликовали проект создания музея. Он был подписан З. А.Волконской и составлен, по ее инициативе, С. П. Шеверевым и М. П. Погодиным. Зинаида Александровна предлагала на свои средства заказать слепки античных скульптур в Италии, где она жила. Экспозицию музея должны были завершить произведения Кановы и Торвальдсена. Но, как и ее предложение о создании общества под названием «Патриотическая беседа», проект этот не был принят. Музей, задуманный Волконской, был создан в Москве только в 1912 году под руководством профессора И. В. Цветаева – отца Марины Цветаевой, и носит ныне название Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Рассказ о кн. Зинаиде Волконской хочется закончить отрывком из очерка И. В. Цветаева, который он опубликовал в «Московских ведомостях» в 1898 году:

«ПАМЯТИ З. А. ВОЛКОНСКОЙ

Блистательный успех, которым судьба награждает в последнее время созидание Музея Изящных искусств Императорским Московским университетом <…> внушают мне нравственный долг вспомнить… с чувством глубокой признательности о лице, положившем начало нашему предприятию и скончавшемуся 36 лет назад… Нынешние деятели в этом вопросе являются лишь продолжателями… Впервые мечты об этом зароились в живом воображении… блестяще образованной княгини Зинаиды Александровны Волконской в самом начале 30-х годов текущего столетия»[78].

Евдокия Ивановна, рано потерявшая родителей, воспитывалась в доме сенатора Измайлова, другого своего дяди, где получила прекрасное образование. Сенатор руководил всеми строительными работами в Кремле и реставрацией памятников московской старины. И, естественно, интерес к искусству, старине и истории России сохранился у нее на всю жизнь.

Судя по сохранившимся портретам, она была очень хороша собой, и, когда ее начали вывозить в свет, она привлекала внимание и своей красотой, и образованностью. По настоянию императора Павла ее выдали замуж за князя Сергея Михайловича Голицына. Но жизнь с ним не сложилась, и княгиня уехала из Москвы в Петербург[106].

«Дом ее на Большой Миллионной был артистически украшен кистью и резцом лучших из современных русских художников, – пишет П. А. Вяземский. – Тут не было ничего из роскошных принадлежностей и прихотей своенравной и скороизменчивой моды. Во всем отражалось что-то изящное и строгое. По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в этом салоне – хотелось бы сказать – в этой храмине, тем более что и хозяйку можно было признать жрицею какого-то чистого и высокого служения. Вся постановка ее, вообще туалет ее, более живописный, нежели подчиненный современному образцу, все это придавало ей и кружку, у нее собиравшемуся, что-то, не скажу таинственное, но и не обыденное, не завсегдашнее. Можно было бы думать, что тут собирались не просто гости, а и посвященные»[107].

Атмосфера таинственности, которая сопутствовала этим вечерам, усугублялась тем, что Голицына принимала только ночью, за что получила прозвание «Принцесса ночи».

В 1814 году, после победы над Наполеоном, она обратилась к русскому дворянству с предложением воздвигнуть в Москве памятник в честь победы России. Сама приготовила она для этого памятника знамя, затем переданное в Александро-Невскую лавру. В сопроводительной записке к памятнику Голицына написала: «Здесь все сословия должны быть равны… никакие происки и богатство не должны давать право быть первым среди героев… И поэтому последний из крестьян может этим правом воспользоваться»[108].

Но понимание ею истории расходилось с мнением Карамзина. Он говорил, что «от ее трезубца пышет не огнем, а холодом»[109].

«Строгость ее приговора об “Истории государства Российского”, – пишет известный литературовед Леонид Николаевич Майков, – внесла даже рознь в среду арзамасцев: между тем как влюбленный в Авдотью Ивановну Пушкин посмеивался втайне над ее суждениями о сочинении Карамзина, другой страстный ее поклонник, тоже арзамасец, М. Ф. Орлов, по словам нашего поэта, пенял Карамзину, зачем в начале своего творения не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о происхождении славян»[110].

Михаил Федорович Орлов, «рыцарь любви и чести», как его называли современники, молодой генерал, которому вручили ключи Парижа как представителю русской армии, победившей Наполеона, принадлежал к лагерю будущих декабристов.

Вообще, весь круг ближайших друзей княгини был арзамасским. С 1817 года в него вошел и Пушкин. Видимо, после замкнутой жизни в Лицее он чувствовал потребность в постоянном общении, обмене мнениями во всех областях литературы, истории, философии.

8 июня 1818 года в письме к П. А. Вяземскому дядя поэта, Василий Львович Пушкин, сообщает о том, что приехавшая из Петербурга княгиня Евдокия Ивановна Голицына говорила ему накануне, что племянник его «Александр у нее бывал всякий день» и «что он малый предобрый и преумный»[111].

Судя по переписке А. И. Тургенева с Вяземским, Пушкин навещал салон княгини до самой своей высылки из Петербурга. Тургенев часто упоминал о чтении у нее пушкинских стихов в присутствии автора. А в письме о стихах самого Вяземского, сообщает: «Вчера читал я у княгини Голицыной стихи твои и был свидетелем Пушкина восхищения и ея одобрения»[112].

Вяземский же просил его: «Напомни ей обо мне. Мало знаю женщин, которые были бы мне так по сердцу, как она».

Пушкин, уже из ссылки, писал Тургеневу: «Вдали камина кн. Голицыной замерзнешь и под небом Италии», или: «Что делает поэтическая, незабвенная, конституциональная, анти-польская [будучи сторонницей конституции в России, она негодовала, что конституция была дана Александром I только Польше!], небесная княгиня Голицына?»[113].

И княгиня после откомандирования Пушкина на юг не переставала интересоваться судьбой опального поэта. По ее просьбе Екатерина Сергеевна Уварова, сестра декабриста Лунина, «из дружбы к Пушкину» пригласила замечательного композитора А. Н. Верстовского исполнить у нее в доме, на специально устроенном музыкальном вечере, романс «Черная шаль». На этот вечер она пригласила и М. С. Воронцова, к которому Пушкин должен был перейти на службу[114].

По возвращении в мае 1827 года в Петербург Пушкин вновь бывает в салоне Голицыной. Теперь среди ее гостей больше ученых: она достаточно серьезно увлеклась математикой и философией. Теперь ее любимый собеседник – известный русский математик академик Михаил Васильевич Остроградский. Под его руководством она пишет книгу «Анализ силы».

В 1835 году Пушкин приобрел эту книгу, вышедшую в том же году во Франции, для своей библиотеки. Интересно, как это сочетается с его якобы полным безразличием к математике, где все для него, как известно, «заканчивалось нулем»? И вряд ли случаен был интерес Пушкина к математическим увлечениям Е. И. Голицыной. В своем журнале «Современник» он опубликовал две статьи кн. П. Б. Козловского: «Разбор парижского математического ежегодника на 1836 г.» и «О надежде» – по теории вероятности. В его библиотеке имелось два сочинения по теории вероятностей, одно из которых – труд французского математика Лапласа, изданный в 1825 году: «Опыт философии теории вероятностей». Весьма вероятно, что было это связано с интересом поэта к проблеме соотношения необходимости и случайности в историческом процессе.

В 1840-х годах княгиня покинула Россию и переселилась в Париж. Там она продолжила свои философско-математические занятия, по-прежнему интересовалась литературой, издавала книги. А. И. Тургенев и другие русские часто навещали ее и всегда встречали радушный прием. В своем завещании княгиня распорядилась выделить денежные награды отличившимся четырем кандидатам из воспитанников военных учебных заведений[115]. Она скончалась в 1850 году в Петербурге и похоронена в Александро-Невской лавре.

Общение Пушкина с кн. Голицыной не прерывалось до конца его жизни. Дом княгини был одним из тех домов, где проходило формирование личности юного поэта, где оттачивался и расширялся его кругозор.

А наряду с таким кругом людей Пушкина влек и совершенно иной.

Такую компанию Пушкин находил в дружеском литературно-театральном обществе «Зеленая лампа». Собирались в доме Никиты Всеволожского. Этот дом находится на Екатерининском канале, в двух шагах от Консерватории и Мариинского театра. В одном из первых петербургских адрес-календарей, выпущенном С. Аллером в 1824 году, дом этот значится по Адмиралтейской части за № 213, на углу Театральной площади и Екатерининского канала. Сейчас дом перестроен. Современный его адрес – Театральная площадь, 8. Долгое время адресом этого общества считался дом 35 по проспекту Римского-Корсакова (бывшему Екатерингофскому). Новый – выяснил и обосновал известный петербургский краевед Владимир Шубин. Сейчас сюда перенесена и мемориальная доска[117].

Здесь в 1819–1820 гг. собиралась очень интересная публика – общество «Зеленая лампа».

В «Записках» артиста Петра Каратыгина есть замечательный рассказ об одном из эпизодов периода его пребывания в Театральном училище:

«Однажды мы в длинном фургоне (называемым линией) возвращались с репетиции. Тогда против Большого театра жил камер-юнкер Никита Всеволодович Всеволожский… [Большой театр тогда находился на месте консерватории, а Театральное училище – на набережной Мойки, 93.]

Когда поравнялся наш фургон с окном, на котором тогда сидел Всеволожский и еще кто-то с плоским приплюснутым носом, большими губами и с смуглым лицом мулата», один из танцоров, знакомый с ними, «высунулся из окна нашей линии и начал им усердно кланяться. Мулат снял с себя парик, стал им махать над своей головой и кричал что-то… Эта фарса нас всех рассмешила». Выяснилось, «что это сочинитель Пушкин, который тогда только начинал входить в известность… После жестокой горячки Пушкину выбрили голову, и что-де на днях он написал на этот случай стихи…

В этом доме, в обществе учеников театрального училища, актеров и актрис, по субботам, когда не было спектаклей, фонтаном било шампанское. Хозяин дома, Никита Всеволожский, коллега Пушкина по Коллегии иностранных дел, был переводчиком пьес и сочинителем водевилей. Он был участник домашних спектаклей, гитарист, скрипач, исполнитель цыганских романсов… «Ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько веселых часов, – писал ему впоследствии ссыльный поэт из Михайловского, – Пушкина, которого ты видел и пьяного, и влюбленного, но всегда верного твоим Субботам»[119].

О пирах Никиты Всеволожского знал весь Петербург. Но почти никому не было известно, что здесь же раз в две недели бывали и тайные собрания при свете «зеленой лампы». Зеленый ее цвет символизировал надежду в ее гражданском понимании – Надежду на свободу.

Общество «Зеленая лампа» возникло весной 1819 года. Его председателем был Яков Николаевич Толстой, участник Отечественной войны 1812 года, тогда – член Союза благоденствия, театральный критик и поэт-дилетант, а с 1837 года – тайный агент русского правительства в Париже[120].

И хотя «Зеленая лампа» была в поле зрения Союза благоденствия, а участие в руководстве ее Федора Глинки, Сергея Трубецкого, Якова Толстого говорит о серьезном общественно-значимом характере заседаний, ее направление не было проникнуто атмосферой нравственной строгости. «Зеленая лампа» соединяла свободолюбие и серьезные интересы с атмосферой игры, буйного веселья, демонстративного вызова «серьезному» миру.

Пушкин рассказывал, что Никита Всеволожский заказал десятка два-три колец с изображением светильника и дарил эти кольца избранным друзьям. Закон тогда предписывал всякому обществу для своих собраний испрашивать разрешение властей. Никита, любя свободу, решил этот закон обойти, но от каждого, кто надевал кольцо, которое являлось пропуском, требовал клятвы хранить тайну собраний. Каждого гостя, который приходил к Никите в назначенный вечер с кольцом на пальце, встречал приветствием мальчик-калмык: «Здравия желаю!».

Все тот же мальчик-калмык внимательно следил за пирующими. Тому, кто провинился, наливали «вина кометы» (шампанское урожая 1811 года, когда в небе появилась комета и был невиданный урожай винограда), и мальчик снова говорил: «Здравия желаю!».

Вокруг стола, над которым с потолка почти до самой столешницы и свисала лампа с зеленым абажуром, рассаживались гости, раскладывая принесенные с собой книги и бумаги. Читали стихи и сочинения. После часа-другого все гости переходили в другое помещение, где был уже накрыт стол и горела похожая лампа. Начинался ужин, о котором, как о встрече в доме Никиты, уже можно было рассказывать кому угодно.

Но было бы неверно представлять «лампистов» как сборище разгульной «золотой» молодежи под патронажем «политических гувернеров». Сохранились, например, выступления сослуживца Пушкина по Коллегии иностранных дел Александра Дмитриевича Улыбышева – философско-утопические эссе о будущем России. Обсуждались литературные и театральные новости, специально написанные исторические статьи и политические памфлеты, эпиграммы на властителей, стихи:

Неведомо для большинства членов, в том числе и для Пушкина, Союз благоденствия задавал тон всем собраниям «лампистов».

Отношение же Пушкина к этому кругу нашло отражение и в написанном тогда «Послании к кн. А. М. Горчакову», однокашнику по Лицею:

На собраниях ламписты, садясь за стол и зажигая лампу, надевали красные колпаки. Эту традицию предложили Толстой, Глинка и Трубецкой. Восходила она к Древнему Риму, где во время карнавальных празднеств надевали колпак как символ свободного гражданина, в память о Золотом веке, когда все были свободны и равны.

«Зеленая лампа» соединяла свободолюбие и серьезные интересы с атмосферой игры, буйного веселья, демонстративного вызова «серьезному» миру. Весной 1820 года Пушкин «полупродал, полупроиграл в карты» Всеволожскому рукопись своего первого сборника стихов, подготовленного уже к печати, так называемую тетрадь Всеволожского, хранящуюся теперь в Пушкинском Доме.

Серьезные политические намерения руководителей «Зеленой лампы» прекрасно сочетались со светскими и театральными интересами. Все это обсуждалось здесь же, на заседаниях. Однако большинство «лампистов» дальше либеральной фразы не шло, и настроения их были вовсе не революционными. Поэтому первые же сведения о том, что полиции стало известно о существовании общества, привели к тому, что осенью 1820 года было решено прекратить собрания. Но одиннадцать из двадцати одного участника «Зеленой лампы» вошли в знаменитый «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу», составленный следственной комиссией по делу декабристов.

Пушкин уехал из Петербурга еще в мае. А в 1822 году, будучи в ссылке, Пушкин писал Я. Н. Толстому:

А вот еще один адрес, значение которого для юного Пушкина трудно переоценить.

«У Жуковского – субботы, и стекается множество праздношатающихся авторов и литераторов, – писал Вяземскому Александр Тургенев. – Плещеев читает, и в знак соединения российской образованности с иностранною пьется пунш и льется шампанское»[123].

Александр Плещеев (однофамилец известного поэта второй половины XIX века) в конце сентября 1818 года вместе с Василием Андреевичем Жуковским сняли квартиру у Кашина моста, на пересечении Екатерингофского проспекта с Крюковым каналом. Этот бывший дом купца Брагина имеет адрес Крюков канал, 11, – пр. Римского-Корсакова, 43. Отсюда открывается замечательный вид на Крюков канал, на Никольский собор.

Александр Алексеевич Плещеев был родственником Н. М. Карамзина. Арзамасец, поэт и драматург, писавший на французском языке, меломан, композитор, личный чтец у императрицы Марии Федоровны, он был очень одаренным человеком с живым и общительным нравом. В Арзамасе он получил прозвище «Черный Вран» за свою внешность: кудрявую, темноволосую голову, смуглый цвет лица.

К упомянутому времени «Арзамас» уже тихо скончался. Но возникшие во время его недолгой жизни острые литературные схватки, активность литературной борьбы и борьбы за свободу высказывания своих взглядов, раз пробудившись, уже не затихали. Жуковский по-прежнему притягивал к себе близких по духу людей, и возникли те самые его «субботы», о которых сообщал Вяземскому Тургенев. Известный пушкинист, Павел Васильевич Анненков, подготовивший первое посмертное собрание сочинений Пушкина, высоко оценивал влияние Жуковского на молодежь: «Молодые писатели получали и первую оценку, и первые уроки вкуса». Спустя много лет Кюхельбекер писал Жуковскому: «Горжусь воспоминаниями той дружбы, которой удостаивали вы меня при первых моих поэтических опытах; в начале моего поприща вы были мне примером и образцом».

Пушкин был постоянным посетителем этого гостеприимного дома не только по субботам. Жуковский смотрел на него как на будущее светило родной словесности. Несмотря на разницу в возрасте, они вскоре перешли на «ты». Однажды, придя к Жуковскому с Николаем Раевским (младшим) и не застав его дома, Пушкин, по воспоминаниям современника, прикрепил к дверям квартиры Жуковского записку, полную цитат из его «Певца в стане русских воинов», посвященных прославленному герою войны 1812 года генералу Н. Н. Раевскому (старшему):

К тебе, Жуковский, заезжали,

Но к неописанной печали

Поэта дома не нашли…[124]

В апреле 1817 года Жуковскому предложили давать уроки русского языка невесте будущего императора Николая I, принцессе Шарлотте. По призванию Жуковский был педагогом-просветителем. Он считал, что сможет благотворно влиять на свою ученицу.

Василий Андреевич Жуковский

Зимой 1818/19 года Жуковский вместе с двором переезжает в Москву, продолжая свои занятия с великой княгиней. В письмах из Москвы он пишет: «Тишина стихотворная царствует в моей обители, и уж Музы стучатся в двери… О чем буду с ними беседовать, то скоро узнают современники и передадут потомкам. Целую Арзамас».

В Москве Жуковский перевел много замечательных произведений любимых им немецких поэтов – Шиллера, Гёте, Виланда, создал ряд оригинальных стихов. Все эти работы составили пять выпусков маленького альманаха, выходившего в Москве в 1818 году под названием «Для немногих». Этот альманах был своеобразным учебным пособием для его ученицы, а кроме того, подводил итоги его работы переводчика. Выпуски альманаха Жуковский посылал своим друзьям в подарок. Пушкин, в ответ на подарок, откликнулся посланием «Жуковскому» (1818):

Ты прав, творишь ты для немногих, Не для завистливых судей, Не для сбирателей убогих Чужих суждений и вестей, Но для друзей таланта строгих, Священной истины друзей.

Жуковский оказался причастным и к созданию одного из наиболее острых, в политическом отношении, стихотворений Пушкина «К Н. Я. Плюсковой». Друг Пушкина Петр Павлович Каверин сообщал по этому поводу: «Императрица Елизавета спрашивала Жуковского, который в то время Александре Федоровне по-русски уроки давал, отчего Пушкин, сочиняя хорошо, – ничего не напишет для нее. Пушкин послал “На лире скромной, благородной”».

Он не мог обратиться с посланием непосредственно к императрице Елизавете Алексеевне, это было бы грубейшим нарушением этикета, и адресовал послание ее фрейлине Н. Я. Плюсковой.

Я не рожден царей забавить Стыдливой Музою моей. Но, признаюсь, под Геликоном, Где Касталийский ток шумел, Я, вдохновенный Аполлоном, Елизавету втайне пел. Небесного земной свидетель, Воспламененною душой Я пел на троне добродетель С ее приветною красой. Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой; И неподкупный голос мой Был эхо русского народа[125].

В нем Пушкин продолжил традицию посвятительных стихотворений Жуковского, призывавших царей не забывать «святейшего из званий – человек». В черновиках упоминается даже имя Жуковского. Но идет он значительно дальше своего учителя, прославляя свободу и вольность.

В этот же период Пушкин работает над «Русланом и Людмилой» – поэмой, начатой им еще в Лицее. История создания этой поэмы также связана с именем Жуковского. В 1810-х годах отечественные литераторы были озабочены созданием эпической поэмы на сюжет из древнерусской истории. Современники возлагали большие надежды на Жуковского, который уже давно собирал материалы по эпохе Киевской Руси для задуманной им поэмы «Владимир». О сочинении стихотворной эпопеи мечтал и Батюшков. Он собирался назвать свою поэму «Рюрик». В 1813 году Александр Воейков обратился к Жуковскому, предлагая создать эпопею, равную творениям Ариосто и Виланда – творцов итальянской и немецкой эпопей. В ответном послании Жуковский набросал общий контур будущей поэмы, героями которой должны были стать князь Владимир, богатырь Киевской Руси Добрыня, побеждающий «бусурманов», волшебно-сказочные чудовища, ведьмы, баба-яга. Герой попадал в «жилище чародеев» и т. д. Но, увлекшись замыслом произведения о «Двенадцати спящих девах», он оставил эпопею и создал балладу «Вадим».

Однако в послании «К Воейкову» Жуковский обозначил яркие штрихи будущей поэмы, которые вдохновили юного Пушкина. В предисловии ко второму изданию «Руслана и Людмилы» он напишет потом: «Автору было 20 лет от роду, когда кончил он Руслана и Людмилу. Он начал свою поэму, будучи еще воспитанником Царскосельского лицея, и продолжал ее среди самой рассеянной жизни».

В 1818 году работа была еще в самом разгаре. На субботних вечерах у Жуковского Пушкин читал только что написанные песни восторженным слушателям. Когда подошло время рассказывать о приключениях Ратмира в песни четвертой, Жуковский услышал обращенные к себе строки:

Поэзии чудесный гений, Певец таинственных видений, Любви, мечтаний и чертей, Могил и рая верный житель, И музы ветреной моей Наперсник, пестун и хранитель!

Молодой поэт был очарован и увлечен балладами Жуковского. В своей поэме, перелагая в легких, изящных стихах сюжет «Двенадцати спящих дев», Пушкин писал о Громобое и его дочерях:

И нас пленили, ужаснули Картины тайных сих ночей, Сии чудесные виденья, Сей мрачный бес, сей божий гнев, Живые грешника мученья И прелесть непорочных дев.

Но сцену заканчивал он озорной шуткой: святые инокини оказались вполне земными девами, а в их приют попадал жаждущий любви Ратмир.

Поэма вызвала всеобщее восхищение. Пушкину удалось выполнить задачу создания национальной русской эпопеи, которую не смогли выполнить его предшественники.

Жуковский разделял восхищение поэмой и, кроме того, понял, что начался новый этап в развитии русской поэзии, во главе которой теперь встал этот юноша. И когда 26 марта 1820 года на квартире Жуковского в Аничковом дворце, где тот теперь жил, Пушкин прочитал последние сцены своей поэмы, Жуковский подарил ему свой портрет с широко известной надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила”».

Частым посетителем «суббот» Жуковского был Алексей Николаевич Оленин, археолог и историк, с 1811 года – директор Публичной библиотеки, а с 1817 – и президент Академии художеств. Жуковский же и Пушкин часто посещали дом Оленина, который находится почти на границе Коломны, на том же берегу Фонтанки, где жил Пушкин, по нынешней нумерации – № 97.

По воскресеньям Пушкин спешил к Оленину, где он встречался с Крыловым, Гнедичем, Батюшковым и другими постоянными участниками оленинского кружка.

2 мая, в день рождения жены А. Н. Оленина, Елизаветы Марковны, обычно собиралось много гостей. Так случилось и в 1819 году. Приехали Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол, Жуковский, Крылов, Гнедич, Пушкин.

Обычно к этому празднику все в доме готовились задолго. Постоянный участник этих праздников И. А. Крылов предложил на этот раз сыграть в честь Елизаветы Марковны сочиненную им шараду. Старшая дочь Олениных, Варвара Алексеевна, вспоминала: «Фигурировали обыкновенно в шарадах и картинах Крылов, Гнедич, Жуковский, Муравьёвы, князь Голицын… Полторацкие, потом Пушкин, еще позже граф В. П. Панин (который необычайно был мил во всех играх)». Шарада состояла из трех частей: первые две давали отгадку двух слогов задуманного слова, а третья часть обозначала задуманное слово.

Дом № 97 по набережной Фонтанки

Иван Андреевич, как сочинитель и главный распорядитель, объявил о начале. Тотчас же под музыку в зал ворвались танцующие пары в масках и прекрасных костюмах. Это был «бал» – первый слог задуманного слова.

Во второй части появились красивые девушки, изображавшие богиню любви и красоты у славян Ладу – это была вторая часть слова.

В. А. Оленина писала: «Когда начали балом, Жуковский исчез… нашли его, наконец, пишущего в батюшкином кабинете стихи на день рождения матушки»[126]. Автограф стихов, а вернее, баллады, ибо задуманным словом и было слово «баллада», сохранился в бумагах А. Н. Оленина. И при изучении его оказалось, что только полтора стиха написано рукою Жуковского, а дальше следует летящий почерк Пушкина:

Что ты, девица, грустна, Молча, присмирела, Хоровод, забыв, одна В уголку присела? «Именинницу, друзья, Нечем позабавить. Думала в балладе я Счастье наше славить. Но Жуковский наш заснул, Гнедич заговелся, Пушкин бесом ускользнул, А Крылов объелся». Вот в гостиной стол накрыт — Поскорее сядем, В рюмках пена закипит, И балладу сладим; Вот и слажена она — Нужны ли поэты? — Рюмки высушив до дна, Скажем: многи леты Той, которую друзьям В век любить не поздно! Многи лета также нам, Только с ней не розно[127].

На одном из еженедельных вечеров в доме Оленина на набережной Фонтанки, 97, происходит и первая встреча Пушкина с Анной Петровной Керн[128]. Отец А. П. Керн, Петр Маркович Полторацкий, был родным братом Елизаветы Марковны – жены А. Н. Оленина.

Вот рассказ самой А. П. Керн об этой встрече:

«В 1819 г. я приехала в Петербург с мужем и отцом, который, между прочим, представил меня в дом его родной сестры, Олениной. Тут я встретила двоюродного брата моего Полторацкого…

На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его; мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие. Не помню, за какой-то фант Крылова заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посредине залы; мы все столпились вокруг него, и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего Осла! И теперь еще мне слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: “Осел был самых честных правил!”.

В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина. Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и когда я держала корзинку с цветами, а Пушкин вместе с братом Александром Полторацким подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал [по-французски]: “Конечно, этому господину придется играть роль аспида?”. Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла.

После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках, без церемоний и, разумеется, без чинов… За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как например: “Можно ли быть такой прелестной”. Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: “Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у m-me Керн, хотела ли бы она попасть в ад?”. Я отвечала серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. “Ну, как же ты теперь, Пушкин?” – спросил брат. “Я раздумал, – ответил поэт, – я в ад не хочу, хотя там будут хорошенькие женщины”… Вскоре ужин кончился, и стали разъезжаться. Когда я уезжала и брат сел со мною в экипаж, Пушкин стоял на крыльце и провожал меня глазами»[129].

Это было то знаменитое «чудное мгновение», навсегда введенное Пушкиным в мировую литературу, а затем и в музыку – посвящением М. И. Глинкой уже ее дочери.

Постоянно бывая у Оленина, Пушкин внимательно изучал собранную хозяином дома коллекцию старинного русского оружия и составленный им «Словарь старинных военных речений», столь нужные ему для работы над «Русланом». И в поэму, наряду с обычными словами поэтического лексикона, вошли и редко встречающиеся в обиходе названия «бердыш», «шишак», «броня»…

Одной из самых замечательных сторон археологической деятельности Оленина была ее тесная связь с отечественным искусством. Получив в подарок от Алексея Мусина-Пушкина шишак, приписывавшийся князю М. М. Темкину-Ростовскому, Оленин предоставил его Оресту Кипренскому, работавшему над картиной «Дмитрий Донской на Куликовом поле», за которую тот получил золотую медаль. «Через несколько месяцев после триумфа О. А. Кипренского, – пишет автор монографии об Оленине В. М. Файбисович, – шлем князя Темкина-Ростовского был опубликован Олениным в «Письме к графу А. И. Мусину-Пушкину о камне Тмутараканском».

В начале 1820 года Пушкин стал готовить первую свою поэму к изданию. Но той же весной над его головой разразилась гроза. В середине апреля был он вызван к генерал-губернатору Милорадовичу, а 6 мая покинул Петербург. Только вмешательство друзей спасло его от ссылки в Сибирь или на Соловки.

О дружба, нежный утешитель Болезненной души моей! Ты умолила непогоду; Ты сердцу возвратила мир; Ты сохранила мне свободу, Кипящей младости кумир! «Руслан и Людмила», эпилог.

Издание «Руслана и Людмилы» взялся осуществить Гнедич. И вот тут, через четырнадцать лет после использования шлема князя Темкина-Ростовского Кипренским – для картины «Дмитрий Донской» и Олениным – для «Письма о камне Тмутараканском», шлем этот послужил моделью для художника и гравера И. А. Иванова, исполнившего, по эскизу Оленина, фронтиспис для первого издания поэмы «Руслан и Людмила».

В сохранившихся письмах Пушкина Гнедичу есть благодарные слова друзьям: «…В газетах читал я, что “Руслан”… продается с превосходною картинкою – кого мне за нее благодарить?». «Благодарю за воспоминание, – пишет он позже, – за дружбу, за хвалу, за упреки, за формат этого письма – все показывает участие, которое предпринимает живая душа ваша во всем, что касается до меня. Платье, сшитое, по заказу вашему, на “Руслана и Людмилу”, прекрасно; и вот уже четыре дня, как печатные стихи, виньетка и переплет детски утешают меня. Чувствительно благодарю почтенного [Оленина – в тексте стоит его монограмма] – эти черты сладкое для меня доказательство его любезной благосклонности. Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой!»[130].

«Возможно, рисуя здесь шлем Темкина-Ростовского, – пишет В. М. Файбисович, – Алексей Николаевич хотел напомнить опальному юноше об их археологических беседах; не потому ли так “детски утешало” поэта “доказательство его любезной благосклонности”»?

Но пора вернуться из окружения Пушкина к нему самому, к дому № 185 по Фонтанке, где он жил с июня 1817 по май 1820-го. Эти неполные три года обогатили поэта теми наблюдениями, которые еще много лет питали его творческое воображение.

В восьмой главе «Онегина», начатой им 24 декабря 1829 года, некоторые пушкинисты находят образ, пришедший из его юности:

Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал… К хозяйке дама приближалась, За нею важный генерал. Она была не тороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех… «Евгений Онегин», гл. 8, стр. XIV.

Это первая встреча Онегина с уже замужней Татьяной,

Не этой девочкой несмелой, Влюбленной, бедной и простой, Но равнодушною княгиней, Но неприступною богиней Роскошной царственной Невы. Там же, стр. XXVII.

Многие женщины претендовали на роль прообраза пушкинской героини. Но некоторые пушкинисты, например Борис Матвеевский, считают, что Пушкин видел в замужестве Татьяны Лариной («Меня с слезами заклинаний / Молила мать…») историю гр. Екатерины Александровны Стройновской. Это же имя, но уже как прообраз Графини в повести «Домик в Коломне», называет Плетнев в своей переписке с Гротом. А ведь «Домик в Коломне» Пушкин пишет в те же дни, что и восьмую главу «Онегина»!

Екатерина Александровна Стройновская – красавица-дочь разорившегося генерал-лейтенанта Буткевича, соседа Пушкиных по Фонтанке. В 1819 году она вышла замуж за 70-летнего сенатора гр. Стройновского и жила потом в приобретенном для нее доме по другую от Пушкиных сторону (ныне – дом 167). Муж поселил ее в особняке, украшенном прекрасно подобранной коллекцией картин и привезенными из Италии скульптурами Кановы. На первом (и, видимо, единственном) в ее жизни светском балу она танцевала контрданс с Александром I, а сердцеед и красавец А. И. Чернышев, в будущем военный министр, граф и светлейший князь, не отходил от нее в течение всего вечера. После этого-то бала муж и запер ее в роскошном особняке, откуда выходила она только в свою приходскую церковь – церковь Покрова. Эта грустная история вся прошла на глазах Пушкина. Они жили в одном приходе, она была на год моложе него.

…Я живу Теперь не там, но верною мечтою Люблю летать, заснувши наяву, В Коломну, к Покрову – и в воскресенье Там слушать русское богослуженье. Туда, я помню, ездила всегда Графиня… (звали как, не помню, право) Она была богата, молода; Входила в церковь с шумом, величаво; Молилась гордо (где была горда!). Бывало, грешен! все гляжу направо, Все на нее. <…> Она казалась хладный идеал Тщеславия. Его б вы в ней узнали; Но сквозь надменность эту я читал Иную повесть: долгие печали, Смиренье жалоб… В них-то я вникал, Невольный взор они-то привлекали… «Домик в Коломне», стр. XX–XXIV.

И в написанной три года спустя второй петербургской повести, «Медный всадник», Пушкин снова возвращается в Коломну. Его Евгений

Живет в Коломне; где-то служит, Дичится знатных и не тужит Ни о почиющей родне, Ни о забытой старине.

В Коломне, в доме Клокачева, Пушкины занимали верхний, третий, этаж (это сейчас дом пятиэтажный!). На втором жили Корфы – семья соученика Пушкина по Лицею. В послелицейские годы в воскресных танцевальных вечерах у Корфов принимает участие, среди многих других, и «семейство славного нашего Пушкина, жившее в одном с нами доме».

В 1833 г. по просьбе М. А. Корфа Пушкин помогает одному из участников этих вечеров устроиться переводчиком к Смирдину. Он пишет Корфу: «Радуюсь, что на твое дружеское письмо мог отвечать удовлетворительно и исполнить твое приказание. Весь твой Александр Пушкин».

В книге Ольги Голубевой «М. А. Корф» сказано, что еще в Лицее Корф мечтал собрать сведения обо всем, что было написано о России на иностранных языках. Много лет он делал библиографические записи и, став директором Публичной библиотеки, создал там отделение «Россика», которое, по словам В. В. Стасова, представляло собой «учреждение совершенно беспримерное в Европе».

В 1836 году Корф по просьбе Пушкина прислал ему для работы над историей Петра I каталог иноязычных сочинений о России, составленный им самим. Пушкин ответил: «Вчерашняя посылка твоя мне драгоценна во всех отношениях и останется у меня памятником. Право, жалею, что государственная служба отняла у нас историка. Не надеюсь тебя заменить. Прочитав эту номенклатуру, я испугался и устыдился: большая часть цитированных книг мне неизвестна. Употреблю всевозможные старания, дабы их достать. Какое поле – эта новейшая русская история! И как подумаешь, что оно вовсе еще не обработано и что кроме нас, русских, никто того не может и предпринять! – Но история долга, жизнь коротка, а пуще всего человеческая природа ленива (русская природа в особенности). До свиданья… Сердцем тебе преданный А. П. 14 окт.».

А четыре месяца спустя, 17 февраля 1837 года, Корф пишет Вольховскому: «При получении этого письма ты будешь уже, конечно, знать о нашей общей потере: мы лишились нашего Пушкина, и каким еще образом! Во время всего этого происшествия, во время его смерти и похорон, я сам томился еще в мучительной болезни, и кто видел его за несколько дней перед тем у моей постели, конечно, не подумал бы, что он, в цвете сил и здоровья, ляжет в могилу прежде меня…».

А ведь в 1819 между ними чуть не произошла дуэль. Как-то раз пьяный крепостной дядька Пушкина ворвался в прихожую Корфов для выяснения отношений с их лакеем. Модест Андреевич вышел на шум, побил пушкинского слугу и выставил его вон. Тот пожаловался молодому барину, и Александр Сергеевич вызвал Корфа. Корф не принял вызова: «Я не принимаю ваш вызов, – написал он Пушкину по-французски, – по столь ничтожному поводу не потому, что Вы Пушкин, но потому, что я не Кюхельбекер», намекая на недавно состоявшуюся из-за пустяка дуэль двух лицейских приятелей. И Пушкин не стал настаивать.

Но к Пушкину-поэту внимание Корфа было приковано еще и тогда. В его бумагах хранилась тетрадь со списком политических стихов Пушкина, текстуально наиболее близких спискам Вяземского и Погодина: оды «Вольность», «Ноэль», «Деревня»; рядом – выписки и рассуждения политического и философского характера о проблемах революции, власти монарха и народа.

А вот в двухтомнике «Пушкин в воспоминаниях современников» воспоминаний М. А. Корфа нет. Однако отдельными его высказываниями пушкинисты оперируют, и эти воспоминания существуют.

Мы нашли и рукописные записки Корфа, и опубликованные его воспоминания. И хотя в них не было ничего нового, осадок от их чтения остался неприятный. Они были изданы в 1852 и 1854 годах с примечаниями Вяземского, который опротестовывал многое из сказанного. Позднее их комментировал академик Я. К. Грот. В 1899 году их резко-отрицательно оценил академик Л. Майков. А ведь Корф был умным человеком. Его деятельность на посту директора Публичной библиотеки вывела библиотеку на мировой уровень. Но тогда возникает вопрос: неужели не понимал он, что, позволяя себе выпады против Пушкина, компрометирует себя в веках? Скорее всего, понимал…

Модест Андреевич Корф

В характеристике лицеистов первого выпуска, данной Корфом в 1839 году, он, в частности, пишет: «А. С. Пушкин. Это историческое лицо довольно означить просто в моем списке. Биографии его гражданская и литературная везде напечатаны (сколько они были доступны печати). Пушкин прославил наш выпуск, и если из 29-ти человек один достиг бессмертия, то это, конечно, уже очень, очень много». Последняя фраза дословно воспроизведена и в воспоминаниях 1854 года, где неоднократно говорится и о гениальности поэта, и о бессмертии его имени, и о том, какой труд стоит за певучей легкостью и точностью его стихов, под которыми может он, по выражению Корфа, поставить «свое славное имя». Но в бытовом плане Корф видел лишь внешнюю сторону жизни однокашника, и ее-то он совершенно не приемлет. Впрочем, Пушкин и сам говорил (не о себе ли?):

Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружен; Молчит его святая лира; Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел… «Поэт», 1827.

В доме Клокачева, где Пушкин с Корфом были соседями, Пушкин жил совсем не в той обстановке, в которую поместил своего Онегина. Корф пишет: «Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой – пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами; пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана…».

Василий Эртель, двоюродный брат Е. А. Баратынского, вспоминал: «Мы взошли на лестницу, слуга отворил двери, и мы вступили в комнату Пушкина. У двери стояла кровать, на которой лежал молодой человек в полосатом бухарском халате, с ермолкою на голове. Возле постели на столе лежали бумаги и книги. В комнате соединялись признаки жилища молодого и светского человека с поэтическим беспорядком ученого. При входе нашем Пушкин продолжал писать несколько минут, потом, обратясь к нам, как будто уже знал, кто пришел, подал обе руки моим товарищам со словами: “Здравствуйте, братцы!”».

Эртеля привели к Пушкину Баратынский и Дельвиг.

Какое разное видение одного и того же! Один видит хаос, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, другой – поэтический беспорядок ученого.

Онегин же живет так:

Изображу ль в картине верной Уединенный кабинет, Где мод воспитанник примерный Одет, раздет и вновь одет? <…> Янтарь на трубках Цареграда, Фарфор и бронза на столе, И, чувств изнеженных отрада, Духи в граненом хрустале; Гребенки, пилочки стальные, Прямые ножницы, кривые, И щетки тридцати родов И для ногтей, и для зубов. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XXIII–XXIV.

И хотя у Н. В. Гоголя о Коломне сказано: «Здесь все тишина и отставка…», однако, для Пушкина Коломна – это и арзамасец Плещеев (у Кашина моста), а у него (с осени 1818) – Жуковский, а посетитель у него – Оленин. Это и сам Оленин на границе с Коломной, и Пушкин у него в доме, и встреча с А. П. Керн. Обо всем этом мы уже рассказывали.

Коломна – это и Никита Всеволожский («…счастливый царь кулис, / Театра злой бытописатель, / Младых трагических актрис / Непостоянный обожатель), и сам Большой театр, и «чердак Шаховского»…

Говоря о «Зеленой лампе», мы приводили рассказ Петра Каратыгина о первой его встрече с Пушкиным, сидевшим на подоконнике в доме Никиты Всеволожского обритым после серьезной болезни. Молодой и, казалось бы, сильный организм не вынес той буйной жизни, в которую бросился он без оглядки по окончании Лицея.

Вот письмо директора Лицея Е. А. Энгельгардта однокашнику Пушкина А. М. Горчакову: «Я… спешу… сказать Вам, что эпитет драгоценные (precieuses), данный новым стихотворениям Пушкина, должен быть принят в лучшем его значении; это слово употребил Тургенев, говоря о последних произведениях Пушкина… Я, кажется, говорил Вам, что он перенес довольно серьезную болезнь и что ему лучше»[131]. Письмо датировано 18 января 1818 г. «Болезнь остановила на время образ жизни, избранный мною. Я занемог гнилою горячкой… семья моя была в отчаянии; но через шесть недель я выздоровел. Сия болезнь оставила во мне впечатление приятное, друзья навещали меня довольно часто: их разговоры сокращали скучные вечера. Чувство выздоровления – одно из самых сладостных»[132].

По выздоровлении Пушкин написал стихотворение с таким же названием: «Выздоровление». Поводом к написанию его явилось посещение поэта Елизаветой Шот-Шедель в гусарском наряде, одолженном ею у своего брата.

Тебя ль я видел, милый друг? Или неверное то было сновиденье, Мечтанье смутное, и пламенный недуг Обманом волновал мое воображенье? В минуты мрачные болезни роковой Ты ль, дева нежная, стояла надо мной В одежде воина, с неловкостью приятной? <…> Бессмертные! с каким волненьем Желанья, жизни огнь по сердцу пробежал! Я закипел, затрепетал…

Здесь слышны отголоски стихотворения К. Батюшкова «Мои пенаты», о котором Пушкин писал впоследствии, что оно «дышит каким-то упоеньем роскоши, юности и наслажденья – слог так и трепещет, так и льется – гармония очаровательна». В стихотворении Пушкина – юность: романтика, маскарад, театральность. Поэт возвращался к нему еще неоднократно.

В «Летописи жизни и творчества А. С. Пушкина», составленной М. А. Цявловским, на первом месте по количеству зафиксированных событий этих лет – посещение театров[133]. Еще в лицейские годы, в Царском Селе, он был восторженным посетителем крепостного театра гр. Варфоломея Толстого, и самое раннее из дошедших до нас его лицейских стихов – «К Наталье» – обращено к юной актрисе этого театра.

Я желал бы Филимоном Под вечер, как всюду тень, Взяв Анюты нежну руку, Изъяснять любовну муку, Говорить: она моя. <…> Иль седым Опекуном Легкой, миленькой Розины…

И если первый фрагмент связан с героями одной из первых русских опер «Мельник-колдун, обманщик и сват» М. М. Соколовского по либретто А. Аблесимова, которой, кстати, 16 ноября 1785 г. открылся Эрмитажный театр, то второй, с Розиной и Опекуном, безусловно напоминает о «Севильском цирюльнике». Но не Россини, а Джованни Паизиелло, неаполитанского композитора, приглашенного в 1776 году в Петербург в качестве капельмейстера итальянской придворной оперы. Именно постановкой одной из его опер был в 1783 году открыт в Петербурге Императорский Большой каменный театр. Но Пушкин-лицеист знакомится с этой оперой не в Императорском, а в Царскосельском крепостном театре. И не только с постановкой, но и с героиней-исполнительницей.

Ей же позже посвящены стихи «К молодой актрисе». Но какая между ними разница! В первом – влюбленность, взрыв эмоций первых пробуждающихся чувств, во втором – осознание того, что предмет чувств – просто молодая женщина, а отнюдь не образ, создаваемый слабой актрисой.

Ты пленным зрителя ведешь, Когда без такта ты поешь, Недвижно стоя перед нами, Поешь и часто невпопад. А мы усердными рукам Все громко хлопаем…

После Лицея его увлеченье театром бурно. Известно и его участие в одном из домашних спектаклей у Олениных. «Играли комедию Н. И. Хмельницкого “Воздушные замки”, – вспоминала дочь Оленина Варвара. – В спектакле участвовали знаменитая тогда актриса Семенова, прославившаяся позже Львова-Синецкая, актер-комик Сосницкий и… Пушкин, которому досталась роль мичмана Альнаскарова»[134].

В «Онегине» он скажет потом:

Мои богини! что вы? где вы? Внемлите мой печальный глас: Все те же ль вы? другие ль девы, Сменив, не заменили вас? Услышу ль вновь я ваши хоры? Узрю ли русской Терпсихоры Душой исполненный полет? Иль взор унылый не найдет Знакомых лиц на сцене скучной, И, устремив на скучный свет Разочарованный лорнет, Веселья зритель равнодушный, Безмолвно буду я зевать И о былом воспоминать? «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XIX.

И это уже впечатления от настоящего театра.

Здание Большого театра находилось на границе Адмиралтейской части с окраинной Коломной, на обширной площади, которая уже в первой четверти XIX столетия стала называться Театральной. Возникшая еще в XVIII веке, она давно уже была не только местом торговли, но и местом народных развлечений. Позднее, в 1783 году, по проекту Антонио Ринальди здесь было построено здание театра.

Большой Каменный театр, как его долго называли, перестраивался в 1802–1805 годах по проекту архитектора Тома де Томона. Монументальное здание украсил восьмиколонный портик с треугольным фронтоном, богато декорированным лепкой. Театр освещался свечами и масляными лампами, что, конечно, таило в себе опасность пожара. В 1811 году театр сгорел, но был восстановлен в прежнем виде к 1818 году. «Зала театра, – сообщалось в журнале «Сын Отечества», – выполнением и красотою постройки, расположения и убранства не уступает никакой другой в Европе».

Репертуар Большого театра отличался разнообразием. Здесь ставились оперы, балеты, драматические спектакли. Трагедии В. А. Озерова, «Бригадир» и «Недоросль» Д. И. Фонвизина, «Урок дочкам» и «Модная лавка» И. А. Крылова, бесконечная вереница разнообразных пьес и комедий А. А. Шаховского, классические французские трагедии и трагедии Шекспира, комедии Гольдони, Мариво, Бомарше – таков богатый репертуар Большого театра.

Большой Каменный театр

Особое место в жизни русского театра занимали балеты, замечательным постановщиком которых был Карл-Людовик Дидло. В примечаниях к «Онегину» Пушкин писал: «Балеты г. Дидло исполнены живостью воображения и прелести необыкновенной».

После выхода из Лицея театром увлекались многие из его питомцев. Вот воспоминания М. Корфа: «…К тому же периоду относится возродившаяся во мне… страсть к театру. Не проходило недели, чтобы мы с братом Николаем не бывали в театре раза три или четыре, не пропуская особенно бенефисов, в которые давались новые пьесы. Оперы и балеты, составлявшие тогда, как и теперь, главный петербургский репертуар, были любимым нашим спектаклем; однако мы жаловали очень и немецкие трагедии… Но как ни мои, ни братнины средства не позволяли ходить так часто в кресла, ни даже в стулья, то мы забирались обыкновенно в какие-нибудь галереи или амфитеатры, и, – стыда ради, – чтобы нас не узнали (особенно брат, который в военном мундире не смел и думать показаться в таких местах) кутались в какие-нибудь фризовые или другие старые шинели батюшкины…»[135].

Пушкин не прятался в галереи, подобно Корфу. Он пропустил через себя и театральную драматургию, и «театральность», и игру актеров, и жизнь закулисную и зала с ее соперничеством, интригами, покровительством. И в двадцать лет считал себя вправе сказать свое слово в статье, вернее, наброске, «Мои замечания о русском театре». Впрочем, в «Онегине» это сказано гораздо лучше:

Волшебный край! там в стары годы, Сатиры смелый властелин, Блистал Фонвизин, друг свободы, И переимчивый Княжнин; Там Озеров невольны дани Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил; Там наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый; Там вывел колкий Шаховской Своих комедий шумный рой, Там и Дидло венчался славой; Там, там, под сению кулис, Младые дни мои неслись. Озеров, Катенин, Шаховской. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XVIII.

В лицейские годы Пушкин вместе с арзамасцами нападает на А. А. Шаховского, видя в нем «беседчика» и причину трагедии драматурга Озерова, который сошел с ума и скончался в 1816 году. Наряду с «арзамасской» буффонадой, в своем лицейском дневнике он отмечает: «Шаховской никогда не хотел учиться своему искусству и стал посредственный стихотворец… Что ж он такой? – Неглупый человек, который, замечая все смешное и замысловатое в обществах, пришед домой, все записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии…»[136].

Шаховской был известный драматург, поэт, член «Беседы любителей русского слова» и Российской академии, режиссер, начальник репертуарной части петербургских Императорских театров. Он жил в это время на Средней Подьяческой, в доме статского советника Клеопина (нынешний № 12, здание не сохранилось) и занимал верхний этаж[137]. Здесь собирался весь цвет петербургских актеров и театралов. «Чердак» Шаховского привлек молодого Пушкина. Время арзамасских баталий прошло, и былые ссоры потеряли свою остроту. Сближению их содействовал П. А. Катенин, по свидетельству которого, Пушкин сожалел о некоторых нападках на Шаховского[138].

О частых посещениях Пушкиным знаменитого «чердака» сохранилось много свидетельств. В записках драматической актрисы А. Е. Асенковой о салоне Шаховского читаем: «Очень часто бывал Пушкин. По просьбе гостей он читал свои произведения; между прочим несколько глав Руслана и Людмилы, которые потом появились в печати совершенно в другом виде. Читал и другие отрывки и отдельные лирические пьесы, большею частью на память, почти всегда за ужином»[139].

Обычно в седьмом часу вечера он появлялся в Большом Каменном театре, а после спектакля вместе с другими театралами отправлялся на Среднюю Подьяческую, расположенную в пяти минутах ходьбы от театра.

Салон Шаховского Пушкин посещает всего одну зиму. Уже с осени 1819 года он отдаляется от кружка. Но в ноябре 1824 г. Шаховской, ценя великий талант к тому времени уже ссыльного поэта, поставил на петербургской сцене «Финна», переделанного им из «Руслана и Людмилы», а годом позднее – «Керим-Гирея» по «Бахчисарайскому фонтану». От поэмы Пушкина, правда, тут мало что осталось… К счастью, Шаховской бережно сохранил пушкинский монолог Заремы… «Известный монолог, обращенный к Марии, – писал Арапов, – Катерина Семенова произнесла с большой энергией, голосом, исполненным душевной горести, и последняя ее тирада привела в восторг весь театр»[140].

О первых посещениях Пушкиным салона Шаховского вспоминала в мемуарном очерке «Мое знакомство с А. С. Пушкиным» и Александра Михайловна, Колосова-младшая, в замужестве Каратыгина, бывшая знаменитая петербургская драматическая актриса: «Готовясь к дебюту под руководством князя Шаховского, я иногда встречала Пушкина у него в доме. Князь с похвалою отзывался о даровании этого юноши…

“Сашу Пушкина” он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого “Саши” наступила пора обратной рекомендации, и о родителях его говорили: “они отец и мать Пушкина”; их озарил отблеск славы гениального сына»[141].

Эти воспоминания были опубликованы в 7-м номере «Русской старины» за 1880 год. Поводом к их публикации, как отмечает сама автор, послужило обнародование за год до этого эпиграммы на нее Пушкина, той, которую она обещала поэту забыть. Выдержанные в очень достойном тоне, воспоминания эти содержат весьма интересные рассказы о послелицейском периоде жизни поэта. Она говорит о той злополучной эпиграмме, но тут же, словно дезавуируя ее, приводит более позднее его стихотворение, послание Катенину из Кишиневской ссылки:

Кто мне пришлет ее портрет, Черты волшебницы прекрасной? Талантов обожатель страстный, Я прежде был ее поэт. С досады, может быть, неправой, Когда одна в дыму кадил Красавица блистала славой, Я свистом гимны заглушил. Погибни, злобы миг единый, Погибни, лиры ложный звук! Она виновна, милый друг, Пред Селименой и Моиной. Так легкомысленной душой, О боги! смертный вас поносит; Но вскоре трепетной рукой Вам жертвы новые приносит[142].

Пушкин бывал у Колосовых, в семье которых был принят тепло как озорной и милый мальчик – ведь ему в 1817 году едва исполнилось 18 лет. Они были соседями по Коломне. Первое их знакомство произошло, по всей видимости, в доме графини Екатерины Марковны Ивелич, которая также жила на Фонтанке, в соседнем с Пушкиными доме (ныне – № 197) и с которой у Колосовых были дружеские отношения. Правда, по свидетельству Софьи Михайловны Дельвиг, жены поэта, Екатерина Марковна Ивелич «больше походит на гренадера самого дурного тона, чем на барышню»[143].

Но для Пушкина любое знакомство – источник творческого вдохновенья. По словам его приятеля, Сергея Александровича Соболевского, Пушкин изобразил Екатерину Марковну под именем Дельфиры в пятой песни «Руслана и Людмилы»[144], где поэт сравнивает Людмилу и Дельфиру:

Всечасно прелестию новой Умеет нас она пленить; Скажите: можно ли сравнить Ее с Дельфирою суровой? Одной – судьба послала дар Обворожать сердца и взоры; Ее улыбка, разговоры Во мне любви рождают жар. А та – под юбкою гусар, Лишь дайте ей усы да шпоры! Блажен, кого под вечерок В уединенный уголок Моя Людмила поджидает И другом сердца назовет, — Но, верьте мне, блажен и тот, Кто от Дельфиры убегает И даже с нею незнаком. Да, впрочем, дело не о том!

Действительно, «дело не о том»…

Александра Михайловна Каратыгина-Колосова – дочь танцовщицы Евгении Ивановны Колосовой, актриса драматического и комического плана. В первый момент появления на сцене она была принята как преемница и соперница Екатерины Семеновой. Закулисная околотеатральная борьба и интриги втянули юношу Пушкина в свой водоворот. Больно уколола его и сплетня, что будто бы именно ей принадлежит пущенное в его адрес прозвище «мартышка», озвученное Грибоедовым у Шаховского. Отсюда и обидная эпиграмма, о которой мы упомянули выше.

«Пушкина после его отъезда на юг России и возвращения из ссылки, – пишет Каратыгина, – я увидела в 1827 году, когда я была уже замужем за Василием Андреевичем [Каратыгиным]. Это было на Малом театре (он находился на том месте, где теперь Александринский).

В тот вечер играли комедию Мариво “Обман в пользу любви”… в переводе П. А. Катенина. Он привел ко мне в уборную “кающегося грешника”, как называл себя Пушкин.

– “Размалеванные брови”, – напомнила я ему, смеясь.

– Полноте, Бога ради, – перебил он меня, конфузясь и целуя руку, – кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве!..

Слово было дано; мы вполне помирились… За “Сашу Пушкина” передо мною извинялся Александр Сергеевич Пушкин – слава и гордость родной словесности!»[145]

Напомним, «кающегося грешника» привел к Каратыгиной переводчик комедии… Катенин, который «воскресил / Корнеля гений величавый», как пишет Пушкин в «Евгении Онегине».

«Павел Александрович Катенин был тогда штабс-капитаном Преображенского полка и пользовался уже известностью как удачный переводчик Расина и Корнеля; он был страстный любитель театра и сам прекрасно декламировал, – писал в своих “Записках” Петр Андреевич Каратыгин, замечательный актер и водевилист, младший брат знаменитого Василия Каратыгина – ученика Катенина. – Катенин (критику которого всегда так уважали Пушкин и Грибоедов) был человек необыкновенного ума и образования, тонкий критик и знаток театра. Французский, немецкий, итальянский и латинский языки он знал в совершенстве, понимал хорошо английский и знал несколько греческий. Память его была изумительна…»[146].

Позднее, уже в 1832 году, Пушкин содействовал изданию книги «Стихотворения и переводы Павла Катенина». Катенин подарил свою книгу Пушкину и получил от него экземпляр «Евгения Онегина»[147]. «Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мыслей», – писал ему Пушкин еще из Михайловского[148].

Но когда в двадцать лет он впервые пытался набросать статью «Мои замечания о русском театре», до такого осознания было еще далеко. В своей статье Пушкин больше писал о замечательной трагической актрисе Екатерине Семеновой и перед отправкой на юг подарил ей автограф.

«Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой и, может быть, только об ней… Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою… Семенова не имеет соперницы. Пристрастные толки и минутные жертвы, принесенные новости прекратились, она осталась единодержавною царицею трагической сцены»[149].

Осенью 1819 года, когда Екатерина Семеновна Семенова на время оставила сцену, Пушкин откликнулся на это стихами:

Ужель умолк волшебный глас Семеновой, сей чудной музы? Ужель, навек оставя нас, Она расторгла с Фебом узы, И славы русской луч угас? Не верю! вновь она восстанет, Ей вновь готова дань сердец. Пред нами долго не увянет Ее торжественный венец. И для нее любовник славы, Наперсник важных аонид, Младой Катенин воскресит Эсхила гений величавый И ей порфиру возвратит[150].

Она вернулась на сцену в январе 1822 года. А в ноябре того же года из Петербурга был выслан П. А. Катенин – за скандал в театре, когда он потребовал, чтобы на вызовы публики Семенова выходила одна, никого не выводя с собой для аплодисментов.

В 1828 году Семенова выходит замуж за князя Ивана Алексеевича Гагарина. По утверждению ее сына, Пушкин «не раз бывал в доме княгини Екатерины Семеновны» и подарил ей издание «Бориса Годунова» с надписью: «Княгине Екатерине Семеновне Гагариной от Пушкина. Семеновой – от сочинителя»[151].

Но кроме драматического театра был еще и балет. В первой главе «Онегина» он пишет, прямо называя фамилию:

Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, Стоит Истомина; она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит, Летит, как пух от уст Эола; То стан совьет, то разовьет, И быстрой ножкой ножку бьет. «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XX.

В 1817–1820 годах жила она в районе Театральной площади. И хотя была начинающей актрисой, уже блистала в балетах Дидло, изобиловавших особыми воздушными эффектами. Дидло, по существу, и изобрел эти полеты на сцене («летит, как пух от уст Эола»), которые стали не просто трюками, а выражением новой балетной поэтики.

Пушкин вспоминал об Истоминой, находясь в южной ссылке, как раз в то время, когда она блистательно танцевала в новых балетах Дидло, созданных по мотивам его произведений – «Кавказском пленнике», где она исполняла роль черкешенки (1823 г.), и в «Руслане и Людмиле», где, естественно, была Людмилой. В этих ролях Пушкин ее не видел, а в строках «Евгения Онегина» воспроизвел неизгладимое впечатление от балета «Ацис и Галатея», где в 1816 году она дебютирована в роли Галатеи. Именно ей он дал почетный титул «русской Терпсихоры»: она исполняла роль Терпсихоры в пьесе Шаховского «Новости о Парнасе», и об этой ее работе высоко отзывалась критика.

Авдотья Ильинична Истомина

По-настоящему карьера Истоминой и началась с того времени, когда Петербург увидел ее глазами Пушкина.

Девочкой попала она в класс крупнейшего педагога, постановщика, новатора балета Шарля Дидло. С ним русский балет вышел на путь новаций, получил европейское признание. Француз по происхождению, этот артист сочетал в себе безупречное владение европейской хореографией своего времени с чутким пониманием русской музыки и танцев. Дидло создал новую балетную технику, привнес новые сценические приемы. Для осуществления творческих замыслов ему необходима была балерина, не похожая на прежних танцовщиц. Такую балерину он и нашел в Истоминой. Девочка показалась ему способной претворить на сцене самые дерзкие новации, – она идеально совмещала в себе редкую грациозность и мастерство комедийной и драматической актрисы.

Дуня Истомина родилась в один год с Пушкиным, в январе 1799 года, а через шесть лет девочку приняли в Петербургское театральное училище. Занятия шли успешно, и Дидло был доволен своей способной ученицей. Однако грянула война 1812 года, и он вынужден был на некоторое время покинуть Россию. Преподавала в училище теперь замечательная актриса Евгения Ивановна Колосова, мать А. М. Каратыгиной, о которой мы уже говорили. Евгения Ивановна не только была блестящей танцовщицей, но и хорошо усвоила методику Дидло. Она и взяла себе Истомину.

По окончании Отечественной войны и французского похода Дидло вернулся в Петербург и снова приступил к работе в балете. Именно тогда, в 1816 году, и был поставлен балет «Ацис и Галатея».

Пушкин коротко познакомился с Истоминой, видимо, на «чердаке» Шаховского, обширные познания которого в области сценического искусства, умение вести оживленную беседу привлекали к нему множество людей. Истоминой нравились эти шумные, далеко за полночь заканчивавшиеся, вечера. Эти беседы заменяли ей книги, к которым она так и не приохотилась, давали пищу ее неразвитому, но пытливому уму. Ни одна из актрис пушкинской поры чаще Истоминой не бывала в кругу поэтов.

30 января 1823 года Пушкин пишет из Кишенева брату: «Благоразумный Лёвинька!.. Пиши мне о Дидло, об Черкешенке Истоминой, за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику…».

В творчестве Пушкина она, кроме «Евгения Онегина», осталась в плане ненаписанной им повести «Две танцовщицы» и в замысле «Русского Пелама».

Но о театре – хватит!

У нас теперь не то в предмете: Мы лучше поспешим на бал». «Евгений Онегин», гл. 1, стр. XXVII.

Танцевальные вечера Пушкин любил еще в Лицее, где воспитанников приучали к светскому образу жизни. С сентября же 1817 года он не только посетитель домашних танцевальных вечеринок, но и участник вечеров и балов в домах Голицыной и Лавалей, в круговороте света. Три послелицейских года он с неоглядностью, свойственной юности, глотает воздух личной свободы, чего был лишен в Лицее.

В семействе Лаваль Пушкин был частым гостем. Великолепный их дом на Английской набережной, 4, два спящих льва на ступенях. Описание ценнейших коллекций, украшавших его, можно найти в путеводителе по Петербургу за 1840 год. Обширная библиотека хранила собрание старинных гравюр и книг. Пушкин, видимо, знал и Карла Августовича Воше, библиотекаря и секретаря Ивана Степановича Лаваля, сопровождавшего дочь Лавалей, Екатерину Ивановну Трубецкую, в ее поездке к мужу в Сибирь[152]. Гостеприимные «субботы» и «среды» Лавалей привлекали множество гостей. Бывали дипломаты и сановники, художники и музыканты. Здесь Карамзин читал неопубликованные главы из «Истории государства Российского». Пушкин читал здесь свою оду «Вольность»[153]. Среди его слушателей был и кн. Николай Борисович Голицын, прелюбопытная личность – участник Отечественной войны, военный историк и богослов, музыкант и литератор. За участие во взятии Парижа он был награжден именной шпагой с золотым эфесом и надписью «За храбрость». (Оружие это сейчас хранится в Эрмитаже.) Голицына никто не призывал на войну, никто не приказывал принимать участие в самых опасных операциях. Он считал, что только исполняет свой долг. После взятия Парижа, находясь в составе русских войск в Западной Европе, Голицын в свободное время занимался изучением искусств, литературы, философии и, прекрасный виолончелист, выступал в любительских концертах, сочинял музыку.

Голицын прославился и как музыкальный критик, создавший ряд блестящих критических статей. С Бетховеном, которого Николай Борисович считал одним из гениев современности, князь переписывался четыре года. Он оказывал композитору материальную и моральную поддержку. Людвиг ван Бетховен написал по его заказу и посвятил ему три струнных квартета (так называемые голицынские квартеты). И последовательная музыкально-пропагандистская деятельность Голицына принесла свои плоды: музыка Бетховена заполнила концертные залы и салоны России. В конце жизни Голицын вспоминал, что ему «пришлось перетерпеть немало насмешек, сарказмов, упреков за эту, так называемую, “бетховенскую мономанию”». И с гордостью заключал: «Моя настойчивость принесла плоды: не прошло и десяти лет, как музыка Бетховена, ранее считавшаяся абсурдной, неуклюжей, заполнила салоны и концертные залы нашей столицы».

В совершенстве владея французским языком, обладая поэтическим дарованием, князь переводит стихи А. С. Пушкина, И. И. Козлова, некоторых других, за что удостаивается высоких похвал авторов. Так, 10 ноября 1836 года Пушкин благодарил Голицына в письме за перевод стихотворения «Клеветникам России».

В доме Лавалей Пушкин встречался и с замечательной певицей Екатериной Петровной Луниной, двоюродной сестрой будущего декабриста Михаила Лунина, впоследствии графиней Риччи.

Лунина много путешествовала, была во Франции, Германии, хорошо знала музыку и обладала прекрасным голосом. В Париже, в салоне королевы Гортензии (супруги короля Голландии Луи Бонапарта, брата Наполеона), она имела такой успех, что Наполеон просил ее петь в дружеском кружке в Тюильри[154].

По семейным преданиям, «очень гордилась Лунина тем, что она пела много раз при Пушкине». У нее хранилась вырезка из письма Пушкина, неизвестно кому адресованного, где он пишет: «Еду сегодня в концерт великолепной, необыкновенной певицы Екатерины Петровны Луниной»[155].

Хозяйка салона Лавалей, Александра Григорьевна, урожденная Козицкая, родная сестра хозяйки дворца Белосельских-Белозерских Анны Григорьевны Белосельской-Белозерской, блестяще образованная, умная, с удовольствием видела у себя молодого поэта. По мнению исследователей, в наброске повести «Гости съезжались на дачу» одна из сцен происходит на даче Лавалей[156], а в наброске «Мы проводили вечер на даче» прототипом одного из персонажей явилась дочь Лавалей, Александра Ивановна Коссаковская[157]. На листе пушкинской рукописи есть карандашный набросок портрета Ивана Степановича Лаваля, под ним, по-французски, подпись – «Lawal»[158].

Еще в 1817 году, отшучиваясь от А. И. Тургенева, Пушкин напоминает ему его собственные «огрехи»: «С улыбкой дремлешь в Арзамасе / И спишь у графа де-Лаваль».

А недалеко от дома Лавалей находилось и место службы Пушкина – Коллегия иностранных дел, куда он был определен по окончании Лицея. Министр народного просвещения А. Н. Голицын известил управляющего Министерством иностранных дел К. В. Нессельроде о том, что царь определил окончивших Лицей А. М. Горчакова, С. Г. Ломоносова, Н. А. Корсакова, П. Ф. Гревеница, В. К. Кюхельбекера и А. С. Пушкина в Коллегию иностранных дел.

Двухэтажный, протяженный по фасаду, дом на Английской набережной, 32, где помещалась коллегия, был куплен казной у князя Куракина в 1764 году. В конце XVIII века архитектор Дж. Кваренги переделал главный фасад и украсил его полуколоннами, а над фронтоном установил три статуи.

Коллегия – одно из самых многолюдных учреждений столицы. Здесь можно было числиться и практически не служить. 13 июня 1817 года вновь поступивших, в том числе и Пушкина, приводят к присяге, проходившей в торжественной обстановке.

Пушкин, числившийся при Коллегии переводчиком, появлялся там лишь изредка: дипломатическое поприще не привлекало его. Еще в Лицее он определил свой путь в стихотворении «К другу стихотворцу»: «И знай, мой жребий пал, я лиру избираю…».

Привлекал его тогда и дом на набережной реки Мойки (ныне – № 40). Там, в гостинице Демута, жил один из самых блистательных людей своего времени – «офицер гусарский» Петр Яковлевич Чаадаев, писатель, философ, позднее – автор «Философических писем». Их знакомство началось в 1816 году, в Царском Селе, в доме Н. М. Карамзина, встречи продолжались в Петербурге до высылки поэта на юг, а затем возобновились в Петербурге и Москве после возвращения Пушкина в столицы. Их беседы на политические темы нашли отражение в трех посланиях Пушкина: в 1818, 1821 и в 1824 годах. Наиболее популярное из них то, где есть такие слова:

Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!

По воспоминаниям Ф. Ф. Вигеля, в гостинице, в кабинете Чаадаева, висел портрет хозяина, на котором были стихи Пушкина:

Он вышней волею небес Рожден в оковах службы царской, Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, А здесь он – офицер гусарский.

Чаадаев принимал участие в хлопотах о смягчении участи Пушкина в связи с его высылкой. 18 июля 1821 года Пушкин, обращаясь к Чаадаеву, писал в дневнике: «твоя дружба мне заменила счастье»…

Встреча с самостоятельной жизнью после Лицея, безудержная свобода, бурное разнообразие впечатлений, которые все, помимо его воли, шли в копилку поэтического творчества и нашли свое отражение во многих произведениях, написанных спустя много лет, – вот что такое послелицейский период в жизни Пушкина. В уже цитировавшейся нами восьмой главе «Онегина» он скажет потом:

И я, в закон себе вменяя Страстей единый произвол, С толпою чувства разделяя, Я Музу резвую привел На шум пиров и буйных споров, Грозы полуночных дозоров; И к ним в безумные пиры Она несла свои дары И, как вакханочка, резвилась, За чашей пела для гостей, И молодежь минувших дней За нею буйно волочилась, — А я гордился меж друзей Подругой ветреной моей. «Евгений Онегин», гл. 8, стр. III.

В 1820 году оборвался этот безмятежный период жизни поэта. За «страстей единый произвол», за «буйные споры» он, благодаря заступничеству друзей, не был сослан в Сибирь, как предполагалось, а только откомандирован в Кишинев, в распоряжение генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова. Потом был перевод в Одессу, под начало М. С. Воронцова, затем – ссылка в Михайловское…

И вернулся он в Петербург спустя долгие шесть лет.

Но я отстал от их союза И в даль бежал… она за мной. Как часто ласковая Муза Мне услаждала путь немой Волшебством тайного рассказа! «Евгений Онегин», гл. 8, стр. IV.

Он был участником литературных сред у П. А. Плетнева и петербургским знакомым А. С. Пушкина.

Преподавателем естествознания в пансионе был Яким Григорьевич Зембницкий – ботаник, минералог и очень обаятельный человек, с которым у М. И. Глинки сложились прекрасные отношения. В своих «Записках» композитор пишет о себе: «Естественные науки, в особенности зоологию, любил страстно. Еще до пансионата я начал замечать дивное разнообразие естественных произведений. В самый год отъезда из деревни в Петербург у меня уже летали птицы в комнате, а когда мы жили у Калинкина моста, над мезонином, где я был помещен… в большом чердаке, мезонину принадлежавшем, разведены были разного рода голуби и кролики, которые там превосходно водились. Более же всего способствовали развитию страсти моей к зоологии посещения нами Кунсткамеры под руководством профессора Зембницкого, который объяснял нам предметы» [с. 16]. Кунсткамера – это первый в России естественный музей, основанный еще Петром I.

Очень тепло вспоминает Глинка Ивана Екимовича Колмакова: «…Наш добрый подъинспектор Иван Екимович Колмаков был нашим утешением, когда он появлялся, мы всегда приходили в веселое расположение…

Науки были для И. Е. истинным наслаждением – господствующею страстию. Он все знал все помнил, охотно заступал место непришедшего профессора и объяснял любому воспитаннику по малейшему намеку все…

По окончании курса И. Е. был любимым и всегда забавным нашим собеседником. В пансионате с его помощью я читал отрывки из „Превращений“ Овидия, и ему первому обязан знакомством с латинской литературой» [с. 14–15].

Очень интересной личностью был инспектор пансиона Андрей Андреевич Линдквист. Один из соучеников Глинки, впоследствии известный деятель украинской культуры, историк, писатель и музыкант-любитель, Николай Андреевич Маркевич, оставил интересные воспоминания о пансионе и людях, с которыми он встречался: «Инспектором был Андрей Андреевич Линдквист, соученик и почти однолеток, тремя только годами моложе бессмертного Шиллера, с которым сидел даже на одной скамье. Он роста был большого, парик с коком похож был на старинный соусник; углы рубашечного воротника торчали почти до глаз; поворачивался он всем телом; ходил в сапогах скрыпучих, медленно, не ворочая ни вправо, ни влево головою… говорил отрывисто, громко, грозно, лаконически и постоянно держал указательный палец правой руки на губах. Он показался мне очень страшным. Когда он учился с Шиллером, он перепрятывал его „Разбойников“, если приближался к столу начальник. А Шиллер писал эту бессмертную трагедию за школьным столом. Это мне сам Линдквист рассказывал… Это был благородный и добрый человек, прекрасный ум, прекрасное сердце, под личиною шероховатою и даже жесткою»[162].

После окончания пансиона Глинка поселился неподалеку от Линдквиста, так как его отец хотел, чтобы Михаил служил по Иностранной коллегии, а Линдквист был одним из сотрудников редакции «Journal de St.-Petersbourg» и, как пишет Глинка, «мог быть мне весьма полезен, познакомив меня с французским дипломатическим языком. Плохо, однако же, шли наши занятия, – мне этот язык, вовсе не поэтический, казался чем-то диким и никак не входил в голову» [с. 18].

Со старшим сыном Линдквиста 14 декабря 1825 года Глинка побывал и на Сенатской площади. Вот как он сам описывает это событие: «Декабря 14 рано утром зашел к нам старший сын Линдквиста… мы пошли на площадь и видели, как государь вышел из дворца. До сих пор у меня ясно сохранился в душе величественный и уважение внушающий вид нашего императора. Я до тех пор никогда не видал его. Он был бледен и несколько грустен; сложив спокойно руки на груди, пошел он тихим шагом прямо в середину толпы и обратился к ней со словами: „Дети, дети разойдитесь!“. Мы пробыли на площади несколько часов; потом я, вынужденный голодом (ибо не завтракал), отправился к Бахтуриным. Может быть, это, по-видимому, не важное обстоятельство спасло меня от смерти или увечья; вскоре раздались пушечные выстрелы, направленные против мятежников» [с. 26].

Теперь мы, как и обещали, поговорим еще о двух педагогах.

Александр Петрович Куницын родился в селе Кой Кашинского уезда Тверской губернии в 1783 году, в семье священнослужителя. Первоначальное образование получил там же в духовном училище и в Тверской семинарии. Благодаря блестящим успехам в учебе, его в 1808 году зачислили в Педагогический институт Санкт-Петербурга. По окончании курса Куницына как одного из лучших студентов отправили в Геттингенский университет – слушать лекции права. Его соучеником был в то время Николай Иванович Тургенев, впоследствии один из руководителей Союза благоденствия и видный член Северного общества.

Кроме Геттингенского университета, Александр Куницын также прослушал курс юриспруденции и дипломатии в Парижском университете (Сорбонна) и Гейдельберге (Германия). В начале 1811 года он возвратился домой с огромным запасом знаний, собственных мыслей, с молодым жаром и энтузиазмом. После представления аттестата Куницын был утвержден в должности адъюнкт-профессора «нравственных наук» в Царскосельском лицее. Занятия там он начал еще до официального открытия лицея: 10 октября 1811 года воспитанники прослушали его первую лекцию.

На открытии Лицея, 11 октября, Куницын читал лекцию «Наставление воспитанникам», выдержавшую позднее два издания.

Пушкин писал: «Вы помните: когда возник Лицей… / И мы пришли. И встретил нас Куницын / Приветствием…»

Вот как вспоминал эту ручь И. И. Пущин («мой первый друг, мой друг бесценный», как представил его миру Пушкин): «Смело, бодро выступил профессор политических наук А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина… По мере того как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживились, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему, верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе; это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну Владимирский крест – награда лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру»[163].

В 1817 году Куницын был определен профессором по кафедре общих прав в Главный педагогический институт, переименованный позднее, в 1819 году, в Петербургский университет. В состав этой кафедры входили естественное право, частное, общественное, государственное и народное, в смысле общей теории или философии права. В Благородном пансионе Куницын назывался профессором права.

В 1818–1820 годах он написал и издал сочинение «Право естественное», в двух частях, составленное под сильным влиянием Руссо и Канта. В нем проводилась мысль о необходимости ограничения всякой власти, как общественной, так и родительской; иначе власть превращается в тиранию и несправедливость. В книге говорилось, что власть учреждается не в пользу властителей, а в пользу подданных и подчиненных; и посему только власть, проявляемая в целях охраны прав и интересов населения, общества и детей, может быть признана властью законною и справедливою. Эта книга была разрешена Министерством духовных дел и народного просвещения и поднесена автором царю. И все же за ее издание «Право естественное» Куницын был уволен от преподавания в Университете по постановлению главного управления училищ, признавшего книгу эту «противоречащей явно истинам христианства и клонящейся к ниспровержению всех связей семейственных и государственных». А после расправы над его книгой даже само естественное право, как наука, сделалось предметом усиленных преследований.

В «Дневниках» А. И. Тургенева есть рассказ об этом событии с точки зрения здравомыслящего человека: «Министерство вздумало нападать на невинную книгу о естественном праве Куницина, и угодник Лаваль… восстал противу народного права, смешивая оное с естественным…

Никогда не забуду вечера, который провели у меня, больного, Лаваль и Карамзин, по окончании заседания главного училищ правления и прения о книге Куницына. Он увеличил и болезнь мою сильным негодованием к невеже-просветителю и спором с ним. Я просил Лаваля повторить Карамзину чтение его мнения о естественном праве, и Карамзин разделил со мною мнение, что Лаваль смешал его с народным… Лаваль слышал от нас жестокие истины и с тех пор долго не советовался со мною по занятиям главного училищ правления. Тогдашнее министерство хотело опереться на Лаваля – и скоро упало»[164].

В 1821 году в пансионе произошли волнения, поводом к которым послужило отстранение от преподавания, в 1820 году, В. К. Кюхельбекера. В результате этих волнений были уволены и Куницын, и Галич, и Раупах, и Арсеньев, и Герман – за распространение антиправительственных идей…

После увольнения из Университета, с 1821 по 1826 год, Куницын работал в Министерстве финансов, сохранив должность начальника учебного отдела в Дежурстве главного директора Пажеского и кадетского корпусов.

Последние 14 лет, с 1826 по 1840 год, он служил во 2-м отделении Собственной Е. И. В. канцелярии, где под руководством М. М. Сперанского занимался подготовкой Свода законов. В 1834 году Куницын получил звание доктора прав, а в 1838 его избирают почетным членом Петербургского университета.

Перед самой смертью, в 1840 году Куницын назначен директором Департамента духовных дел Министерства внутренних дел.

По своим взглядам он был типичным русским просветителем первой четверти XIX века. Его интересовали проблемы человека и его место в обществе: «Человек имеет право на все деяния и состояния, при которых свобода других людей по общему закону разума сохранена быть может»; «Природа во всех людях одинакова»; «Никто не может приобретать права собственности на другого человека ни противу, ни с его согласия; ибо право личности состоит в свободе располагать самим собою… Право личности неотчуждаемо».

Не надо забывать, что это время, когда крепостное право еще «цветет пышным цветом».

Человек – существо социальное и вне общества жить не может, утверждает Куницын. Организационная структура общества может быть разная, но цель – общее благо. Она достигается путем договора, благодаря которому люди, соединяясь, устанавливают верховную власть, форму правления, где верховный властитель только выразитель общей воли и не имеет прав «без законных пределов в употреблении власти». Народ же может поставить вопрос о «праве принуждения» властителя, если он нарушает «общую волю».

Политические симпатии Куницына были, конечно, на стороне конституционной монархии. Он считал ее, скорее всего, естественным продолжением власти родительской. Но ведь и для родительской он считал необходимыми определенные ограничения. И, конечно же, он нес своим воспитанникам идеи свободы и справедливости.

– писал Пушкин.

Теперь обратимся к «Запискам» М. И. Глинки: «Отец мой не щадил для меня издержек, и потому поместил меня с тремя другими одинакового со мною возраста воспитанниками с особенным гувернером (В. К. Кюхельбекером) в мезонине того же дома…» [с. 12].

Кюхельбекер Вильгельм Карлович – поэт, декабрист; родился 10 июня 1797 года в Гатчине, умер 11 августа 1846 года в Тобольске. По собственному утверждению, он – немец по отцу и матери, но не по языку: «До шести лет, – говорит он, – я не знал ни слова по-немецки, природный мой язык – русский». Но обстановка, в которой протекли его детские годы в имении отца в Эстляндской губернии, рано проявившаяся склонность к фантазии и восторженности, увлечение рыцарской поэзией, а затем обучение в г. Верро (Эстляндская губ.) делали мальчика Кюхельбекера совсем не русским юношей. В Царскосельский лицей он поступил с нетвердым знанием русского языка. Блестяще окончив курс в Лицее, он вместе с Пушкиным и несколькими другими лицеистами был определен в Коллегию иностранных дел. Кроме того, он был старшим учителем русского и латинского языков в Благородном пансионе.

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

«…Учитель русской словесности, соученик и один из друзей Александра Пушкина, Дельвига и Баратынского, поклонник Карамзина, обожатель Жуковского, благороднейшее, добрейшее, чистейшее существо», – отзывался о нем соученик Глинки, уже упомянутый нами Николай Андреевич Маркевич.

Вместе с Глинкой и Маркевичем в пансионе воспитывался младший брат Пушкина – Лев. И Александр Сергеевич, живший тогда совсем рядом, по другую сторону Калинкина моста, очень часто навещал в пансионе и брата, и своего лицейского друга. «Вечером, – вспоминал Маркевич, – я к нему [Кюхельбекеру] явился в бельведер. У него были А. Пушкин, Дельвиг, Баратынский и Пущин…»[165].

Кюхельбекер был удивительно деятельной натурой: он состоял секретарем в Обществе учреждения училищ по методе взаимного обучения, давал частные уроки и был деятельным членом Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

В этом обществе Кюхельбекер прочел свое стихотворение «Поэты», в котором были строки, обращенные к отправленному в ссылку Пушкину:

И ты – наш юный Корифей, — Певец любви, певец Руслана! Что для тебя шипенье змей, Что крик и Филина и Врана? — Лети и вырвись из тумана, Из тьмы завистливых времен.

Разразился грандиозный скандал. Кюхельбекеру грозила высылка из Петербурга. Его друзья постарались организовать ему поездку за границу.

Для Благородного же пансиона это оказался поворотный момент. На место Кюхельбекера пришел учитель, казенное преподавание которого не могло удовлетворить приученных к свободному мышлению воспитанников. В пансионе под предводительством Льва Пушкина произошел бунт. Учащиеся требовали возвращения Кюхельбекера. Начальство было напугано. Льва Пушкина исключили из пансиона. В протесте воспитанников увидели больше, чем нарушение дисциплины.

Министр народного просвещения А. Н. Голицын писал попечителю пансиона С. С. Уварову: «…беспорядок сей не может быть почитаем временным токмо и нечаянным, но ясно доказывает слабое управление начальства в сем заведении…»[166].

В результате прогрессивную часть профессуры уволили и преподавание пришло в упадок.

Кюхельбекер же в августе 1820 года отправился за границу в качестве секретаря при обер-камергере А. А. Нарышкине. После пребывания в Германии и Южной Франции в марте 1821 года он приехал в Париж, где в антимонархическом обществе «Атеней» читал публичные лекции о славянском языке и русской литературе. Их содержание вызвало неудовольствие правительства, и Кюхельбекеру было предложено немедленно возвратиться в Россию. Нарышкин прервал с ним всякие сношения. Возвратившись в Петербург, Кюхельбекер остался без средств и под подозрением по поводу лекций в Париже. По ходатайству А. И. Тургенева и графа Нессельроде, ему удалось получить место в Тифлисе при генерале А. П. Ермолове, вместе с которым осенью 1821 года он выехал на Кавказ. Но и здесь случилась неприятность: в следующем году у него вышла крупная ссора с одним из приближенных Ермолова, кончившаяся дуэлью. Кюхельбекеру пришлось оставить службу. Он уехал в Смоленскую губернию и до половины 1823 года прожил в имении своей сестры (селе Закупе). Материальная необеспеченность заставила Кюхельбекера искать какой-либо службы, и он два года с небольшим провел в Москве, существуя на средства, которые доставляли ему уроки. В Москве же он вместе с князем В. Ф. Одоевским издал 4 книги сборника «Мнемозина».

В этом сборнике приняли участие, кроме редакторов, такие крупные писатели, как Пушкин, Грибоедов, Баратынский, кн. Вяземский и др. В «Мнемозине» же Кюхельбекер поместил и свои интересные воспоминания о заграничном путешествии.

1825 год Кюхельбекер провел без определенных занятий частью в Москве, частью в Петербурге. Осенью этого года он вернулся в Петербург и поселился у своего приятеля князя Александра Одоевского. Здесь он присоединился к участникам восстания 14 декабря. Вечером этого рокового дня, покинув столицу, Кюхельбекер провел несколько дней в имениях своих родственников (в Псковской и Смоленской губ.) и намеревался бежать за границу. Но тотчас по прибытии в Варшаву был узнан, арестован и отвезен в Петербург. Приговором суда его отнесли к первому разряду государственных преступников и приговорили к смертной казни с отсечением головы; но по ходатайству великого князя Михаила Павловича был помилован: смертную казнь заменили 15-летним заключением в крепостях, а по истечении этого срока пожизненной ссылкой в Сибирь. В заключении Кюхельбекер пробыл 10 лет, затем сослан на поселение в Сибирь, где ослеп и умер от чахотки.

Интересно проследить взгляды Кюхельбекера на современную литературу.

В начале 1820-х годов Кюхельбекер выдвигает лозунг «высокого искусства»; от «карамзинистов» – Пушкина и его друзей – уходит к классикам – «в дружину славян».

«Люблю и уважаю прекрасный талант Пушкина, но, признаться, мне бы не хотелось быть в числе его подражателей… Мы, кажется, шли с 1820 года совершенно различными дорогами, он всегда выдавал себя… за приверженца школы так называемых – очистителей языка, – а я вот уже 12 лет служу в дружине славян под знаменем Шишкова, Катенина, Грибоедова, Шихматова»[167].

Литературная деятельность Кюхельбекера имела главным образом теоретическое значение. Художественная его практика неизменно, начиная с Лицея, служила мишенью для насмешек, не всегда справедливых: кое-что из «попыток» Кюхельбекера вошло в литературу (так, он первый употребил в трагедии белый пятистопный ямб, которым написан пушкинский «Борис Годунов»). Большой интерес представляет и дневник Кюхельбекера.

Пушкин в 1830-х годах помог публикации нескольких произведений Кюхельбекера.

А еще в лицейские годы он так обращался к другу:

…Где б ни был я: в огне ли смертной битвы, При мирных ли брегах родимого ручья, Святому братству верен я. И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?) Пусть будут счастливы все, все твои друзья! «Разлука», 1817.

Удивительна судьба Кюхельбекера, созданного, по меткому выражению Баратынского, «для любви к славе и для несчастия».

Вот такие замечательные учителя преподавали М. И. Глинке основные предметы. А что с музыкой? В своих «Записках» он пишет, что в мезонине того же дома, куда поместил его отец, нашлось место и для фортепиано. По установившимся правилам, родителям воспитанников разрешалось брать учителей «игры на фортепьянах». «По приезде в Петербург, – писал Глинка в своих «Записках», – я учился играть на фортепиано у знаменитого Фильда и, к сожалению, взял у него только три урока, ибо он уехал в Москву».

Другие два учителя не удовлетворили Глинку, и он пишет, что «взял в учителя Карла Мейера, который со временем сделался моим приятелем; он более других содействовал развитию моего музыкального таланта… На скрипке шло не так удачно. Хотя учитель мой, первый концертист Бём, играл верно и отчетливо, однако не имел дара передавать другим своих знаний… Несмотря на то что я мало успевал, я уже мог играть в оркестре дяди. В 1819, 1820 и 1821 годах во время вакаций я посещал родителей. Оркестр дяди усовершенствовался и увеличился несколькими мальчиками, которых отец отдал учиться, чтобы иметь собственную музыку» [с. 15].

Здесь самое время оглянуться в раннее детство Михаила Ивановича Глинки. Село Новоспасское было для него родовым имением. Здесь он родился, здесь прошло его детство, сюда приезжал он после долгих путешествий.

О появлении на свет в семье капитана в отставке Ивана Николаевича Глинки сына Михаила 20 мая 1804 года оповестил колокол. И колокольный звон привлекал Глинку с раннего детства. Вот еще выдержка из его «Записок»: «Музыкальная способность выражалась в это время [речь идет о возрасте до шести лет] страстию к колокольному звону (трезвону); я жадно вслушивался в эти резкие звуки и умел на двух медных тазах ловко подражать звонарям. В случае болезни приносили малые колокола в комнаты для моей забавы». К 8 годам он «с прежнею жадностию вслушивался в колокольный звон, отличал перезвон каждой церкви и усердно подражал ему на медных тазах», но расценивает он это почему-то, как еще недостаточно развитое музыкальное чувство, остававшееся «в неразвитом и грубом состоянии».

Новоспасское – одно из живописных мест среднерусской равнины, окруженное в годы рождения Глинки лесами. Шум леса, пение птиц и колокольный звон – вот что составляло звуковой фон его детства. Ведь звуки – это одна из врожденных форм контакта человека с внешним миром. Таких форм много, и у разных людей они находятся в разных соотношениях. А маленький Глинка к звукам был особенно чуток. По рассказу матери, после первого крика новорожденного под самым окном ее спальни, в густом дереве, раздался звонкий голос соловья. Впоследствии, когда его отец бывал недоволен тем, что Михаил оставил службу и занимается музыкой, он часто говаривал: «Недаром соловей запел у окна при его рождении, вот и вышел скоморох». А было еще и пение няни, и оркестр дяди…

В восьми верстах от Новоспасского находилось село Шмаково, принадлежавшее старшему брату и опекуну его матери, Афанасию Андреевичу Глинке (родители Глинки были родственниками и еще до супружества носили одну фамилию). У Афанасия Андреевича был замечательный крепостной оркестр, который приглашался всегда, когда в доме собиралось много гостей. «Музыканты оставались несколько дней, – вспоминал Глинка, – и когда танцы за отъездом гостей прекращались, играли, бывало, разные пьесы… Когда играли для танцев… я брал в руки скрипку или маленькую флейту (piccolo) и подделывался под оркестр… Во время ужина обыкновенно играли русские песни… – эти грустно-нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал разрабатывать народную русскую музыку» [с. 10].

Усадебный дом в селе Новоспасском

Когда Афанасий Андреевич приехал в Петербург и поселился на Знаменской в доме Энгельгардта, то Глинка из пансиона переехал жить к нему. В пансионе же он в последний год почти и не бывал. Да и сам Благородный пансион, ставший к тому времени Благородным пансионом при Петербургском университете в связи с преобразованием Главного педагогического института в университет, переехал с Фонтанки в Роты Семеновского полка.

В первые годы обучения Глинка получал на экзаменах похвальные листы и другие награды. Из пансиона он был выпущен вторым, однако сам он в «Записках» признает, что получилось это «отчасти за прежние заслуги, отчасти от ловких моих уверток», в последние годы ученичества его все больше и больше захватывала музыка.

Интересные воспоминания о музыкальных занятиях Глинки приводит его соученик по Благородному пансиону Николай Александрович Мельгунов: «В пансионе он постоянно занимался музыкой, на скрипке у Бёма, на фортепиано у Майера… В это время, когда два знаменитых артиста посвящали его во все таинства исполнения, он… в длинные зимние ночи, в летние петербургские сумерки, так памятные каждому, кто хотя раз наслаждался их вдохновительной, полярной поэзией, и тогда, после сухих репетиций… он предавался полету свободной импровизации, отдыхая за нею от головоломных занятий, от забот ученических. В этих звуках, дрожащих восторгом, высказывал он и свои детские мечты, и свою томную грусть, и свои живые радости. Если бы кто видел его, сидящего в летнюю лунную ночь у окна с географией Арсеньева или с любимым Кювье в руках, если б видел, как он сводит глаза с книги на месяц, с месяца на книгу, тот верно бы сказал: „Это прилежный, рачительный ученик, но науки – не его назначение, он рожден быть художником“»[168].

Глинка очень высоко ценил своего учителя музыки Карла Мейера, но никогда не забывал впечатления, оставшегося у него от игры Фильда. «Хотя я слышал его много раз, – писал он в своих «Записках», – но до сих пор помню его сильную, мягкую и отчетливую игру. Казалось, что не он ударял по клавишам, а сами пальцы падали на них, подобно крупным каплям дождя, и рассыпались жемчугом по бархату…».

Что же касается самого Карла Мейера, то это – пианист, композитор и педагог. В начале 1800-х годов он переселился в Россию, где учился у Фильда. В 1819–1845 годах его отец – капельмейстер оркестра графа Шереметева. В 1844 году он вместе с издателем журнала «Нувеллист» М. И. Бернардом добился разрешения учредить в Петербурге Консерваторию. Но эта идея потерпела крах – время ее еще не пришло, да и нужна была личность, равная А. Г. Рубинштейну.

Карл Мейер

Карл Мейер много концертировал в Петербурге, часто играя и свои произведения. Вот что писал о его выступлении В. Ф. Одоевский: «…Мы слышали новый концерт нашего отличного фортепианиста г. Карла Мейера; это произведение поразило нас своим счастливым мотивом; об отделке и говорить нечего: блистательные, полувоздушные пассажи, искусное употребление оркестра – ко всему этому давно уже приучил нас г. Мейер»[169]. Или еще: «Карл Мейер, как человек с талантом прочным, остепенившимся, не увлекается мимолетными требованиями музыкальной моды; он уверен, с чем нельзя не согласиться, что и в музыке, как она есть, еще много неисчерпанных источников, еще много тайн непостигнутых, много действительных трудностей, преодолимых не одними пальцами, но и глубоким чувством»[170].

«В день выпуска 1822 года я сыграл публично а-мольный концерт Гуммеля, а Мейер аккомпанировал мне на другом рояле», – вспоминал о завершении своей учебы в Пансионе М. И. Глинка [с. 15].

По окончании Благородного пансиона Михаил Иванович был инициатором интереснейших музыкальных программ, которыми развлекались его друзья. Как справедливо заметил Владимир Соллогуб, Глинка еще юношей попал в отборное общество петербургской молодежи. У своего учителя Карла Мейера Глинка познакомился и подружился с еще одним его учеником, Евгением Петровичем Штеричем.

«Он… отличался, – вспоминал о Штериче Михаил Иванович, – редкими душевными качествами… Я с ним вскоре подружился, и нередко с Сергеем Голицыным мы посещали его в Павловске, где он жил в летние месяцы» [с. 23–24].

Сохранились о Штериче и Глинке детские воспоминания известного писателя гр. Владимира Соллогуба. «Штерич был единственным сыном почтенной Серафимы Ивановны… и оказывал большие способности как пианист. У него гостил в Павловске молодой человек, поразивший меня своей оригинальностью. Я… припоминаю первую свою встречу с маленькою фигуркою и колоссальным талантом Михаила Ивановича Глинки. Штерич был для него не только меценатом, но другом и сотрудником в искусстве… Много… потерял он со Штеричем. Симпатичный юноша страдал чахоткою»[171].

В 1826 году в доме на Фонтанке, 101, принадлежавшем в это время генеральше Серафиме Ивановне Штерич, поселился студент Петербургского университета Александр Васильевич Никитенко, в будущем – академик. Его пригласили давать уроки сыну хозяйки, молодому камер-юнкеру, официально причисленному к посольству России при Сардинском дворе в Турине и недавно начавшему службу на дипломатическом поприще. Говоря о своем ученике, Никитенко записал в своем дневнике: «Он благороден, добр, постигает все прекрасное и возвышенное».

Дом № 101 по набережной Фонтанки

Дом № 101 по набережной Фонтанки, в котором происходили встречи Глинки с семьей Штеричей, имеет интересную историю. До конца 1817 года он принадлежал семье Алексея Николаевича Оленина, но знаменитое «чудное мгновение» – встреча Пушкина с Керн – произошло не здесь, как еще недавно утверждали все справочники, а в доме № 97, приобретенном Олениными в том же 1817 году. Исчезновение такого «красивого» события из жизни дома не так уж сильно обеднило его. И А. П. Керн все же появилась в этом доме. И А. С. Пушкин был здесь у нее и даже несколько раз! Но произошло это в 1827 году, уже после того, как они встретились на первом после ссылки дне его именин в доме его родителей на той же Фонтанке, в доме № 92. Пушкин был в доме Штерич у Керн уже на следующий же день: «Мне бы надо подарить Вас чем-нибудь, – обратилась тогда она к поэту: – вот вам кольцо моей матери, носите его на память обо мне. Он взял кольцо, надел на свою маленькую, прекрасную ручку и сказал, что даст мне другое… На другой день Пушкин привез мне обещанное кольцо с тремя бриллиантами». В тот день они на лодке поехали по Фонтанке к гр. Ивелич и Пушкин шутил с лодочником, «уговаривая его быть осторожным и не утопить» их.

Анна Петровна Керн

«Посещая меня, – продолжала воспоминания Керн, – он рассказывал иногда о своих беседах с друзьями… Когда Дельвиг с женою уехали в Харьков, – а это произошло в феврале 1828 года, – я с отцом и сестрою перешла на их квартиру… По отъезде отца и сестры из Петербурга я перешла на маленькую квартирку в том же доме, где жил Дельвиг…»

Таким образом, Анна Петровна жила в доме № 101 по Фонтанке до 1828 года. Думается, что бывая в доме на Фонтанке, Глинка вряд ли навещал там А. П. Керн – развитие дружбы все же требует времени. В тот дом он приходил, конечно, к Штеричам.

В воспоминаниях Керн М. И. Глинка появляется уже в квартире Дельвига, «где собирались два раза в неделю лицейские товарищи его… Кроме этих, приходили на вечера… молодые поэты, которых выслушивал и благословлял Дельвиг, как патриарх. Иногда также являлся Сергей Голицын и Михаил Иванович Глинка, гений музыки, добрый и любезный человек, как и свойственно гениальному существу»[172].

Сохранился рассказ Анны Петровны о том, как произошло их знакомство.

«Еще один из друзей Дельвига, еще одна симпатичная личность влечет к себе мои воспоминания – это наш поэт-музыкант Глинка; я познакомилась с ним в 1826 году.

В это время еще немногие живали летом на дачах. Проводившие его в Петербурге любили гулять в Юсуповом саду, на Садовой. Однажды, гуляя там в обществе двух девиц и Александра Сергеевича Пушкина, я встретила генерала Базена, моего хорошего знакомого. [Петр Петрович Базен, инженер-математик, был директором Института корпуса инженеров путей сообщения]. Он пригласил нас к себе на чай и при этом представил мне Глинку, говоря: „Прекрасного чаю обещать не стану, ибо не знаю в нем толку, но зато обещаю чудесное общество: вы услышите Глинку, одного из первых наших пианистов“. Тогда молодой человек, шедший в стороне, сделал шаг вперед, грациозно поклонился и пошел подле Пушкина… Лишь только мы вошли в квартиру Базена… хозяин предложил Глинке сыграть что-нибудь. Нашему хозяину очень хотелось, чтобы Глинка импровизировал… Базен запел малороссийскую простонародную песню с очень простым мотивом…

Глинка опять поклонился своим выразительным, почтительным манером и сел за рояль. Можно себе представить, но мудрено описать мое удивление и восторг… У Глинки клавиши пели от прикосновения его маленькой ручки. Он… до точности мог выразить все, что хотел… Мы слушали его, боясь пошевелиться, а по окончании оставались долго в чудном забытьи»[173].

«Впоследствии Глинка бывал у меня часто, – пишет она. – Из числа моих знакомых Глинка посещал Пушкиных, бывал у Базена и у барона Дельвига. Там он часто услаждал весь наш кружок своими дивными вдохновениями. К нему присоединялись иногда кн. Сергей Голицын, М. Л. Яковлев, а иногда и все мы хором…».

Упомянутый здесь и в «Записках» Глинки Голицын – князь Сергей Григорьевич Голицын, по прозвищу Фирс, большой любитель музыки, певец-бас. «Я думаю, – пишет Соллогуб, – что Глинка редко кого так любил, как Фирса Голицына. Даже когда Глинка состарился, лицо его, обыкновенно пасмурное, освещалось при имени Фирса доброю улыбкою, и глаза его искрились хорошею, нежною веселостью».

Вместе с Е. П. Штеричем и Фирсом Голицыным Глинка постоянно участвовал во всевозможных музыкально-театральных развлечениях, до которых все трое оказались большими охотниками и которые во множестве устраивались в Петербурге.

Сергей Григорьевич Голицын

«Мы… ездили на Черную речку к князю Василию Петровичу Голицыну, который хорошо пел тенором. В конце августа собрались мы, Толстые и другие молодые люди потешить публику серенадой. Репетиции были чрезвычайно занимательны, и у окон дома, где жил кн. Вас. Петр. Голицын, по вечерам толпились слушатели и слушательницы. В день серенады появились на Черной речке два украшенные фонарями катера, на одном сидели мы, на другом поместили трубачей Кавалергардского полка.

На корме приладили маленький фортепиан, на котором я аккомпанировал и управлял хором… Всех исполненных пьес не упомню… После каждой исполненной нами пьесы раздавались стройные, сильные, величественные звуки труб…

Этот первый успех поощрил нас к новым предприятиям в подобном роде», – вспоминал позднее М. И. Глинка.

На Масляной неделе 1827 года, на Фонтанке, 16, пишет он, «мы дали представление графу Кочубею (тогдашнему президенту Государственного совета); нас было около 16 человек; кроме кн. Голицыных, Толстых, Штерича и меня, участвовали… и другие, также был полный оркестр, и Карл Мейер играл на фортепиано. Я в кисейном белом женском платье и рыжем парике исполнил роль Donna Анна в интродукции „Дон-Жуана“ Моцарта и импровизировал на фортепиано» [с. 34].

В. Соллогуб вспоминает еще об одном выступлении этой компании – на даче Кочубея в Царском Селе. «Действующие лица должны были импровизировать, но запутались… Дело было несколько спасено исполнением музыкальных пьес и… игрою на фортепьянах Глинки».

«…Наконец, – продолжает Глинка, – мы ездили за 200 верст в Новгородской губернии село Марьино, к графине Строгановой. Я участвовал в представлении нескольких сцен из „Севильского цирюльника“ Россини, в роли Figaro. За это нас там угощали несколько дней» [с. 34–35].

По выпуске из пансиона Глинка не спешил на службу. Сначала он съездил в деревню, зиму провел в Петербурге, ведя достаточно рассеянный образ жизни, занимаясь языками и в основном музыкой, а весной отправился на Кавказ «на воды». Зиму на этот раз он провел в Новоспасском и весь погрузился в музыку.

Из Новоспасского в Петербург Глинка вернулся только весной 1824 года. Он поселился в Коломне и с новым рвением, как пишет в своих «Записках», принялся за фортепиано и скрипку, за уроки пения и танцев. Однако отец уже с трудом мог обеспечивать его расходы, и он пишет в своих «Записках» в мае 1824 года, что «вступил в службу в канцелярию Совета путей сообщения помощником секретаря. Это обстоятельство имело важное влияние на судьбу мою. С одной стороны, я должен был находиться в канцелярии только от 5 до 6 часов в день, работы на дом не давали, дежурства и ответственности не было, следовательно, все остальное время я мог предаваться любимым моим занятиям, в особенности музыке» [с. 23].

Глинка стал широко известен в Петербурге среди любителей музыки как талантливый пианист и певец. В обстановке любительского музицирования возникали его первые романсы.

В начале лета 1829 года вышел в свет «Лирический альбом», изданный Глинкой и Николаем Павлищевым, распространенный в то время тип музыкального альманаха. В числе авторов альбома: М. И. Глинка, Н. И. Павлищев (муж сестры Пушкина Ольги), Михаил Виельгорский, М. Шимановская, Е. П. Штерич и др. Среди поэтов, на слова которых были написаны вокальные произведения, Ламартин, Пушкин, Жуковский, Батюшков, Адам Мицкевич.

Служба расширила круг общения Глинки, а музыкальность и обаятельность делали его любимцем общества.

Титульный лист «Лирического альбома»

В это время Глинка с интересом работал над развитием своего композиторского мастерства. Он по-прежнему посещал Карла Мейера, который уже давно сказал ему: «Вы слишком талантливы, чтобы брать у меня уроки, приходите ко мне запросто каждый день, и будем вместе музицировать» [с. 23].

Считаем нужным подчеркнуть, что наша задача показать не только Глинку, но и ту среду, в которой он формировался как художник, и проследить культурную жизнь столицы. А художника, более чутко реагирующего на атмосферу этой жизни, трудно было найти. Ведь это его слова: «Музыка – душа моя».

«Во время пребывания в пансионе, – пишет он в своих „Записках“, – и даже вскоре по приезде в Петербург, родители, родственники и их знакомые возили меня в театр; оперы и балеты приводили меня в неописанный восторг. Тогда я худо понимал серьезное пение, и солисты на инструментах и оркестр нравились мне более всего…

В начале весны 1822 года представили меня в одно семейство, где я познакомился с молодой барыней красивой наружности; она играла хорошо на арфе и, сверх того, владела прелестным сопрано. Голос ее не походил ни на какой инструмент; это был настоящий звонкий серебряный сопрано, и она пела естественно и чрезвычайно мило. Ее прекрасные качества и ласковое со мною обращение (она называла меня племянничком, а я ее тетушкой) расшевелили мое сердце и воодушевили мое воображение. Она любила музыку и часто целые часы, сидя подле фортепиано, когда я играл с дядею, подпевала нам в любимых ею местах своим звонко-серебряным голосом. Желая услужить ей, вздумалось мне сочинить вариации на любимую ею тему из оперы Вейгля „Швейцарское семейство“. Вслед за тем написал я вариации для арфы и фортепиано на тему Моцарта (Es-dur). Потом собственного изобретения вальс».

Описание и анализ этой истории в жизни Глинки приведены в книге Т. Ливановой и Вл. Протопопова «Глинка. Творческий путь». Названные Глинкой «Вариации для арфы и фортепиано на тему Моцарта» – первое из дошедших до нас произведений композитора. Оно построено в основном на аккордах. А Глинка в то время еще не был знаком с практическим учением о гармонии, содержащим правила применения аккордов – «генерал-басом», о чем он сам говорит в «Записках». Однако его врожденная музыкальность дала ему многие из тех качеств, которые обычно приобретаются в итоге продолжительного обучения музыкальной теории. А некоторые особенности этого его сочинения, например пятая вариация, дают основание думать, что в развитии мелодии Глинка имел в виду даже подпевающее «серебряное сопрано». «От этого скромного, но отнюдь не дилетантского произведения и начинается первый период творческого развития Глинки», – заключают авторы свой обзор.

В наших очерках мы уже рассказывали о пребывании в Петербурге великой польской пианистки и композиторе Марии Шимановской. Она переехала сюда из Москвы 1 марта 1828 года и поселилась на Итальянской улице, в доме Пентешевой, выходящем на Михайловскую площадь (современный адрес: Итальянская ул., 15). Ее дом очень быстро стал одним из музыкальных центров столицы. Поэтому нет ничего удивительного, что в «Записках» Глинки есть и такие строки: «Тогда же (сколько помнится) познакомился я с известной фортепьянисткой Шимановскою; у нее были две дочери: Целина и Елена. Они изрядно пели. Я был maestro на музыкальных утрах Шимановской, – исполняли иногда и мою музыку. Там, если не ошибаюсь, встретился я с известным поэтом Мицкевичем, он тогда ухаживал за Целиной, на которой впоследствии женился» [с. 35].

Мария Шимановская

На стихи А. Мицкевича Глинка написал романсы «К ней» и «О, милая дева».

При зарождающемся интересе к особенностям национального колорита, который привлек его внимание в народных песнях и танцах, исполнявшихся оркестром его дяди, пребывание и собственная игра в доме, где звучала и польская, и русская, и, наверняка, итальянская или немецкая музыка, было чрезвычайно полезно.

У Шимановской звучали произведения как русских, так и польских музыкантов. Глинка знакомил польских друзей со своими сочинениями и с достижениями других русских авторов, а сам слушал музыку Шимановской и исполнявшиеся ею пьесы польских композиторов – прежде всего, как можно предположить, Огинского, с полонезами которого Глинка был знаком и раньше, так как они получили широкое распространение в русском музыкальном быту еще в начале XIX века…

В 1828 году вышли из печати три песни М. Шимановской на тексты, взятые из поэмы «Конрад Валленрод» Мицкевича. А в следующем году Глинка включил одну из этих песен – дуэт «Вилия» – в уже упоминавшийся нами «Лирический альбом», изданный им совместно с композитором-любителем Н. И. Павлищевым, мужем сестры Пушкина. Песня Шимановской «Вилия» на слова Мицкевича сразу завоевала огромную популярность. Наряду с произведениями, созданными Шимановской в России, московские и петербургские издательства выпускали также ее этюды, прелюдии и другие, ранее написанные сочинения…

Мария Шимановская обладала и прекрасным педагогическим даром – желающих брать у нее уроки было очень много, но достаточно сказать, что одной из ее учениц стала великая княжна Мария, дочь Николая I.

Знакомство Глинки с Шимановской положило начало длительным прочным связям Глинки с польскими музыкальными деятелями.

Вспоминая лето 1829 года, Глинка писал: «В конце лета я часто навещал Дельвигов [они на лето переезжали на дачу] и нередко слышал на Неве роговую музыку Нарышкина. В особенности производила волшебный эффект пьеса Шимановской „Вилия“, состоящая вся из арпеджий».

Д. Л. Нарышкин у себя на даче на Крестовском острове содержал роговой оркестр, подаренный ему Александром I. Так называемые Нарышкинские рога издавали только по одному звуку и потому требовали идеальной точности исполнения.

Вообще, Глинку многое связывает и с Лицеем, и с лицеистами первого выпуска. Мы уже говорили об А. П. Куницыне – лицейском профессоре права, преподававшем и в Благородном пансионе, и о В. К. Кюхельбекере, однокашнике и друге Пушкина – учителе латинского языка и русской словесности Пансиона и, одновременно, персональном гувернере (попросту воспитателе) Глинки.

Мы уже упоминали, что в «Воспоминаниях» А. П. Керн представляет Глинку, как одного из друзей Дельвига. Здесь же она рассказала о путешествии Глинки вместе с нею, супругами Дельвиг и Орестом Сомовым на водопад Иматру. Они «вышли из экипажа и направились пешком… чтоб при ясном дне взглянуть на это чудо природы – на великолепную Иматру…

По дороге обратно „на одной станции“, покуда перепрягали лошадей, мы заметили, что Михаил Иванович с карандашом в руке и листком бумаги, стоя… что-то пишет, а его возница перед ним поет какую-то заунывную песню… Из этого мурлыканья чухонца Глинка выработал тот самый мотив, который так ласково и грустно звучит в арии Финна, в опере „Руслан и Людмила“. Когда Глинка однажды спел арию Финна в присутствии Сергея Львовича Пушкина, то старик при стихе:

По бороде моей седой Слеза тяжелая скатилась,

– расплакался и бросился обнимать Глинку, и у всех присутствующих навернулись слезы… Я не помню наслаждения выше того, какое испытала я в этот вечер!»[174].

А Глинка в своих «Записках» пишет: «Барон Дельвиг переделал для моей музыки песню „Ах ты, ночь ли, ноченька“, и тогда же я написал музыку на слова его же „Дедушка, – девицы раз мне говорили…“; эту песню весьма ловко певал М. Л. Яковлев».

Когда именно и как познакомился с Яковлевым Глинка нам неизвестно, но музыкальность и прекрасный его голос (баритон) не могли оставить Михаила Ивановича безразличным к новому знакомому.

В «Записках» Глинки читаем: «Летом 1828 года Михаил Лукьянович Яковлев – композитор известных русских романсов и хорошо певший баритоном – познакомил меня с бароном Дельвигом, известным нашим поэтом».

Однако вот что вызывает недоумение: в воспоминаниях о Глинке Н. А. Маркевича есть такое место: «Вечером я к нему [Кюхельбекеру] явился в бельведер. У него были А. Пушкин, Дельвиг, Баратынский и Пущин». Здесь не упоминается Глинка, который жил здесь же, рядом с Кюхельбекером, и, вроде бы, следовательно, должен быть знаком с Дельвигом еще со времени учебы в Благородном пансионе. О знакомстве с А. С. Пушкиным, посещавшим в пансионе и своего брата Льва, и Кюхельбекера, Глинка пишет, но ничего не говорит об этой встрече – ни о Дельвиге, ни о Пущине, ни о Баратынском, на стихи которого позднее написал один из первых своих романсов. Скорее всего, Глинки в этот момент или просто не было в пансионе, либо, в отличие от Маркевича, уже тогда увлекавшегося литературой, Кюхельбекер не позвал Глинку к себе.

Отношения с Кюхельбекером прервались после декабря 1825 года.

Дельвиг скончался в Петербурге 14 января 1831 года. Хамское поведение Бенкендорфа, вызвавшего его на допрос по доносу Булгарина, спровоцировало у поэта приступ острой душевной депрессии. Даже извинения, принесенные ему шефом жандармов, не смогли повлиять на его состояние. 11 января он почувствовал себя особенно плохо, хотя еще утром «пел с аккомпанементом на фортепьяно и последняя пропетая им песня была: „Дедушка, – девицы раз мне говорили…“, на музыку М. И. Глинки – словно последнее „прости“».

Близкие же отношения Глинки с Яковлевым продолжались много лет. Из комментариев к его «Запискам» известно, что М. Л. Яковлев, наряду с ним, Алябьевым, Верстовским, Даргомыжским и др., был в числе авторов составленного Глинкой в 1838 году «Собрания музыкальных пьес». Бывал Яковлев и участником музыкальных раутов, проходивших по четвергам в доме уже женатого Глинки. На одном из них Яковлев в первый раз исполнил сочиненный на слова Антона Дельвига романс «Когда, душа, просилась ты». К этому его романсу Глинка подобрал второй голос.

25 апреля 1830 года Глинка уехал в Италию. До этой поездки мы видим Михаила Ивановича Глинку талантливым любителем музыки в окружении таких же, как он, дилетантов. И действительно, к этому времени в России, кроме, пожалуй, Бортнянского, не было музыкантов, имевших профессиональное музыкальное образование. Да не было еще и школ, способных дать необходимые знания и навыки, а Глинка чувствовал для себя потребность в этом.

К 1830 году эта потребность оформилась у него в желание выехать за границу. Продиктовано оно было двумя причинами: во-первых, плохим самочувствием, и, во-вторых, как он сам пишет в своих «Записках», стремлением «усовершенствоваться в музыке».

Спутником Михаилу Ивановичу в его поездке был выбран Николай Кузьмич Иванов – оперный певец, тенор, некогда взятый малолетним певчим в Придворную певческую капеллу.

Их знакомство с М. И. Глинкой состоялось еще летом 1828 года. «Мне нетрудно было подметить его нежный и звонкий голос, – пишет Глинка. – Сначала он был так робок, что пел только до верхних fa и sol; я уговорил его навестить меня и в короткое время, заставляя петь пьесы постепенно выше и выше, нечувствительно довел его до верхних la и si-bemoll; впоследствии он участвовал часто в наших домашних музыкальных вечерах» [с. 35].

Так как сам Михаил Иванович не смог из-за плохого самочувствия поехать из Новоспасского в Петербург, туда поехал его отец и уговорил директора Певческой капеллы, Федора Петровича Львова, дать Иванову двухлетний отпуск и пособие. Кроме того, Иван Николаевич Глинка дал подписку, что тот не будет нуждаться в средствах. «Таким образом, – пишет Михаил Иванович, – Иванов в судьбе своей обязан отцу моему более, чем мне» [с. 38]. В 1830 году он выехал вместе с Глинкой в Италию и с 1839 года выступал в театрах Италии, Парижа, Лондона, пользовался большой известностью. Кстати, в Россию Иванов так и не вернулся. В журнале «Русская старина» за 1870 год сказано: «Поступок Иванова навлек в свое время много неприятностей М. И. Глинке, о чем по обычному своему добродушию автор „Жизни за царя“ предпочел в своих записках умолчать» [с. 162].

Итак, в пятницу 25 апреля 1830 года, М. И. Глинка и Н. К. Иванов выехали из села Новоспасское. Было холодно, шел снег. Ехали долго. Михаил Иванович чувствовал себя плохо, но постепенно оживал. Из Лейпцига до Франкфурта-на-Майне ехал с ними студент, певший басом. «Всякий раз, – пишет Глинка, – когда мы останавливались для обеда или ночлега, если встречали фортепиан, пробовали петь вместе: Иванов 1-го, я 2-го тенора, студент пел басовую партию известных отрывков из опер… и немцы в маленьких городках сходились слушать нас» [с. 39].

Николай Кузьмич Иванов

Так они доехали до города Аахен. Естественно, что наших спутников привлек здесь театр. «В Ахенском театре, – пишет Глинка, – была в то время проездом из Парижа труппа хороших немецких певцов… „Фиделио“ в первый раз мы с Ивановым не поняли, второе же представление довело нас до слез. Из других опер помню, что слышал „Фауста“ Шпора» [с. 39].

Из Аахена, через Эмс, где Глинка встретился со Штеричем, путешественники снова отправились во Франкфурт-на-Майне, «где осмотрели знаменитую скульптуру „Ариадна на пантере“ немецкого скульптора фон Даннекера». Но Глинка упоминает об этом лишь вскользь, зато о театре пишет подробнее: «Слышали в театре оперу „Медея“ Керубини. Признаюсь, что я понял только увертюру, которая была превосходно исполнена; остального решительно не уразумел и вовсе не помню».

Наконец они добрались до Милана. Вид великолепного Миланского собора из белого мрамора, красота самого города, прозрачность неба и черноокие миланки в своих мантильях приводили Глинку в «неописанный восторг».

Поскольку Штерич был причислен к нашему посольству при Сардинском дворе, то местом его проживания был Турин, куда он и отправился. Глинка же с Ивановым довольно часто его навещали. Здесь они опять были в театре и слушали «прекрасно исполненную», по словам Глинки, комическую оперу Фьераванти «Деревенские певицы».

По возвращении в Милан Иванов стал заниматься с учителем пения, а Глинке рекомендовали учителем композиции директора Миланской консерватории Базили, но, как он выразился сам, «моя пылкая фантазия не могла подчинить себя таким сухим и непоэтическим трудам».

В конце декабря миланские жители и Глинка с Ивановым с нетерпением ждали открытия сезона в театрах. Импресарио театра Ла Скала, надеясь на привычку миланской публики посещать этот театр, приобрел только одну хорошую (по словам Глинки) певицу. «В маленьком же театре Каркано пели: Паста, Рубини, Галли и другие, а как маэстро участвовали Беллини и Доницетти».

Иванову нанято было кресло в одном из первых рядов, а Глинка в этом же театре пользовался ложей русского посланника при Сардинском дворе графа Воронцова-Дашкова, который со Штеричем приехал в Милан, со слов Глинки, «для развлечения».

На открытие театра дали оперу Доницетти «Анна Болена». «Исполнение, – пишет Глинка, – мне показалось чем-то волшебным; участвовали Рубини, Паста… Я утопал в восторге…»

В конце карнавала дали, наконец, всеми ожидаемую «Сомнамбулу» Беллини. Вот как рассказывает о ее исполнении сам Глинка: «Несмотря на то что она явилась поздно, невзирая на завистников и недоброжелателей, эта опера произвела огромный эффект. В немногие данные до закрытия театров представления Паста и Рубини, чтобы поддержать своего любимого маэстро, пели с живейшим восторгом; во 2-м акте сами плакали и заставляли публику подражать им, так что в веселые дни карнавала видно было, как в ложах и креслах беспрестанно утирали слезы. Мы, обнявшись с Штеричем в ложе посланника, также проливали обильный ток слез умиления и восторга» [с. 41–42].

Как удивительно описывает свои эмоции Глинка! И эти восторженные слова объясняют его высказывание, что «после каждой оперы, возвратясь домой, мы подбирали звуки, чтобы вспомнить слышанные любимые места».

В короткое время они с Ивановым своим пением арий, исполнявшихся Рубини из «Анны Болены» и «Сомнамбулы», а также играя на фортепиано арии, исполнявшиеся Патти, привели «к великому удивлению и удовольствию хозяйки, соседок и знакомых».

Возвратившись в Милан и ощутив влияние чудной итальянской весны, пишет Глинка, «воображение зашевелилось и я принялся работать». В это время они с Ивановым уже были известны в Милане как два русских маэстро, из которых один поет, а другой играет на фортепиано. «Желая поддержать приобретенную уже некоторую известность, – пишет Глинка, – я принялся писать пьесы для фортепиано; для пения еще не осмелился начать, потому что по справедливости не мог еще считать себя вполне знакомым со всеми тонкостями искусства».

Он много бывает в театрах: слышал Тамбурини в «Turco in Italia» Россини, ездил в Неаполь. Там был маленький театр S.-Carlino, в нем играли на неаполитанском наречии. Актеры там, по словам Глинки, «были превосходные». В Неаполе он встретился с Карлом Брюлловым. Там же познакомился с Беллини, был у Доницетти.

Очень примечательна заметка о контрапунктисте Раймонди: «На одном из театров… давали комическую оперу… я… находил ее пошлою… и вовсе не искал знакомства с сочинителем этой оперы Раймонди. Теперь оказывается, что этот Raimondi был весьма примечательный конрапунктист… Вообще мне не судьба была учиться у строгих конрапунктистов».

Почувствовав оживляющее приближение весны, Глинка принялся за Серенаду на темы «Сомнамбулы» для фортепиано, двух скрипок, альта, виолончели, контрабаса. «Эта пьеса была посвящена молодой девушке… которая превосходно ее исполнила…»

Совершенно поразительное качество Глинки: действительно – «музыка – душа моя», и эта душа ждет какого-нибудь, даже иногда незначительного повода, чтобы «выплеснуть» наружу еще один шедевр. Вот еще примеры: «Познакомившись с семейством адвоката Бранка, старшая дочь которого… прекрасно играла на фортепиано, а вторая… порядочно на арфе, я принялся за Серенаду на темы из „Анны Болены“ Доницетти»…

Обе эти пьесы в 1832 году были им изданы в Милане.

Выехав в начале лета из Милана и поселившись недалеко от озера Комо, Глинка познакомился с превосходной пианисткой.

«Соображаясь с ее сильною игрой на фортепиано, я начал для нее Секстет на собственные темы для фортепиано и двух скрипок, альта, виолончели и контрабаса».

Все это было очень похоже на продолжение того образа жизни, которым он жил в Петербурге, но с той разницей, что здесь был не только другой климат, но и другая, более профессиональная, среда общения, которая уже сама по себе становилась прекрасной школой.

«Не лишним считаю вывести здесь краткий итог приобретенного мною в Италии, – заключал он в «Записках». – Страдал я много, но много было отрадных и истинно поэтических минут. Частое обращение с второклассными, первоклассными певцами и певицами, любителями и любительницами пения практически познакомило меня с капризным и трудным искусством управлять голосом и ловко писать для него».

Кроме оперных театров, профессиональных певцов, Глинка много посещал одаренных любителей музыки, где вместе с ними и при участии профессиональных певцов много музицировал. Превосходными певцами были братья Бельджиозо, с которыми он познакомился в доме посланника графа Воронцова-Дашкова. «У него, – пишет Глинка, – познакомился я с графом Помпео Бельджиозо, который превосходно пел баса и чрезвычайно ловко подражал лучшим певцам… Двоюродные братья его – князь Эмилио Бельджиозо и младший брат его граф Бельджиозо – были прекрасные теноры. Первый вскоре оставил Италию, а второй пел в совершенстве дуэты с Помпео Бельджиозо…»

Об этих певцах-любителях рассказывает и одно из писем Ф. Листа (от 10 марта 1838 г.), опубликованное в его «Путевых письмах бакалавра музыки»: «Чудеснейшие гармонии поднимаются к моему окну: три дивных голоса поют без сопровождения трио из „Вильгельма Телля“ (Россини). Я осведомляюсь, кто эти великие артисты, и узнаю, что это графы Бельджойозо, проведав о моем пребывании в Белладжо, пришли дать мне серенаду. Итак, я должен поспешить поблагодарить их и побудить продолжать пение. Я еще не слышал ничего подобного этим трем, доносимым водой, голосам, поднимающимся и теряющимся в сияющей звездами ночи».

Встречался Глинка и с ними, и с высокопрофессиональными мастерами.

«Г-жа Фодор-Мейнвиель (просто Федорова)… превосходно пела и выделывала трудные пассажи так ловко и свободно, как в Берлине немки вяжут чулки во время разных представлений, не проронив ни одной петли. Она очень часто пела с Ивановым… требуя от него непринужденного, мягкого и отчетливого исполнения… Я Nozzari [учителю пения Иванова] и Fodor обязан более всех других маэстро моими познаниями в пении…

Наззари и Фодор в Неаполе были для меня представителями искусства, доведенного до высшей степени совершенства [nec plus ultra (лат.)], – они умели сочетать невероятную (для тех, кто не слыхал их) отчетливость с непринужденною естественностию (grace naturelle), которые после их едва ли мне удастся когда-либо встретить…» [с. 48].

Но не все в Италии он принимает на «ура»: «Не говорю о Рубини, даже в пении Пасты было не без некоторого рода претензии на эффект».

«До конца дней своих Глинка понимал, что итальянщина, как гастролировавшее по всему миру мастерство и, главным образом, умение эффектно… уснащать пение руладами, весь этот фейерверк – это одно, а вот волнующий до глубины души голос, как выявление души человека, это все-таки итальянцы первые сумели сделать достоянием всей Европы. Вот чего искал Глинка», – писал о нем академик Асафьев[175].

Внимание Глинки не ограничивалось лишь вокалом. «Мои занятия в композиции считаю менее успешными, – читаем в «Записках». – Немало труда стоило мне подделываться под итальянское sentimento brillante [блестящее выражение чувства (итал.)], как они называют ощущение благосостояния, которое есть следствие организма, счастливо устроенного под влиянием благодетельного южного солнца. Мы, жители Севера, чувствуем иначе, впечатления или нас вовсе не трогают, или глубоко западают в душу. У нас или неистовая веселость, или горькие слезы. Любовь, это восхитительное чувство, животворящее вселенную, у нас всегда соединена с грустью. Нет сомнения, что наша русская заунывная песня есть дитя Севера, а может быть, несколько передана нам жителями Востока…» [с. 57].

В Италии Глинка и сам сочиняет романсы: на итальянские стихи – «О, если б ты была со мною», на стихи Жуковского – «Победитель», еще несколько ярких романсов, но ни один из них не отражает так непосредственно его итальянских впечатлений, как «Венецианская ночь» на стихи Ивана Козлова. Еще до его отъезда за границу эти стихи в России исполнялись на мотив венецианской баркаролы. 19 июля 1825 года Пушкин писал из Михайловского Плетневу, для передачи Козлову, о таком их исполнении Анной Петровной Керн. И знакомые эти стихи здесь, в Италии, легко ложились на музыку.

Но: «Все написанные мною в угождение жителей Милана пьесы… убедили меня только в том, что я шел не своим путем и что я искренно не мог быть итальянцем» [с. 57].

Он четко слышит национальный колорит музыки и понимает, что написанное им только похоже на настоящую итальянскую музыку, а не является ею.

Академик Б. В. Асафьев как бы подвел итог этому периоду в жизни и творчестве М. И. Глинки: «Вокальная роскошь Россини, его блеск и юмор сочетались с эмоциональной струей волнующих мелодий страстного Доницетти и чувствительного Беллини… Группа выдающихся певиц и певцов была к их услугам… Эти чуткие артисты переводили безмятежное наслаждение, внушаемое итальянской оперой, в волнующие образы сентиментализма и романтический пафос»[176].

Наконец Глинка покинул Италию, но дорога из Италии домой оказалась долгой. Сначала была Австрия, Вена.

В Вене, «наслушавшись Ланнера и Штрауса, – записывает Глинка, – не раз пытался сочинять и помню, что тогда изобрел тему, послужившую мне для краковяка в „Жизни за царя“…».

Потом Германия.

В Берлине, через учителя пения Тешнера, Глинка познакомился с Зигфридом Деном, автором статей и музыкально-теоретических трудов, хранителем музыкальной Королевской библиотеки. «Бесспорно первый музыкальный знахарь в Европе», – характеризует его Михаил Иванович. О Зигфриде Дене ему говорил, еще в России, кн. В. Ф. Одоевский.

Глинка учился у Дена около пяти месяцев. «В самое короткое время он узнал степень сведений моих и способностей… он привел в порядок мои теоретические сведения и собственноручно написал мне науку гармонии, или генерал-бас, науку мелодии, или конрапункт и инструментовку, – все это в четырех маленьких тетрадках. Я хотел отдать их напечатать, но Ден не изъявил на то согласия.

Зигфрид Ден

Нет сомнения, что Дену обязан я более всех других моих маэстро, он, будучи рецензентом музыкальной лейпцигской газеты, не только привел в порядок мои познания, но и идеи об искусстве вообще, и с его лекций я начал работать не ощупью, а с сознанием. Притом же он не мучил меня школьным и систематическим образом, напротив, всякий почти урок открывал мне что-нибудь новое, интересное» [с. 59–60].

Во время занятий с Деном Глинка написал два романса на стихи Жуковского и Дельвига, вариации на тему «Соловья» Алябьева и еще несколько пьес.

Но, кроме собственных занятий, Глинка очень мало слышал музыки в Берлине. Время им было почти целиком отдано занятиям теоретическими основами музыки. Даже фортепьянные и симфонические этюды его, тогда написанные, вполне можно рассматривать как творческую реакцию на то, чем он занимался с таким увлечением. Впрочем, он и сам именно об этом пишет в своих «Записках». Но полученные свои знания он применяет не на немецкой, а на русской музыкальной основе, русской тематике.

«Мысль о национальной музыке (не говорю еще, оперной) более и более прояснялась, я сочинил тему… (песнь сироты из «Жизни за царя») и первую тему… увертюры. Должно заметить, что я в молодости, т. е. вскоре по выпуске из пансиона, много работал на русские темы».

«В Берлине, – пишет Т. Ливанова, – Глинка пробыл с октября 1833 по апрель 1834 года… Именно в это время закончился ранний период творчества Глинки, начали определяться его зрелые замыслы и композитор вплотную подошел к созданию русской национальной классической оперы».

После заграничного путешествия, свидетельствовал Глинка, «тоска по Отчизне навела меня постепенно на мысль писать по-русски» [с. 57].

По возвращении в Россию в связи со смертью отца он, в первую очередь, едет в Новоспасское и только спустя некоторое время приезжает в Петербург. Здесь произошло событие, во многом определившее его дальнейшую судьбу: он знакомится с молодой девушкой, Марьей Петровной Ивановой, и искренне увлекается ею. А в скором времени она становится его женой. К сожалению, брак оказался неудачным и принес Михаилу Ивановичу много страданий.

А творческая его судьба шла в соответствии с его планами.

Уже за границей Глинка задумывался о плане большой национальной оперы на сюжет из русской жизни. Этот замысел укрепился у него к концу путешествия. В январе 1834 года, делясь своими творческими намерениями и планами, Михаил Иванович писал из Берлина: «Главное состоит в выборе сюжета. Во всяком случае, он будет совершено национальный. И не только сюжет, но и музыка» [с. 60]…

По возвращении в Россию весной 1834 года Глинка вплотную принялся за осуществление своей идеи. Василий Андреевич Жуковский подсказал ему сюжет «Ивана Сусанина». Пушкин одобрил этот сюжет, но настоятельно посоветовал внимательно перечитать думу Кондратия Федоровича Рылеева «Иван Сусанин», запрещенную после ареста, осуждения и казни Рылеева и изъятую из большинства ведомственных библиотек. В постановке такой оперы были заинтересованы многие в интеллектуальной и художественной среде Петербурга. Михаил Виельгорский устроил у себя репетицию первого акта «Ивана Сусанина», пригласив избранный круг слушателей, в том числе и директора Императорских театров А. М. Гедеонова. Это было 10 марта 1836 года. Глинка вспоминал: «пели партии артисты, а хоры не помню, какие именно певчие, только не придворные» [с. 68].

Репетиция «Ивана Сусанина» у Виельгорских и определила судьбу произведения. Первоначально опера Глинки называлась «Смерть за царя». Чтобы получить разрешение на постановку оперы, композитор, по совету друзей, посвятил ее Николаю I. Император заменил название на «Жизнь за царя».

Премьеру наметили приурочить к открытию Большого театра после недавнего пожара. Зал еще не был отделан, и репетиции с оркестром проходили в Александринском театре, а работа с солистами – в квартире Глинки. Первая оркестровая репетиция в театре вызвала аплодисменты оркестрантов. Опера всем нравилась, а капельмейстер Катарино Альбертович Кавос даже отказался от исполнения своей оперы с тем же названием, чтобы дать дорогу молодому композитору.

Вот что пишет его правнук, Александр Николаевич Бенуа: «В истории русской музыки Кавос заслуживает особенно почетного места как непосредственный предшественник Глинки. Свидетельством его благородного бескорыстия является то, что, ознакомившись с партитурой своего младшего собрата на тот самый сюжет, на который он сам уже сочинил оперу „Иван Сусанин“, прадед признал преимущество этой „Жизни за царя“ и, по собственному почину, снял с репертуара свое произведение, дав таким образом дорогу своему молодому и опасному сопернику»[177].

Осенью репетиции уже перенесли в Большой театр. На одной из них произошел курьезный случай. Тенор Л. И. Леонов, исполнявший партию Собинина, заболел. «Ну, ничего, я за него спою», – сказал Глинка. Начали репетицию. Автор оперы похаживал по сцене, как ни в чем не бывало. Наступил момент выхода Собинина. Глинка храбро подошел к рампе, чтобы начать первую фразу «Радость безмерная», – произнес первый слог и сконфуженно умолк. Оркестр прервал игру, все заволновались. «Что с Вами, Михаил Иванович?» И композитор едва слышно ответил: «Не могу, оробел… Черт возьми, вот уж не думал, что так страшно петь на этих подмостках»[178].

Премьера оперы «Жизнь за царя» состоялась в Санкт-Петербургском Большом театре 27 ноября 1836 года с участием великого русского певца и создателя самобытной вокальной школы Осипа Афанасьевича Петрова в партии Ивана Сусанина и замечательной русской певицы Анны Яковлевны Воробьевой в партии Вани…

Сохранились воспоминания Анны Яковлевны Воробьевой: «Наконец настало первое представление. Как прошла первый раз опера и какой имела успех – ни один из участвовавших не мог в тот день дать ясного отчета. Все мы взволнованы, все робеем и за себя, и за оперу, все, как в тумане… слышим, что кому-то и за что-то аплодируют, кого-то публика вызывает, и по окончании спектакля все, как во сне; только после второго представления мы поняли, что опера имела блестящий успех».

В. Ф. Одоевский написал в ноябре – декабре 1836 года: «С оперою Глинки является то, что давно ищут и не находят в Европе – новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период: период русской музыки. Такой подвиг, скажем, положа руку на сердце, есть дело не только таланта, но гения»[179].

Французский журналист Анри Мериме напечатал в марте 1844 года цикл статей «Год в России, – письма из Москвы». Там имеются строки об опере «Жизнь за царя»: «„Жизнь за царя“ г. Глинки отличается чрезвычайной оригинальностью… Это такой правдивый итог всего, что Россия выстрадала и излила в песне; в этой музыке слышится такое полное выражение русской ненависти и любви, горя и радости, полного мрака и сияющей зари. Это сперва такая горькая жалоба, потом гимн искупления такой гордый и торжествующий, что каждый крестьянин, перенесенный из своей избы в театр, был бы тронут до глубины сердца. Это более чем опера, это национальная эпопея, это лирическая драма, возведенная на благородную высоту своего первоначального назначения, когда она была не легкомысленной забавой, а обрядом патриотическим и религиозным. Хотя я и иностранец, но я всегда присутствую на этих спектаклях с живыми и сочувственными переживаниями»[180].

Закончить наш рассказ об этой опере мы хотим у дома на Большой Морской улице близ Почтамта, где через несколько дней после премьеры оперы «Жизнь за царя» восторженный почитатель Глинки Александр Всеволодович Всеволожский и его брат Никита устроили чествование Глинки. В нем приняли участие Виельгорский, Вяземский, Жуковский, Пушкин.

Под всеобщие аплодисменты друзья композитора по очереди произносили стихи, составившие «Шуточный канон», посвященный этому знаменательному событию.

Первым приветствовал Глинку Михаил Юрьевич Виельгорский:

Пой в восторге русский хор, Вышла новая новинка. Веселися, Русь! наш Глинка — Уж не глинка, а фарфор!

За ним встал П. А. Вяземский:

За прекрасную новинку Славить будет глас молвы Нашего Орфея – Глинку От Неглинной до Невы.

За Вяземским поднялся Жуковский:

В честь столь славныя новинки Грянь, труба и барабан, Выпьем за здоровье Глинки Мы глинтвеину стакан!

Заключительную строфу прочитал Пушкин:

Слушая сию новинку, Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не может в грязь.

В. Ф. Одоевский положил «Канон» на музыку и опубликовал его [с. 169].

Таким образом, у 1836 года получился прекрасный музыкальный финал. Но было и прекрасное начало: в зале Энгельгардта состоялось первое исполнение Девятой симфонии Бетховена. На одной из репетиций присутствовал Глинка.

Об этом рассказал автор трудов о Бетховене Василий Ленц: «Мы сидели на ступенях около окон зала Энгельгардта, выходящих на Невский проспект. После аллегро Глинка сказал: „Сядем ниже, так будет пристойнее“, и он сел на зеленое сукно, которым были покрыты ступени… Во время скерцо Глинка воскликнул, закрыв лицо руками: „С этим ничто не может сравниться! О! Это невозможно!“. Он плакал. Я понял, что большего артиста я бы не мог иметь подле себя».

А вот как его встретили дома после концерта: «Я был так встревожен сильным впечатлением, произведенным этой непостижимо превосходной симфонией, что когда приехал домой, то Марья Петровна спросила меня с видом участия: „Что с тобою, Michel? “ – „Бетховен“, – отвечал я. „Что же он тебе сделал?“ – продолжала она, и я должен был объяснить ей, что слышал превосходную музыку; она была плохая музыкантша» [с. 65].

Упомянув события в зале Энгельгардтов, необходимо рассказать об этом роде.

Энгельгардты – дворянский и баронский род. Легендарный основатель рода Энгельгардтов – Карл Бернард (1159–1230), рыцарь 3-го Крестового похода за освобождение Гроба Господня, получивший фамилию Энгельгардт, что в переводе означает «Ангел-хранитель», за спасение жизни французского короля Филиппа II Августа при осаде Акры. Российская ветвь этого рода происходит из Швейцарии, где Генрих Энгельгардт упоминается в 1383–1390 годах как гражданин и член Городского совета в Цюрихе. Первым из Энгельгардтов поступил в русское подданство служивший раньше в польских войсках Вернер Энгельгардт, принявший православие с именем Еремея и умерший до 1672 года. Семья Энгельгардтов была очень близка М. И. Глинке, да и не только ему одному, а и всем его родным. В конце 1817 года 13-летний М. И. Глинка вместе с матерью и сестрой в сопровождении старшего брата его матери Афанасия Андреевича Глинки въехали в Петербург. Путь их лежал по Московскому проспекту, Загородному, Владимирскому до Невского, по Невскому до Знаменской (ныне – Восстания) улицы, к роскошному особняку, который, к сожалению, не сохранился, и даже места, где он находился, сейчас определить не удается. Этот особняк принадлежал генералу Василию Васильевичу Энгельгардту, чья мать, Елена Александровна, приходилась родной сестрой Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому. В комментариях к «Запискам» М. И. Глинки сказано, что Иван Николаевич, отец Михаила Ивановича, управлял смоленскими имениями генерала.

В том же доме жил со своей семьей и младший брат матери Глинки, Иван Андреевич. В некоторых источниках как раз его и называют управляющим смоленскими имениями Энгельгардта. Но в любом случае эти две семьи связывали теплые дружеские и деловые отношения.

«В последний год курса, около зимы с 1821 на 22 гг., – пишет Глинка в своих „Записках“, – приехал в Петербург дядя Афанасий Андреевич; я воспользовался неважным расстройством здоровья, чтобы на время переехать к нему. Жили мы в доме генерала Василия Васильевича Энгельгардта… Он благоволил ко мне, и впоследствии я сохранил дружеские отношения к его сыновьям и их семействам».

Особенно теплые отношения уже после окончания Пансиона сложились у Глинки с семейством Павла Васильевича Энгельгардта, младшего сына Василия Васильевича, с 1832 года – гвардии полковника в отставке.

О Павле Васильевиче говорить трудно: ведь это именно у него в крепостной зависимости был замечательный украинский поэт, незаурядный художник и революционный деятель Тарас Григорьевич Шевченко. Недаром лучшие люди из дворянской среды тогда очень решительно выступали за отмену крепостного права. Что же касается Шевченко, то вот что он пишет в автобиографии: «В 1832 году мне исполнилось восемнадцать лет, и так как надежды моего помещика на мою лакейскую расторопность не оправдались, то он, вняв неотступной моей просьбе, законтрактовал меня на четыре года разных живописных дел цеховому мастеру некоему Ширяеву в Санкт-Петербурге».

На протяжении веков род Энгельгардтов отличался благотворительностью – возводились храмы и лечебницы, жертвовались немалые средства на университеты и общественные библиотеки, дарились обсерватории и древние рукописи, безвозмездно отдавались земли под строительство железных дорог и общественные цели. Крепостные крестьяне деревнями отпускались на волю. Именем Энгельгардтов назван научный институт в Москве и Казанская обсерватория, золотая медаль Российской Академии наук и железнодорожная станция под Смоленском, кратер на Луне, астероид в космосе и звезда в созвездии Лебедя.

Но, как гласит поговорка, «в семье не без урода». В 1837 году Карл Брюллов и Алексей Венецианов обратились к Павлу Васильевичу Энгельгардту с просьбой освободить Шевченко от крепостной зависимости, чтобы тот смог поступить в Академию художеств. Энгельгардт запросил за него выкуп в 2500 рублей. Карл Брюллов написал портрет В. А. Жуковского, и его разыграли в лотерее. Документы свидетельствуют о том, что лотерея была проведена в царской семье и портрет был выигран «государынею императрицею».

Таким образом, благодаря Карлу Брюллову, Тарас Шевченко в 25 лет уже был свободен. Все дальнейшие его злоключения связаны с его революционной деятельностью.

Павел Васильевич Энгельгардт жил на Моховой улице, 26, в доме Мелихова и был женат на Софье Григорьевне, тоже из рода Энгельгардтов.

Но вернемся к «Запискам» Глинки: «Я часто бывал у Павла Васильевича Энгельгардта; жена его, женщина приятной наружности и еще молодая, часто приглашала меня. После болезни присылали за мною каретку, обитую внутри мехом, а сверху того еще шубки, чтобы меня еще более окутать. Софья Григорьевна любила музыку; я написал для нее романс „Как сладко с тобою мне быть“, слова П. П. Рындина, часто игрывал ей отрывки из новой моей оперы, в особенности сцену Людмилы в замке Черномора. [Эта запись относится уже ко времени работы над «Русланом и Людмилой».] У Павла Васильевича жила двоюродная сестра моя Софья Ивановна Нольде с детками. Итак, мне там было очень хорошо; за обедом хозяйка сажала меня возле себя с дамами, угощала меня сама барыня, а шуткам, россказням и конца не было».

В книге Петра Жура «Шевченковский Петербург» сказано, что в 1834 году и сам Глинка жил в этом семействе. А в «Записках» Глинки читаем: в 1851 году, «вскоре по приезде в Петербург я переехал в дом Мелихова», то есть опять в тот же дом.

Особенно Михаил Иванович подружился с сыном Павла Васильевича, Василием. «Василий Павлович, – пишет Глинка, – воспитанный в Училище правоведения, в молодом возрасте страстно полюбил музыку. У него теперь хранятся все мои рукописи, которые можно было отыскать, а в копиях то, что в рукописях утратилось. В последнее время его деятельной и искренней дружбе я одолжен большею частью моих музыкальных наслаждений».

Василий Павлович Энгельгардт, выдающийся русский астроном, длительное время разыскивал и собирал рукописи произведений Глинки, а также его портреты, принадлежавшие ему ноты и другие материалы, делая это с ведома и согласия композитора. Собранную им коллекцию он в два приема (в 1867 и в 1885 гг.) принес в дар Публичной библиотеке в Петербурге, где она вошла в состав фонда Глинки.

Его богатая коллекция реликвий и материалов, связанных со Швейцарским походом Суворова, легла в основу Суворовского музея в Петербурге.

Перед первой поездкой за границу осенью у Глинки от простуды началось воспаление желез, причинявшее ему невыносимые страдания. «В промежуточное время между страданиями… – пишет Глинка, – я продолжал музыкальные занятия».

В начале весны 1830 года он написал квартет для струнных инструментов. «Благодаря В. П. Энгельгардту, я несколько раз слышал исполнение этого ученического произведения, и мне кажется, что в нем отражается болезненное тогдашнее мое состояние». Обстоятельства сложились так, что Глинке не удалось услышать это произведение тогда же, когда оно было написано, в исполнении струнных инструментов, почему он и сделал переложение для фортепиано в четыре руки. В. П. Энгельгардт вспоминал: «Услыхал он этот квартет в первый раз у меня в начале 50-х годов. Я ему сказал, что буду играть квартет Гайдна. При первых же тактах он с удивлением посмотрел на меня и потом был очень доволен».

В 1851 году Глинка переехал на Моховую, 26. Здесь «В. П. Энгельгардт часто навещал меня, – пишет Глинка, – и познакомил меня с меньшим братом Владимира Стасова Дмитрием Васильевичем Стасовым, очень образованным молодым человеком и хорошим музыкантом. У меня на квартире был хороший фортепиано; Энгельгардт прислужился нотами, и скоро мы завели там играние в 4 руки»…

В конце 1851 года сестра М. И. Глинки, Людмила Ивановна Шестакова, приехала в Петербург, чтобы провести всю зиму с братом.

Михаил Глинка с сестрой Людмилой Ивановной

«1 декабря, – пишет Глинка, – мы с сестрой переехали в дом Жукова, на углу Невского проспекта и Владимирской улицы. Квартира была довольно удобна, зал большой. Вскоре мы наняли два рояля… Впоследствии Энгельгардт велел перенести к нам свой фортепиан. Начали играть сперва в 8, а потом и в 12 рук. Сколько помнится, в пятницу вечером собирались участвующие в этом деле, а именно: Дмитрий Стасов, А. Н. Серов, В. П. Энгельгардт, К. П. Вильбуа…». (Константин Петрович Вильбуа – композитор и дирижер, дирижировал певчими и бальным оркестром Павловского полка, делал переложения опер и симфонических произведений Глинки). «Для игры в 12 рук, – продолжает Глинка, – В. П. Энгельгардт доставлял потребных на то музыкантов и сам прилежно перекладывал на 12 рук преимущественно из моих опер».

В конце 1836 года, зимою, скончался директор Придворной певческой капеллы Федор Петрович Львов. «Граф Михаил Юрьевич [Виельгорский] и князь Григорий Волконский по своему искреннему ко мне расположению, – пишет М. И. Глинка, – воспользовались этим обстоятельством, чтобы пристроить меня соответственно моим способностям… Узнав, что я только должен буду заниматься единственно искусственною частью, объявил, что соглашаюсь принять звание капельмейстера Придворной капеллы. Я спросил, однако же, предварительно, кто у меня будет начальником и какие к нему будут отношения? Панаев [управляющий канцелярией Министра двора] объяснил мне, что директор должен будет заведовать единственно хозяйственною частию, а на вопрос мой: кого именно предполагают назначить? – отвечал, что или князя Григория Волконского, или графа Матвея Юрьевича. Хотя я мог предполагать, что они тоже будут вмешиваться и в музыкальную часть, однако же радовался служить с ними, как с людьми приятными и искренно ко мне расположенными.

Того же дня вечером за кулисами государь император, увидя меня на сцене, подошел ко мне и сказал: „Глинка, я имею к тебе просьбу и надеюсь, что ты не откажешь мне. Мои певчие известны во всей Европе и, следственно, стоят, чтобы ты занялся ими. Только прошу, чтобы они не были у тебя итальянцами“. Эти ласковые слова привели меня в столь приятное замешательство, что я отвечал государю только несколькими почтительными поклонами…» [с. 74–75].

Прервем на минутку рассказ Глинки: очень важное замечание – «чтобы они не были у тебя итальянцами». Мы уже говорили, что в ноябре-декабре 1836 года В. Ф. Одоевский писал: «С оперою Глинки является то, что давно ищут и не находят в Европе – новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период: период русской музыки…».

Речь шла о музыкальном выражении национального колорита. «Глинка, – писал о нем В. Соллогуб, – начал совершенствовать свое отличительное превосходство над всеми известными композиторами, уменье присваивать себе музыкальную этнографию. Душа его, так сказать, впивалась… в самую духовную суть их источников, в самые сокровенные тайники их сердечных, мелодических порывов. Так, например, в музыке польской он явился более поляком, чем поляки… Что же сказать о стиле русском? До Глинки разработка русского стиля походила на лубочную карикатуру. Глинка первый окунулся вглубь океана русского чувства и на самом дне нашел тайник русской радости, русского горя, русской любви – словом, всей широкой русской жизни. В его звуках так и рисуются и береза, и сосна, и степь бесконечная, и изба затворническая, и река многоводная. В них Русь живет, в них Русью дышит. Глинку недостаточно понять, его надо прочувствовать…»[181]

А вот что писал о Глинке в своей статье «Разговор о музыке» основатель Российской консерватории А. Г. Рубинштейн: «Мы уже… говорили о национальном в музыке… Глинка в этом стремлении так замечателен, что он высоко выдается над всеми другими, стремящимися к тому же. Шиллер сказал: „Никогда боги не появляются одни“, – и это можно заметить и в нашем искусстве… У всех мы слышим рядом с романсами, или хоровой песней, или танцем национального характера – общечеловеческую музыку. У Глинки это иначе: от первой до последней ноты, как в увертюре, так и в вокальной части оперы мелодика, гармония и даже оркестровка – все в национальном духе»[182].

Продолжим рассказ Глинки: «Вышло, однако же, чрез несколько дней, что назначен был директором Алексей Федорович Львов, что несколько смутило меня… Алексей Федорович Львов принял меня с искренним радушием, и мы решились идти рука об руку на нашем новом поприще» [с. 74–75].

Их совместная работа продолжалась в течение двух лет. В 1839 году Глинка подал в отставку.

В это же время он вынужден был вести тяжелый бракоразводный процесс: семейная жизнь не удалась, расторгнуть брак было чрезвычайно трудно, церковные власти очень неохотно шли на это. Глинке пришлось даже дать подписку о невыезде.

В 1838 году Михаил Иванович еще ездил на Украину для набора певчих в капеллу. Здесь он написал две песни в украинском народном духе на стихи поэта В. Забелы. Позднее, в симфонии «Тарас Бульба», он обратился к малороссийской тематике.

Из Киева М. И. Глинка взял с собой в Петербург Семена Степановича Гулака-Артемовского, впоследствии известного оперного певца и автора народной украинской оперы «Запорожец за Дунаем». Михаил Иванович Глинка лично занимался с Гулак-Артемовским, учил его музыке и пению и оказал очень большое влияние на его музыкальное развитие. Сам Гулак-Артемовский неоднократно говорил, что всеми своими достижениями он обязан величайшему композитору и чистейшему человеку М. И. Глинке.

В 1843 году в Петербурге началась деятельность новой итальянской труппы, в состав которой входили Полина Виардо, Джованни Рубини, Антонио Тамбурини и другие выдающиеся певцы. Особенно ярко проявила себя как оперная и камерная певица П. Виардо. Ее друзьями были Шопен, Жорж Санд, Лист, Теофиль Готье, Берлиоз, а первый значительный отзыв о ее выступлении на сцене написал Альфред де Мюссе.

Полина Виардо

Полина Виардо выступала в зале Энгельгардта, в Дворянском собрании, в Большом театре, в университете, нередко с благотворительной целью. Ее партнерами были солисты итальянской труппы, а также русские певцы Осип Петров и Семен Гулак-Артемовский. В репертуаре самой Виардо были произведения как западных, так и русских композиторов. Она очень интересовалась русской культурой, особенно музыкой. И естественно было ее обращение к творчеству Глинки.

По инициативе Виардо, в программы концертов итальянских певцов было включено трио из «Жизни за царя» – «Не томи, родимый». Ф. А. Кони, театральный журналист, отец знаменитого юриста, писал: «Не проходило ни одного музыкального вечера, где бы не пели <…> трио, не повторяли его по два и по три раза по требованию восторженной публики <…> Исполнение его итальянцами – верх совершенства; эффект, ими производимый, невыразим. Вот что значит настоящая драматическая музыка, мысль и чувство, развитие мелодическое. Они всегда возьмут свое, на всех языках, спетые даже людьми, не могущими совершенно постичь духа народности, которым проникнуты мелодии композитора. Если бы вся опера „Жизнь за царя“ была исполнена на сцене итальянской труппой, то произвела бы фурор, едва ли не больший „Сомнамбулы“ и „Лючии“»[183].

Исполнением музыки Глинки итальянские виртуозы решили очень важную задачу: не все любители музыки смогли понять и прочувствовать высокое значение музыки Глинки. Самим выбором этой музыки, замечательным исполнением, изяществом отделки они показали, что в современных операх, приводящих в восторг Европу, нет ни одного номера, который, как считает В. Ф. Одоевский, по оригинальности мелодии, по глубокому чувству мог бы равняться трио «Не томи, родимый»[184].

Вернемся к дружескому окружению Михаила Ивановича. Не терял он дружбы и с семьей своего покойного друга Е. П. Штерича. «Я был у них как домашний, – вспоминал Михаил Иванович, – нередко обедал и проводил часть вечера». Родные племянницы Штерича иногда посещали его домашние рауты. Одна из них, Поликсена Алексеевна, еще девочка, брала у него уроки пения, а другая, молодая вдова княгиня Мария Алексеевна Щербатова, стала его «поэтическим другом»: «Они жили с бабкой своей Серафимой Ивановной, женщиной еще совсем не старой, но совершенно поседевшей от смерти обожаемого сына… Иногда получал от молодой княгини-вдовы записочки, где меня приглашали обедать с обещанием мне порции луны и шубки. Это значило, что в гостиной княгиня зажигала круглую люстру из матового стекла и она уступала мне свой легкий соболий полушубок, в котором мне было тепло и привольно. Она располагалась на софе, я на креслах возле нее; иногда беседа, иногда приятное безотчетное мечтание доставляли мне приятные минуты. Мысль об умершем моем друге достаточна была, чтобы удержать мое сердце в пределах поэтической дружбы» [с. 86].

Это была та самая княгиня Щербатова, которой М. Ю. Лермонтов посвятил стихи «Молитва» («В минуту жизни трудную…»), «Отчего» и известный мадригал:

На светские цепи, На блеск утомительный бала, Цветущие степи Украйны она променяла, Но юга родного На ней сохранилась примета Среди ледяного, Среди беспощадного света…

Та самая Щербатова, которая послужила поводом для дуэли Лермонтова с де Барантом, сыном французского посла в России.

Мария Щербатова была участницей салона Карамзиных. Не только внешняя красота, но и образованность, смелость и независимость ее суждений привлекали к ней незаурядных людей.

Итак, 1836 год закончился для Глинки триумфом оперы «Жизнь за царя». А уже в самом начале 1837 года композитор начал работать над своей второй оперой – «Руслан и Людмила».

Фактически, идея писать оперу по мотивам юношеской поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» возникла у Глинки значительно раньше. «Первую мысль о „Руслане и Людмиле“ подал мне наш известный комик князь Шаховской», – отмечал Глинка в своих «Записках». Еще в ноябре 1824 года Шаховской, ценя великий талант к тому времени уже ссыльного поэта, поставил на петербургской сцене «Финна», переделанного им из «Руслана и Людмилы».

«На одном из вечеров Жуковского, – продолжал в своих «Записках» Глинка, – Пушкин, говоря о поэме своей „Руслан и Людмила“, сказал, что он бы многое переделал, я желал узнать от него, какие именно переделки он предполагал сделать, но преждевременная кончина его не допустила меня исполнить этого намерения» [с. 79].

Вряд ли слова Пушкина, приведенные Глинкой по памяти пятнадцать лет спустя, следует понимать как согласие поэта написать либретто. Хотя именно так порой пытались их истолковывать. Скорее всего, Пушкин хотел сказать, что он бы многое переделал в поэме, «если бы теперь» к ней вернулся. Однако и в последнюю прижизненную публикацию поэмы в 1835 году он не внес никаких существенных переделок.

Либретто оперы писал, по указаниям Глинки, харьковский помещик Ширков. «Познакомили меня, – пишет Глинка, – с капитаном свитским Валерьяном Федоровичем Ширковым, как с человеком, вполне способным написать либретто для новой моей оперы. Действительно, он был весьма образованный и талантливый человек: прекрасно рисовал и писал стихи очень свободно. По моей просьбе он написал для пробы каватину Гориславы „Любви роскошная звезда“ и часть первого акта».

«Опыт оказался очень удовлетворительным, – продолжает Глинка, – но вместо того, чтобы сообразить прежде всего целое и сделать план и ход пьесы, я сейчас принялся за каватины Людмилы и Гориславы, вовсе не заботясь о драматическом движении и ходе пьесы, полагая, что все это можно было уладить впоследствии» [с. 88].

Но… все оказалось не так просто. В музыкальную ткань ложились разнохарактерные мелодии: слышанные во время поездки на Кавказ, на минеральные воды, песня финна, записанная им при поездке на Иматру. «У Штерича, – читаем в «Записках», – я слышал персидскую песню, петую секретарем министра иностранных дел Хозрева-Мирзы. Этот мотив послужил мне для хора „Ложится в поле мрак ночной“ в опере „Руслан и Людмила“».

«Гайвазовский [имеется в виду художник Иван Константинович Айвазовский], – пишет он в другом месте „Записок“, – сообщил мне три татарских напева; впоследствии два из них я употребил для лезгинки, а третий для andante сцены Ратмира».

Это был традиционно: оперы тогда строились с опорой на отдельные номера. Музыкальное же видение вело Глинку дальше, в единое музыкальное полотно, в симфонию для оркестра, вокала и сценического действия. А вот подход его оставался традиционным.

И. Е. Репин. Глинка во время работы над оперой «Руслан и Людмила»

Премьера «Руслана и Людмилы» состоялась в Санкт-Петербургском Большом театре 27 ноября 1842 года. Опера, хотя и не сразу, приобрела громадный успех, о чем свидетельствует небывалое для того времени количество представлений: 32 в течение первого сезона. Много теплых слов в адрес оперы было сказано и в периодической печати (в частности, в статьях В. Ф. Одоевского). Но первые представления были приняты довольно холодно: уж слишком новой была музыка.

Анонимный рецензент писал в газете «Русский инвалид»: «Одни находят в опере г. Глинки много таких мест, которые доставят автору ее бессмертие через сто лет; другие, не откладывая дела в долгий ящик, возлагают на автора „Руслана и Людмилы“ венок бессмертия теперь же; третьи безусловно называют оперу неудачной…»[185].

«Руслан и Людмила» оказалась первой во всей мировой оперной литературе эпической, то есть повествовательной, оперой. Повествовательная ее драматургия с медленным, величавым развитием действия, с музыкальными портретами героев, привела в недоумение не только простую публику, но и знатоков. Ее необычное строение поражало слушателей, казалось странным, неудачным.

Только спустя десятилетия это стало понятным. А тогда наличие проблем в своей новой опере Глинка почувствовал уже при ее первых пробах. Он писал в «Записках»: «оказалось, что многие №№ оперы нужно было сократить», – и давал целый перечень видимых им сокращений [с. 106].

«Бедный Глинка, – писал В. Ф. Одоевский, – сам беспощадно вырезывал прелестнейшие страницы… А между тем от этих огромных вырезок выходы марионеток (то есть солистов, исполнявших отдельные номера, не вытекавших из развития действия. – Прим. авт.) делались еще выпуклее»[186].

Статья Одоевского носила название «Записки для моего праправнука» и была им опубликована через год после премьеры, в 1843 году, в «Отечественных записках». Одоевский один, пожалуй, понимал, что современникам очень трудно понять новую логику оперной архитектуры Глинки. «Руслан и Людмила» оказалась прорывом в новую область оперного искусства, и сам автор еще не отчетливо сознавал, что именно он создал. По замечательной мысли героя фильма Авербаха «Монолог», высказанной уже в наше время, в искусстве, в науке есть художники, ученые – гении, которые пробивают брешь в стене, а следующие за ними, тоже прекрасные художники и ученые, но не гении, расширяют эту брешь, делая замечательные открытия и создавая дивные произведения.

Глинка явно принадлежал к первым, но сами такие люди редко осознают это. Он чувствовал, что в опере его что-то не так, но, находясь в плену традиций, искал причину не там, где она была. Он не понимал, что происходит с его новым детищем и воспринимал все очень болезненно.

Со слов композитора Александра Серова известно, что однажды Глинка так прямо и сказал ему, «что тут долго рассуждать: как театральная пьеса, как опера, наконец, – это произведение не удалось вовсе. Но если б кто, полагаясь на такую откровенность, стал бы при самом Глинке развивать всю картину недостатков в „Руслане“, то сейчас бы встретил в Глинке сильнейшее противоречие»[187].

«Сокращения я предоставил графу Виельгорскому», – писал Глинка в своих «Записках». И замечательный музыкант и поклонник его таланта Михаил Юрьевич Виельгорский взялся за эту страшную и этически неблагодарную задачу.

Между Глинкой и Михаилом Виельгорским, который по просьбе самого же Глинки взялся за корректировку музыкального текста новой оперы словно «черная кошка пробежала», хотя они встречались и в «послеруслановское» время. «Он связался, – писал, со слов Виельгорского, в своих „Воспоминаниях о Глинке“ известный в свое время русский композитор, теоретик музыки и музыкальный писатель Юрий Карлович Арнольд, – с шайкой сумасбродных жуиров, которые удерживают его от посещения хорошего общества. Там дошли даже до того, что внушили ему несчастную идею, будто я думаю пакостить ему, потому что я сказал, что последнее его творение „Руслан и Людмила“, хотя красивое и обворожительное с абсолютно музыкальной стороны, все-таки есть неудачная опера»[188].

Однако на известие о смерти Виельгорского Глинка написал в Москву: «Граф М. Ю. принадлежал к разряду тех немногих людей, которым, кажется, никогда умирать не следовало. Наши мелкие недоразумения и вспоминать не хочу, а помню только его дружбу и доброжелательство ко мне».

О «шайке сумасбродных жуиров» (так называемой «кукольниковской братии») мы еще поговорим позже. Но удивительно то, что даже Виельгорский не разглядел сути того, что создал Глинка.

Только лет двадцать спустя эстафету Глинки подхватил Рихард Вагнер.

А в феврале 1842 года в Петербург приехал Ференц Лист. «У Одоевского, – вспоминал Глинка, – Лист сыграл с листа несколько номеров „Руслана“ с собственноручной, никому еще не известной моей партитуры, сохранив все ноты, ко всеобщему нашему удивлению» [с. 103].

На одном из концертов Лист предложил публике дать темы для импровизации и сыграл свою фортепианную транскрипцию марша Черномора. А на холостяцкой пирушке, устроенной Глинкой в его честь, он снова сыграл и Марш Черномора, и увертюру, и Персидский хор из «Руслана и Людмилы» [с. 104].

Вместе с Листом, Одоевским и Виельгорским Глинка посетил салон А. О. Смирновой-Россет. Лист, по ее словам, «играл с листа партию оркестра из „Руслана и Людмилы“, после чего Глинка спел ему „Песнь песней“ [ «В крови горит огонь желанья…»]. Я перевела стихи Пушкина, Лист закрыл рояль, говоря: „После этого нельзя ничего слушать, это перл поэзии и музыки“».

А вот что писал Ф. А. Кони: «В воскресенье [18 апреля 1843] давали на Большом театре 33-е представление «Руслана и Людмилы» М. Ю. Глинки…

Лист не проронил ни одной нотки и после последнего действия вышел из театра с лицом, выражавшим изумление и полное удовольствие. Странно: первому европейскому музыканту опера не показалась длинною и скучною. Вот, судите после этого о критиках „Руслана и Людмилы“»[189].

Только в 1904 году, к столетию со дня рождения М. И. Глинки, была предпринята первая попытка сократить количество сделанных ранее в «Руслане и Людмиле» купюр, а впервые целиком эта опера была дана лишь к 150-летию композитора.

Выдающаяся оперная певица Е. И. Збруева, обладательница редчайшего по красоте и мощи голоса (контральто), выступавшая в Париже в 1907 году, рассказывала о том, что Полина Виардо пригласила ее к себе и попросила спеть. После того как артистка исполнила арию Ратмира «И жар и зной», Виардо сказала: «А теперь – „Она мне жизнь, она мне радость“, очень, очень прошу. Пожалуйста, спойте». Так как Збруева не захватила нот, то Виардо предложила проаккомпанировать на память. «И вот старушка, много десятков лет уже не певшая, все же замечательная пианистка (ученица Мейзенберга и Листа), села за рояль и нота в ноту, как по клавиру, проиграла весь аккомпанемент арии „Она мне жизнь, она мне радость“, арию, которую сама Виардо, вероятно, когда-то пела образцово. Я кончила. При мертвой тишине. Виардо осталась сидеть за роялем, а когда подняла голову, у нее на глазах были слезы. Я склонилась к ней и поцеловала у нее руку. Эту минуту моей жизни я никогда не забуду»[190].

Но мы забежали далеко вперед, вернемся в середину века. В 1844 году Глинка вновь уезжает за границу, на этот раз во Францию и Испанию. В Париже он знакомится с Гектором Берлиозом, который включил в свой концерт произведения Глинки, в частности «Лезгинку» из «Руслана и Людмилы».

После того как в апреле 1845 года Михаил Иванович дал в Париже авторский концерт, имевший большой успех и вызвавший множество восторженных откликов, Берлиоз писал о нем: «Талант Глинки гибок и разнообразен; его стиль имеет редкое преимущество… Глинка может быть прост и даже наивен, но никогда не снизойдет до пошлого оборота…

Он великий гармонист и пишет для инструментов с тщательностью и знанием самых их сокровенных свойств, что и делает его оркестр в числе современных – одним из самых передовых и полных жизни… Это достоинство чрезвычайно редко, и когда композитор присоединяет к нему отличную гармонию и красивую, чистую, точную и блестящую оркестровку, он вполне заслуживает занять место между первыми композиторами своей эпохи»[191].

Все годы работы над «Русланом и Людмилой» Глинка жил под тяжестью бракоразводного процесса. Петербургская консистория, первая судебная инстанция, где рассматривалось дело о незаконном, при живом муже, браке его жены с конногвардейским офицером Н. Н. Васильчиковым, сочла, что факт повторного брака Марии Петровны «не доказан», хотя при этом и священник, венчавший их, и молодой офицер были осуждены. Глинке же в его прошении о разводе было отказано. И лишь во второй инстанции, Синоде, куда была подана апелляция, его освободили наконец от подписки о невыезде, а спустя несколько лет был расторгнут и брак.

Для Глинки это время было годами мучительных испытаний: только расторжение брака и лишь по такой причине давало ему возможность соединиться с той, которую он горячо полюбил. Это была Екатерина Ермолаевна Керн – дочь Анны Петровны, музы Пушкина.

И знаменитый свой романс на стихи Пушкина, адресованные ее матери, Глинка посвятил ей.

Но… по мере того, как тянулся процесс, у самого Глинки все отступало перед желанием вырваться из петли судебного сутяжничества: «У меня сумели отнять все, даже энтузиазм к моему искусству!». У Екатерины Ермолаевны заподозрили чахотку, и Глинка помог ей с Анной Петровной уехать на юг. А когда в 1842 году они вернулись в Петербург, Глинка отметил в своих «Записках», что «видался с ней часто, дружески, но уже не было прежней поэзии и прежнего увлечения» [с. 111].

В 1852 году Екатерина Ермолаевна вышла замуж и стала матерью Юлия Михайловича Шокальского, знаменитого русского ученого-географа, председателя Русского географического общества, почетного члена Академии наук СССР. В Петербурге, в переулке Гривцова, есть лекторий имени Ю. М. Шокальского. Как, оказывается, оно близко, это далекое прошлое!

Еще раз обратим внимание на фразу Глинки «У меня сумели отнять все, даже энтузиазм к моему искусству!». И не забудем, что Глинка все это время работает над новой оперой! Мы уже говорили, что Глинка и сам себе не мог объяснить, что же происходит с его новым детищем, но воспринимал происходящее очень болезненно. А в таком состоянии ему, как ребенку, нужна была поддержка, ласка.

Он нашел такое место в доме Нестора Кукольника, который жил в это время сначала на углу Вознесенского проспекта и Мойки, а затем – в Глухом переулке (ныне – пер. Пирогова, 8, на углу Фонарного переулка).

К самой же «кукольниковой братии», как их называли, современники относились по-разному. Многим не нравилось общество, в котором вращался Глинка. Эти «господа, – как пишет в своих воспоминаниях П. А. Степанов, брат художника Н. А. Степанова, – несмотря на все их благодушие, не могли окружать его здоровою атмосферою… Умственным занятиям очень вредят ужины, да и на организм действуют сокрушительно. <…> Ох, эти ужины»[192].

Ю. К. Арнольд отмечал, что «безалаберная жизнь Глинки среди кукольниковской братии» имела пагубное воздействие «не только на здоровье его, но также и на душевное его состояние».

Но… «Много горечи, боли и разных невзгод забывалось в искренней беседе за этой незатейливой трапезой, – вспоминал об этих собраниях артист В. В. Самойлов. – Тут Кукольник Нестор, который тогда был в моде, вдохновлял и увлекал нас своими стихотворениями; Михайло Глинка вызывал слезы у присутствующих, певши свои задушевные романсы…»[193].

На рауты у Кукольников собиралось до 50–70 человек: здесь бывали и скульптор граф Федор Толстой, и художник Карл Брюллов, и его брат архитектор Александр Брюллов, и художники С. Ф. Щедрин и И. К. Айвазовский, певцы А. П. Лоди и О. А. Петров, поэт Т. Г. Шевченко, музыкальный критик, композитор князь В. Ф. Одоевский и скульптор И. П. Витали, критик В. Г. Белинский, соиздатель некрасовского «Современника» И. И. Панаев, композитор А. С. Даргомыжский, актеры Александринского театра братья В. А. и П. А. Каратыгины, В. В. Самойлов и друг Глинки музыкант-любитель Е. П. Штерич, писатель граф В. А. Соллогуб и еще многие, многие другие.

Есть неизменная семья! Мир лучших дум и ощущений! Кружок наш, добрые друзья, Покрытый небом вдохновений. И той семьи не разлюблю, На детский сон не променяю! Ей песнь последнюю пою — И струны лиры разрываю.

Это строки «Прощальной песни» из вокального цикла «Прощание с Петербургом» (музыка М. И. Глинки, стихи Н. Кукольника). В этой песне наиболее точно отразилось отношение Глинки к «братии» – содружеству художников, музыкантов и литераторов. «Прощальной песне» предшествует двойное посвящение: «Слова посвящены Михайле Ивановичу Глинке. Музыку друзьям посвящает Глинка». По мнению А. Н. Серова, «мысль стихов» «Прощальной песни» принадлежала композитору. Облеченная Н. В. Кукольником в поэтическую форму, она выражала то состояние духа Глинки, в котором он находился, бывая у него и в обществе других представителей «братии».

Нестор Кукольник был автором одиозно знаменитой драмы «Рука всевышнего отечество спасла». Одобренная в высших правительственных сферах и самим Николаем I, драма эта была с особой пышностью поставлена на сцене Александринского театра. Однако в журнале «Московский телеграф» Полевой опубликовал на нее уничижительную рецензию, в которой, в частности, говорилось «рукоплескания зрителей не должны приводить в заблуждение автора». Журнал был закрыт, а Полевой – сослан. В обществе ходила эпиграмма:

Рука всевышнего – три чуда совершила: Отечество спасла, Поэту ход дала И Полевого уходила.

«Имя Кукольника гремело в журналах и обществе, – писал в своих «Литературных воспоминаниях» И. И. Панаев. – Он становился авторитетом, близко сошелся с Брюлловым и Глинкою и уже довольно равнодушно смотрел на фалангу своих поклонников, которые делались ему бесполезными.

Каждое чтение нового произведения оканчивалось ужином и шампанским. Кукольник любил сам пророчествовать о себе на дружеских сходках: – Пушкин, бесспорно, поэт с огромным талантом, гармония и звучность его стихов удивительны, но он легкомыслен и неглубок. Он не создал ничего значительного; а если мне Бог продлит жизнь, то я создам что-нибудь прочное, серьезное и, может быть, дам другое направление литературе…».

Мы так подробно останавливаемся на «кукольниковской братии» не только потому, что это была среда, окружавшая Глинку, но и потому, что, возникнув тогда, когда еще не было нынешнего уровня средств массовой информации для так называемой раскрутки, это явление сохранилось и по сию пору, быть может, даже и приумножив свои негативные черты.

«Сближение и короткость Кукольника с Брюлловым и Глинкою, пользовавшимся уже громкою известностью после „Жизни за царя“, еще более возвысило Кукольника в глазах его многочисленных поклонников, – продолжает И. И. Панаев. – Они мечтали видеть в этой короткости разумный союз представителей живописи, музыки и поэзии и полагали, что такой союз может иметь влияние на эстетическое развитие нашего общества. Едва ли Кукольник не поддерживал и не распространял эту мысль. В сущности, союз этот не имел и тени чего-нибудь серьезного…

К. Брюллов. Портрет Нестора Кукольника

Хотя я продолжал быть убежден в огромном таланте Кукольника, но меня уже смущали его связи с Булгариным… и… подобными личностями… его искание популярности без всякого разбора… все это много способствовало моему разочарованию…»[194]

Осенью 1836 года Карл Брюллов писал портрет Нестора Кукольника. Очень хорошо это описано в книге А. В. Корниловой «Карл Брюллов в Петербурге»[195]. Во время сеанса Кукольник сидел молча, склонив голову и скрестив руки. Бледное лицо его в ореоле небрежно рассыпанных волос было задумчиво. У публики портрет имел успех…

Он был даже гравирован и приложен к изданию Смирдина «Сто русских литераторов». Его упомянул Достоевский в романе «Бесы»: «Еще девочкой, в благородном пансионе в Москве» героиня романа влюбилась в портрет Кукольника так, что «даже и в пятьдесят лет… сохраняла эту картину в числе самых интимных своих драгоценностей… и (герою романа. – Прим. авт.) сочиняла несколько похожий на изображенный на картине костюм… длиннополый сюртук, почти доверху застегнутый… мягкая шляпа с широкими полями… трость с серебряным набалдашником, при этом волосы до плеч…»

И, тем не менее, в оригинале портрета было и нечто несовместное с романтическим идеалом. Взгляд Брюллова уловил оттенок лукавства в маленьких глазках своей модели, хитринку, затаившуюся в изгибе губ. Романтизм Кукольника был внешним, произведения его были напыщенны, ходульны. Недаром И. С. Тургенев назвал литературное направление, которое тот представлял, «ложновеличавой школой». (Ныне портрет Нестора Кукольника работы Брюллова хранится в Государственной Третьяковской галерее.)

Пока Глинка музицировал в этой компании, Брюллов делал карикатуры: «Глинка обожаемый», «Глинка, поющий без голоса и без фрака», «Глинка, задумывающий новую чудовищную оперу»…

В 2005 году Российской национальной библиотекой был издан альбом рисунков Н. А. Степанова из собрания библиотеки «Михаил Иванович Глинка глазами современника». Именно к Николаю Степанову в дом Гарновского, на углу Фонтанки и Измайловского проспекта, ушел Михаил Иванович из дома, когда порвал с женой. Отдельные рисунки этого альбома публиковались и ранее. Но теперь, собранные вместе, они предстали настоящим биографическим романом жизни композитора. Этот альбом – единственное место, где сохранилось изображение жены композитора. Николай Александрович Степанов с мягким юмором и с большой любовью к герою делал дружеские шаржи на все перипетии жизни Глинки, на его высказывания, бытовые сценки, взаимоотношения с друзьями. А среди друзей были и братья Кукольники, и братья Брюлловы, художник Айвазовский, и композиторы Серов, и Даргомыжский. С Даргомыжским Степанов был в свойстве – он был женат на Софье Сергеевне, сестре композитора, а кроме того, вместе с ним служил в Департаменте государственного казначейства. Все они бывали в «кукольниковской братии».

Карикатуры же Карла Брюллова на Глинку можно назвать, пожалуй, даже злыми, совсем не такими, как мягкие шаржи Степанова. Но и для Брюллова, и для Глинки все это было внешней, наносной стороной жизни. Главным ее содержанием оставалось творчество. Работая у Кукольника над партитурой оперы «Руслан и Людмила», Глинка советовался с Брюлловым относительно костюмов и декораций… Карл Павлович сделал эскизы костюмов, эскизы к сцене в саду Черномора. К сожалению, рисунки эти не сохранились, и судить о них можно лишь по описанию, оставленному В. В. Стасовым…

К. Брюллов. Каррикатура на Михаила Глинку

Понемногу Брюллов стал отдаляться от Кукольника. Окончательный их разрыв произошел в конце 1848 года. Прощаясь с Глинкой перед своим отъездом за границу в 1849 году, Брюллов говорил ему: «Из всех людей, которые здесь меня окружали, только ты один был мне брат по искусству».

Выразительная и весьма оригинальная внешность М. И. Глинки давала прекрасный материал для художника-карикатуриста. Замечательный же словесный портрет композитора дал другой посетитель кукольниковского кружка, писатель Владимир Соллогуб.

«Он отличался весьма малым ростом и своеобразною физиономиею, то далеко не красивою, то увлекательною. Черноволосый, с коротким крупным и прямым носом, с выдвинутым подбородком, он закидывал постоянно голову назад, носом вверх, по инстинктивному желанию казаться выше. Затем привычным жестом он засовывал палец за скважину жилета под мышкой, что еще более его выпрямляло. Всего поразительнее в нем оказывались глазки, то неподвижные и задумчивые, то сверкавшие искрами, то расширявшиеся и глубоко торжественные под наитием вдохновения сверхъестественного. Он обыкновенно молчал или шутил довольно редко, на семинарский лад. Часто садился он за фортепиано и погружался весь в свою игру, не видя и не зная, что около него творилось… Голос его был глухой, слабый, неприятный. Сперва он шептал говорком с оттенками выражения… потом, мало-помалу оживляясь, переходил чуть не в исступление и выкрикивал высокие ноты с натугою, с неистовством, даже с болью…

Мне кажется, что с этого времени я начал глухо понимать, что гениальность и личность составляют два понятия совершенно разнородные, совершенно независимые друг от друга. Гений может гореть в человеке мимо и даже вопреки его личности. Кто слышал Глинку, тот понял, что можно быть певцом потрясающим и величественным, не имея к тому никаких физических средств»[196].

Глинка хорошо знал возможности человеческого голоса и сам был мастером вокального исполнения. По мнению композитора и музыкального критика Александра Серова, «кто не слыхал романсов Глинки, спетых им самим, тот не знает этих романсов».

Подходят к концу наши долгие прогулки с М. И. Глинкой по Петербургу, мы побывали с ним на Украине и в Италии, во Франции и в Германии. Но пока не достигли Испании, хотя туда его манило давно. И вот в 1844 году, он, после долгого перерыва, снова уезжает за границу. На этот раз – снова во Францию, а там, наконец-то, и в Испанию.

Он знал ее по книгам, картинам. Но не по музыке. А ведь для него «узнать» означало прежде всего услышать музыку, язык народа, его самобытность. Композиторы многих стран писали тогда романсы в духе испанской народной музыки, испанские танцы. Это было в моде. Однако это не было подлинно испанской музыкой. В музеях Парижа Глинка видел много картин знаменитых испанских живописцев, в том числе великих Веласкеса, Мурильо. В Париже он начал изучать испанский язык, приобрел географические карты, книгу Сервантеса «Дон Кихот» на испанском языке.

13 мая 1845 года Глинка покинул Париж и отправился в путь. С ним поехал испанец дон Сантьяго Эрнандес, с которым он практиковался в разговорном испанском языке. Путь от испанской границы лежал через горы, по узкой каменной тропе, доступной одним только верховым лошадям и мулам. Впереди ждали новые, яркие впечатления. Несколько рисунков из альбома Н. А. Степанова по рассказам самого композитора, иллюстрируют и это его путешествие.

Древние дворцы Сеговии, фонтаны Сан-Идельфонсо, напоминавшие Глинке Петергоф, другие города и селения, в большинстве своем старинные, дышащие суровым величием былой славы и могущества Испании, господствовавшей когда-то над половиной мира.

Потом Мадрид, вполне современный, веселый и нарядный, с вечной суетой на улицах и площадях. Здесь, как и в Париже, Глинка проводил все время в прогулках по городу, осматривал дворцы, музеи, посещал театры, все более осваиваясь с испанской жизнью, тем более что языком он владел уже свободно – его музыкальность была великим помощником в этом, для многих почти непреодолимом, деле.

Он провел в Испании два года. Они были почти целиком отданы путешествиям.

Нигде за границей Глинка не чувствовал себя так привольно, как в Испании, среди общительных и приветливых людей. Отдых, вечерние прогулки верхом, иногда музицирование с новыми испанскими знакомыми заполняли все его время.

Зиму 1845/46 годов Глинка провел на юге Испании, в Гранаде – городе, расположенном в живописной долине, окруженной цепью высоких гор. Он поселился в одном из пригородных домов, из окон которого была видна вся долина Гранады, часть города и Альгамбра – старинная крепость, сохранившаяся еще со времени владычества мавров.

И всюду он знакомился с народными музыкантами, певцами и гитаристами, делал записи народных танцев.

В первые же дни пребывания в Гранаде Глинка, волею обстоятельств, завел знакомство с одним интересным человеком, бывшим контрабандистом. Именно он и познакомил Глинку с настоящей андалусской музыкой. Вот что пишет об этом в своих «Записках» сам Глинка: «На другой или третий день он познакомил меня с лучшим гитаристом в Гранаде по имени Murciano. Этот Murciano был простой безграмотный человек, он торговал вином в собственном шинке. Играл же необыкновенно ловко и отчетливо. Вариации на национальный тамошний танец Fandango, им сочиненные и сыном его положенные на ноты, свидетельствовали о его музыкальном даровании» [с. 124].

Только в 1847 году Михаил Иванович Глинка вернулся домой. Еще в Испании, в 1845 году, он написал концертную увертюру «Арагонская хота». Теперь же, уже в России, он создает еще одну – «Ночь в Мадриде». И словно в контраст с ними – симфоническую фантазию «Камаринская» на тему двух русских песен: свадебной лирической («Из-за гор, гор высоких») и бойкой плясовой.

Он снова дома. И пишет фортепианный цикл «Привет Отчизне», состоящий из двух пьес – «Воспоминание о мазурке» и «Баркарола», «Молитву», впоследствии переделанную им в вокально-симфоническое произведение на стихи Лермонтова, посвященные им кн. Марии Щербатовой… Есть сведения, что в 1852 году Глинка начал программную симфонию на малороссийские (украинские) темы – «Тарас Бульба» (по одноименной повести Николая Васильевич Гоголя), но она не была, однако, закончена и даже эскизы ее не сохранились.

В начале 1856 года М. И. Глинка выехал в Германию. Он приехал в Берлин в мае и три месяца прожил на Мариенштрассе, в нынешнем доме № 6, напротив дома № 28, где тогда жил композитор Ден. Эта улица – едва ли не единственная в центре Берлина, сохранившаяся до наших дней в первозданном виде. Здесь Глинка почти каждый день общался с Деном, они вместе ходили на концерты, в театры, встречались с музыкантами, вместе с друзьями и родными Дена отмечали праздники во дворе его дома. Они очень дружили. По меткому выражению Глинки, Ден «снабжал его музыкальным продовольствием». Здесь Михаил Иванович усиленно работал над изучением старинных церковных ладов, начал работу по реформе церковной русской музыки. Но закончить ее не успел.

21 января 1857 года в Берлине, в Королевском дворце на Шпрее, состоялся большой ежегодный концерт, на котором с большим успехом был исполнен терцет (трио) из оперы «Жизнь за царя». Из всех русских композиторов Глинка был единственным, чьи произведения были исполнены на этом ежегодном празднике, проходившем под патронажем короля Пруссии. И Глинка, конечно, был очень горд этим.

После концерта, разгоряченный, Михаил Иванович вышел на улицу. И простудился. В ночь на 15 февраля он скончался. Небольшой кружок друзей проводил его на кладбище…

В мае 1857 года его сестра, Людмила Ивановна Шестакова, встречала с друзьями в Кронштадте пароход с прахом Глинки. «Его отпевали в той же самой церкви, в которой отпевали Пушкина, – вспоминала Анна Петровна Керн, – и я на одном и том же месте плакала и молилась за упокой обоих!»[197]…

24 мая 1857 года на кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге тело М. И. Глинки опустили в родную землю.

А в городе, где он умер, в Берлине, есть стела в память о Глинке. И в самом центре, недалеко от Бранденбургских ворот, находится улица Глинки – Глинка-штрассе. На единственном сохранившемся после войны доме на этой улице был укреплен большой барельеф с его словами: «Это народ создает музыку, мы, композиторы, лишь ее аранжируем».

В феврале 2000 года на месте дома, где Михаил Иванович провел последние дни своей жизни, была открыта мемориальная доска. На ней – портрет композитора и слова из его «Жаворонка»: «Кто-то вспомнит про меня и вздохнет украдкой» – на русском и немецком языках.

Однажды он шел в калошах и встретился с великим князем.

– Калоши? На гауптвахту! – сказал великий князь. Булгаков отправился на гауптвахту, но, оставив там калоши, сам возвратился туда, где был великий князь.

– Булгаков, – вскричал великий князь с гневом, – ты не исполнил моего приказания?

– Исполнил, ваше высочество, – отвечал Булгаков.

– Как исполнил? – возразил великий князь.

– Ваше высочество – продолжал Булгаков – изволили сказать: „Калоши, на гауптвахту!“ Я и отнес их на гауптвахту!»[201].

Известно, что Михаил Павлович высоко ценил М. Ю. Лермонтова и нередко выступал его защитником перед царем.

О великой княгине Елене Павловне оставили свои воспоминания многие современники. Известный политический деятель, граф П. Д. Киселев очень уважительно отзывался о ее обширном уме и превосходном сердце. Он считал, что «на ее дружбу вполне можно положиться, если она раз удостоит ею». Он пишет, что она впитала в себя все, что когда-то получила от дружбы с Кювье и в зрелом возрасте не переставала изучать науки и общаться с интересными людьми, которые приезжали в Петербург или которых она встречала во время своих путешествий за границей или внутри России.

«Разговор ее с людьми сколько-нибудь замечательными, – пишет Киселев, – никогда не был пустым или вздорным: она обращалась к ним с вопросами, полными ума и приличия, вопросами, которые просвещали ее и льстили ее собеседнику… Император Николай Павлович говорил мне однажды: „Елена – это ученый нашего семейства; я к ней отсылаю европейских путешественников. В последний раз это был Кюстин, который завел со мной разговор об истории православной церкви; я тотчас отправил его к Елене, которая расскажет ему более, чем он сам знает“»[202].

Маркиз де Кюстин, известный французский писатель и путешественник, напечатал свои заметки о пребывании в России в 1839 году. Его книга под названием «Николаевская Россия» содержит острую критику на окружающую действительность, и потому на русском языке она впервые вышла в свет только в 1910 году – до тех пор в России она была запрещена.

Но вот что он пишет о великой княгине Елене Павловне: «Она считается одной из выдающихся женщин в Европе, и беседа с ней в высшей степени интересна». Дальше он рассказывает о беседе с ней на тему современной французской литературы[203].

Что же касается русской литературы, то понимание и ощущение русской поэзии и литературы проявилось у Елены Павловны почти сразу по прибытии в Россию. В первой части нашей книги мы довольно подробно рассказывали, как складывались отношения Елены Павловны и Пушкина. Как начальная настороженность Пушкина сменилась абсолютным доверием поэта, вписавшим своей рукой в ее альбом стихотворение «Полководец» со строфами, пропущенными им в представленном для печати экземпляре.

Говорили мы и о том, как глубоко переживала Елена Павловна гибель Пушкина: «Я так глубоко этим огорчена, что мне кажется, что во мне соединяются сожаления и его друзей, и поклонников его гения… Как она тягостна, эта скорбь, которая нам осталась!»[204]

Надо сказать, что личная судьба Елены Павловны была очень трагична: из пяти ее дочерей родителей пережила лишь одна, Екатерина Михайловна. В биографическом очерке о великой княгине известный юрист А. Ф. Кони писал: «Если призвание женщины в жизни состоит в том, чтобы иногда исцелять, часто помогать и всегда утешать, то Елена Павловна осуществила его вполне и в самых широких размерах. Она сделала все, что только было в ее силах, для исцеления русского народа от язвы узаконенного рабства, – она твердо и настойчиво поддерживала лучших людей своего времени в их лучших стремлениях – и умела утешать их в минуты горечи и скорби»[205].

Вот лишь один пример. Известна переписка ее со знаменитым хирургом Н. И. Пироговым. Ее знакомство с Николаем Ивановичем состоялось в 1848 году при неблагоприятных для основоположника военно-полевой хирургии обстоятельствах. После командировки на Кавказ, где он зарекомендовал себя блистательным хирургом и впервые ввел анестезию в операционную практику, он, прибыв на прием к военному министру Чернышеву, получил выговор за несоблюдение формы одежды. А он хотел поделиться с министром мыслями по поводу реформирования отечественной военно-полевой медицины.

Известие об этой неловкой для выдающегося хирурга ситуации быстро разнеслось по столице, и Елена Павловна, тогда еще не знакомая с Пироговым, решила ему помочь, для чего пригласила в свой дворец на Каменном острове. Пирогов был угнетен до такой степени, что решил насовсем уехать в Германию, о чем и поведал великой княгине. Природный дар общения, ум и решительность подсказали Елене Павловне слова, которые помогли Николаю Ивановичу вернуть веру в себя и оставить мысли об отъезде.

«Великая княгиня возвратила мне бодрость духа, она совершенно успокоила меня и выразила своей любознательностью уважение к знанию, входила в подробности моих занятий на Кавказе, интересуясь результатами анестезий на поле сражения. Ее обращение со мной заставило меня устыдиться моей минутной слабости и посмотреть на бестактность моего начальства как на своевольную грубость лакеев»[206].

После внезапной смерти великого князя Михаила Павловича в 1849 году совершенно особым для Петербурга стилем стала отличаться и жизнь Михайловского дворца. «Все именитое и выдающееся в обществе» съезжалось теперь на вечера к великой княгине, которые, по воспоминаниям современников, «представляли собою явление совершенно новое и небывалое».

В уже упомянутых нами записках де Кюстина есть красочный рассказ о посещении им Михайловского дворца.

Михайловский дворец. Садовый фасад

«Великая княгиня Елена для каждого устраиваемого ею празднества придумывает, как мне передавали, что-нибудь новое, оригинальное, никому не знакомое. И на этот раз цвет отдельных групп цветных лампионов живописно отражался на колоннах дворца и на деревьях сада, в глубине которого несколько военных оркестров исполняли симфоническую музыку. Группы деревьев, освещенные сверху прикрытым светом, производили чарующее впечатление, так как ничего не может быть фантастичнее ярко освещенной зелени на фоне тихой, прекрасной ночи.

Большая галерея, предназначенная для танцев, была декорирована с исключительной роскошью. Полторы тысячи кадок и горшков с редчайшими цветами образовали благоухающий боскет… Невольно грезилось наяву, так все кругом дышало не только роскошью, но и поэзией. Блеск волшебной залы во сто крат увеличивался благодаря обилию огромных зеркал, каких я нигде не видал ранее. Эти зеркала, охваченные золочеными рамами, закрывали широкие простенки между окнами, заполняли также противоположную сторону залы, занимающей в длину почти половину всего дворца, и отражали свет бесчисленного количества свечей, горевших в богатейших люстрах. Трудно представить себе великолепие этой картины. Совершенно терялось представление о том, где ты находишься. Исчезали всякие границы, все было полно света, золота, цветов, отражений и чарующей, волшебной иллюзии…»[207].

По свидетельству А. Г. Рубинштейна, сама Елена Павловна была превосходной пианисткой, ученицей Гуммеля и Листа. В первой части мы упоминали о том, что с 1852 года великая княгиня пригласила его состоять постоянным аккомпаниатором тех певиц, которые жили у нее во дворце. Он был, как выражался сам, «подогревателем», «истопником музыки» при ее дворе, играя еще и пьесы, которыми сопровождались те или иные «живые картины».

О вечерах Елены Павловны оставили свои отзывы очень известные и интересные люди. Например, барон Корф утверждал, что для достойного описания праздников у Елены Павловны надо соединить кисть Брюллова с пером Пушкина. Замечательно отзывался об этих вечерах князь Оболенский[208].

Прекрасный русский поэт Ф. И. Тютчев, постоянный участник салона Елены Павловны, написал французское четверостишие по поводу живых картин. Вот перевод его в прозе на русский язык:

Ее высочеству великой княгине Елене Павловне

Чтобы ни происходило в этом дворце, ничто не кажется невероятным и все кстати. Феерия здесь всегда уместна, ибо таков дух этого дома[209].

Как считала его дочь, Анна Федоровна Тютчева, фрейлина императрицы, увлечение Елены Павловны музыкой и ее понимание музыки были серьезны. В первой части книги мы рассказывали о том, как Елена Павловна привезла из Германии замечательную певицу Юлию Штуббе. Она обратила внимание на глубокий, бархатный тембр голоса певицы, который в 1851–1852 годах пленял в Париже Шарля Гуно.

Впоследствии салон Юлии Штуббе, в замужестве Абаза, расположенный на набережной Фонтанки, 23, стал одним из центров музыкальной культуры Петербурга.

«По четвергам у Великой Княгини Елены Павловны бывают также прекраснейшие музыкальные вечера, на коих постоянно бывают император и императрица Мария Александровна, – пишет князь В. Ф. Одоевский. – На всех сих вечерах отличается скрипач Лауб»[210]. Фердинанд Лауб – чешский скрипач-виртуоз, композитор, профессор Московской консерватории. Концертировал по всей Европе. Памяти Лауба посвящен третий (Es`moll-ный) квартет Чайковского.

А вот еще письмо В. Ф. Одоевского: «У Великой Княгини Елены Павловны возобновились ее маленькие вечера, по-прошлогоднему; собираются у Княжны Львовой по вторникам, и она обязана хозяйничать… так как они собственно не у Великой Княгини, то это дает возможность ее высочеству приходить и уходить, когда ей угодно… эта же свобода предоставляется и всем посетителям… Обыкновенно бывает музыка, и прекрасная: квартет скрипок; Рубинштейн, ныне получивший звание придворного пианиста; Mlle Зтубе, Кочетова… Лечетицкая… иногда итальянцы. Вечер обыкновенно начинается в 9 ч. и продолжается до полуночи»[211].

Княжна Екатерина Владимировна Львова была фрейлиной, а затем гофмейстриной великой княгини Елены Павловны.

В то время в России преподавание музыки было сосредоточено в руках немногих учителей-иностранцев. Но не было школы, не было системы преподавания. Это осознавалось в среде серьезных музыкантов. И Елена Павловна становится надежным союзником и покровителем организаторов музыкальных преобразований в России.

Проект организации профессионального музыкального образования в России был составлен 23-летним Антоном Рубинштейном и в 1852 году передан им великой княгине. Он был сравнительно недавно обнаружен в фонде Елены Павловны, где числился как записка к ней неизвестного. Однако это время для создания нового учебного заведения было очень неудачным.

Осенью 1856 года великая княгиня Елена Павловна по телеграфу вызвала Рубинштейна из Берлина в Москву для участия в придворных концертах в связи с коронацией Александра II.

В Москве и в Петербурге Антон Григорьевич неоднократно выступал на вечерах Елены Павловны, а затем принял ее предложение поехать с ее двором в Ниццу, где и был в общих чертах решен вопрос о музыкальном образовании в России.

По возвращении Елены Павловны в Россию и при ее поддержке в 1859 году Императорское Русское музыкальное общество было наконец создано. С Русского музыкального общества и Петербургской консерватории началось профессиональное музыкальное образование в России.

Музыкальные классы разместились в Михайловском дворце. Однако создание общества требовало не только организаторских способностей, но и большой финансовой поддержки. Кроме тех средств, которые выделила великая княгиня Елена Павловна, очень многие состоятельные люди пожертвовали значительные суммы на организацию РМО и Консерватории.

Среди учащихся первого набора был Петр Ильич Чайковский. 10 сентября 1862 г. он писал сестре: «Я поступил во вновь открывшуюся Консерваторию, и курс в ней начнется на днях…»[212]. А 27 ноября 1865 года, в зале Михайловского дворца, в салоне великой княгини, состоялось первое выступление Чайковского как композитора и дирижера.

Крымская война открыла простор для ее деятельной натуры. Со свойственной ей энергией и деловитостью она принялась за организацию медицинской помощи и создание отрядов сестер милосердия в воюющих войсках. К этой работе были привлечены лучшие силы, включая знаменитого хирурга Н. И. Пирогова. Сам же Михайловский дворец был превращен в мастерскую белья и медицинских материалов. Николай I, не сочувствовавший идее создания отрядов сестер милосредия (его шокировала сама мысль о присутствии женщин в лагерях), был вынужден уступить энергичному напору своей невестки.

В то время когда на Крымском полуострове уже началась 349-дневная осада Севастополя, когда требовалась помощь раненым на полях сражений и в перевязочных пунктах, в Санкт-Петербурге великий хирург Николай Пирогов с нетерпением ожидал, когда Высшее военно-медицинское ведомство выдаст ему разрешение на поездку в Крым. Прошение о поездке он подал давно, врачей в русской армии катастрофически не хватало, и тем удивительней, что светило русской хирургии, академик нескольких европейских академий, обладатель трех премий за труды в области именно военно-полевой хирургии не мог добиться разрешения на выезд туда, где он более всего был нужен. Возможно, Пирогов никогда бы и не получил этого разрешения по очень простой причине – он слыл человеком глубоко порядочным и честным. Он был «слишком правильным», везде, где бы ни работал Пирогов, он никогда не закрывал глаза на госпитальную коррупцию, беспорядки и воровство. Зная об этом, погрязшие в воровстве чиновники из Военно-медицинского ведомства боялись допустить «неуживчивого» хирурга на свои госпитальные «территории».

Пирогов уже отчаялся добиться разрешения на выезд, как получил приглашение к великой княгине Елене Павловне. Разговор между ними состоялся в тот же день. Речь шла об учреждении общины сестер милосердия, которая взяла бы на себя заботу о раненых. Елена Павловна обещала Николаю Ивановичу в течение суток получить разрешение на поездку в Севастополь.

По ее почину была создана Крестовоздвиженская община сестер милосердия, прошедших курс обучения под непосредственным ее руководством. Она обратилась с воззванием к молодым вдовам и молодым женщинам, не имевшим семьи, чтобы они помогли воинам на поле брани. Все сестры, которые были снаряжены ею и отправлялись в Севастополь, проходили в церкви Михайловского дворца при молебне обряд: наложение на себя крестов. Возвращаясь из Севастополя, они здесь же, в церкви, при общем молебне снимали эти кресты. «В этом Россия имеет полное право гордиться своим почином. Тут не было обычного заимствования „последнего слова“ с Запада…» – писал А. Ф. Кони[213].

Сестры Крестовоздвиженской общины

6 ноября 1854 года первый отряд Крестовоздвиженской общины выехал в Крым. Сестры отправлялись в путь из Михайловского дворца. В Петербурге в их честь кричали «ура!» и служили молебны. Радушные москвичи носили их на руках. Тульское купечество закатило им гигантский ужин. В Белгороде по их приезду устроили иллюминацию. В Харькове их вышел встречать сам генерал-губернатор. А от Перекопа усталые женщины тащились на волах и верблюдах, довольствовались сухим хлебом. В Севастополе их встречали орудийный грохот, кровь ручьями, изувеченные люди и великий Пирогов в облепленных грязью сапогах и солдатской шинелишке[214].

Бороться с военной и госпитальной администрацией было практически невозможно. Военные врачи не являлись полновластными руководителями и организаторами медицинского обеспечения и во многом зависели от произвола военных начальников, не понимавших, а иногда и не желавших понимать нужд медицинской службы. Пирогов был единственным врачом, который не зависел от администрации в Крыму и подчинялся только Петербургу. Он говорил, что если и принес хоть какую-то пользу, то только потому, что находится в независимом положении; но всякий раз нахрапом, производя шум и брань, приносить эту пользу не очень весело.

Сестры Крестовоздвиженской общины также находились в независимом от госпитальной администрации положении и подчинялись в своих действиях только Пирогову и великой княгине Елене Павловне. Такое положение Пирогова и сестер сыграло важную роль в развитии сестринского дела. Пирогов предложил передать весь нравственно-административный контроль госпиталей в руки сестер.

Уже очень скоро действия сестер по контролю госпиталей стали приносить плоды. Кто-то из чиновников вынужден был изменить свои «аппетиты» в отношении государственной собственности. Кто-то, разоблаченный сестрами, был отдан под следствие.

В 1894 году Крестовоздвиженская община перешла в ведение Российского общества Красного Креста.

Уже после смерти Елены Павловны стараниями ее внука, герцога Георгия Георгиевича Мекленбург-Стрелицкого, осуществилась ее идея о создании научного и лечебно-благотворительного центра – Клинического института великой княгини Елены Павловны, ныне – Медицинской академии последипломного образования (МАПО), в недавнем прошлом – Государственного института усовершенствования врачей (ГИДУВ).

Поражение в Крымской войне потрясло всю Россию. К тому же в феврале 1855 года умер император Николай I. Обстоятельства, в силу которых Елена Павловна стала старшим членом императорской фамилии, неопытность молодого монарха – ее племянника, позволили ей стать своеобразным политическим маяком, на который ориентировались все либеральные силы русского общества. К концу Крымской кампании, по мере того как неизбежность реформ становилась все более очевидной, салон великой княгини приобретал все большее значение и авторитет. К Елене Павловне обращались со всевозможными предложениями, рассчитывая на ее помощь и влияние; через ее руки проходило множество записок по самым разнообразным вопросам: о финансовых реформах, о судебных преобразованиях, преобразовании армии, проекты железных дорог, но подавляющая часть материалов касалась наиболее существенного и злободневного вопроса – крестьянского.

Необходимость покончить с этим многовековым злом была очевидна и для императорской семьи, особенно для великой княгини Елены Павловны и разделявшего ее взгляды брата Александра II – великого князя Константина Николаевича. Елена Павловна достаточно быстро и детально ознакомилась с крестьянским вопросом. Будучи обладательницей крупных поместий в Полтавской губернии, она задумала освободить крестьян своего полтавского имения Карловка. Однако намерение Елены Павловны не вызвало особого восторга ни у Александра II, ни у графа П. Д. Киселева, автора реформы управления государственной деревней еще в 1837 году, ни даже у Н. А. Милютина, посоветовавшего ей повременить со своим намерением, пока этот вопрос еще не вполне выяснен в законодательной форме, но составившего все же соответствующую записку на имя императора. В первой части своей книги мы говорили о том, что основную роль в Редакционном комитете по освобождению крестьян играл шурин хозяев особняка на набережной Фонтанки, 23, Юлии Федоровны и Александра Аггеевича Абаза, Николай Алексеевич Милютин.

План Елены Павловны и Милютина явно опередил свое время. Через несколько лет «Карловский проект» послужит тем материалом, на основе которого будут выработаны общие принципы будущей крестьянской реформы.

Она освободила крестьян в принадлежавшем ей на Украине имении за два года до общегосударственной реформы, в 1859 году.

После коронации Александра II Елена Павловна со своим двором на длительное время уезжала в Европу. Побывав в Италии, посетила она в Риме мастерскую художника Александра Иванова, почти насильно заставила художника показать ей полотно «Явление Христа народу» и убедила незамедлительно отправить картину на Родину. Она же дала и средства на транспортировку. Тому, что эта картина оказалась в России, мы всецело обязаны великой княгине Елене Павловне (сейчас она находится в Третьяковской галерее).

Надо сказать, что, бывая за границей, Елена Павловна всегда интересовалась русскими художниками, находящимися там.

Вот что писал художник Сильвестр Щедрин из Италии еще в ноябре 1828 года: «…сюда ожидают великую княгиню, и я, вероятно, должен буду экспозировать ее высочеству мои картины»; «…великой княгине угодно было приказать шесть картин, мера коих отдана совершенно на мой произвол… Ее высочество сделала здесь большие заказы художникам, все почти были заняты, каждой по своей части, рисунками и картинками для ее альбаума, в том числе и я сделал два рисунка, сверх картин мне заказанных: вообще я был принят отменно благосклонно ее высочеством»[215].

Вернувшись осенью 1858 года в Россию, великая княгиня сразу оказалась в круговороте политических событий.

Великая княгиня Елена Павловна

За крестьянской реформой последовала целая россыпь либеральных реформ 1860-х годов. Великая княгиня не осталась в стороне от этих нововведений. Облегчение цензурных условий, введение земских учреждений, судебная реформа – все это встречало в ней энергичную поддержку. Однако реформы проходили на фоне вопиющего невежества не только основных народных масс, но и значительной части так называемой элиты общества.

Вот небольшой фрагмент речи А. Ф. Кони в Государственном совете: «Одно из главных несчастий нашей родины есть темнота народа, есть невежество общества… Темнота и невежество отличаются двумя свойствами: отсутствием способности сомневаться и вследствие этого самонадеянностью. Мы все знаем, как в горькие годы нашей исторической жизни вредили нам это отсутствие способности сомневаться и наша самонадеянность!».

Негласной политической ареной, на которой проявлялись тактические таланты Елены Павловны, являлся ее блестящий салон. Здесь встречались государственные люди с учеными, литераторами, художниками. Здесь обсуждались литературные новинки, статьи Н. Г. Чернышевского и Б. Н. Чичерина в «Современнике», здесь князь Д. А. Оболенский читал статьи из революционного «Колокола». На «четвергах» регулярно появлялись представители дипломатического мира, среди них наиболее колоритной фигурой являлся будущий «железный» канцлер Германии Отто фон Бисмарк, в ту пору служивший прусским посланником при русском дворе.

Когда 9 января 1873 года великой княгини не стало, известный литератор и мемуарист А. В. Никитенко сказал: «Последняя умственная сила отнята у двора»[216].

На родине Елены Павловны в Штутгарте есть Катарина-госпиталь и мавзолей-капелла на горе Ротенберг – в память о невестке великой княгини, сестре великого князя Михаила Павловича, герцогине Вюртенбергской, русской великой княгине Екатерине Павловне. К ее деятельности очень бы хотелось вернуться… В окрестностях Веймара есть Тифурт и Бельведер, хранящие память об еще одной сестре великого князя Михаила Павловича – великой герцогине Саксен-Веймарской, великой княгине Марии Павловне. О ней мы немного рассказывали в первой части нашей книги[217].

А в Петербурге, в центре города, стоит дивный Михайловский дворец, ныне Русский музей, хранящий память о вюртембергской принцессе Фридерике-Шарлотте-Марии, получившей в России русское имя Елена Павловна.

Профессор химии Медико-хирургической академии, А. П. Бородин немного даже стеснялся того, что занимается таким несерьезным делом, как сочинение музыки. «Я вообще композитор, ищущий неизвестности, мне как-то совестно сознаваться в моей композиторской деятельности. Оно и понятно. У других она прямое дело, обязанность, цель жизни – у меня отдых, потеха, блажь, отвлекающая меня от прямого моего настоящего дела – профессуры, науки», – писал он[219].

Автор более сорока научных работ по химии, опубликованных в отечественных и зарубежных изданиях, работ, требовавших предельной скрупулезности и аккуратности в проведении и оформлении, к своему музыкальному творчеству он относился более чем небрежно. Известен совершенно анекдотический случай, произошедший в Бельгии. В замке Аржанто он увидел на столе в гостиной роскошный фолиант, похожий на те, что обычно состоят из гравюр. Желая полюбоваться и открыв его, он с удивлением обнаружил переплетенными свои, забытые им здесь в прошлый приезд, корректуры фортепианной сюиты, посвященной хозяйке замка. Многие его сочинения еще при его жизни записывали по памяти друзья. Сколько же их пропало навсегда? Научные работы, вызванные требованиями жизни и поисками пытливого ума, скорее всего, рано или поздно бывают выполнены другими. Творения же художника – неповторимы. И в историю мировой культуры Александр Порфирьевич Бородин вошел в первую очередь как первоклассный композитор, один из лидеров так называемой новой русской музыки, к которой было приковано внимание музыкальных кругов в Германии, Бельгии, Франции.

Однажды в ответ на сомнения Бородина Лист, засмеявшись, сказал ему: «У вас громадный и оригинальный талант. Не слушайте никого, работайте в своей собственной манере…»[220].

А. П. Бородин родился 31 октября 1833 г., в квартире князя Луки Степановича Гедианова, помещавшейся во втором этаже и выходившей окнами на три улицы (Косой пер., Гагаринскую и бывшую Сергиевскую; в 1910 году этот дом был надстроен еще двумя этажами и балкон был заменен эркером).

Там и прошло его раннее детство. По метрическим книгам он числился сыном камердинера князя, Порфирия Ионовича Бородина и его жены Татьяны Григорьевны, но на самом деле был сыном князя и его экономки, Авдотьи Константиновны Антоновой. Отцу его было 59 лет, матери – 24.

Князь позаботился об Авдотье Константиновне: он купил для нее четырехэтажный дом в Измайловском полку. Этот дом она продала потом и купила другой, на Глазовской. Чтобы создать ей приличное общественное положение, князь незадолго до своей смерти выдал ее замуж за старого военного врача Христиана Ивановича Клейнеке. Доктор Клейнеке вскоре умер, и Авдотья Константиновна осталась вдовой.

Влияние отца на воспитание сына было очень мало. Всем своим воспитанием Александр Порфирьевич был всецело обязан матери, женщине, хотя практически и необразованной, но обладавшей поразительным чутьем, подсказавшим ей правильный путь. «Саша способен, ему все так легко дается; учиться ему нетрудно, а пока нетрудно – пусть учится», – считала она. Обратив внимание, как завороженно слушает сын игру духового военного оркестра, она пригласила ему в учителя оркестрового флейтиста. Ему не было еще и девяти лет, когда он сочинил для флейты свою первую польку «Helene».

Первоначальное образование Александр Бородин получил дома, с домашними учителями. Он овладел немецким и французским языками, а с 13 лет начал заниматься различными предметами по гимназической программе со сверстником, Мишей Щиглевым, сыном преподавателя математики Царскосельского лицея. Вместе они начали посещать уроки игры на фортепиано. Самоучками освоили игру и на смычковых. Дружба мальчиков, которая прошла через всю их жизнь, одобрялась и матерью Александра, и образованной семьей Щиглевых.

В 1850 г. Бородин сдал экзамены за гимназический курс экстерном. Но еще за полгода до этого в «Северной пчеле» была опубликована любопытная заметка: «На днях во вновь открытом нотном магазине Роберта Гедрима поступило в продажу несколько весьма замечательных пиес для фортепиано. Особенного внимания, по нашему мнению, заслуживают сочинения даровитого шестнадцатилетнего композитора Александра Бородина: “Fantasia per il piano sopra un motivo da I. N. Hummel” («Фантазия для фортепиано соло на мотив И. Н. Гуммеля») и этюд “Le Courant” («Поток»)… Судя по этим первым опытам, можно надеяться, что имя нового композитора станет в ряду с теми немногими именами, которые составляют украшение нашего музыкального репертуара…»[221].

Однако первые шаги молодого Бородина вели в сторону от музыки. По достижении семнадцати лет он поступает вольнослушателем в Медико-хирургическую академию. Еще с детства он самостоятельно проводил химические эксперименты, устраивал фокусы, фейерверки, постоянно пугая этим домашних.

На третьем курсе Бородин обратился к профессору Николаю Николаевичу Зинину с просьбой разрешить ему работать в академической лаборатории. Замечательный ученый и педагог, Зинин с такой просьбой студента-медика столкнулся впервые и отнесся к ней недоверчиво. Однако, когда понял, что Бородин очень талантлив, взял его под свое покровительство и значительно повлиял на дальнейшую его судьбу. И замечательно, что посвященная Н. Н. Зинину мемориальная доска висит ныне на том же участке стены, что и доска, посвященная А. П. Бородину.

Наряду с увлечением наукой Бородина не оставляла и тяга к музыке. К началу 1850-х годов относится его знакомство с музыкантами-любителями и профессионалами, он участвует в камерно-инструментальном музицировании.

Однажды музыкальное собрание продолжалось двадцать четыре часа. Одно из наиболее посещаемых им квартетных собраний происходило у чиновника Ив. Ив. Гаврушкевича. Это был страстный любитель камерной музыки, виолончелист. В его доме близ Преображенского собора собирались в 1850–1860 годы многие музыканты из оркестра и любители. «Я очень часто и весьма тепло вспоминаю о Вас, уважаемый Иван Иванович, о Ваших вечерах, которые я так любил и которые были для меня серьезной школой… – писал ему Бородин. – С благодарностью вспоминаю я о Ваших вечерах и с удовольствием вспоминаю о Ваших пельменях, которые мы запивали “Епископом”, как Вы оригинально обозвали бишоф… Неизменно и душевно преданный Вам – скверный Violoncello II-do. А. Бородин»[222].

На четвертом курсе Бородин сочинил трио «Чем тебя я огорчила», которое было исполнено 1883 году в зале Демутова трактира. На четвертом же курсе он сочинил для певицы-любительницы Аделины Сергеевны Шашиной романс «Красавица рыбачка».

Но не раз он получает от Зинина предупреждения: «Смотрите, не гоняйтесь за двумя зайцами». По словам самого Бородина, Зинин даже заявил ему однажды: «Господин Бородин, поменьше занимайтесь романсами – на Вас я возлагаю все свои надежды, чтобы приготовить заместителя своего, а Вы все думаете о музыке и двух зайцах».

Однако Бородин был одним из лучших студентов и в 1856 году блистательно окончил курс.

По окончании академии Зинин устроил Бородина в качестве сверхштатного ординатора при 2-м военно-сухопутном госпитале. И тут судьба словно посмеялась над предупреждениями Зинина, подстроив здесь встречу Бородина с Мусоргским. «Я был, – пишет Бородин, – свежеиспеченный военный медик; Модест Петрович был офицер Преображенского полка, только что вылупившийся из яйца (ему было тогда 17 лет). Первая наша встреча была в госпитале, в дежурной комнате. Я был дежурным врачом, он дежурным офицером. Комната была общая, скучно было на дежурстве обоим. Экспансивны мы были оба; понятно, что мы разговорились и очень скоро сошлись».

Вечером того же дня они оба были приглашены на вечер к главному врачу госпиталя.

«Мусоргский – продолжает Бородин, – был в то время совсем мальчонком, очень изящным, точно нарисованным офицериком: мундирчик с иголочки, в обтяжку; ножки вывороченные, волоса приглажены, припомажены, ногти точно выточенные, руки выхоленные, совсем барские. Манеры изящные, аристократические; разговор такой же, немножко сквозь зубы, пересыпанный французскими фразами, несколько вычурными. Некоторый оттенок фатоватости, но очень умеренный. Вежливость и благовоспитанность – необычайные. Дамы ухаживали за ним. Он сидел за фортепиано и, вскидывая кокетливо ручками, играл весьма сладко, грациозно… Он играл отрывки из “Трубадура”, “Травиаты”, кругом, конечно, были восторги»[223].

Вскоре Зинин перевел Бородина ассистентом при кафедре общей патологии академии.

В 1857 году состоялась первая заграничная командировка Бородина – на Брюссельский конгресс врачей-офтальмологов в качестве секретаря лейб-окулиста и с индивидуальным заданием: осмотреть новейшее устройство химических и фармацевтических лабораторий и составить описание лучших из них. По возвращении из этой поездки Бородин начинает читать врачам химию и получает место ассистента при кафедре химии. В 1858 г. он защищает докторскую диссертацию.

Через год Зинин снова отправляет его за границу, на этот раз – для дальнейшего усовершенствования. В течение двух лет Бородин работает в лабораториях при различных университетах, оставаясь преимущественно в Гейдельберге. По рекомендации Зинина выбор его пал на этот старинный немецкий город с университетом, основанным в 1386 году и ориентированным на естественные науки. Ко времени приезда Бородина в университете работали такие выдающиеся немецкие ученые, как Р. Бунзен, который совместно с Р. Кирхгофом начал изучение спектров пламени, окрашенного парами различных солей, что заложило основы спектрального анализа, профессор Г. Гельмгольц, автор фундаментальных работ в различных областях теоретической физики и физиологии.

При Гейдельбергском университете находилась тогда и большая группа молодых русских ученых. Среди них были Менделеев, Сеченов, Савич. Все они дружили между собой и, сгруппировавшись вокруг Менделеева, составили так называемый Гейдельбергский кружок. К нему принадлежали и часто приезжавшие в Гейдельберг ученые С. П. Боткин, Э. А. Юнге, биолог А. О. Ковалевский, ботаник А. С. Фаминцын и другие. Примыкали к кружку и ученые других специальностей – историки, юристы, писатели, а также русские семьи, приехавшие в Гейдельберг для лечения.

«В Гейдельберге, – вспоминал Иван Михайлович Сеченов, – тотчас по приезде я нашел большую русскую компанию: знакомую мне из Москвы семью Т. П. Пасек… химика Савича… Дмитрия Ивановича Менделеева. Позже… приехал А. П. Бородин. Менделеев сделался, конечно, главой кружка».

Здесь читался вслух только что вышедший роман И. А. Гончарова «Обломов», публика слушала его с жадностью, и «с голодухи он показался нам верхом совершенства».

«Наш русский кружок жил здесь истинно по-товарищески, дружно, одолжая друг друга взаимно чем кто мог. Такого тесного и дружеского кружка вряд ли найдешь в другом месте», – писал А. П. Бородин матери 16/28 октября 1860 года[224].

Часто друзья собирались у родственницы Герцена Пассек, сыновья которой совершенствовались в университете Гейдельберга. У нее в доме «всегда образовывалась теплая, родная атмосфера, веяло чем-то широко русским, – пишет Е. Ф. Юнге, дочь бывшего вице-президента Академии художеств России Ф. П. Толстого. – Молодежь, бывало, посудит, порядит о профессорах, о немецких студентах… а когда речь обратится к нашим русским делам, пойдут горячие и шумные русские споры; прервутся они иногда рассказами, анекдотами, воспоминаниями. А тут, на столе, Герцен, Пушкин: возьмет кто-нибудь и прочтет любимое место»[225].

Бородин, имея в своей квартире пианино, угощал друзей музыкой, тщательно скрывая, что он серьезный музыкант, так как ученые смотрели на музыку как на отдых и только. Они не одобряли серьезных занятий ни чем, что, по их мнению, отвлекает ученого от непосредственного его дела. Зная об этом, Бородин никогда не делился с ними своими музыкальными интересами, хотя к этому времени он уже был автором нескольких камерных инструментальных произведений.

Своим друзьям он играл песни или любимые арии из итальянских опер. Так, узнав, что Сеченов любит «Севильского цирюльника», он угостил его всеми главными ариями из этой оперы[226].

Несмотря на большую занятость научной работой, Бородин в Гейдельберге стремился использовать каждую возможность послушать хорошую музыку в концертных залах, церквах, оперных театрах; он много музицировал с любителями музыки, сам написал ряд серьезных произведений.

В рождественские каникулы 1859 года Сеченов, Бородин и Менделеев поехали в Париж, чтобы отдохнуть и проведать своего коллегу Саввича, незадолго до этого перебравшегося туда для работы в другой лаборатории.

С Менделеевым Бородин познакомился еще в Петербурге. Встретившись в Гейдельберге, они очень подружились. Друзья даже жили одно время вместе в одной квартире. Жизнь молодых ученых в Гейдельберге была очень заполненной: они много работали, понимая, что таких условий для научных занятий в России у них не будет, и стремились повидать как можно больше вокруг, познакомиться с разными странами Европы. В августе 1860 года Менделеев и Бородин путешествуют с Зининым по Швейцарии и оттуда едут прямо на Международный конгресс химиков в Карлсруэ, где впервые было решено в химических расчетах вместо эквивалентов применять атомные веса.

Связывала Бородина с Менделеевым также и любовь к музыке. Часто они посещали оперные театры, концерты. Вместе с Менделеевым Бородин побывал во Флоренции, Генуе. Через Геную проехали морем в Чивита-Веккию и Рим.

«А я, братец, сильно вспоминаю иногда Гейдельберг и наше товарищество. Дай Бог впереди когда-нибудь такое время. Как другим – не знаю, а мне хорошо жилось с Вами, и в свою очередь Вам спасибо, глубокое спасибо за истинно товарищеское расположение, которое, я уверен, не изменится от широты и долготы той местности, где нас снова сведет судьба», – писал потом Бородин Менделееву[227].

Расставшись с Менделеевым в Риме в конце октября 1860 года, Бородин уехал в Париж, где провел зиму 1860/61 года, работая в парижских лабораториях и слушая лекции знаменитых французских химиков. Кроме того, Бородин занимался приобретением необходимого ему в России оборудования для химической лаборатории. В апреле 1861 года, перед возвращением в Гейдельберг для продолжения научной работы, он снова побывал в Италии, посетив Флоренцию, Неаполь и другие города, а также ознакомился с промышленным производством борной кислоты близ города Вольтерра.

В мае 1861 года в Гейдельберг из Москвы приехала Екатерина Сергеевна Протопопова, ставшая впоследствии женой Бородина.

Она родилась в Москве в 1832 году в семье лекаря Голицынской больницы. Учиться музыке начала еще в детстве. Ее педагогами были известные в то время пианисты. Они открыли ей тех композиторов, которых тогда еще очень мало исполняли. «Сонаты Бетховена сводились всего к трем», – вспоминает она и называет Аппассионату, Патетическую и Лунную. Один из ее педагогов, Тимофей Шпаковский, был учеником Мендельсона и Листа. «С ним я переиграла все труднейшие и лучшие сонаты Бетховена, заигрывалась Шуманом, Шопеном; научилась любить все эти, мне до тех пор неведомые, музыкальные чудеса… фуги Баха и, конечно, Листа во множестве» [с. 87].

В Москве Протопопова сблизилась с литературными кругами. Она познакомилась с Аполлоном Григорьевым и это знакомство перешло затем в дружбу. Он был активным членом «молодой редакции» журнала «Москвитянин», куда вместе с А. Н. Островским входили также Н. Г. Рубинштейн, Тертий Филиппов, Пров Садовский. Этот кружок много занимался русской народной песней. Впоследствии Римский-Корсаков записал от Екатерины Сергеевны две песни для своего сборника «Сто русских народных песен»[228]. Ап. Григорьев познакомил ее с А. А. Фетом, в доме которого она встречалась с Львом Толстым. «В то время, – пишет Фет, – все увлекались Шопеном, и Екатерина Сергеевна передавала его мазурки с большим мастерством и воодушевлением. Когда я женился, Екатерина Сергеевна, полюбившая жену мою, стала часто навещать нас. В то время Ап. Григорьев ввел к нам в дом весьма талантливого скрипача, которого имени в настоящее время не упомню, но про которого он говорил, что это “кузнечик-гуляка, друг кузнечика-музыканта”. [В воспоминаниях самой Екатерины Сергеевны указано, что это – Иван Константинович Фришман.] Таким образом, у нас иногда по вечерам составлялись дуэты, на которые приезжала пианистка и любительница музыки графиня М. Н. Толстая, иногда в сопровождении братьев – Николая и Льва»[229].

В 1861 году у Екатерины Сергеевны обнаружили туберкулез. Надо было ехать за границу лечиться. Друзья помогли ей устроить в Москве концерт, сбор от которого дал средства на поездку. Она приехала в Гейдельберг и остановилась в пансионе Гофмана.

«Переезд меня страшно утомил; я совсем обессилела, – вспоминала она, – я только о том и думала, как бы скорее в постель. Но не тут-то было. Ко мне явилась депутация от гофмановской русской компании. Оказалось, что там, внизу, в зале пансиона, все в сборе и непременно желают видеть и слышать русскую артистку… Я всеми неправдами очутилась внизу и тут же познакомилась со всеми соотечественниками, оказавшими мне такое любезное и радушное внимание… Был между ними и Бородин. Конечно, начали меня уговаривать сесть за рояль и так настойчиво и неотвязчиво, что, как ни была я разбита дорогой, я решилась, чтобы отделаться, сыграть что-нибудь… Память подсказала сначала фантазию Шопена… а затем еще в придачу… Шумана. Но уже больше я ни на что не была способна и поспешила, окончательно измученная, к себе.

Пока я играла, Бородин был у рояля и весь превратился в слух. Он тогда почти не знал Шумана, а Шопена разве только немного больше».

С этого дня Протопопова присоединилась к русской компании и сдружилась с нею. С Бородиным ее сблизила музыка. «За эти дни, – продолжает она, – не прекращалось наше музицирование». Бородин даже жаловался: «Вы мне с вашим Шуманом спать не даете; и у вас-то он какой хороший выходит». День Бородина устраивался таким образом, что с пяти утра до пяти вечера он работал в химической лаборатории, затем до восьми часов они с Екатериной Сергеевной совершали прогулки по горам, а с восьми или с девяти часов вечера до полуночи – музыка в зале гофмановского пансиона. «С тех пор, – пишет она, – Бородин стал моим братом. Уже тогда начались нежные заботы обо мне, всю жизнь его затем не прекращавшиеся».

В Баден-Бадене, куда они поехали на симфонический концерт, Екатерина Сергеевна выразила восхищение одной модуляцией. «Я видела, как изумился Бородин. “Как? Вы слышите абсолютную тональность? Да ведь это такая редкость!” – воскликнул он и погрузился в какие-то думы, а лицо и глаза в то же время были такие ясные, счастливые». Екатерина Сергеевна тогда не понимала его удивления, так как обладала абсолютным слухом и ничего особенного в этом не находила. Но «с этого вечера, – пишет Екатерина Сергеевна, – мы знали уже наверное, каждый сам про себя, что мы любим друг друга».

Есть в горах в окрестностях Гейдельберга чудесное место – Wolfsbrunnen (Волчий источник). Здесь, в этом романтическом месте, молодые люди сказали наконец друг другу о своих чувствах.

Иногда по воскресеньям все отправлялись в Мангейм, где был хороший оперный театр. Там они впервые на сцене услышали Вагнера.

Еще в Москве в семьях Л. Н. Толстого и А. А. Фета Екатерина Сергеевна часто играла дуэты с талантливым скрипачом Фришманом, который очень ценил известного чешского скрипача Ф. Лауба. И вот однажды в Баден-Бадене Екатерина Сергеевна вместе со своей приятельницей шла вечером по одной из улиц курорта. Вдруг из открытого окна они услышали дивную игру на скрипке. «Страстный, могучий тон, бурное исполнение, захватывающее, потрясающее и в то же время благородное, в высшей степени музыкальное, ясное! “Это непременно Лауб! – воскликнула я в восторге. – Другому так не сыграть”. Мы долго слушали невидимого скрипача; так и не узнали, кто он». Под обаянием его чудной игры они вернулись в гостиницу. На следующий день гостиничный слуга доложил, что пришел какой-то господин и спрашивает фрейлейн Протопопову. «Выхожу. Передо мной маленький человек в очках. “Я – Лауб, – обратился он ко мне по-немецки. – Очень хотел познакомиться с русской артисткой”» [с. 82–97]. С тех пор они с Лаубом много играли вместе и в Баден-Бадене и в Гейдельберге.

Лауб познакомился и с Бородиным, и хотя у того тогда было еще мало собственных сочинений, однако сказал Протопоповой: «Знаете, барышня, этот Бородин станет когда-нибудь крупным музыкантом». В 1866–1874 годах Фердинанд Лауб (в директорство Н. Рубинштейна) был профессором Московской консерватории.

В середине сентября 1861 г. Бородин уехал в Шпейер, на конгресс немецких химиков и натуралистов, а по возвращении в Гейдельберг узнал, что у Екатерины Сергеевны резко ухудшилось состояние здоровья. «С наступлением осени и холодов мне, отдышавшейся за лето, снова стало хуже. Я усиленно стала кашлять, кровь пошла горлом. Я побледнела, похудела, краше в гроб кладут. Бородин и Сорокин повезли меня к гейдельбергской знаменитости профессору Фридрейху. Тот, видимо, не любил с больными церемониться, прямо так и хватил: “И месяца не проживет, если сейчас же не уедет в теплый климат. Пусть едет в Италию, в Пизу, там тепло теперь”. Что же делать! Мы тронулись на юг вдвоем. Там встретил нас итальянский октябрь… лето совершенное. Мне сразу стало легче дышать… снова повеяло жизнью. Но дни бежали… На меня напал какой-то панический страх остаться одной, совсем одной, в чужом городе, среди чужих людей, не понимающих моей французской и немецкой речи… Вдруг, ушам не верю, слышу голос Александра: “Катя, вообрази себе, что случилось! Я не еду в Гейдельберг, я остаюсь здесь… Лукка и Тассинари приняли меня любезнейшим образом. Лаборатория у них превосходная, светлая, удобная; они мне ее предложили в полное мое распоряжение… Здесь я могу заниматься всю зиму”. Снова полились обильные слезы, но они уже другое значили. И как быстро я поправляться начала!»

Бородин и его невеста прожили в Пизе всю зиму 1861/62 года и весну 1862 года. Плодом работы Бородина по химии явились три исследования, напечатанные в химическом журнале за 1862 год.

Они уже хорошо говорили по-итальянски. Пользуясь теплой итальянской весной, часто гуляли вдвоем ночью по городу, слушая народные песни, а иногда и сами принимали участие в таких импровизированных хорах. Однажды они познакомились с директором местной музыкальной школы и, организуя вместе с ним камерные ансамбли, стали играть сонаты, трио, квартеты, квинтеты. Благодаря его протекции Бородин и его невеста получили разрешение играть в пизанском соборе на одном из лучших в Европе органе. И однажды Екатерина Сергеевна произвела особенно сильное впечатление на слушателей, исполнив незнакомую им ранее музыку – «Силы небесные» Бортнянского.

К этой весне 1862 года относится и ряд композиторских опытов Бородина: фуга, тарантелла, квинтет…

Из Италии через Германию молодая пара отправились в Россию: Екатерина Сергеевна – к матери в Москву, а Бородин – в Петербург к месту службы в Медико-хирургическую академию в качестве помощника Зинина.

Среди студентов сразу разнеслась весть, что любимый ученик Зинина вернулся и скоро приступит к преподаванию. Он был назначен адъюнкт-профессором по кафедре химии. Все студенты с большим интересом стали следить за курсом Бородина, который взял на себя органическую химию. Неорганическую химию преподавал Зинин. Работы в лаборатории не разделялись: у каждого были свои ученики, которые вместе работали и пользовались указаниями и того, и другого профессора. Лаборатории химии разместились вскоре уже в новом здании специального лабораторного корпуса, на котором и висят теперь мемориальные доски в память Зинина и Бородина.

А на другом конце этого, такого теперь длинного здания висит еще одна из двенадцати мемориальных досок: «Здесь работал с 1860 по 1870 гг. основоположник отечественной физиологии и экспериментальной психологии, видный ученый и общественный деятель Иван Михайлович Сеченов». Судьба свела их после Гейдельберга не только в одной академии, но даже и в стенах одного здания.

Дружеские отношения сохранились также между Бородиным и Д. И. Менделеевым. Оба они участвовали в организации Русского химического общества. Бородин активно способствовал составлению Менделеевым знаменитого учебника «Основы химии» и даже написал для него несколько глав, связанных с приложением химии к медицине. Бородин выдвигал кандидатуру Менделеева на замещение вакантного места на кафедре Медико-хирургической академии. А когда в 1880 году Менделеева забаллотировали в члены Академии наук, Бородин вместе с другими учеными выступил с протестом.

В 1863 году, 17 апреля, Александр Порфирьевич и Екатерина Сергеевна венчались в Петербурге, в домовой церкви земледельческого училища на Удельной.

Молодая семья поселилась в академической квартире, предназначенной директору лаборатории, которым Бородин был фактически от возвращения из Гейдельберга и до конца своей жизни. Квартира эта располагалась в первом этаже по обе стороны нижнего коридора, в корпусе на углу Нижегородской улицы (ныне ул. Академика Лебедева) и Пироговской набережной.

Живя в самом здании академии и работая вместе со своими учениками, Александр Порфирьевич не знал «режима рабочего времени». Его можно было встретить в лаборатории и поздно ночью, и рано утром. Все современники отмечали, что он создавал вокруг себя очень привлекательную родственно-мирную обстановку и работающие ощущали себя в семейном кругу. Часто из профессорской квартиры неслись по лабораторному коридору стройные звуки рояля – это временно удалившийся из лаборатории химик превращался в первоклассного музыканта.

Ученики Александра Порфирьевича очень ценили в нем благожелательность, с какой он выслушивал любые идеи, не исключая самых нелепых. Возражения и опровержения делались в такой мягкой форме, идеи разрушались столь добродушно, что не это вызывало обиды у их авторов.

Близкое, душевное отношение Бородина к ученикам не ограничивалось только лабораторией. Двери его квартиры были всегда открыты для всех работавших. Ученики очень часто завтракали, обедали и ужинали у него, засиживаясь допоздна в лаборатории. Один из учеников Бородина, Алексей Петрович Доброславин, впоследствии профессор Медико-хирургической академии по кафедре гигиены, вспоминал: «Бородин и работающий персонал сливались как бы в одну большую семью. Вместе жили, вместе радо вались успехам одних, вместе горевали невзгодам других. Александр Порфирьевич беспрерывно хлопотал… употребляя все свои силы, чтобы доставить каждому нуждающемуся реальную помощь» [с. 151].

Молодые ученики входили к нему в семью, становились его духовными сыновьями и своей судьбой были обязаны ему в гораздо большей степени, чем родителям.

Не имея своих детей из-за страшной болезни жены, семья Бородиных, однако, была очень многочисленна. Ими брались на воспитание девочки-сироты. Они получали образование как родные дети, выдавались замуж и постоянно составляли предмет их забот. Одна из них, Елизавета Гавриловна Баланина, вышла замуж за ученика А. П. Бородина А. П. Дианина и жила со своей семьей в квартире Бородиных.

Жизнь семьи Бородиных складывалась таким образом, что их небольшая квартира из четырех комнат всегда была переполнена надолго останавливающимися у них гостями. Александр Порфирьевич говорил так: «Все комнаты у нас имеют самое строгое назначение. Так, эта называется моим кабинетом потому, что там спит NN. А эта называется комнатой Кати (его жены), потому что в ней мы обедаем» [с. 155].

Постоянный приход посетителей, не всегда способных оценить бесконечную доброту хозяев, вел к тому, что в их жизни не было никакого порядка. Бородин отшучивался, что обедает он в «строго определенное» время – между восемью часами утра и восемью часами вечера ежедневно.

Первое время Бородин скрывал свой музыкальный талант. Знаменитый врач-терапевт, ученый, профессор той же академии С. П. Боткин совершенно случайно узнал, что Бородин прекрасный музыкант. Однажды у него в гостях встретились Бородин и Балакирев, «и тут же мы были поражены музыкальным развитием Александра Порфирьевича, – вспоминал С. П. Боткин. – Мы имели перед собою специалиста-музыканта: он вместе с Балакиревым читал партитуру, перевертывая страницы, и говорил о музыкальной пьесе точно так, как мы с вами говорили бы по поводу прочитанной нами книги» [с. 149].

Боткин мог вполне профессионально оценить музыкальность Бородина: для него самого лучшим отдыхом была игра на виолончели. С 1860 г. в доме Боткина проходили субботы, на которых в течение 30-летнего их существования успел побывать чуть не весь Петербург, ученый, литературный, артистический и, конечно, медицинский.

Бывавший в доме Боткина Балакирев в это время объединял вокруг себя трех талантливых юношей, которые были и учениками, и друзьями его. Это были: Кюи, Мусоргский и Римский-Корсаков. Знакомство с Балакиревым было значимо для Бородина тем, что тот первым указал ему, что настоящее его дело – композиторство. До этой встречи Бородин считал себя только дилетантом в музыке. Получив поддержку от Балакирева, он взялся за свою первую симфонию. Она сочинялась трудно и была окончена только в 1867 году. В этот период в Петербурге было много возможностей послушать первоклассную музыку русских и европейских композиторов. Под влиянием концертов Бесплатной музыкальной школы, которую основали Г. Я. Ломакин и М. А. Балакирев в 1862 году, Бородин превратился в композитора, у которого очень сильно и талантливо проявился русский и восточный элемент.

Едва закончив симфонию, Бородин с увлечением принялся за сочинение вокальных произведений. В это время все его друзья по кружку увлеклись сочинением романсов и опер. Бородин тоже поддался этому настроению, принялся за оперу и сочинил несколько романсов.

Первая симфония Бородина впервые была исполнена в концерте Русского музыкального общества 4 января 1869 года под управлением Балакирева.

В письме от 8 декабря 1888 года Балакирев рассказывает историю этого исполнения. После ухода Рубинштейна он был приглашен дирижировать концертами Русского музыкального общества. Дирекция предложила композиторам представить в общество для рассмотрения свои сочинения. Было представлено много слабых дилетантских произведений, претендовавших на исполнение в Михайловском дворце. Балакирев, желая поскорее испробовать симфонию Бородина в оркестре, чтобы исправить промахи в оркестровке, включил ее в число пьес, представленных на пробу. Дирекция РМО сразу посмотрела на Бородина как на дилетанта, пробующего сочинять. На пробе у Балакирева не хватило времени добиться приличного исполнения симфонии, да и в партиях оказалось много технических ошибок. В результате музыка произвела дурное впечатление. Но поскольку Балакирев при вступлении в должность заведующего концертами РМО поставил условие составлять программы по своему усмотрению, дирекция не могла запретить ему включить симфонию Бородина в концерт. Уже после первых репетиций у некоторых музыкальных деятелей стало меняться мнение о симфонии. «Наконец роковой вечер настал, и я вышел на эстраду дирижировать Es-dur’ную симфонию Бородина. Первая часть прошла холодно… Я испугался и поспешил начать Scherzo, которое прошло бойко и вызвало взрыв рукоплесканий. Автор был вызван, публика заставила повторить Scherzo. Остальные части также возбудили горячее сочувствие публики, и после финала автор был вызван несколько раз» [с. 69].

Успех Первой симфонии в среде настоящих музыкантов придал новые силы Бородину. Он задумал вторую симфонию и просил Стасова предложить ему сюжет оперы непременно на русскую тему.

«Я… – писал Стасов, – под впечатлением долгих разговоров с ним на нашем собрании у Л. И. Шестаковой… в ту же ночь придумал сюжет оперы, взятый мною из “Слова о полку Игореве”… Весь сценариум, очень подробный, был написан, с выписками из “Ипатьевской летописи” и из самого “Слова о полку Игореве”» [с. 30]. Бородин отвечал Стасову: «Не знаю, как и благодарить вас за такое горячее участие в деле моей будущей оперы… Мне этот сюжет ужасно по душе. Будет ли только по силам? Не знаю»[230].

Бородин отнесся к сюжету оперы с тщательностью ученого. По его просьбе Стасов доставлял ему из Публичной библиотеки летописи, трактаты, сочинения о «Слове о полку Игореве», переложения его стихами и прозой, исследования о половцах. Кроме того, Бородин читал эпические русские песни, «Задонщину», «Сказание о Мамаевом побоище», эпические и лирические песни тюркских народов. Однако основная деятельность в лаборатории и увлечение Бородина новым грандиозным замыслом – сочинением второй симфонии – приостановили эту работу.

В 1871 году Бородин закончил первую часть Второй симфонии, «и мы все (особливо Мусоргский и я, просто сходившие от нее с ума), – пишет В. В. Стасов, – очень часто слыхали ее на наших маленьких музыкальных собраниях» [с. 33].

Кроме работы над Второй симфонией, Бородин одновременно увлекся сочинением романсов. Этому увлечению Бородина и его товарищей способствовало то, что к их кружку принадлежала талантливая певица Александра Николаевна Молас, ученица Даргомыжского. Все вокальные произведения членов кружка, доступные ее голосу, исполнялись так, что служили стимулом для новых сочинений. Не менее талантливая ее сестра, Надежда Николаевна Пургольд, прекрасно аккомпанировала ей на фортепиано. Бородин был очарован их исполнением его романсов.

Романс «Отравой полны мои песни» Бородин сочинил еще в 1868 году. В самом начале 1880-х годов он принес его партитуру А. Н. Молас. «Я получила однажды рукопись, по которой он исполнил мне в нарочито сонном tempo романс “Отравой полны мои песни”, – рассказывала позже А. Н. Молас Б. В. Асафьеву, – и тем вызвал меня на контрастное иронически-страстное исполнение»[231]. Впечатление от романса в исполнении Александры Николаевны было настолько сильным, что факт, описываемый мемуаристом, запечатлен в адресе, поднесенном ей 19 декабря по поводу 25-летия музыкальных собраний в ее доме. «Вся русская школа в лице высоких своих представителей – Балакирева, Кюи, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина – никогда не переставала восхищаться вашим удивительным воспроизведением их романсов и опер, и Бородин много раз повторял, что его романс “Отравой полны мои песни” сочинен им пополам с вами»[232].

Сестры Пургольд, жившие в одном доме с Даргомыжским, были неизменными участницами собраний у композитора. Надежда Николаевна, которая впоследствии стала женой Римского-Корсакова, была прекрасной пианисткой. Мусоргский называл ее «наш милый оркестр». Сестры были первыми исполнительницами сочинявшихся произведений.

Для Надежды Николаевны Пургольд Бородин на свои слова сочинил шуточный квартет под названием «Серенада четырех кавалеров одной даме». «Кавалерами», впервые исполнившими «Серенаду», были М. П. Мусоргский, А. П. Бородин, Н. А. Римский-Корсаков и В. В. Стасов.

Сохранились воспоминания Ф. И. Шаляпина об исполнении этой «Серенады» через много, много лет. «За ужином спели квартет Бородина “Серенада четырех кавалеров одной даме”; Римский-Корсаков пел второго баса, я – первого, Блюменфельд – первого тенора, а Цезарь Кюи – второго. Это вышло неописуемо забавно!

Особенно хорош был Римский со своею седой бородой, в двойных очках. Он отнесся к этой музыкальной шутке так же серьезно, без улыбки, как относился к “Каменному гостю”.

– “Ах, как люблю я вас!” – угрюмо выводил он, а веселый, старенький Кюи так сладко повторял эту же фразу:

– “Ах, как люблю я вас!”

И все четверо, едва удерживая смех, мы распевали:

– “Ах, как мы любим вас!”.

Больше всех восторгался и шумел, конечно, юный и седобородый богатырь Вл. Вас. Стасов. Казалось, что это вовсе не почтенная компания людей, известных всей культурной России, а студенческий вечер. Мне казалось, что все эти прекрасные люди так же молоды, как я, и я чувствовал себя среди них удивительно легко, просто. Незабвенный вечер!»[233].

Шедевром романсового творчества Бородина стал романс на стихи Пушкина «Для берегов отчизны дальной», посвященный им памяти скончавшегося в 1881 году Модеста Мусоргского.

Зимой 1871/72 директор Императорских театров Степан Александрович Гедеонов решил поставить в театре свою драму «Млада», музыку к которой предложил написать Римскому-Корсакову, Бородину, Мусоргскому и Кюи. Они с удовольствием приняли это предложение, и музыка получалась прекрасной.

Сюжет оперы-балета основывался на истории, языческой религии и нравах западных балтийских славян древнейшего периода. Бородину очень нравился сюжет, и он взял на себя четвертый акт, куда входили сцены языческого богослужения в храме, сцены между Яромиром и верховным жрецом, явление теней древних славянских князей, затопление храма и общая гибель, сцены между молодым князем Яромиром и безумно любящей и ревнующей его Войславой. По просьбе Бородина Стасов доставлял ему из библиотеки множество сочинений о жизни, религии и обрядах балтийских славян.

Во время этой работы Бородин испытал огромное творческое удовлетворение. «В это время, в начале 1872 года, – вспоминает В. В. Стасов, – я очень часто виделся с ним и часто заставал его в минуты творчества с вдохновенным, пылающим лицом, горящими как огонь глазами и изменившимся лицом… Все товарищи его и сами создавали в то время изумительные сцены для “Млады”… но они были невольно принуждены сознавать громадное, в настоящем случае подавляющее первенство Бородина и с глубокой симпатией дружбы и удивления преклонялись перед своим обожаемым товарищем» [с. 33].

Однако эта затея Гедеонова так и не состоялась – денег на шикарную постановку, которая виделась Гедеонову, явно не хватало.

В 1874 году приехал с Кавказа молодой доктор В. А. Шоноров, бывший ученик Бородина. Когда Бородин сказал ему, что бросил писать свою оперу, тот с жаром стал доказывать, что опера изумительна, что сюжет очень подходит натуре Бородина. Очевидно, Бородин уже и сам почувствовал стремление к этой опере и разговор с Шоноровым был только толчком к решению возвратиться к ее сочинению. Весть о том, что Бородин вновь приступает к сочинению «Игоря», несказанно обрадовала В. В. Стасова. Опять между композитором и критиком пошли переговоры о переменах и улучшениях в либретто. Все, что назначалось для «Млады», вошло в расширенном виде в состав оперы, а многое было сочинено вновь.

К сожалению, академическая служба, различные комитеты, где работал Бородин, а отчасти и домашние дела очень отвлекали его. Кроме Медико-хирургической академии, Бородин читал также с 1863 года лекции по химии в Лесной академии. В 1874 году он принял деятельное участие в создании Высших женских курсов. Он был в числе основателей этих курсов и почти всю жизнь принимал в них участие и заботился о них до самых последних дней своей жизни. В одном из писем 1875 года он писал: «Если и есть иногда физический досуг, то недостает нравственного досуга – спокойствия, необходимого для того, чтобы настроиться музыкально. Голова не тем занята».

Для музыкальных работ оставалось разве что время в период болезни. «Когда я болен настолько, что сижу дома, ничего “дельного” делать не могу, голова трещит, глаза слезят… – я сочиняю музыку… – сообщал он Л. И. Кармалиной 15 апреля 1875 года. – Написал большой марш “Половецкий”, выходную арию Ярославны, “Плач Ярославны”…»[234].

В 1876 году была наконец закончена Вторая симфония, ныне – знаменитая «Богатырская», и первый раз исполнена в концерте Русского музыкального общества под управлением Э. Направника. Сочувствия у публики она не вызвала – слишком новой была музыка, ее оценили тогда только знатоки.

3 сентября 1880 года Лист писал Бородину из Рима: «Я очень запоздал со своим заявлением насчет того, что Вы должны знать лучше меня: а именно, что инструментовка Вашей в высшей степени замечательной симфонии (Es-dur) сделана рукою мастера и в совершенстве соответствует самому произведению. Мне доставило истинное наслаждение услыхать ее на репетициях и на концерте Музыкального съезда в Баден-Бадене. Лучшие знатоки и многочисленная публика аплодировали Вам»[235].

Еще в июле 1877 года, при первом личном знакомстве Бородина с Листом, великий маэстро сказал ему: «…Вам нечего бояться быть оригинальным; помните, что совершенно такие советы давались в свое время и Бетховенам, и Моцартам, и пр. и они никогда не сделались бы великими мастерами, если бы вздумали следовать таким советам… Работайте, если бы Ваши вещи даже не игрались, не издавались, не встречали сочувствия; верьте мне: они пробьют себе “почетную дорогу”… Я не комплименты Вам говорю; я так стар, что мне не пристало говорить кому бы то ни было иначе, чем я думаю…»[236]. В 1879 году Бородин, Кюи, Лядов и Римский-Корсаков написали «Парафразы». Основу этому положила комическая «Полька» Бородина. Лист пришел в восторг от этого талантливого сочинения и пожелал поучаствовать в этом. К следующему изданию «Парафразы» были дополнены вариацией Листа.

Об исполнении его Первой симфонии 20 мая 1880 года Бородин получил письмо от председателя всеобщего немецкого музыкального союза Карла Риделя, написавшего ему на следующий же день после концерта. «Все мы сожалели, что Вы не присутствовали на празднестве и не могли быть свидетелем Вашего торжества»[237].

Новая русская музыка заняла видное место не только в России, но и в Германии, Бельгии, Франции. Особенно тесные связи установились у Бородина с бельгийскими почитателями его музыки. В Льеже бельгийский дирижер, пианист и композитор Теодор Жадуль организовал кружок из своих учеников и любителей музыки для знакомства с русской музыкой. В организациях этих «русских концертов» большое участие приняла бельгийская пианистка и меценатка графиня Луиза де Мерси-Аржанто, почитательница Бородина. В 1885 году Бородин посетил Льеж и замок Аржанто. Он привез с собой корректуры «Маленькой сюиты» для фортепиано, посвященной хозяйке дома (те самые, что забыл потом в ее замке и нашел спустя длительное время у нее на столе роскошно переплетенные) и «Скерцо» для фортепиано, посвященного Жадулю.

Неудивительно, что, работая “на износ” и отводя на сон всего по пять часов в сутки, он стал ощущать боли в груди. Обследования показали, что его сердце находится в угрожающем состоянии.

Сергей Александрович Дианин, автор книги о Бородине, начатой еще его отцом, учеником и другом Бородина, пишет со слов отца: «Числа 12 или 13 февраля А. П. Дианин работал в полуденное время в химической лаборатории Военно-медицинской академии и слушал игру Бородина, импровизировавшего на рояле в соседней комнате. Эта музыка произвела на А. П. Дианина глубокое впечатление: по его словам, он никогда еще до того не слыхал у Александра Порфирьевича музыки такой мощи и красоты, хотя и другие сочинения его великого учителя всегда ему сильно нравились. Услышанная А. П. Дианиным музыка по стилю и настроению значительно отличалась от всех других произведений Бородина.

Он довольно долго гремел за стеной, играя эту могучую музыку, рассказывал мне А. П. Дианин, – пишет его сын, – потом перестал играть и через несколько мгновений появился в лаборатории взволнованный, радостный, со слезами на глазах.

“Ну, Сашенька, – сказал он, – я знаю, что у меня есть недурные вещи, но это – такой финалище!.. такой финалище!” Говоря это, Александр Порфирьевич прикрыл одной рукой глаза, а другою потрясал в воздухе… От этого финала не сохранилось ни одной строчки – ничего не было записано». Бородин работал тогда над Третьей симфонией.

Помня свой уговор с Н. А. Римским-Корсаковым и А. К. Глазуновым, А. П. Дианин решил в ближайшие же дни сообщить им о новом сочинении Бородина, но не успел организовать их посещения, так как Александр Порфирьевич затеял устроить в один из ближайших дней танцевальный костюмированный вечер[238].

14 февраля 1887 года Бородин пришел к Доброславиным и пригласил назавтра к себе на костюмированный бал. «Я соорудила нечто вроде русского костюма… – рассказывала Мария Васильевна Доброславина. – Общество было небольшое, но очень тесное». Было очень весело. «Александр Порфирьевич провальсировал… и подошел ко мне. Мы стояли и разговаривали, когда в зал вошел проф. Пашутин… Он приехал с обеда и был во фраке… Я сказала, что из всей мужской одежды я больше всего люблю фрак… Александр Порфирьевич заявил, со своей обычной шутливой галантностью, что если я так люблю фрак, то он всегда будет приходить ко мне во фраке, чтобы всегда мне нравиться. Последние слова он произнес растягивая и как бы закоснелым языком, и мне показалось, что он качается, я пристально взглянула на него, и я никогда не забуду того взгляда, каким он смотрел на меня… Я не успела крикнуть: “Что с Вами?’ – как он упал во весь рост…

Обложка партитуры оперы А. Бородина «Князь Игорь» 1888 года издания

Все бросились к нему и тут же, на полу, не поднимая его, стали приводить его в чувство. Понемногу сошлись все врачи и профессора, жившие в академии… Были испробованы все средства – и ничто не помогло…

И вот он лежал перед нами, а мы стояли кругом в наших шутовских костюмах и боялись сказать друг другу, что все кончено.

Помню, что последним пришел проф. Манассеин, когда уже все было испробовано. Он наклонился над ним, послушал сердце, махнул рукой и сказал: “Поднимите же его”.

И его подняли, и положили, и все было кончено»[239].

Через несколько дней, 23 февраля, А. Г. Рубинштейн начал Одиннадцатый (дополнительный) исторический симфонический концерт исполнением Первой симфонии Бородина и его романсов.

Опера «Князь Игорь», законченная Римским-Корсаковым и Глазуновым в марте 1888 г., сразу была передана М. П. Беляеву для издания. Беляев преподнес Римскому-Корсакову экземпляр партитуры с надписью: «Глубокоуважаемому Николаю Андреевичу Римскому-Корсакову, благодаря таланту, любви к покойному автору и бескорыстно энергичному труду которого свет обязан появлению этой оперы в печати, от издателя».

Одновременно с изданием «Князя Игоря» начались хлопоты о постановке оперы. 23 октября 1890 г. в Мариинском театре состоялось ее первое исполнение. «Опера производит живое, яркое, радостное впечатление, полна русскими мотивами и выдающеюся оригинальностью и, вероятно, сделается не только репертуарною, но одною из любимейших русских опер, и имя Бородина, малоизвестное при его жизни, станет популярным, как одного из даровитых русских композиторов», – писала пресса[240].

Есть еще одна картина Чюрлёниса с такой же птицей. Это – вторая картина из триптиха «Путешествие королевны». На вершине холма сидит большеголовое дитя. Ручонки его протянуты к пушистому шарику одуванчика. А над ним, над этой трогательностью первой встречи крохотного человеческого создания с природой, опустив большие крылья, зависла большая темная птица… Что это? Предчувствие? Предвидение собственной судьбы? Или предупреждение перед встречей с реалиями жизни?

30 июня 1908 года в восточной Сибири взорвался и исчез Тунгусский метеорит – космический пришелец, оставивший нам загадку своей сути…

М. Чюрлёнис. Путешествие королевны

А Чюрлёнис лето 1908 года проводит в Друскининкае, в Паланге. Он работает над музыкальной «Фугой d-moll», и другой «Фугой», выполненной темперой. «А я опять рисую, – писал он невесте, Софии (Зосе) Кимантайте, 22 июня 1908 года. – И не могу оторваться – так хочется мне рисовать… Кончил „Сонату“, написал „Фугу“, а сейчас рисую новую „Сонату“…»[259].

Фортепьянную «Фугу d-moll» и живописную, темперой, он заканчивает осенью 1908 года, уже в Петербурге.

Фуга, как говорит литература о музыке, – многоголосое полифоническое произведение, когда мелодия, исполняемая одним голосом, повторяется («имитируется») другим вслед за первым…

В нижнем ярусе картины Чюрлёниса, наиболее темном, ночная природа выглядит скованной мертвым сном. Большая зеленая ель выписана объемно и детально. На тонких стеблях, напоминая звезды, мерцают желтые огоньки цветов. Там, за елью, силуэтом – то ли лес, то ли старинный город…

В следующем ярусе мелодия елей повторяется и усложняется. Это уже не просто ели, а очертания, напоминающие склонившиеся фигуры людей, сидящих на высоких пьедесталах. «Это, – пишет автор монографии о Чюрлёнисе Марк Эткинд, – скованные мертвым сном на своих тронах короли литовского фольклора, олицетворяющие ночь и ночной холод»[260].

Развитие темы завершается в верхнем ярусе, проникнутом ясностью и спокойствием… Впечатлению тишины и покоя особенно способствует отражение в неподвижной глади воды. Но, как принято в фуге, отражение оказывается далеко не зеркальным. Здесь Чюрлёнисом применен композиторский прием построения фуги.

Он и прежде стремился слить музыку и живопись в цельном художественном образе. Теперь он использовал в процессе работы над картиной свой композиторский опыт, привычные методы строения музыкальной формы. В его творческом мышлении композиционные законы музыки и живописи слились…

Осенью 1908 года он собирается ехать в Петербург, гонимый необходимостью как-нибудь устроиться, обеспечить семью – если есть невеста, то, значит, будет жена, семья… Когда-то он писал другу, Евгению Моравскому: «Окончу здесь лавочку, поеду в Петербург. Потом получу какое-нибудь место. Буду получать жалование, приобрету себе приличную одежду, квартиру, соответственно сытый обед… Как все это смешно, глупо и даже противно… Может быть, не это называется жизнью?»[261].

В этом очерке, посвященном пребыванию Чюрлёниса в Петербурге, мы и пытаемся понять, что же нашел он в нашем городе – городе последнего этапа своей жизни и творчества. То ли, о чем он писал другу и что считал «смешным, глупым и даже противным», или, может быть, то, что согласился бы назвать жизнью.

Петербургский художник Мстислав Добужинский, принадлежавший к древнему литовскому роду, вспоминал, что осенью 1908 года, перед приездом Чюрлёниса в Петербург, он получил из Вильнюса известие, что там появился художник, изображающий красками музыкальные темы.

Из дилетантских суждений об этих картинах, сопровождавшихся эпитетами «чудак», «декадент», он понял, что речь идет о необычном художнике, который к тому же был композитором. «В особенности, – пишет Добужинский, – заинтриговало меня то, что он, как говорили, изображал какую-то фантастическую Литву… „Лик“ Литвы оставался для меня загадочным и поэтичным, скрытым в густом тумане, и в появлении Чюрлёниса я надеялся увидеть какой-то просвет».

Узнав, что Чюрлёнис собирается приехать в Петербург, Добужинский и художники его круга «с нетерпением стали ждать этого знакомства».

Приехав в Петербург, Чюрлёнис не решился зайти ни к Добужинскому, ни к Сомову, который тоже ждал его, «а почему-то, – пишет Добужинский, – послал вперед своего брата, еще более робкого, чем он сам»[262].

Мстислав Добужинский

После того, как Чюрлёнис все же пришел к Добужинскому, он очень скоро освоился там и стал часто бывать к их взаимному удовольствию.

Добужинский прекрасно чувствовал музыку, в его записках постоянно встречаются музыкальные эпитеты. И, конечно, связь Чюрлёниса с музыкой, попытки его как-то соединить звуковое и зрительное мировосприятие, не могли оставить его равнодушным.

Сам же Чюрлёнис, в своем письме невесте 11 октября 1908 года, рассказывал: «Зашел я к Добужинскому. Это очень молодой „джентльмен“ с прекрасной внешностью и чудесный человек. Говорит он немного, но „с толком и расстановкой“. Он посоветовал мне обосноваться и остаться в Питере. По его словам, здесь в среде художников много разных обществ и кружков. Мне нужно выбрать себе что-нибудь по вкусу. Существует общество и у композиторов. Каждые две недели для подлинных ценителей музыки оно устраивает вечера, на которых исполняются произведения неизвестных, но талантливых композиторов и делают другие подобного рода штучки. Я ушел от Добужинского совершенно заполненным. Обрати внимание на то, что все это произошло в первый день моего пребывания здесь»[263].

«Жить Чюрлёнис устроился на Вознесенском проспекте, – продолжает Добужинский, – напротив Александровского рынка, между Фонтанкой и Садовой»[264].

«Петербург того времени нельзя себе представить без Александровского рынка, – пишут краеведы Д. Засосов и В. Пызин. – Он занимал неправильный четырехугольник: Садовая – Вознесенский проспект – Фонтанка – Малков переулок… Это был замечательный, единственный в своем роде, торговый конгломерат – сотни разнообразных магазинов, лавочек, ларьков и открытых площадок… Вдоль магазинов по Садовой и Вознесенскому над тротуарами шла крытая железная галерейка на чугунных столбиках, чтобы и в ненастную погоду прохожие могли бы внимательно и не торопясь разглядывать выставленные на витринах товары.

Под магазинами, выходившими на Вознесенский проспект, были подвалы, в которых торговали известные петербургские букинисты. Никаких вывесок, даже окон на улицу не было, у входа в подвал лежала связка старых книг – символ их товара. Покупатель спускался вниз по узкой каменной лесенке и там мог найти редчайшие издания по любым вопросам… Букинисты были серьезны, полны достоинства, неторопливы, неразговорчивы…

…На углу Фонтанки и Вознесенского находился большой магазин с конной сбруей, дугами, седлами и пр.

По Фонтанке шли лавки с кожевенным товаром…»[265].

Такова была городская среда возле дома, где остановился Чюрлёнис.

М. Чюрлёнис. Соната моря

«Комнату, – отмечает Добужинский, – узкую и темную, он снял в бедной квартире, где постоянно шумели дети и пахло кухней. Здесь я впервые познакомился с его фантазией. В этой крохотной темной комнатушке на бумаге, кнопками прикрепленной к стене, он кончал в те дни поэтичнейшую „Сонату моря“»…[266]

«Я был у Добужинского еще раз, – пишет Чюрлёнис невесте 17 октября. – Сегодня Добужинский был у меня. Жаль, что ты не видела, как он восторгался. Ведь он человек довольно сдержанный, а тут, разглядывая картины, совсем растаял… Задержался он довольно долго…». И в том же письме – обратный адрес: Петербург, Вознесенский, 51, кв. 102[267].

Дом № 51 по Вознесенскому проспекту

«О картинах Чюрлёниса, – продолжает Добужинский, – я рассказал своим друзьям. Они очень заинтересовались творчеством художника, и вскоре А. Бенуа, Сомов, Лансере, Бакст и Сергей Маковский [редактор журнала «Аполлон»] пришли посмотреть все то, что привез с собой Чюрлёнис. Сам он на эту встречу не пришел – ему было не по себе говорить о своих работах с такими известными художниками, и мы условились, что картины покажу я сам. Маковский в то время собирался организовать большую выставку. Картины Чюрлениса произвели на нас всех очень сильное впечатление, и было немедленно решено пригласить его участвовать в этой выставке»[268].

Решение принять участие в выставке далось художнику непросто: он искренне радуется восторженной реакции на свое творчество того, кого сам считает «метром», но после первых эмоций – снова сомнения в уровне собственного мастерства. В письме к брату Чюрлёнис сообщает: «В январе я буду здесь участвовать на выставке. Этот факт меня смешит, потому что до сих пор я еще не привык принимать себя всерьез»[269].

А между тем весь смысл своей жизни Чюрлёнис видел именно в деятельности как художника и музыканта.

Вот как несколько лет спустя вспоминал об этих событиях организатор выставки Сергей Маковский[270]: «Этими работами он не думал изменить своему призванию композитора, он хотел лишь выразить образно влюбленность свою в музыку; рисуя сонаты и фуги, он грезил лишь о таинственной красоте звуков, подобно тому, как средневековые монахи, изображая мадонн и ангелов, вдохновлялись только мечтой о мире ином… Они представляют не что иное, как графические иллюстрации к произведениям музыки, и художник пояснил это краткими заглавиями: „Allegro, соната 5“, „Andante, соната 6“, „Фуга“… и т. д. Эти иллюстрации – странные узоры-грезы, призраки несбыточных пейзажей – завораживают не только своей нежной ритмичностью, глубокой музыкальностью настроения, но и чисто живописными качествами: благородством красок, декоративной изысканностью композиции». Вспоминая свои первые впечатления от работ мастера, Маковский писал: «Во время устройства выставки „Салон“ я сразу уверовал в дарование Чурляниса и дал ему возможность выступить со своими „сонатами“ среди избранных мастеров кисти… Я убежден, что для самого художника успех его первых живописных опытов явился полной неожиданностью»[271]…

«„Салон“ – выставка, устроенная в январе 1909 г. в музее и Меншиковских комнатах Первого кадетского корпуса [ныне – Меншиковский дворец]. На ней впервые выступили тогда Петров-Водкин, Кандинский и Чюрлёнис», – пишет Маковский в другом месте[272].

«Есть художники, – размышляет он, – судьба которых обрывается, как грустная, полувнятная песнь. Они приходят к нам одинокие, загадочные, с руками, полными сокровищ, желая рассказать много о чудесах далеких, о странах мечты нездешней, но внезапно уходят, не открыв своей тайны… Недолгая жизнь Чурляниса – тоже недопетая песнь. Смерть ревниво увела его от нас в ту минуту, когда казалось – вот-вот из рук его польются сокровища и осветятся сумерки его мечты…»[273].

Недопетая песнь… По отношению к Чурлёнису это не только метафора. Его творчество – музыка в той же степени, как живопись. Когда смотришь на необыкновенные города, облака, превращающиеся в воинов, невиданных зверей, понимаешь, что эти образы возникли из звуков, преобразовались в зрительные образы.

Микалоюс Константинас Чюрлёнис (Николай Константинович Чурлянис, так называли его по-русски) родился 10 сентября 1875 года в Оранах Трокского уезда Виленской губернии. Когда его отец получил место органиста при костеле в Друскениках, семья переехала. Родители были бедны, семья – большая. Николай был старшим сыном и рано должен был начать думать о заработке. К музыке влекло его с детства; любовь к ней и способности он унаследовал от родителей.

«Отец окончил начальную школу, – пишет Ядвига Чюрлёните. – Каковы были программа этой школы и уровень преподавания в ней – сказать сейчас трудно. Знаю только, что отец сравнительно хорошо говорил и писал на русском и польском языках, обладал каллиграфическим почерком… Наряду с общим образованием отец учился у лишкявского органиста музыке, мечтая стать органистом… Само собой разумеется, условий для получения настоящего образования в таком глухом углу не было. Учиться приходилось самостоятельно… Помню старую, истрепанную нотную тетрадь, в которой были клавиры разных оперных увертюр, фантазии и попурри. Видно, по этой тетради отец и разучил марш из оперы Беллини „Норма“, который исполнял в костеле во время венчания… Позднее он играл специально для него написанные его старшим сыном Кастукасом органные прелюдии»[274].

«Восемнадцати лет, – пишет С. Маковский, – Николай Константинович поступил в Варшавскую консерваторию; окончив ее, в течение года он учился в Лейпциге. По возвращении в Варшаву он жил уроками музыки, отдавая все свободное время композиторству. Тогда же начались его занятия живописью: он поступил в только что открывшуюся в то время художественную школу Стабровского, его первые работы обратили на себя внимание на ученических выставках этой школы.

[Одна из этих выставок как раз и проходила в 1906 году в Петербургской Академии художеств, с рассказа о чем мы и начали этот очерк.]

В 1907 году Николай Константинович переехал в Вильно и здесь принял самое горячее участие в местной культурной жизни. Между прочим, он основал с живописцем Жмуйдзиновичем и скульптором Римшей Литовское общество изящных искусств и организовал хор любителей, с которым разучивал древние литовские мелодии, а также исполнял свои композиции. Из музыкальных произведений Чурлянис оставил: большую симфоническую поэму для рояля „Море“ (исполнялась в Петербурге на одном из «Вечеров современной музыки»), другую, меньшую – „Лес“ – и множество мелких вещей»[275].

«Первое, что поразило нас в полотнах Чюрлёниса, – вторит Маковскому Добужинский, – это их оригинальность и необычность. Они не были похожими ни на какие другие картины, и природа его творчества казалась нам глубокой и скрытой».

Добужинский считает, что искусство Чюрлениса пропитано литовскими народными мотивами. Но его умение заглянуть в бесконечность пространства, в глубь веков делают его «художником чрезвычайно широким и глубоким, далеко шагнувшим за узкий круг национального искусства».

Художники из окружения Добужинского, Сомова, Бенуа сразу приняли его. И «…если в некоторых полотнах, – пишет Добужинский, – Чюрленис был совсем не „мастером“, иногда даже бессильным в вопросах техники, то в наших глазах это не было недостатком. Даже наоборот, пастели и темперы, выполненные легкой рукой музыканта, иногда нарисованные по-детски наивно, без всяких „рецептов“ и манерности, а иногда возникшие как будто сами по себе, своей грациозностью и легкостью, удивительными цветовыми гаммами и композицией казались нам какими-то незнакомыми драгоценностями…»

Друзья Добужинского очень захотели познакомиться с ним. У Бенуа по определенным дням собирались многие передовые художники Петербурга. Несмотря на застенчивость Чюрлёниса, Добужинскому удалось уговорить его пойти на эту встречу. «Милая сердечность хозяев, – пишет Добужинский, – предупредительно освободивших художника от назойливых вопросов и предоставивших ему место в тихом углу, позволила Чюрлёнису спокойно рассматривать массу гравюр и рисунков и прислушиваться к иногда очень интересным спорам…».

У Добужинского же Чюрлёнис бывал очень часто. Там была большая библиотека и много гравюр. Особенно, как вспоминает Добужинский, Чюрлёниса привлекало в его дом «еще и то, что здесь он мог играть на замечательном новом „Беккере“. Когда Чюрлёнис окончательно свыкся с нашей обстановкой, он целыми часами просиживал у рояля, часто импровизируя, и приходил играть даже тогда, когда нас не было дома. Он много играл с моей женой в четыре руки, чаще всего симфонии Бетховена (особенно 5-ю), „Эгмонта“ и 6-ю симфонию Чайковского, которую он очень любил. Играл он нам и свою симфоническую поэму „Море“. Меня всегда удивляло, как тихий, робкий Чюрлёнис у рояля становился совсем другим, играл с необыкновенной силой, так, что рояль под его руками ходуном ходил».

«О своих работах, – продолжает Добужинский, – он говорил неохотно и очень не любил, когда его просили объяснить их содержание. Он сам мне как-то рассказывал, что на вопрос, почему в картине „Сказка королей“ на ветках дуба нарисованы маленькие города, он ответил: „А потому, что мне так хотелось“. Как сейчас вижу его лицо: необыкновенно голубые трагические глаза с напряженным взглядом, непослушные волосы, которые он постоянно поправлял, небольшие редкие усы, хорошую несмелую улыбку. Здороваясь, он приветливо смотрел в глаза и крепко пожимал руку, немножко оттягивая ее вниз»[276].

У Бенуа Чюрлёнис познакомился с организаторами общества «Вечера современной музыки» Валентином Нувелем и Альфредом Нуроком, которым показал свои музыкальные работы. На концертах общества исполнялись лучшие произведения современной русской и западной музыки. И здесь Чюрлёнис был принят с восторгом.

Литовский музыковед Витаутас Ландсбергис, ставший впоследствии президентом Республики Литва, в своей книге о Чюрлёнисе «Соната весны», изданной в 1971 году, сообщает, что в Петербурге «Цикл маленьких пейзажей „Море“» исполнялся пианистом Иовановичем на одном из «Вечеров современной музыки» 28 января 1909 года. Было это в период выставки «Салона», в концертном зале при реформаторском училище (Мойка, 38). Программка этого концерта с пометками Римского-Корсакова хранится в ЛГИТМиК (Театральной академии).

А 24 февраля 1909 года в «Салоне» состоялся концерт, где, наряду с фортепьянными произведениями Скрябина и Метнера, исполнялись и произведения Чюрлёниса. Это было, видимо, в связи с предстоящим закрытием выставки.

На открытии же выставки «Салона», состоявшейся 4 января, Чюрлёнис не присутствовал – он был в Литве: 1 января 1909 года, в костеле в Жемайтии, состоялось бракосочетание Чюрлёниса с Софией Кимантайте.

Вскоре они приехали в Петербург и обосновались на Малой Мастерской улице, 11, в светлой комнате с большими окнами. Здесь, как пишет Добужинский, Чюрлёнис и создал своего «Rex»’a («Короля»).

Открытая в 1909 году выставка «Салон», на которой впервые экспонировались картины Чюрлёниса, стала его триумфом. А сразу вслед за нею – VI выставка Союза русских художников, которая проходила с 28 февраля по 8 апреля на набережной Мойки, 12, непосредственно в помещении квартиры Пушкина, которая тогда сдавалась в наем!

Здесь Чюрлёнис выставил три свои работы, в том числе и только что законченного «Rex».

Вскоре после открытия выставки Александр Бенуа напишет: «Вот, к примеру, теперь в „Союзе“ имеются три интереснейших картины… дебютирующего Чурляниса». А по поводу картины «Rex»: «Главная ее прелесть, главная истина ее в нежных и печальных, но вовсе не приторных и необыденных сочетаниях красок, в ритмических хороводах небесных светил, в таинственной красоте одновременного восхождения многих солнц, тянущегося сияющим ободом над тоскливым закруглением земного шара… Я как-то сразу поверил ему и, если люди осторожные (а их только теперь и встречаешь) мне скажут, что я „рискую“, то я отвечу им: меня вопрос о риске совсем не интересует, да он и по существу не интересен. Важно быть тронутым и быть благодарным тому, кто тронул. Весь смысл искусства в этом»[277].

Ранней весной 1909 года М. К. Чюрлёнис с женою снова уехали в Литву.

А осенью, вернувшись в столицу, он заканчивает большую фортепьянную фугу ор. 34. «Музыка ее полна угрюмой мощи, внутреннего напряжения и уверенности», – пишет В. Ландсбергис[278]. Он считает, что музыка этой фуги созвучна живописной «Сонате ужа» и возникла из материала для оперы «Юрате»: «Увертюра должна была начаться таинственно, в „морской пучине“, при затемненном зале; постепенное просветление выявляло бы на сцене янтарный дворец»[279].

Работа над оперой началась еще в 1908 году. Либретто писала Зося, тогда еще его невеста, живописные полотна и созвучные с ними сцены – сам Чюрлёнис.

Он называл её – Юрате, она его – Каститисом, как героев легенды о морской Королевне и молодом рыбаке, наказанными за свою любовь громовержцем Пяркунасом, разбившим янтарный дворец Юрате.

Уже в «Салоне», в январе 1909 года, были выставлены Фуга и Финал из сонаты «Ужа».

О своей задумке он писал невесте: «Вступление к Прологу или так называемая Увертюра, хочу, чтобы была печальной, почти угрюмой, странной и фантастичной, как морская пучина. Можно даже назвать „Морская пучина“, и исполнять должно [вступление] в темном зале. Во второй половине вступления поднимается занавес, но темно и почти ничего не видно, постепенно явствуют контуры основных аксессуаров: прежде всего фантастической морской звезды, странных растений, янтарного дворца и т. д. Все должно возникать постепенно, света каждый раз больше – музыка следует за светом и постепенно утихает…»[280].

М. Чюрлёнис с женой

Какое удивительное образное мышление! Вот отрывок из его письма жене: «Хотел бы переслать тебе в этом письме все самые прекрасные мысли, которые, как стая чаек, вспугнутых Юрате, летают во мгле серебряного утра над светлой Балтикой. Хотел бы закутать тебя в май, наполненный ароматом цветов и тишиной, а под ноги тебе разостлать самый прекрасный из ковров Махарани, сотканный из золотой паутины и хризантем, что белее снега, хотел бы, чтобы, покоясь на нем, ты слушала тишину, которая является песней Новой Речи. Хотел бы создать симфонию из шума волн, из таинственной речи столетнего леса, из мерцания звезд, из наших песенок и моей беспредельной тоски. Хотел бы подняться на высочайшие вершины, недоступные для смертных, и из прекраснейших звезд сплести венок для Зоси – Жены моей».

«Любовь – это сильные белые крылья».

«Любовь – это дорога к солнцу, мощеная острыми алмазами, по которой должно идти босиком».

«Любовь – это старая песенка»[281].

Да, недопетая песня… Оперы он написать так и не успел…

Фуги, прелюды и сонаты – вот любимые формы музыки Чюрлёниса…

Ландсбергис считал, что Чюрлёнис не ограничивал музыкой возможности применения сонаты. «Своей жене, – пишет Ландсбергис, – он… даже написал… нечто вроде маленькой поэмы, которую можно назвать „Сонатой осени“».

Вот отрывок из нее, в русском переводе С. Чюрлёнене-Кимантайте, его жены:

Осень. Опять сыплет дождь, неторопливо опадают листья, Кружат вокруг и ложатся на траву, На кусты, на тропинки. Все равно. Один умерший лист Коснулся, скользя, моего лица, Руки, а потом упал тут же Под ногами, так, что переступил осторожно, Чтобы не растоптать его. Осень и грусть по всей земле, А через грядки и поляны идет человек С мешком на плечах и с граблями в руке, И стучится напрасно в дома, Идет дальше и стучится все дальше и дальше, Везде напрасно. Дома пусты, и окна забиты досками. Ничего, что прежде тут жили люди, Что из окон смотрели дети, смеялись. Сейчас окна забиты, потому что дома пусты, что осень. Так, осень. И сад покинут. И деревья шумят и плачут, И небо серое-серое, и такое грустное, Как только душа может грустить. Осень[282].

Что это? Эскизный пример для жены (ведь она пишет либретто – применение сонатной формы в литературе) как, похоже, считает Ландсбергис? Или поиски перехода из музыки в живопись: от сонаты музыкальной к сонате живописной через сонату литературную? Или просто – выплеск душевного состояния в привычной для него форме?

И небо серое-серое, и такое грустное, Как только душа может грустить…

В начале декабря 1909 года Чюрлёнис сообщал жене: «Сегодня Добужинский рассматривал мои картины, был обрадован ими и решил взять пять из них с собой в Москву, хотя и не обнадеживает, что они будут выставлены. Во-первых, уже несколько поздно, могут сказать, что нет места; во-вторых, хотя выставку готовит Союз, в Правлении верховодят консерваторы: Переплетчиков, Виноградов, барон фон Клодт… Говорят, что они сопротивлялись моему приглашению, приглашению Уткина и других крайних молодых художников. Добужинскому больше всего понравились мои „Ангелочки“, эти с цветочками и бабочками. После них – „Ангел“, тот, сидящий с красноватыми крыльями, – цветы и листья…

Вечером я зашел к нему – картины очень понравились всей семье. Потом пришел Сомов, тоже все посмотрел, но к похвале Добужинского не присоединился. Он сказал, что „Да, это очень красиво, но, Николай Константинович, вы как будто ближе к земле сделались – в этом году ваши картины более понятны“. Мне кажется, он прав. Добужинский находит, что картины в этом году „содержательны и глубже“, но это как-то не убеждает меня. Как думаешь ты? Вероятно, правда на стороне Сомова. Буду злиться на себя до тех пор, пока не нарисую что-либо хорошее»[283].

«Мы знаем теперь, – отмечал С. Маковский, – что это предвещало серию дивных „сказок“ Чурляниса, появившуюся в „Союзе“ 1910 года. Эти „сказки“, написанные темперой с примесью пастели, – подлинное волшебство. Перед нами уже не схемы и не ребусы, не графические построения музыканта, а видения художника, в душе которого вечно звучат странные и жуткие мелодии. „Сказки“ Чурляниса – галлюцинации, прозрения по ту сторону реальных предметов, реальной природы. Они поражают не сказочным вымыслом, а своей иррациональностью. Не декоративно выдуманы, а вдохновенно иррациональны эти фантастические конусы гор с дымящимися алтарями, неясные ряды все выше и выше в безмерность пространства вздымающихся пирамид, это белое полукружие райской лестницы, уходящей невидимо для нас в небо, это нагромождение, противоречащее всем законам тяжести, кошмарных зданий, над которыми вещий горит закат… Все вызывает в нас ощущение каких-то далеких, зарубежных перспектив, ощущение метафизических возможностей, скрытых в формах нашей, земной действительности.

Картины Чурляниса не для трезвых скептических душ…»[284].

Он жил, погруженный в красоту природы, его интересовала каждая мелочь, каждая веточка могла стать объектом его наблюдения. «Однажды, помню, – рассказывала его жена София Кимантайте, – сидели мы на невысокой дюне, неподалеку от горы Наглис. От солнца порозовело небо, и неожиданно над нашими головами поплыли удивительные облака – корабли с распущенными парусами, палевыми, надутыми ветром, окрашенными в розовый цвет. Скользят… Скользят… Гордо… – Посмотри, твои картины, – показала я. Я видела, вижу еще и сегодня, как он вскочил и вглядывался, совершенно забывшись, упиваясь этим небесным чудом»[285].

На выставке Союза русских художников – это была VII выставка Союза, которая в Петербурге проходила в доме Армянской церкви (Невский пр., 42) – были представлены три работы Чюрлёниса: «Жемайтийское кладбище», «Рай», «Баллада».

Бенуа отозвался на эту выставку целой серией открытых писем «Художественные письма. Еще об отношении к современному творчеству» в газете «Речь».

И это привело, в конце концов, к тому, что в Петербурге осенью 1910 года было воссоздано объединение «Мир искусства».

«В январе 1911 года, – вспоминала Остроумова-Лебедева о первой выставке возрожденного «Мира искусств», – в залах Общества поощрения художеств открылась наша выставка… К сплоченному ядру „Мира искусства“ примкнули многие молодые и блестящие дарования… Чурлянис дал картину. На ней был изображен всадник или скорее видение всадника, который мчится на коне на фоне сказочного города. Все в этой картине было фантастично, а краски давали впечатление гармонии и музыкальности…»[286]

Выставок этих, к сожалению, Чюрлёнис не увидел: его уже не было в Петербурге, а живописные работы его хранились, видимо, у М. В. Добужинского.

«Насколько я помню, – вспоминал Добужинский, – Чюрлёнис уехал из Петербурга ранней весной. Осенью, когда он вернулся, я был долго занят в Москве, в Художественном театре…»[287].

9 декабря 1909 года в Малом художественном театре состоялась премьера спектакля по пьесе И. С. Тургенева «Месяц в деревне» с декорациями М. В. Добужинского. Декорации были настолько хороши, что замечательный артист Сумбатов-Южин, сидевший рядом с Москвиным, не мог удержаться, чтобы не аплодировать до начала акта – декорациям: «Декорации Добужинского – это стихотворения в прозе».

Были тогда, как сообщает В. Ландсбергис, и какие-то разговоры с Чюрлёнисом о декорациях для театра Станиславского[288].

Вместе с жившим в то время в Петербурге литовским органистом и композитором Саснаускасом Чюрлёнис мечтает об учреждении в Вильнюсе литовской консерватории. Серьезно занимается с частным учеником. «Готовятся лекции по истории церковной музыки… будет читать Саснаускас, а дирижировать хором предлагает мне», – сообщает он жене[289]. Сколько замечательных планов, какие важные дела он намеревается осуществить!

Пока Добужинский был в Москве, Чюрлёнис несколько раз навестил его семью, а потом исчез. «Вернувшись в начале зимы в Петербург, – пишет Добужинский, – я стал беспокоиться, что он не показывается у нас, и пошел к нему (в то время он жил на Измайловском проспекте). Нашел его абсолютно больным. Я срочно сообщил об этом его жене в Вильну и его другу Ч. Саснаускасу, который жил в Петербурге. Больше я его не видел: его увезли в Друскиники, а потом – в Варшаву»[290].

Организацию участия работ Чюрлёниса в экспозициях выставок, после отъезда его из города, приняли на себя его друзья – Добужинский, Сомов, Бенуа… Приходит приглашение от мюнхенского «Нового объединения художников», возглавляемого Василием Кандинским, коллегой-дебютантом на выставке «Салона». Но оно опоздало во всех смыслах, и прямом, и переносном…

Удивительно: Петербург познакомился с ним еще за два с лишним года до его первого приезда. И познакомился именно как с художником. И расставание их было таким же долгим – после его заболевания, отъезда и смерти.

«Я несколько раз встречала его у Добужинских и у Бенуа, – вспоминала Анна Петровна Остроумова-Лебедева. – Он был среднего роста, с фигурой легкой и воздушной. Светлые глаза ярко блестели на бледном, худом, нервном лице. Пушистые, пепельного цвета волосы развевались вокруг лица. Был он тих, молчалив и задумчив».

Анна Петровна запомнила свою последнюю встречу с ним, когда они вместе возвращались от Добужинских домой. Им было по пути, и Чюрлёнис взялся проводить ее. Он был разговорчив, весел. И для нее было большой неожиданностью узнать о его психической болезни и скорой преждевременной смерти.

«Художники „Мира искусства“, – писала Остроумова-Лебедева, – за его короткое пребывание в Петербурге успели узнать и оценить его как очень своеобразного по своему внутреннему облику художника, одаренного живописным и музыкальным талантом»[291].

Еще несколько лет на выставках Петербурга экспонировались его работы.

«Сразу же после Рождества мы получили из Петербурга письмо от жены брата, – вспоминает Ядвига Чюрлёните, – в котором она сообщала, что оба они, возможно, приедут на более продолжительное время. Константинас переутомлен, плохо себя чувствует – ему необходимы отдых и покой…

Дома его встретили встревоженные родители. Но приподнятое настроение брата ввело их в заблуждение… Только Зося была задумчива. Позже, когда брат прилег отдохнуть, она рассказала нам о его болезни, о режиме, назначенном врачами…».

30 мая 1910 года у Софии и Микалоюса Чюрлёнисов родилась дочь. Назвали её Дануте. Впоследствии она стала литовской писательницей Дануте Зубовене.

«10 апреля 1911 года мы потеряли его», – заканчивает свои воспоминания о старшем брате его сестра, музыковед Ядвига Чюрлёните[292].

Добужинский был потрясен известием о смерти Чюрлениса. «Умер Чюрлёнис, – писал он Бенуа. – Никаких подробностей не знаю, получил только краткую телеграмму от его жены из Вильно. Решили с Рерихом возложить от „Мира Иск[усства]“ венок, я снесся с моими родными, и мой отец сам отвез венок на кладбище. Сегодня же послал бедной его вдове телеграмму. Кроме наших, Рер[иха], Браза и моей подписи, и твою поместил, зная, как ты ценил его. Написал приблизительно, что „М[ир] И[скусства]“, бесконечно опечаленный безвременной смертью гениально одаренного художника, шлет ей сочувствие и считает долгом устроить посмертную выставку. Это последнее надо сделать непременно. Меня эта неожиданность очень расстроила. Смерть, впрочем, часто как-то что-то „утверждает“… Все эти грезы о нездешнем становятся страшно значительными… По-моему, много общего у Чюрлёниса с Врубелем – то же видение иных миров и почти одинаковый конец, и тот и другой одиноки в искусстве».

Посмертная выставка Чюрлёниса открылась в 1911 году в Москве и Вильнюсе, а в 1912 году – в Петербурге. Добужинский принял деятельное участие в ее организации.

Афиша Малого зала Петербургской консерватории сообщала, что «в воскресенье, 15-го апреля 1912 года, состоится музыкально-художественное утро, посвященное памяти художника-композитора Н. К. Чурляниса, в котором примут участие Вячеслав Иванов, С. Маковский, пианисты, певцы и певицы, хор и симфонический оркестр. В зале и фойе будут выставлены произведения покойного». На выставке было представлено 102 работы[293].

В своем очерке о гениальном художнике-музыканте мы показывали, как он переводил зрительные образы в звуки, как в своих картинах воплощал те видения, которые возникали у него от услышанных звуков. Но это он сам! А ведь есть другие художники, которые, владея другим даром, могут передать по-своему то, что этот мастер вложил в их душу!

Вот что, спустя много лет, рассказал друг Чюрлёнисов Влодзимеж Моравский, как передала Ядвига Чюрлёните: «Это было, кажется, в 1919–1920 годах. Оба брата Моравские – Евгений и Влодзимеж – жили тогда в Париже… В числе друзей Евгения была и Айседора Дункан и ее друг пианист Вальтер Румель, а также выдающийся скульптор Бурдель, – учитель Евгения. Впервые навестив с Румелем Евгения, Айседора попросила его сыграть…

Взгляд Дункан, слушавшей музыку, беспокойно блуждал, словно искал чего-то. Вдруг он остановился на картине [это была копия картины Чюрлёниса, которую сделал для друга сам автор]… Когда друзья кончили играть, она, подбежав к Евгению, воскликнула: „Кто он? Где он, этот человек, создавший эту замечательную картину?“. Узнав, что этого человека давно уже нет в живых, она очень расстроилась. Затем воцарилась долгая тишина. Наконец Айседора произнесла: „Я его найду“, – и попросила Румеля сыграть сонату Шопена с траурным маршем. В этот вечер она танцевала удивительно – импровизировала эту сонату…

Кончив танцевать, Айседора… вскоре ушла домой. Евгений, помолчав, сказал: „А она все же, наверное, «нашла» то, что хотела найти“».

«Однажды летом брат привез из Варшавы стопку фотографий на редкость красивой молодой женщины, – вспоминала Ядвига Чюрлёнене. – Брат рассказывал, что приезд Дункан в Варшаву потряс всю музыкальную общественность… Дункан танцевала сюиту Баха и траурный марш Шопена. Это было нечто новое!..»

В своих воспоминаниях Мстислав Добужинский писал о том, что Чюрлёнис много играл с его женой в четыре руки, и очень часто Шестую Патетическую симфонию Чайковского, которую очень любил.

А вот продолжение воспоминаний Ядвиги Чюрлёните об Айседоре Дункан: «В 1924 году… в Берлине, мне довелось самой увидеть эту… удивительную художницу… В первый вечер она танцевала Шестую Патетическую симфонию Чайковского… Я помню: Дункан… кончив танцевать… вышла поблагодарить за аплодисменты. Но вместо обычных банальных реверансов, она встала посредине эстрады, вытянула обе руки вперед и стояла так, немного наклонив голову набок, до тех пор, пока шум не затих. Ее длинная, до пола, темно-фиолетовая туника, серьезность и вытянутые руки что-то напоминали мне…

А напоминало мне все это картину Чюрлёниса „Жертва“»[294].