© Скрипец А.Н., 2018.

© ООО «Издательство „Яуза“», 2018.

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2018.

Не то чтобы он не хотел в это верить. Как раз наоборот — воображение очень часто рисовало дивные картины возвращения опоясанного славой воина домой. Мошна его при этом грузно позвякивала золотишком, вороной скакун славно выстукивал тяжелыми копытами по киевской мостовой, а губы при мыслях обо всем этом сами собой начинали растягиваться в довольной улыбке. Что особенно по-дурацки выглядело, когда он спал. На что Хват, раздери его ящер, не раз обращал внимание. Внимание, как правило, всеобщее.

— Да чтоб воши единственными бабами в моей постели до самой старости были! — Выпученные глаза в понимании Хвата означали наивысшую степень честности. Хотя Тверд не припоминал ни одного такого случая, который мог бы точно указать, что этот вертлявый угорь и вправду знает, что такое честность.

— Чтобы обзавестись вшами в постели, сначала неплохо было бы обзавестись этой самой постелью. — По лицу Тумана вообще сложно было определить хоть что-то. Даже то, к тебе он сейчас обращается, к Хвату, или вовсе к веренице резных коньков на нарядной крыше купеческого терема, мимо которого они сейчас проезжали. Разве что прищур уставших от постоянного бдения над книгами глаз мог выдать, интересна ему беседа или не очень.

— Тебе-то она на кой? — фыркнул в вислые усы Хват. — Почитать и в нужнике можно. А тама в перине надобность не шибко великая. Там как раз от твоих грамоток проку больше. Ну, ежели, конечно, хорошенько помять…

Спрятанные под низким карнизом бровей глаза Тумана сузились. Взгляд при этом продолжал мирно блуждать по оконным наличникам.

— Ну, да. То, с чем ты свою голову путаешь, всем известно.

— Добро хоть, бабий круп от лошадиного смогу…

— Цыть! — рявкнул Тверд, заметив, что на них уже начинает коситься купеческая дворня.

— Ну так я, кентарх, о том и толкую! — вспомнив, с чего начался разговор, снова надул глаза прущей изнутри честностью Хват. — На торжище давеча с вдовой одной разговорились, а утром смотрю: мать честная, хоромы-то знакомые! Она ключницей оказалась — угадай, у кого?

Тверд гадать не стал. Вместо того, дернув за узду, заставил своего поджарого гнедого уступить дорогу прущему навстречу возу. Своевольный степняк в ответ недовольно тряхнул гривой и припечатал передним копытом рассохшуюся доску мостовой. Мерно бредущие волы внимания на благородный конский гнев обратили не больше, чем на не столь горделивых мух, кружащих над их боками. Улицы здесь были, что ни говори, не родня царьградским.

— У боярина Полоза, кишки его на коромысло! — не дождавшись ответа, вскрикнул Хват, тряхнув своим выгоревшим на жарком южном солнце длинным светлым чубом. Вскрикнул, надо признаться, излишне громко. Со двора, мимо которого они сейчас проезжали, в ответ тут же понесся многоголосый собачий брех, отчего мышастый конек Тумана прянул в сторону. — У бездетного, замечу, до сей поры боярина Полоза!

Вообще-то, видит Род, ничего похожего на камень за пазухой Тверд против этого человека не держал. Но все равно ничего не мог с собой поделать: едва о Полозе заходила речь, зубы стискивались будто сами собой.

— Что с того, — буркнул в бороду Тверд, как только они миновали захлебывающееся лаем подворье.

— Да то, раздери меня соха! То самое! Ты вспомни, кентарх, как сам мне говорил, что ни ты без нее не сможешь, ни она — без тебя.

— Эк ты вспомнил, — хмыкнул Тверд. Он уже не раз пожалел, что когда-то рассказал обо всем Хвату. Хмыкнуть хотелось как можно более безучастно. Не получилось.

— Тык не я, выходит, а она! И вся эта ваша чушь про неразрывную связь и прочую хрень, поди ж ты, осталась в силе!

— Какая сила? — устало выдохнул Тверд. — Двое несмышленышей Ладе требы клали. С кем такого не было?..

— Да знаю одного, — оскалился Хват, насмешливо покосившись в сторону Тумана. Тот, благо, старательно объезжал изрядное по размерам напоминание о том, что здесь только что прошли здоровенные волы, и потому косые взгляды не заметил.

— …А теперь не может понести баба, — продолжал Тверд. — Такого тоже вдоль и поперек.

— Ну да, ну да. Травки там всякие, отвары-приговоры. Уж баба-то, коль не схочет в пузо бремя нагрузить, хитра-выдра на всякие придумки. Говорю ж, кентарх, тебя она все эти годы ждала. Тебя! И имя у нее, поди ж ты, какое для такого дела подходящее. Ждана.

Ждана. Невесомая, как ласковое прикосновение робкого весеннего лучика светлая прядь, выбившаяся из-под шитой бисером тесемки на лбу. Смеющиеся зеленые глаза, в которых хитрый прищур удивительно сочетался с нежностью, словно нарочно прятали взгляд за разлетевшимися по ветру волосами. Тверд не мог объяснить, почему, но всякий раз при упоминании ее имени перед взором его тут же возникал этот образ. Может, потому, что именно в тот день они открыли свои чувства перед Ладой. А возможно, и по той причине, что больше никогда уже не виделись.

Боярин Полоз заслал сватов. Такому человеку не отказывают. Князь дал добро. А одного прыткого да излишне ретивого гридня без роду и племени, едва не заступившего дорогу счастью молодоженов, спешно выдворили из стольного града. Подальше. Чтоб уж не вернулся. В Царьград.

Сколько лет минуло, Тверд и считать-то уж перестал. Но всякий раз, как рисовал геройское свое возвращение домой, всегда хотел, чтобы первой увидела его она.

Дурь и мальчишество. Ничего более.

Потому верить тем росказням, что баял сейчас хитромордый прощелыга, попросту не мог.

Но верить хотел.

Добрые, обитые широкими железными полосами ворота постоялого двора были, как всегда, нараспашку. Когда они въехали сюда в первый раз, в день своего возвращения из Царьграда, Тверду это показалось хорошим знаком. Теперь все виделось частью будничной суеты. Как и нагромождение телег посреди широкого двора, и толкотня у коновязи, и споры за лучшее место для товара в амбарах и для его владельцев — в жилых постройках.

Вообще-то Тверд хотел выбрать жилище потише. К тому же цены здесь ломили чуть ли не как в лучших византийских борделях, предлагая при этом горох заместо изумрудов. Но они искали работенку для своих мечей, а самые богатые заезжие купцы в Киев-граде останавливались как раз в этом месте.

— Это как же, господа хорошие, понимать? — Едва они въехали в ворота, к ним метнулась кривоногая фигура. Солидного кроя кафтан, богатые сапоги, щегольские полосатые штаны — словно всю нескладность тела этот человек пытался уравновесить бросающейся в глаза роскошью одежд. В чем все приказчики, как правило, были одинаковы.

— Мы же, сдается, ударили по рукам, — прошипел он уже тише, как только приблизился вплотную к троице всадников. — Вы съехали. Ваши места уже заняты. Все, можете разворачивать оглобли.

С деловитым видом он развернулся и посеменил в сторону кузни, возле которой толклись уже готовые вцепиться друг другу в бороды люди только что прибывших купцов. Каждый из них, знамо дело, полагал, что обновить подпругу и заменить подковы имеет первоочередное право.

— Хват? Я-то думал, уплаченного нами еще на три дня хватит.

— Не боись, сейчас разберемся.

Белоусый воин лихо спрыгнул на землю, небрежно бросив повод Туману, и поспешил вслед за приказчиком.

— Мил человек, не след спешить, когда есть возможность переброситься парой слов с добрыми людьми!

— Ты-то в таком разе причем? — проворчал неприветливый коротышка, но Тверд уже точно знал — выжига с ним обязательно договорится. Этому плуту либо вовсе нельзя давать раскрывать рта, либо, коль уж такое случилось, смириться с тем, что все выйдет так, как он захочет.

Правда, нынче утром его помело не сумело оставить за ними уже, казалось бы, приплывшую в руки работу. Смоленский купец, набиравший добрую охорону для снаряженного в Саркел каравана, с превеликим удовольствием принял ветеранов этерии базилевса еще вчера, бил им по рукам, хлопал по плечам и наливал, не жалея кун и рассуждая, насколько крепко они зададут степным налетчикам, буде те наберутся глупости напасть на столь справное воинство. Но сегодня поутру вдруг решил забрать свое слово назад. И дал им разворот чуть ли не на сходнях ладьи. Чтобы купец не выполнил договор, скрепленный битьем по рукам? На памяти Тверда такое случилось в первый раз. Как, собственно, и первый раз, когда он увидел растерянного и потерявшего дар речи Хвата. Это уж потом он орал на всю пристань. Хотя в неистовстве смысла не было никакого. Понятно же, что некий растреклятый доброхот нашептал смолянину, с какими людьми он имел неосторожность преломить хлеб и чем эта дружба может ему в Киеве грозить. Непонятно было лишь одно — какого пса они приперлись в стольный град. Знали ведь, что за встреча их, скорее всего, будет здесь ждать.

Надеялись на авось?

Или вправду зеленые глаза имели над ним такую власть, что притянули сюда с другого конца света?

Тряхнув головой, словно так легче было отбросить эту навязчивую мысль, Тверд спрыгнул на землю и кивнул Туману в сторону яростно перешептывающихся Хвата и приказчика.

— Как закончат, коней пристрой. Я внутри обожду.

В харчевне по вечерам люду набивалось — не протолкнешься. Днем же купчины со всей своей сворой смердов, закупов да гридней разбегались по торжищам и пристаням. Так что сейчас лишь в противоположном углу горницы, темном от того, что свет из окон туда если и добирался, то как-то неуверенно и без особой охоты, угрюмо стучали деревянными ложками крепкие мужички в кожаных фартуках доспехов. Встреть их Тверд на большой дороге, ни за что бы не удивился. Но то ли лихой промысел совсем захирел, то ли их наниматель вовсе не разбирался в людях.

Есть не хотелось. Пить — тоже. Поэтому, когда к нему подошел сухопарый парнишка со смешным черным пушком на подбородке, Тверд было махнул рукой, отсылая его восвояси, но по бегающим глазам мальца догадался, что тот не только снеди хочет предложить.

— Человек приходил, вас спрашивал, — нервно переминаясь с ноги на ногу, заявил мальчишка.

— Сказал, кто таков?

— Нет… То есть да, — поваренок выглядел не то удивленным, не то напуганным. — Он сказал… Говорил, голова киевской гильдии хочет вас видеть. Купеческой гильдии.

Тверд отметил, что ложки в темном закутке перестали стучать о деревянные миски. Честно говоря, он очень сильно надеялся, что его собственная челюсть при этом не опустилась до самой столешницы. Теперь понятно, почему у паренька в глазах плещется не то растерянность, не то какой-то даже суеверный страх.

Хотелось бы только понять — когда это Хват успел подговорить мальца, чтобы тот сказанул такое при свидетелях. Они ж с утра, когда выезжали отсюда, вроде бы не собирались обратно возвращаться. Тверду осталось лишь сделать хмуро-безразличное лицо, кивнуть одобрительно отроку, да кинуть ему медяк за труды.

Надо же, сама купеческая гильдия заинтересовалась их мечами. Ну, Хват! Ну, плут. После этакой новости желающих заполучить воев, пользующихся таким спросом, знамо дело, должно было изрядно поприбавиться. Лишь бы поваренок раньше времени не проболтался кому… Может, следовало ему не медяк дать, а серебряный обрезок? А то хрен его знает, каков там у них с Хватом был уговор.

Выбранная им светлица была вполне пригодна. Тех денег, что пришлось за нее отвалить, она, конечно, не стоила. Но две могучие кровати, толстенные медвежьи меха, приколоченные к стенам, масляные светильники, исправно заправлявшиеся каждый вечер, делали пребывание здесь в целом сносным.

Тверд снял перевязь с оружием, прислонил его к широкой лавке, на которой по очереди спали оба его воя, на ночь подпирая ею — мало ли что — входную дверь. Расстегнуть все ремни и крепления на доспехе было делом мудреным, но свою броню он подогнал под себя так, чтобы всегда мог сделать это самостоятельно. Ламеллярный панцирь свалил на кровать, туда же отправилась с кряхтением и звонким позвякиванием снятая кольчуга. Сверху побросал кафтан и льняную рубаху. Не собирайся они сегодня отбыть отсюда насовсем, конечно, не стал бы напяливать на себя все это добро. Чай, не капуста. И после целого утра, проведенного в таскании воинского богатства на собственном горбу, тело изрядно взмокло и шибало в нос мощным духом. Благо у окна стояла толстопузая кадка с водой, и опрастать ее по их отъезду еще не успели. С радостью поплескавшись в холодной воде, Тверд отчего-то решил не вытираться рушником, а дать телу удовольствие обсохнуть на свежем поветрии.

И распахнул ставни.

Тихий шелест и короткий хищный свист он не перепутал бы ни с чем другим.

Ни щита, ни брони. Да и обратно захлопнуть ставень уже не успеть. Пока голова прикидывала все эти варианты, наученное многолетним и, по большей части, невеселым опытом тело среагировало само собой, бросившись в сторону. Руку словно обдало сквозняком, за спиной глухо тренькнуло. Глянув назад ошалевшими глазами, Тверд увидел будто расцветший прямо на входной двери уродливый цветок арбалетного болта.

Он знал, что выбор у него теперь невелик: либо удивляться, либо догонять. Коротко чертыхнувшись, он схватил стоящую под окном лохань и, щитом выставив ее перед собой, выпрыгнул из окна.

Но второго выстрела не последовало.

Свалившись со второго поверха, он перекатился через голову, разодрав плечи малиной и раздолбав в щепки кадку. В два прыжка очутился перед опоясывающим палисадник забором, в три — перемахнул через него, стараясь не упускать из виду многоуровневую крышу богатого терема по другую сторону улицы. Там смазанным пятном мелькнула какая-то тень.

С забора он прыгал не глядя, и потому приземлился чуть ли не на голову проезжавшему мимо всаднику в богато расшитом кафтане. Лошадь то ли от испуга, то ли от внезапно удвоившегося веса присела на задние ноги и пронзительно заржала. Наездник, еле удержавшись в седле, разразился градом проклятий и взмахнул плетью, метясь по метнувшейся от него через улицу голой спине. Кожаный хлыст рассек воздух над плечом, не задев. Тверд на это внимания уже не обращал. Перемахнув через груженную мешками телегу, очутился перед другой оградой. Какой-то добрый плотник верхний ее венец изукрасил искусной резьбой. Именно за эту вычурную красоту он и зацепился, чтобы перепрыгнуть через забор. Купеческое подворье встретило, как вражеский флот под сотнями парусов — аршинами развешенного и лениво раздувающегося на легком ветерке белья. Обзор все эти полотнища закрыли напрочь, но Тверд продолжал ломиться вперед, повинуясь исключительно чутью и не обращая ни малейшего внимания на остающиеся за спиной окрики, пусть даже они могли означать начало другой погони — уже за ним самим. Вырвавшись на свободное место, озирался он не больше мгновения. Прыгнув прямо на здоровенного рябого детину, выскочившего навстречу из какой-то клети, голый по пояс, в мокрых штанах и, должно быть, как капля воды похожий на самого распоследнего татя, он впечатал тело смерда в стену и, мощно оттолкнувшись от него ногами, зацепился за резной козырек высокого крыльца. Пока рябой пытался понять, что происходит, и ухватиться за штаны свалившегося на него лиходея, Тверд рванул наверх, напоследок лягнув детину по башке каблуком.

Привлеченная шумом во дворе, в окно выглянула какая-то толстощекая баба. Понять по ее лицу, удивлена она, испугана или, наоборот, обрадована возникновению пред светлыми очами полуголого, мускулистого в шрамах тела мужика, было сложно. Вот будь на его месте Хват, тот, скорее всего, остановился бы полузгать семечки да познакомиться. Тверд же оттолкнулся от подоконника, сиганул на следующий поверх, откуда уже и до ската крыши было в прямом смысле рукой подать.

И лишь выбравшись на самую маковку терема, осмотрелся внимательнее. Задний двор выходил на пустырь, заканчивающийся логом, поросшим по краям высокой травой да чахлыми деревцами. У одной из тонких березок мирно паслась оседланная лошадь. А внизу, у самой ограды, на него смотрел человек с низко нахлобученной на глаза шапкой степняка, в кожаном доспехе и с самострелом в руках. Направлен самострел был, понятно дело, в его, Тверда, сторону.

Дожидаться выстрела воин гвардии базилевса не стал, без раздумий сиганув вниз. Волосы на макушке коротко рванул хищно свистнувший ветерок. Болт тренькнул где-то за спиной. Стрелок, закинув арбалет за плечо, прыснул к калитке, на бегу врезался в нее плечом, с грохотом растворив настежь, — и исчез с глаз. Съехавший на заднице к самому скату крыши Тверд исхитрился изогнуться не хуже выброшенного в окно кота, аж до хруста где-то в спине, цапнулся обеими руками за резные обереги, окаймлявшие маковку терема, и повис на них. Тать с выстрелом явно поспешил — сейчас его жертва являла собой куда более удобную мишень. Поболтав в воздухе ногами и коротко оглядевшись вокруг, Тверд вдохнул, выдохнул и, мощно оттолкнувшись, бросился вниз. Чуть ли не под его ногами, явно собираясь в ближайшем будущем посоревноваться с домом в высоте, росло дерево. С хрустом, треском и хряском пролетел он через густую крону, кубарем вывалившись из нее и, не обращая внимания на зудящие ссадины, взвился на ноги. Правое колено прострелило болью, но Тверда редко останавливали и куда более лихие увечья. Как и куда более серьезные супостаты, нежели тот, который вывалился из дворовой пристройки справа. Холоп коршуном метнулся к колуну, торчащему из чурбана, одним махом высвободил его и бросился на упавшего с неба голопузого разбойника. Не желая напрасно тратить время на этого решительного бойца, Тверд бодро дохромал до калитки, из которой не так давно вырвался на волю таинственный стрелок.

— А ну-ка стоять, холера беспортошная! — громыхнуло сзади.

Тверд и ухом не повел. Калитка, запоры которой были выбиты еще до него, открылась приглашающе, с приятной даже легкостью. И едва недомывшийся да охромевший воин распахнул ее, как увидел прямо напротив себя сидящего уже верхом на той самой коняге татя с наведенным прямо на него арбалетом.

— Твою сыть!

Воинский инстинкт швырнул его вперед и вниз. На сей раз за топотом копыт и криком преследовавшей его дворни он не расслышал звука рассеченного болтом воздуха. Зато услышал мокрый всхлип сзади. Проследил тоскливым взглядом за безнадежно удаляющимся арбалетчиком. И лишь затем обернулся. Гнавшийся за ним холоп боевым чутьем богат не был. О чем красноречиво говорили выпученные от ужаса глаза и едва торчащая из заливающегося кровью горла короткая стрела. Мужик уже заваливался на спину, когда Тверд одним расчетливым махом вырвал из его костенеющих пальцев топор, захлопнул калитку, подпер ее снаружи топорищем, для надежности даже пристукнув по нему два раза ногой. Погоню такая препона хоть на какое-то время остановит.

Еще раз скрежетнув зубами, глянул в спину улепетывающего татя и, решив, что раз нельзя догнать, то и нечего отвлекаться, спорым поскоком подался в сторону спасительных зарослей оврага. Отчего-то не хотелось ему объясняться со своими преследователями, доказывать им, что убивец — вовсе не он. Щур пойми почему, но не покидала уверенность: хрен ему кто поверит.

— Да говорю тебе, он это, — в десятый вроде как уже раз повторил Хват. — Больше просто некому.

— Некому? Просто — некому? — Тверд знал, конечно, что варяг с правдой дружбы водить не любит, но это уже было чересчур.

— Ну, да. Кому бы еще надо было подсылать к тебе душегуба?

— То есть ты уверен, что этого стрелка подослали по мою душу?

Тверд встал с лавки и подошел к окну. Ставни в их светлице вновь были плотно закрыты, и на сей раз распахивать их желания у него не возникало.

— Как я уже говорил, стрела прилетела, едва только я открыл окно. Сразу же. Понимаешь? Если этот арбалетчик не умеет смотреть сквозь дерево, — для наглядности Тверд бухнул растопыренной пятерней по плотно подогнанным доскам ставней, — то он никак не мог знать, что окно открою именно я.

— Можно предположить, что у него в этой харчевне есть погляд, который дал ему знак.

Если бы это сказал Хват, видит Род, ему бы не поздоровилось. Привычка цепляться за каждую возможность выгородить самого себя время от времени раздражала сверх всякой меры. В последнее время — все чаще. Но голос подал Туман. И готовый уже было взбелениться Тверд попридержал коней. Да, такое и вправду могло статься.

— Во, — с готовностью ткнул узловатым пальцем в ученого соратника Хват. — Иногда даже от слепых кротов прок есть.

— Но ведь точно так же «можно предположить», что сюда за нами дотянулись византийские… руки.

— Да откуда бы им тут взяться?

— А почему бы им тут и не взяться? Туман, может, напомнишь нам, почему это мы, интересно, столь спешно покинули Константинополь?

Книгочей с удивлением взглянул на Тверда, будто тот попросил его объяснить, что это за мокрая штука плещется на дне колодца. Впрочем, удивляться было не в его правилах. Почесал макушку, встопорщив на ней непослушную шевелюру, поправил стягивающий ее тонкий кожаный ремешок, тряхнул гривой русых волос, поскреб коротко обрезанную бороду, потер двумя пальцами тонкую, не изломанную еще ни в одной из битв переносицу.

— Может, крикнуть дворню воды натаскать? — проворчал Хват. Он тоже невольно провел ладонью по своему носу, чуть кривому от доброго удара щитом, тронул располовиненную шрамом верхнюю губу, прикрытую, впрочем, усами. Неудивительно, что целехонькая рожа Тумана его время от времени начинала раздражать. — А то, гляжу, исчесался весь.

— Наш побратим здорово проигрался в кости византийскому ворью, — принялся, как по-писаному, излагать книгочей. — Почему он решил водить дружбу с этими душегубами, а уж тем более, какой половиной задницы додумался играть с ними на деньги, я, к примеру, понять не могу. Потому что дальше все было вполне предсказуемо: когда долг свой отдать оказался не в силах, добрые друзья-тати вдруг превратились в очень кровожадных убийц. И чтобы не оказаться найденным одним прекрасным утром в отхожей яме с перерезанным горлом, доблестный гвардеец базилевса решил рассчитаться с долгом, выкрав казну этерии. То есть жалованье двух с половиной тысяч лучших гвардейцев базилевса, бо́льшая часть из которых — норды. Обокрасть такое число викингов можно было додуматься разве что второй половиной зада. А более безобидного способа поиска денег наш героический стратиг отчего-то не придумал. В результате на хвост ему сели и воры, желающие заполучить причитающуюся им сумму, и легионеры. Всех этих людей сближала одна светлая цель — убить проходимца. Меня, кстати, она посетила тоже. Особенно после того как нас, подозревая в причастности к этой афере, повязали и со всем нордским тщанием принялись выпытывать о деньгах. К которым мы, замечу, не имели ровным счетом никакого отношения.

— Сдается мне, ты добрался как раз до того места, где нужно упомянуть, кто вас из этой передряги вытащил. Рискуя, между прочим, жизнью.

— Да та самая ворюга, которая нас в эту передрягу и втянула. Рискуя, между прочим, нашими жизнями. И если мы хотим сейчас разобраться, кто и за что возжелал нас порешить, мне почему-то тоже в последнюю очередь приходит на ум боярин Полоз, на чью жену еще мальчишкой зарился кентарх, и о чем рекомый княжий ближник, скорее всего, и думать-то давно забыл.

— Я бы не забыл, — уперся Хват.

— Да? А почему же ты тогда забыл деньги вернуть? Хоть кому-нибудь. Или ворам, чтобы оставили в покое, или этериарху, чтобы унял нордов и прекратил носиться за нами. При таком раскладе врагов у нас стало бы ровно в два раза меньше.

— А смысл? — бесшабашно хмыкнул варяг. — Все равно кто-нибудь да остался бы недоволен. И один хрен пришлось бы бежать из Византии и впредь сторониться всякого темного угла. Так если избежать всего этого нельзя, не лучше ли делать все то же самое, но — с деньгами?

— Тебе виднее. Нам-то разницы нет. Мы ведь тех денег так и не увидели.

— Ну так, узнай вы о них раньше времени, наверняка забрали бы их и вернули этериарху. Хотя один леший были бы выгнаны из гвардии, и добро б еще, коль живыми.

— Именно так и было бы.

— Ну, сами ведь видите — резон не посвящать вас у меня все ж таки имелся. Как, кстати, — поднял Хват кверху палец, прерывая готовые сорваться с языка слова Тверда, — как, кстати, и у боярина Полоза — пристрелить кое-кого. Мы же ведь выяснили, что в этот постоялый двор он вполне мог подослать не только арбалетчика, но и человечка, который мог бы ему в нужный момент подать нужный знак.

— Ты не думаешь, что все это — слишком сложно и чересчур притянуто за уши, чтобы быть правдой? — поинтересовался Туман.

— А чё думать? Надо пойти да спросить.

— Ты совсем дурак? — выдохнул Тверд.

— А чё? Дорогу, считай, я знаю…

— Да я ее и без тебя знаю. Я о другом. То есть ты уверяешь, что покушался на меня Полоз, и чтобы выяснить, так это или нет, предлагаешь пойти к нему — и спросить?!

— Ну, — Хват принялся внимательно осматривать свои ломаные да кусаные ногти, — не обязательно прямо у него спрашивать. Можно ж ведь и у кого другого спросить… У женки его, например.

— Слушай, ты, прореха конская!.. — Тверд опасно надвинулся на соратника, дозрев, наконец, до того, чтобы выгнуть один слишком длинный и кривой нос в другую сторону.

— Спокойно, — Хват выставил вперед руки в примирительном вроде бы жесте, но слишком они его хорошо знали, чтобы не понять: все эти мозоли да потертости, оставленные на ладонях сотнями рукоятей клинков и топоров, продемонстрированы им сейчас не случайно. — Давайте смотреть на все трезво.

Туман недвузначно хмыкнул, давая понять, что думает о трезвых взглядах одного проходимца.

— Выяснить, не византийцами ли подослан этот стрелок, мы сейчас все равно не сможем. Ну, вот никак. Остается одно — узнать, не Полоза ли это рук дело.

— Вот и узнай у своей ключницы.

— А я думаю, кому-то одному из нас троих попасть в боярский терем нужно гораздо больше, чем остальным двоим.

— Слушай, если ты еще хоть раз, хотя бы одним словом обмолвишься об этой своей пришибленной идее устроить мне свидание с замужней бабой, я тебе обещаю…

Высказать угрозу до конца Хват не позволил.

— А если это не моя идея?

То, что к вечеру небо затянули угрюмые тучи, им было только на руку. Где-то в глубине лиловых громад недовольно перебирал свои секиры Перун, посылая земле отзвуки их скрежета, когда они соприкасались друг с другом. Вторил ему Сварог, изредка бухая в небесной кузне тяжеленным молотом по исполинской наковальне. Не иначе, перековывал поостывший да пообтершийся о небесную твердь солнечный диск. При этом грохоте уши закладывало по-настоящему, а бестолковые лошади, ничего не смыслящие в устройстве мира, испуганно шарахались, приседали на круп, трясли гривой и недовольно пританцовывали на месте.

Отсюда как на ладони был виден княжеский кремль. Сейчас он угрюмо чернел на фоне остывающего белесого куска неба, прогнувшегося под весом тяжелых туч. Рукой подать было и до хазарского конца. Правда, это соседство радовало не особенно.

— Эта кочерга никогда, что ли, не гаснет?

Хват недовольно смотрел на хазарскую башню, венец которой был объят высоченным столбом пламени. Его отблески плясали на хмурой роже варяга, бросали дикие тени на терема знатных мужей, отодвигали мрак в угрюмые подворотни, становившиеся от этого еще более зловещими.

— Нам вообще-то темнота нужна и сонный покой, а эта лучина половине города спать не дает. Что за обычай — палить столько дров?

— Ромеи говорят, что и славянский Ярило, и Чистый хазар — одно и то же божество, — как по-писаному тут же выдал книгочей. — Непонятно только, мы первыми его почитать стали или переняли обычай у них. Их священное пламя — главный символ веры огнепоклонников.

— Да мне что с того, что они лучине кланяются? Ты мне лучше скажи, раз такой умный, как нам сейчас незаметными туда пробраться?

— Ну, ты же вчера как-то пробрался. Притом ночью. И раз костер этот не заметил, стало быть, не так-то он тебе и мешал.

— Хе! Так не до того было, — осклабился варяг. — Но сегодня не мне ж на бабу лезть.

— Хват, я тебе когда-нибудь усы твои вислые в отхожее место суну, чтобы рот потом открыть боялся, — тут же откликнулся Тверд. — Или, вон, хазарам отдам. Они тебя на маковку своей стрельни привяжут, да чуб подпалят. Ты и так-то на свечку с этим фитилем на башке похож. Вот и будешь у них заместо бога.

— Я вот сейчас коня поворочу, и думайте тогда сами, как туда пробираться, — угрюмо откликнулся Хват. Когда перебранка касалась чуба, рука его непроизвольно, Тверд это не раз замечал, хваталась за рукоять меча. — Вы как раз удачно друг другу подходите — один умный, другой главный. Вот и валяйте.

На миг меж ними повисла тишина, мрачная, как тени, злобно пялящиеся из углов на хазарское пламя. Слышен был лишь затихающий во дворах людской гомон, да торжественный гул костра на высоченной веже, прерываемый громким треском горящих бревен.

— Хват, ты нас сюда притащил, чтобы это сказать? — первым не выдержал Тверд.

Они померялись недовольными взглядами, после чего варяг шумно сморкнулся, харкнул в чей-то палисадник, с деловитой придирчивостью осмотрел свои ногти. И лишь потом, будто случайно вспомнив, зачем, собственно, они сюда пожаловали, с ленцой и явной неохотой слез с коня, зыркнув на соратников. Взор был недовольный до такой степени, будто он их тут ждал уже пару дней под дождем, а они и не думали торопиться.

— Значится, что? Туман, ты оставайся с лошадьми. Сведи их вниз по улице, подальше от этого светильника. А мы вдвоем пойдем.

Они выбрали тень погуще, у забора, под раскидистыми ветвями яблони, обождали, покуда мерный перестук копыт и бряцанье подпруг утихнет в вечерней тиши.

— На нарядном подворье делать нечего. Там боярин Полоз изволит собак держать. Хороших, здоровых. Ночью их спускают. Поэтому пойдем через челядные пристройки, они тыном от барской усадьбы отгорожены — холопам тоже без надобности быть загрызенными.

— Челядные постройки случайно не с казармами ль для гридней соседствуют?

— А то! Там еще две стрельни стоят.

— И с чего бы нам в таком случае туда соваться?

Хват насмешливо фыркнул.

— Это ж не Царьград, где всяк вельможа может утром не проснуться. В Киеве боярам от кого хорониться? Ну да, стрельни есть. Высокие, красивые. Сторожа даже имеются. Да только гридням какая разница, где спать — на посту аль на полатях? Добро еще, коль баб с собой туда не притащат.

— Баб? В сторожевую башню?

— Я так и делал, — пожал плечами Хват, но осекся, покосился на каменное лицо Тверда, глухо прочистил горло и пожал плечами. — В том смысле, что когда ты еще кентархом не стал. А после того, конечно, никогда.

Высокий тын нарядной стороны усадьбы они миновали, не стараясь особо хорониться. Но как только нырнули в узкий проулок, двигаться стали быстрее. Внимание к себе привлекли лишь раз — когда из-за тына раздалось низкое горловое рычание. Впрочем, прущий первым проводник внимания на пса не обратил. Тем более что недовольное ворчание волкодава осталось за спиной. Видимо, за той самой оградой, что внутри усадьбы отделяла хозяйское подворье от челядного. Порычав еще немного, псина напоследок бухнула низким гавком и удалилась, посчитав, видать, тревогу ложной.

Хват молча пялился на верхний венец вежи, где не угадывалось никакого движения. Чему могло быть два объяснения: либо ночная сторо́жа слишком хороша и наблюдает за улицей по-тихому, либо она — хреновей не придумаешь. Дрыхнет, например. Или вовсе отсутствует.

Подождав еще немного, Хват, пригнувшись, осторожно тронулся с места.

Тихо.

— По ту сторону к тыну примыкает дровяник, — шепотом сообщил варяг, едва Тверд осторожно приблизился к нему. — Крыша — плоская.

Тверд молча кивнул. Это значило, что перемахивать через тын нужно аккуратнее, дабы не загрохотать сдуру сапогами о крышу постройки, что обязательно случилось бы, не знай он о ее существовании. Ну? А раз кровля плоская, то на ней и нужно обождать да оглядеться.

Еще раз бросив настороженный взгляд в темный провал верхнего прясла стрельни, Тверд оттолкнулся ногой от сцепленных замком рук Хвата и одним привычным махом перевалился на другую сторону. Как ни старался сделать это бесшумно, сапоги все равно глухо бухнули по доскам. Тверд мигом опустился на живот, стараясь всем телом вжаться в кровлю. Стрельня сейчас высилась как раз над ним, и плюющийся на слабом поветрии факел пляшущим без особой охоты светом шарил как раз в том месте, где сейчас разлегся невольный лазутчик.

Будь сейчас кто на страже, самое бы время бить тревогу.

Но слабо томно шелестящая листва да проснувшийся где-то сверчок были единственными, кто издал хоть какой-то звук.

Спустя мгновение к ним присоединилось недовольное сопение и вошканье еще одного ночного татя.

— Мог бы и руку подать, — ворчливо шепнул Хват. Катнувшись в сторону, он тут же исчез внизу. Обождав еще пару ударов сердца, Тверд нырнул за ним. Варяг уже деловито шарил по дровнику, пытаясь что-то найти в темноте.

— Тут где-то лестница должна быть. И ежели ты случайно не умеешь, как нетопырь, с крыши на крышу свой зад бесшумно перетаскивать, без нее дальше ходу нет.

— А лестница что, летать поможет?

— Ага. Поможет. Если, конечно, с нее свалишься. Внизу-то собаки. Я бы, например, чем к ним на ужин шмякнуться, ей-богу, лучше б полетел.

Лестница оказалась длинной и тяжелой. Стараясь двигаться вдоль тына, они добрались до задней стены гридницы. Меж ней и внутренним тыном чернел узкий просвет, и если и можно было где забраться на крышу незаметно, то разве что там.

— Времени у нас сейчас немного, — зашипел в ухо Хват. — Как вверх попрешь, наш блохастый знакомец со своими соратниками наверняка тебя учует. А уж шум-то они поднять, сдается мне, умеют. Поэтому все делаем быстро.

Тверд промолчал. Все это он знал и сам. Вдохнул, выдохнул — и бросился наверх. Взлетев на крышу одним махом, перегнулся через край и помог взобраться Хвату. Еле поборов при этом соблазн схватить и затащить его за чуб. Сдержался. Соратник искренне полагал, что этот клок волос имеет право трогать только он сам, да еще Род, когда наступит время вытаскивать своих воев из вод Всемирного Потопа.

Господская баня примыкала к гриднице, и перейти на нее большого труда не стоило. Если, конечно, не брать в расчет необходимость идти по узкому коньку с длиннющей лестницей на руках. Стиснув зубы от натуги, они аккуратно наклонили ее параллельно земле и, едва сдерживаясь, чтобы не закряхтеть, тихонечко опустили на кровлю ближайшей к ним пристройки боярского терема.

Внизу послышалось знакомое ворчание.

Хват навалился на перекладины, придавил их своей немалой тушей к коньку крыши. Впрочем, Тверду все равно показалось, что его веса может и не хватить. Не придавали уверенности ни шаткая поверхность под ногами, ни усиливающееся рычание внизу, ни уж тем более то, что увидеть его сейчас мог кто угодно. Хоть стражник на веже, хоть бегущая по нужде сенная девка, хоть сам Полоз, возжелай он подышать перед сном предгрозовым воздухом и вынь рожу из окна.

Снизу на него смотрели уже три огромных пса. Судя по прижатым ушам и оскаленным пастям, в этот вечер они не особенно рады были встрече с гостями, какие бы мудреные пути в терем те ни выбирали.

Быстро перебирая ногами, споро перескакивая с перекладины на перекладину, Тверд несся к господскому терему, слыша по первости лишь стук деревянных крестовин под сапогами, да шум крови в ушах. Впрочем, очень скоро к ним присоединился и громкий рык, переросший в хрипящий от ярости лай. Не обратить на него внимания было уже совсем невозможно. Если даже не всем обитателям терема да челядной, то уж по крайней мере — псарю. Ну, и просравшей двух татей стороже.

Понял это и Хват.

Как только взгляды их встретились, он бесшабашно оскалился, залихватски подмигнул и беспечным жестом махнул в сторону одного из окон терема.

Тверд кивнул в ответ. Ему — туда.

Прохладу ночного воздуха пропорол свист летящей стрелы. Выпущена она была бестолково и лишь деревянно брякнула о настил крыши у ног варяга. Тот, ясное дело, не придумал ничего лучше и умнее, как заржать и ткнуть при этом пальцем в сторону стрельни.

— Хороша охорона! Добро еще, я сюда за бабой пришел, а не за вашей худой кровью. А ну, фу!

По-бычьи взревев, он поддел тяжеленную лестницу ногой да и обрушил ее вниз, прямо на бьющихся в истеричной брехне псов. Снизу раздался короткий визг, после чего волкодавы принялись драть свои глотки с утроенным тщанием.

Уклонившись от еще одной стрелы и тут же отбив другую мгновенно выхваченным из-за голенища коротким мечом, Хват развернулся в ту сторону, откуда они сюда прокрались, пробухал по крыше бани тяжеленными своими сапогами — и спрыгнул в челядное подворье.

Поняв, что хотя на боярском подворье на него внимания сейчас никто не обращает, Тверд принялся осторожно подбираться к тому окну, на которое ему указал варяг. А находилось оно аж на третьем поверхе. Невольный лазутчик хотел только одного — чтобы соседям его светлости не засвербило узнать, что там такого стряслось у Полоза. Потому что если со двора его было не видать, то с улицы подозрительно таящуюся на двускатной крыше фигуру не разглядел бы разве что слепой.

Он подтянулся на руках и осторожно выглянул из своего укрытия. Во дворе метались фигуры людей, тени собак, изредка в сполохах пламени факелов высверкивало оружие. Но вся эта погоня была снаряжена в противоположную сторону. Пожелав Хвату удачи, Тверд бросил тело через небольшой проем меж строениями терема. Руки, лихорадочно ища опору, цапнули наличник. Плотник, смастеривший резное чудо со всем тщанием и знанием дела, никак не мог предположить, что его тонкую работу когда-нибудь будут использовать таким вот образом. И не рассчитал, чтобы любовно вырезанные узоры вдруг приняли бы на себя вес в несколько пудов. Наличник с подлой готовностью затрещал и принялся с натужным хрустом вырываться из рамы. Чтобы не оказаться на земле вместе с ним, Тверду пришлось перенести часть веса на ставень, который не преминул повести себя точно так же.

Судорожно вдохнув и выдохнув, он подтянулся на руках, чувствуя, что еще немного, и его опора вот-вот таковою быть перестанет. И очень сильно надеясь, что в светлице, под которой он сейчас болтается, никого нет. В противном случае любая баба могла безбоязненно сковырнуть его ухватом или даже веником.

Нужное окно было поверхом выше. Усевшись на край подоконника и изо всех сил стараясь не глядеть при этом вниз, Тверд напоследок бросил настороженный взор на подворье. Там по-прежнему царили суматоха, паника и неразбериха. Убедившись, что и сейчас его вряд ли кто видит, он бросил тело вверх.

Пальцы, будь они неладны, снова зацепились за резную и совершенно ненадежную красоту наличника. Впрочем, было бы хуже, цапни они вместо того пустоту…

Привычными уже движениями вытянув тело на подоконник, он осторожно заглянул внутрь.

На столе чадит лучина, у двери, подвешенная к крюку на потолке, горит масляная лампа. И вроде бы никого.

Поднатужившись в последний раз, он забрался в окно, затравленно огляделся и спрыгнул на пол. Стук сапог заглушил вдаривший снаружи раскатистый грохот грома. Словно от испуга колыхнулись спадавшие с самого потолка и, должно быть, прикрывавшие чье-то ложе нарядные ткани балдахина. Огонь лучины боязливо затрепетал.

И все.

Странно. Хват-то говорил, что ключница будет ждать его здесь. А когда все утихомирится, отведет его к…

— Добрыня?

Звук знакомого голоса едва не опрокинул его, отправив обратно в распахнутое окно.

Она стояла всего в паре саженей от него, прикрываясь этим самым балдахином. В зеленых глазах плескался не то испуг, не то удивление. Но уж точно не радость от встречи с желанным сердцу героем.

— Ждана? — наконец-то совладав с голосом, просипел он.

Тверд достаточно пожил на свете, а повидал так даже сверх того, что называется достаточно, чтобы уяснить для себя одну простую истину — судьба любит время от времени подкинуть в щи навозу. И если где-то глубоко внутри он, вернувшись на родную сторону, желал этой встречи, то уж, конечно, совсем не так ее представлял. Причем и встречу, и саму Ждану.

Она изменилась. В первую очередь глаза. Теперь в них не кружила легким пухом лебединая нежность. А читался вопрос, причем не из самых добрых.

— Что ты тут делаешь? — лишь этот дурацкий вопрос и пришел ему на ум.

— Что я тут делаю? — от удивления она едва не всплеснула руками, отчего занавесь балдахина наверняка скользнула бы в сторону. Хотя и без того он успел отметить, что тонкий девичий стан за эти годы по-бабьи отяжелел. — Что я тут делаю? Это вообще-то моя почивальня! Какого лешего ты сюда залез?!

Ему сразу вспомнилось восстание константинопольского плебса, едва не перехлестнувшее через могучие стены дворца базилевса. Усмирить его удалось только этерии, которая вышла навстречу морю восставших плебеев и рабов. Они подозревали, конечно, что смута эта полыхнула не просто так, но когда в тыл выстроившейся в боевой порядок гвардейской фаланге вдруг выскочил большой кавалерийский отряд, в том пропали последние сомнения. Так вот. Тогда, оказавшись в окружении многократно превосходящих сил противника, он остался далек от того, чтобы запаниковать.

А сейчас — запаниковал.

— Но… — в горле застрял комок, ладони мгновенно взмокли. — Я думал… Мой человек… В общем, он сказал, что ты меня вызвала к себе. Через ключницу. — Тверд поймал себя на мысли, что лепечет он, будто несмышленыш, оправдывающийся перед строгой мамкой. — Я вообще-то думал, что лезу в ее окно.

За этим самым окном снова громыхнуло. И тут же в спину ударила волна прохлады: черные громады туч разродились-таки ливнем. Крупные капли задорно забарабанили по подоконнику, с которого он только что спрыгнул в боярскую, выходит, опочивальню. И все равно звуки Перунова веселья не заглушили возню и толкотню, не прекращающуюся во дворе.

— Маланья! — вдруг властно крикнула боярыня.

Тверд похолодел. Но, с другой стороны, не нападать же на баб! Он метнулся в темный угол, который не просматривался бы человеком, вошедшим в двери. Боги ведают, за каким лешим он это вычудил. Наверное, боевые привычки взяли свое.

В светелку тут же впорхнула молодая девчушка. К нему она стояла спиной, потому видел он только голубой сарафан, да длинную темную косу ниже пояса.

— Поди узнай, что там внизу творится, — не терпящим возражений жестом царственно взмахнула рукой боярыня. Девка тут же упорхнула восвояси.

Только после этого Ждана вновь перевела колючий свой взгляд на ночного пришельца.

— Не позабыл, значит, — в легкой улыбке боярыни теперь была светлая грусть. — Отвернись, охайник. Неча на замужнюю бабу зенки таращить.

Тверд повиновался с расторопностью, которой в первые годы службы от него долго не мог добиться его кентарх. Светлый путь старику за Камень. Легкий шелест за спиной сменился шорохом шагов.

— Ну что ж, садись, коль пришел. Теперь нас никто не подслушает. Рассказывай.

Она сидела за тем самым столом, на котором под напором бьющего из окна свежего дождевого духа жалко трепыхался огонек лучины. Накинутая поверх рубахи шитая дорогой нитью понева, поверх нее — передник. Волосы наскоро прибраны под плат.

Да, перед ним сейчас сидела боярыня. И это уже была вовсе не его Жданушка. Тут же родилась мысль с привкусом горечи, что отныне образ его лады навсегда сотрется из памяти, замененный воспоминанием о сегодняшней их встрече.

— Молчать-то долго будешь, воин заморский? Они ведь сейчас поймут, что за тенью в подворье гоняются, примутся терем обыскивать. Да и девка моя сенная скоро вернется. На погляделки времени у нас нет.

Будь здесь вместо него Хват, он бы уж, конечно, эти слова воспринял как недвусмысленный призыв к действию. Но… Тверд боярыню не хотел. Ему нужна была его Ждана, а ее, судя по всему, больше не было.

Он сложил перед собой руки, потому как решительно не знал, куда их девать. Прочистил горло.

— Я не один в Киев вернулся, — не зная, с чего начать, сказал он.

— Ого, — всплеснула руками боярыня. — Так это твои там люди, что ли, внизу шум подняли? А меня ты, случаем, не выкрасть ли удумал?

Отвечать Тверд не стал. Шалила у него в голове такая мыслишка, когда они вернулись в Киев. Да и покуда в Царьграде служил, ни на день его, если честно сказать, не покидала.

Он вздохнул и еще раз повторил, что его Жданы больше нет.

— Мы приехали в стольный град недавно, — ровным и как можно более холодным тоном начал он. — И задерживаться тут не собирались. Да и сюда забираться — тоже.

Он ненадолго умолк, заметив мимоходом, как вновь заволакивается льдом зелень ее глаз.

— Но на нас кто-то устроил покушение. На меня, если быть точнее, — непонятно зачем добавил он.

— И ты, конечно, решил, что это мой муж.

— По правде говоря, и без него желающих всадить любому из нас нож меж лопаток хватает, — не стал лукавить Тверд. — Но мы рассудили так, что боярин Полоз не хуже прочих может быть одним из охотников до моей головы.

Боярыня фыркнула.

— С чего бы ему интересоваться жизнью всяких проезжих гридней?

Нельзя сказать, что его эти слова совсем уж не задели.

— Мы оба знаем, с чего, — хмуро заметил он.

— Из-за меня?

Вместо ответа он вновь посмотрел ей прямо в глаза.

— Если мои слова для тебя еще что-то значат, поверь мне — он бы не стал этого делать. Видят боги, забот у него сейчас хватает и без бородатых, давно заброшенных в старый колодец обид.

— Знаешь, а ты изменилась, — честно говоря, он еле удержался, чтобы не взять ее руку в свою. По привычке, о которой, как он думал, давно уже позыбыл. Она этого, впрочем, не заметила.

— А ты, никак, ожидал, что как только вернешься в Киев, на шею тебе тут же кинется та молоденькая девчонка?

Ждана хотела сказать еще что-то резкое и наверняка донельзя обидное. Это было видно по ее лицу. Но вместо того лишь глубоко вздохнула.

— Не знаю, как долго твои люди смогут водить за нос моих гридней, — Тверд отметил про себя это «моих». Не — «его», — но рано или поздно кто-то захочет проведать мои покои. Так что давай разберемся с этим быстрее. Что там было?

Тверд рассказал о покушении быстро и кратко. Как перед сражением.

— Никто не собирается обвинять боярина Полоза на судилище. Мы просто удумали проверить всех, кто мог бы пойти на такое. Один из тех, у кого хоть какой-то повод, но был — твой муж. Нам, кстати, забыл сказать, с утра купец один дал от ворот поворот. Нанялись к нему, ударили по рукам, а на пристани наши руки ему вдруг стали не очень любы. И как только мы вернулись на постоялый двор — стрелок нас там уже поджидал. Может, это совпадение, а быть может, боярин какой припугнул, чтобы ничего не сорвалось, торгового человека.

— Вы уезжали из города, — как слабоумному ребенку принялась втолковывать хозяйка терема. — За какой надобностью ему тебя в таком случае останавливать?

— Уезжая, могу и вернуться. А со стрелой меж глаз — вряд ли.

— Хорошо, — она махнула рукой так, словно отпускала от себя нерадивого челядина. — Ежели тебе от того станет легче и ты больше не станешь из-за этого лазить в мои окна, я все узнаю. Как ты там говоришь? Самострел? Степная шапка по самые глаза? Хорошо. А теперь — иди. И надеюсь, ты уйдешь так, что потом по Киеву не пойдут разговоры, будто к женке княжьего ближника кто-то по ночам в окна лазит.

Тверд не стал упоминать о Хвате и его не всегда надежном языке.

Ливень уже выплеснул на землю всю свою первоначальную ярь, и теперь по крышам притулившихся в округе построек мирно, лениво барабанил мелкий дождик.

— Добрыня?

Он повернул к ней голову. Что ни говори, а это было приятно. Кроме нее его уже много-много лет никто так не называл.

— Как тебя теперь кличут?

— Тверд.

Он мог бы поклясться, что зеленый лед ее глаз на миг подтопил огонек живого интереса.

— Выходит, — помолчав немного, промолвила она, — что не я одна за эти годы изменилась.

Он неопределенно пожал плечами.

— Выходит, так.

А когда он уже подошел к окну, прикидывая, как же ему теперь нужно исхитриться, чтобы слезть отсюда по отсыревшим и наверняка сделавшимися скользкими бревнам сруба, она окликнула его снова.

— А ты точно только из-за этого татя ко мне пришел?

Врать Тверд не стал.

— Нет.

Вниз лезть не стал. Шансов сверзиться с такой высоты и на радость местным собакам рассыпать по двору свои кости так было гораздо больше. Поэтому он продолжил карабкаться ввысь. Одолев еще один поверх и изрядно расшатав нарядный конек на сгибе водостока, забрался на самую крышу.

С такой высоты пути отступления просматривались очень здорово. Возвращаться на боярское подворье смысла не имело никакого. Нужно было искать другую дорогу от вражьего порога. И пока наиболее безопасной и верной виделась одна — спуск с противоположной стороны хором Полоза. Правда, сматывание удочек в этом направлении было бы очень хорошо видно с третьей стрельни, воткнутой как раз на самом конце предполагаемого пути к спасению.

Но выхода особого все равно не было, так что хочешь не хочешь, а лезть вниз все ж таки придется.

В хмурое небо по-прежнему бил не сгибаемый никакой непогодой клинок хазарского огня.

Какого только неба Тверд ни повидал. И славянского, и хазарского, и ромейского, и даже булгарского. Сказать о высокой лазурной громаде над головой мог лишь одно — везде оно одинаково. Так какого ж лешего во всех странах разные народы населяют его исключительно своими высшими вершителями судеб? Византийцы покланяются Казненному, норды — Одноглазому, хазары — Чистому, а у русов заоблачные выси населяют свои боги. Как будто кто-то нарочно выдумал мир, в котором каждый из народов считал соседнее племя чужим и ни в коем случае из-за всех этих божественных разногласий не захотел бы сблизиться с ним. Или хотя бы принять равным себе.

Он уже собирался перемахивать через последнюю препону, как сбоку, со стороны стрельни, мелькнул трепещущий сполох света.

— Ты кто?

Их было двое. Один держал перед собой факел, а второй за его спиной спешно накладывал стрелу на выхваченный из тулы лук. Оба в кожаном доспехе с нашитыми железными бляхами и кожаных же шлемах с коваными, закрывающими нос стрелками.

— Ты кто таков, я спрашиваю?

Стрелка шлема здорово спасла нос воя, а плотно нашитые на доспехе бляхи — живот, когда Тверд наддал по нему ногой, опрокидывая обоих обратно в дверь стрельни. С грохотом, криком и треском они ввалились внутрь и, судя по звуку, покатились вниз по находящейся внутри лестнице.

Ждать, покуда они снова захотят спросить его имя, Тверд не стал. Подобрав шлепнувшийся под ноги факел, он перебросил его через частокол на улицу, сиганув за ним следом.

Задумка с факелом оказалась не лишней. Бегущие от погони тати, как правило, не любят привлекать к себе лишнее внимание и освещать себя для пущей наглядности. И поэтому, когда он выскочил с лучиной в руке из-за угла тына и почти нос к носу столкнулся с четверкой добро осброенных дружинников, его не уложили носом в землю.

— Что, паря, все еще не поймали? — хохотнул по виду самый старший из воинов. Судя по всему, переполох с погоней за татями их уже волновал не особо. Да и его, благодаря факелу, они, видать, приняли за одного из увальней Полоза. Таковых тут в последнее время пробежало, должно быть, преизрядно.

— Что толку его ловить? — хмыкнул другой дружинник. — Боярыня, поди, подыскивает уже мужичонку, который станет отцом наследнику Полоза.

Судя по всему, о беде боярина знал далеко не один Хват.

— А ты что это один бегаешь? — не к месту решил проявить бдительность третий гридень.

— Да пока факел мастерил, все куда-то убёгли, — постарался скорчить не то виноватую, не то недовольную рожу Тверд. — Теперь вот и не знаю, куда идтить.

— Ну, так из ваших, похоже, никто этого не знает, — снова заржал старшой. С такой бесшабашностью вообще трудно было понять, как он умудрился стать десятником. — Может, тебе еще один факел дать? Ну, чтобы лучше понимать, куда нестись. А то под хазарским-то фитильком вообще ничего ж не видать.

Насмешки насмешками, но только сейчас Тверд сообразил, что не случайно так хорошо видит всех четырех дружинников. Хотя лучина в руке была только у него. Хазарская башня. Он выскочил аккурат к посольству, вкруг которого несли стражу княжьи гридни. И если он успел отлично всех их рассмотреть, то и они его наверняка тоже.

— Ладно, пойду я, — запоздало заторопившись, подался он мимо воинов. В первый миг ждал, что его окрикнут, зададут еще пару-тройку вопросов. Для очистки совести хотя бы. Но гридням, похоже, до забот Полоза и ночной беготни его дворни не было никакого дела. Оно и к лучшему. Так, может, они его и не запомнят. Подумаешь, один из боярских сторожей пробежал. Мало их тут носилось, что ли?

— Слышь, Репа, а и правда, — услышал он за спиной голос одного из княжьих людей, — почему этот хазарский фитиль не тухнет никогда? Ни мороз ему, ни дождь…

— Ну, так божье пламя все ж таки, — деловито заметил другой.

— Я те сейчас хлыстом поперек рожи ожгу, будет тебе божье пламя, — судя по очень недовольному тону, десятник умел, оказывается, впадать в настроение, далекое от легкомысленного. — Обычный огонь. Просто они его подпитывают все время чем-то. Этот вон возит постоянно, советник их главный. Как там, пес, его имя-то… Илдуган! Намедни опять уехал. Подвод с собой попер — пропасть. С бочками. Хрен его знает, где он их наполняет.

— А может, он с полными куда подался, — уже почти добравшись до спасительной тени, вновь услышал Тверд голос того дружинника, который едва не признал в нем искомого татя.

— Да уж, конечно, — недовольно огрызнулся десятник. — Вот все тут в стольном граде дураки, один ты, Сова, умный. Пустые они были, бочки-то. Я тоже по первости постоянно в каждую заглядывал, когда они их вывозили, а потом рукой махнул. За годы ничего интересного в них так и не появилось.

— А ежели в этот раз — было?

— Ну так, конешное дело, я проверил некоторые.

— С краю? — не унимался Сова. — А ежели в середке были те…

— Пробегись-ка, Сова, вокруг посольства, — тоном, не менее хмурым, чем нависшее над ними небо, процедил старший дружинник. — Коль тебе татьба кругом мерещится, так вот иди — и проверь.

Испугавшись, что дотошный Сова захочет податься в ту же сторону, куда пошел он сам, Тверд припустил быстрее.

В оговоренном месте не нашел ни Тумана, ни лошадей. Хвата, понятное дело, видно тоже не было.

Не нашлись соратники и на постоялом дворе. Когда не явились до рассвета, в душе Тверда заворочались нехорошие предчувствия.

Окрепли они тогда, когда утром по его душу прибыл десяток оружных латников. Из личной сторожи князя.

То, что казнить его — пока — не будут, он понял, как только их процессия поднялась через широкий бревенчатый мост на княжий бугор. От города его отделял ров, который питали воды Днепра. Самая широкая стрельня нависала над солидного размаха воротами. Тяжеленные створки стояли распахнутыми, а перед въездом в детинец бдил десяток дружинников. После ночного ливня воздух сочился влажной жарой, но никто из воинов и не подумал приослабить ремешки и застежки на латах.

Широкий, мощенный камнем передний двор, если не считать обычной для этого места суетливой беготни челяди, был пуст.

Суда то есть никакого не состоится.

Что тоже имело две причины: либо бросят в поруб до объявления оного суда, либо кто-то из очень высоких людей возжелал увидеть скромную персону вернувшегося из Царьграда опального десятника. О душегубстве речь могла идти вряд ли — стоило ли тогда его тащить аж в княжий терем через весь город, вместо того чтобы потихоньку закопать в какой-нибудь придорожной канаве?

Поехали в воинский конец детинца. Там, где тянулись кузни, арсеналы, казармы да клети, в которых никто не жил и попасть в которые никто бы, собственно, по своей воле и не захотел. Именно перед одной такой приземистой постройкой его караульные и спешились.

Дверь не скрипнула. Но, похоже, она была единственным предметом под этой крышей, за которым хоть как-то следили. Бычий пузырь на узенькой бойнице окошка, грязный пол да раскиданные по нему охапки соломы — все убранство напоминало скорее поруб, чем горницу. Впрочем, поруб, судя по торчащему из пола в дальнем углу кольцу, тут тоже имелся.

Он сразу отметил про себя, что никто его бить и вязать, несмотря на угрюмость всех лиц, втиснутых в не менее угрюмые покои, не стал.

Может, не только суда не будет, а вообще все обойдется?..

Хотя, насколько ему подсказывала память, не бывало еще такого случая, чтобы человека схватили и притащили в такое вот место для того, чтобы после с почестями и здравницами унести на паланкине обратно.

Все его вопросы мигом отпали, как только за спиной грянула о стену настежь распахнутая дверь:

— Ну что, тать, попался, стало быть?

Дружинники, ставшие по периметру стен, склонили головы. Но такое позволялось только им, дабы чрезмерное проявление почтения не помешало несению службы. Вои попроще да поплоше свое подобострастие перед человеком с этим голосом должны были проявлять в куда более коленопреклоненной форме. В прямом смысле.

Осторожно, чтобы чересчур усердное рвение не стало выглядеть в глазах дружинников попыткой к чему бы то ни было нежелательному, Тверд опустился на одно колено. Голову склонить тоже не поленился.

— Вы посмотрите, какой смиренный отрок предстал пред нами в это доброе утро.

Князь Великий киевский князь собственной персоной.

У него вообще-то хватало бояр, ближников, тысяцких и прочих приказчиков, чтобы разбираться с такими мелкими делами и несущественными людишками, к каковым вполне справедливо приписывал себя и Тверд.

Стало быть, долга память самодержца.

— Встань. Люблю, когда в глаза смотрят.

Тверд молча повиновался.

С тех пор как он видел его в последний раз, князь изменился. Задорный молодецкий блеск в глазах без следа растворился в серой стали. Лоб меж насупленными бровями пересекла морщина. В плечах государь заметно раздался, а длинные волосы с редкими проблесками слишком уж ранней седины без особого успеха прикрывали глубокий шрам с левой стороны шеи. Припорошило и бороду вокруг упрямо стиснутой полоски рта. Одет князь был в простую белую рубаху да грубые нордские полосатые штаны.

— Изменился, — словно читая его мысли, проронил князь.

И хотя Тверд готов был сказать то же самое, он промолчал. Хотя бы потому, что заговаривать со Светлым можно тогда лишь, когда он сам тебе это позволит.

— И вызов экий волчий, поди ж ты, в глазах появился. Я слыхал, первых ромеев волчица вскормила. Теперь, видать, всякий, кто с ними поживет, по-ихнему выть начинает?

Князь оценивающе оглядел фигуру Тверда. Словно коня на торгу осматривал, да тот ему не особо нравился.

— Вот скажи мне, десятник, что мне обо всем этом думать?

Раз уж повеление разомкнуть уста дано, стало быть, можно и начать говорить.

— Не могу знать, о чем именно, княже.

Князь поощрил его волчьей улыбкой.

— Ну, так уж и не знаешь. Добро же, я тебе скажу, коль ты чего запамятовал. После семи лет в стольный град возвращается из Царьграда некий бывший десятник княжей дружины. Ну, потянуло его в родные места. С кем не бывает? Не обязательно же считать его при этом ромейским поглядом? Пусть даже и имеет он зуб на князя. Между нами-то говоря, кто ж не имеет?

Тверд искоса взглянул на недвижимые статуи дружинников. По этим изваяниям никак нельзя было сказать, что они к самодержцу имеют хоть половину претензии.

— Но почти сразу после того, как этот десятник явился, он вдруг решил посверкать голым задом на крыше одного купеческого терема. Предположим, что это дом некоего купчины, взявшегося поставлять нам некие сплавы для оружия из каганата заместо той ромейской дряни, от которой мы решили отказаться. Будь он и взаправду лазутчиком, наверное, действовал бы поумнее, поосторожнее и понезаметнее. Но если не лазутчик, хрена тогда вообще туда поперся? Не успел я как следует обдумать эту мысль — уж извини, и других дел у меня хватает — как с утра новая весть: наш неспокойный ромейский гость вдруг решил навестить моего ближника и своего старого знакомца.

Тверд, конечно, оценил «ромейского гостя». То, что своим его здесь давненько не считали, откровением, конечно, не стало, но чтобы до такой степени…

— Молчишь? А я тебе объясню, — Светлый вплотную подошел к Тверду, и тот мигом ощутил, как подались вперед стоявшие за его спиной дружинники и как невольно напряглись те, кто стоял у стен. — Из тебя такой же лазутчик, как из собачьего хвоста труба. Может, ромеи и проклятое семя, но уж точно не настолько дурное, чтобы засылать к нам таких позорных кур. Что, десятник, мести захотелось? Обида детская до сих пор свербит? Волчьих нравов за морем набрался, а умишком так и не разжился? Уплыл твой струг. Нет его больше. И бабы твоей нет. Зато есть мужняя жена киевского боярина, и позорить его честь я, рви тебя надвое, не позволю!

— Чай, ближник — не ребенок малый, — едва буря княжьего гнева слегка улеглась, не преминул вставить Тверд. Хотя в его случае разрывание надвое вполне могло оказаться реальной перспективой, а вовсе не крепким княжеским словцом. — Если боярин Полоз слово ко мне имеет, так пусть он и говорит. Неча хорониться за княжьим корзном. Или, может, божьего суда за поклеп он опасается, ближник-то?

Первый удар тараном пробил его живот. В глазах на миг потемнело, дыхание перехватило, а резко скрутившая кишки боль едва не заставила желудок вывернуться наизнанку. Второй, прилетевший также сзади, но только с другой стороны, пришелся ниже бедер и заставил грузно бухнуться на колени.

— Не забывай, с кем говоришь, — прошипел недовольный голос дружинника прямо в ухо.

Тверд молча кивнул. Пожалуй, он и правду забылся.

— Какой, к псу, божий суд? — князь продолжил говорить так, будто ничего не произошло. — Меж кем? Между киевским боярином и безродным бродягой? Да если он прикажет по-тихому ткнуть тебе нож меж ребер, я сделаю вид, будто ничего не случилось. Знаешь, почему ты до сих пор еще жив? Потому что я так захотел! Ты однажды спас мою жизнь, я сего не забыл, и только благодаря этому ты еще топчешь землю, а не отправился за Большой Камень, в Ирий. Больше тащить тебя с плахи не стану, больно много чести. Ступай, и больше никогда сюда не возвращайся. Сюда — это я имею в виду в Киев. Сроку тебе — до вечера. Не уберешься, выдам тебя Полозу. И этих твоих витязей — тоже, — князь обернулся и кивнул одному из дружинников. Тот мигом подорвался с места, дернул кольцо, открывающее темный зев поруба и нырнул во влажный смрад узилища. После короткой возни еще один княжий гридень помог выудить оттуда по очереди два изрядно помятых тела. В крови, ссадинах, синяках, разорванных рубахах, но — живых.

Тумана и Хвата.

— И если бы взяли этих двух упырей не мои люди, случившиеся поблизости у хазарского посольства, а гридни Полоза, к утру их на лоскуты бы уже порезали. А потом — и тебя.

Еще раз глянув на жалкое свое воинство, Тверд смог хрипло выдавить из себя:

— Спасибо, Великий князь.

— Много для тебя чести — быть мне благодарным.

— Это хорошо еще, что не в полном доспехе подались на дело, — хорошенько отфыркавшись, бодро заметил Хват. Мокрый его чуб выглядел присосавшейся к макушке пиявкой, с усов струйками стекала вода на голую, в рытвинах заросших шрамов грудь. — А то забрали бы все, к такой-то бабушке, и слоняйся тогда с голым задом.

— А без лошадей, по-твоему, приятнее двигаться, чем с голым задом? — тут же огрызнулся Туман.

— Ну, знаешь, это не ко мне вопрос. Кто из нас с лошадьми был оставлен, того и надо спрашивать.

Книгочей недобро прищурился, но все-таки промолчал. Высоко закатав штаны, он стоял по колено в воде и соскребал с себя засохшую кровь и грязь. Хват пошел дальше. В прямом смысле. В чем мать родила он плескался в Днепре, то ныряя с головой, то со всем возможным тщанием принимаясь шоркаться да намываться. Ему, как вскользь отметил про себя Тверд, досталось поболе. Хотя удивляться особо нечему — дать себя скрутить по доброй воле не позволит ни один варяг. Потому объяснить появление на хватовом теле всего этого буйства кровоподтеков, ссадин, порезов и прочих неприятностей можно было не задумываясь. Оставалось лишь удивляться, насколько терпеливыми оказались дружинники. На их месте Тверд бешеную собаку, в которую умел превращаться в гуще сечи Хват, лучше бы прирезал.

В слободу они подались сразу, как только вышли из кремля. Утро выдалось светлое, да еще и после ночного дождя духняное. Но за прозрачной чистотой воздуха неудачу не спрячешь. Поэтому брели понурые, не особо друг на друга глядя и даже не думая ни о чем заводить разговоры. Поначалу угрюмую троицу обходили стороной, чураясь разбойничьего вида оборвышей, невесть как забредших в боярский конец, но по мере того, как терема богатеев оставались все дальше за спиной, внимания на них обращали все меньше и меньше. А в слободе они уже и вовсе смешались с суетливо копошащейся массой простого люда. Ну, засиделись мужички в кабаке до петухов, с кем не бывает? Подрались, конешное дело, какая ж пьянка без этого? Сколько таких рож вокруг каждый день бродит, с утра мается?

Хват, в очередной раз мелькнув пятками, с шумом и веером брызг, нырнул. Ленивым взглядом проводив чубатого водяного под воду и не рассчитывая в скором времени снова увидеть его башку над мерно бредущими вдаль волнами, Тверд перевел взор на Тумана.

— Оно хоть того стоило? — грамотей, будто и не ожидая услышать ответа на этот вопрос, развернулся и побрел к берегу. Сняв с дерева свою рубаху, придирчиво ее осмотрел, нашел более-менее чистый островок ткани и принялся тереть им лицо.

— Стоило, — проронил Тверд. И переведя взгляд на уставившегося на него не без потаенного интереса парня, грустно улыбнулся. — Хотя бы для того, чтобы понять — в Киеве нам и впрямь делать нечего. А лошади, хрен с ними. Может, веслами пойдем, вверх по реке. Так что прав проныра — при броне остались, и то добре.

С фырканьем и шумом перевернувшегося кнорра из воды в трех-четырех саженях перед ними вынырнул Хват.

— Чего там кто сказал? — тут же поинтересовался он. — Кто там насчет чего прав?

— Да один малый, который предложил нам поработать в купеческой гильдии, думаю, прав был. Чего бы и впрямь не наняться туда?

Шутка вышла, конечно, так себе. Всем известно, что нужных ей людей гильдия находит сама и берет их, не интересуясь, что думает об этом хоть бы и сам Светлый. Могла, собственно, по закону призвать на службу и самого князя, и тому выход оставался в таком случае один — собирать узелок.

— И что это за малый? — стрельнули вверх брови Хвата.

Тверд глянул на Тумана. Тот, похоже, понимал, о чем тут речь, еще меньше.

— Ко мне в нашем постоялом дворе парнишка подошел, кухаренок местный, — понимая, что упустил что-то действительно важное, но при этом продолжая смотреть со всем возможным подозрением на Хвата, принялся объясняться Тверд. — И сказал при всем честном народе, который по той поре в корчме случился, будто меня купец из гильдии за какой-то надобностью ищет.

Ширина глаз Хвата сейчас вполне могла поспорить с лошадиной.

— Че-го?

— Я думал, — переведя немного растерянный взгляд с одного соратника на другого, продолжал кентарх, — что это ты, Хват, подослал его. Ну, специально, на публику чтобы сработать…

— Твою же ж медь, — простонал варяг, раненым лосем устремляясь к берегу, где в беспорядке раскидана была его одежда. — Да чем же я так богов прогневил, что они меня вами наказали?

Едва они переступили порог постоялого двора, Хвата как ветром сдуло. Все предложения о помощи он отмел не солидно скорченной рожей и гадливым взмахом руки — без сопливых, де, скользко. С другой стороны, он тут действительно свел знакомство с каждой крысой. Кому же, как не ему, еще искать того самого поваренка? В свою комнату поднялись вдвоем с Туманом. В толстой входной двери напротив окна так и торчала короткая арбалетная стрела. Сквозь закрытые ставни едва сочился свет, в скудных лучах которого кружила пыль, но открывать створки, чтобы запустить внутрь свежее поветрие, ни у кого желания не возникло. Пока Туман доставал из ларей их брони и старательно паковал в объемистые седельные сумы, тащить которые сегодня предстояло не коням, а им самим, Тверд открыл кошель. Кун у них осталось, конечно, кот наплакал. Ну, да и в их положении любому медяку, который достался в довесок к бесценному дару собственной жизни, будешь радоваться.

В дверь постучали. Крепко и требовательно.

— Я знаю, что вы там, — раздался зычный, не особенно довольный голос человека, явно страдающего одышкой.

— Кому там в рыло не терпится угоститься? — как можно более недовольным тоном осведомился Тверд.

— Меня зовут Путята Радмирыч, и времени у меня очень мало. Насколько мне известно, у вас его тоже не богато. Поэтому с рылом погодим. У меня к вам дело.

Гость оказался человеком высоким, крепким и не особенно привлекательным. Вислые щеки больше всего походили на исполинские мешки под глазами, даже солидного размера борода не могла скрыть, насколько второй его подбородок превышал размеры первого. Богатая одежда, достойные императорской семьи сапоги, изукрашенная перевязь с мечом и взгляд, на все за пару мгновений навесивший цену, выдавали в нем купца.

Порог гость переступил вразвалочку, будто топорщащееся под дорогим кафтаном пузцо тащило за собой все остальное тело. Увидев стоящего за дверью Тумана, он лишь кисло улыбнулся.

— Ждали кого-то другого?

— Иногда кажется, что Киев притягивает к себе всю погань.

Путята хмыкнул.

— Взять для примера хотя бы вас, да?

— Смешно. Но как ты верно заметил, добрый человек, временем мы не особенно богаты, а терпением и того меньше. Выкладывай, чего тебе, пока я снова не вернулся к разговору о чистке твоего рыла.

— Добро, — купец без приглашения уселся на лавку, уперев ладони в колени. Теперь, кроме Тумана, около двери он заметил еще и стрелу — в ней. — Вижу, вы тут не скучно живете. Но я могу предложить кое-что поинтереснее.

— И откуда, любопытно, взялся такой доброхот?

— Из купеческой гильдии, — видно было, насколько купцу нравится любоваться реакцией людей на эту фразу. — Разве парнишка не передал, что я вас искал?

— Купцы нас в последнее время не особо жалуют.

— Это вы сейчас смоленского торговца имеете в виду? — перевел гость насмешливый взор с одного воина на другого. — Не судите слишком уж строго. По чести говоря, уговорить его нарушить данное вам слово мне далось дорого. Причем, кроме увесистого кошеля, пришлось наградить его еще и обещанием выгодной сделки с гильдией. Иначе он никак, видите ли, не хотел бросать тень на репутацию. А дело с купеческой гильдией, как вам должно быть известно, любой репутации дает исключительно прибавку.

— Интересно, какую прибавку получим с того мы?

— Кроме достойной платы?

— Само собой.

— Служба у меня оградит вас от княжьей немилости. Вы сами знаете, что это — в силах гильдии. Как? Такая прибавка устроит?

— Смотря что за дело.

— Я привык именно на этой стадии переговоров считать сделку по найму завершенной.

— Ну, так иди, догони своего смоленского друга. Осчастливь еще одним выгодным предложением.

— То есть ты можешь мне, что — отказать? — видно было, насколько глупой кажется гильдийцу даже вероятность этого предположения.

Тверд развел руками, усаживаясь напротив.

— Вот такая я разборчивая девица. Давай, жених, поухаживай за мной посердечнее.

Путята скривил недовольную рожу.

— В таком случае можно нам хотя бы обсудить все с глазу на глаз? Мне без надобности, чтобы о деле знала куча народу.

Тверд кивком дал понять книгочею, чтобы тот вышел. Туман не стал особо упираться. Разве что на выходе вытащил-таки из двери стрелу. И впрямь уже начинала мозолить глаза.

Когда дверь за ним закрылась, Путята еще какое-то время попялился на Тверда взглядом покупателя на невольничьем рынке, хмыкнул, подошел к двери, послушал, а затем и вовсе выглянул наружу.

— Так вот, — продолжил, наконец, «ухаживания» купец, усевшись на прежнее место. — Жду вас на пристани до света. Чем меньше глаз, тем лучше. Идем веслами вверх по Днепру до Смоленска, оттуда — конным ходом. В Полоцк.

— А что не так с Полоцком? Ты, никак, восхотел втравить нас в какое-то неприятное дело с внутренними гильдийскими распрями? Вот уж, знаешь, уволь. Мне княжьей опалы хватает. Не хватало еще Палату во враги записать.

— Никаких распрей. И я действую не как голова киевского Двора гильдии, а от имени всей гильдии.

— То есть Палата о нашей поездке знает?

— Она меня туда и направила.

— Она не в Новгороде разве находится, главная ваша Палата? Сдается мне, оттуда сподручнее было бы самим до Полоцка добраться, чем киевлян просить.

— Меня никто и не просил, — почти торжественным тоном известил Путята. — Не знаю, как принято в ромейском легионе, а у нас тут приказы не обсуждают. А это был именно приказ.

— Это ж сколько надо было гонцу ехать в Киев, чтобы его довести? Если уж господам новгородцам до такой степени неохота зад свой поднимать, могли бы тогда уж хотя бы смолянам приказать. Чтобы те приказы не обсуждали.

— Приказ доставил не гонец, — выдавил гость без особой охоты. — У Новгородской Палаты есть средства, которые связь делают более… быстрой. Но это отношения к делу не имеет.

— А что имеет? Я почему-то мыслю, что только сопровождением дело не ограничится. Для этого можно было и своей сторожей обойтись.

Было видно, что ничего рассказывать сверх того, что уже было оговорено, гильдиец не собирался. Он жевал ус, мялся, зыркал недобро из-под насупленных бровей и даже пару раз вроде как собирался подхватиться с лавки, чтобы, видать, выйти вон. Но в итоге, вдосталь наборовшись сам с собой, сдался.

— В Полоцке сгорел весь Двор гильдии, — Путята, наконец, выбросил кости на стол. — Дотла. Ничего не осталось. Пока до Киева это не дошло, но очень скоро князь узнает и наверняка взбеленится. Стоять на страже интересов гильдии — первая из его обязанностей, если ты не знал. А нам пока не надо, чтобы он на эту стражу заступал. По крайней мере, еще несколько дней. Пока мы сами тихонько не проведем свое расследование, поймем, что там приключилось. Потому что если за дело возьмется князь, тогда-то и полетят головы направо и налево без разбору.

— И с чего ты так решил?

— Кто княжит в Полоцке? Аллсвальд. Нордский конунг. Право на стол своим мечом заработал его покойный батюшка, верой и правдой служивший родителю нашего князя. А молодому Светлому, — Тверд невольно хмыкнул, вспомнив седину в волосах и бороде этого «молодого» Светлого князя, — это нурманское княжество, обретающееся вроде как и под его рукой, но имеющее куда больше воли, чем остальные, не особенно по сердцу. Полоцкого конунга он давно хочет сбросить. Палата всегда старалась не допустить внутренней усобицы, и углы меж Светлым и Аллсвальдом старательно многие годы сглаживала. И тут, будто смеху ради, вдруг вышло так, что именно она и может стать меж русскими князьями яблоком раздора. И пока мы еще можем играть на опережение, терять время нельзя. Поэтому спрашиваю тебя в последний раз. Ты — со мной?

Тверду вдруг не к месту вспомнились последние слова, презрительно оброненные князем: «Много для тебя чести — быть мне благодарным». Что ж, княже, видать, богов не обманешь. Раз для меня в этом много чести, значит, настал твой черед быть благодарным.

— Да, — уперевшись взглядом в глаза Путяты, коротко бросил Тверд. — Раз уж наш поход обещает быть праведным да бескровным, почему нет. Нам, мирным людям, больше ничего и не надо.

Именно в этот момент двери их жилища распахнулись, и в них щукой, выброшенной на берег, а в данном случае, скорее всего, при помощи хорошего пинка, влетел давешний Твердов знакомец — сухощавый поваренок с чернявым пушком на подбородке. Тот самый, который говорил Тверду о том, что с ним ищут встречи гильдийцы. Вслед за ним триумфально ковыряя ногтем в зубах, водвинулся Хват.

— Вот этого мальца найти надо было? — торжественно вопросил варяг. — И что бы вы без меня делали?

Что он знал совершенно точно — не должна быть на пристани в это время такая давка. Стольный град стольным градом, но задолго до рассвета, когда над городом повис непроницаемый саван темноты, а единственными источникамим света были факел в руке идущего впереди Хвата, суетливо снующий меж косматыми тучами месяц, да оставшаяся где-то за спиной хазарская башня, добрые люди почивают, досматривая последние обрывки снов. Причал же, на котором они условились встретиться с Путятой, кишмя кишел людьми. Причем именно он один. И стругов около него покачивалось на волнах куда как больше одного, как было договорено, — в этом-то случае обсчитаться вообще довольно сложно.

Что-то явно пошло не так.

Поначалу мелькнула, конечно, мысль раствориться по-тихому в темных переулках. Но решили все-таки следовать уговору. В конце концов мало ли кто мог пристать к киевскому берегу посреди ночи? Или, например, отчалить от него. Может, сам Путята и организовал сию шумиху, чтобы скрыть в столпотворении свое скромное отплытие.

Это был никакой не купеческий караван. За те годы, что они провели в различных армиях по обе стороны Ромейского моря, научились безошибочно определять погрузку мирных судов от войсковых. В неровном свете множества факелов, закрепленных на столбах пристани и носах стругов, хищно переливались шлемы и кольчуги, вспыхивали наконечники копий, нервно долбили копытами по сходням лошади.

— То ли о твою миролюбивость кто-то очень хорошо вытер ноги, — сузив глаза не хуже Тумана, Хват недоверчиво зыркал по сторонам. — То ли что-то в нашем маленьком да тихоньком дельце пошло не так.

Купец не обманул хотя бы в том, что его ладья нашлась именно в том месте, где и должна была быть — на самой кромке длиннющей пристани. И на ней кто-то явно собачился.

— Может, тебе, купчина, слово Светлого — пустой звук?! — требовательно гремел со струга трубный голос. — Ежели тебе князь не указ, так, может, скажешь тогда, чьи это ты интересы столь спешно хочешь соблюсти?!

— Ты, боярин, знаешь, чьи интересы я блюду, — послышался знакомый, с нездоровым придыханием говор Путяты. — И не менее прекрасно знаешь, что велеть повиноваться князь мне не может. Если уж на то пошло, я могу именем гильдии приказать вам развернуться и убраться отсюда.

— Да что ты? — насмешливый тон нежданного гостя говорил лишь о том, что не зря Путята хотел покинуть город так срочно да тихо. — Что ж, валяй. Я погляжу, как справно княжьи люди начнут выполнять твои приказы. Али мечом нас заставишь уйти?

— Или уплыть. Говорят, если даже всадить топор в башку по самый черенок, тело все равно не пойдет ко дну. Всегда хотел это проверить.

Хват обладал редким умением находить нужные и подходящие слова. Особенно, если дело касалось самоубийства. Даже Путята, который внезапному появлению на пристани княжей дружины рад был не больше, чем рекомому топору в собственной голове, такое заступничество оценил не особенно высоко.

Знатный муж, которому Хват пообещал помочь уплыть отсюда, даже не сразу обернулся. Видать, до последнего не мог поверить, будто кто-то может ляпнуть ему такое. При доброй сотне его оружных латников. А когда он все же медленно оборотил пунцовое от нахлынувшей крови лицо в сторону обидчика, не по себе стало уже Тверду.

— Эти висельники что еще тут делают? — голос боярина Полоза срывался и исходил злобой. Сухопарый, со впалыми щеками и короткой, с проседью, бородой, глубоко посаженными черными глазами, он возвышался на целую голову надо всеми, кто находился сейчас на струге.

За таким Ждана и впрямь что за крепостной стеной, невольно подумал Тверд.

— Мы люди, нанятые для охраны купеческой гильдией, — как это ни было сложно, Тверд прямо и хладнокровно смотрел в глаза человека, потоптавшегося по его жизни. — Если государеву мужу не понравились слова моего человека, нижайше прошу его простить. Просто он не знал, как точнее описать неминуемый итог спора, в котором нашему нанимателю при нас пытаются угрожать.

— Ты что, пес, грозить мне вздумал?! — медведем взревел боярин, бросаясь на Тверда.

Взвизгнули вырванные из ножен клинки, в неровном свете факелов угрожающе блеснули лезвия топоров, которые у Хвата в мгновение ока словно выросли из обеих рук. Туман хмуро натянул тетиву лука едва не до другого плеча, выцеливая бросившихся на выручку боярину киевских латников. Путята растерянно шарил рукой по поясу, где у него болтался клинок. Вряд ли купец дожил бы до его лет, если бы и впрямь в каждом из случаев, когда нужно срочно хвататься за оружие, вел себя так растерянно. Мгновенно оценив крайне невыгодную для них диспозицию, Тверд шагнул навстречу Полозу.

Клинок, который должен был перерубить ему грудь, круша ребра и выворачивая внутренности, ушел мимо, звякнув по касательной о меч Тверда. Следующим движением беглый кентарх метнулся за спину мужа Жданы, а вырванный из ножен за спиной узкий клык его ножа плавно и с удовольствием коснулся шеи высокого гостя.

— Ты, боярин, как думаешь, обрадуется Светлый, узнав, что его ближник вместо того, чтобы охранять важное посольство гильдии, вдруг сам решил на него напасть?

— Тебе не жить, смерд, — прохрипел Полоз, будто и не слыша вопроса. Шевелиться, впрочем, он не пробовал.

— Эти люди — моя сторожа, — наконец-то обрел дар речи Путята. — И если кто-то угрожает моему обозу или пытается нарушить ход доверенной мне миссии, эти вои немедля обязаны принять меры. Любые. Ежели сей же миг ты, боярин, не покинешь мою ладью, я вынужден буду приказать своим людям действовать по ситуации. А ситуация эта, как ты мог заметить, подразумевает нож у твоего горла.

Дождавшись, когда смысл сказанного дойдет, наконец, до исходящего лютой злобой боярина, гильдиец продолжил:

— Ну, так что, будем дожидаться утра, когда сюда прибудет князь и устроит суд по поводу убийства своего ближника, или все-таки прислушаемся к здравому смыслу?

Судя по волчей улыбке Хвата, ни к каким «сраным смыслам» он прислушиваться не собирался. По физиономии Тумана понять можно было только то, что он готов выпустить стрелу в любого человека, сделавшего неосторожный шаг.

Лишь почувствовав, что боярин больше не напряжен, как тетива Туманова лука, Тверд слегка приспустил хватку. А затем и вовсе отпустил Полоза.

— То, что ты нанял на службу этих татей, коих князь сам, лично выдворил из стольного града, тебе еще припомнится, — прошипел, наконец, ближник. — А вам, — он исподлобья зыркнул в глаза Тверда, — вам попросту не жить. Как только гильдия сочтет вашу службу выполненной, можете не сомневаться: потратить заработанное не успеете.

Развернувшись в сторону сходней, он миновал расступившихся перед ним Тумана с Хватом, махнул своим людям, чтобы продолжали погрузку, и, сойдя уже на пристань, обернулся к Путяте еще раз.

— Княжий конвой идет с вами. И плевать мне на то, что об этом подумает гильдия.

Лишь когда фигура боярина растворилась в предрассветных сумерках, затерявшись в мельтешении снующих по причалу людей, Тверд разжал стискивающую рукоять кинжала ладонь.

— А что, купец, завтракать-то мы прямо сейчас будем или когда солнце встанет? — с неподдельно живым интересом поинтересовался Хват.

Полоцк походил скорее на крепость, чем на город. Неприветливые стены детинца воинственно нависали над высоким берегом реки, а от них вниз по склону сбегали угрюмые улочки слободы. В отличие от Киева или даже Смоленска, здесь не было мощенных деревом тротуаров, и на большак вела хоть и широкая, но всего лишь накатанная возами колея.

Словом, ничего необычного.

Кроме одного.

Даже Тверда, повидавшего на своем веку пожаров войны, это кострище заставило поежиться. Полоцкий двор гильдии располагался на окраине города, вплотную примыкая к речной пристани. Терем головы, по которому сейчас невозможно было определить, на сколько поверхов он высился над землей, жилые срубы обитавших здесь купеческих людей и клети дворни, хозяйские постройки, склады, амбары и мастерские — все рассыпалось прахом в прямом смысле слова. Мрачные черные огрызки, гнилыми пеньками зубов торчащие в том месте, где раньше вдавался в реку длинный причал, липко облизывали волны. О том, что вдоль него некогда были пришвартованы корабли, можно было догадаться разве что по обугленным остаткам досок и бревен, прибитым течением к берегу. Лесины высокого тына, отгораживающего подворье гильдии, обуглены и растерзаны так, словно на них выплеснулась струя огня. Даже сама земля изрыта и изъедена немыслимым жаром, оставившим на ней многочисленные шрамы трещин и не позволившим уцелеть в ужасающем кипящем котле ни единой травинке.

— Это то, ради чего мы сюда перли? — первым, как повелось, голос подал Хват. — И что мы тут еще можем увидеть, кроме того, что смогли разглядеть да откопать местные? А я сомневаюсь, что они смогли разгрести хоть что-то.

По пепелищу, если можно так назвать черное кострище, оставленное чудовищным огненным вихрем, они бродили чуть не полдня. То спускались к воде, то принимались осматривать частокол, то пытались растащить остатки спаянных будто в исполинском, добела разогретом кузнечном горне испепеленных строений. Все без толку. Найти тут хоть что-то было невозможно.

Первым до этого додумался Полоз. Еще утром он рвался сюда не хуже солнца, спешащего растопить поутру ночной кошмар. Но едва вышли за пределы наместникова детинца, интерес к доблестному отстаиванию интересов гильдии в нем поутух. А после того как увидел, в какую головню обратилась богатейшая в городе усадьба, сумел удивить: вдруг оказалось, что у него в Полоцке имеется и куча других дел. Ничуть не меньше отыскалось их и у Хвата, стоило только Путяте обмолвиться о том, что никакого серебра, даже очень сильно расплавленного, найти здесь не удастся — свои куны гильдия хранит не в одном месте, а в займовых грамотах.

— Чего? — большего презрения варяг не выказывал даже грамотам Тумана, когда выяснилось, что пользоваться по старинке лопухами гораздо сподручнее. — Бумажки вместо денег? Неудивительно что здесь все полыхнуло таким синим пламенем. Вон, грамотей знает, как здорово занимается береста.

Туман поднимался к ним с берега реки, выудив в воде какую-то черную головню и осматривая ее с таким видом, будто собирался сделать из нее новое цевье для лука. Едва не споткнувшись об обугленное нагромождение камней, бывшее некогда основанием печи в кузне, он протянул находку Путяте. Но тот, мельком взглянув на измазанные сажей руки Тумана, свои тут же спрятал за спину.

— Вряд ли этот пожар был случайным, — не обратив ни малейшего внимания на брезгливость купца, принялся вертеть в руках находку книгочей. — Ощущение такое, что полыхнуло все и разом. Включая пристань и корабли. Так не бывает. Обычно занимается какое-то одно здание, а на остальные огонь перекидывается после, если не удается его унять.

— Не успели, — тягучий, как смола, голос раздался сзади. Обернувшись, они увидели перед собой кряжистого воина, о котором вовсе нельзя было сказать, что лучшие его битвы — дело далекого прошлого. Расплющенный в одной из битв нос, выпяченная так далеко вперед челюсть, что нижняя губа покрывала верхнюю, а когда он говорил, рот щерился провалом на месте передних зубов. Словом, обычная разбойничья харя. Но широкий медный обруч с самоцветами, охватывающий голову, и золотая гривна на шее сразу дали исчерпывающее представление о том, кто почтил их на пожарище своим присутствием. — Здесь все сгорело так яро и споро, что от бедолаг, оказавшихся в этом жерле вулкана, почти ничего не удалось найти.

— Конунг Аллсвальд, — смиренно склонил голову Путята. Беглым гвардейцам базилевса и вовсе полагалось переломиться надвое. Благо наместник был не в том настроении, чтобы упиваться знаками должного почитания. Он отмахнулся, давая понять, что дворцовые манеры здесь не к месту. Впрочем, за спиной его высились три хмурых норда. В грубых плащах, серых кольчугах, плетенных крупными кольцами, с короткими мечами да воткнутыми за пояс узкоклювыми топориками. Под конусовидными нурманнскими шлемами с прорезями для глаз торчали ухоженные светлые бороды и заплетенные в косы усы. Ярлы, которые при случае о сих манерах непрошеным гостям должны были напомнить.

— Я согласен с тем, что костер этот вовсе не от случайно оброненной лучины разгорелся, — продолжил конунг, как только воинственная его свита по взмаху руки хмуро удалилась. — Готовились к этому, видимо, не один день. Все это мы выяснили сами, и вовсе не обязательно было присылать сюда посольство гильдии. Не говоря уже о киевском воинстве.

— Быть может, и ты, конунг, и князь — оба сверх меры подогреваете интерес к делу, которое на самом деле имеет отношение лишь к купеческой гильдии? — исхитрился вставить свое слово Путята.

Тверд без особого удовольствия отметил, что рука конунга после этих слов недвусмысленно сжалась в кулак. Не хватало еще для полного счастья заиметь во врагах еще и его. Скрестить клинок с наместником, пусть даже для благой цели спасения толстой шкуры своего нанимателя — это могло обернуться самыми кровавыми неприятностями.

— Говоришь, купец, я, полоцкий наместник, не в свое дело нос сунул? Не угадал. При Дворе гильдии работала долбаная прорва люду. Жителей моего города. И семьи их — старики, жены, дети — тоже в моем городе жили-были. Так вот их всех, всех до одного, до самого маленького сопляка в ту самую проклятую ночь, когда полоцкое зарево видно было, должно быть, даже в Новгороде… всех… ВСЕХ!.. вырезали.

Тверд мигом забыл обо всех своих воинственных мыслях. Даже Хват, что бывало с ним от силы пару раз в жизни, выглядел растерянным. Пронзительно скрипнула искореженная петля ворот, черная, как и два болтающихся на ней обгорелых деревянных обломка, чудом сохранившихся в огненном пекле. Тяжелый плеск волн, полощущих останки изжаренной пристани, стал почему-то казаться особенно мерзким. Аллсвальд, оторвав наконец руку от пояса с оружием, шумно выдох-нул и вдруг опустился на землю. На черную, горелую, в жирных потеках сажи землю.

— Этот огонь ревел так, что я думал — не иначе, сам хазарский бог лично решил посетить мой город и оставить от него только пепел. Его не получалось потушить. Никак. Ничем. Вообще… Я всех людей бросил сюда, тушить. Добро, вода под боком, — кивнул конунг в сторону реки. — Но тогда и вода начала гореть. Люди выпрыгивали с ревущих огнем лодий, попадая в пылающую воду. Да что там! Многие из тех, кто принялись по моему приказу тушить пожар, как лучинки жалкие вспыхивали в один миг. Представлеяшь, каково это? Только что перед тобой человек стоял, а спустя один вдох он в обугленную головню превратился. И пока мы со всем этим пытались хоть что-то сделать, в это же время по всему городу началась заранее спланированная резня. Представляешь, сколько оружных татей рыскало по моим улицам той ночью? И ты говоришь — не мое дело? А чье ж тогда? На кой я тогда вообще тут надобен?

— Хорошо, что боярин Полоз здесь задерживаться не стал, — блеклым голосом, словно опасаясь нарушить повисшее над ними тягостное молчание, проговорил Тверд. — Уж он бы за такие слова наверняка зацепился, что репей за волчий зад.

Аллсвальд посмотрел на кентарха снизу вверх так, будто тот чудесным образом объявился перед ним только что прямо из убитой жаром земли.

— Мне нет дела ни до каких бояр. Я сейчас одного лишь хочу — отыскать этих упырей. Уж я-то найду им награду по их делам. Им не будет стыдно уйти из этого мира. И те мечи, что вы притащили за собой в Полоцк, здесь не надобны. Добра никому еще с мечами не приносили, а сделать больше, чем я сделал, все равно не получится. Так что зря старается княжий ближник. Носом рыть землю здесь — с огромным трудом он оторвал от обезображенной немыслимым жаром земли прокопченый кус и с остервенением раздавил его в кулаке, — бесполезно. Да и вы, господа гильдийцы, вряд ли что сможете сыскать. По домам семей сгоревших здесь людей ходить смысла нет. Пусты они, эти дома. Разве что от крови не в каждом еще пол отскоблить успели.

— И все же дозволь, княже, попробовать, — вид у Путяты был такой, словно он не окрика ожидал, оплеухи или увесистой зуботычины за дерзость свою, а как минимум ножа под ребра. Или того самого меча, за который наместник с такой охотой хватался. Но конунг, глянув на него как на залаявшего вдруг кота, лишь махнул рукой. Крякнув, он поднялся на ноги и, не проронив больше ни звука, отправился в сторону пронзительно взвизгивающей под напором прущего с реки ветра петли не успевших сгореть до основания ворот.

Этот конец города никак нельзя было отнести к цветущим. Покосившиеся серые хатки славян, перемежающиеся с длинными родовыми домами нордов, не навевали мыслей о достатке их владельцев. То тут, то там в хилых тынах зияли проплешины дыр, а одну избенку, на вид заброшенную несколько лет назад, постепенно разрушало проросшее прямо в нее дерево.

— Вы б меня предупредили хотя бы, что у нас намечается поход по таким вонючим местам. Я б лучше в детинце остался: видал у киевлян пару вещичек, за которые можно было бы бросить кости, — даже бесшабашный Хват не особенно наплевательски отнесся к их нахождению в такой дыре.

— Я вам плачу не за то, чтобы вы раздевали княжьих людей, — проворчал Путята. Вид у него, впрочем, был такой, будто он и сам не знает, что ищет. Взгляд постоянно блуждал по сторонам, и вряд ли он вообще задумывался о том, что уж купцу-то в таком месте показываться крайне нежелательно.

Что Тверд и решил подчеркнуть:

— Ну, так расскажи, в чем сейчас заключается наша работа. Глядишь, поможем тебе найти то, что пытаешься высмотреть.

— Ваши глаза пригодились бы гораздо больше, если бы занимались прямой своей обязанностью — выискиванием угрожающей мне опасности.

Некоторое время шли молча. Лошадей вели в поводу так, чтобы те двигались, образуя внешнюю защитную ограду от возможной атаки лучников. Или, например, пращников. Да и умельцы с сулицами могли садануть откуда-нибудь из-за угла. И потому, когда купец вдруг тронул Тверда за плечо, рука сама собой выхватила нож из-за спины, изготовившись отражать опасность. Но ее не было. Путята показывал на приземистую постройку, длинную, но глубоко вросшую в землю. Жилище это принадлежало норду — кто еще сделает свой дом так, чтобы крышей его служила перевернутая ладья? Изувеченные ее весом и многими прожитыми годами венцы стен ушли в грунт, и со стороны создавалось впечатление, что дом этот из одного перевернутого струга и состоит.

— Мне нужно зайти туда одному, без лишних глаз.

— То, что наши глаза тебе не по нраву, мы уже поняли, — возразил Тверд. — Но если там внутри схрон местных татей, то купец им станет приятным даром к ужину.

Недовольно кивнув, Путята посторонился. Когда Тверд встретился глазами с Туманом, тот скосил взгляд в сторону ската крыши дома. Ясно. То, что заметил купец на этой хибаре, определив ее как нужную, было нацарапано там. Проходя мимо, кентарх мимолетно взглянул на едва заметную руну. Это был грубо сработанный знак, который было странно увидеть здесь. Обычно таким символом на дорожных указателях обозначали капища — 12 столбов, стоящих вкруг и символизирующих главные божества русов. Почему здесь кто-то решил вырезать именно такой знак, было не особенно ясно.

Тверд осторожно толкнул дверь от себя и проскользнул в щель, которую она оставила ему для прохода. Внутри было темно, сыро и неубрано. Будто хозяева здесь не появлялись не один год. Впрочем, рассказ конунга о порешенных семьях гильдийцев вполне это объяснял. Кентарх обошел стоящий у очага стол, поднялся по невысокой лестнице и заглянул на открытый пристрой второго поверха. Кроме пары лавок, ларей, да узких полатей, на которые падали косые лучи света сквозь прореху в крыше, тут ничего интересного и опасного не обнаружилось.

Чем же оказалась так интересна для гильдийца эта развалина? Пожав плечами, он недовольно отправился к двери — объявить своему нанимателю об отсутствии угрозы. Доски пола под его сапогами скрипнули еще пару раз. Поначалу он не обратил на это внимания.

А потом его осенило.

Норды не стелят пол. В их жилищах пол — крепко утоптанная земля. Но ведь этот дом явно принадлежал норду. Так может быть…

Опустившись на колено, Тверд принялся ощупывать и простукивать доски. Не то чтобы он не уважал приказаний своего нанимателя, но жизненный опыт не раз подсовывал ему очень очевидные примеры того, насколько важно охраннику не только оберегать своего хозяина, но и знать его секреты. И дело тут было вовсе не в верности. Нередко такое знание могло спасти жизнь.

Отодвинув в сторону стол, он заметил доску, выглядевшую гораздо менее рассохшейся, чем остальные. Зацепив ножом ее край, дернул — и она туго подалась вверх.

Именно в этот момент в его незащищенный живот прилетел удар таранной силы. Отлетев к стене, Тверд успел подумать о том, что ему еще здорово повезло — ослабивший внимание воин частенько становится жертвой именно такого внезапного нападения врага. Жертвой, как правило, бездыханной. Вот только откуда он тут взялся, этот враг?

Оттолкнувшись от стены, Тверд воздел себя на ноги, одновременно уходя в сторону от очередного выпада. Латная перчатка неведомого супостата была довольно чудной: очень тесно облегала руку и была чернее самой черной византийской ночи. Мгновение спустя Тверд отметил, что и весь неведомый враг был облачен в такую черную и словно обтекающую поджарое тело броню. Даже лица не было видно — на опального десятника пялились угольной чернотой будто бы пустые глазницы на личине шлема. Обычно считалось, что такие железные хари должны быть безобразнее безобразного. В конце концов их прямое предназначение — вселять страх во врага. Но кузнец, сработавший этот шлем, о таком правиле, должно быть, не слыхал. Маска была до того ровной да гладкой, а выражение ее — безучастным, что создавалось впечатление, будто война совсем не ее призвание и не то, ради чего ее делали. Темный плащ хитро скрадывал движения нападавшего, а вовсе не путался между руками-ногами, мешая владельцу. Тверд, поначалу списавший на не-опытность нежелание внезапного врага скидывать его, спустя пару умелых движений черномордого понял, насколько сильно ошибся. Пытаться в одиночку одолеть такого противника — дело, конечно, благородное, а для опытного воина так даже и достойное, но какой смысл рисковать жизнью, когда с улицы могут прийти на выручку два соратника?

Но едва черная личина заметила, что ее враг набирает в грудь воздух для крика, тут же выбросила вперед руку, плащ умело скрыл это движение, и не успевший вовремя среагировать на новую опасность мозг Тверда вдруг взорвался ослепительной вспышкой боли. Ноги подкосились, и тело грузным мешком безвольно ухнулось на пол.

Сквозь пляшущие перед взором пятна он увидел, как вражина отодвинул в сторону ту самую доску, которую обнаружил Тверд, и достал из-под пола увесистый, обтянутый тонкой кожей сверток. Само собой, отпускать его с этим подарочком было нельзя.

Тверд вздернул себя на ноги и тут же увернулся от черного кулака. Темное железо звякнуло о наручи. Обратным движением десятник воткнул локоть прямо в пялющуюся на него безучастную рожу. Вернее, непременно воткнул бы, прячься за ней любой другой человек. С этим почему-то не прошло. Он вообще дрался как-то чудно. Вот и сейчас, вместо того чтобы уворачиваться от удара, он, наоборот, резко подался навстречу, поднырнул под руку, ухватился за шею Тверда, в один миг напрыгнул на него, провернулся змеей вокруг тулова кентарха, неуловимо освободился от захвата и, зажав его голову ногами, бросился вниз. Сам-то черный кувыркнулся колесом, да тут же взвился на ноги, а Тверд, не привыкший к такому лихачеству, вынужден был то ли удивленно, то ли раздосадованно охнуть, ругнуться и бухнуться с оглушительным грохотом на пол. Залетел он аккурат в дыру, где не так давно еще был тайник. Хлипкие доски с треском подломились под его весом, увлекая на Тверда сверху лавки да стол с подломившейся ножкой. А следом, не успел он как следует подобраться, чтобы выбраться из трухлявой западни, прилетел и тяжелый сапог. Прямиком в нос. Мгновенная острейшая боль, пелена перед глазами, ломота в затылке, брызнувшие сами собой слезы. И потому откуда раздался грохот в следующий миг — от распахнувшейся двери или от треска в собственной башке, точно Тверд утверждать не мог. Но добивать его окончательно черный вертлявый угорь не стал, метнувшись куда-то вбок. Послышался звук свистнувшей стрелы, коротко тренькнуло впившееся в дерево железо.

— Ах ты рожа… — ругнулся Хват.

Пару раз железо звякнуло о железо, затем раздался судорожный вздох и — громкий треск. Еле-еле придя в себя, Тверд обнаружил, что уже не валяется в дыре в полу, а гордо стоит на четвереньках, вздернутый на них, скорее всего, исключительно воинским инстинктом. Мазнув беглым взглядом картину схватки, десятник успел подметить выбитую напрочь дверь и где-то там, на улице пытающегося подняться с ее деревянных обломков очень недовольного варяга. Туман выпустил еще одну стрелу в подобравшегося к нему врага, причем практически в упор. Но неуловимое движение то ли руками, то ли плащом — и стрела жалко цвиркнула по касательной, отлетев куда-то в сторону. Миг — и сокрушительный удар ногой отшвырнул лучника в раззявленный зев двери, кинув прямо на подобравшегося уже на ноги и бросившегося в атаку Хвата. Оба рухнули, отлетев к хлипкому тыну.

На всю эту картину, ни жив ни мертв, ошарашенно пялился бледный Путята. Но скользнувший мимо вор на гильдийца даже бровью не повел, лишь походя пихнув плечом.

— Уйдет! — гаркнул что есть мочи Тверд, подхватываясь в погоню. Черный кинулся влево, как раз туда, где они оставили коней. Голова гудела и кружилась, а чуть не втоптанный в горло нос несносно ломило. Ноги норовили запнуться одна о другую, а качающаяся земля — взлететь прямо к лицу. Потому он даже не понял, кто его сшиб с ног, когда он вырвался с заброшенного двора на улицу — пролетевший мимо конь, причем его собственный, или варяг, бросившийся наперерез и чуть не за шкирку вытащивший пьяно телепающегося Тверда прямо из-под копыт.

— Уйдет! — зубами хватаясь за воздух в попытке снова подняться, просипел Тверд.

— Да хрен ему промеж ушей! — гаркнул Хват, размахиваясь не хуже мельничного колеса и с шумным хэком отправляя вдогонку беглецу метательный топор. Железный звяк, короткое ржание лошади и разочарованный вопль варяга.

— Ушел! Ушел, псина рваная!

— Сверток! — почти одновременно радостно возопил Путята, бросаясь в ту же сторону, куда рванул от погони беглец.

— Да в дупле видал я твои свертки! — не унимался усач. — Этот черноморд меня — меня! — жопой в землю воткнул! Два раза! И ушел!

Варяг принялся осатанело боевым своим топором рубить доски забора, заходясь в крике, неистовстве и забрасывая все пространство вокруг себя щепой да прочими деревянными обломками. Один Туман, похоже, отделался более-менее легко. Он выпустил вслед беглецу еще одну стрелу, хватанул из ножен меч и бросился следом за купцом — на тот случай, если их соперник по поиску тайника восхотел бы вернуться обратно и снять с Путяты голову. Но, судя по удаляющемуся стуку копыт, тот останавливаться не собирался.

Тверд с трудом сел, оперся спиной о тын и провел рукой по лицу. Вяло текущая из ноздрей кровь лениво орошала усы и бороду, капая на броню и стекая под рубаху.

— Охолони, — проскрипел он, пытаясь усмирить варяжью истерию. — Ушел и ушел. В другой раз посчитаешься. Чую, раз идем одной дорогой, встретимся еще. Хуже, что он утащил с собой то, за чем мы сюда пришли.

— Да хрен он упер, — напоследок раздосадованно саданув по остаткам забора еще раз, утихомирился, наконец, варяг. — Это он топор мой упер, что я ему промеж лопаток засадил. А сверток этот ваш у него тут же из-под плаща и выпал. Вон, купчина над ним пляшет, что старик над первенцем. Сдается мне, гильдиец должен рассказать, по каким таким дорогам мы ходим, да с какими такими людьми на них сталкиваемся, что нас вот этак бьют без всякого разбора и стеснения.

В погоню снарядились быстро, не дав Путяте вдосталь наобниматься со своей находкой. Если топор Хвата или стрела Тумана и вправду достали черного, то уйти он далеко не мог даже на самой быстрой лошади. Да и наследить по дороге должен был будь здоров. Собственно, и наследил. Тверд впервые за все время нахождения в Полоцке порадовался, что деревянных мостовых тут не делают. А на земле оттиски копыт просматривались очень хорошо. Правда, чем закончится эта погоня, коли удастся-таки нагнать вора, десятник сказать не мог.

Кружили по закоулкам недолго. Поняв, видимо, что в людном месте затеряться куда сподручнее, тать поворотил к ремесленной слободе. Где след его и потерялся. Как ни ярился Хват, как ни хватал за грудки прохожих, бешено тараща на них глаза и ревя в лицо, не видали ли они очень приметного верхового в черной броне с черной личиной, единственно, что выяснил — что напугать он способен кого угодно, даже не вынимая оружия.

— Уймись уже, — в конце концов прикрикнул на него Тверд, когда косые взгляды, липнущие к ним, достигли того количества, за которым обычно следует появление городской стражи. А то, что лишний раз напоминать о своих длинных носах и непонятных делишках полоцкому конунгу лучше не надо, понятно было даже до того, как на их руках появился странный сверток.

— И что это за штука, до которой столько охотников? — вполголоса поинтересовался у Путяты Тверд, как только отправил Тумана утихомирить чересчур разошедшегося в поисках свидетелей варяга, и они с гильдийцем на какое-то время остались вдвоем.

— Тебе то знать ни к чему.

— Я могу это узнать, вовсе не спрашивая твоего мнения. Достаточно свистнуть сюда варяга, и он отберет у тебя эту штуку, и хорошо, коль не вместе с руками. Или, например, не он отберет, а Аллсвальд. Мне показалось, что конунг кровно заинтересован в том, чтобы найти любую нить, ведущую к поджигателям. А еще есть Полоз. Тому, я думаю, стоит только шепнуть, что мы кой-чего сыскали…

— Вообще-то я нанимал тебя для охраны. А вовсе не для засовывания носа в дела гильдии.

— Знать, с чем мы имеем дело, я должен. Для той же безопасности. И если ты решил на каждом шагу играть в тайны царьградского двора, то нечего было вообще ко мне обращаться.

— Добро, — пожевав губы и пораздував ноздри, согласился, наконец, купец. — Только место нужно найти потише. Чтоб без лишних глаз. И твои вояки чтобы носы не совали.

Укромное место сыскали на торжище. В том его конце, где зазывалы орали о румяных пирогах, что пеклись тут же, в приземистой, но чистенькой избенке, бившей наповал исходящим из нее духом свежего хлеба. Запахи эти пошли только на пользу.

— Что-то давненько мы не жрали, — тут же позабыв о преследуемом вражине с черной харей, вспомнил Хват.

— Ну так иди, возьми чего, — пожал плечами Тверд, а как только варяг спорым поскоком удалился, подозвал поближе Тумана. — Пригляди, чтобы никто тут с растопыренными ушами не терся.

Лучник кивнул и отошел чуть в сторону, где с безучастным видом привалился спиной к случившейся поблизости подводе с высокими бортами. Путята с Твердом уселись на приземистую лавку у коновязи. И лишь в сотый раз подозрительно осмотревшись по сторонам, купец выудил из своего объемного кафтана увесистый сверток, бережно развернул тонкую телячью кожу и достал из нее редкую для этих мест вещь — настоящую книгу.

— И что ж за знания такие здесь писаны, из-за которых сыр-бор?

— Ученостей тут никаких не писано. Это обычная расходная книга. Столько-то товаров прибыло, столько-то убыло…

Тверд посмотрел на купца так, словно тот вдруг превратился в кошку с коромыслом вместо хвоста.

— Что?.. Расходная книга — и все?

— А этого мало?

— Знаешь, для того чтобы придумать всю эту хренотень с тайником и непонятными символами, не говоря уже о гаде, который не пойми откуда возникает и мимоходом бьет всем морды, — да, маловато, на мой взгляд.

Путята удивленно уставился на Тверда.

— Вообще-то этот тать в черной личине, вполне может статься, по вашу душу приходил. Как тот, что оставил стрелу в одной двери в Киеве.

— Тому, кто оставил стрелу в постоялом дворе, сильно повезло, что успел уйти. А здесь мне повезло, что местный вор так торопился, что не стал нас убивать. И я очень сильно сомневаюсь, что этакий умелец явился за какой-то жалкой книгой.

— Жалкой? Похоже, ты просто не понимаешь, о чем речь, — постучав пальцем по резной деревянной обложке рекомой книги, хмыкнул гильдиец.

— Это да. В последний месяц у меня вообще все идет так, что я не понимаю даже, как умудряюсь землю топтать до сих пор. И, кстати, Хват не настолько голодный, чтобы бродить в поисках еды так долго, чтобы ты успел все это прочитать.

— А мне и не нужно читать все, — с важным видом хмыкнул гильдиец. — Хватит и последней страницы. Видишь ли, это — копия расходной книги. Писарь в каждом из Дворов гильдии обязан записывать все, что произошло за день: что за купцы были, какие товары привезли, какие вывезли, кто из них загрузился первым, кто выгрузил свою поклажу последним…

— То есть здесь должно быть указано, кто последний отбыл с полоцкого Двора.

Путята кивнул, открыл книгу и зашуршал тонкими страницами. Ни на пергамент, ни на бересту то, из чего они были сделаны, совершенно не походило.

— Может, именно это и хотели скрыть те, кто устроил по всему Полоцку резню в ту ночь.

— Вы всегда храните свои грамоты так мудрено? Это чтобы писарь, пряча ваши книги по разным концам города, от сидячей работы не отрастил себе пузо?

— Конечно, нет. Это — копия. Писарь должен был делать записи сразу в двух книгах. В той, что хранилась непосредственно в гильдии, и в еще одной. Вторую следовало уносить со Двора в специальное укромное место. На случай… — купец пошевелил своим массивным вторым подбородком, подыскивая нужные слова. — В общем, именно на тот случай, который у нас и случился.

— Слушай, деньги вы храните в каких-то бумагах на стороне, грамоты — в тайниках. Вы точно купцы?

Путята оторвал взгляд от книги и выразительно уставился на Тверда. Второй его подбородок при этом вздулся так, что гильдиец стал похож на жабу с бородой.

— По-твоему, я похож на лазутчика?

— Да уж, — покосился Тверд на его второй подбородок и вздувшееся от сидячего положения брюхо. — Из всех людей, которых я знаю, нет таких, которые годились бы на эту роль меньше, чем ты.

— Большое спасибо. Ты позволишь, я вернусь к своим недовоинским занятиям?

— Да, конечно, у тебя это здорово получается.

Читать эти каракули Путяте следовало пошустрее — в поле зрения появился Хват, который с довольным видом на ходу уминал половину ковриги хлеба, заедая его зеленым луком. Приблизившись к Туману, он без особых эмоций отломил от хлеба солидный шмат и не глядя бросил ему. Лучник так же молча поймал угощение, тут же впившись в него зубами. В отличие от Тверда, он почему-то не задумался, где взял всю эту снедь варяг, особенно если учесть, что ни единого медяка у того не было.

— Ты знаешь, что обозначает слово «тархан»? — прервал Путята размышления Тверда о законности пребывания пищи в горле его воев.

— Это хазарское слово. Обозначает «знатное сословие».

— Верхушку воинского сословия, если точнее.

— Зачем спрашиваешь, коль сам знаешь?

— Затем, что не могу взять в толк, что забыл во Дворе гильдии хазарский воевода, который почему-то записан в книге не иначе как купец?

— Чего? — попытался выхватить у купца книгу Тверд. И сразу подумал о том, что гильдиец, когда ему это нужно, может быть гораздо сильнее, чем пытается показаться. Во всяком случае, книгу он не отдал.

— Последним, кто выгружал свои товары перед пожаром в полоцком Дворе гильдии, был купец, который записан как тархан Илдуган.

— Кто? — Тверд вмиг вспомнил сумрачную киевскую ночь, огромный цветок огня на хазарской башне, русских дружинников в охранении посольства.

— Илдуган.

Вот оно что. Выходит, не зря попрекал молодой дружинник Сова своего растяпу десятника. Значит, вот какие подводы вывез ночью из хазарского посольства главный советник Илдуган. И вот почему гильдия в Полоцке горела так свирепо. Хазарское масло, которое питает божественный огонь, — не тухнет.

Глаза Путяты, по мере того как Тверд рассказывал ему о телегах, доверху нагруженных бочками, что вывезены были из Киева хазарами, становились все шире и шире.

— Срочно выдвигаемся в Киев, — наконец сбросил оцепенение купец. — Мы выяснили, что конунг здесь совершенно ни при чем, и лучше бы поскорее известить об этом Светлого князя. Но нельзя, чтобы Аллсвальд узнал первым. Ты ж его видел — он всех хазар в городе перережет. И тогда Киеву придется решать, с кем воевать: с каганом, который такого оскорбления не потерпит, или со своим же данником, смерти которого в случае оной резни наверняка затребуют хазары.

— Да? А кто ж тогда ответит за все полоцкие смерти?

— По всей видимости, Илдуган. Будет объявлено, что он действовал по своей черной воле, и князю будет предоставлена честь казнить поганца по своему усмотрению.

— Но ведь это же… ни в какое сравнение! Этот кровопиец кучу народа вырезал! И в обмен на это — всего лишь одна-единственная голова на колу?

Путята недоверчиво покосился на Тверда.

— Ты будто бы не из Византии вернулся. Да, именно так все, скорее всего, и будет. И называется все это дерьмо, которое мы тут с тобой нарыли, хитрым словом «политика». А придумали ее как раз греки, у которых ты провел столько лет.

По возвращении они обнаружили спешно собирающийся в обратный путь отряд Полоза. О своем решении боярин перед ними отчитываться не стал, да и они спрашивать его не подумали. Хватило и того, что это спешное бегство вполне совпадало с их планами.

Ночь стояла тихая. Звездная, безветренная. Где-то в траве цвиркали сверчки, время от времени над головой хлопали невидимые в темноте крылья, да иногда фыркали и ржали лошади. Огонь задорно потрескивал и выстреливал сухие искры. От соседнего костра шел мощный дух мясной похлебки, но никто не был настолько голоден, чтобы подсаживаться к дружинникам из охранения и угощаться из их казана. Хват, дело понятное, не в счет — тот улизнул сразу, как только стреножил лошадей и понял, что у их костра этим вечером будет много разговоров и мало жратвы. Сейчас, должно быть, где-нибудь втихаря опустошал с киевскими воями баклажку с медовухой. Туман, не особо озаботившись пустым брюхом, расстелил на траве плащ, сунул под голову седельную суму, повернулся спиной к огню и вскоре тихо засопел. Пес его, конечно, разберет, спит или слушает, не пропуская ни единого слова. Разницы, впрочем, особой не было — книгочей, несмотря на всю свою ученость, рта без особой надобности не раскрывал.

— В такой спешке ушли из города — и для чего? — ворчал Путята, ломая сухие ветки и подбрасывая их в алчный жар огня. — Для того, чтобы заночевать на голой земле?

— Для воина это не такая уж и невидаль, — пожал плечами Тверд.

— Для воина и ночной бросок не такая уж невидаль. Особенно когда и вправду нужно гнать лошадей. А их гнать надо!

Легкий порыв ветра тронул волосы Тверда и принес с собой далекое тявканье лисы. Не волки — и ладно.

— Боярин же не ведает, чего ради нам нужно торопиться. Так расскажи ему о том, что мы нарыли.

Тонкий прут в руках купца надломился с каким-то особо остервенелым хрустом и был брошен в огонь так, словно стал вдруг для гильдийца злейшим врагом.

— Есть ли резон? Мы снялись из города со всей поспешностью по распоряжению Полоза, а не по моему. Выходит, у него был резон торопиться. Интересно, какой? И какого лешего здесь, в чистом поле, резон этот вдруг куда-то исчез?

Чистым это поле можно было назвать, конечно, с большой натяжкой. Холмистая местность была словно нарочно изрыта оврагами. Самый глубокий из них, словно рана со рваными краями деревьев, тянулся от далекой темной полосы леса, заканчиваясь аккурат у подножия взгорка, где поблескивал первый костер их лагеря. Купчине, конечно, это без разницы, а попробуй про это поле так сказать разведчик его этерии, лично вздернул бы поганца. Или непременно посадил на кол, предложи тот разбить стоянку в месте, которое просто напрашивается стать засадой — нападения тут можно ожидать с любой стороны.

— О ком речь идет? Не обо мне ли?

Голос, словно нарочно желая подтвердить размышления Тверда, прозвучал неожиданно. Путята испуганно дернулся, подскочил было с места, потом, видать, опомнившись, снова сел, продолжая тем не менее слепо таращиться по сторонам.

— Напугал? — хмыкнул Полоз, выныривая из темноты, как из омута, прямо напротив Тверда.

— Пострашнее видали, — краем глаза Тверд уловил движение Тумана. Тот незаметно сунул длинный стилет обратно в сапог. — Ты бы, боярин, в следующий раз топал потяжелее. Тем, кто подкрадывается, не так уж редко стрелу меж глаз шлют. Доказывай потом Светлому, что это не Аллсвальда рук дело.

Полоз уселся на седло, упер тяжелый взгляд прямо в глаза Тверда. Рваный танец огня, подсвечивающий снизу его и без того не особо приветливое лицо, дергающимися мазками света и тьмы малевал на нем совсем уж жуткую личину.

— Добро, что сразу к делу перейдем, — выдавил наконец из себя боярин, переводя взор на Путяту. Получилось довольно зловеще. — Вам, должно быть, жутко интересно, чего это я в такой спешке решил покинуть Полоцк, хотя ранее рвался туда так, будто жизнь моя от того зависела. Поначалу я, честно сказать, думал, что придется вас вязать и тащить за собой в Киев на аркане. Поэтому, когда вы не стали упорствовать отъезду, только вздохнул с облегчением. И лишь сейчас понял — что-то тут, однако, не так.

Тверд с усмешкой взглянул на купца. Будто говорил: видишь, мол, само по себе все сложилось. Хотел устроить ночной марш — вот тебе и повод выложить все как есть. Путята, впрочем, кости на стол вышвыривать не торопился. Мялся, дул щеки и ломал хворост, без остановки бросая его в костер, будто хотел, чтобы он у них разгорелся жарче, чем у всех остальных.

— Уважаемый купец Путята Ратмирыч хочет сказать, что неплохо бы нам для начала узнать, какая это такая срочная надобность столь лихо сорвала нас с места, — не выдержал этой игры в молчанку Тверд. — Верно я говорю?

Гильдиец хмуро глянул на одного, на другого, покосился на спину Тумана, будто тот тоже не сводил с него полных ожидания глаз. В нависшей тиши отчетливо донесся чей-то тугой, что тетива, голос, затянувший песню. У другого костра громыхнул дружный гогот.

— Верно, — нехотя выдавил наконец Путята.

Холодная ухмылка Полоза могла бы безвозвратно испоганить любой радостный погожий день.

— Добро. Только не отослал бы ты, купец, своих псов куда подальше. Пусть пойдут, почешутся, покуда два человека разговоры ведут.

— Они останутся, — быстрее и заполошнее, чем следовало бы, чтобы сохранить хотя бы вид солидности, выпалил купец.

Волчий оскал Полоза теперь можно было спутать с чем угодно, но только не с улыбкой.

— Добро, раз так. Но знай — дело это государственной важности, а потому как только о нем узнают больше людей, чем сейчас сидит у этого костра, я точно буду знать, с кого следует голову снять.

Путята что-то проворчал насчет того, что каждый пусть приглядывает за своими людьми, и это вовсе не его была идея — тащить в Полоцк целое воинство лишних глаз и ушей.

— Это Аллсвальд, — двумя словами, сказанными тоном, будто речь шла о траве под забором, отрезал все пути к дальнейшему словоблудству Полоз.

— Что?

— Это сделал Аллсвальд, — будто втолковывая малому дитяте, еще раз повторил боярин.

— Не надо с нами говорить, как со слабыми на ум.

— Что поделать, именно так вы сейчас и выглядите.

— Да? Как же, интересно, будешь выглядеть ты, когда узнаешь, что конунг ко всему, что произошло в Полоцке, касания не имеет?

Удивляться княжий ближник не стал. Напротив. С подозрительным воодушевлением он ткнул кулаком в растопыренную пятерню.

— Я ж говорил, что вы, ящеровы дети, что-то нарыли, — тон его был таким, словно он и впрямь радовался этому.

— Ну уж нет, мил человек, — покачал головой Путята. — Условились, что ты первым свой сказ поведешь. Вот и говори. А мы послушаем.

— Да тут и говорить-то особо нечего, — пожал плечами боярин. — Просто я нашел людишек, работавших в полоцком Дворе гильдии. Им посчастливилось в ту ночь выжить и унести ноги. А как только узнали, что в город прибыли киевляне, тут же связались со мной.

— Чего это вдруг именно с тобой?

— Вот и спросишь у них. В Киеве. Они могут мнооооого чего интересного порассказать. О том, особенно, насколько Аллсвальд тут ни при чем.

Путята этим известием был ошеломлен ничуть не меньше Тверда. И по нему, в отличие опять-таки от Тверда, это было видно.

— Где они?

Полоз презрительно фыркнул.

— В безопасности. И сдается мне, что чем меньше людей будет знать, где именно, тем дольше это место останется безопасным. А теперь ваша очередь. Так, значит, ни при чем тут норд?

— Говоришь, боярину надобно было все это рассказать, да?! — Путята дергался и извивался не хуже ужа на сковородке.

— А что я? — пожал плечами Тверд, насколько это позволяли сделать стянувшие руки путы. — Ты ведь в нашем посольстве голова. Я-то всего лишь меч. А железку че слушать?

Он холодно сдержал по самое горлышко наполненный ядом взгляд купца и даже двинул уголками губ в подобие улыбки. Хотя радоваться тут на самом-то деле особо было нечему. Едва они рассказали боярину о своей находке, битве с неизвестным воем и о том, какую последнюю тайну полоцкого Двора хранила добытая ими книга, тот повел себя вовсе не так, как хотелось бы. Да что там «вовсе не так». Полоз взвился как раненый в самые уды медведь. Да так рьяно, что мигом углядел в них, гильдийце и до недавнего прошлого византийском легионере, закоренелых изменников да поглядов Аллсвальда. Тверд спорить с вопящим на весь стан княжим ближником не стал. Даже когда тот повелел своим дружинникам «сих изменников» повязать. В первый раз, что ли? Другое дело — Путята. Он, до сего мига мнивший себя если уж не соратником творца мироздания, то уж по меньшей мере головой их посольства, никак не мог смириться с этакой несправедливостью и вопиющим унижением. Вот и угостили неуемного парой-тройкой зуботычин. Тверд и сам бы на месте киевских воев угостил, доведись ему пеленать такого буйного лося. Какие ж тут могут быть обиды? У Путяты — нашлись. Причем, как только их оставили в одиночестве, коль не считать парочки не особенно ражих стражников, вся ненависть уязвленной гильдийской души, что неразборчивый огонь великого пожара, перекинулась на Тверда.

Стражники присели у костерка чуть в сторонке, грея зябнущие в предрассветном холоде руки, а Туман своими эмоциями по поводу пленения вообще мало отличался от вороха тряпья. Хват, ясное дело, под шумок куда-то сгинул. В том числе и поэтому и Туман, и Тверд сохраняли рожи в бесстрастном подобии деревянных истуканов — надежда на то, что их освободят хоть и не самые заботливые в мире, но все же дружеские руки, была.

Хотя, зная Хвата, а особенно зная, сколько золота он припрятал и сейчас, ни с кем не делясь, может захапать его себе и раствориться где-нибудь в Хазарии… Но такие мысли постарался бы гнать от себя любой человек.

— Нас что, прирежут по-тихому где-нибудь по дороге?

Похоже, Путята наконец перебесился и решил взглянуть на вещи так, как и должен был глядеть на них изначально голова киевского Двора гильдии.

— Вряд ли, — снова попытался пожать плечами Тверд, отчего веревки с готовностью еще больнее впились в запястье. — Ты все ж таки гильдиец. Тебя скорее всего на княжий суд доставят. Ну и, понятно, казнят по-быстрому, покуда Палата новгородская не успела вмешаться.

— Спасибо, утешил.

— А чего ты расстраиваешься? Уж лучше пусть голову оттяпают, чем на кол посадят на пару-тройку дней.

— Как тебя, что ли?

— Скорее всего, — Тверд, если говорить честно, старался гнать от себя и эти мысли тоже. Но, как ни крути, от правды, которая для него маячила не так уж далеко впереди плохо оструганным колом, было не отвертеться. Особенно, коль вспомнить последнюю встречу с князем.

Из ложбин и оврагов белесой дымкой лениво поднимались рваные клубы тумана. В предрассветной серой пелене темными силуэтами проступали сквозь них сонные силуэты деревьев. Прохладную тишину изредка нарушал птичий гомон, но тут же, не успев взвиться к светлеющему небу, испуганно прижимался к вымоченной росой траве.

— Туман? — подозрительно навострив уши, покосился в сторону своего соратника Тверд.

— Конечно, туман, — фыркнул Путята. — Не видел что ль никогда? Я вот, помню, вел как-то караван по Двине, и как-то утром таким же вот покрывалом реку накрыло. Чуть носом берег не пропахали со всей поклажей…

И Тверд, и Туман бросили на гильдийца короткий, но не самый уважительный взгляд.

— Что-то есть, — рывком подхватываясь из лежачего положения в сидячее, кивнул лучник.

— Вот, раздери меня коза, и безопасный стан, — ругнулся Тверд, оборачиваясь к сторожившим их гридням. — Эй, земляки, быстро кличьте сюда боярина!

Ссутулившиеся над чахлым огоньком вои лишь поежились да подсели еще ближе к потрескивавшим последними искрами полешкам.

— Может, те еще князя кликнуть? — ворчливо отозвался сутулый дружинник с длинной шеей, будто нарочно выросшей меж ключиц.

— Боярин вовсе не велел с вами говорить, — подтвердил второй, помоложе, с клочковатой бороденкой, разбросанной по щекам и подбородку, что кочки по трясине.

— Раз не велел, то нечего было и начинать. А если уж заговорили, то делайте что велено.

Сутулый фыркнул.

— Слышь, Репа, этот грек нам еще че-то велеть пробует.

— Посмотрим, че завтрева нам конь евойный повелит.

Тверд снова посмотрел на Тумана. Тот опять лежал на боку, приложив ухо к стылой земле. Путята переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Глаза его расширились до размеров средних тележных колес, когда главный его охоронец взвился на ноги, едва не брякнувшись из-за связанных за спиной рук мордой в землю, набрал в грудь поболе воздуху, опять-таки, насколько позволяли перехватившие тулово путы, что есть силы прогорланил:

— Пооооо-лооооз!

Горбатый и лишайный их стражник при этом не менее заполошно повскакивали со своих задниц, при этом молодой неловким движением ноги еще и расшвырял тлеющие уголья костра. В предрассветной тиши вопль Тверда, будто бы двукратно усиленный туманом и звонкой прохладой, пронесся над лагерем не хуже печенежской конницы. Кто-то подхватился с места, кто-то кинулся к оружию, а кое-кто, вечером еще мнивший себя самым умным, с шумом и хряском брякнулся с телеги, куда забрался спать ночью. Чуть в стороне тревожно заржали лошади.

— Да нет в лагере боярина! — понимая, что в первую очередь за эту побудку влетит ему, а вовсе не горластому пленнику, запоздало воскликнул сутулый.

— Как это — нет? — теперь глаза Путяты очень сильно напоминали размерами размах мельничных крыльев.

— Уехал он, затемно еще, — неохотно проворчал недобородатый Репа, с не очень великим удовольствием наблюдая, как к ним спорым марш-броском приближается низкорослый крепыш в доброй броне. Молодому он, не сбавляя шага, треснул по затылку тяжелой своей ручищей так, что тот едва не грохнулся носом в остатки костра, а второму стражнику сунул узловатый кулак под нос. Да так споро, что тот растерянно прянул назад, оступился, да и грохнулся обратно на задницу. Это было бы даже смешно, не будь так злы глаза подскочившего к Тверду воина.

— Что такое кляп — слыхал? — громыхнул он, брызнув слюной на слове «кляп».

Вытереться Тверд не мог — руки за спиной. Облизываться тоже не станешь — чай, не роса. Вытирать рожу о плечо — только нос раздерешь о железо наплечника. Осталось только стараться не обращать внимания на мельчайшие капли, холодившие лицо.

— А ты, Лемех, так и не научился нормально говорить? До сих пор девкам в лицо вместо поцелуев харчки раскидываешь?

— Мне с тобой говорить не о чем, — хмуро ответил крепыш. Но по тому, как недовольно он покосился на поверженных только что стражников, стало понятно, что упрек Тверда попал в цель.

— Пока — есть о чем.

Тверд еще раз глянул на Тумана. Тот вел себя против обыкновения неспокойно, елозя на пятой точке и настороженно зыркая по сторонам. Не иначе, в поисках отобранного оружия.

— Ты какого хрена лагерь расставил так, что его в любой миг любая ватага лесная на копье возьмет? — напустился на Лемеха кентарх. Репа и сутулый растерянно переглянулись и даже сделали шаг назад, раззявив рты и на всякий случай цапнув рукояти топоров на поясе. — Где ров, где частокол, где, матерь твою сыру землицу, открытая ровная местность, чтобы простреливалась на триста саженей во все стороны? Я тебя этому, что ли, учил?!

Показалось, что лагерь, после первого вопля Тверда пришедший в сонное шевеление, теперь снова впал в молчаливый ступор. Даже птицы, которым по этому времени полагалось бы вовсю оглашать округу своим утренним щебетом, не иначе опасались подавать признаки жизни.

Первым из ступора вышел Лемех.

— Тебе, гляжу, не терпится на голову короче стать?! — взревел он. — Учил он меня, поглядите-ка! Это сколько лет с тех пор ушло? Нет больше гридня Лемеха — есть сотник. И уж он получше знает, как на вотчине разбивать стан, чем какая-то приблуда заморская, которая выше десятника подняться не смогла!

— Давай еще дрынами померяемся! Покуда твой лагерь, который ты по своему разумному усмотрению мудро раскинул промеж оврагов, сейчас штурмовать начнут пес пойми с какого боку!

— Ты что удумал, морда ромейская? — вплотную подступив к бывшему своему командиру, прошипел сотник. — Навести панику и улизнуть под шумок?

— Угадал. Привлечь к себе внимание всей сотни, и покуда каждая пара глаз на меня таращится, под шумок и вправду че бы не сквозануть? Незаметно. Со связанными руками. Глаза протри! И уши разлепи. Ты часто поутру такую тишину слышишь? А? Туман!

Путята снова затравленно уставился в ту сторону, где разлилась по лугам густая молочная взвесь, явно ожидая появления из-за этого белого занавеса вражьих орд, и лишь когда голос подал Твердов лучник, вдругорядь досадливо сплюнул под ноги.

— Окружили. Не меньше трех сотен.

— С добрым утром, справный сотник! Сладко почивалось?

И тут же, словно ожидал только этих слов, утреннюю тишь утробным рыком разогнал низкий рокот боевого рога.

Сначала, разрезая завесу тумана, показались воздетые острия пик. Древки словно росли из темной шевелящейся массы, которая пока не особенно походила на людское скопище. Туман не только не позволял определить его число, но, казалось, будто бы обволакивал плотной белой пряжей звук его приближения.

Киевляне, благо застигнуть их спящими не вышло, уже выстроили ощетинившееся копьями полукружье на склоне взгорка. Достать их прямым наскоком, да пусть даже и с фланга, теперь представлялось не таким уж и простым делом. Ежели вражья ватага упор делала только на то, чтобы накрыть их спящими, идея не удалась. И оставалось нападающим два варианта — или разворачивать сани, или ввязываться в кровавую баню.

Тверд стоял на вершине пригорка, в тылу княжьей сотни и привычно старался охватить взглядом все будущее поле сечи. Прямо перед ним выстроились два десятка лучников, каждый из которых деловито воткнул перед собой по дюжине стрел, а теперь кто сподручнее перевешивал под руку тул с оставшимися, а кто и неспешно натягивал тетиву. Туман за всеми этими приготовлениями наблюдал с особой ревностью.

— Добрая работа, — бросил он одному из стрелков, который со знанием дела нацепил кольцо тетивы на рог лука.

— Тут все работу знают, — бросил лучник в ответ.

— Я о луке сказал.

Путята сидел у колеса одной из телег, что успели второпях затолкать на пригорок, и чего выражал его взор, Тверд мог сказать не глядя.

Рук им, конечно, так и не освободили. Лемех не хотел, де, получить ножа в спину.

Чужая рать, узким ручьем выливаясь из белесой дымки, на равнине разворачивалась, растекаясь широким разливом. Выстраивались они, похоже, тоже полумесяцем, крылья которого нависли над флангами дружинной сотни.

— Говоришь, окружили? — стараясь не привлекать лишнего внимания, еле слышно проговорил Тверд.

— Я ж не орел, в выси парящий, — прищурившись, процедил Туман. — Может, и нет. Но, вернее всего, да.

— То есть эти вот сваты — еще не вся свадьба?

— Я бы в спину обязательно вдарил.

Тверд невольно глянул назад. Тыл им прикрывали телеги, перегораживающие подъем на взгорок с другой стороны. Но препона эта могла задержать лишь на время. На очень короткое.

— Слышь, Лемех, не дури, — выкрикнул Тверд в спину сотнику, который стоял ниже по склону, перед лучниками. — Сам подумай, на кой мне было тебя предупреждать об их приближении, будь я не на твоей стороне?

— Да хрен вас, греков, разберет! — донеслось в ответ. — Плотнее строй!

— Пошли, — бесцветно процедил Туман, который на эту перебранку и ухом не повел, будто она его и не касалась.

— Да куда мы, ядрена вошь, пойдем? — гавкнул в ответ Тверд, словно продолжая лаяться с сотником, и только тут сообразил, что прищурился лучник вовсе не в его сторону. Смотрел он на вражью рать, которая медленно двинулась с места и неумолимо поползла к холму.

— Сомкнуть щиты! Лучники — товсь! — орал Лемех, хотя и без него каждый здесь, похоже, знал свое дело. По рядам русов прокатился шорох, сопровождающий начало каждой битвы: кто-то подтянул ремень на щите, другие проверили, как вынимаются из ножен да петель на поясе клинки да топоры, иные опустили на лица личины или стрелки шлемов, сдвинутых до этого на затылок. Задний ряд дружно потянул из заплечных сум сулицы, передний с глухим стуком сдвинул щиты. Заскрипели натянутые луки.

И над рядами киевлян повисла тишина. Та самая, что всегда предваряет сечу. Самая зловещая из всех, что знал Тверд.

Полукруг вражьей рати словно сжимался, подступая к холму. Она приблизилась уже настолько, что стал виден каждый отдельный вой в ее густой массе. Озбруены они были похуже, чем дружинники Лемеха. Дешевая кожа самых простых доспехов, грубо сработанные круглые щиты, на которых теперь, когда перед наступающим воинством расступилась молочная дымка, можно было без труда рассмотреть…

— Скрещенные секиры. Аллсвальд, — прошелестело по рядам киевлян.

Лемех, который нельзя сказать, что обрадовался осознанию того, чье воинство сейчас двигало на них, все ж таки обернулся к Тверду с кривой ухмылкой.

— Что, десятник, ни при чем, говоришь, норд?

И все же что-то не так было в этой рати, посланной по их душу конунгом. Тверд помнил полоцких воев. В них без труда угадывались викинги. И дело было не только в том, что вооружены они были гораздо лучше. Хищная свирепость читалась в каждом из полоцких хирдманов. Заплетенные в косы бороды, холодная решимость взглядов в прорезях шлемов, отмеченные железом рожи и оружие, сидящее в руках так, словно его хозяева родились с ним.

Эти были не такими. Эти — боялись. Они и наступали-то, может, потому лишь только, что их было явно больше.

Понял это Лемех или нет, спросить Тверд не успел. Сотник величавым широким жестом потащил меч из ножен, воздел его над головой — и резким махом опустил вниз. Туго тренькнули луки, с мягким шелестом вперед унеслись первые стрелы. Не дожидаясь, пока они достигнут цели, лучники привычными движениями выдернули из земли следующие, натянули тетивы.

— Рази! — выкрикнул Лемех, снова взмахнув мечом. Именно в этот момент со стороны наступающего врага раздались первые крики, а в землю ткнулись первые убитые. Неловко перешагивая через них, идущие следом не успевали перестроиться — и падали сверху, накрытые достигшим их к этому времени вторым залпом. Крики раненых разносились над полем не особенно долго, будто бы захлебываясь сами в себе. Очень походило на то, что их аккуратно добивали свои же. И это не сильно смахивало на боевое побратимство.

Лучники слали стрелы одну за другой, не особенно выцеливая и заботясь о том лишь, чтобы этот дождь из стальных капель накрыл как можно больше людей. Внести смуту и проредить накатывающую вражью массу у них, пожалуй, даже и получилось бы. Не будь атакующих так много. Нападающие валились, уязвленные кто в шею, кто в плечо, кто в руку или даже в ногу. Кого-то от попадания в грудь или голову не спасла и плотная кожа доспеха. А когда они приблизились на расстояние, достаточное для того, чтобы не класть стрелы сверху по дуге, а садить по прямой, у некоторых не выдерживали даже щиты. То ли сработаны они были наспех, то ли мастерили их не сильно сведущие в этом деле руки.

— Да это не норды, — Туман словно прочитал мысли Тверда.

— Что? — выдохнул над ухом Путята так воодушевленно, будто это имело какое-то значение и могло спасти им жизнь.

— Ряженые, — проговорил Тверд.

— То есть мы спасены?

Лучшим ответом на дурацкий вопрос стал бешеный ор, исторгнутый из сотен глоток. Земля пошла мелкой дрожью от сотен ног, ударившихся в бег. Вся выгнутая в их сторону гигантская подкова вражьей рати кинулась на них.

— Сотня! — перекрикивая хриплым медвежьим ревом гвалт атаки, возопил Лемех. — Ждем!

Первый ряд дружинников плотнее сдвинул щиты. Каждый из воев надежнее уперся ногами в землю и крепче вцепился в древко.

— Ждем!

Лучников приказы сотника будто и не касались. Стрелы, воткнутые у ног, уже давно были выпущены, и теперь в ход шли те, что оставались в тулах. Да и били стрелки уже не слитно, а вразнобой, каждый выцеливая своего врага из распавшегося строя, с ором прущего вверх по склону и не прикрывающегося уже рядом щитов.

— Ждем!

До переднего ряда киевлян осталось всего несколько шагов, и набравший ход враг, казалось, сомнет его и разметает, даже не заметив сопротивления.

— Даваааааааай!

Истошный вопль сотника подхватило несколько десяток глоток его воев, внезапно бросившихся вниз по склону, навстречу набегающему врагу. Расстояние до ряженых татей было небольшим, потому строй киевлян не успел разрушиться или изломаться. При броске вперед он лишь истончился, открыв меж составлявшими его воями узкие бреши. Именно через них и атаковал второй ряд лемеховой сотни, вооруженный сулицами. Короткие тяжелые копья, брошенные умелыми руками, врубились в волну наступающих, и словно гигантская коса прошла по их передним рядам, отшвырнув назад, бросив на землю, заставив споткнуться на подогнувшихся вдруг ногах целую кучу народа. Прущие следом, едва успев переступить через тела поверженных соратников или увернуться от падающих на них тел, наткнулись на длинные жерди копий первого ряда. Крик, стон, треск, скрежет и лязг, смешавшись в один нечеловеческий гвалт, взмыли в светлеющее утреннее небо.

Стрелы лучников без остановки продолжали разить уже тех, кто пер в середине вражьей рати, сея панику, давку и смерть, и среди тех, кто вступить в свалку сечи еще не успел.

Пока передний ряд русов гнулся, вздрагивал, истекал кровью, но упорно стоял, удерживая на выставленных вперед копьях и щитах ярость нападающих, второй растрачивал свой запас сулиц, сметая их едва ли не в упор в хрипящие и вопящие рожи, пробивая доспехи, расщепляя щиты, дробя кости и отсекая конечности. Навал нападающих пошел на убыль, захлебываясь в собственной крови и разбиваясь о вал искромсанных тел, выросший у ног держащей оборону дружины.

На миг Тверду даже показалось, что они из этой схватки, чего доброго, еще смогут выбраться живыми. А сотня увальня Лемеха — так даже и взять верх. Нападающих, конечно, оставалось все равно больше, но их решимости заметно поубавилось, и стоило киевлянам перетерпеть этот натиск и самим пойти в атаку, начав медленно теснить противника вниз с холма, как тот не выдержит и побежит.

Если только…

Гул, который в азарте битвы поначалу никто не заметил, теперь стал заметно громче. Тверд затравленно оглянулся назад.

— Как я ненавижу, язви тебя холера, когда ты, Туман, оказываешься прав.

Из перелеска, густо обступившего пологую расщелину оврага, что рассек землю в трех полетах стрелы от их взгорка, выметнулся конный отряд в три-четыре десятка копий. Но втянутая в сечу киевская сотня уже не могла ни перестроиться, ни ослабить хватку, удерживающую вражью пехоту.

Понял это и Лемех, одним махом вбежавший на холм. В этакой прыти, глядя на утиную переваливающуюся походку сотника, не знающий его человек ни в жизнь бы не заподозрил.

— Лучники, назад!

Стрелки, не теряя ни мгновения, перестроились, расположившись за телегами. На гвалт сечи за спиной они уже не оборачивались. Зато не сводил с него обезумевших от ужаса глаз Путята. Он вертел головой, глядя то на прогибающийся, держащийся из последних сил строй киевлян, что от начавшей сильнее напирать на него массы выглядел хлипковатым заслоном, то на стремительно приближающихся к холму с тыла конников. Их латы даже с такого расстояния выглядели вполне себе добротно и даже красиво поблескивали в лучах просыпающегося светила. Боевые кони шли ходко и уверенно.

— Норды бьются пешими.

— Что? — Лемех, нервно поигрывая мечом в руке, будто сей же миг ему предстояло врубиться в гущу схватки, недоуменно уставился на бывшего своего десятника.

— Я говорю, норды бьются пешим строем. На драккарах коней не повезешь. Да эти, — кентарх кивнул в сторону всадников, — и не думают корчить из себя нордов. Аллсвальд тут ни при чем, как видишь. Лишь бы нам эту истину в Ирий с собой не утащить.

В этот миг, подпустив всадников на достаточное расстояние, лучники выпустили в их сторону первые стрелы. Цель нашла только одна. Лошадь дико заржала, заплясав на месте и приседая на задние ноги от резко навалившегося на них груза обмякшего всадника.

Лемех, не тратя слова на лишние объяснения, одним движением развернул Тверда к себе спиной, сунул меч между веревок и, навалившись на него, разрезал узел.

— Оружие в повозке, — глухо бросил он. — Тыл — твой.

Сказав это, сотник, будто сбросив гору с плеч, заковылял вниз по склону. Туда, где все еще кипела схватка. Схватка, в которой именно сейчас мог случиться перелом. Уяснив, что молодецким ударом в лоб строй русов так легко не проломить, атакующее воинство начало обтекать позиции дружинной сотни с флангов.

— Обходят! — заорал Лемех. — Фланги крепче! Отходим! Держи строй! Три шага назад — упор!

Освободив от пут купца и проследив, как тот не хуже тертой жизнью дворняги прыснул под телегу, Тверд повернулся к Туману.

— Скольких снимешь?

— Сколько успею.

— Ну и добро. Лучники! Хватай копья — и за мной!

Рассуждать они не стали. Все слышали, как сотник только что пленника поставил над ними главным. Тем более что новоявленный десятник, не тратя время на представления и уговоры, первым цапнул с воза длинную пику, другой рукой заткнул за пояс секиру на короткой рукояти и бросился с холма, наперерез коннице.

Туман, без лишних объяснений сорвав с плеча одного из пробегавших лучников тул со стрелами, у другого походя отобрал лук. Тот самый, добрую работу сработавшего его мастера он давеча похвалил. Он забрался на тот самый воз, с которого все хватали копья и под которым хоронился Путята. Выпрямился в полный рост. Направление, силу ветра, ход лошадей и тяжесть стрелы просчитал, накладывая ее на цевье и оттягивая к уху тетиву. И в тот миг, когда Тверд, уперев тупой конец древка в землю и выставив перед собой тот, на конце которого холодно поблескивало железное жало, приготовился принять удар прущего прямо на него всадника, лучник разжал пальцы.

Лошадь грохнулась прямо перед ним. Тверд успел заметить, что из ее шеи торчит чуть не по самое оперение всаженная стрела. Другая, туго свистнув в воздухе, достала пытающегося подняться с земли всадника. Еще один конник, пропахав борозду в земле, громыхнулся чуть в стороне, там, где, выставив ощетинившийся копьями строй, встали другие лучники. Тот, что несся следом, перемахнув через бьющееся в траве животное, всем весом обрушился на пику. Людской крик смешался с пронзительным визгом животного. Еще три всадника не успели подобраться к ним, рухнув под ноги скачущим следом коням. В мгновение ока перед строем Тверда образовалась исходящая воплями и кровью, перемалывающая тела куча-мала. Но и она достаточной препоной для сдерживания кавалерийской атаки стать, конечно, не могла. Особенно если учесть, что тающую сотню Лемеха зажимали с боков и грозили вот-вот взять в тиски перегруппировавшиеся задние ряды пешей рати. И в тот миг, когда по давящему центр отряду нападающих прошла волна перестроения и на измочаленных дружинников Лемеха из задних рядов вдруг обрушилось несколько десятков настоящих нордов, на Тверда вынеслись сразу двое всадников. Тут же, словно невидимой рукой могучего великана, из седла смело одного из наездников. В ухе его торчала стрела.

Но помочь чем-то еще Туман попросту не успевал. Обогнув наконец с фланга обескровленный строй киевлян, к вершине холма с его хлипенькой тележной крепостицей вывалилось несколько десятков орущих, окровавленных и исходящих бешенством лиходеев. Первых двух он уложил, едва они бросились в тыл лемеховой сотне. Третьему всадил оперенное угощение прямо в раззявленный рот, когда тот, смекнув, что не все еще очаги сопротивления подавлены, кинулся к возу. Лук и впрямь оказался сработан на славу. Иначе навряд ли очередная его стрела так легко прошила бы щит следующего татя, а вместе с ним и горло его владельца. Пригвоздив к земле еще троих, четвертого Туман отправил катиться вниз по склону, поразив почти в упор. Подпрыгнул, пропуская под ногами рубящий удар секирой, который по задумке должен был оставить его хотя бы без одной ноги. Когда хозяин боевого топора молодецки размахнулся еще раз, лучник всадил ему стрелу в задранную руку. С воплем бородатый пешец выпустил из омертвевшего кулака оружие, выронив его прямо на голову своего же соратника. Кожаный шлем, не укрепленный поверху железной полосой, с тошнотворным чавком вмялся в голову. Снизу, откуда-то из-под ног, вдруг раздался дикий крик, переходящий в судорожное взбулькивание. Краем глаза Туман, который своему нанимателю помочь уже не мог ничем, увидел, как из-под воза багром, зацепив стальной крюк снизу за челюсть и в окровавленные ошметки изорвав второй подбородок, вытащили захлебывающегося кровью Путяту. Вытащили — и что тушу на колоде изрубили топорами.

Обернувшись на звук громыхнувшего настила телеги, Туман нос к носу встретился с заскочившим на повозку одноглазым татем. Тот поспешил коротким замахом рубануть клевцом.

Тверд еще успел увидеть, как на холме окружили Тумана и тот, по касательной отбив рогом лука метивший ему в голову узкоклювый молот, набросил тетиву на затылок влезшего на воз врага, оттянул ее — и отпустил. Кровь из вмятого носа брызнула настоящим царьградским фонтаном, а нападающий вылетел из телеги. Захватив, правда, заодно и намотанный на его окровавленную рожу лук. Именно в этот миг на самого Тверда обрушился страшной силы удар. Воздух вышибло из легких, руки онемели так, словно их вырвало с мясом из плечей, спину пронзила резкая боль. Падая, он успел подумать, а не с такой ли силой, случаем, бьют тараном в ворота осажденного города? Земля, со всего маху долбанувшая по спине, выбила из груди весь воздух. В глазах потемнело, в ушах забухали молоты, а рот наполнился чем-то солоноватым с привкусом железа. В полузабытьи валяясь на измочаленной сапогами и копытами траве, он мало чего соображающим взглядом смотрел, как строй его копейщиков, принимая на себя всю силу конного удара, рушится и распадается. Кому-то из лучников повезло куда меньше, чем ему: одних стоптали копытами, другие валились, заливаясь кровью, от секущих и крушащих ударов железа. Но были и такие, кто ввязывался в рукопашную со спешенными уже врагами. Правда, численный перевес был далеко не в их пользу.

Но задачу свою его лучники все же выполнили.

Конница, и без того не особо многочисленная, захлебнулась в собственной крови. В тыл прижимающимся к макушке холма остаткам строя Лемеха прорвался добро, если десяток. Да и тех не забывал встречать как-то умудрившийся остаться живым и даже где-то нарывший еще один лук Туман. Сеча строй на строй постепенно переросла в резню, распавшуюся на отдельные островки. И островков княжьей дружины в этом разлившемся половодье смерти становилось все меньше. Преодолевая гул в башке и пытаясь удержать внутри подступивший к горлу комок непонятно чего, Тверд, пошатываясь, воздел себя на ноги. К нему тут же, будто только того и ждал, подскочил орущий и скалящийся норд. Вернее, тать, восхотевший казаться нордом.

— Кто ж вы такие, язви вас в корень, — прохрипел Тверд, заученно уводя плечо с линии широкого взмаха топора и обрушивая на затылок проскочившего мимо недовоина свое закованное в железо предплечье. Удар следующего смерда он принял на обух секиры и, крутанув ее перед его носом, с шумным хэком вогнал лезвие прямо в дрянной кожаный панцирь. Смотреть в стекленеющие глаза времени не было — супостатов вдруг навалилось великое множество. Со всех сторон. Выбив одному зубы топорищем, вогнав другому нос в глотку коротким выпадом обуха, разворотив третьему остатки излохмаченного щита вместе с рукой и ребрами, секиру Тверд оставил в колене четвертого. С мокрым хряском нога татя подломилась, разваливаясь под штанами на две части, а ее обладатель с жутким завыванием рухнул на землю. Следующий выпад Тверду пришлось отбивать уже чем придется. Вернее, принимать метящий в голову меч из худого железа на стальную перчатку наруча. Левую руку под ней окатило огненной волной рвущей боли. Закусив губу, он подумал даже, что шуйцу его, скорее всего, постигла та же участь, что и колено давешнего калеки — ее попросту отсекли, и лишь рубаха да доспех не дают ей отвалиться и шмякнуться в траву. Спустя миг громыхнулся на землю он сам. Удар сзади, от которого потемнело в глазах, едва-едва не выбил из него жизнь. А вот последовавший следом за ним, добивающий, рвущий плоть и крушащий кость, нанесенный в спину, жизнь его, по всему выходило, и оборвал. Сквозь огонь невыносимой боли в груди и клокотание хлынувшей горлом крови он подумал напоследок, что столкнулись они все-таки с простыми головорезами, а вовсе не с нордами. Любой уважающий себя викинг не стал бы добивать в спину. И чести мало, да и меч о кости можно затупить.

Ощущения были, что ни говори, странные. Почему-то не хотели открываться глаза. Как только он пытался приподнять хотя бы одно веко, голова тут же начинала гудеть и кружиться, а желудок с готовностью устремлялся к горлу. Зато он чувствовал приятное тепло, идущее от костра.

Должно быть, уснул на привале, озабоченный тем, в каком крайне неудобном для обороны месте они разбили лагерь, вот и привиделось всякое… Только почему так болит левая рука, с потерей которой он в своем кошмарном сне даже смирился? Да и в спине странноватые ощущения. Будто его и вправду пришпилили к земле, а выхаживать и штопать его рану взялся не лекарь, а кузнец, который решил соединить позвонки с ребрами, натянув меж ними железную проволоку. Только сейчас он заметил, что дышать стало заметно труднее, чем раньше. Воздух заходил в грудь с какими-то хрипами, а вырывался на свободу сквозь сиплый свист.

Открыл глаза, ожидая увидеть по ту сторону пляшущих лоскутов пламени спину спящего Тумана.

И тут же подскочил.

Нутро скрутилось тугим комком, спину словно заново пронзило копье, а легкие будто наполнились жидким пламенем. Из горла вырвался клокочущий хриплый стон.

— Эй-эй, полегче, господин покойник! — тут же откуда-то сбоку раздался крепкий, что обитый железом обух двуручной секиры, голос. — Еще раз рассыплешься, заново собирать не стану.

— Что за…

Тверд, поняв, что мирно подремывающего Тумана он увидит вряд ли, как навряд ли ему приснилась та бойня, что устроило воинство с тавром Аллсвальда на щитах, принялся неверяще ощупывать себя. Сначала руку, которую под рубахой обвил толстый уродливый шрам, потом — грудь. Меж ребрами тоже угадывался тугой ком заросшей раны.

И — никаких повязок. Ни чистых и сухих, ни смердящих, напитанных кровью и вымазанных гноем. Словно их сняли уже давным-давно. Будто он пролежал здесь не один месяц, пока тело набиралось сил, не решаясь снова шагнуть в так лихо обошедшуюся с ним жизнь. Что было вряд ли. Кто ж недвижимого раненого будет держать столько времени под открытым небом?

— Что это ты так за грудь держишься? — оборвал его размышления все тот же сильный голос. — Не боись, бабьи сиськи я пришивать тебе не стал.

Он сидел праворуч и глядел на Тверда непонятным каким-то взглядом. То ли насмехался, то ли не мог скрыть удивления, как тому удалось-таки очнуться. Тело его было туго затянуто в железный каркас вороненой брони, на которой зловеще вспыхивали отблески костра. Так туго, что казалось неимоверно странным, как он вообще в этот доспех влез. Не рубаха ж вязаная, которую можно растянуть, коль мала.

И вот тут-то он и вспомнил, где уже видел такие чудные латы.

А вспомнив, с громким ругательным воплем взвился на ноги.

— Что тут, язви его корень, творится?!

Черный снисходительно взглянул на исходящего гневом кентарха, усмехнулся и, не вставая с места, подбросил в огонь хворостину. А местом этим было его, Тверда, седло, которое тать упер в Полоцке вместе с лошадью, а теперь наваливался на него спиной, что базилевс на обитую мягким пледом лавку. Лицо его было худощавым, загорелым, от глаз опускалась на щеки сеть не очень еще глубоких морщин, а здорово обветренные губы не прикрывал даже намек на бороду или усы. Коротко стриженные волосы начинались чуть ли не с середины головы, создавая видимость очень высокого лба.

— Я тебя сюда приволок. А предварительно еще и подлатал. Конечно, не знатный волхв, но в меру своих скромных сил…

— Где все? — не позволив Черному закончить сказ о своих скромных возможностях, без особого вежества оборвал Тверд.

Тать озадаченно почесал чисто выбритый подбородок.

— Я так понимаю, под термином «все» ты имеешь в виду сотню киевской дружины. Если так, то по большей части в земле. Извини, что не дал тебе чести к ним присоединиться. Так уж вышло. Ты был мне нужен.

— Их всех… убили?

— Живых, насколько я знаю, закапывать не принято.

Тверд перевел неверящий взор с Черного на костер. Он мало чем отличался от того, у которого они скоротали ночь перед битвой. И задорные всплески пламени которого он запомнил так хорошо, словно это было только вчера.

— Туман… тоже?

Черный взглянул на Тверда так, будто в словах того было чему удивиться. Потом до него дошло.

— Я так понимаю, Туман — это чье-то прозвище, да? Просто я сомневаюсь, что ты стал бы так живо интересоваться природным явлением. Тем более в контексте битвы…

— Что за чушь ты несешь? — не выдержал Тверд, который из ответов своего проклятого спасителя понимал добро, коль половину.

— Да уж, не поспоришь, — согласился тать, бросив в костер еще одну ветку сушняка. — Я не знал в той сотне никого. Тем более — по именам. Так что, кто такой Туман… — и он как-то даже виновато развел руками.

— Тот, который в доме с тайником в тебя из лука стрелял.

— А. Понятно. Но все равно — не знаю.

— О гильдийце тоже не ведаешь?

— О Путяте свет Радмировиче я как раз знаю.

Тверд уставился на Черного взглядом человека, которого нагло пытаются надуть, и он это прекрасно осознает.

— Чувствую, нужно кое-что пояснить, — уловив настроение Тверда, кивнул тать. — Видишь ли, друг мой, нанявший тебя для своей тайной миссии в Полоцк человек был вообще-то… хм… моим человеком.

Подозрительный взгляд кентарха после этого пояснения ничуть не изменился. Уловив это, Черный поерзал на заднице, будто свои лучшие и самые понятные слова и объяснения хранил именно там.

— Что ты вообще знаешь о гильдии? — зашел он с другой стороны.

— Не много. Купцы, которые с какого-то перепугу возомнили себя выше княжеской власти.

— Вот-вот, — кисло усмехнулся Черный. — Дело уже дошло до того, что сейчас таким образом мыслят если не все, то очень многие. «Какие-то купцы с чего-то возомнили».

— А что тут не так?

— Да все! Помнишь знак на доме с тайником?

— Символ, обозначающий капище. Чего там запоминать? На каждой развилке можно увидеть указатель с таким знаком.

— Тебя не удивило, что дом тот был помечен именно таким знаком? Какая меж ним и гильдией, казалось бы, связь? А ведь это — самый первый знак гильдии. Гильдия его, если уж быть совсем точным, и придумала. Как и вообще все в этих краях.

— И ты говоришь, при чем тут «возомнившие о себе купцы»?

— Я не шучу. Времени у нас с тобой, конечно, не особенно много, но я попробую… Итак. Гильдия не всегда была вотчиной купцов. Ее основатели вообще не были торговцами. Они были первыми волхвами, служившими этой земле. И первыми правителями, которым все поклонялись еще до князей. Именно они ввели 12 богов. Именно они открыли двери Ирия за Большим Камнем и ушли туда, когда их время вышло. Но до этого они подвели людей к тому, чтобы те сами могли решать свою судьбу, без посторонней помощи. Без их помощи. Много воды утекло с той поры, когда они поставили вместо себя и первого Верховного волхва из простых людей, и первого князя из них же. А после себя оставили лишь гильдию, которой надлежало следить за заведенным веками укладом и помогать людям следовать завещанной ими дорогой. Вот почему гильдия испокон веков стоит выше княжьей власти, и занимает она в этой государственной иерархии именно то место, которое занимала всегда и занимать всегда должна. Понимаешь?

— Ты сам-то в это веришь?

Черный пристально посмотрел в глаза Тверда.

— «Верю» — не совсем то слово. Лучше подойдет «знаю». Особенно если учесть, что я сам — из новгородской Палаты гильдии.

— Что?

— Я, как бы это понятнее сказать, верховный лазутчик купеческой гильдии. И в Полоцк прибыл ровно за тем же, за чем и Путята Радмирыч. Узнать, что стряслось с местным Двором и не дать из-за него Светлому князю вцепиться в горло Аллсвальду.

— То есть вы, новгородцы, повелели голове киевского Двора проследовать в Полоцк раскрывать этот поджог, а сами тем временем приехали сюда ровно за тем же? Ты и впрямь веришь, что это звучит правдоподобно?

— Как я сказал раньше, слово «верю» в моем случае не вполне уместно. Это я приказал ему ехать в Полоцк. Лично. Для того, чтобы он отвлек на себя внимание, пока я, никем не замеченный, по-тихому разберусь с этой историей. Правда, вышло все немного не так, как задумывалось.

— Ну да, совсем немного. Путята справился и сам, а внимание к себе привлек такое, что за ним бросилось целое воинство ряженых татей.

— Ты тоже заметил, что это были не норды Аллсвальда?

— Тоже? — Тверд не верил своим ушам. — Так ты там был? И никак не помог? Воям твоя затея стоила жизни!

— Какой смысл был ее затевать, если бы она в конечном итоге стоила жизни еще и мне? И что мне было делать? Как бы я один помог вашей сотне заставить врага показать спину и оставить всех живыми да здоровыми?

— Когда б ты вмешался, — принялся остервенело загибать пальцы Тверд, — когда б еще бы один такой же умник, коего я считал побратимом, не смылся, да еще боярин Полоз не улепетнул с личной своей охороной, глядишь, и по-другому бы все сложилось!

— Вот об этом-то я и хотел тебя спросить. Что случилось такого, что княжий ближник так споро снялся с места, что даже я за этим маневром не уследил? И почему вас приказал повязать? И что, раздери меня береза, было написано в книге, из-за которой у нас с вами вышел… небольшой спор?

— А ты у Путяты спроси, раз уж именно для этой надобности заставил его в Полоцк прибыть!

— Спросил бы. Будь он жив. И очень жаль, что ему оттяпали башку и изрубили его в такие мелкие куски, что разговаривать с ним стало решительно бесполезно. Вытащить-то я хотел именно его. Потому как уж он бы все рассказал, как есть, не закатывая истерик. Хоть и еле-еле, но живым оказался только ты. А теперь, как ни крути, а ты мне обязан жизнью. Так что будь добр, рассказывай. Не такая уж эта великая плата за то, что я тебя вытащил с того света.

Тверд невольно еще раз тронул упругий бугорок шрама на груди. А потом — и на шуйце.

— И сколько же ты потерял времени, пока меня выхаживал?

Судя по всему, парой месяцев дело ограничилось вряд ли…

— Пустяки, пару дней.

— Что?!

Черный хмыкнул.

— Похоже, именно с этого надо было мне начинать наш разговор, да? Чтобы у тебя сразу улетучился весь скепсис по поводу значимости, истории и возможностей купеческой гильдии.

Тверд, который все равно половину из сказанного этим черным татем не понимал, тупо пялился на него во все глаза.

— Да кто же ты, ящер тебя возьми, такой?

— Зови меня Прок.

Полоцк их встретил все тем же хмурым небом и дурными дорогами. Ведущая в город колея сразу за воротами раздробилась на три части. Они по какому-то Прокову разумению выбрали ту, что выглядела похуже да позаброшенней. Чудной плащ Прока, который с изнанки оказался не черным, а синим, да еще и расписанным шитьем по кайме, так знатно, естественно и в то же время будто специально скрывал вороненый блеск доспехов, что затеряться в толпе оказалось не таким уж мудреным делом. Тверду, так еще проще. Спасая его, гильдиец отчего-то и не подумал спасти и его дорогую ламеллярную броню, во многом благодаря которой кентарх и остался жив. Зато теперь кентарх, одетый похуже многих хреновых гридней, не привлекал к себе совершенно ничьих взглядов.

Остановились они возле дома, двор которого и лет двадцать назад навевал, должно быть, мысли об отчаянной заброшенности. Меж высоченных зарослей, в которых перевиты были и трава, и кусты, и чахлые деревца, плелась еле заметная тропка. Вывела она их к развалюхе такого вида, что любая землянка покажется краше. Тверд уже знал, что в таких случаях нужно искать, и довольно скоро нащупал взглядом полустертый знак двенадцати. Он жался к самой крыше, будто единственной заботой его было укрыться от дождя.

— Я так понимаю, если в любом городище сыщешь заброшенный дом, он непременно окажется вашим.

— Делаешь успехи, — не оборачиваясь, кивнул шагнувший на скрипучие ступени крыльца Прок. — Только я бы, например, на твоем месте не стал хвастать такой осведомленностью перед человеком, который пытается все это сохранить в тайне. Кто ж знает, как долго ты мне еще будешь нужен и каким образом я решу провернуть наше с тобой расставание?

Так и не обернувшись, он исчез за такой ветхой и рассохшейся дверью, что она бы и кур в сарае не удержала.

«А с чего ты взял, будто ты решаешь, когда мы с тобой раскланяемся?» — недовольно подумал Тверд. Уж он-то не сомневался, что их совместный поход разобьется на два пути тогда только, когда он, между прочим, кентарх царьградской этерии, этого пожелает. Да вот хоть сейчас можно развернуться и убраться отсюда. И кто его остановит? Раскидавшая свои лапы на тропке ежевика?

Вместо этого он, пригнувшись под низкой притолокой, шагнул внутрь.

В полумраке разглядеть что-то было трудновато. Но, в общем-то, и не требовалось. Чего в такой избенке может быть мудреного? Широкие полати, печь да стол, приткнувшийся к забитому досками оконцу. Именно за ним сидели два человека. Один — в плаще, плотно облегающем поджарую фигуру, а другой — в сером бесформенном балахоне да надвинутом на самые глаза куколе, из-под которого торчала дородная серая борода.

— Не понимаю, кто мог придумать такие законы, по которым все мы должны идти на поводу каких-то безбожников? — услышал Тверд густой, но уже со старческой надтреснутостью, голос. Не сказать, что Тверд был с ним в этом не согласен. — Не злато должно править людьми. И уж тем более не те, кто этим златом звякает.

— И ты туда же. «Волхвы берегут корни, князья правят ветви, гильдия держит все». Так говорится? Если уж предками так заведено, стало быть, неспроста. Уж вы, волхвы, должны это понимать лучше других.

— Знать, — проворчал старик. — Знать должны лучше других. Но это еще вовсе не значит, что должны понимать.

Прок тяжело вздохнул и сокрушенно качнул головой, нарочно глянув на Тверда так, будто тот становился свидетелем сотни таких бесед и всячески при каждой из них гильдийцу должен был сочувствовать всем сердцем. Но тот, как только понял, кто сидит перед ними, обомлел, а когда до него дошло, чего от него требует этот странный новгородский купчина, едва не лишился дара речи. Тот вменял в обязанность быть послухом гильдии — волхву?!

— Отраву они какую-то в воздухе распылили, что ли? Почему вдруг все разом пришли к одной и той же мысли? И притом именно к той, каковой возникать вообще не должно? Особенно у тех, — тяжело уставился он в тень под куколем, в которой укрывались глаза старца, — кто обязан вековые устои блюсти и поддерживать.

Старик захрипел дребезжащим смехом.

— Стало быть, это вековые устои мне повелели сюда явиться с челобитной новгородскому купчине? Я их сроду не понимал. И дед, у которого постигал премудрость, взять в толк не мог. И его учитель — тоже.

— Насчет купчины, конечно, можно было бы поспорить. В остальном — все верно.

— И что всесильный господин желает узнать? — издевательски елейным голоском поинтересовался старец.

— Он желает узнать не так уж много: ему нужны ответы всего на два вопроса. Куда снялась дружина полоцкого конунга, какова была тризна по погибшим, когда воинство вернулось обратно, ну, и, конечно, как так вышло, что младшая дочь полоцкого волхва-хранителя вышла за сына одного из аллсвальдовых ярлов, человека нордской, кстати, веры, а в качестве приданого ей были даны два селища, которых у ее батюшки по всей правде быть, по идее, не должно.

По тому, как напряглись узловатые руки старца, можно было понять, что Прок действительно знал, о чем говорил.

— Хотя чего это я? — делано развел руками гильдиец. — Совсем сбился со счету, что купчине, конечно, делать совсем непозволительно. Я ж сказал, что меня интересуют ответы на два вопроса, а задал целых три. Ну, да ладно. Можешь выбрать для ответа любые два из них. Третий, так уж и быть, как-нибудь замнем. Покамест.

В повисшей тишине стал слышен шорох листвы за окном и стоны поскрипывающего всеми досками и суставами старого дома. Тверд даже невольно задержал дыхание, чтобы не отвлекать своим сопением старца от нужных воспоминаний.

— Это не мои селища, — обреченно выдохнул наконец голос из-под куколя. — Племяш мой на свадьбу девке подарил. Золотого сердца человек.

— Да я-то знаю, — заговорщически понизил голос Прок. — Но вот киевский Верховный Волхв, когда ему станет известно, обрадуется ли?

Прок сочувственно пожал плечами и вопросительно глянул на Тверда, будто тот с Верховным Волхвом виделся каждый день и обязательно должен был знать, каковой будет его реакция на такие известия.

— Так на какие мои два вопроса ты, старче, берешься ответить?

— Ни на какие, — проворчала борода.

— Что?

— Не знаю я, о чем ты толкуешь. Никакой тризны не было и никогда не намечалось. А дружина конунга как была в Полоцке, так стен его и не покидала. Поэтому знать не знаю, о чем тут я должен ответ держать и чего ты, новгородец, от меня добиваешься.

— Правды, отец. Правды. Говаривал мне как-то один волхв, мудрейший человек: на правду можно бесконечно закрывать глаза и видеть темень вместо нее, но это вовсе не будет означать, что ее нет. Хочешь, познакомлю твоего щедрого племяша с этим волхвом? Он, кстати, в Киеве живет.

— Да хватит мне тыкать своим Верховным Волхвом! Говорю тебе, ни один меч стен града не покинул. Только пришлые. Но те были мимоходом и никаких тризн не правили. Хотя видок у них был потрепаннее некуда, но раненые — только легкие, на ногах.

— Та-а-ак. Как интересно. И что же это за ватага такая была?

— Наймиты. Вел их какой-то хазарин.

— О как, — Прок перевел взгляд на Тверда. — Слыхал? Хазарин вел. А как рекомого хазарина звали ты, отец, случаем не запомнил? Уж не Илдуган ли? Или, может, его как-то иначе кликали. Тархан, там, к примеру…

— Богов чрез Камень не достать, а до Камня не допустит Серая Мгла. Человек всегда остается человеком, купец. Не все его чаяния сбываются. Нет, не угадал ты. То ли Большичи, то ли Башмачи — как-то так его звали. Не ведаю я их бусурманского наречия.

— Жаль, — пожал плечами Прок с таким видом, будто чего-чего, а жаль-то ему точно не было. — А и ладно. «Все пути сходятся за Камнем, но лучше стрела, чем Серая Мгла». Так ведь говорится?

— Это ты к чему?

— Да к тому, что можно соврать, а можно просто правду скрыть, но будет это похуже вранья. Ты мне хочешь сказать, что мимо Полоцка прошел помятый отряд наемников, которых вел какой-то иноземец, а конунг даже не подумал его остановить? И это при том, что у него под носом кто-то перерезал княжью сотню, возвращавшуюся из Полоцка в Киев?

— Ты конунга, что ли, обвинить в том вздумал?

— Я? Нет. Но Светлый князь наверняка и обвинит, и осерчает, и в поход на вас двинет. Потому что выглядит все именно так. А если учесть, под чьим знаком шла та неведомо откуда взявшаяся рать на киевлян, то тризна, я думаю, в Полоцке все же будет. И очень скоро. Верно я говорю?

Не сразу Тверд сообразил, что вопрос задан ему. Он вообще не мог взять в толк, за каким хреном новгородец притащил его на эту встречу и уже даже смирился с тем, что внимания на него обращают не больше, чем на полуразвалившуюся печь у него за спиной. И лишь когда он скорее кожей почувствовал, чем увидел, что взгляд волхва — хранителя Полоцка обращен на него, сбросил оцепенение.

— Я там был, — глухо проговорил он. — В той самой сотне. Шли на нее с тавром полоцкого конунга.

Глаз старика Тверд по-прежнему не видел. Но почти осязаемо чуял, что тот пытается заглянуть ему в самое нутро. С не самыми добрыми намерениями.

— Выглядит твой свидетель не лучше неудачливого татя, — с недоверчивой брезгливостью выдавил наконец волхв.

— Если б не я, выглядел бы не лучше распухшего мертвяка.

— Да кто поверит какой-то безродной собаке?

— Светлый князь, которому эта безродная собака как-то, было дело, жизнь спасла, — не стал долго копошиться с ответом Прок. — «Большой Камень — далеко, топор — близко». Так говорят? Я бы лучше сказал: зачем нырять за дерьмом на дно, если оно сверху плавает? Куда ни кинь, всюду полоцкий хвост виден. И что же прикажешь нам теперь делать?

— Отряд тот вел человек с киевской грамотой, — нехотя выдохнул волхв. — Потому ему и дали свободный проход.

— Зная, что случилось с сотней Светлого?

— Стали бы резать люди с киевской грамотой киевскую же дружину?

— Такая грамота в хазарских руках всегда подозрительно выглядит.

— Не хазарских. Тот хазарин Буйук воинство сие лишь нанял. А шло оно под мечом ярла Хегни. Не знаю уж, кто их там проверял, но грамота Светлого и дала той рати ход через нашу землю.

— На вашу же голову. И куда сие воинство шло?

— А на Новгород.

— А мне говорили, спешка хороша при ловле блох.

Прок зыркнул недовольно, но до ответа все же снизошел. Впервые с того мига, как они стремглав выскочили из заброшенной хатки, где встречались с полоцким волхвом.

— Кому как. Это ты блохе скажи, которую ловят. Мы с тобой, боюсь, сейчас ничуть не лучше нее.

Они галопом вылетели из города, не заботясь уже о целости ног лошадей на разбитой дороге, что, по мнению Тверда, было верхом глупости, а с точки зрения гильдийца — мелочью, над которой и думать не следовало. Заговорить с Проком кентарх решил тогда лишь, когда они чуть сбавили ход, давая коням короткий отдых легкой рыси.

— Ты так всполошился, потому что эти тати на твой город двинули?

Прок ехал на полкорпуса впереди, и не знай Тверд, что он всего лишь купчина из гильдии, ни за что бы не поверил, будто тот не провел всю жизнь в седле. Он даже покачивался так, будто был неотъемлемой частью лошади.

— Уж не насмешка ли послышалась мне в твоем тоне? Поверь мне, ей тут не место. В том, что три пьяных стражника на крепком прясле новгородской стены смогут отбить натиск этого наемного войска, я, как и ты, не сомневаюсь. Но кто тебе сказал, что этот отряд — единственный?

— А почему нет?

— Один хазарин увез из Киева подводу с земляным маслом и сжег к чертям гильдию в Полоцке. Мало того, его же стараниями этот славный город за одну ночь лишился очень многих своих жителей. Как считаешь — для достижения этой цели много народу нужно? По мне — так целая прорва оружных головорезов. Проходит день. И небольшая армия, ряженая нордами, впрочем, к счастью, отношения к ним не имеющая, режет киевскую дружинную сотню. А руководит ею тоже хазарин, пусть и другой. Ты и вправду веришь, будто два хазарина оказались замешаны в одном деле совершенно случайно? Ты вот, знаешь, например, что обозначает на их наречии слово «болышчи», коим наш волхв-хранитель назвал этого человека?

Тверд, конечно, не один год служил в этерии, где нахватался уймы слов, половину из которых уже забыл за ненадобностью, но такого, он точно помнил, никогда не слыхивал.

— Нет? — кони их въехали под мягкую сень придорожного леса, а дорога нырнула в овраг, словно нехотя заперший ее пологими, поросшими редким орешником склонами. — Это не имя. Слово это обозначает «помощник». Помощник очень родовитого мужа. Ну, например, какого-нибудь тархана. А если наречь такого тархана, предположим, Илдуган — что у нас выходит?

— Хазарский… заговор?

— Где хазары, там и золото. А где хазарский заговор, золота должна быть целая куча. Такая здоровая, что нанять можно целую прорву разрозненных отрядов. И еще, если уж на то пошло, десяток-другой стражников, стерегущих ворота любого города. А пока мы теряли время и носились за двумя хазарами, другие «болышчи» к тому времени могли уже в своих внезапных злодействах продвинуться очень далеко.

— Так нам тогда в Киев нужно спешить, предупредить, а не гнать хрен пойми куда.

Прок бросил на десятника взгляд то ли удивленный, то ли разочарованный.

— Я-то думал, в нашем походе ты себе отвел роль мстителя. И всенепременно помчишься за хазарином — брать должок за жизни соратников.

— Это никуда не денется, — катнул желваки Тверд. — Но коль сначала выйдет порушить все эти планы с вой-ной, я хочу первым ему о том объявить. Прежде, чем выпотрошу.

— Может, я тебе сейчас открою глаза, но война меж Киевом и Полоцком развязана специально. Ты, зная все, что успел узнать, этого еще не понял? Хотя на то, скорее всего, и был расчет — чтоб ни у кого сомнений в ее естественных причинах не возникло. И так тати, что поднесли огонь к накиданному хворосту, все хитро и четко сработали, что войны этой уже не остановить. Тем более — двум столь темным личностям, как мы с тобой. Выход остается один — выяснить точно, что удумали хазары, и лишь с прочными доказательствами соваться в свару меж нордом и киевлянином. Война, благо, дело не шустрое. К ней надо готовиться. Вот мы и постараемся из оставшегося нам времени, хотя хрен его знает, сколько там его еще осталось, извлечь как можно больше пользы. Как там говорят? «В Серую Мглу соваться — меч не уважать».

Этот хутор отличался от выжженных и растоптанных остовов деревень, что успели минуть, следуя по широкому следу воинства. Обнесенный высоким частоколом, с грамотно натыканными по всей длине тына стрельнями, он стоял на крутом взгорке, и удержать такую крепостицу можно было и с пятью десятками баб. Понять, тот самый ли отряд сейчас устроил привал под стенами укрепленного селища, или какой другой, понять в наплывших сумерках было уже мудрено. Единственное, что Тверд мог сказать наверняка, костров здесь было запалено гораздо больше, чем если бы их разложили те самые три сотни татей, коих они преследовали.

Этой мыслью беглый кентарх тут же и поделился со своим черным спутником.

— Их там семь сотен. Может, даже восемь. Но, судя по числу стругов, вряд ли больше.

Несколько особенно вместительных лодий покачивалось на ленивых волнах у причала, на который вела сбегающая от ворот селища дорога. Остальные, помельче, угадывались на мелководье у самого берега.

— Нужно пробраться в дом старосты. Наверняка он под своей крышей принял вожаков. Может, исхитримся, и к утру головорезов распихивать по стругам и некому будет.

Когда прокрались к кромке леса, от которой до коронованного частоколом холма оставалось не больше четырех сотен саженей, Прок остановился, прислушался, вроде как даже к чему-то присмотрелся. В темноте.

— Сторожа у них крепкая, да бестолковая. По двое на каждой башне, посменно делают обход. Подождем. Пусть первый запал у караульщиков поостынет, да их старших в сон потянет. И еще.

Прок еле слышно щелкнул застежкой, и его чудной плащ словно нехотя стек с плеч прямо на руки.

— Держи. Только черной стороной наружу надень.

— На вылазку идем. Не хватало еще, чтобы под ногами путался.

— Кто кому из вас двоих будет мешаться, я бы загадывать не стал. Надевай. Меньше отсвечивать будешь.

Плащ и впрямь оказался чудным. Толстый, плотный. На ощупь — будто не из ткани шит, а из мельчайших железных колец сработан. Разве только не позвякивал почему-то. Плечи облепил так, будто Тверд нырнул в реку и только что выбрался в мокрой и льнущей к телу одежде. Но движения вместе с тем и впрямь не сковывал. Судя по всему, пробить такой плащ можно было не всяким клинком. Не удивительно, что Хват, запустив тогда в Полоцке Проку топор в спину, не смог его поранить. Правда, почему ж тогда книга все-таки вывалилась?

— Там карман внутренний есть, — будто подслушав его мысли, с чего-то вдруг пояснил Прок. — Когда мне твой варяг чем-то в спину запустил, я его еще застегнуть не успел. Вот сверток и выпал… Кстати, чубатого-то вашего я в битве чего-то не видал.

— Я тоже, — проворчал Тверд. Слова о трусости и предательстве как-то не ложились на язык, а обсуждать с незнакомцем, который всего-то пару дней назад был еще врагом, поступки и действия своих побратимов он не желал. — Как и тебя.

Только сейчас Тверд заметил, что гильдиец не просто так сидит да треплется с ним, но еще и что-то собирает. Нечто небольшое, чуть больше ладони, составное, продолговатое, а каждая новая деталь прищелкивалась с тихим железным звуком.

— Это что опять за выверт?

— Так, ничего, — пожал плечами новгородец, приворачивая к этому непонятному бруску какую-то не менее непонятную трубку. — Но боюсь, что вещичка сия может нам сегодня здорово пригодиться.

Здорово подсобила луна. Смотреть на происходящие внизу бесчинства она, видимо, не особенно хотела, то и дело отгораживаясь от мирских забот потертыми одеялами туч. Ее мертвенный свет, лишь изредка пробиваясь сквозь мохнатую хмарь, вылавливал из темени горбы холмов, щетину низкорослых кустарников да рисовал на реке зыбкие серебристые узоры. Другой свет, ярый, живой, пляшущий в постоянном рваном ритме, отбрасывали на тихую рябь Ловати тусклые фонари, закрепленные на пристани и стругах. Стены частокола освещены были похуже. Прясла меж погрузились в приятный мрак, изредка лениво отступающий перед факелами стражников.

Тверд забрался наверх первым, двумя движениями оттолкнувшись ногами от подставленных рук и плечей Прока. Размытой тенью прошмыгнув над острыми зубьями бревен частокола, опустился на одно колено, расстегнул плащ, намотал на руку один его конец, второй выбросив наружу. Ожидал, что гильдиец в сплошном своем вороненом доспехе будет потяжелее. К тому же он за каким-то лешим пер с собой две седельные сумы. Не пустые. Однако Прок оказался то ли на диво проворен, то ли на редкость сухощав — наверх он взлетел, едва заметно дернув за черное корзно. А оказавшись рядом — тут же проверил сохранность сумок, словно нес в них ромейское стекло. И лишь потом мотнул головой в сторону примостившейся к стене хатки. Судя по ее расположению и тому, что в окне по такому ночному времени пританцовывал слабый огонек, старший сторож находился именно там.

Осторожно спустились вниз. Конечно, рассохшиеся от времени доски перекрытий пару раз натужно крякнули, но тихий этот скрип вряд ли выделялся чем-то из скупой разноголосицы ночных звуков.

— Чуешь, Туча, качки-от на реке крыльями хлопають? — послышался голос от костерка, что стражники развели под стеной и над которым уютно булькал котел с варевом. — Вот бы поутряне подстрелить одну. Штоп похлепка-от понаваристей стала.

— Да ты в глаз себе быстрее засадишь, чем селезня снимешь, — хмыкнул другой голос.

— Тык как энто? Стрелка-от в другу сторону от глаз смотрит.

— Ну так у тя, Косой, и глаза в разны стороны смотрют, — хохотнул развалившийся в тени стрельни гридень Туча. Над шуткой заржала еще пара глоток, и под этот дружный гогот Тверд с Проком незамеченными скользнули вдоль плетня к колодцу, а из его тени споро метнулись к хибарке.

Бережно, будто от осторожности движений зависела его жизнь, гильдиец уложил свой багаж у порога.

Дверь подалась без скрипа, упруго распахнувшись внутрь на хорошо смазанных петлях, и мрак пугливо шарахнулся перед узкой полоской света.

— Какого хрена? — раздался из дома недовольный голос. — Следующий обход — не сейчас. Или что, кому-то еще за Камень не терпится?

— Мне, — коротко бросил Прок, устремляясь внутрь.

Сказано было хорошо, но…

В доме, очумело уставившись на непрошеных гостей, находился далеко не один десятник местной сторожи. Воев здесь было как раз ничуть не меньше десятка. У некоторых под рукой, как успел он заметить, очень некстати оказались легкие самострелы. Что, собственно, было вполне объяснимо: смотришь за крепостной стеной — имей под рукой то, чем можно в случае чего снять приближающегося врага.

Кто-то сидел за столом, поручь с ошалевшим от появления нежданных гостей десятником, кто-то притулился к стене, иные развалились на лавках. А в центре полукруга, образованного стражниками, висел на привязанных к потолочной балке руках некто, с чьей лысой башки свисал длиннющий чуб. Он болтался в полувершке над полом, спиной к двери, но Тверду и не нужно было заглядывать в его лицо.

Хват.

На долю мгновения кентарх встретился взглядом с черными провалами глаз на безучастной ко всему, что творилось по эту сторону Серой Мглы, личине шлема Прока.

— Везет же некоторым, — хмыкнуло из-под нее.

Слова эти словно прорвали запруду, и повисшая на считаные мгновения в избе тишина тут же взорвалась диким гвалтом, сменив оцепенение безудержным хороводом смерти.

Все гуртом бросились на двух незваных гостей. Первого же из охотников до легкой победы встретил Прок. Увернувшись от свистнувшего в вершке от головы топора, он перехватил руку, и стражник, не хуже камня, выпущенного из пращи, с хряском влепился в стену. А его короткая секира каким-то образом оказалась в руке новгородца. Именно ей он отбил следующий выпад, наддал сделавшему его гридню по ноге так, что тот, словно у него землю из-под ног вырвали, с проклятием бахнулся мордой об пол.

Любоваться схваткой со стороны Тверду, может, и хотелось бы, но его мнением на этот счет никто не интересовался. Коротко лязгнули столкнувшиеся клинки. Отведя замах нацеленного в его голову короткого копья, обратным движением Тверд располосовал нападавшему шею, отпихнул его в сторону — и почувствовал сильнейший толчок в бок. Такой силы, что дыхание невольно сбилось, ноги будто сами собой сделали шаг назад и резко подкосились.

Давненько не пропускал таких ударов. Повезло, что он не стал смертельным.

Подняв глаза, опальный десятник понял, что такого же мнения придерживался и человек, увечье это наносивший. Взгляд толстощекого рябого татя с легкими кудряшками в бороденке выражал крайнее изумление. Впрочем, если брать во внимание разряженный арбалет, что он растерянно зажимал в руках, все еще наводя на Тверда, удивление его становилось понятным. Выстрелить в человека с расстояния в три-четыре шага и не нанести никакого увечья — хотел бы посмотреть Тверд на самого себя на его месте.

Он перевел взгляд на место, куда воткнулся болт. Вмятина в коже доспеха — и все.

Вот так гильдийское корзно.

Сзади скрипнула, распахиваясь, дверь. На шум, должно быть, прибежали караульный Туча с косоглазым любителем поживиться дичью.

Над ухом свистнула еще одна короткая арбалетная стрела.

— Да убейте же их! — с надрывом взвизгнул голос старшего. Он как раз замахнулся метательным топориком, явно намереваясь послать его, в кого двенадцатеро укажут.

Бросившись вперед, Тверд смел с пути одного из воев, резанув его по руке, в которой тот зажимал короткий меч. Толкнув татя на еще одного арбалетчика, швырнул свой клинок в десятника. Меч — не кинжал. И уж тем более не стилет, сработанный с тем расчетом, чтобы его можно было метать. А потому нанести какой-то вред человеку, швыряясь в него мечом, нечего было и уповать. Но то, на что он надеялся, все же произошло. Десятник дернул головой в сторону, уводя ее по привычке с линии атаки и нервным движением отбил запущенный в него клинок. Глухо лязгнув, тот отлетел куда-то в угол. Но кентарху он был уже и не особо надобен. Тверд пролетел остаток горницы и всем весом врубился во врага. Тот успел еще что-то дико пролаять прямо над ухом — и оба врезались в стену, скатившись после этого грузного удара на пол.

Вскочили почти одновременно.

— Этот — мой! — рявкнул старший стражи, перехватывая нацеленную в Тверда сулицу, которую в трясущихся руках держал набежавший сухопарый гридень с косыми глазами. — Разберитесь со вторым.

Рекомый второй и впрямь всеми своими действиями так и напрашивался, чтобы с ним кто-нибудь разобрался. Вот только ни у кого это не получалось. Гильдиец метался по горнице заполошной черной мухой, не останавливаясь ни на мгновение. Правда, муха эта была таких размеров, что от нее то и дело отлетали тела в разной степени изломанности и бездыханности. Вот и сейчас один стражник, описав в воздухе причудливую дугу собственным задом, башкой хряснулся о печь и стек вниз. Как раз к тому, который катался по полу, нянча неестественно вывернутую руку с торчащим в ладони ножом. Скорее всего, его же собственным.

— Вы кто, поджарь Огонь вашу требуху, такие? — прошипел старшой, меряя Тверда немигающим темным взглядом. Кучерявые его лохмы темными волнами падали на смуглое лицо, и потому на лбу были перехвачены серебряным обручем. Чернявый кинулся на него, на ходу выпрастывая вперед руку с зажатым в ней мечом. Хазарское лезвие в виде лепестка огня, тонкое у рукояти и расходящееся вширь у кончика, рассекло воздух у самой щеки. И сразу же — у другой, а затем едва не вспахало грудь. Тверд был знаком и с такими клинками, и с умельцами, их использующими. Манера их была предсказуема — мечом такой формы удобнее всего рубить. В основном прямыми махами. Все остальные — отвлекающий маневр перед ними. Но одно дело знать, а совсем другое — схватиться. С помощью одних этих ложных махов поганец мог наделать с десяток мелких порезов, и рано или поздно изошедший кровью противник, потеряв в силе, скорости и сноровке, попадался под решающий удар. Вот почему проково корзно сейчас Тверду могло сослужить самую своевременную службу. Особенно если учесть, что о его чудесной непробиваемости хазарин даже не догадывался.

Увернувшись еще от полудюжин махов, тычков и выпадов, Тверд развернулся спиной к столу. Очень невыгодная позиция. Любой ложный удар может лишить равновесия и опрокинуть на лопатки. В мгновение ока понял это и хазарин. Наподдав ногой по случившейся поблизости скамье, он бросил ее прямо под ноги Тверда. Тому ничего не оставалось, как подпрыгнуть — и шлепнуться задницей на стол в попытке увернуться. Опытный мечник только того и ждал. Свистнувший по короткой, но от того не менее смертоносной дуге, железное жало должно было разрубить плечо вместе с рукой и плащом, которыми в бесполезном порыве попытался заслониться лазутчик.

Хазарин уже заранее почувствовал, как его клинок крушит кость и плоть, и изготовился даже нанести следом решающий удар, но… Меч ни с того, ни с сего предательски лязгнул о ткань черной накидки, прошелся по ней по касательной, словно это был настоящий щит, а в следующее мгновение был запутан этим самым плащом. На воинском инстинкте хазарин дернул клинок на себя, освобождая из нежданной западни. И отвлекся на это совершенно напрасно. Воспользовавшись мгновенным его замешательством, Тверд свободной рукой коротко приложился по виску татя. Остекленевшие глаза дали ему понять — попал как надо. Но свалиться не дал, цапнув за край кольчужной рубахи и опустив со всей дури свой лоб на смуглую переносицу. Лишь после этого позволил обмякшему телу сползти под стол, походя сорвав с его башки серебряный обруч.

— Эт правильно, — донесся одобрительный сип сзади. — Только вряд ли побрякушка эта — единственное богатство гада. Надо бы еще пошарить. Меня снять всегда успеется.

Поначалу Тверд даже удивился, чего это варяг так спокоен. Но, повернувшись к нему, а заодно и к полю боя, понял — почему. Все стражники валялись на полу. Не шевелился никто. А Прока в доме вообще не было.

Впрочем, вернулся он тут же, неслышной тенью скользнув из темени сеней с драгоценными своими сумками, перекинутыми через плечо.

— Снаружи тихо, — глухо обронил он. — Но не дурно было б шевелиться. Скоро смена стражи, и недостающих караульных могут хватиться.

— Какого хрена тут у вас творится? — вставил свои три медяка Хват, которого никто так и не торопился освобождать.

— Что тут творится у нас?! — тут же забыв о рукотворных гильдийских чудесах, напустился на него Тверд. — Ты спрашиваешь, что у нас творится?! Представь себе, примерно такой же вопрос мне отчего-то хочется задать тебе!

— То, что брызжешь на меня слюнями, это, конечно, хорошо. А моей изукрашенной роже от такого фонтана так даже приятно. Но я бы все-таки твоим соплям предпочел водичку.

За спиной Хвата что-то глухо металлически кашлянуло. И варяг кулем бухнулся на пол.

Веревки на его руках, державшие его до сих пор на весу, были чем-то аккуратно срезаны. Но вовсе не так, как это сделал бы честный клинок. Тверд резко обернулся. Прок сжимал в ладони ту самую продолговатую железку. Которая, видать, оказалась каким-то карманным самострелом.

— Так и думал, что колдун, — простонал с пола Хват. — Я так и знал. Все правильно. А как бы он иначе смог меня в Полоцке с ног свалить? Два раза.

— Здесь расходимся. Плащ — верни.

При этих словах смуглый противник Тверда, которого подвесили под потолок, как давеча Хвата, впервые проявил к беседе интерес, цепким взглядом ухватившись за черное корзно.

— Не давай, — глухо просипел Хват. — Ему-то что? Он сейчас своим колдовством струги все потопит, а на последнем оставшемся уплывет. Делов-то. А нам еще бошки под клинки подставлять.

— Если, конечно, никто меня перед сварой не бросит умирать, — проворчал в ответ Тверд.

Хват недовольно засопел, отвернулся и сплюнул на пол кровавый сгусток. Тверд, скользнув равнодушным взглядом по этой брутальной сцене, тихо щелкнул мудреным замком плаща. А когда за новгородцем захлопнулась дверь, кентарх еще какое-то время смотрел на нее так, словно мог прозреть сквозь толстые ее доски.

Хват же продолжил деловито сновать меж бездыханными телами. Около одного сел на задницу, придирчиво осмотрел сапоги, приложил к подошве голую свою ступню, удовлетворенно кивнул и принялся стягивать обувку с тела. Тверд какое-то время пялился на варяга пустым взором так, как только что смотрел на дверь — будто бы сквозь него. Натянув наконец оба сапога, Хват бегло огляделся, будто купчина, выискивающий на торгу лучший товар. И только тогда заметил, как недобро поглядывает на него кентарх.

— Что? Этому мертвяку обувка все равно уже вряд ли пригодится. А она как раз по моей лапе…

Концовка фразы захлебнулась в мокром хряске, с которым сапог Тверда прилетел ему точнехонько в лицо. Хвата опрокинуло на спину, из разбитого уже в который раз носа вновь обильно хлынула кровь.

Их пленник со своей виселицы тут же отозвался довольным кудахтаньем, которое, должно быть, в теперешнем его положении обозначало смех.

Впрочем, не похоже было, что варяг хоть сколько-нибудь обиделся.

— Сказал бы просто, что самому эти сапоги глянулись, — с кряхтеньем приподнимаясь с пола и утирая рукой хлещущую кровь, проворчал он. — Что я, не отдал бы?

С животным рыком Тверд кинулся на варяга, схватил за горло и глухо шмякнул головой об пол, навалившись сверху всем весом. Из перехваченной железными пальцами гортани Хвата вырвался беспомощный задыхающийся сип. Но брыкаться, сопротивляться и вырываться он даже не пробовал.

— С Лемеха ты, крыса, тоже сапоги стянул? Или что другое, может, тебе глянулось?

Ничем, кроме задыхающегося хрипа, ответить на этот вопрос варяг не смог. Зато болтающийся под потолком полонянин сопел и кряхтел, выражая явное удовольствие от увиденного.

— Мне давным-давно поперек горла твои закидоны. Но я терпел. Все терпел! Потому что ты, паскудник, — соратник, боевой побратим, не раз прикрывавший меня собой. И даже когда нам из-за тебя бежать пришлось из Царьграда — все равно терпел. Думал, одного мы помола мука, оба русичи. И тогда терпел, когда ты от нас с Туманом, тоже рискнувшим ради тебя жизнью, золотишко свое уворованное припрятать решил. Хват, думали, есть Хват. Чего с него взять? Зато свой. И как ты мыслишь, что я подумал, когда понял, что на пороге смерти наш побратим, привыкший, видать, что ему все сходит с рук, нас предал, бросил и оставил дохнуть под мечами? Не догадываешься?! — выкрикнул Тверд почти в самое лицо варяга, которое от удушья уже начинало наливаться дурной темной кровью. — А подумал я: хорошо Хвату, и при золотишке своем милом остался, и от двух ненужных ртов как-то само собой избавиться удалось!

Методично с каждым словом продолжая всаживать в кровавое месиво, в которое превращалась физиономия варяга, удар за ударом, Тверд остановился лишь тогда, когда запыхался. С трудом, будто перетаскал ведрами все Ромейское море, поднялся на ноги, отошел в сторону и бухнулся на случившуюся поблизости лавку. Хват перевернулся набок, продолжая кашлять и отплевываться.

— Ты был мертв, — отдышавшись, но не особенно торопясь подниматься на ноги, выдохнул Хват. — С такими ранами не живут. Не живут! Я таких навидался. Да, что там — сам не раз людей за Камень отправлял, дырявя именно так. И точно могу тебе сказать — ты был не жилец. Не живее Путяты, которому башку оттяпали.

На миг в горнице повисла тишина.

— Так ты что — вернулся?

— Ага. На аркане. Привязанном к седлу, — варяг насмешливо взглянул на своего бывшего десятника. Хотя под такими набухшими мешками, в которые превратились его веки, поди разбери насмешку или упрек. — Ты правда решил, будто я сбежал? Нас пасли. Как баранов. Эти самые люди, что сейчас тут лежат. С их старшим ты уже познакомился.

Хват кивнул в сторону болтающегося на веревке полонянина. Тот ответил полным ненависти взглядом и даже пробормотал слова расхожего в Константинополе проклятия.

— Он по-ромейски говорит, — заметил Тверд.

— Еще бы. Не догадался еще, что за рожи так хотели добраться до наших глоток, что оказались в этом ряженом воинстве? Нет? Ну, так познакомься. Гох Буйук.

Тверд перевел взгляд с варяга на византийца. И обратно.

— Что я должен из этого понять? То, что он — византийский вор с хазарским именем?

— Точно, — кивнул Хват.

— И? — поначалу раздраженно бросил беглый кентарх, но тут до него дошло. — Так это ему, что ли, ты продул золото этерии? Он сюда за нами явился?

Разбитые губы проныры растянулись в натужной улыбке.

— А то! Сначала они приперлись в Киев, где нас уже не было. Тогда подались по нашему следу в Полоцк. Нашли. Но в сопровождении дружинной сотни. Что ж делать? Конечно, пошерстить по своим хазарским связям. И получилось же! Связи эти и привели поганцев в это, хазарами же собранное воинство. В день перед нападением вражьи морды вызвались в разъезд, что пас лемехову сотню. Знали, что нас могут утром порубить, и тогда ищи-свищи свои барыши. Вот, стало быть, и подкрались к стану, а потом…

— …Выкрали тебя, как красну девицу?

— Да если б не та медовуха, что парни из дружины от Лемеха в мешках для овса прятали…

— Сам-то ты все это как узнал?

— Что-то по дороге подслушал, — дернул плечами Хват. — А остальное этот вот палач недоделанный, пока меня допросить пытался, сам мне и выложил.

Болтающийся на балке византийский окорок снова прошипел ругательства. И даже попытался плюнуть в варяга.

— Что же он у тебя выпытать хотел?

— Известно что. Где золото. Правда, я сказал, что сам того не знаю. Наплел, дескать, ты куны припрятал и карту составил. Меня заставил выучить одну ее половину, а Тумана — другую. А так как сам ты валялся с копьем в хребте, то они решили вызнать всё по отдельности у кажого из нас…

— Так Туман жив?! Он тоже здесь?!

— А то! Правда, как старшой хазарин в этом потешном полку про золото прознал, умника нашего себе забрал. Ромеям меня только оставил. Чтоб, значит, сначала со своими делами разобраться, а уж потом за поиск кладов браться.

С придушенными проклятиями Хват еле-еле поднялся на колени, подышал, будто глотание воздуха лежа и сидя для него являло разительную разницу.

— Тумана в дом войта утащили. Не знаю уж, что он смог там нагородить, чтобы они не догадались, насколько я их нагрел. Это же он у нас, ядрена вошь, премудрый филин, грамоты читает. Я вот, например, ничего придумать не смог. Ладно, хоть ты со своим колдуном вовремя подоспел.

Варяг еще раз осмотрелся, хотел встать на ноги, оперся на руки, поднатужился, но потом чего-то передумал и принялся расстегивать ремешки панциря случившегося к нему ближе всех мертвяка. На то, насколько подходящ размер лат, он, в отличие от сапог, похоже, решил махнуть рукой.

— Пока они не начали и ему орла резать, надо успевать, — прокряхтел он. На выжигу, которому абсолютно до задницы жизнь родной матери, когда речь идет о наживе, он сейчас походил меньше всего.

— Да ты сейчас и штаны-то снять не успеешь, ежели срать припрет.

— И обосрусь! — неожиданно вскрикнул варяг. — Хоть сверху донизу все штаны говном набью! Но лучше уж так в дерьме извозиться, чем этак, как ты сейчас меня… Ты думаешь, я и сам не знаю, какая я падаль? Мыслишь, что глаза мне сейчас на это открыл, тыкая в них своим кулачком?!

Насчет того, что он открыл глаза варягу, Тверд бы, пожалуй, поспорил.

— Мне ни один встречный варяг руки не протянет. Из братства меня изгнали давненько и навсегда. Было, знаешь ли, за что. Любой случайно встретивший меня разъезд византийской этерии тут же накинет петлю на шею и вздернет на ближайшем суку. Тут тоже не скажешь, что по какому-то неправедному навету такая ко мне у них любовь. Ни кола, ни двора, накрой его Серая, ни папки, ни мамки. И никогда не было. И хвала двенадцати, что не было! Они, боюсь, тоже от меня не много бы хорошего повидали, есть такое чувство. Понимаешь? Мне нет резона нырять в говно, чтобы понять, что я весь, сверху донизу, состою только из него! Ничего другого во мне нет. И ничего другого, кроме дерьма, я никогда никому не делал.

Тверд смотрел прямо в глаза варяга. Ну, или хотя бы надеясь отыскать их в той мешанине рытвин, которой сейчас являлась морда Хвата.

— Но еще я знаю, что во всем этом сраном мире осталось только два человека, которые согласны терпеть возле себя эту смердячую кучу, — не обращая ни на что внимания, продолжал злобно садить Хват. — И не просто терпеть, а ради нее бросить все. Даже поставить под удар свои, на хрен, жизни! Ты думаешь, я вонючее уворованное золото ценю выше этого?! Да срать я хотел, когда меня убьют и насколько я буду готов или не готов принять железо в брюхо! Все равно пойду — и, лопни мои кишки, сделаю то, что должен!

— Хм. Знаешь, что? Отвяжи-ка ты сей окорок от потолка. Только не вздумай веревки вместе с кожей содрать — он нам еще целым пригодится. Есть у меня мыслишка…

— Да хоть сто. Только ты… это… О том, что здесь сейчас было говорено…

— Что?

— Туману — ни слова.

Стрекот сверчков, собачий брех, поскрипывание мачт стругов, что качались на волнах у причала да разноголосица воинского стана, раскинувшегося за тыном селища — в таком гомоне можно было прокрасться незаметными, будь они даже бабами в исподнем. А уж если учесть, насколько новгородец сократил поголовье стражников, то путь к дому войта и вовсе выглядел легкой прогулкой.

Первым пер Хват. Босой, по пояс голый, в разводах крови, темных пятнах синяков да рытвинах порезов. Руки связаны за спиной, одна нога разгибается заметно хуже другой, а левое плечо задрано изрядно выше правого. Сразу видно — человек в полоне, идет с допроса, и был он на нем вовсе не почетным зрителем. Следом за ним, едва не дыша в бритый затылок и чуть леворуч, чтобы не запинаться о ноги, понуро следовал византиец. Теперь Буйук изображал из себя конвоира. Без особого, впрочем, огонька. Старания заметно убавляло то, что спереди, чуть пониже пупка, к животу его был приставлен добротно заточенный кинжал, торчащий из кулака Хвата. В спину упиралось ничуть не хуже обработанное камнем острие другого ножа. Держал его Тверд, ради этого похода облачившийся в худую зброю местного стражника. Она оказалась маловата, но зато была единственной, в которой не зияла окровавленная дыра.

— Куда ваше воинство путь держать собралось? — тихо спросил Тверд, едва только они скорым шагом миновали открытое место у деревенского колодца, щедро залитое белесым лунным светом, и снова нырнули в тень.

Порыв прохладного ночного ветерка принес приглушенный звук какой-то возни на пристани. А может, просто два струга, покачиваясь на гладких валунах речных волн, стукнулись бортами.

— Я-то мыслил, ты хорошо осведомлен о наших делах.

— Правильно мыслил. Но вдруг что новое мне откроешь?

— Не вижу смысла. Твой соратник с головой луковицы вполне доходчиво мне объяснил, что оставлять меня в живых в ваши планы, какими бы идиотскими они ни были, не входит.

— Так смерть по-разному приходит. Можно, например, хер тебе отрезать и затолкать в глотку так далеко, чтобы ты подох от удушья, — без устали шаря по округе настороженным прищуром, все же не упустил случая отбрехаться Хват.

— Боюсь, в таком разе я невольно подниму такой вой, что сюда сбежится туча народу. И что в такой ситуации они сделают с вашими удами, я, хоть этого, скорее всего, и не увижу, но представить могу.

— В Новгороде вы что забыли? На кой вам сдалась эта гильдия, чтобы жечь ее в каждом городе?

— О том лучше не у меня спрашивать, — дернул плечами хазарин. — Мне что сказали, то я и делал.

— Да? — униматься Хват, судя по всему, и не думал. — И сколько ж, интересно, тебе поручили прирезать детишек? Там, в Полоцке. Сколько сказали, столько и порешил?

Буйук шумно втянул воздух через нос.

— Ты ошибаешься, если считаешь, что кому-то это доставило удовольствие.

— Вот это здорово! — воскликнул Хват, резко оборачиваясь лицом к лицу с хазарином. — Вот это как раз то, что я хотел, рыть твою медь, услышать! Знаешь, как мне сейчас сразу полегчало? А как отлегло у баб с ребятишками, которых вы своими сердобольными ножами за Камень отправили, даже представить не могу!

— Хват, уймись… — начал было Тверд урезонивать варяга, но не успел.

— Кого среди ночи носит?

Голос раздался справа. С той как раз стороны, где низенький тын палисадника упирался в высокий забор солидного подворья, и тень от деревьев, растущих около него, была особенно густой. О том, что там поставлен караул, хазарин, дело ясное, трепаться не стал. Едва поняв, почему именно, Хват мигом расцепил руки, для виду кое-как обмотанные веревкой, и коротким движением направил клинок в лицо их полонянину.

Но тот к такому повороту дел оказался чудо как готов. Будто только того и ждал, он всем телом дернулся назад, впечатавшись в Тверда и одновременно уводя голову с линии атаки, а затем с шумным выдохом припечатал сапог в живот варяга. Хват грохнулся на задницу, а пока Тверд пытался удержать равновесие, хазарин метнулся в сторону караульного.

— Рази их! — выкрикнул он, совсем не мужественно петляя и так старательно стараясь втянуть голову в плечи, словно она была единственным местом, которое можно было поразить, метнув нож. — Лазутчики!

Из темноты навстречу выметнулись три тени. Судя по лязгу железа и кожаному скрипу доспехов, вряд ли это была дочь старосты, схоронившаяся от насильников.

— Хват, не упусти, — только и успел бросить Тверд, наблюдая, как Буйук бросился к высокому тыну, двумя нехитрыми движениями забрался на него, и — был таков.

Бросившемуся вдогонку за ним Хвату заступил дорогу оружный стражник. Но широкий молодецкий замах клевцом — единственное, что он успел сделать. Щит полетел в одну сторону, его хозяин, коротко вскрикнув, в другую. Узкоклювый топорик при этом остался в руке Хвата, который, не сбавляя ходу, одним махом взлетел на забор и скрылся за ним.

Те двое, что остались с Твердом, умелыми рубаками не были тоже. Они, конечно, как и полагалось по воинской науке, попытались обойти его с двух сторон, но на решающий рывок не хватило ни умения, ни разумения. Одному кентарх даже позволил беспрепятственно зайти за спину. Но как только тот, что остался перед ним, ощерил щербатый рот и бросился вперед, Тверд мигом повернулся к нему спиной, уходя в сторону, и оказался лицом к лицу с опешившим от такого маневра вторым стражником. Мгновенное замешательство врага — очень часто это все, что нужно в битве. Перехватив руку с топором, готовым обрушиться сверху, Тверд изменил направление ее движения, подставив под удар первого татя. Мокрый хруст, вскрик, который оборвал короткий твердов удар ножом. Метнувшись в сторону, он толкнул обмякшее тело стражника на его напарника. Оба грохнулись на землю. Добивать не стал. Времени и так не было, а, судя по тому, как резво сверкнул пятками хазарин, скоро его стараниями здесь будет полным-полно оружного люда. Одним больше, одним меньше — разница не велика.

Рассудил он верно. Понял это, едва оказавшись во дворе войта. У одной из клетей, прямо в круге неровного света, которым вгрызался в темень закрепленный в стене факел, шла возня, оглашающая ночь лязгом оружия. Судя по всему, Хвату заступили дорогу сразу несколько воев. Он метался меж ними, сверкая в рваных сполохах огня обманчиво беззащитным голым торсом. Супротивнику всегда кажется, что проткнуть голое пузо — плевое дело, только выброси вперед клинок. Насколько мог помнить Тверд, на этом погорели многие. С двумя топорами в обеих руках варяг мог не утруждать себя напяливанием доспеха. Правда, знали об этом немногие. А те, кто в то или иное время покупался на мнимую беззащитность обоерукого варяга, предупредить больше никого уж не могли.

— Где?

Пробегая мимо, Тверд походя наддал в колено стражнику, норовящему обойти голобрюхого беса со спины. Двинул сильно и неожиданно. Нога неловко подломилась и гридень, вскрикнув, бухнулся в траву. Потом, утром, глядя на свое изувеченное колено и переводя взор на тела раскиданных по двору соратников, он еще поймет, насколько ему повезло.

— В дом кинулся, — бросил через плечо варяг. И в следующий миг опустил изукрашенную свою башку на переносицу стража. Уже взбегая на крыльцо, Тверд успел заметить, что лысый, не дожидаясь, пока обмякшее тело упадет, отразил еще два выпада с разных сторон, и лишь затем завершил начатое, окончательно пригвоздив стражника с разбитой харей к земле широким махом секиры.

В полутемной людской, куда он шагнул, распахнув дверь, его, конечно, ждали. Тверд ко встрече был готов. Но одно дело ожидать нападения и совсем другое — пробовать увернуться от арбалетного болта. Сегодня ему повезло. Но в сече без везения — все равно что без пальцев. Звякнув о пряжку доспеха на плече, стрела срезала ремень и, срикошетив от железной застежки, отлетела куда-то на пол. Следующий удар, уже клинка, он принял на гарду кинжала: без везения в ратном ремесле, конечно, никуда, но рассчитывать только на него — живота не напасешься. Тем более, если второй гридень налетает с другого боку, бодрыми махами разрубая воздух кривым мечом. Чтобы не быть разрубленным самому, Тверду пришлось здорово изловчиться. Пару раз сабля пропела свою гудящую песню в вершке от его головы, а уворачиваться от ее пляски с другим татем, повисшим на руке, что сжимала нож, выходило не особенно ловко. Поэтому, улучив удобный момент, он резко ослабил хватку и успел даже завернуть подножку — от неожиданности потерявший равновесие стражник пролетел мимо, с грохотом воткнувшись башкой в деревянную бадью, что стояла у входа. Второму повезло куда меньше. Короткий узкий клинок Тверда не пел, не свистел, рассекая воздух, но быстрый его рывок под ребра оборвал жизнь нерадивого воя ничуть не хуже, чем могла бы это сделать красиво вихрящая поветрие сабля. Добивать того, что копошился в куче обломков корыта, Тверд не стал.

— Чтобы я тебя больше не видел.

Заставлять себя упрашивать вояка не стал. Он припустил прочь. Но смерть встретила его, без особых церемоний вспоров живот лезвием хорошо заточенного клевца. Второго удара, другим топором, тать даже не почувствовал. Добрый замах снял голову с плеч, отправив ее катиться по полу с отвратительным влажным стуком.

— Не устаю дивиться, как ты все еще жив, — хмыкнул вошедший в горницу Хват. Был он по-прежнему гол, а безобразные кровяные узоры на теле не могли дать однозначного ответа на вопрос — из его это ран натекло столько, или из расхлестанных тел совсем еще недавно дышащих людей.

— Он спекся. Чуть не уссался. Что с таким воевать?

— Именно такие с удовольствием и бьют в спину, когда ты милостиво поворачиваешься к ним задницей, даруя жизнь.

Варяг, конечно, был прав. Но ни спорить с ним, ни уж тем более признавать его правоту не очень-то хотелось. Да и запасом времени, опять-таки, они располагали вовсе не бесконечным.

Хват тусклым бурым пятном мелькнув в неверном свете пляшущих огоньков, ломанулся вверх по лестнице.

Они и не думали прятаться, паниковать или воротить поперек пути завалы из мебели. Лестница вывела их к просторной горнице, которая занимала всю пристройку верхнего поверха. Праворуч стояла обширная кровать, застланная медвежьей шкурой. У окна расщеперился на плохо оструганных козлах ног добрых размеров стол, вокруг которого тулились тоже не сильно вычурно сработанные лавки. На одной из них, лицом к лестнице, сидел Туман. Ворот рубахи разорван и неряшливым лоскутом свисает до самого живота. Но следы побоев не столь изрядные, как у варяга. Правда, общую, почти что благостную картину значительно портил нож, приставленный к горлу. Держал его, на всякий случай прячась за спиной книгочея, невысокого роста сухощавый хазарин с длинными, ниже плеч волосами. Пряди с висков, белые что снег, в отличие от остальной чернявой шевелюры, он прибрал на макушку, скрепив так, что они даже непосвященному в хазарские верования человеку живо бы напомнили цветок огня. Широкие, навыкате глаза, словно прилепленные неумелой рукой скульптора к крючковатому носу, с живым интересом меряли новоприбывших. В уголках глаз пролегли смешливые морщинки, отлично различимые хотя бы потому, что седоволосый скалился в не очень приветливой улыбке.

Прямо за его спиной, сложив руки на груди, со скучающим видом оперевшись задом о подоконник, стоял норд. По нему сразу было видно — не ряженый. Иссушенное морскими ветрами лицо, голубые глаза, короткая светлая борода, длинные усы и волосы заплетены в тугие косы. Кольчуга не самой изысканной работы, но по ее особому переливчатому лоску сразу становилось понятно, что пробить ее за здорово живешь не выйдет.

Чуть в стороне от немолодого хазарина стоял вооруженный молодец с черной повязкой на лице, оставляющей открытой лишь не менее черные глаза. Добрая броня, славные сапоги, справный клинок. Успел где-то обзавестись оружием и их с Хватом беглец. Он стоял у кровати, будто не терпелось поскорее покончить с неприятными обязанностями и поскорее свалиться почивать.

— Предлагаю вот что, — сдвинул на переносице ровные, полумесяцем, брови немолодой хазарин. — И ты, лукоголовый, и твой таинственный спаситель бросаете оружие и даете нам тихо-мирно вас повязать. Ты же сам говаривал — если мы вас до сих пор не убили, как остальных под Полоцком, стало быть, и не станем. Вы мне и раньше были очень интересны, а теперь, обогатившись новыми героями, ваша история прямо-таки просится быть рассказанной.

Хват помолчал. Недолго. Вытер кулаком капающую с подбородка кровь.

— Теряем время.

Старый щелкнул пальцами. Будто подзывал раба наполнить опустевший кубок. И тут кабан с тряпкой на роже кинулся вперед. С левого края ломанулся в атаку и Буйук. Ближе всех он был к Тверду, но Хват с воплем раненого верблюда бросился навстречу человеку, имевшему неосторожность усадить его там, на улице, на задницу. А для препираний, кому на самом деле с кем сподручнее сойтись, времени не оставалось.

Упырь в маске, что налетел на Тверда, был матерым. Изукрашенный резными огненными языками по всей длине лезвия, хазарский клинок прошелестел крест-накрест в опасной близости от головы. Не угадай Тверд этого движения, обратным махом телохранитель наверняка оттяпал бы ему половину черепа. Бился тать мудрёно. Вроде бы обычный одноручный меч огнепоклонцев, суженный у рукояти, но держал его он обеими руками, закручивая так, словно хотел сделать вокруг себя непроницаемую железную завесу.

Справа рычащая голая зверюга оттесняла Буйука.

— Хват! — взмах меча у носа, уворот. — Не увлекайся! Мы отходим!

Шаг назад. И вертлявый хазарин купился. Он подобрался, одним рывком бросаясь следом и отводя руки для широкого молодецкого удара.

Но Тверд вместо отступления рванул навстречу. Заперев руки нападающего в замок своих пальцев, он увел выпад в сторону. Спустя мгновение хазарский «лепесток» перекочевал в твердову ладонь, а бывший его владелец, набрав приличный разбег, отлетел к столу, с грохотом опрокинув скамью.

Седой крысеныш раздосадованно прищелкнул языком.

— А мне врали, будто это один из лучших воинов хазарского посольства. Плохо. Когда обманывают. Да ведь?

Вопрос относился к рекомому лучшему воину хазарского посольства. На что тот не нашел лучшего ответа, как подобострастно подорваться на ноги, истово поклониться и — снова броситься в схватку, нащупывая на поясе длинный нож. Но он не успел сделать даже двух шагов. Внезапно дернулся, скривился лицом — и рухнул под ноги Тверда.

За его спиной с невозмутимым видом стоял старый хазарин и аккуратно оттирал от крови стилет. Тот самый, что давеча держал у горла Тумана.

— Плохо, когда обманывают, — повторил он. — И уж тем более скверно, когда позволяют нечестивцу схватиться за цветок огня, — кивнул хазарин на клинок в руке Тверда.

То, что между этим «цветком огня» и его горлом нет больше никаких препон, его, похоже, не особенно смущало. Может, конечно, он слыл славным воином. Но Тверд больше склонялся к тому, что причина такого спокойствия стояла у седоволосого за спиной, пряча оскал усмешки в заплетенных усах пшеничного цвета.

Так оно и оказалось.

— Хёгни, — обернулся к норду тархан. И не успел он еще ленивой походкой обойти стол, давая простор для двобоя, как северянин попер вперед. Могло показаться, что с отчаянно скучающим видом. Тем не менее расстояние, разделявшее их, он одолел единым махом.

— Заранее прошу прощения за моего помощника, — откуда-то из-за спины викинга донесся голос старой крысы. — Манерам он не обучен. И не знает, как это — не поглумиться над своим врагом, а потом еще и над его телом. И при всем при том он ужасно, просто до обидного немногословен.

— Зато ты трещишь за троих, — выдохнул Тверд. Ему даже показалось, что усатый после этих слов осклабился в одобрительной усмешке. Хотя, конечно, пойди его пойми. Даже его нордская баба, рискни такая найтись, наверняка затруднялась точно определить по этому оскалу — побить он ее хочет или отыметь.

А самое неприятное было в том, что викинг, похоже, даже не собирался вытаскивать из потертого вида ножен торчащий за спиной клинок. Пёр с голыми руками, и острота «лепестка» в руке супротивника его ничуть не волновала. Тверд решил попробовать с ложного замаха. Норд на него даже не моргнул. Даже не попытался увернуться. Еще шаг — и он выбросил вперед обе свои здоровые ручищи. На одной в неверном дрожащем свете ночников мелькнула наколка. Чудная. Цветная. Таких до сих пор видеть не приходилось. Правда, что на ней изображено, разобрать не удалось — в конце концов руки норман тянул вовсе не для приветствия.

С другой стороны доносились натужные выдохи, будто Хват окончательно стал ромеем и вовсе не для того прижал к кровати Буйука, чтобы убить. Впрочем, железный лязг, сопровождающий это пыхтение, оставлял надежду на лучшее.

Оглянуться и убедиться возможности не было — викинг наступал уверенно и неуклонно. С неотвратимостью злого рока он крушил все витки защитных нагромождений, что едва-едва успевал выплетать в воздухе клинком Тверд.

Вдох. Выдох.

Удар, блок.

Поворот, уклон, выпад.

Выдох-вдох.

И — никакой возможности перейти в атаку. Закованные в железо руки мельтешили перед глазами, звякая простыми иззубренными наручами о металлическую полосу хазарского меча. Пару раз Тверд и сам едва не попался на тот же захват, что применил, отбирая меч у рыла в маске. В последний миг удавалось уворачиваться и невольно из-за того открываться. Чем норд неуклонно пользовался, нанося такие удары, после которых единственным побуждением было рухнуть, ломаясь в корчах и захлебываясь застрявшим меж ребер воздухом.

Но всякий раз он оставался на ногах, продолжая зыбкую пляску неработающей почему-то защиты. Пока не почувствовал, что пол под ногами ушел вниз, убегая лестницей на первый этаж.

Еще бы на вершок назад — и все.

Впрочем…

Тверд неловко завалился, заполошно махнув руками, будто потерял равновесие.

Ради такого норд даже рванул меч из-за спины. Единым махом, продолжая движение, он занес клинок над головой.

И именно в этот самый миг Тверд бросился навстречу, всем телом врубившись в живот викинга. Кольчужное плетение оказалось чудным не только на вид, но и на ощупь. Словно это была и не кольчуга вовсе, а сплошная, но при том вполне подвижная железная пластина.

Как у Прока.

Они с треском грохнулись на скамью. Но тут же вскочили на ноги.

Тархан едва успел отпрянуть в сторону, брезгливо подобрав долгополый кафтан.

Именно в этот миг Хват, который что-то чересчур завозился с гохом, сгреб его в охапку — и швырнул через себя на стол. Буйук грохнулся на спину, но тут же дернулся вверх, занося руку в защитном жесте.

Взмах — и лезвие топора в другой руке с мокрым чавком воткнулось в доску стола. Разрубив одним махом гортань, шейные позвонки и отделив голову хазарина от плеч.

На миг повисла тягучая, как жирные капли крови, падающие на пол сквозь щели в столешнице, тишина.

Потом обезглавленное тело вора скатилось на пол. Голова же так и осталась лежать на столе. Взгляд остекленевших глаз упирался именно в ту точку, откуда опустился топор.

— Хегни! — взвизгнул седовласый хазарин, судорожно прижимая нож к шее Тумана. Высокомерие его как рукой сняло, когда между ним и соратниками его пленника остался один лишь человек.

Который тут же метнулся в сторону Тверда. Кентарх едва успел подставить под град выпадов тяжелого меча свой «лепесток».

С этим нордом все складывалось как-то не так.

Он рубился, перетекая в такие стойки и позиции, нанося такие неожиданные удары, что уходил от них Тверд едва-едва.

Очень неприятно было осознавать, что ты для своего врага — раскрытая грамота. Написанная крупно, просто и разборчиво. И, читая тебя едва ли не с издевательской усмешкой, он может располовинить и выпотрошить в любой момент.

Тверд и сам не понял, как в один недобрый миг оказался к норду спиной и с холодком, пробежавшим меж лопаток, уже ощутил, казалось бы, удар, который должен был раздробить ему хребет.

Но получил лишь железным наручем по голове — вовремя подскочил Хват.

В черепе полыхнул пожар, виски заломило невыносимой болью, а лоб встретился с досками пола с таким гулким звуком, что зубы заломило. Сквозь разноцветные круги в глазах он видел, как северянин походя отвел мечом стремительный бросок, в который вложил всю свою силу, скорость и дурь налетевший варяг. В ответ норд как-то извернулся, крутнулся на месте — и так наподдал варягу ногой под ребра, что того смело со второго поверха, будто снулый лист осенним ветром.

— Вот же ж твою мать! — только и успел выкрикнуть Хват, перелетая сквозь низкую деревянную оградку и с треском обрушиваясь вниз.

Воинский инстинкт взял свое. Опасность Тверд не увидел и уж тем более не услышал. Почувствовал. Кожей. Только что он покачивался на четвереньках — а в следующий миг перекатился в сторону от этого места. Того самого, на которое Хёгни с глухим выдохом опустил свой меч.

Сейчас не увернусь, — мелькнула в голове какая-то даже чересчур отрешенная мысль.

И в тот миг за окном полыхнул яркий день.

Среди ночи.

Немыслимая сила швырнула на пол и викинга, и хазарина, и даже сидящего Тумана. А на Тверда обрушился перевернувшийся стол.

И тут же уши пронзил чудовищный раскат грома.

Ослепительная вспышка вытянула все тени в селище, будто приковала их цепями и швырнула немыслимой силой за горизонт. Река расцвела десятком огненных столбов, в которых кружились пылающие обломки оснастки, обрывки человеческих тел и мягко кружащие в воздухе в немыслимо жарких завихрениях тлеющие клочки парусов. Огненный гнев богов в один краткий присест слизал с берега пристани и постройки, обратив их в пылающие исполинские костры.

Крики людей, суета и паника грянули почти сразу. Мужики, в доспехах или в исподнем, топтали детей и баб, вминая в грязь любую препону на пути панического бегства. Один из гридней даже принялся расчищать себе путь топором. Со стороны реки бежал объятый пламенем человек, от которого сейчас шарахнулась бы в сторону, наверное, и родная мать. Кони с пылающими гривами затаптывали своих хозяев, а исполинские языки пламени, мигом сожравшие весь вражий флот, теперь истово вгрызались в дерево случившихся поблизости домов.

— Это — что?

Хазарин, который, скорее всего, и был тем самым тарханом Илдуганом, которого они силились настичь с самого Полоцка, стоял у окна ни жив, ни мертв. Он шевелил помертвевшими губами, с которых срывались только неразборчивые слова. Собрать их хоть в отчасти понятную речь не смог бы сейчас ни Род, ни Чистый.

— А это, судя по всему, конец вашего похода.

Тверд ожидал от хазарина какой угодно реакции на свои слова — истеричных воплей, страшных проклятий, безумных наскоков с кинжалом наперевес. Но только не того, что сделал седой.

Тархан вырвал откуда-то из недр своей широкой перевязи продолговатый предмет, в неистовой пляске огненных отсветов, затопивших дом, блеснувший железом. Что это такое, кентарх понял сразу. А потому не стал дожидаться, пока седоголовый направит самострел в их сторону. Сграбастав в охапку очумело трясущего башкой и ничего не понимающего Тумана, он рванул вниз. Туда, куда давеча улетел Хват.

Сзади раздались оглушительные металлические хлопки. Тверд кожей ощутил, как мимо неслышно проносятся невидимые глазу железные предвестники смерти, с шипением и сочным стуком вгрызаясь в дерево балок, перекрытий и стен.

— Хватит, уходим, — донесся сверху голос норда.

Судя по треску, последовавшем сразу за этими словами, Хегни высадил окно, решив удалиться через него.

Собственно, никто не был против. Даже Хват.

— Да тут что, в этой засранной дыре решили собраться вместе все колдуны хренова мира?! — в его голосе Тверд различил нотки страха. Впервые в жизни.

Уходящее за окоем солнце подпалило тяжелую перину облаков багровым заревом. Тускнеющее небо наполнило город влажной прохладой, и голуби, белыми искрами посверкивающие над головой, стали хорошо различимы на фоне набирающей силу темноты. Правда, на улицу, по которой шел Тверд, ночной мрак опускался с опозданием, да и вообще посещал этот закуток стольного града без особого удовольствия. Почему — становилось понятно именно сейчас, с наступлением сумерек, серость которых разгонял исполинский ревущий костер на высоченной хазарской башне.

Тем не менее, уже не обращая внимания на сие извечное зарево, в вечернее время людские жилища даже здесь, как и во всех остальных концах града, наполнялись самой насыщенной за весь день разноголосицей. Пастухи пригоняют скот с пастбищ, с криком носится ребятня, отчаянно путаясь под ногами, собачий лай, козье блеяние, стук копыт и незлобная ругань дворни — все будто специально собираются вместе, чтобы проводить светило на ночной покой. Для того лишь, впрочем, чтобы на рассвете не менее дружным гомоном встретить его приход с восхода.

Тверду сейчас до всего этого дела не было. Вряд ли он не обращал внимания на суету уходящего дня по привычке. В конце концов, мирных дней в его жизни набиралось вовсе не так много, чтобы можно было к ним привыкнуть. Просто он понятия не имел, не выйдет ли из всего, что он задумал, еще большего худа, а потому перетирал сам с собой до последнего, перебирая варианты и примеряя их на себя то так, то этак.

Ровно до тех пор, пока не очутился перед искомым подворьем. И отступать стало некуда.

— Чо надо?

Он его сразу и не заметил. Ражий детина, мало чем уступающий в обхвате взрослому быку, привалился плечом к высокому тыну и с ленивым интересом смотрел на новоприбывшего.

— Боярина.

— Иди отсель. Покудова я те свово боярина не показал, — хмыкнул детина, довольно подмигивая проходящим с коромыслами девкам.

— А ты, молодец, поди да скажи, кто пришел. Думаю, батюшка Полоз захочет меня принять.

Первыми всполошились куры. С паническим кудахтаньем, бестолку хлопая крыльями, они горохом сыпанули из-под ног. Потом дружно зашлись бешеным, задыхающимся лаем собаки, пытаясь оборвать державшие их цепи. Лишь после этого от дремотных вечерних забот отвлеклись, наконец, люди.

— Это что за оборванец?

— Зовите стражу!

— Пошлите в гридницу.

— Да что он о себе думает?

По чести сказать, Тверд в этот момент не думал ни о чем. Он просто тащил по двору упирающегося и подвывающего бугая, вывернув ему руку так, что тот вынужден был бежать впереди, согнувшись в три погибели. Что для него было, наверное, несказанно обидно. Потому хотя бы, что именно таких татей, в затасканной, заляпанной, в серой от пыли одежде и кожаной броне, верхний край которой болтался не на ремне даже, а на кое-как приспособленной верви, он и обязан был на подворье не пропускать. И потому еще, что после этого случая опоясывание мечом передвигалось снова вперед, на очень неопределенное будущее. А в особенности потому, что девки с коромыслами с куда большей охотой залились смехом не от его шутки, а когда его закрутили, изогнули, заставили чуть ли не по-бабьи взвыть от боли и, наподдав под зад, поперли в ограду.

— Это что еще такое?

Голос на удивление был чист и мелодичен. Таким бы песни петь да девок убалтывать, а не на неприятности напрашиваться.

— Смотря кто спрашивает, — сплюнул под ноги тягучий сгусток Тверд. Человек, преградивший ему путь, ни статью, ни шириной плеч не отличался. Зато по его рукам, что упирались в бока и торчали из-под закатанных рукавов узловатыми поленьями, в нем без труда можно было признать матерого бойца.

— Да ты, холоп, батогами, чай, давно не угощался?

— С чего это ты решил меня холопом кликать?

— А мне до одного места, холоп ты или закуп. Все одно такому подлому отребью никто не дозволял врываться на подворье княжьего ближника.

— Ну так мне как раз княжий ближник и надобен. Я вот сему отроку, — для наглядности дернул кверху вывернутую руку привратника Тверд, отчего тот снова взвыл, скривился лицом и приподнялся на цыпочки, — и пытался это объяснить, покуда он грубить не начал.

— За то, что он грубить начал, — брови незнакомца сшиблись на переносице, — заместо того чтобы молча наподдать под зад, ему всыпят плетей. А еще больше всыпят за то, что оказался таким никчемой. Эй, Цыбуля, Ворох, хватайте этого горе-стражника и тащите на конюшню. Что с ним делать — слышали.

Тут же два бородатых гридня, один — рыжий, другой — русый, с редкой проседью в усах, кинулись исполнять веленое.

— Что встали?! — прикрикнул на начинающую собираться вокруг дворню старший охраны. — Ну-ка, геть по своим делам!

— Эй, да я его знаю!

Голос раздался праворуч. Тверд очень сильно постарался не зыркнуть в ту сторону, продолжая стоять с невозмутимым видом византийской статуи. Отметил лишь, что голос знакомым ему не показался.

— Это ж он тогда ночью на подворье к нам прокрался. Мы тогда еще в стрельне на заднем дворе дежурство несли. Вышли — и нос к носу с ним столкнулись… Убег, гад, — тут же поспешил вставить гридень, почему-то умолчав о том, что, убегая, этот гад успел хорошенько ему наподдать.

Старший усмехнулся.

— Стало быть, сам решил вернуться, не дожидаясь, пока тебя сыщут. Добро.

— Что-то я погони за собой в эти седмицы не замечал.

— И поэтому решил вернуться и спросить — где она?

Сухая ухмылка обладателя певческого голоса Тверду не нравилась совсем.

— Так сдашься или луки нам готовить? — немного помолчав, вздохнул старшой.

— Не сдаваться я сюда пришел. И не ратиться. Мне боярина надобно видеть.

— Ну, извини, что не боярин сам вышел тебя встретить. Отребью в ноги бухаться он любит по другим дням. Так что не свезло тебе сегодня. Не угадал малость. Придется в порубе обождать. Еще раз спрошу — сам пойдешь иль пособить?

— Полоз! — совершенно неожиданно для всех во всю глотку заорал непрошеный гость. Двигавшиеся к нему гридни даже на какое-то время застыли в нерешительности.

— Ты что творишь, тать?

— По-лоз!

— Ты что ж это добрых людей от дел отрываешь?

— Полоз! — не обращая внимания на сотника боярской дружины, драл глотку Тверд. — Выходи сюда! Тебе Лемех со своей сотней кланяться велел!

На миг над подворьем боярина нависла тишина. Видать, многие тут знали, с кем отправился в полоцкий поход боярин и без кого из похода оного вернулся.

— Что ты сказал? Откуда знаешь о Лемехе?

— Потому что я вместе с ним на последнюю его рать вышел.

Где-то на заднем дворе тревожно заржала лошадь.

— Знаешь, что я мыслю? Что ты, тать, в той сече и вправду был. Но на другой стороне. Я многих лемеховых людей знал. Но ты — не из них.

— А ты боярина сюда вызови, и пусть он тебе скажет, на чьей стороне в той сече, из которой сам-то он бежал, был я.

— Боярина дома нет. У князя. Но встречу я вам устрою. Чуть позже. Хватайте его!

В последний миг перед тем, как гридни ринулись на него со всех сторон, Тверд успел заметить, как в том самом окне, в которое он не так давно влез, шевельнулась занавеска. И вроде как мелькнул, исчезая за ней, знакомый силуэт. Хотя, может, просто ветер качнул складки ткани.

Сколько прошло времени с той поры, как его, скрутив и связав, бросили в глубокую яму поруба — поди знай. В таких-то потьмах. Здесь было черно так, что собственных рук не разглядеть. Ночь сейчас на дворе, или уже настало утро — нутро подсказывало ему, что для тех, кто коротал время в сыром мраке этого погреба, было решительно все равно. Однако, судя по тому, что кровь уже успела засохнуть неряшливой шершавой коркой на его разбитом лице, которое гридни постарались хорошенько изукрасить перед тем как швырнуть сюда, времени-таки минуло прилично. Опять же руки не просто затекли от пут и стали плохо слушаться — он их вообще перестал чувствовать. А из-за того, что валялся все это время в холодной луже, которая, похоже, заменяла здесь пол, суставы в ногах, а потом даже и зубы, принялись немилосердно ныть.

«Если так пойдет и дальше, подвывать начну и сам».

И именно в тот миг, когда его посетила столь невеселая мысль, плотно подогнанные тяжеленные доски крышки погреба протяжно скрипнули. И отвалились в сторону. Тут же, гулко плеснув, в неверном свете пляшущих отблесков огня в лужу опустилась лестница. Пока она скрипела под тяжелыми шагами спускавшихся вниз людей, Тверд постарался подняться на ноги. Что оказалось затеей не из плевых, потому как занемевшие руки в том начинании вышли скверными помощниками. В конце концов он плюнул и на гордость, и на всю эту затею с независимо распрямленной спиной.

Один из спустившихся гридней встал по одну его сторону. Второй — по другую. К чему была такая предосторожность — не поймешь. Не от него же, в конце концов. Он сейчас и для воши был не особо грозный супостат.

Хотя, может, здесь просто не были предусмотрены держатели для факелов, и стражники исполняли их роль. Кто знает? В любом случае с появлением третьего гостя этот вопрос Тверда занимать перестал.

Вернее, как — гостя…

— Ты на что рассчитывал, когда приперся в мой дом? — без обиняков поинтересовался Полоз, нависнув над узником и без особого удовольствия покосившись на носки своих красных сапог, вымаравшихся в грязной луже.

— Вот, решил старого друга навестить, — усаживаясь спиной к отсыревшим бревнам, растянул в уродливой ухмылке разбитые губы Тверд. — Да что там друга — соратника! Мы ж, боярин, с тобой из одной, почитай, сечи живыми выбрались. А такое боевое побратимство понадежнее кровного родства будет. Так ведь?

Последние слова он обратил к маячившему за спиной княжьего ближника сотнику, который так любезно приветил его сегодня на боярском подворье. Был он уже не в простой рубахе, а в довольно дорогой броне, тускло отсвечивающей крупными составными пластинами. И вступать в спор сейчас, судя по сжатым в тонкую полоску губам, не собирался.

— Из-под какого камня ты, гнида, выполз?

В шипении боярина вежества и уважения к обычаям боевого побратимства не слышалось никакого.

— Не из-под камня, а из-за Камня, — продолжая гадко щериться, поправил его Тверд. — Ты ж прекрасно знаешь, что из так вовремя брошенной тобой сотни Лемеха не выжил никто. И я вроде как не должен был. А вот, поди ж ты, — я тут, в Киеве, прямо в твоем тереме. Посреди парадных покоев, на месте почетного гостя на пиру, устроенном тобой по случаю моего чудесного возвращения. Случаются ж чудеса и по эту сторону Серой Мглы, да?

Удар прилетел слева. Гридень, что стоял с этой от Тверда стороны, был, видать, левшой. Потому как факел держал в шуйце, а свободной рукой так здорово и умело размахнулся, что кентарха чуть не вмяло в бревна, к которым он прислонялся. Дыхание перехватило, к горлу подступила тошнота.

— Какого. Рожна. Тебе. Тут. Надо.

Полоз цедил слова, выплевывая каждое из них с особым каким-то остервенением. Он уже даже перестал обращать внимание, что чудесные его сафьяновые сапожки изгваздались хуже некуда. Зато Тверду, который теперь стоял, согнувшись в три погибели, это было прекрасно видно даже при таком дерьмовом освещении.

— Да в глаза твои мне интересно было посмотреть, — откашлявшись, смог выдавить из себя бывший десятник царьградской гвардии. — Всегда любопытно было — меняется ли их цвет у человека, по вине которого гибнет хренова прорва народа, или нет. Становятся ли они красными, как и положено у всех упырей… ух.

Последнее слово сопроводил очередной удар. На сей раз — под дых.

Левая у гридня все-таки была набита что надо.

Боярин смотрел на пленника так, будто тот был жабенком, вынырнувшим пред его светлыми очами из этой зловонной лужи, что ходила мелкой рябью под их ногами.

— То есть весь переполох на моем подворье на глазах всего честного люда ты устроил для того лишь, чтобы поглядеть мне в глаза? А хотя чему я дивлюсь? Говорят, у ромеев такое в ходу, когда мужики друг с друга глаз свести не могут. Сколько, говоришь, ты времени за морем провел?

Удержать язык за зубами Тверд не смог.

— Жену свою спроси.

Гридни, казалось, перестали дышать и постарались ужаться до размеров некрупных болотных кочек. Даже старшой охороны посерел вытянувшимся лицом так, что и в окружавших их потемках это не могло укрыться от глаз. Он-то, должно быть, прекрасно знал, из какого окна их незваный гость вылез в ту ночь, когда в боярском тереме случился памятный переполох.

Истерично вжикнув о дорогие ножны, в кулаке боярина коротко сверкнул булат. Тверд тут же почувствовал бритвенно-острое лезвие на щеке.

— Жить, мразота, тебе осталось ровно до тех пор, пока я буду считать до трех! — яростно хрипел нависший над ним Полоз. По нему было видно — не врет. Не понятно лишь оставалось, какими такими внутренними силами он удерживает себя, чтобы не исполнить свою угрозу прямо сейчас, не дожидаясь какого-то там бесконечного счета до трех. — Говори, падла, какой ящер тебя притащил сегодня сюда?!

— Сам пришел, — спустя бесконечные два вдоха нехотя вытянул из себя Тверд. В конце концов, смерть в его план посещения этого подворья не входила. Тем более — смерть напрасная. — Предупредить.

— О чем ты, падаль, можешь меня предупредить?! — пальцы второй руки боярина судорожно сжались на горле кентарха. Сглотнув и с трудом поборов желание сломать ему нос, боднув лбом, Тверд прохрипел:

— О том, что мы с Путятой были правы.

— Что?!

— Мы с гильдийским купцом Путятой были правы. Вовсе не Аллсвальд устроил поджог и погром в своем городе. И вовсе не его люди позже напали на Лемеха, вырезав всю его сотню. Как мы и говорили — это хазары. Они и земляное масло для того полоцкого поджога отсюда, из Киева, привезли. Из-под твоего, кстати, носа. Посольство-то их с твоим ведь теремом соседствует. Если, конечно, есть в том случайность…

Тверд вполне обоснованно ожидал свежей вспышки гнева. Но боярин его удивил. Он отшатнулся от своего пленника, будто тот и впрямь боднул его лбом в переносицу, и растеряно принялся запихивать клинок в ножны заблудившимися вдруг пальцами.

— Что ты, скот, несешь? — только и сказал он. Ну, хоть обозвать не забыл. — Откуда ты все это… взял?

— Оттуда, что я там был. И видел смерть каждого из княжьей сотни. И смерть гильдийца — тоже. А потом нагнал разбившее нас войско. Как раз в тот момент, когда оно соединилось с еще несколькими такими же ряжеными полками. Шли они на Новгород. А вел их хазарин. Тархан Илдуган. С таким, знаешь, фонтанчиком огня на башке. Иди, вон, соседей своих спроси: знают они такого?

Где-то в углу поруба, за тусклым кругом света, гулко шлепнулась в лужу капля. Послышались торопливые шаги пробежавшего мимо открытой крышки погреба челядина. Может, псарь пошел открывать клети своих зверюг, выпуская их на ночь во двор. А может, кто к девке сенной втихаря бегал.

Только гридни, стоявшие с ними в порубе, боялись даже мельчайшим звяком кольчужных колец напомнить о своем присутствии. Видно, понимали, что все здесь сказанное совсем не для их ушей предназначалось.

— Почему ко мне с этим пришел? — тускло обронил боярин, словно внезапно убоявшийся лишних ушей.

— Так князь мне в последнюю нашу встречу ясно дал понять — еще раз попадусь на глаза, сам себе пропишу дорогу за Камень. А ты вроде как его ближник. Сможешь передать.

— Передать — что?

— Что непонятного? Поход нужно отменять. Киевское войско готово хоть сейчас выдвинуться на Полоцк, я ж все видел, как в стольный град приехал. А смысла в этой войне нет никакого. Все это — большой заговор и измена. С Аллсвальдом Светлому делить нечего. Нужно вместе искать тех, кто на самом деле за всем этим стоит.

На сей раз успели упасть в воду две тяжелые капли. Зловещая тишина уже начала ощутимо давить на плечи. Даже факелы в руках гридней вроде как принялись светить тусклее и пришибленнее.

— Ты ведь знаешь, почему я тогда так скоро покинул Лемеха. Я нашел свидетелей аллсвальдова предательства.

— Вот с них и нужно начать выяснять, кто за этим всем стоит. Кто эти твои свидетели? Где они?

Глаза боярина вновь блеснули хищным сполохом в танцующем огненном свете.

— Так вот для чего все это затеяно!

Он даже довольно хлопнул себя по перевязи.

— Тебе нужно было узнать, что это за люди! Вот зачем тебя послал ко мне проклятый полоцкий норд! Ха! Что ж, неплохая попытка, мой продажный друг. Жаль, не удалась, — он вновь придвинулся вплотную, словно вновь напрашиваясь на удар лбом в переносицу. — Мы выдвигаемся на рассвете. И скажи спасибо, ромей, что у меня сегодня марать об тебя руки нет ни времени, ни желания. Пока мы будем бить нурманнов, ты посидишь в этой луже. Может, жабры вырастишь. А потом, когда мы вернемся, придумаем, как тебя казнить. Светлый еще подкинет, поди, какую идейку. Ты ж знаешь, он страх как не любит изменников да предателей. Вот вас обоих с Аллсвальдом на одной плахе и разделаем!

Последние слова он чуть ли не проорал в лицо, нависая сверху и здорово брызжа слюной. Будто в этой яме без него недоставало сырости.

— Эта война — именно то, чего добиваются хазары! Она будет огромной ошибкой, что бы ни было ими задумано! Развернуться еще не поздно.

— Поздно! Да и никто, кроме тебя, не говорит ни о каком «развороте».

— То есть ты полагаешь, будто этого мало? Человек, чудом выживший в бойне, сам приходит к тебе в руки, чтобы рассказать, что там случилось на самом деле, — и тебе этого недостаточно?

— Конечно, нет! За кого ты меня принимаешь?! Чудом, говоришь, выживший в бойне? А я тебе расскажу, каким именно чудом. Ты, царьградец, изначально был с теми, кто эту бойню устроил. Вы — заодно! Поэтому в вопросе твоего выживания ничего волшебного нет. Смысл своим убивать тебя? Вот так ты живот и сохранил. Сам-то скольких дружинников в спину порешил? А может, и самого Лемеха?

— Это глупо.

Хотя сам Тверд прекрасно понимал, что правда в боярских словах все-таки есть. Может, так оно со стороны и выглядело.

— Глупо было идти ко мне. Лучше бы остался в том гадюшнике, откуда выполз. Двое твоих людей, ромей с лучником, кажется, оказались умнее тебя, поступив именно так.

— Они, — Тверд сглотнул комок в горле, — пали. В той самой сече. Прикрывая Лемеха.

— Что ж, — оборачиваясь к Тверду спиной и направляясь к лестнице, фыркнул Полоз. — Видать, Царьград развращает не каждого из нас. Хоть что-то радует. Подумай хотя бы об этом. Время у тебя еще есть. Может, Светлый все ж таки смилостивится и дарует тебе… хм… легкую смерть.

Когда лестница, обдав его зловонной волной застоявшейся воды, опустилась в поруб вдругорядь, он не особо удивился. Ну, разве что немного. Очень уж скоро это случилось после ухода Полоза. Может, боярин забыл чего сказать и вернулся?

Но вниз спускаться не спешил никто.

Напротив. В отверстие просунулась рука — и поманила его пальцем вверх. Вылезай, мол.

С радостью, будь у него свободны руки.

Но выбирать не приходилось. Посетовав про себя на скользкие, в темных потеках то ли слизи, то ли мха ступеньки лестницы, кентарх принялся подниматься по ним без помощи рук, стараясь балансировать весом тела. Что было бы во сто крат проще, не отбей ему до этого боярские гридни половину органов и чувствуй он это самое тело хотя бы на четверть так хорошо, как сегодня утром.

Едва выбравшись наверх, чуть не закашлялся — легкие полной грудью хватанули свежей вечерней прохлады, после гнилой затхлости подземелья показавшейся им лучшим на свете яством.

Нежданный освободитель стоял неясным силуэтом в густой тени амбара и приглашающе махал рукой. Припомнив прошлое посещение жилища боярина, Тверд мигом прикинул, что ведут его к задней калитке, которая, вообще-то, должна была охраняться ничуть не менее истово, чем парадный вход. Но спорить да пререкаться не стал. Особенно когда отметил, что ни сторожи на вежах этой ночью было не видать, ни рыскающих по двору собак.

Калитка отворилась совершенно беззвучно. Все было тихо да гладко и за нею. Тверд, затравленно оглядевшись по сторонам, успел увидеть, как его вызволитель шагнул в темный проулок, что вел в другую сторону от чересчур освещенного подворья хазарского посольства.

Там-то Тверд его и догнал.

А когда тот развернулся — остолбенел.

Зеленые глаза, поглядывающие из-за взлохмаченной ветром светлой челки.

Ждана.

Конечно, ни цвета глаз в такой темени, ни уж тем более волос, надежно прибранных под плат, он сейчас не увидел. Но милый образ мелькнул перед глазами так ярко и живо, будто они вернулись в годы молодости, когда убегали на встречи тайком.

Теперь во взгляде боярыни был лишь немой вопрос — что, мол, творишь? А теплота и смеющиеся лучики лукавства будто покинули эту тихую зелень навсегда.

— Ты? Но… почему?

Не то чтобы он не хотел в это верить…

— Полоза нужно остановить.

Ждана, пугливо зыркнув по сторонам, выудила откуда-то из складок одежды узкий нож и скользнула за спину Тверда.

— Тебе-то от того какой прок? — слушая ее напряженное сопение, бросил он через плечо.

— Он что-то задумал. Что-то большое. И… недоброе. Он… Он все врет. Ему нельзя верить. Я слышала, как ты пришел сегодня на наше подворье. Слышала, что выкрикивал, вызывая его. Видимо, ты знаешь больше меня. И хорошо. Я ничего знать не хочу. Ничего. Просто… останови его.

— Да от чего остановить?

— Я не знаю! — веревка с глухим звуком лопнула последними лоскутами, и в руки мучительно-зудящим потоком хлынула руда. — Не ведаю, во что он влез, но точно могу сказать только одно: добра от того не будет. Наверняка ты знаешь лучше меня, о чем речь. Вот и сделай все, что сможешь.

Тверд не знал, что сказать. Потирая затекшие запястья, он лишь виновато поглядывал на бывшую свою ладу. Она больше не была той насмешливой госпожой, что снизошла до разговора с простым вонючим воякой, каковой предстала пред ним в прошлую их встречу. Было видно, что она очень напугана. И растеряна. А что делать — и впрямь не ведает. Глаза не были подернуты зеленым льдом. Они бегали, как испуганные кутята.

Что, впрочем, в сложившихся обстоятельствах удивить могло едва ли.

— Помнишь, когда пробрался ко мне в прошлый раз?

В ответ Тверд лишь неопределенно хмыкнул. Может, со стороны бы и показалось, что сделал он это бесшабашно и даже залихватски, но на самом деле что-либо сказать не смог из-за комка, не к месту застрявшему в горле.

— Стрелок. Самострел. Степная шапка по самые глаза. Помнишь?

После бойни под Полоцком и божьего гнева, обрушившегося на приречное селище, давшее убежище войску лиходеев, то покушение казалось уже давно поросшей быльем забавой.

— Так вот я его видела. Знаешь, где? В том самом месте, откуда ты сегодня горланил на весь Киев. На моем дворе. Под сенью моей крыши! — на миг вскипела глазами боярыня, нежданно-негаданно показавшись из-под неподъемного воза страха и растерянности.

— Полоз давал ему кошель, — отдышавшись немного, уже куда тише продолжила Ждана. — И выглядел при этом не особо довольным. И тогда я поняла — почему. Мало того, что покушение не удалось, так еще и привело того, на кого было направлено, в дом того, кто его направлял. Это — он! Понимаешь? Ты был прав! Это и правда он все это затеял. И не только это… Он замешан в чем-то еще. В чем-то очень большом. Все эти непонятные тати, то и дело мелькающие на подворье, душегубы в степных шапках, хазары, повадившиеся наведываться в гости слишком часто для добрых соседей. Илдуган, будь он неладен… Просто прошу тебя — останови его. Он сейчас поскакал в войсковой стан. Догони, покуда не поздно. Я… я так хочу.

Внезапно, она шагнула навстречу, порывисто подалась вперед — и прильнула губами к его рту, заросшему всклокоченной, воняющей гнилым подземельем бородой.

Невесомая, как ласковое прикосновение робкого весеннего лучика светлая прядь, выбившаяся из-под шитой бисером тесемки на лбу. Смеющиеся зеленые глаза. Образ, который он не забывал никогда, затмил в этот миг собою все мироздание. Словно и не было всех этих ненужных, песком просыпавшихся сквозь пальцы лет.

Осторожно, словно боясь неосторожным, грубым движением рассеять сладкий морок, он ласково заключил ее в объятия и, не веря своему счастью, ответил на поцелуй.

Все было как во сне. Ночной город, нависший над ними темной громадой, лишь усиливал это ощущение.

Ошалев, он даже не сразу понял, что она ушла. Когда, как — сказать бы не смог, пытай его хоть все полозовы гридни.

А осознав, что стоит посреди проулка один, с лицом юродивого полудурка, тряхнул головой, заставив мысли вернуться на землю.

— Все слышал? — обратился он в темноту.

— И видел, — раздался из наиболее густой тени голос. Чего в нем было больше — растерянности, злорадства или деловитости, точно определять Тверд так и не научился.

— Я имею в виду то, что нужно было слышать.

— Так и я это имею в виду, — Туман возник перед ним, словно неслышно вышвырнутый могучей рукой предка из цветущих садов Ирия за Камнем. — Покушение на нас… то есть теперь-то мы выяснили, на кого именно из нас… организовал Полоз.

— И еще он замыслил что-то такое, что ему и жена уж не верит.

— Ну, да, — словно нарочно выдержав паузу, как бы говоря ей «я-то теперь знаю, что на самом деле движет его женой», лениво согласился лучник.

— Выходит, нам нужно его перехватить.

Снова пауза.

— Ну, да.

Тверд готов был сейчас этого молчуна придушить.

— Где Хват?

— Ждет на другой стороне. С лошадьми. Сказал, в прошлый раз все сорвалось, потому уздечки коней вложили в рукожопую длань, которая не сумела нормально и вовремя всех спасти. Вызнал, что за свидетелей нашел Полоз в Полоцке?

— Нет. Да теперь и не важно. Почему столько тянули? Я-то думал, что это ты за мной пришел, как договаривались. Хотел уж было догнать тебя да хорошенько пнуть под зад — чтобы в следующий раз сначала руки развязать догадался, и только потом уже пальчиком за собой манил. Представляешь, что было бы, и впрямь догони я ее с такими мыслями?!.

Молчание.

— Нет. Зато точно знаю, чего бы тогда не было.

Тверд вперился в него испепеляющим взглядом. С тем же успехом мог бы зыркать и на доски тына, возле которых они сейчас стояли.

Досадливо махнув рукой, он развернулся и шагнул в темноту.

— Кентарх…

Он остановился. Обернулся.

— Хвату — ни слова.

— Это уж, поверь мне, само собой. Я, если честно, и тебя хотел попросить о том же…

— Я имею в виду, о том, кто организовал покушение.

Только сейчас до Тверда дошло, что действительно варяг ведь с самого начала упирал именно на эту версию. Настаивал он на ней, конечно, не от большого ума, а скорее, как обычно, для того лишь, чтобы самому умыть руки и отвести от себя косые взгляды. Но ведь, скотина чубатая, — попал!

— Конечно, — Тверд вспомнил такую же просьбу варяга в речном селище. — Хвату, само собой, ни слова.

Луна серебрила пики елей, раскачивающихся под упругим напором ветра. Она словно вела ярый спор с тучами, кому принадлежит лежащий внизу мир. Лес то заливала мертвенно-белесая синь, то вдруг он погружался в густой сумрак. Лошади в такие моменты начинали волноваться, храпеть и стричь ушами, всем видом показывая, что это ночное путешествие им не особо по нутру.

Следы побоев на лице ныли и саднили, но он старался не обращать на это внимания. Хуже было то, о чем не подумал с самого начала — ведь именно такую образину поцеловала Ждана. Не погнушалась…

Не то чтобы он не хотел в это верить. Но если это — не проявление настоящих чувств, то что же тогда?

— Сдается мне, на самом деле ты попер к Полозу не вытягивать из него тайны, — только сейчас Тверд заметил, с каким интересом на его погруженное в думы лицо смотрит Хват, — а чтобы при жене обвинить его в предательстве. Гляди, мол, лада, какого себе свинорылого суженого выбрала. Изменника! Другое дело я: вон какой стою гордый да неподкупный витязь, смело бросаю обвинения, выбравшись героем из сечи! А Полоз, должно быть, обязан был заскулить побитой шавкой и прыснуть под забор. А вы бы с его кралей остались жить-поживать. Счастливой невесте даже переезжать никуда бы не пришлось — так и принялись бы в боярском тереме детишек настругивать.

— Когда ты уже о деле станешь думать больше, чем о бабах?

— Я? — состроил искренне удивленную рожу Хват. — Я ради бабы еще ни разу рожу добровольно под кулаки не подставлял.

— Но это именно благодаря бабе мы нынче узнали кое-что интересное о боярине Полозе. И если он замешан в измене, получается, что вовсе не случайно сбежал с поля сечи, бросив Лемеха. Ему нужно было, чтобы у Светлого все сомнения пропали на тот счет, что конунг — предатель, которого нужно поднять на копья. А свидетели его таинственные… Да есть ли они вообще?

— Ну, теперь-то мне, конешное дело, куда легче стало, — понимающе кивнул Хват. — Теперь-то мы знаем, что с Полозом нам, ясен пень, куда веселее будет пугалом на шесте корчиться. Ты мне только знаешь что скажи? Ты ему про ближника его предателя рассказывать будешь уже с колом в заднице или до того с Полозом еще раз поспоришь, кто из вас больше изменник?

У опушки леса, над которой нависал холм, где они сидели, горели огромные костры. Оставалось только диву даваться, как вихрящийся жар огня от них до сих пор не перекинулся на чащу. В глубине рощи стучали топоры да повизгивали пилы — в свете огненных исполинов там орудовали лесорубы. Доски для телег, короткие пузатые бруски для щитов, древки для копий и топоров, тонкая щепа будущих стрел: дерево необходимо любому военному маршу ничуть не меньше, чем кони или даже военачальники. Сравниться с его полезностью могло только железо. То самое, из которого сейчас в полутора десятках походных кузниц выбивали, вытягивали и вызванивали гостинцы войны. В ближайшей к ним кузне под открытым небом, что притулилась к сработанному на скорую руку сарайке, били сразу по двум наковальням. На одной в искрах и клубах пара выстукивали округлые умбоны для щитов, а на той, что рядом, плющили тонкие гибкие прутья, которые, судя по всему, должны были стать для этих самых щитов окантовкой. Следующая кузня, устроенная шагах в тридцати, нахохлилась невысоким навесом, опирающимся на свежеотесанные, но уже успевшие покоситься столбы. И готовили там, судя по тому, что сгружали на подводы чумазые и валящиеся уже с ног подмастерья, не менее нужную мелочь: гвозди, подковы да мотки толстой проволоки, чтобы в случае и кольчужные кольца из нее гнуть, и развалившееся тележное колесо ею скрепить. Другие подмастерья в это же время муравьиной цепочкой носились к реке и обратно или же, как те же мураши, стаскивали на расчищенные прогалины груды дерева из леса.

Вытоптанный пятак непаханой земли, на котором раскинулась временная артель войскового снабжения, могла бы свободно вместить пару деревень. Правда, в такое-то время любое село слышит лишь подвывания ветра, лай собак да стрекот сверчков. Здесь же жизнь замирать не собиралась, выпуская в небо дымные столбы, освещая ночь бесчисленными кострами и огоньками, заполоняя темень многоголосым людским роем. Где-то вдалеке, вне рвущих ночь отсветов костров, слышалось конское ржание.

Оно заинтересовало Хвата мгновенно.

— О, лошадки, — мигом просветлел он лицом. — Что, сведем парочку? В такой круговерти никто и не заметит.

— За кражу лошади полагается десять плетей и возмещение полной ее стоимости, — тут же вставил свое ученое слово Туман. — Если, конечно, не во время войны она сведена…

— Так вот и я о том же, — еще больше оживился усач.

— …во время войны конокраду полагается смерть на месте. Из соромных — через повешение.

— По мне, так разницы нету, соромно ли отправиться за Камень, или с гордо задранной башкой, — проворчал варяг. — А вот сребришко, в случае чего, нам точно не помешает. Гильдия-то нам платить не особо спешит.

— У тебя, татя, кун византийских хватит, чтобы пару лет в палатах жить, — оборвал ненужный спор Тверд. — Ты б лучше с тем же усердием, что коней высматриваешь, боярина искал.

— А че его искать? Видишь, с десяток гридней толпой топчется? Небось боярина нашего охорона и есть. Точно! Во глаз у меня! Вон он, у реки кожевенника за бороду таскает.

— Туман, как только мы с варягом с холма спустимся, начинай садить в дружинников. Только не увлекайся! Руки там, ноги. Как поднимется переполох, какая-то часть охороны к тебе кинется. Отходишь тоже тихо, без лишней хрени.

— Да уж, конечно, никого он забалтывать не будет, — хмыкнул Хват. — Я иногда диву даюсь — на кой нужно было учить столько грамот, чтобы никому потом ничего из читанного не рассказывать? Что-то боги намудрили: не тому разумение в башку впихнули.

— Это потому что твоего языка нам на троих хватает. Мы с тобой хоронимся, ждем, когда Туман начнет наводить шорох — и смотрим, куда побежит боярин от опасности. Он в этом деле мастак, навряд ли ей навстречу кинется. Идем следом. По возможности убираем последних телохранителей и хватаем его.

— И что? Будешь торчать дурнем посреди стана с ближником под мышкой и победно улыбаться? Его бы вообще-то еще как-то вывести оттуда надо. И желательно не на моем горбу. Я не плотник такую стрельню на себе таскать.

— Скажу, так и холопом скажешься. Всем все ясно?

Лучник кивнул и, вскинувшись на ноги, тут же исчез в кустах.

— А мне тоже… того… кровь на руках не оставлять? — уточнил напоследок варяг.

— Уж постарайся.

— Ох-ох-ох. Чему-то все-таки не тому вас там, за Камнем, учат.

Чтобы добраться до реки, где лютовал Полоз, пришлось, спустившись с пригорка, обогнуть высокий тын, которым с этой стороны был обнесен мастеровой околоток. По уму перед оградой еще ров не мешало бы выкопать, да вал навести, по которому пустить часовых. В боевых условиях ни один военачальник не позволит себе принебречь такой защитой. Но ближника, видать, куда больше волновало снабжение дружины, а на всякие фортификационные глупости класть он хотел. Тем более — кто тут, у самого Киев-града, на них осмелится напасть?

Особенно если учесть, что единственным заговорщиком и, стало быть, врагом Светлого здесь был он сам.

Со стороны несущего вдаль зеленые волны травяного поля частокол почему-то переходил в наспех сбитый забор из серых от старости досок, а к реке даже это хлипкое препятствие и вовсе обрывалось низенькой, по пояс, оградой. Из тех, какими обычно обносят загон для скота.

— Совсем уже охренели, — проворчал варяг. — За забором-то мы еще худо-бедно схорониться сможем, а как будем за этими сраными жердинами ховаться?

— Нам обоим ховаться без надобности. Слышишь, за березками где-то лошадки копытами бьют? Тебе туда.

— То есть все ж таки сведем конька?

— Давай, дуй в лес, ищи боярскую конягу. И чтобы когда я его приволоку, она была под седлом и ждала нас.

Хват порскнул в сторону так лихо, что совсем не похоже было, что именно этот человек переживал только что, как бы его не заметила сторожа. Тверд еле успел перехватить его за локоть.

— Ты помнишь, о чем мы договаривались? Никакой крови.

— Хорошо, что напомнил. А то я как раз собрался эту речушку красным закрасить.

Меж деревьями Хват скрылся бестелесной тенью. Тверд был уверен — даже наяривай сейчас необычайно погожий солнечный денек, и тогда перемещения варяга заметил бы не всякий наметанный глаз.

Мысли его оборвал недовольный голос, громыхнувший чуть ли не над ухом — по ту сторону шаткого забора:

— Почему костры тухнут!? Эй, упыри безрукие! Огонь поддерживайте! Покуда я вас самих в него кидать не начал!

Полоз!

На ловца и зверь пришел. И так близко он был, будто их беседа в порубе и не заканчивалась. Сунь нож в щель меж досок — наверняка не промахнешься.

— Древков для сулиц много ль еще треба? — послышался испуганный голос. — За три сотни уж обтесали.

— Я вот кол сейчас велю для тебя обтесать. С тремя сотнями ты в какой поход собрался? На ближайший хуторок?! Так и то не хватит! Пшел с глаз! Пока тысячи не будет, чтобы не совался ко мне даже!

О том, что ближник со своим окружением сам подберется к нему на расстояние вытянутой руки, Тверд, затеяв на него охоту, и мечтать не мог. Теперь слово оставалось за Туманом.

И, словно в подтверждение этих мыслей, раздался короткий глухой свист — и следом за ним металлический звяк, сплетенный с мокрым хрустом мяса под ножом.

— А!

Вскрик — и кто-то гулко бухнулся всем телом о забор. С той стороны. Как знать, не подпирай Тверд тын с наружной стороны, может, шатающаяся под напором ветра ветхая ограда рухнула бы прямо на него.

Мгновенная сумятица и неразбериха.

— Стрела!

— Оттуда!

— За сарай, за сарай, там не достанет!

— Пригнись, пригнись! А-а-а! Твою медь!

Шустрый упругий шорох, и еще один гридень со вскриком повалился на землю. Тот, которого нашла первая Туманова стрела, копошился по ту сторону щербатых досок, пытаясь с оханьем и сдавленными стонами отползти в сторону.

Что интересно, в мастеровом городке этой мгновенной кутерьмы никто и не заметил. В кузнях покрупнее, из тех, что коптили лунное небо чуть подальше, в глубине околицы, за буханьем железа да перезвоном молоточков своих-то мыслей было не услышать. В ближних тоже никто ухом не повел. Подумаешь, где-то кто-то чертыхнулся. Может, рдяная, только что с углей, заготовка кому на ногу пала. Таких вскриков за день тут наверняка можно было наслушаться вдосталь.

Полозова охрана затаилась за стеной длиннющего сарая.

— Откуда бьют?

— Да с одной вродь бы стороны. Стрелы перьями вона куда кажут.

— Но мы не знаем, сколько их и где они засели еще.

— Да даже ежели один — кто ему помешает перебежать в другое место, поудобнее?

— Значит, уходим отсюда, — рыкнул властный боярский голос. — Репа, Жернов, вы обходите его праворуч. Цыбуля, Ворох, двигайте вдоль тына, замкнете кольцо слева. Готовьте луки.

— Да толку-то от них? Мы-то для него что на ладони, света тут хватает. А сам-то засел где в чаще на холме — поди угадай, откуда целит.

Тверд осторожно опустился на траву и медленно пополз в сторону. Подальше от тына. Сумятица и переполох для этого годились как нельзя лучше. Останься же на месте — и на кого наткнутся ражие вояки, как только перескочат через низкую ограду?

— Все, пошли! — рявкнул боярин. Тут же послышались топот тяжелых сапог и бряцанье железом. Свистнула стрела. Кто-то из воев вскрикнул и брякнулся на землю. Остальные поспешили убраться из круга света. В том числе и те, что пошли в обход с твердовой стороны. Их было пятеро. Перемахнув через ограду, они, пригнувшись и стараясь держаться тени тына, будто это могло их спасти, пожелай Туман снять парочку, ринулись на холм. Пробежали как раз мимо того места, которое кентарх так вовремя сменил. Он постарался сильнее вжаться в землю, хоронясь в перешептывающихся лоскутах высокой травы. И хотя среди удальцов, что промелькнули сейчас мимо, были и те самые двое, что швырнули его в лужу на дне поруба, мысли о справедливой расправе он постарался загнать куда подальше. И едва пятеро гридней растворились в сером мраке, Тверд осторожно, как охотник, после двух дней преследования настигший пугливого оленя, поднялся на ноги. Прислушался. Похоже, его появления прямо под носом никто не ждал.

То, что надо.

Упруго перепрыгнув жердь ограды, огляделся. Полыхающие горны кузниц сыпали искрами и по-прежнему отбрасывали на мастеровой лагерь пугливые оранжевые блики. На границе круга неверного света, постанывая, лежал гридень с торчащей из груди, чуть пониже ключицы, стрелой.

«Туман, скотина, я ж просил без этого…»

— Ну, как, жилец?

Над раненым нависали двое. Один держался за руку, из которой словно сам собой вырос окровавленный обломок стрелы. Гридень, хоть и опирался плечом о стену хлипкой клети, но, по крайней мере, держался на ногах. Второй сидел. У него древко, такое же расщепленное, щерилось из ноги.

— Да вроде в ребрах не хрипит, — со знанием дела выдохнул раненный в бедро. — И кровища сапоги нам пока не залила. Поди, не сдохнет.

— Вообще-то я тут. Неча про меня как про покойника гутарить, — открыв глаза, простонал гридень с пробитым плечом. И тут же встретился взглядом с выросшей за спинами его соратников оружной и недоброй тенью.

«Добро ж, грамотей. Уважил».

Тот, что пытался держаться на ногах, сделал движение вперед, как будто всерьез намеревался принять равный бой. Особенно отвлекаться на него кентарх не стал. Короткий тычок мыском сапога под колено, раскрытой ладонью по открывшемуся горлу — и тут же коленом в дернувшееся вниз лицо. Сидящий гридень дернул здоровой ногой, явно собираясь подняться, но сапог Тверда оказался быстрее и его. Голова стукнулась о стену клети.

Последнего он просто придавил коленом. Дружинник застонал и оскалился.

— Лежи спокойно. И останешься по эту сторону Серой. Где Полоз?

— Мне откуда… А-а-а-а-а-а!

Тверд стиснул торчащий из его плеча осколок стрелы и, не гнушаясь замарать в крови руки, сильно надавил на расщепленное древко.

— Ты мне на хрен не нужен. Скажи, что спрошено — и плевать, живи. Но ежели торопишься за Камень — дорогу знаю.

— Он… он подался в кузню к… к Громиле.

— Куда идти?

— К центру. Где подводы… обозников.

Тверд сплюнул.

«Да он же был почти в руках… Хотя, может, не поздно. Догнать».

Одним рывком он сорвался с места. Из ближайшей кузни, что чадила прямо в открытое небо, выдвинулся здоровяк в прожженном кожаном переднике. От кудрявой бородки несло паленым волосом.

— Что тут? — когда он бухал молотом по наковальне, звук, должно быть, плыл такой же.

— Ближник созывает.

— Да на кой?

— Только воев, вас не касается, — на бегу, через плечо бросил Тверд, порадовавшись, что хотя бы не пришлось схватиться с этим медведищем.

— Тьфу ты, ближник этот, дышло ему в глотку… — размеренно поворотившись, вернулся обратно к печи кузнец.

Хочешь затеряться в толпе — не хоронись в ней.

Тверд и не собирался корчить из себя таинственного лазутчика, неслышно шныряющего по крышам и держащегося исключительно темных углов. Он останавливал почти что каждого встречного с одним вопросом:

— Боярина не видел?

Большинство холопов лишь нервно дергали плечами, даже не поднимая головы. Словоохотливых было поменьше, но таковых кентарх сам старался проскочить быстрее — их вопросы ему были ни к чему, к тому же какой-нибудь болтун, чего доброго, мог еще его запомнить. Второй вопрос — «Давно»? — он задавал лишь тем, кто в ответ на первый указывал дорогу молчаливым кивком или небрежным жестом.

На открытое место войскового городка вылетел внезапно. Только что перед ним был угол какого-то амбара, из которого мужички выкатывали пузатые бочки, явно не с вином, обогнул распряженную телегу, сиротливо понурившую оглобли в землю, перешагнул через те самые оглобли, неосторожно шагнул в круг света сразу за грудой наваленных на землю тюков — и очутился едва ли не на площади пред княжьим теремом. Земля тут была вытоптана особенно люто, утрамбована чуть не до каменной твердости. Стоящие повсюду подводы с высоченными бортами, запряженные мохнатыми тяжеловозами, а многие так и волами, сразу давали ответ на вопрос, кто бы это мог сделать. Посреди всего этого тяглового изобилия, словно очень знаменитая корчма, заставленная возами дерущихся за место постояльцев, торчала обширных размеров постройка. Приземистая, не притягивающая лишний взгляд, но — добротная.

Сказать по чести, что-то такое он и ожидал увидеть.

Как и трех оружных гридней на пороге. По которым совсем нельзя было сказать, будто они забот не ведают и служба ратная их не тревожит. Все в шлемах, с играющими в сполохах огня оголенными клинками, с поднятыми, словно перед самой свалкой сечи щитами и люто зыркающими по сторонам глазами.

Встречи с ними Тверд предпочел бы избежать. И не только потому, что у него-то не было никакого щита, а надежности вздетой на него брони он доверял не больше, чем голому пупку.

И все же миновать их было невозможно. И не только потому, что они торчали перед единственной дверью. Он намеревался из этой кузни выйти. И виснущая на плечах погоня в виде таких вот оружных воев ему была совсем без надобности.

Потому он шагнул к ним первым.

— Кто таков?

Заметили они его сразу, будто именно его появления здесь и ждали. Хотя почему «будто»? Так оно, скорей всего, и было. Тот, что стоял посередине, сделал решительный шаг вперед, укрываясь щитом и выставляя навстречу меч. Длинный клинок на короткой ручке, который в сутолоке сечи больше будет мешаться, чем помогать крушить врага. Если, конечно, держащая его рука не сильна настолько, чтобы прошибать лоб одним ударом. Убеждаться на собственной шкуре в том, так ли это, не было никакого желания.

— Я к ближнику, — не сбавляя шага, Тверд пер навстречу ощетинившимся на него железом охоронцам. Благо те двое, что были по бокам, больше зыркали по сторонам, вполне резонно полагая, что придется отражать нападение далеко не одного супостата.

— Стой! К нему нельзя.

— Поверь, мне можно.

И когда меж ними осталось чуть менее трех шагов, гридень не выдержал и рубанул, заученно сделав шаг вперед. На это его недвусмысленное движение немедленно откликнулись двое его соратников, тут же бросивших осматривать окрестности и переключивших внимание на события, что сталью вспороли воздух прямо у них под носом.

С точки зрения Тверда, поздновато.

Отражать взмах меча он даже не подумал, уходя в сторону и хватаясь за край щита нападавшего. Стоявший справа от него вой меч имел куда более неприятный — короткий, с истончающимся к острию лезвием. Таким можно пробить грудь даже без особого замаха. Что гридень и попытался сделать. И сделал бы, не успей Тверд вовремя дернуть на себя тот самый край щита, прикрываясь им. В ладонь будто сама собой нырнула рукоять ножа, висящего на поясе первого гридня. Вырвав тесак из ножен и одновременно толкнув плечом его бывшего владельца, отчего тот с удивленным охом грохнулся на спину, кентарх ткнул оголовьем рукояти кинжала третьему вою прямо в нос. Тот потерялся и шагнул назад. Резко шагнув в сторону и упруго развернувшись, Тверд с приглушенным лязгом отбил выпад короткого меча, свободной рукой оттолкнул щит, дернувшийся в его сторону с явным намерением сбить с ног, и тут же в два шага навис над поднимающимся с земли обладателем длинного клинка. Тот снова успел лишь охнуть. Сапог с влажным стуком встретился с его челюстью. Шлем с узкими, на нордский манер прорезями для глаз, сорвался с головы и отлетел куда-то в тень, притаившуюся у входа в кузню.

Не теряя ни одного мгновения, Тверд бросился на землю и откатился в сторону. Если учесть, с какой готовностью пропели над его головой два меча, сделал он это очень вовремя. Едва поднявшись на ноги, тут же скользнул влево, стараясь, чтобы хоть на краткий миг выгадать удобную позицию — чтобы один гридень оказался между ним и другим стражником. И только после этого пошел в наступление. Короткий меч сначала свистнул у самого виска, затем едва не пробил по касательной живот — уворачиваться удавалось в самый последний момент, да и то благодаря многолетней выучке. Встретив третий выпад зажатым в кулаке ножом, он немного надавил на вражий клинок, заставляя гридня сосредоточиться на этой его руке. И, как только тот напрягся, не позволяя ножу выскользнуть из сцепки, свободной рукой выхватил из-за спины собственный кинжал и с коротким замахом всадил его в незащищенное бедро противника. Вскрик, и гридень отшатнулся назад, подволакивая ногу.

Остался один. От его широкого молодецкого замаха Тверд уворачиваться не стал. Напротив — шагнул навстречу. Железо вспороло воздух где-то за спиной, а он принял на подставленное плечо руку молодца. Вышло так, что — на излом. Продолжая движение, подсел под налетевшее на него грузное тело — в кольчуге да со щитом — и швырнул его через себя. Воздух вырвался из груди грохнувшегося на утрамбованную землю гридня с хриплым свистом. Покуда стражник не всосал его обратно, Тверд опустил тяжелое навершие кинжала на стрелку шлема. Вычурная, тонко сработанная ковка удара не выдержала и прогнулась внутрь, расплющив нос.

Единственный оставшийся в сознании стражник щерился, скалился и рычал, ухватившись одной рукой за рукоять торчавшего в его ноге стилета, а другой пытаясь прикрыться выставленным вперед мечом от возможного нападения. Тем самым мечом, что Тверд приглядел сразу — на ромейский манер коротким, хоть и сработанным менее вычурно.

Тверд поднял с земли щит и, коротко размахнувшись, запустил им прямо в раненого охранника. Тот, хрипло выдохнув, отбил летящий в него предмет, громыхнув по его железной окантовке мечом.

И в следующий же миг вторая его нога раскололась новой вспышкой боли, подломилась, и гридень плюхнулся на высушенную колею, что оставили тяжелые тележные колеса. Теперь нож, что метнул в него вслед за щитом ночной тать в дрянном доспехе, торчал и из второй его ноги. Портки мигом напитались кровью, а горло заполонил рвущийся наружу дикий крик. Душегубец же спокойно подошел к нему, поднял с земли меч. Сознание гридня, прорываясь сквозь пульсирующие в обеих ногах вспышки боли, понимало, что сейчас разбойник добьет его этим самым клинком. Его собственным. Но эта гнида вдруг проявила странную безучастливость, спокойнехонько развернувшись и направившись туда, куда они втроем пытались его не пропустить.

За спиной послышался торопливый топот. Подоспела помощь? «Вот уже не сказать, что вовремя», — сжав зубы, ругнулся про себя раненый. Но все оказалось еще хуже. Резко обернувшись назад, чтобы встретить новую опасность, ночной тать тут же расслабился и опустил меч. А в круг света вышел дюжий воин в короткой кольчуге, с мечом и клевцом в обеих руках. Прохладное вечернее поветрие слабо трогало длинные усы и свисающий с лысой макушки чуб.

— Я, кажется, сказал, коня добыть, — недовольно бросил порубивший их бородач.

— Да куда они денутся, привязанные? Свел в другое место, и делов-то. Тут-то веселее, чем в лесу. И леших всяко поменьше шебуршит.

Бросив беглый взгляд вокруг, он остановил цепкие холодные глаза на постанывающем и покряхтывающем от боли гридне.

— Опять милость решил явить? — недовольно бросил он, и Полозов дружинник мгновенно ощутил внутри пустоту. Такую, словно за ним пришла неминуемая смерть.

— А что он сделает? Догонит нас? Или за подмогой кинется? Там, внутри, сдается мне, и без него найдется кого прирезать.

Смерив гридня взором охотника, преследовавшего оленя два дня и нашедшего его уже разодранным и даже успевшим протухнуть, длинноусый варяг направился следом за бородатым татем. В кузню. Дружиннику осталось только проводить убивцев тяжелым взглядом и подумать со злорадством, что выйти из этой двери им будет куда сложнее, чем в нее войти.

Печь еще пылала жаром, но мехи топорщились сдутым кожухом. На краю горна, уперев концы в искрящиеся бурыми росчерками угли, лежала пара болванок, да какая-то не то кочерга, не то прут заготовки. В тусклых багровых сполохах, расчертивших стены сруба нездешними узорами, виднелись навешанные на стену молоты, клещи, зажимы и зубила. Разных размеров и загибов. К наковальне уютно привалились изъеденные гарью формы для плавки.

А еще — закованный в темно-серую кольчугу норд. С заплетенными в тугие косы усами, которые обрамляли короткую светлую бороду. Голубые глаза щурились насмешливо и с брезгливым вызовом.

— Какого хрена, — выдохнул за спиной Хват.

Хёгни.

Норд хазарского тархана.

Тверд посмотрел на зажатый в кулаке короткий меч и вдруг почувствовал себя вооруженным вилкой ловцом на медведя.

— Значит, погиб варяг, да? И лучник с ним за Серую отправился? — Полоз вышел из тени и встал плечом к плечу с нордом. — А я-то все думаю — кто же это в нас так лихо по ночной темени стрелами садит? Вот, значит, как просто все объясняется. Полонянин мой даже в порубе не угомонился.

— Что он тут делает? — не собираясь спорить с заговорщиком, кивнул в сторону викинга Тверд.

Полоз взглянул на норда так, будто его спросили, какой дурак догадался поставить в кузне… наковальню.

— С чего это вас вдруг заинтересовали мои люди?

— Чьи люди? — насмешливо фыркнул Хват.

— Мои, — спокойно перевел на варяга холодный взгляд боярин. — А на вашем месте я бы лучше интересовался совсем не моими людьми, а вашими.

Сказав это, Полоз шагнул в сторону, и оказалось, что в отступившей вслед за ним тени таился еще один человек. Человек, которого Тверд ожидал здесь увидеть не больше, чем Хёгни. Чертыхание Хвата сквозь зубы лишь подтвердило это.

— Я смотрю, с этим человеком вы тоже успели свести знакомство?

— Ты что, жердь колодезная, творишь? — процедил сквозь зубы Тверд. — Если ты знаешь, кто это — а я уверен, что знаешь — то должен ведать и то, что его власть выше княжеской. Так какого хрена тут вообще происходит?

Человек в тени что-то процедил сквозь разбитые губы, пустив на бурую рубаху нитку кровавой слюны. Он стоял у одного из столбов, подпиравших стропила крыши, а руки его были накрепко привязаны над головой. Судя по тому, что бурая его рубаха некогда была белой, то били его долго и со знанием дела. А судя по подпаленным черным отметинам на этой сорочке, пузырившимся кровавыми волдырями ожогов, то дело зашло гораздо дальше простого охаживания кулаками. Строго говоря, Тверд бы никогда и не признал в этой измочаленной жертве палача прущего напролом сквозь любые преграды новгородского гильдийца Прока. Того самого, что в одиночку решил остановить остатки воинства Илдугана. Выходит, кого-то он недооценил. Может, самого тархана, а может, и этого вот его нордского подручного, что продолжал не то со скучающим, не то с насмешливым видом изучать мнущихся на пороге Тверда и Хвата.

Но что бы там меж ними с Проком ни стряслось, ясным становилось одно — этот заговор против Гильдии и впрямь пророс в киевский детинец. А Полоз, который вопреки стараниям Путяты и Прока все же добился того, чтобы столкнуть лбами Светлого и полоцкого конунга, в заговоре этом, судя по всему, был не последним человеком. По крайней мере с тарханом он точно знался, раз уж в этой кузне собрались и илдуганов нордский подручный, и новгородец, плененный наверняка им же.

— Что ты там пыхтишь? — оборвав невеселые мысли Тверда, обернулся к пленнику боярин.

— Все дороги ведут за Камень, — надтреснуто прохрипел гильдиец. — Может, мы все незаметно для самих себя уже угодили туда? Раз уж наши разные пути так причудливо сошлись в этом месте…

— Что-то когда я тебе задавал вопросы, ты с такой охотой рта не раскрывал, — укоризненно заметил здоровяк, вышедший из-за деревянной перегородки, разделявшей кузню надвое. Совершенно непонятно было, что могло находиться там, откуда показался этот необъятный увалень в фартуке поверх валиков жировых складок, кои он, должно быть, величал своим телом. Но при взгляде на этого бугая Тверд сразу понял, какого рода этот «кузнец» и почему его кличут Громилой.

— Что же ты, когда меня в поруб бросил, сначала со своим палачом не познакомил?

— Собирался, — согласно кивнул Полоз. — Но, как видишь, у него в это время нашлись собеседники поважнее.

— Ха, — словно добродушный бортник, хохотнул полозов заплечных дел мастер. — Чтоб я лопнул, если с этими важными собеседниками разговор закончен.

— Как скажешь.

Тверд всегда не любил те моменты, когда голос Хвата, прерывающийся до того от бурлящей в его горле ярости, вдруг становился удивительно спокойным. Эту перемену он научился распознавать безошибочно.

Потому что заканчивалось все в таких случаях всегда одинаково.

Смертью.

Жаркий воздух кузни словно разогнала упругая волна, коротко коснувшаяся твердовой щеки. И в тот же миг Громила, недоверчиво крякнув, медленно осел, бухнулся на задницу, а потом, широко раскинув руки, шлепнулся жирными складками голой спины об утрамбованный до каменной твердости земляной пол. Его глаза на протяжении всего этого падения едва не сошлись вместе, будто боясь упустить из виду то, что находилось аккурат меж ними. Древко клевца.

То, что он остался с одним лишь оружием и безо всякого щита, Хвата не смущало никогда. Как, судя по всему, не смутили и воспоминания о прошлой схватке с Хёгни, которая не сказать, что закончилась очень удачно. Во всяком случае, издав гортанный крик, варяг кинулся именно на норда.

Тот, мигом подхватив приставленные к наковальне клещи на длинной ручке, словно всю жизнь только для этого их и использовал, удивительно ловко отвел еле видимый глазу мах хватова меча. Увернулся и от последовавшего тут же удара кулаком, а прямой выпад клинка запер в захват, дернул клещи вниз, увлекая к полу лезвие, а другой рукой хватая варяга за лысый затылок. Короткое движение — и голова Хвата с сочным стуком вмазалась в наковальню. Еще один смазанный мах — и те самые клещи едва не размозжили лысый череп. Каким образом работали воинские инстинкты варяга, Тверду время от времени оставалось только дивиться. Но работали они даже тогда, когда их обладатель, казалось, валялся без чувств. Вот и на сей раз он непостижимым образом нырнул вниз, и твердый металл, грозивший прервать его жизнь, лишь бессильно, но от того не менее громко, бухнул о железо наковальни.

Как развивалась схватка варяга с нордом дальше, Тверд сказать уже не мог. С глухим рыком, в котором без особого труда читалась ничем не прикрытая ненависть, к нему подскочил Полоз.

Звякнули клинки. Короткий твердов отбил выпад дорогого меча княжьего ближника. Но удар оказался так силен, что кентарх, едва удержавшись на ногах, едва не влетел в раскрытую горловину плавильни.

Биться с боярином оказалось делом не таким уж и простым. Долговязый сухопарый Полоз без труда отводил его выпады, держа Тверда на солидном расстоянии и не давая ему даже шанса подобраться ближе. Зато сам, используя преимущество роста, разил как конник, атакующий с седла пешего ратника. Пару раз даже неприятно цвиркнул клинком по куцей твердовой броне. А когда, спустя пару-тройку мгновений, уже готов был воткнуть в неосторожно открывшуюся шею супротивника острие меча, Тверда спас лишь случай. В лице хрипло орущего варяга, которого норд хитрой подсечкой запустил лететь через всю кузню и который с треском вломился в ту самую перегородку, откуда давеча выходил Громила. Вряд ли специально, но по дороге Хват задел замахнувшегося клинком княжьего ближника, и тот вынужден был отшатнуться назад. Правда, Тверда это порадовало ненадолго. Скорее чутьем, чем сознанием, он уловил опасность и прянул в сторону. Как раз вовремя, чтобы не получить увесистого тумака тяжелыми клещами по затылку. Второй замах Хёгни он отвел уже мечом, пусть и краем глаза, но стараясь не упускать из виду ни Полоза, подобравшегося для очередного рывка в его сторону, ни копошащегося на полу в обломках досок Хвата. Он очень надеялся, что варяг придет в себя как можно быстрее — рубиться сразу с двумя этими умельцами ему хотелось не особенно. Особенно, конечно, с нордом. Хмуро ухмыляясь в свои заплетенные усы, он цепко держал кентарха холодным синим взглядом, будто выбирая способ, как именно его порешит.

И, похоже, ничуть не сомневался, что порешит обязательно.

Даже когда Полоз кинулся к Тверду сбоку, отводя руку назад для столь сильного удара, который прорубил бы целый овраг в любой доброй броне. И уж тем более, когда Хват, нащупавший наконец ступнями землю, вскинулся бодрым соколом и тут же одним броском кинулся боярину наперехват. Не сомневался норд в том, что прямо сейчас зашвырнет настырного своего преследователя за Камень и в тот миг, когда оба — и боярин, и варяг — сцепившись, с грохотом воткнулись в увешанную кузнечным скарбом стену, отчего висящие на ней молоты да зубила со звоном посыпались вниз. Убежден был в своей немедленной победе, делая шаг навстречу и будто не замечая ни занесенного над его головой меча Тверда, ни копошащихся на земле в куче железного барахла и громыхании ругательств Полоза и Хвата.

Но при всем при этом он совершенно напрасно забыл о висящем праворуч от него гильдийце.

Едва только норд, делая шаг навстречу и перехватывая выпад Тверда, неосторожно приблизился к нему, купец, болтавшийся до того тушей ничуть не более живой, чем окорок в лавке мясника, вдруг единым махом подтянулся на державших его веревках, подобрал к себе ноги — и распрямил их пятками прямо в харю викинга. Того отбросило назад, ноги запнулись о прислоненные к наковальне железяки, и Хёгни со звоном, грохотом и треском свалился прямо в кузнечный горн.

Мордой.

Шкворчащее шипение наполнило кузню смрадом паленого тела.

А спустя еще одно мгновение норд, надрывая глотку в надсадном крике и остервенело вцепившись руками в лицо, высадил плечом дверь и вывалился из громилиной хаты на улицу.

Пока Тверд перерезал путы, стягивающие руки Прока над головой и принимал его обмякшее тело на загривок — и откуда только у гада взялись силы для нападения на норда? — Хват, захлебываясь надсадным дыханием, добивал боярина.

Как именно он его порешил, да и порешил ли вообще, Тверд, конечно, точно сказать не мог. И проверять времени не было. Но, судя по тому, с каким остервенением варяг вбивал свои кулачищи в безвольно валяющееся под ним тело, выжить тому удалось вряд ли.

— Хватит, — бросил кентарх через плечо. — Нужно уходить.

— Да хрена лысого!

Удар, замах, еще удар. Темные от крови кулаки продолжали истово подниматься и неистово опускаться.

— Уходим! — рявкнул Тверд уже с порога. — С тобой или без тебя!

Спустя пару ударов сердца варяг догнал их, хищно зыркая по сторонам. Тверд даже невольно порадовался за гридня, которого он оставил лежать здесь с перебитыми ногами. Если бы тот все еще валялся на прежнем месте, ему бы точно не жить. Но борозда в раздолбленной телегами земле, окрашенная неряшливыми бурыми разводами, лучше всего свидетельствовала о том, что он уполз. И — куда уполз. Резонно рассудив, что податься он мог в ту лишь сторону, откуда следует ожидать подмоги, Тверд тут же решил, что им явно не по пути — и рванул в другую.

Но до ограды, за которой заканчивался обозный стан и начиналась лесная потьма, все равно было далеко.

— Не успеем, — выдохнул Тверд, и не думая меж тем сбавлять шага.

— Взваливай его на меня — я вас хоть обоих утащу, — умел ли вообще Хват трезво оценивать обстановку, не надеясь при этом на свою не вызывающую у него сомнений непобедимость?

— Если уж ты такой справный воин, лучше останься здесь.

Тверд бросил короткий взгляд на рысившего рядом варяга и встретил вполне ожидаемо непонимающе растопыренные глаза.

— За нами будет погоня, — досадливо выдохнув, пояснил он, стараясь не сбиться с шага и не сбавить хода. — С этим грузом на закорках нам даже до лошадей не добраться. Вот и уведи всех за собой. Дождись — и уведи.

— Ну, так лошадей-то я ведь свел в другое место…

— Найду!

— Встретимся где?

— Найди Тумана. И дуйте в Новгород. В гильдию. Может, по дороге и пересечемся.

— Добро. Бывай.

Только пробежав с грузным гильдийцем по растревоженному улью лагеря, лавируя меж постройками и ныряя в тень, едва в зоне видимости возникали оружные люди, Тверд возблагодарил богов, что броня на нем была такая худая. Будь она подобрей да поувесистей, он сейчас, скорее всего, уже еле переставлял бы ноги.

И уж, конечно, не нашел бы в себе сил вовремя среагировать на терпеливо затаившуюся в сгустке мрака у одного из амбаров опасность. Но, едва уловив движение, которого там, по идее, не должно было быть, он юркнул за поленницу, бросаясь всем телом на землю.

Раздались два глухо кашлянувших звука.

Над головой тут же прошелестела смерть. Но несли ее вовсе не стрелы. По тому, как отлетела щепа от наваленных в кучу дров, можно было определить, что даже болт из очень сильного арбалета не сможет вдарить с такой силой. Окончательно уверился он в своих мыслях, когда у них из-под ног брызнула пара фонтанчиков земли. Правда, радоваться этому диковинному зрелищу отчего-то не особенно хотелось. Потому что хоть и не знал он доподлинно, чем это таким в них пуляют, но в одном был уверен — точно не пряниками.

Мимоходом глянув на валяющегося под поленицей Прока и убедившись лишний раз в том, что этот сомлевший колдун никакой ему не помощник, он сунулся в обход. Там его тоже ждал теплый прием. Едва только высунул нос из-за укрытия, как тут же чуть его не лишился. По деревяшкам сухо щелкнуло хрен пойми что, снова выбило щепу и вроде как даже обдало жаром.

До сих пор Тверд знал только двух людей, которые могли творить такие вот непотребства. Гильдийца Прока да хазарского лешего Илдугана. И вполне справедливо полагал, что и этого количества было до хрена.

Оказывается, не угадал.

Нарисовался еще один такой стрелок. Если, конечно, один. А у Тверда против этакого умельца только меч в кулаке торчал. Короткий. Который теперь почему-то уже не казался таким уж ловким да сподручным оружием.

Он уже взял в свободную руку полено, взвесил его в ладони, собираясь зашвырнуть хотя бы им. Правда, нутром чуял, толку от того намечалось не особенно много.

Вдохнул. Выдохнул.

Снова выглянул из-за укрытия, тут же прянув обратно. И вовремя. Жаркий гостинец снова чиркнул о дрова, едва не оттяпав половину лица. Твердов ответ вышел не таким духовитым. С натугой хэкнув, он бросил полено, ориентируясь на звук. В тени что-то брякнуло, звякнуло и снова огрызнулось короткой вспышкой и глухим звуком. Правда, стрелял тать уже наугад и невпопад — Тверд успел шмыгнуть из-за поленицы, перекатиться в сторону и затаиться за обтесанными бревнами, сложенными в кучу, но еще не скрепленными в венцы сруба. Отполз к противоположному их краю и снова осторожно выглянул.

Стрелок, или, как говорил Хват, колдун, шут их там разберешь, сидел на том же самом месте, выставив перед собой какую-то непонятную хреновину. Больше всего она походила на арбалет. Но никакой дуги с тетивой и ворота на нем отчего-то не наблюдалось. И как эта хрень стреляла, поди пойми.

Но Тверд не был ни волхвом, ни гильдийцем, ни даже княжим ближником, чтобы ломать себе голову, разбираясь, что к чему. Осторожно, опасаясь спугнуть эту редкую птицу, или того хуже — привлечь к себе ее внимание, он выбрался из-за укрытия. Стрелок не шевелился. По всему было видно: куда-то пытается вглядеться. Стараясь не помешать ему в сем благом начинании, кентарх очень медленно, шажок за шажком принялся подбираться к нему, держась тени нависшей над ними досчатой клети.

Цель как цель. Темный силуэт на фоне трепещущего отсвета костров. Главное — не брать в голову, что эта цель способна на гораздо большее, чем все остальные, с какими он имел дело до сих пор. Когда между ними осталось меньше десятка шагов да здоровенная колода для колки дров, Тверд замер, изготовившись для последнего рывка. Как подсказывал опыт, лучше просчитать все варианты возможных неприятностей до этого решительного броска, чем столкнуться с ними уже после, когда менять что-то уже поздно.

И именно в этот миг тать двинулся с места. Видать, тоже решил исполнить обходной маневр. Тверд, не медля более, метнулся навстречу. Тень стрелка среагировала тут же, вскинув свой недоделанный арбалет навстречу возможной угрозе. Кентарх на ходу бросил во врага клинок. И пусть тот не был ни сулицей, ни дротиком, в воздухе он вжикнул вполне смертоносно и хищно. Стрелок, не успев нажать на спуск своего оружия, лишь махнул им, с лязгом отбивая летящий в него кусок заточенного железа. Этого мгновенного замешательства вполне хватило на то, чтобы подскочить к нему вплотную, подхватив торчащий у колоды колун, и с разбегу бухнуть топором по мудреному оружию. Вернее, целился-то он в основание шеи, но вражина успел мгновенно перехватить свое оружие и подставить под рухнувший сверху топор. От силы удара заныли запястья и онемели пальцы. Тверд очень надеялся, что у поганца — тоже. Поэтому что есть силы дернул колун на себя, как крюком зацепив арбалет. Но вражина оказался не так-то прост. И пальцы от отраженного удара у него вовсе не собирались разжиматься. Он всем телом дернулся вслед за увлекаемым из его рук оружием и что есть мочи сам впечатал Тверду в лоб своим шлемом. Из глаз брызнули искры и слезы. И те, и другие напрочь закрыли весь обзор. Но трясти головой и протирать зенки ему вряд ли позволили бы безнаказанно. Поэтому пришлось пару раз махнуть высвободившимся колуном наугад. Крест-накрест. После чего, продолжая движение, крутнуться на месте, вычертить топорищем над головой дугу и с шумным выдохом опустить инструмент для колки дров на то место, где должен был находиться враг. Но если он и был там только что, то удивительно шустро юркнул в сторону. Отставать от него в изворотливости Тверд не собирался. Тем более что это вполне могло стоить жизни. Он снова пошел в атаку, чертя перед собой паутину выпадов и махов своим неудобным тяжелым и, понятно, совсем неотбалансированным оружием. Вышло коряво, криво и несуразно. Но главное — он не дал вражине возможности выстрелить. Тот то и дело пытался ткнуть в сторону шального дровосека тем концом своего самострела, который заканчивался продолговатым бруском с черным и, по всему видно, глубоким отверстием посередине. Знать-то Тверд не знал, но нутро ему подсказывало, что именно из этой дыры и может вырваться его смерть. Потому раз за разом выворачивал «арбалет» так, чтобы он смотрел в какую угодно сторону, лишь бы не в него. Стрелок оказался воем не самым могучим. Если валить людей на расстоянии он и наловчился, то в свалке битвы, когда щиты твоего ряда давят на вражий строй, Тверд не хотел бы, чтоб ему бок прикрывал этот доброхот.

Хотя бодался он будь здоров. Извернувшись, гад снова попытался двинуть в переносицу Тверда бронированным лбом. Шлем у него чем-то походил на проковский, разве только был не черным, да и вместо личины на нем темнели прорези для глаз на гладкой поверхности. Именно под это отполированное до блеска зеркало, замыслившее его боднуть, Тверд и подставил обух колуна.

Лязгнуло, клацнуло и скрежетнуло так, что аж зубы заныли.

Играть в честь и доблесть кентарх не стал, мигом воспользовавшись заминкой врага, из которого будто вдруг вынули кости, и долбанул обухом прям меж ног.

Стрелок глухо застонал внутри своего гладкого шлема, будто сова проухала в колодце, и бухнулся на колени. Прежде чем примять ему шлем еще и на макушке, Тверд вынул из его рук этот странный железный арбалет.

— Обязательно было портить вещь?

Он обернулся на голос. У поленницы, прислонившись к ней спиной, сидел на земле Прок. Иссохший, разбитый и менее всего сейчас похожий на расчудесного черного воя, разбросавшего всю их троицу в первую встречу в Полоцке.

— Тут ковалей больше, чем лучин в столетней елке. Выправят.

Прок фыркнул. Тверду очень хотелось верить, что презрения в этом смешке было гораздо меньше, чем ему послышалось.

— Ты только не вздумай такому кузнецу этот посох чудесный вручить. Дай лучше мне, пожалей мастерового. Да ты с ним и не очень-то смотришься. Вон, топор тебе больше подходит.

Еще раз взглянув на непонятное оружие, Тверд нехотя бросил его новгородцу. Тот поймал его так, будто делал это всю жизнь, оперся на него и, покряхтывая, поднялся на ноги.

Именно в этот момент в той стороне лагеря, к которой Тверд стоял спиной, громыхнуло так, будто Камень перелетел через Серую Мглу и рухнул в соседней чаще. От неожиданности кентарх присел и затравленно обернулся. В темнеющее небо поднимался столб огня и дыма. Он на миг навис над становищем зловещим облаком мрака, а затем начал оседать на землю в буре пылающих обломков.

— Это еще что за хрень? — охнул Тверд, невольно прикрываясь рукой от сыпящихся с неба осколков древесины, железа, разорванных обрывков сбруи и дымящихся ошметков.

Прок ошарашенным не выглядел. Скорее уставшим и раздавленным. В тусклом его взгляде так и читалось: поле еще не пахано, а плуг уже сломался.

— То, чего я боялся. Наши друзья, похоже, решили вскрыть карты.

Взвившаяся в небо колонна черного дыма, в жирных клубах которого ревели и ярились оранжевые вихри огня, наполнила стан оружейников воплями, разрухой и сумятицей. Нечто подобное Тверд уже видел — когда Прок поднял на воздух флотилию Илдугана.

— Что тут, язви тебя холера, творится!? — выпучил глаза кентарх, увидев, что спасенный им гильдиец нетвердым шагом направился не куда-нибудь, а в ту сторону, откуда он только что надрывался и волок его на собственном горбу. — И куда это ты навострился?

— Туда, куда нужно, — не оборачиваясь, бросил Прок.

Мимо, грохоча на ухабах, пронеслась телега. Волочила ее с диким ржанием лошадь с боками, перепаханными рваными бороздами ран. За животиной, застревая под копытами и колесами, отчего коняга еще больше надрывалась в истошном крике, по земле волочились внутренности из ее распоротого живота.

Проводив унесшуюся в ночь повозку, Тверд поспешил заступить дорогу Проку. Любого другого человека здоровенный лиходей с огромным колуном в руках, вставший на пути, заставил бы заикаться. Но только не гильдийца. И дело тут было даже не в оружии, которое тот держал. Просто он знал, что делает, и, как подозревал Тверд, не без оснований полагал, что больше это никому не по плечу.

— Мы только что оттуда. Ничего интересного там нет.

— Как видишь, теперь есть.

— Да какого хрена я тогда волок тебя оттуда на собственном горбу?

— Такое уж это место — горб. Человеку свойственно, как правило, таскать на нем исключительно свои неприятности.

Шлем, вмятый в башку давешнего стрелка, вдруг зашипел, захрипел и закашлялся. А потом из него отчетливо донесся чей-то голос. Говорил этот кто-то будто из-под земли и Тверд мог голову дать на отсечение, что принадлежал он вовсе не тому человеку, на чьей голове торчал этот казан с темными провалами глаз.

На миг мелькнула мысль, что в тело побежденного врага вселился чей-то недобрый дух. И поэтому понадобилось подсобрать волю в кулак, чтобы не показать, как зашевелились волосы на затылке.

Глубокие морщины прочертили борозды на лице Прока, когда он скривился, будто от зубной боли. Кровоподтеки и ссадины не сделали краше эту картину.

— Сейчас они его хватятся.

— Ну, и отлично. Никуда ходить не надо, сами явятся. Ты ж этого хотел?

— Да не совсем, — и Прок, пригнувшись и стараясь держаться тени, что в мечущихся бликах огненного зарева было не очень сложно, мелкими пошатывающимися перебежками направился в ту самую сторону, откуда Тверд его силился вынести.

Ругнувшись под нос, тот поспешил за ним.

Беготня, суета и паника, волной накрывшие обозный лагерь, позволили им незамеченными приблизиться к кузне Громилы. Точнее, к тому месту, где она была совсем недавно. Сейчас вместо нее в земле зияла исходящая огнем и копотью рваная рана. Вокруг нее были раскиданы шаящие бревна и дымящиеся камни, полыхающие обломки досок и стропил, растерзанные какой-то исполинской силой остовы повозок, лошадей, волов и людей, которым не посчастливилось находиться поблизости.

— Серая Мгла! — в пяти шагах от развалин кузни на земле сидел седой дядька с тесьмой, перетянувшей волосы и всклокоченной бородой. На левой его ноге, исковеркав и вдавив ее в землю, лежал солидных размеров кузнечный молот. Неудивительно, что орал мужик истошно и истово. — Боги! В наказание нам! В кару! Серая Мгла спускается на наши головы!

Суетящиеся вокруг люди, растаскивающие завалы или просто мечущиеся в страхе и панике, этого пророка отчего-то старались обходить стороной. Хотя в помощи он нуждался не меньше тех, которых вынимали из-под завалов. Повинуясь порыву, Тверд бросился к ошалевшему страдальцу, чтоб хотя бы убрать пудовый инструмент с ноги.

Прок что-то зашипел и попытался ухватить его за рукав, не позволяя выбрасываться в круг света ярящегося огня.

Но было поздно.

Откуда он возник, поди знай. Может, вышел прямо из бушующего пламени. Тверд бы этому ничуть не удивился. Потому как похож он был на кого угодно, только не на человека.

Половину лица словно изрыли сохой, а затем скомкали то, что осталось, и вывернули наизнанку. В исходящих сукровицей волдырях дымили обгорелые клоки волос. Одного уса не было вовсе, как и глаза, заплывшего кровяным мешком. Зато во втором полыхал огонь помноженной на боль ненависти и металась решимость выпотрошить весь мир.

Собственно, если бы не этот горящий ледяным пламенем глаз, уцелевший ус, все еще заплетенный в тугую косу, да приметная матовая броня, Тверд ни за что не признал бы в этом посланце тьмы норда Хёгни.

Впрочем, и признав, не обрадовался.

Бежать уже было поздно. Изуродованный викинг рыком кинулся в его сторону, выхватывая из-за спины нечто, отдаленно смахивающее на оружие, что сейчас находилось в руках Прока.

За спиной кентарха чихнули два глухих плевка. Тверд чуть ли не кожей ощутил зловещее дуновение над плечом, которое вовсе не походило на шелестящее шипение стрелы в полете. Несущегося навстречу норда будто толкнула в грудь невидимая рука бога, спустившаяся сверху. Она крутнула его на месте и отправила на землю. И тут же справа послышался громкий хлопок, а сверху, с крыши одной из нахохлившихся вокруг клетей, донесся оглушительный громовой раскат, словно раздробленный на мелкие стучащие части. Щеку обдало чем-то горячим, из бревен постройки за его спиной брызнули щепки. В следующий миг он уже увидел себя на земле, пытаясь инстинктивно прикрыть голову руками.

— В укрытие, в укрытие ползи, — словно сквозь толщу войлока добралось до его ошалевшего сознания шипение Прока. Тот успел схорониться за ближайшим возом и направлял теперь свой «арбалет» в сторону той самой крыши, откуда доносилось давеча громыхание. Оружие, отобранное Твердом у странного стрелка, едва заметно дернулось в руках новгородца, мазнув темень двумя белесыми цветками яркого огня. Вырвались они на долю секунды, так быстро вспыхнув и погаснув, что Тверд всерьез засомневался, не почудились ли они ему.

Справа вновь громко хлопнуло, и кентарх голову бы отдал на отсечение, если полыхнуло там не сильнее, чем от прокова оружия.

У телеги, за которой хоронился гильдиец, словно той самой исполинской силищей, что отправила в грязь Хёгни, вырвало колесо. Деревянная ступица будто разорвалась изнутри, стрельнув в стороны лохмотьями дерева. Воз тут же накренился, а Прок, присев на одно колено, сверкнул своими приглушенными вспышками огня еще и в ту сторону.

— Серая Мгла уже здесь! — с новой силой заорал седой мужик, все еще сидящий на том же самом месте. Правда, кого он вздумал пугать, было не очень ясно. От новой напасти, завертевшейся в огненных сполохах смертельной круговерти, весь суетящийся вблизи работный люд вмиг брызнул в разные стороны.

— В укрытие, тебе говорю! — проорал Прок, бросая на Тверда взгляды ничуть не ласковее того, которым только что награждал его норд. Сбросив оцепенение, кентарх споро отполз за случившиеся поблизости пузатые бочки, очень сильно надеясь, что они не окажутся пустыми. Хотя кто сказал, что он вообще где-то в этом лагере может чувствовать себя в безопасности? Расстрелять их могли с какой угодно стороны: кто, например, запретит татям зайти за спину? Да и не понятно было, сколько их тут вообще набралось, стрелков этих.

Затравленно оглядевшись по сторонам и не увидев ни одного направленного на него самострела, Тверд осторожно выглянул из своего укрытия. Прок, которого сейчас не обороняла его чудо-броня, хоронился от свистящей вокруг него смерти как мог. Но измочаленная, раздолбленная и продырявленная телега больше не выглядела сколько-нибудь надежным укрытием. Потому гильдиец, огрызнувшись в очередной раз кашляющими вспышками огня из своего оружия, метнулся в сторону, под прикрытие амбара, на дощатых сходнях которого валялись брошенные кем-то впопыхах мешки. Сквозь дыру в одном из них высыпалась тонкая струйка зерна. С крыши вслед Проку громыхнула еще пара трескучих раскатов, и рваных прорех в мешках стало гораздо больше. Свистящие в воздухе вестники смерти прошлись нестройной линией по стене амбара, выбивая из нее фонтаны деревянных брызг, и новгородца, не успевшего заскочить за угол, вдруг что-то толкнуло в спину. Он будто споткнулся о невидимую преграду и рухнул лицом вниз. Тверд только заметил, как на изгвазданной его рубахе словно бы сама собой появилась кровавая прореха.

Прок нашел в себе силы отползти дальше, за угол. С огромным трудом, будто по нему только что проехал весь войсковой обоз киевской рати, он приподнялся на локтях, сумев усадить свое тело и даже взвалить его на стену амбара, прислонившись к бревнам спиной.

Они переглянулись.

Прок и до этого не выглядел бравым и полным сил красавцем, а уж, получив ранение, и вовсе посерел лицом и обмяк. Дернув кадыком, как будто даже это движение причиняло ему нечеловеческую муку, он глазами показал Тверду, что тому нужно уходить. Без вопросов.

— Да вот хрен тебе, — прошептал кентарх так, чтобы гильдиец смог прочитать ответ по его губам. А про себя еще добавил. — Ты мне, урод плешивый, еще должен объяснить, какого лешего тут творится!

Но подорваться с места в сторону новгородца ему не позволил звук крадущихся шагов. Слух вычленил его из мельтешащего вокруг хаоса безошибочно. Какому бы нормальному человеку во время всего этого светопреставления взбрело бы в голову куда-то красться вместо того, чтобы улепетывать во все лопатки да еще и голосить при этом во всю глотку?

Только тому, кто все это и устроил.

Шаги приближались справа. С той стороны, откуда бил стрелок с особенно оглушительным самострелом. Вспомнив, как после его грохота отлетело колесо телеги, Тверд невольно сглотнул комок в горле. Представить, что будет, если вместо твердого дерева под такую раздачу попадет податливая живая плоть — его плоть — и любая боевая лихость могла мышкой шмыгнуть в подпол. Глянув на свою дохленькую бронь, кентарх сильнее стиснул рукоять колуна.

Один раз он смог завалить такого вот стрелка. Почему не сделать это еще раз?

Он замер и постарался не дышать.

Шаги приблизились почти вплотную. Из шлема подкравшегося татя вдруг раздалось знакомое шипение, треск, в котором с трудом можно было разобрать приглушенные железом слова человеческой речи.

И в тот же миг громыхнуло прямо над его головой. Уши заложило рвущей болью. Похолодев от ужаса, Тверд замер в неизбывном животном страхе перед лицом смерти. Но спустя миг понял, что до сих пор остается целым и невредимым. Еще через мгновение догадался, что выцеливал стрелок вовсе не его.

Прока.

В том месте, где только что была голова гильдийца, теперь топорщился неряшливый скол в бревне. Раненый новгородец успел упасть набок — и даже ответил из своего «арбалета». Паливший в него тать тут же поспешил схорониться за той же необъятных боков бочкой, за которой притаился Тверд. Поверни голову да чуть наклонись — и встретишься взглядом. Но стрелок о таком соседстве не подозревал, да и занят был вовсе не царьградским легионером.

И вновь до Тверда донеслись слова, сказанные явно из-под шлема. И сказанные на очевидно нордском наречии.

— Он там, за амбаром, — теперь это был голос именно того человека, который носил шелом. Не тот, что хрипел и трещал, доносясь будто бы издалека. Как у этих молодцов получалось уместить под одним ведром два голоса, без сомнений мог объяснить разве что Хват. Колдуны — и все тут. — Заходи с другой стороны. Я попробую обойти эти бочки.

«Твою мать!» — только и успело мелькнуть в голове Тверда.

Обойти бочки — это значило столкнуться с ним нос к носу!

Не раздумывая больше ни единого мига и стараясь выгадать в неминуемой схватке хотя бы элемент неожиданности, он как следует размахнулся и, едва из-за бочки мелькнула тень, выбросил навстречу ей топор.

Тать хэкнул, будто подавился своими легкими.

И с грохотом брякнулся навзничь.

Правда, свое устрашающе грохочущее оружие из рук не выпустил, выставив инстинктивно перед собой. Тверд едва успел прянуть в сторону, как почти у самого его уха громыхнуло так, как у Перуна в грозовой день не всегда получается.

Уши заломило от острой боли, глаза ослепли от ярчайшей вспышки.

Но смерть снова прошла стороной, обдав отнюдь не могильным холодом, а вполне себе обжигающим жаром.

Не желая давать ей еще один шанс, Тверд снова обрушил на врага всю тяжесть своей злости, заключенной в железном навершии топора. Но раскрытая ладонь колуна с лязгом и скрежетом напоролась на вовремя подставленное оружие татя. Здоровенное такое оружие.

А в следующий миг с яростным криком шлемоголосый скрутился в тугую пружину — и разжался, саданув каблучищами Тверда в грудь. Тот с хрипом выбитого из легких воздуха отлетел назад и воткнулся спиной в землю. Хлипкий его доспех жалостно скрипнул кожей. Норд одним махом вскинулся на ноги и направил жерло своего переносного вулкана прямо в лицо Тверду.

Ничего сделать тот уже не успевал.

Но и зажмуриваться не стал, судорожно вдохнув и приготовившись перенестись за Камень. В конце концов, он там уже бывал. Так что ничего нового.

Но смертельный посох, врученный татю не иначе как самим Перуном, вместо очередной вспышки молнии в раскате грома вдруг выдал жалобное клацанье.

Не веря своим глазам, стрелок, прорычав глухие проклятия, с остервенением нажал на какую-то дужку еще пару раз. Но, добившись точно такого же результата, взвыл с особой злостью.

Тверд его вполне понимал. Не каждый день боги вкладывают в руки такое чудесное оружие. Но, не смея пропускать песком сквозь пальцы выданный ему Двенадцатью еще один дар жизни, кентарх поднялся на ноги, примеряя в руках топор. Это покачивание колуном раззадорило норда еще больше, и он, дико взревев и размахнувшись своим чудесным самострелом, как дубиной, ринулся в атаку.

Тверд сразу понял, как уложит его на землю. Боевая ярь хороша в гуще схватки, где можно обрушить ее в любую сторону. А в двобое на первый план выходят опыт, мастерство да холодная башка. Отсутствие последнего могло напрочь перечеркнуть наличие остального.

Но, уведя в сторону молодецкий замах врага и наметившись было дать на него ничуть не менее смертельный ответ, Тверд без особого удовольствия обнаружил, что это как раз ему в схватке отвели роль щегла. Сыграл ли он приступ ярости или сумел в мгновение ока эту вспышку пресечь, но разбрасыватель громов и молний очень ловко ушел от выпада топором и перешел в стремительную атаку, каждое движение в которой словно бы плавно и вполне при этом естественно тащило за собой следующее. На Тверда обрушился град тычков, ударов, захватов и выпадов, направленных словно бы с разных сторон и под всеми возможными углами. Словно не человек сейчас был перед ним, а какое-то многорукое божество.

— Ты на кого поднял руку, червяк? — пророкотало под шлемом. Нордский говор не очень ложился на славянскую речь. Будто в реке заместо воды начали вдруг перекатываться камни.

С трудом отбив очередной выпад и увернувшись от ловкого замаха ножом, который каким-то чудесным образом вдруг оказался в другой руке татя, Тверд отскочил в сторону.

— Ты, ведро на роже, меня не стращай. Ты не бог и на колени перед тобой бухаться я не стану.

Норд провел еще две атаки, разя завихрениями с вертящимися в них длинным кинжалом и изломанной дубиной самострела. Сопел он при этом грозно, но пугать божественным пришествием больше не пробовал. Понял, видать, что этот его супротивник с такими «чудесами» уже сталкивался и, судя по всему, как-то сумел после таковых встреч сохранить башку на плечах.

Но бился он знатно. Тверд снова ощутил себя беспомощным цыпленком под ногами волкодава. Как это было при памятной встрече с Хёгни в приречном селище. Хотя попробуй кто сказать до их бегства из Царьграда в Киев, что ему придется пережить такое унижение своего воинского умения… Сейчас же размышлял лишь о том, что руки рано или поздно устанут заслоняться колуном от сыплющихся со всех сторон ударов и тогда — все.

Однако «всё» наступило гораздо раньше, чем он предполагал. Хитро извернувшись и заставив кентарха отпрянуть от тычка стилетом, норд бухнул по его ногам, ниже коленей, стреляющим посохом. Потеряв равновесие, Тверд долбанулся на землю. Дыхание с хрипом вылетело из груди, а глаза успели только заметить метнувшийся к ним кулак с зажатым ножом.

Но кулак этот вдруг отчего-то рванул в сторону, а под гладкой личиной шлема раздался вскрик боли. Натренированные руки Тверда, не дожидаясь команды ошарашенного происходящим кочана на плечах, инстинктивно сделали все сами. Колун тяжело прогудел в воздухе — и с рвущим скрежетом врубился норду в основание шеи. Какими бы мощными да непробиваемыми ни были бы доспехи, слабое место найдется в любом из них. А место, которое прорубил Тверд, у всех на свете лат всегда оставалось самым уязвимым.

Повезло, что и на сей раз правило сработало.

А вот то, что в ладони сучащего по земле ногами и бьющегося в кровавых конвульсиях татя торчала стрела, везением вовсе не было. Глянув в ту сторону, откуда прилетел оперенный гостинец, кентарх различил на пологом скате крыши одной из построек неясный силуэт.

— Я, кажется, велел увести за собой охрану и делать отсюда ноги, — недовольно проворчал Тверд, будто Туман с такого расстояния и в такой свистопляске мог расслышать его слова. Лучник, впрочем, в любом случае и не подумал бы вступить в спор. Он уже выцеливал очередную мишень, и, судя по всему, располагалась она чуть правее и позади Тверда. Едва это осознав, он тут же бросился на землю. Раздался дробный грохот, по деревянным бокам бочек, а затем и по скату крыши, на котором стоял Туман, застучали убийственные росчерки невидимых стрел. Перед тем как скатиться вниз, книгочей успел послать в сторону вражины еще пару стрел — вторую, пока первая висела еще в воздухе, — но Тверд очень сильно сомневался, что они достигли цели. Он снова зажимал в руках тяжелый, в липких темных потеках колун и лихорадочно пытался смекнуть, как бы еще приспособить к делу этот топор, на удивление казавший сегодня лихую боевую удачливость.

По крайней мере, пока еще один норд садил из своей громыхающей палки по Туману, можно было бы как-то обойти его с фланга. Только б не попасться в его поле зрения — очень уж дивно по ночному времени эти супостаты оказывались глазасты.

И едва Тверд дождался очередного оглушительного раската из чудного оружия, чтобы ломануться из своего укрытия под сень нахохлившегося чуть в стороне дровника, как до его слуха донесся шум другого порядка. Так оглушительно дребезжать на выбоинах может лишь изрядно разогнавшаяся телега. Поначалу приближению этого грохота он не придал никакого значения — чем-то подобным был наполнен весь обозный лагерь. И лишь когда треск и топот выплеснулся в пределы досягаемости, понял, насколько он не был случаен.

Особенно если учесть, что сопровождался очень уж знакомыми раскатами неистового свиста и крика.

Вымахнув из-за своего укрытия, кентарх без раздумий кинулся на выручку дураку. Только Хват мог решиться на что-то подобное. Но, с другой стороны, только этому чубатому лешему любая безрассудная затея могла сойти с рук.

Уже на бегу, поудобнее приноравливаясь для удара топором, Тверд наблюдал за тем, как запряженная двумя несущимися во весь опор лошадьми телега вынеслась из-за поворота. Она устремилась в сторону припавшего на одно колено и изготовившегося выстреливать очередным раскатом громов и молний норда. Тот притаился под низким плетнем у края накатанной возами дороги. И хотя грохочущая на ухабинах и едва не разваливающаяся от этого на части повозка выметнулась из-за его спины, он успел среагировать на вырвавшуюся на его голову опасность удивительно споро. Раздумав стрелять, хирдман коротким рывком метнулся в сторону, в последний миг увернувшись из-под копыт коней и перевалившись через плетеный тын.

Но позволить ему подняться на ноги никто не собирался.

Тяжеловозы, не особенно привыкшие к стремительной скачке, с пронзительным ржанием и бешено вращающимися глазами едва не врезались в ограду. У самого тына им удалось извернуться и уйти в сторону, замедляя ход. Но и его хватило, чтобы повозка с треском врубилась в плетень, а стоявший на передке и державший вожжи человек с распластавшимся по ветру чубом и усами, вылетел из телеги не хуже камня из пращи.

Вряд ли он заранее задумал этот маневр. Потому что нужно же вообще не дружить с головой, чтобы попытаться исполнить такое.

С другой стороны, это же был Хват…

Возня, перемежавшаяся вскриками, проклятиями, звяканием железа и хряском ударов, скрылась от взгляда Тверда за плетнем. Подозревая, что закончиться все может не очень приятно для варяга, он в два прыжка одолел разделявшее их расстояние и даже занес для удара нежданно голодный до нордской крови колун.

И едва успел остановиться.

Вынырнув из-за забора, варяг с горящими бешеной ярью глазами и хлещущей из разбитого носа кровью чуть не воткнул свой упреждающий кулачище в лицо кентарха. Но, вовремя остановившись, лишь выплюнул кровавый сгусток, рванул из его рук топор, размахнулся, одним махом развернулся — и с громким хэком опустил добро заточенную железную ладонь колуна вниз.

Деревянная рукоятка так и осталась торчать стоймя. Смотреть, во что колун был так сильно и столь удачно воткнут, Тверд не испытывал ни малейшего желания.

Хват же с мрачным видом перемахнул через плетень и отправился в сторону амбара, у стены которого валялся, истекая кровью, гильдиец.

— Раздолбать всех колдунов! — прорычал варяг.

Около телеги, закинув за спину тул с луком и стрелами, стоял Туман, успокаивающе поглаживая морды фыркающих, стрегущих ушами, дрожащих и перебирающими копытами коней.

«Вот так всегда после общения с варягом — хрен потом успокоишься», — хмыкнул про себя Тверд, нагоняя Хвата и подставляя свое плечо под руку новгородца, которого уже поднял с земли чубатый выжига. Вместе они доволокли его до телеги.

Туман уже уселся на передке и нетерпеливо перебирал руками вожжи. Впрочем, Хват, не особо церемонясь, вырвал их у него, едва только свалил в повозку Прока и следом брякнул рядом с ним о деревянный настил железным посохом, рачительно подобранным с земли.

— Нужно быстрее, — проворчал он в ответ на удивленный взгляд.

— Ты этак вот быстрее чуть коней сейчас не угробил, — пожал плечами лучник, тем не менее уступая.

— Жаль, тебя рядом не оказалось, когда у меня колун в руках был.

— Если и на меня будешь размахиваться так же долго, успею в ежа превратить. Не хуже колдуна, — ткнул большим пальцем на колчан лучник, показывая, из чего именно будут состоять иголки рекомого ежа.

— Пошел! — выкрикнул Тверд, обрывая перепалку, и кони, подорванные с места пронзительным залихватским свистом, рванули вперед.

Тучи нависли над головами нудным серым войлоком, и лишь впереди, примерно в версте, их покров косым веером прорвал солнечный росчерк. Из давящей хмари он вызолотил картинку, словно появившуюся здесь из другого мира по ошибке или недогляду богов: высокие сосны теснились у круто сбегающего к воде берега реки, а желтый песок на обрыве под ними казался продолжением лучей ярила.

— Выследят, — в сотый, наверное, раз пробурчал Хват, шумно высмаркиваясь на дорогу. — Не знаю, как до сих пор еще не чухнули. За нами след, что от медведя на перине.

— Так поспешай. У тебя ж вожжи в клешнях, — Туман щурился в даль за их спиной, силясь увидеть там признаки погони. Но ее не наблюдалось. Только трава стелилась под упругими порывами ветра, укрывая зелеными лоскутами заросшую дорогу позади да леворуч шебуршали обступившие речной берег заросли камышей.

— Да тарантайка совсем скоро рассыплется. Чай не для бегов императорских сработана. Да и коровы эти тоже не скакуны вовсе, — Хват лениво стегнул по спинам уныло бредущих перед телегой тяжеловозам вожжами. Впрочем, не особенно рассчитывая, что они хоть немного прибавят шагу. И не ошибся.

Учитывая, что удирали они от возможной погони остаток ночи и все утро, удивительно было, как эти рабочие коняги еще не пали в корчах с высунутыми языками. Но даже они выглядели гораздо бодрее гильдийца. Из того езда по тряской дороге словно выжала всю кровь — рудой был залит весь передок повозки и штаны Тверда, привалившего раненого на свои колени. Лицо новгородца вытянулось и заострилось не хуже, чем у сдохшего с голодухи нищего в царьградской подворотне. Да и цветом было не краше унылой серости, завесившей небо до окоема.

— Все равно сдохнет, — после паузы, заполняемой лишь шумом ветра в кронах деревьев да дряблым скрипом тележных осей, сплюнул снова под ноги варяг. — А мне с ним под ручку за Камень шуровать пока не охота. Это такая дорога, на которой каждый прет свой груз в одиночку. Вот и пусть шурует, раз там он за своего. А мы его даже от груза евойного освободим — железяку эту приберем.

— По ней нас и сыщут, — едва шевельнул губами Туман, бросив ревнивый взгляд на чудной самострел у себя под ногами.

— Это как, интересно? — хмыкнул варяг.

— Возьмешься неловко, да башку себе отстрелишь. Красную радугу от твоих мозгов над лесом увидят — по ней и найдут.

— Пущай они спервоначала со своими радугами разберутся. Это что ж там у них так бабахнуло, что я чуть в штаны не наклал? А, кентарх? Ты ж там был, все, поди, видел.

— Не больше твоего, — Тверд постарался сесть поудобнее, а то ноги затекли так, что он их уже и не чувствовал. — Мы уходили из пыточной, когда по ней вдруг Перун саданул.

— Это кто ж ему этакую здоровенную занозу в зад воткнул, что тот до такой степени психанул?

— Думаю, что я.

— О! Мертвяк заговорил.

Когда Прок успел очнуться, Тверд даже и не заметил. Видать, когда он пытался пристроить затекший зад поудобнее. Новгородец смотрел на цепляющие верхушки деревьев тучи, и глаза его при этом глубоко запали в сеть вдруг ставших очень глубокими морщин. В груди клокотало при каждом вздохе. В уголках губ пузырилась розовая пена.

— Тебе б поменьше разговаривать, — предупредил Тверд.

— Да какое там! — чуть ли не ободряющим тоном хмыкнул Хват. — Ему не то что трепаться поменьше надо, а даже дышать пореже. Видно же, что в легких эта херь засела, которой его подстрелили.

— Иными словами, не жилец, — еле слышно прохрипел Прок.

— Гляди-ка, даже соображаешь пока. Это хорошо. Хоть успеешь рассказать, как этой вашей железякой пользоваться.

— А ты никак девкам собрался ее показывать, когда самому уже нечем больше похвастать будет?

Видно было, что слова новгородцу даются с трудом, а каждая выбоина на дороге откликается вспышкой острой боли.

— Перво-наперво отстрелю тебе башку, чтоб не мучился.

— Буду только рад. Думаешь, мне доставляет удовольствие валяться на коленках мужика, что сомлевшая девка? Но все равно не советую тебе брать эту железку.

— И как ты мне помешаешь? — очередной плевок под колеса.

— Мне и не нужно будет. Любой, кто захочет воспользоваться моим оружием — или, например, броней, — будет очень сильно удивлен. Так сильно, что разлетится по кусочкам на версту вокруг.

Все трое уставились на новгородца. Даже Туман оторвался от осмотра окрестностей и нацелил свой прищур на гильдийца.

— Но ведь арбалет не твой был.

Прок кашлянул розовой пеной.

— Сделал пару своих колдовских жестов — и стал мой.

Хват присвистнул.

— Так это что…

— Кто-то захотел натянуть твою броню, — догадался Тверд.

— Не только захотел, но и натянул. В погоню, видать, за нами решил собраться. Но так как я от этой брони на момент ее надевания находился на приличном расстоянии, сработал датчик детонатора.

— Что за хрень он опять несет? — будто нажравшись кислятины, скривил рожу Хват. И, конечно, опять харкнул под копыта вяло бредущих коняг.

— Мы не должны оставлять следов своего присутствия.

— Во как. А мы? Мы ж вроде как тоже эти… следы. А ну как начнем направо и налево трепаться?

— Ты сам-то веришь, что твои слова хоть кто-нибудь примет всерьез?

Туман хмыкнул. Варяг почесал засаленный и всклокоченный чуб на макушке. И хмыкнул тоже. Беззлобно.

— И что нам теперь делать? Далеко все равно не уйти.

— Далеко и не надо. Ищем развилку со знаком Двенадцати… И дальше нам придется разделиться. Вы двое уводите погоню дальше, а ты, — покосился он на Тверда, — пойдешь со мной.

— Конечно, он, — фыркнул варяг. — Ты ж сейчас именно на его коленки головушку нежно притулил. Только учти, он хоть и из Царьграда прибыл, но тамошние нравы не очень-то перенял.

Прок растянул губы в корке запекшейся крови в самое кислое подобие улыбки.

— Боюсь, в этот раз одному мне попросту не вытянуть…

— И сколько таких столбов по окрестностям натыкано? Нужно ж хоть примерно знать, в какой стороне искать, — Туман, хоть и показывал всем своим видом, что эти разговоры его волнуют меньше всего на свете, удивительным образом умудрялся выуживать из них самую суть.

— Вокруг Киева таких четыре, — пропыхтел гильдиец, уперев невидящий взор в низко нависшие небеса. — Ближайший верстах в семи, если свернуть на большаке в сторону града.

— Ну да, только на тракт нам еще не хватало высунуться, — дернул за вислый ус Хват. — Может, сразу в палаты княжеские податься? Проверим, правду ли болтают про меч да повинную голову.

— Не стоит, — видно было, что каждое слово Прок выдавливает из себя с огромным трудом, еле-еле цепляясь за ускользающее сознание. — И на тракт — тоже не стоит. Главное, до развилки дотянуть, а дальше путь… я знаю.

— Ну-ну, — пробурчало с облучка. — Может, еще и отнесешь туда нас всех? Под мышкой. Куча от тебя, конечно, проку. Кто только так назвать-то тя догадался…

— А нельзя было сделать схрон в таком месте, чтобы туда подъехать можно было? — прокряхтел Тверд, стараясь не обращать внимания на боль, угнездившуюся в пояснице.

Давненько ему не приходилось таскать здоровенные тюки на спине. Да в припрыжку, по пересеченной местности. В лесу-то другой не бывает. В последние годы царьградской службы он сам гонял молодняк с камнями на закорках вокруг застав, с прибаутками подпинывая остающих. Теперь пыхтеть пришлось самому. Хорошо хоть, его самого сейчас никто не подзуживал и не отвешивал поджопников.

— Какой же тогда это будет схрон, коль к нему тракт проложить? Может, ряды торговые еще обставить у входа?.. Сейчас в овраг спускайся. Вон, вон, праворуч.

Из сказанного Проком Тверд понимал не все. Частично потому, что гильдиец проглатывал слова, когда они перепрыгивали очередную рытвину или перебирались через валежник. Но в основном по той причине, что речь его по большей части была не шепотом даже, а еле слышным хрипом. Ко всем прочим холерам, новгородец к тому же так и норовил сомлеть. А учитывая, насколько сильно он угваздал своей кровью повозку и всю твердову одежку, из каждого следующего такого провала сознания мог и не выкарабкаться. Потому говорить с ним нужно было обязательно.

Добро, хоть не припекало сегодня, и хмурые хороводы косматой серости над головой впервые показались Тверду не такой уж хреновой затеей богов. Хотя было бы, конечно, лучше, коль кто-нибудь из двенадцати еще и подмел бы все прелые листья, склизким ковром разбросанные по склону лога. Ноги так и норовили то разъехаться в стороны, то взметнуться выше ушей. После того как удалось в очередной раз сохранить равновесие, лихорадочно стиснув всей пятерней нависшую сверху ветку засохшего дерева, Тверд вдруг понял, что ноша его что-то давненько не подавала голоса.

— Может, расскажешь все ж таки, откуда ты взялся в киевском обозе? — хорошенько тряхнув плечом, перекладывая центр тяжести на менее отдавленное место, выдохнул кентарх. — Насколько я помню, в последний раз мы встречались в другой от Киева стороне.

— Наша августейшая особа… дурак набитый… новаторства захотелось. А получилось — дерьмо. Сам не понимает, в какую топь башку свою сунул…

— Э, купчина, ты сомлеешь сейчас, что ли? Что за бредятину суешь мне в ухо?

Судя по тому, что вместо ответа последовало сдавленное мычание, он был не далек от истины. Отнимающийся позвоночник мигом ожил. Правда, для того лишь, чтобы почувствовать, как его скрутил морозец страха.

— Эй-эй-эй! — он остановился, побалансировав, чтобы не упасть и не покатиться кубарем вниз, и осторожно уложил бредящий куль на палую листву. Очень постаравшись, чтобы тот не укатился тоже. Рядом осторожно опустил гильдийское оружие. Взлететь на воздух, будучи подброшенным выше деревьев огненным вихрем, не хотелось ни в обозном становище, ни в лесу. — Не вздумай вырубиться! Я-то откуда знаю, куда тут дальше-то соваться?

— Заговорщик хренов… На дыбе скрутить его… к чертям собачьим. Говорил же… контроль надобен. Контроль и догляд… Чтобы ни шагу не мог…

Плешивая башка Прока по серому бескровному окрасу сейчас мало отличалась от валунов царьградской набережной. Глаза потускнели и смотрели куда-то совсем не в этот мир. И постоянно норовили закатиться, жутко оголяя мутные белки. Засохшая у рта кровь не давала разлепить губы. Видно было, что даже на это усилие гильдиец сейчас не способен.

Но так уж вышло, что сердобольных баб в этой чаще не водилось, а больше жалеть новгородца никто бы и не стал. Тверд, не особенно сильно размахнувшись, влепил Проку пощечину. Потом еще две. Уже позвонче.

На какой-то миг взор сомлевшего героя прояснился.

— Что творишь, гнида царьградская? — еле слышно выдохнул купеческий воевода.

— Снадобье тебе даю. От беспамятства. Куда дальше тебя переть? А то в следующий раз сомлеешь — закопаю к лешему там, где стою, и дело с концом.

Прок с трудом оторвал голову от земли. Осмотрелся. К затылку прилипла пара сухих листьев.

— Не долго осталось… Сейчас держи на восход по дну оврага…

— Так там ручей. И топь вокруг.

— И что теперь? Мне тебя нести, что ли? Только внимательно по сторонам смотри! Увидишь под корнями одного дерева берлогу… на противоположном склоне…

— Ну, это-то само собой, — сплюнул Тверд. — Не может же все быть по эту сторону, чтобы через болото не лезть.

— …берлоги не шугайся, — не обращая внимания на ворчание соратника, продолжал сипеть гильдиец. — Прям в нее и лезь. Там, внутри, разберешься. Запомни только: не вздумай свои клешни тянуть к камню… полированному такому… черному, поймешь, как увидишь. Не тронь! К нему нужно мою руку… приложить. А дальше… и дурак разберется.

— Я вот сейчас твою руку отрежу к дерьму собачьему, и пойду налегке ее прикладывать, куда там полагается. Дурак же, хрена с меня возьмешь?

Прок дернул уголками рта. Что это в теперешнем его состоянии обозначало — вымученную улыбку или раздраженную гримасу — сказать точно не смог бы и он сам.

— Что встали-то? Поехали дальше…

— Конечно, — проворчал Тверд, поднимая раненого и закидывая его снова на горб. — Сейчас поедем. Идрика только кликну. В карету запряженного. И помчимся к твоим сраным гладким каменьям. В брызгах счастья. По сраной радуге.

Берлога действительно была что надо. Заметь он такую в лесу сам, убрался бы подобру-поздорову так скоро, как только позволили бы ноги. Под ширококостным ясенем, что цеплялся за край крутого обрыва длинными узловатыми корнями, зияла темная дыра. От нее даже на вид несло сыростью и прелостью земли, а над входом слабо покачивались космы мха в переплетении белесых травяных кореньев. Размер норы навевал на мысли о матером старом шатуне. Если вообще не о самом Ящере.

Видать, туда и лежал их путь. Скрежетнув зубами от того, что спросить верность направления было не у кого — гильдиец давно уже сомлел и даже на самые тряские маневры Тверда никак не реагировал — кентарх выбрался из вязкой жижи, затянувшей берега ручейка, и направился вверх по склону.

У самого входа в нору пришлось опустить раненого на землю. Ход хоть и был широким, но в полный человеческий рост в него вряд ли получилось бы войти. Тем более — с этаким мешком на закорках. Недолго думая, потащил изрядно потяжелевшего бесчувственного купца волоком, ухватив его под руки. Согнутой спиной вперед. И всякий раз цедя сквозь зубы ругательства, когда сапоги новгородца цеплялись за рытвины, корни или зарывались в рыхлую влажную землю, замедляя и затрудняя и без того не особенно триумфальное движение. Какая уж тут ощупь, когда руки заняты исключительно тем, что волокут за собой куль долбаной требухи.

Поэтому ничего удивительного не было в том, что он, чересчур увлекшись своим согбенным походом, оступился, потерял опору, лишился равновесия и с проклятиями завалился навзничь.

И, стремясь сохранить равновесие, схватился за что-то рукой. За что-то холодное и гладкое. И, скорее всего, полированное и черное. Потому что руку тут же пронзила рвущая боль, сменившаяся нестерпимым жжением словно растворяющейся в немыслимом жаре плоти.

Он не выдержал и заорал во всю глотку.

Неистово.

Страшно.

Умирающе.

И тут же мгновенная боль хлестнула щеку.

Хотя эта боль не шла ни в какое сравнение с той, что угнездилась в левой руке. Щека горела слабым огнем, который с каждым новым вдохом шаял все слабее, распадаясь на сероватые остывшие угольки. А вот шуйца — напротив. Из нее словно единым махом содрали всю кожу, разлохматили мышцы и вынули кости затем только, чтобы их перемолоть и попытаться втиснуть в исходящую судорогами плоть обратно.

Темной берлоги больше не было.

Только свет, льющийся с потолка из каких-то утопленных в блестящей белой плитке ребристых ламп. Лучи его, в отличие от тех, что давали даже самые лучшие светильники в покоях базилевса, были исполнены не трепещущим огненным дрожанием, а ровным негасимым сиянием. Каковой не мог дать ни один источник в известном Тверду мире.

Мысль об этом даже заставила позабыть о рвущей руку боли.

— Все-таки я попал сюда, — звуки давались горлу тяжело, словно были вполне себе овеществленными колючками, корябающими гортань. — За Камень.

— Ты — в заднице, — вдруг послышалось раздраженное ворчание как раз с той стороны, откуда волнами накатывала угнездившаяся в руке боль. — Но если не перестанешь дергаться, то да, возможно, окажешься в Ирии.

Голос явно принадлежал Проку, но звучал столь уверенно, будто и не его бездыханное тело только что Тверд волок через весь лес. Правда, убедиться в том, гильдиец это или какой-то колдовской морок, кентарх не смог. Голова оказалась закреплена на какой-то специальной подставке. Как и ноги. И руки. Покосившись, покуда в глазах не началась резь, он убедился, что вообще все его тело, облаченное в какой-то странный белый балахон, возлежит на аскетично узком, но в то же время и чудовищно удобном ложе. В специальном углублении. А к рукам, ногам и даже груди его прицеплены какие-то тонкие блестящие кишки, заканчивающиеся иглами. Иглы эти, понятное дело, были воткнуты в его тело.

Увидев, как по прозрачным гибким трубкам в его вены течет какая-то жидкость, он предпринял еще одну попытку вырваться из пут. Но слабое дерганье повязанного тела могло разве что насмешить какого-нибудь палача.

— Я, кажется, просил не двигаться! — рыкнул Прок.

— Какого хрена происходит? — разбухший язык сухо шуршал по небу. — Где я? Где пещера?

— Все там же, — буркнул гильдиец, не отрываясь, впрочем, от своей работы. И только сейчас кентарх осо-знал, что именно его копошение в твердовой руке вызывает новые приступы боли. — В прошлый раз, с перебитой спиной да разорванными внутренностями, ты мне больше нравился. Лежал себе спокойно, не ныл. Как труп. Впрочем, — протянул он задумчиво, чем-то там щелкая и пронзая шуйцу разрывающим нутро спазмом, — впрочем, ты, по большому счету, жмуриком и был.

— Так это, — до Тверда стало доходить. — То самое место?

— Не совсем то самое. Но ход мыслей у тебя верный. Оно такое же. Их вообще понатыкано по окрестностям стольного града четыре штуки. Ну, и в других местах, как я, помнится, уже говорил, тоже можно сыскать. Правда, зайти получится не у всякого…

— А у нас как получилось? Я тащил тебя. Потом споткнулся и упал…

— Запнулся? Н-да.

Новгородец поднялся со странного вида табуретки, обтянутой, насколько мог определить Тверд уголком своего зрения, белой кожей. Звякнув какими-то не иначе как пыточными инструментами, которых кентарх, как ни косился, разглядеть не сумел, подошел к изголовью небывалого ложа. Он, кстати, тоже был в таком же белом балахоне. И от его рук также тянулись куда-то за поле зрения Тверда прозрачные и длиннющие кишки трубок с жидкостями.

— Запнулся ты, неловкий мой товарищ, о тот самый черный полированный камень, который я тебе рекомендовал не трогать.

— Так там такие потемки были, что я носу своего увидеть не мог! Какой еще там камень? И какой идиот в таком мраке станет ставить черные камни?!

— Отполирован он таким образом, что отсвечивает своим гладким боком даже в темноте. Для того, собственно, его и шлифовали. И ты первый, кто его не заметил. Глаза, что ль, закрытыми держал?

— Нет, — буркнул кентарх, не собираясь рассказывать, что двигался по треклятому кротовьему ходу что рак, задом вперед.

— Я ж не зря говорил, что к нему нужно приложить именно руку. И не хрен пойми какую, а именно мою. А ты уж не знаю, сапогом по панели бухнул или задницей на нее присел, только она зафиксировала чужеродное проникновение — и тут же инициировала впрыск… хм… токсичного вещества.

— Чего?

— Отравленного.

— Но… когда я тебя волок, ты уже потерял столько крови, что вырубился окончательно и бесповоротно. Как бы ты в таком случае оказался бодрячком да еще весь утыканным какими-то кишками?

Прок дернул губами и кивнул головой — мол, уважаю, додумался.

— Фокус в том, что на разных людей этот токсичный газ действует по-разному. У меня, например, к нему иммунитет. Привитый. Приобретенный. Понимаешь?

— Конечно, нет, — передразнив тон чудного купца, не особенно вежественно проворчал Тверд. — И очень сильно надеюсь, что ты хоть сам понимаешь, что несешь.

— Н-да. Как бы тебе объяснить? Этой хм… хмарью… меня пичкали долго и упорно. Для того, чтобы организм научился ей противостоять. И теперь она у меня не вызывает таких, как у тебя, видений. Эффект совсем другой — от этой заразы мое тело начинает активно вырабатывать адреналин, — поймав сердитый взгляд Тверда, яснее ясного намекающий, что и это слово для него тоже темнее темного леса, он тут же исправился. — Кровь насыщается и начинает чуть ли не бурлить в венах. Отчего меня тут же подрывает на ноги.

— Как живая вода, что ли?

— Строго говоря, она и есть. Никакого сказочного дыма без реального огня в этом мире не бывает. Только, как видишь, в данном случае это не совсем вода. Не тот концентрат, что вводится посредством инъекций. Да и эффект дает краткосрочный, и если вовремя не получить необходимую помощь, когда он сойдет на нет, организм будет истощен еще больше, чем до того. А это, скорее всего, верная смерть.

— Но здесь-то мы как очутились?

— Проще простого. Очнувшись, я открыл проход в схрон, забрался внутрь, активировал медицинскую капсулу… Ну, прости, не знаю, как это перевести на твой язык. Она инициировала протокол срочного оперативного вмешательства — и через какое-то время я снова очнулся. Уже заштопанный.

— А я-то какого хрена тут делаю? Привязанный.

— О. С тобой, конечно, неловко вышло. Этот черный камень — не только ключ от пещеры сокровищ, но и… капкан для непрошеных гостей.

— Твою мать! А почему ж ты, тварь, так живо расписал мне свой расчудесный полированный камень, но ни слова не сказал, что там еще и капкан, рвать его, имеется?!

Прок пожал плечами. У любого другого человека этот жест обозначал бы признание вины. Но Тверд очень сильно сомневался, что гильдиец, знающий кучу непонятных и бессмысленных слов, даже не догадывается, что обозначает такое простое понятие, как «вина».

— На самом деле не понимаю, как ты мог камень не увидеть. Очень полезная и продуманная на самом деле вещь, не раз здорово выручала…

— Да я срать хотел, как там она тебя выручала! — так яростно прокричал Тверд, что даже ненароком заплевал белый халат гильдийца. — Меня-то, как видишь, капкан этот выручил не особенно удачно! И какого хрена ты меня тогда здесь привязал?! Тащи давай меня в эту свою хрень, которая на тебя, носка штопаного, заплат наложила!

— Поверь мне, так бы я и сделал, — еще раз развел руками Прок, и снова так, что веру в свои слова обрубил на корню. — Но медицинская капсула — одноразовая. Это тебе не скатерть-самобранка. Она израсходовала на меня такую кучу препаратов, что теперь их нужно заменить. А набрать их можно только в Новгороде. Да и вообще — нежелательно одному человеку в срок меньше месяца подвергаться ее воздействию. Тоже могут… проблемы возникнуть. Необратимые.

Тверд, играя желваками, яро пялился на купчину. Потом, когда часть сказанного протолкалась до его сознания сквозь пелену злобы, он сомкнул брови на переносице.

— То есть ты именно в такую штуку меня засунул тогда, под Полоцком?

— Именно. И, кстати, да — теперь мне нужно возвращать в рабочее состояние уже две капсулы. Да еще и в разных городах. Знаешь хоть, во сколько это обойдется?

— Да срать я хотел.

— Ну, уж потерпи. Мне тут приходится собирать твою руку самостоятельно, насколько умею это делать. А я — не врач! Поэтому умею не особо…

— Ты меня что ж, без руки оставить решил?

— Любой ваш знахарь, даже самый чопорный царьградский, именно так бы и сделал. От руки у тебя, уж извини, осталось не так много.

— Что?!

Тверд задергался и заизвивался так, что белое ложе, к которому он был намертво пристегнут, заскрипело и даже предательски накренилось. Впрочем, сколько-нибудь лучше свою изувеченную шуйцу он все равно разглядеть не смог.

— Да тихо ты! — придавил обоими руками твердовы плечи к лавке Прок. — Если сковырнешься отсюда, и башку себе до кучи еще раздолбишь, легче от того никому не станет. И руке твоей тоже. Я ж говорю — любой ваш знахарь, не раздумывая, оттяпал бы у тебя ее. А у меня есть способ, как ее оставить на месте. Правда, она у тебя будет не совсем такой, каковой была раньше. Но уж, по крайней мере, из плеча торчать будет. И даже шевелить пальцами. И, может даже, выглядеть… почти… хм… нормальной.

— Так делай тогда, что нужно делать!

— Только эта процедура довольно болезненна.

— Не заплачу.

— Ну, я бы не стал так огульно утверждать, — начал было Прок, но, встретившись взглядом с налитыми кровью глазами Тверда, примирительно вскинул руки. — Ладно, ладно. Добро. Ты ж у нас воин, с чего бы тебе, и впрямь, слезы пускать? Но в любом случае ты можешь здорово помешать операции. Криками там, или дерганьем. Но, хочу тебя обрадовать, от этого у меня тоже есть средство. Довольно, смею заметить, верное.

И он с гордым видом выудил откуда-то маленькую продолговатую штучку с жидкостью внутри и иголкой наверху.

— Это что еще за херь? — подозрительно уставился на иголку Тверд.

— Это? — чуть ли не воодушевленно сказал хренов мясник, нажимая на что-то большим пальцем, отчего часть жидкости, находящейся внутри… выплеснулась тонкой струйкой наружу. Через иголку! — Это, мой подозрительный друг, шприц. С его помощью в организм вводятся всевозможные чрезвычайно полезные… м-м-м… благости.

— Что-что?

— Что? Да вот хотя бы, например, анестезия.

— И как оно мне поможет?

— Тебе? Никак. А вот мне будет гораздо легче. По крайней мере сосредоточиться…

И гильдиец со смачной готовностью воткнул чудную иголку в руку Тверда. Прямо в набухшую вену. Тот даже дернуться не успел.

Шуйца теперь мало напоминала руку в привычном понимании этого слова. Вернее, на ней остались и кожа, и даже топорщились волоски, но — разве что местами. Почти все предплечье обратилось в сплошную бугрящуюся массу, искореженную, изрытую непонятными шрамами, в глубине которых, если приглядеться, можно было различить серовато-железные отблески. В том месте, где вчера еще было вполне привычное запястье с проступающими синеватыми венами и двумя толстыми струнами сухожилий, теперь образовался уродливый нарост переплетенных мышц и наплывов кожи. Пальцы вроде бы оставались теми же самыми, правда, с одной маленькой разницей. Он их вообще не чувствовал. Хотя и мог ими шевелить. Но ощущение было такое, будто отдает команду двигаться не собственному телу, а какому-то чужому.

Еще раз сжав и разжав плохо слушающийся кулак, он вопросительно посмотрел на Прока. Причем вопросительности в его взгляде было гораздо меньше, чем откровенной злобы.

— Это что такое?

Гильдиец дернул плечами.

— А ты бы предпочел, чтобы вместо этого было пустое место?

— Когда ты мне говорил, что знаешь способ сохранить мою руку, ты как-то забыл упомянуть, что закончится все тем, что рука эта станет не совсем моей. Если вообще вот это, — он поднес искореженный кулак к носу новгородца, — можно назвать рукой.

— Ты сильно недооцениваешь значимость перчаток в жизни человечества, — пожал плечами Прок, потягивая тонкой работы кожаную рукавицу с кармашками под каждый палец по отдельности. — Пока походишь так, а когда все это чуть подживет, может, и придумаем способ помочь твоему, несомненно, огромному горю.

— Теперь даже не скажешь, что левая рука у меня осталась для красоты, — хмыкнул Тверд и натянул на кисть перчатку. — Хотя, если вовсе не снимать эту штуку, то выглядит рука в чем-то даже лучше прежнего. Считай, что… благородно.

— И это, поверь мне, далеко не единственное полезное качество твоей новоприобретенной конечности.

— В любом случае переводить все твои чудные слова на нормальную человечью речь она не может.

Прок сузил глаза в хитром прищуре, отчего кожа вокруг них собралась в паутину глубоких морщин. Прибавь к этому залысину на черепе — и чем не печеное яблоко?

— Это, наверное, единственное, чего она не умеет, — натянуто улыбнулся купец.

— В каком смысле?

— Пойдем, покажу.

Гильдиец, уперев кулаки в колени и натужно прикрякнув, поднялся со своей белой табуретки и направился к двери. Пока Тверд валялся в отключке, пялясь в разверзшуюся перед его глазами темноту, Прок успел сменить бледный балахон на привычную гладкую броню, тускло отливающую черным матовым блеском. Только сейчас Тверд косился на нее с опаской. Помнил огненный вихрь, взметнувшийся над киевским обозом, который вызвали такие же точно латы, всего лишь нацепленные не на то тело.

Он уже не был привязан. Мало того, гильдиец даже успел куда-то спрятать странные прозрачные кишки, что накачивали какими-то жидкостями его вены. И залепил узенькими липкими полосками ранки от многочисленных иголок.

Привстав и опустив ноги на прохладные плитки пола, Тверд с трудом проглотил подступившую к горлу тошноту и сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с дурнотным головокружением. Когда снова разлепил веки — комната поплыла перед глазами, будто он был в стельку пьян. Но не казать же слабость перед этим плешивым зубоскалом? Стиснув зубы, он поднялся на ноги. И тут же пошатнулся, едва не рухнув во весь рост на тот самый белый стул. Едва успел ухватиться за блестящую белую коробку со светящейся выемкой внутри. Выемка эта, скорее всего, предназначалась для того, чтобы совать туда руку. По крайней мере, три рисунка на верхней панели говорили именно об этом. На первом изображена протянутая вперед кисть, под которой набухла капля. Скорее всего, капля крови. Второй показывал, как такую пораненную руку нужно сунуть в эту самую коробку, а на третьем довольная и вполне целая пятерня весело оттопыривалась здоровыми пальцами. Судя по всему, именно туда запихал Твердову шуйцу гильдиец, когда закончил свое над ней издевательство. Потому, видать, все раны на ней так чудно и быстро заросли.

— Ох, да, — воскликнул Прок, шумно хлопая своей целой и невредимой ладонью по залысине и подбегая к еле стоящему на ногах Тверду. — Совсем забыл. Последствия анестезии. После нее похмелье особенно убийственное. Всегда. Но это не страшно. Пройдет, как и любое другое похмелье. Давай, опирайся на мое плечо, покуда, вон, на шкаф стеклянный не свалился.

— А на хрен он нужен — стеклянный? — проглотив еще один тошнотный комок в горле, выдавил из себя кентарх.

— Хрен его знает. Почему-то так положено. Медицина, — добавил он значимо, как будто это чудное слово и впрямь могло что-то кому-то объяснить.

Ковыляя в четыре ноги, они вышли за дверь. Открылась она без шума, отъехав в сторону и утонув в стене. Сама. Тверд сглотнул.

— По-моему, она не из дерева сработана, — кивнул он на пустой проем, отвечая на вопросительный взгляд Прока.

— Дверь, что ли? То есть то, что все остальное здесь вовсе не деревянное, не так сильно смутило?

Тверд бросил беглый взгляд вокруг, будто бы желая убедиться в справедливости Проковых слов. Лучше бы этого не делал. В глазах от этого движения снова все поплыло.

Не дождавшись ответа, купец вытащил его в коридор. Прямой светлый ход словно вырубили в белой скале. Освещали его такие же точно лампы, что горели в давешней гильдийской пыточной. Причем ровно гудели они и на стенах, и на потолке. Утыкался коридор обоими концами в две двери. Одна — точь-в-точь как та, что сейчас юркнула от них в стену. Другая, на противоположном конце — солидная, массивная и… железная. То есть полностью. Не обшитая железными листами, как, например, в этерийских оружейных или имперском казначействе, а выполненная целиком из металла.

— Это через нее мы сюда вошли? — стараясь подобрать самый безразличный тон, кивнул в сторону железной громады кентарх.

— Ага.

— Выходить тоже через нее?

— Ты, никак, собрался меня покинуть?

— Нет, просто не хотелось бы снова наступить на ту распрекрасную полированную блестяшку, которая лишила меня руки.

— А, ты в этом смысле. Можешь не переживать. Твоя новая чудо-рука изнутри оснащена такой хитрой приблудой, которая контролирует внутренние реакции твоего организма.

Взгляд Тверда яснее ясного говорил все о его отношении к хитрым гильдийским терминам.

— Да-да, — понимающе кивнул Прок. — Внимательнее подбирать слова. Никак не могу привыкнуть. Никому еще, знаешь ли, из аборигенов не приходилось объяснять то, что сейчас объясняю тебе. Значит, так. Теперь ты располагаешь дополнительным бонусом и тоже можешь прикладывать свою пятерню к тому самому камешку, что открывает эту вот железную дверь. И он тебе ее откроет. Да и не только он. Так что добро пожаловать в наш клуб.

— Куда?

Прок шумно выпустил воздух сквозь зубы. Видно было, что подбирать слова ему осточертело ничуть не меньше, чем Тверду — пытаться уловить их смысл.

— В клуб. Такое, знаешь ли, место, которое объединяет людей по общим интересам.

— И какой общий интерес у вашего?

— Поголовная кастрация.

— Что?!

Тверд похолодел. Мелькнула пугающая мысль, что этот хренов мясник не только над его шуйцей успел поиздеваться своими пыточными инструментами. Он инстинктивно вырвался из замка поддерживающих его рук гильдийца, панически шарахнулся в сторону и правой, здоровой ладонью лапнул себя между ног. Этот резкий маневр стоил ему очередной волны тошноты, головной боли и мельтешения цветной мути перед глазами.

— Да шучу я. Никто твое мужское достоинство трогать не собирался.

— Мужское достоинство?

— Ох, миномет мой стоматолог, — возвел очи к потолку плешивый знахарь. — Я ж не учел, что в твоем понимании «мужское достоинство» — это честь, отвага и сила. Так ведь? Да как же мне с тобой общаться-то, а?

К двери, что замыкала другой створ коридора, Прок протащил его без особого сердечного участия. Эта дверь тоже с тихим шелестом уехала в сторону. Правда, лишь после того как Прок приложил свою руку к какому-то бликующему зеркалу на стене. Оно тускло пикнуло, и перед ними открылось новое помещение.

— Слово «арсенал» тебе хоть знакомо?

— Ага, слышал где-то, — недовольно обронил Тверд, который, заступив на службу в этерию базилевса легионером, чуть не каждую седмицу стоял на карауле именно у укрепленных дверей хранилища оружия.

— Ну, так вот это он и есть. Добро пожаловать.

Стоек и манекенов, на которые навешивалась зброя в знакомых Тверду арсеналах, тут не было. Только шкафы. Той же формы, что и стеклянный в «пыточной», только сработанные не из хрупкого и прозрачного стекла, а словно отлитые в исполинской кузнечной печи. Железные.

Подойдя к ближайшему, Прок также приложил к нему руку. Снова что-то противно пискнуло, и прочная, в два пальца толщиной, дверь отщелкнулась, слегка приоткрывшись.

— Из арбалета бил часто?

— Бывало.

— Ну, тогда тебе и объяснять, почитай, ничего не требуется.

И он взял в руки чудное оружие. Почти такое, что Тверд давеча отобрал у норда в обозе. Только сейчас, увидев его вблизи да при ярком свете, Тверд прикинул, какая же для него выкована прорва деталей. И крупных, и мелких, и совсем крохотных, исключительно ювелирной работы. Железных, между прочим, деталей. Как видно, гильдийские кузнецы знали в нем толк. И вообще считали незаменимым материалом для изготовления всего на свете. Что уж говорить, если даже шкафы и двери здесь были из металла.

— Вы и колодцы, поди, из железа делаете? — хмыкнул он.

— Да как тебе сказать, — пожал плечами гильдиец. — Строго говоря, это не совсем колодцы. Скважины. Узкие такие лазейки, уходящие очень глубоко под землю. Но трубы в них протискивают действительно железные. А ты почему спрашиваешь?

Отвечать Тверд не стал. Просто, скрежетнув зубами, дал себе зарок больше не пытаться шутить с этим умником. Того, впрочем, собственный вопрос, грузно повисший в воздухе, ничуть не смутил. Он поковырялся во встроенном в стену обширном ларе (железном, ясно дело) и вытащил из него жменю поблескивающих в ровном свете немигающих ламп болтов. Почти обычных арбалетных болтов. Только, конечно, сработанных не совсем привычно. И не имеющих никакого оперения. Тверд хотел поначалу отпустить остроту на тот счет, как же эти штуки, интересно полетят, но, вспомнив о данном только что зароке, предпочел прикусить язык. Гильдиец же, взяв у него из рук оружие, отщелкнул от него какую-то плоскую продолговатую деталь и принялся размеренно набивать ее этими мелкими лысыми стрелами. Только увидев их вблизи, кентарх понял, почему они не оставляли о себе никаких напоминаний, кроме разве что выбоин в стенах да отверстий в телах. Они просто так глубоко проникали внутрь, что выковырять их потом можно было только с мясом.

— Ну, добро, — довольно сказал Прок, защелкивая набитый маленькими стрелами железный колчан обратно в арбалет. — Видишь, вон там мишень? Стреляй.

И безо всяких затей перебросил оружие в руки Тверда. Тот даже запаниковать как следует не успел — руки на инстинкте сработали быстрее головы. И в мгновение ока отшвырнули самострел обратно его хозяину. Подальше от себя.

Прок озадаченно взглянул на несостоявшегося стрелка.

— Спасибо, хоть не завизжал по-бабьи. Ты всегда так делаешь или только перед тем, как в штаны наложить?

— Благодарствую. Знал бы там, в обозе, когда такую вот хреновину отбирал, что она у меня в руках может бабахнуть и кишки по всему лесу раскидать…

— Думаешь, я тебе руку присобачил только для того, чтобы их на этот раз обе оторвало? Сказал же — теперь тебе таких вещиц бояться нечего.

— Это ты тому мордовороту расскажи, который броню твою напялить попытался.

— Те, что с таким вот оружием там бегали, этого делать бы не стали. Думаю, это какой-то местный умник решил прибарахлиться под шумок.

— Зачем же тогда ты, когда я тебя из кузни выволок, тут же обратно попер? С голым задом на вилы.

— Думаешь, я так сильно хотел еще раз под удар подставляться? Первой же мыслью было гордо назвать свое бегство тактическим отступлением — и ходу. Но… надо ж было тебе так удачно мне оружие добыть. Дернула же нелегкая. А оружному уж трудно отговорками себя успокоить. Одна только дорога — в драку снова лезть.

— Да ты, однако, еще больший дурак, чем Хват.

— Ты это о варяге своем полоумном? А я-то думаю, с чего это он мне сразу так понравился? А оно выходит — родственная душа. Так я не понял, мы сюда трепаться пришли? Стрелять будешь?

И он снова перебросил железную корягу Тверду.

— Как?

— Как и из арбалета. Приклад к плечу, и жмешь на спуск. Да что ты вылупился, что девственник на сиську? Вон, внизу крючок видишь? Это вот спуск и есть.

— А бить-то куда?

Не удостоив его ответом, Прок подошел к стене и щелкнул там чем-то. Похоже, в этом мире, куда словно по какой-то неведомой ошибке угодил Тверд, вообще все вопросы решались легким нажатием на маленький рычажок. Честно говоря, жить в таком мире, где судьба человека в буквальном смысле могла решиться легким движением пальца, он бы не хотел.

Арсенал оказался гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Тем более — на первый ошалевший взгляд. Ряды вмонтированных в стены ламп, расположенных в пяти саженях одна от другой, зажигались один за другим, отодвигая сумрак все дальше и дальше. Словно свет, загородившись невидимым щитом, навалился на темноту и шаг за шагом теснил ее к дальней стене. Которая, к слову, располагалась и впрямь далеко, на расстоянии в половину, должно быть, полета стрелы. И длинный этот тоннель не был загроможден ничем. То есть вообще. Пустой амбар да и только. Разве что в дальнем конце, там, где в углах были распластаны обрывки темени, висели какие-то белые тряпки с нарисованными на них мишенями.

— Рисунки видишь? Ну, которые напоминают круги на воде…

— Я знаю, что такое мишень, — оборвал Тверд очередное проково объяснение, слишком явно попахивающее откровенным издевательством.

— Тогда не смею больше беспокоить, — чуть ли не виновато развел руками гильдиец.

— Надеюсь, ты помнишь, что я это делаю в первый раз? Это я к тому, что мало ли куда еще попаду и что раскурочу.

— Ты удивишься, насколько преувеличиваешь свою целомудренность. Да давай уж, не тяни. Приклад — к плечу. Прижми! Зубы-то повыбивает.

Привыкнуть к тому, что у тебя вдоль тулова болтается перебитая и зудящая ноющей болью рука — это одно. Но попробуй смирись с тем, когда в один прекрасный миг начинаешь понимать: то, что ты ее не чувствуешь вовсе не значит, что она ничего не может делать. И причем делать — самостоятельно. Выпученными глазами Тверд наблюдал за тем, как шуйца его, едва он по совету Прока вдавил ложе арбалета в плечо, вдруг деловито метнулась к продолговатому заусенцу, торчащему сбоку, металлически клацнула им, после чего вцепилась в цевье.

— Когда твоя левая рука касается оружия, в ней срабатывает такая вещица, которая, как видишь, и без тебя может его зарядить и даже навести на предполагаемую цель.

— Сама? То есть у меня теперь из кулака третий глаз, что ли, торчит?

— Я б на это посмотрел. Но до такого пока еще не додумались. Датчик этот лишь определяет вид оружия, а, следовательно, тип патронов к нему, уровень нагрузки на руку и возможную степень отдачи, чтобы поразить цель с максимальной вероятностью.

Последние его слова утонули в оглушительном грохоте. Раздробившись о гулкие стены оружейной, выброшенный из прокова оружия гром, опаленный мазками огненных вспышек, острой болью резанул по ушам. По большей части из-за этого Тверд убрал палец с крючка, обрывая этот терзающий слух треск. Но даже такой смазанный подход к стрельбищу оказался на диво удачным. До Тумана с его луком, конечно, далековато, но по крайней мере дырок в мишени он понаделал почти у самого центрального круга. Именно что дырок. Потому что за одно нажатие на спуск из грохочущего желоба выметнулось сразу несколько стрел. Легли кучно. Что тоже странно. Для новичка.

— Чего рожу кривишь? — усмехнулся гильдиец. — Не очень ощущения? А так всегда бывает, когда стреляешь в закрытом пространстве. К этому тоже нужно быть готовым. Ну, или предварительно присобачить к стволу такую вот вещицу.

И он жестом фокусника выудил откуда-то из-за спины продолговатую цилиндрическую железку.

Тверда так и подмывало навести оружие прямо на рожу гильдийца и проверить, сможет ли тот схватить эти чудные стрелы, вылетающие в дребезге громовых раскатов, зубами. И хрен с ним, что уши заложит еще раз. Единственное, он имел сильные сомнения на тот счет, не разорвется ли при таком раскладе этот самострел прямо в его руках.

— А если я топор схвачу? — проворчал он, стараясь подобрать такой тон, чтобы фраза эта прозвучала как можно более угрожающе.

— То будешь прав. Колун тебе больше к лицу. А новой руке твоей, если ты ее реакцию имеешь в виду, до одного места, что ты схватишь. Возьмешь меч, поможет лучше владеть даже самым ржавым из них. Поможет! Чувствуешь разницу? Не все сделает за тебя, а всего лишь облегчит задачу.

— Жаль, что я больше десницей привык орудовать.

— Жаль? — хохотнул Прок, и не пытаясь скрыть издевку в голосе. — Да если бы я ни с того ни сего стал вдруг орудовать обеими руками одинаково, то мне жаль точно бы не было. Ну, или примерно одинаково, — добавил он, заметив недоверчивый взгляд Тверда, когда тот покосился на искореженную свою шуйцу, забранную в черную кожу перчатки.

— Знаешь, сколько лет я учился хотя бы сносно владеть мечом правой рукой? А тут — засунул в руку какую-то хреновину — и все?

Прок хмыкнул, подошел к еще одному железному сундуку, чем-то там снова лязгнул, пискнул, клацнул — и достал из него два меча. Коротких, нордских, почти без крестовины. Один из них непринужденно бросил Тверду. Судя по всему, это был любимый его прием в обращении с оружием.

— Пойдем проверим.

Многолетний воинский инстинкт Тверда мирно подремывал, наблюдая, как клинок лениво летит в его сторону. И в тот момент, когда он уже готов был привычно раскрыть навстречу ему правую ладонь, вперед вдруг метнулась левая. И прочно обхватила рукоять.

— Мечи-то у вас, надеюсь, обычные? Не плавятся прямо в руках? — с опаской поглядывая не то на рукоять меча, не то на непринужденно сжимающие ее пальцы, поинтересовался Тверд. Он постарался осторожно крутнуть клинком, давая запястью привыкнуть к его весу, форме и балансу. Хотел-то осторожно, а вышло так уверенно и непринужденно, что кентарх сам засомневался — а точно ли до этого дня не был левшой?

— Сомнения, друг мой, один из двигателей прогресса, — философски заметил гильдиец, легким шагом двигаясь к центру стрельбища, разминая при этом плечи и со свистом выписывая перед собой гудящие узоры клинком. — А прогресс еще никого не доводил до добра. Уж мне-то в том можешь поверить. Так что реже сомневайся и не мозоль язык лишними вопросами.

Не будь тут Прока — по-прежнему лысеющего и топящего глаза в сети морщин при каждом выражении эмоции, — он бы находился в полной уверенности, что помер. Все то, что сейчас его окружало, никак не могло быть из этого мира. Мира, в котором он родился и который, как он был убежден до сего дня, знал досконально, со всех его приглядных и не особенно сторон.

Откуда брался этот свет, который не могла бы дать ни одна, даже самая огромная люстра во дворце базилевса? Как работали их треклятые громыхающие арбалеты и почему броню гильдийцев не мог взять ни один клинок?

Да, в конце концов, как можно было вернуть ему потерянную напрочь руку? Да не просто вернуть, а сделать ее саму по себе одним из наиболее грозных видов оружия, с которыми Тверд когда-либо сталкивался?

А его жизнь, вырванная из-за Камня уже дважды?

Чем было все это? Откуда взялось? И — насколько давно?

— Похоже, ты опять впал в небольшой ступор, мой малообразованный друг, — вернул его к действительности насмешливый голос гильдийца. Сбросив оцепенение, кентарх перевел на него не особенно приветливый взгляд, но вдруг понял, что в глазах Прока вовсе не было тех издевательских искорок, которые стали промелькивать в их беседах в последнее время непозволительно часто.

— А я точно жив? И нечего скалиться. Я уже и сам не знаю, что на самом деле можно считать реальностью. Все то, что происходит здесь… Я ведь даже не могу точно сказать, где это — здесь.

Прок сидел за широким столом, сделанным из тонкого и непонятно легкого железа, поставив перед собой маленькую стеклянную бутыль с прозрачной жидкостью. В жаркий парящий денек Тверд мог осушить такую одним глотком, приняв за обычную воду. Но, судя по тому, в какой наперсток наливал эту гадость гильдиец и как всякий раз крякал и тряс головой, опрокидывая «воду» в глотку, делать этого явно не стоило.

— Лучше — выпей. Поможет пообвыкнуться. Уж можешь мне поверить. Налить?

— Нет, — даже резкий запах этого пойла вызывал у Тверда мгновенное отвращение и приступ тошноты.

— Как знаешь, — пожал плечами гильдиец и плеснул себе очередную крохотную порцию в малюсенькую стопку. — А я, не поверишь, блуждая по вашему миру, всякий раз начинаю все больше и больше тосковать именно по этой отраве. Представляю ее холодненькой, в запотевшей бутылочке, по которой медленно скатываются капли воды. Тягучей, когда наливаешь… Но на безрыбье и теплому спирту остаешься рад, — он коротко дернул плечами. — Наверное, алкоголизм. Надо быть честным и с самим собой, — подняв «наперсток» на уровень глаз, словно произнося некую бессловесную здравницу, он одним махом вылил содержимое стопки в рот. Зажмурился, вновь расчертив лицо глубокими лучами морщин, шумно выдохнул и зарыл нос в рукаве, шумно что-то там втягивая ноздрями.

Тверд сидел напротив на табуретке из того же легкого металла, из которого был сработан стол. И все чаще ловил себя на мысли, что желание Прока напиться какой-то редкой гадостью занимает его куда меньше, чем собственная левая рука. Взгляд то и дело останавливался на ней, а сознание раз за разом посылало сигнал пальцам. Они послушно сжимались и разжимались, но все равно не покидало ощущение, будто управляет ими вовсе не он.

— Ты правда думаешь, что я должен был понять хоть половину из сказанного тобой?

— Не понимаешь сейчас, поймешь потом. Процесс этот неизбежен и необратим. И от тебя не особенно зависящий. Да и от меня, собственно, уже тоже.

Тверд обвел взглядом помещение, в котором они сидели сейчас. Кроме стола, здесь стоял еще один отливающий матовым железным блеском шкаф, беспрестанно гудящий. Именно из него гильдиец доставал еду. Холодную, как из погреба. Из стены за спиной Прока торчало корыто, над которым изгибалась металлическая трубка. Время от времени из нее капала вода. Тверд надеялся, что самая обычная, а не какая-нибудь там живая или мертвая.

— Вопрос, жить мне или нет, тоже теперь зависит не от меня?

— Проблема выживания, как правило, зависит в первую очередь от самого человека, а не от обстоятельств, окружающих его. Внешние факторы в силах лишь задавать направление его движения, не более того, — хотя язык гильдийца уже принялся едва заметно заплетаться, на его мыслительном процессе это никак не сказалось. Изъяснялся он по-прежнему совершенно непонятно.

— Мне это понимать так, что ты не собираешься меня убивать?

— На хрена? — искренне удивился Прок. — Столько раз тебя вытащить с того света — и для чего? Чтобы в конце концов порешить собственными руками?

— Вот и я не могу понять, чего ради ты так в меня вцепился.

Гильдиец, который успел наполнить очередной «наперсток» и даже решительно сжать его в кулаке, вдруг поднял на кентарха совершенно незамутненный ясный взгляд. И отодвинул стопку в сторону, расплескав по железной глади стола ее прозрачное вонючее содержимое.

— Ты веришь в судьбу? — совсем неожиданно спросил он.

— В ту, что приготовили нам боги? Нет. Они помогают нам одолевать наш путь. Да и то не всегда. И не всем. По большому счету, им на нас в общем-то плевать. Даже если дурни считают, что они нам покровительствуют.

— Вот, — ткнул в твердову сторону пальцем гильдиец. — Именно. Так оно и есть. Кроме разве что того, что им на этот мир плевать. Вовсе нет. Ничего подобного. Они не могут на него плевать. Потому что от него зависят. Мир этот им нужен даже больше, чем, собственно, они — ему. Уж можешь мне поверить.

— Да с чего бы?

— С того, что я знаю, как они были созданы.

— Что?!

— Не «что», а «кто». Боги. Двенадцатеро. Хотя… В принципе, слово «что» здесь тоже подойдет. Учитывая характер их возникновения. И знаешь, что? С каждым днем все больше убеждаюсь: существуй они на самом деле, сами бы наверняка поклонялись судьбе. Она была бы их верховным божеством. Потому что явно стоит надо всеми нами. Ведь, согласись, как еще ты смог бы стать тем, кем стал? И именно тогда, когда это было нужнее всего?

— И кем же это я, интересно, стал?

— Тем, кто нужен мне гораздо больше, чем я — ему. Прямо собственным примером воплотив в жизнь взаимоотношения вашего мира и наших богов.

Тверд шумно выдохнул через нос.

— Ты или прекращай заливать глаза, или объясняйся по-людски. Раз уж я тебе так нужен. Давай, кстати, с этого и начнем. На хрена я тебе сдался?

— Мне нужен свой человек в Киеве.

— Который бы мог заменить Путяту?

— Не совсем. Который держал бы на привязи нашу дражайшую августейшую особу.

— Кого-кого?

— Светлого князя.

Тверд едва не поперхнулся воздухом. Даже гудящий шкаф с едой, словно прочувствовав момент, вдруг лихорадочно вздрогнул и замолк.

— Ты совсем, что ли, охренел?

— Я? — Прок вдруг разозлился и хватанул тыльной стороной ладони по наполненному прозрачной гадостью наперстку. Тот, расплескав по блестящей поверхности стола вонючее свое содержимое, отлетел куда-то в угол. — Это я охренел? А самодержец и пресветлый защитник отечества, стало быть, находится в своем праве?

— А разве нет? В конце концов что такого в том, что ему не люб полоцкий конунг? Ведь тот — всего лишь посадник. Тот, кто за стол в Полоцке посажен. Светлым князем. Князем, который вполне вправе его с этого стола и смахнуть.

— Как муху?

— Как наместника, ставшего неугодным. Не важно, по какой причине. Да хоть бы и из самодурства. Право такое за ним есть.

— По какому же, интересно, праву Светлый решил смахнуть с карты Руси еще и Купеческую гильдию? Чем его не устроил вековой уклад, скреплявший эту землю до сих пор?

— Гильдия скрепляла эту землю? — Тверд поморщился, будто узнав, что все гильдийцы спят с собаками. — Гильдия? А ты ничего не путаешь? Потому что я, например, хоть и оказался сейчас по твою сторону баррикад, но в этом вопросе князя поддерживаю. С чего ради каким-то купчишкам должна быть оказана такая невиданная честь — находиться выше княжьей власти?

Прок хмыкнул, скривив губы совсем не в доброжелательной улыбке.

— Насколько я понимаю, твой вопрос скорее риторический. Но так уж вышло, что у меня на него есть вполне определенный и даже развернутый ответ. Все дело в том, готов ли ты его услышать.

— Ты думаешь, что сможешь меня удивить даже после того, как я увидел все это? — обвел он глазами столовую, явно имея в виду далеко не только ее. — После того как я дважды вернулся из-за Камня и обрел руку, которая управляет сама собой и любым попавшим в нее оружием?

— Как знаешь, — дернул плечами Прок. — Только не говори потом, что я не предупреждал.

Он бросил взгляд на дурно пахнущую прозрачную лужицу на столе. И не совсем понятно было — то ли сожаление в его взоре промелькнуло, то ли отвращение.

— Видишь ли, мой скептичный друг, на самом деле… Гильдия и создала то государство, которым сейчас правит Светлый князь.

— Что?!

— Именно так. А случилось это что-то около двух сотен лет назад. Ты можешь для начала выслушать, а уж потом меня убивать? — нетерпеливо дернул ртом гильдиец, едва завидев, что Тверд собирается его прервать. И явно не один раз. Он побарабанил по столу, отчего мелко задребезжала стоящая на нем стеклянная бутыль. — Хочешь, я начну с байки, как вообще появились Двенадцатеро? И Род иже с ними? Так вот. Однажды очень умные люди — назовем их так — сели за стол переговоров, — он нервно хмыкнул и указал пальцем на прозрачный сосуд. — Прям как мы сейчас втроем тут уселись… И решили они: нужно создать новое государство, которое жило бы по нашим законам, блюло наши интересы — культурные там, национальные и прочие другие, не суть, — и защищало наши границы. Но ведь державу слепить — не колуном по ноге съездить, тут много над чем подумать надо. Перво-наперво, людям нужно во что-то верить. Так уж повелось, что без спайки духовно сплачивающего механизма и единой национальной идеи народы имеют свойство распадаться да мереть, что мухи. Поэтому, чтобы долго не рассусоливать, составили список из двенадцати богов. Основываясь — на чем, думаешь? — на календаре! Всех злых да суровых сбагрили на зиму, добреньким да пригожим отдали лето. А тем, кто и грозен может быть сверх меры, и ласков, аки пряник, оставили весну с осенью. Вот скажи често, никогда не задумывался, почему богов двенадцать? Нет? Так месяцев потому что столько. Вот и вся тебе разгадка. Я лично подозреваю, что тогда очень много было выпито такой вот субстанции, — постучал он ногтем у подножия бутылки. — В трезвую голову такая ужасающе элементарная ахинея попросту влезть не сможет.

Тверд, сказать по чести, с последними словами не согласиться не мог. Только он сильно подозревал, что ахинея эта пьяная взбрела на ум не древним каким-то вершителям судеб, а одному известному ему человеку. Причем прямо сейчас.

— Но! — Прок значительно воздел кверху палец, которым только что елозил по столу. — Через пяток лет оказалось, что идейка эта не особенно прижилась. Вернее, прижиться-то прижилась, да вот только людей одной, по сути, крови не сплотила меж собой, а, наоборот, развела. Одни принялись Ладе требы класть…

Вдруг ни с того, ни с сего Прок крякнул и закашлялся глухим смехом.

— Ладе… Тоже, кстати, кто-то пошутил неплохо, когда такое эпичное божество в пантеон предложил ввести. Чтобы люди ему еще и, стало быть, поклонялись…

Но, увидев в глазах кентарха не то что неприятие, а скорее даже брезгливое непонимание, гильдиец, прыснув еще пару раз, вернулся в колею.

— Так вот. Богов куча, каждое племя норовит своему кланяться, а от тех, кто их точку зрения на божий протекторат не разделяет, всячески старается отгородиться. В общем, как у нас водится, хотели привозу, а дождались навозу. Стали мудрые вершители думать, как же дальше быть. Потому что междоусобные войны на религиозной почве даже братьев могут друг против друга повернуть. И нашли способ. Придумали. Ввели верховное божество. Которое вроде как надо всеми остальными верховодит. Над тем, как его назвать, башку ломать не стали. Нарекли, раз уж он главный над двенадцатью… месяцами… Год. Представляешь? С юмором люди были, да? Легко и просто. Год.

Лицо Прока сверху донизу прорезали морщины, а рот скривился в кривой ухмылке.

— Подозреваю, что предложение это внес тот самый юморист, что и Ладу к богам причислил. Ха! Прям вот, знаешь, чувствуется почерк. Но это еще не все. Человек, отвечающий за связь… ну, глашатай по-вашему, то ли картавым оказался, то ли почерк имел какой-то особенно кособокий, но что-то явно напутал. И передал Верховным Жрецам, что к тому времени уже вовсю верховодили на новой Руси, что так, мол, и так, Совет решил: пантеон возглавит… Род. Те в ответ: ну, Род так Род. Хорошее название. И понятно вроде все, и вместе с тем не понятно ни хрена. Как прям и нужно для бога. И никто ошибки не заметил. А когда обнаружили последствия этой хохмы, что-то переиначивать было как-то уже поздновато. Так и оставили.

На какое-то время в светлой комнатушке повисла тишина, прерываемая лишь гулким плеском капель железного таза на стене, да осторожным ворчанием сундука-погребка. Тверд очень надеялся, что скрип его зубов слышит только он один.

— Ты, никак, потешаться надо мною удумал?!

Такой вспышки гнева не ожидал от себя и сам. Подорвавшись на ноги, он одним смазанным движением смел со стола наполовину наполненную бутылку и, коротко замахнувшись, отправил утяжеленный ею кулак прямо в веселящуюся рожу гильдийской вражины. Гримасу вальяжной радости с новгородской морды как корова языком слизнула. Гильдиец мгновенно подобрался и выбросил навстречу свой, запертый в железную перчатку, кулак. Со звонким хлопком стекло лопнуло и зазвенело по столу градом осколков.

Неудовольствие на лице богохульника Тверду понравилось куда больше, чем издевательская ухмылка. Правда, он не мог точно сказать, что послужило первопричиной для этого недовольства — его нападение, или же то, что вонючая жижа безвозвратно растеклась прозрачной лужей меж островков переливающихся на свету кусочков стекла.

— Ты, видать, решил, что я и вторую руку тебе усовершенствую? — хмуро осведомился Прок, стиснув твердову кисть в закованном кулаке. Только сейчас кентарх заметил на ладони многочисленные мелкие порезы, из которых уже начинала сочиться руда, собираясь на запястье в жирную багровую каплю. — Так ты ошибался, коль так думал. Раздавил бы сейчас твою культяпку к ядреной матери, чтобы не повадно было… да не могу допустить, что у тебя одна только рука останется, и ты именно ей зад свой вытирать будешь. А ведь это я ее по кусочкам собирал! Трудов жалко.

— Себя пожалей! — яро бросил Тверд, выхватывая свой кулак из полона. Впрочем, гильдиец его уже не особо и удерживал.

— Мне себя жалеть некогда, — как-то тускло проворчал Прок. — Но тебя — могу. Потому что понимаю. От такого, что на твою башку свалилось, иной бы заикой стал или, того вернее, разумом пошатнулся. Ты же пока, на удивление, держишься. Потому дам тебе последний шанс. Просто слушай. Верить — не верить, это как знаешь. Хотя, конечно, не могу понять, как можно, увидев все это, — обвел он глазами чудную горницу, явно передразнивая самого Тверда и тоже имея в виду не только ее, — найти в себе силы во что-то еще не верить. Сядь!

И лишь когда Тверд нехотя поднял с пола опрокинутый стул и бухнулся на него всем весом, колючее выражение холодной решительности в глазах Прока чуть подтаяло. Сам он, правда, так и остался стоять, нависая над столом с разбросанными по нему обломками стекла в смердящих лужах пойла и рдяных крапинках крови. Тяжело вдохнув и выдохнув, он вдруг принялся что-то вычерчивать на раскрытой гладкой ладони железного стола. Рисуя теми изобразительными средствами, что случились на этом самом столе.

— Вот это — держава, которую держат русичи, — ткнул он пальцем в одну из наиболее обширных лужиц. — Здесь, здесь и вот тут — сам знаешь, что за земли, — макнув палец в расплывающееся пятно крови, он грубыми мазками нарисовал вокруг подрагивающей лужицы-Руси очень приблизительные контуры Византии, Каганата и Скандинавии. — Это тот мир, который известен тебе, набожному чистоплюю?

Качество этой карты, конечно, вызвало бы массу нареканий у этериарха царьградского легиона. До такой степени, что он наверняка приказал бы поджарить заживо неумелого топографа. Но в этом случае вопрос, похоже, не нуждался в ответе.

— В таком случае смею тебя уверить — картиной ты располагаешь вовсе не полной. Не полной до такой степени, что ты, заглядывая в замочную скважину, воображаешь, будто увидел сквозь нее весь мир. А мир, он, знаешь ли, сквозь эту щелку как раз и не виден. Только лишь маленькая его проекция. Тень от капельки пота. Внезапно Прок подгреб к себе кучу мелкого битого стекла, без жалости корябая им гладкий лист железа, на который у кузнеца, сработавшего этот стол, наверняка ушла куча сил и времени.

— Примерно вот здесь, на восходе, по твоим представлениям расположено что?

— Ничейные земли.

— А ничейные они потому… — выкатил на Тверда глаза гильдиец, давая тому возможность закончить мысль.

— Потому что не дают жизни. Ни людям, ни почве, ничему живому. Слишком близко от Серой Мглы. Она убивает все, что приближается к ней.

— Именно! «Лучше стрела, чем Серая Мгла», так ведь? А Мгла эта перекрывает доступ к Большому Камню, горам, если быть точнее, за которыми живут в Ирии боги. Все двенадцать.

— А Род смотрит на этот мир с небес, правя жизнью и людей, и богов, — проворчал Тверд с детства заученную фразу.

— Прямо в яблочко! — торжественно провозгласил Прок, но в искренности его слов кентарх отчего-то усомнился. Может, потому, что вид у него при этом был такой, словно нос его учуял неприятный запах, исходящий от штанов Тверда. — Если бы не одно «но».

Гудящий железный погребок для еды вновь взбрыкнул и замолк. На назревающие важные моменты у него была какая-то невероятная чуйка. Хвату бы такую.

— Все дело в том, мой архаичный земляк, — не обращая внимания на поведение железного шкафа, продолжил выстреливать слова Прок, — что я родился именно здесь, за Камнем!

Для наглядности он ткнул закованным в железо пальцем прямо в кучку битого стекла, что изображала те самые горы.

— Что? Похож я на бога?

Из железной трубки в металлическую же бадью под ней назойливо и гулко шлепнулась очередная капля. Уж ей-то до всего творящегося вокруг не было ни малейшего дела. В чем Тверд ей искренне сейчас завидовал.

— Пока ты не начал бесить меня своими идиотскими возгласами и тыкать в мою сторону каким-нибудь оружием, улучу этот благоприятный момент немой сцены и продолжу. Более двух веков назад… да почти три, грубо говоря, мир был другим. Он был процветающ, красив и понятен сверху донизу каждому ребенку. Люди жили в нем… вот так, — широко развел он руки, словно хотел не то подарить свой чародейский схрон Тверду, не то растянуть его до самого окоема. — Исполинские дома, как муравейники, которые было видно за версту, повозки, возящие седоков сами и не только посуху или по воде, но даже по воздуху. Огромные каменные города, рядом с которыми Царьград показался бы хлипким курятником. У людей было в той жизни все! Ты хоть можешь себе представить, что означает это слово? Все… Но даже все можно потерять. Одним махом. Потому что, кроме других чудес, древние обладали и оружием не менее совершенным, чем все остальное, что их окружало. И однажды они им воспользовались.

Чуть остыв, Прок снова уселся на свой стул. И начал водить пальцем по столу со стихийно образовавшейся на нем картой с гораздо меньшим энтузиазмом.

— Наша страна — Русь, как теперь ее называют, тянулась далеко на восход за те горы, что вы теперь называете Большим Камнем. Если тебе интересно, мы лишь ответили на удар… Хотя… Теперь, спустя почти три сотни лет, разницы нет никакой. Война стерла все. Остался лишь чудом уцелевший островок. Уцелевший случайно и во многом потому, что горы его уберегли от гибели. Но что такое один маленький городок, оставшийся от огромной страны? Страны, которая превратилась в исполинскую радиоактивную пустыню. Серую Мглу, как вы ее называете. И перейти через нее до сих пор невозможно.

— Но ведь ты сейчас здесь… — Тверд не знал, отчего ошалел больше — от услышанного или оттого, что сознание его оказалось способно задать вопрос.

Прок посмотрел на него отрешенным взглядом. Затем почти безмятежно пожал плечами.

— Со временем научились миновать эту опасность. Спустя почти сотню лет. Прорыли глубоко под землей тоннели, которые вывели по эту сторону гор. Делали все это в надежде увидеть здесь своих соплеменников, как и мы, переживших Войну. А нашли лишь дикие племена, почти позабывшие о том, кто они такие. А еще… Нашли и наших старых врагов, которые, оказывается, никуда не делись.

Гильдиец ткнул по очереди во все три кровяные каракули.

— Скандинавия, Хазарский Каганат, Византия. И еще куча вновь образовавшихся держав. Держав, с которых вообще-то когда-то — тысячи лет назад — все и начиналось. Колесо нашего земного шарика проделало полный круг и вернулось в первоначальную историческую точку.

— Но вы — с вашими возможностями…

— Какими? Мы почувствовали себя не единственными в этом мире богами. Старые наши враги тоже проявили чудеса живучести. Они оказались даже куда живучее нас. Все эти новообразовавшиеся по схеме Древнего мира государства, что сейчас окружили Русь, возникли не сами собой. Их слепили наши… заклятые партнеры. Изначально, может, даже не с целью добить нас, а просто отгородиться от опасностей вставшего на дыбы нового, одичавшего мира. Но со временем зазвучала их старая песня, и созданные ими народы принялись по-новой уничтожать наш.

Прок встретился своим колючим взглядом с глазами Тверда.

— Именно тогда пришло время вступить в эту свару и нам. Легенды и предания о ходящих по земле богах и крушащих врагов всесильных витязях пошли именно с той поры. Мы тогда не особенно скрывались. А любой солдат с автоматом да связкой гранат и сегодня может проделать в наступающем войске диких степняков или нордов пару улочек и даже сквериков. Но… Во-первых, ресурсы наши были уже не безграничны, а во-вторых, ни у той, ни у другой стороны, к счастью, не нашлось больше того оружия, каким был уничтожен старый мир. И война перешла в холодную стадию… Как видишь, идет она до сих пор.

— Но почему обо всем этом не осталось… ничего?

— В этом и преимущество Средневековья. Все, что бы ни произошло, передается в основном из уст в уста, а такой способ ведения летописи поколений рано или поздно реальные события превращает в байки, а обычных людей — в божеств. А бумага, даже если все зафиксировано на ней, спустя сотню лет превращается в ветхий, никому не нужный и не интересный тлен. Прах предыдущих поколений. Поняв это, мы и начали создавать Новую Русь, сильное государство, способное отгородить наш, с позволения сказать Ирий, от ненужных внешних угроз. А у истоков всего этого державного строительства стояла так презираемая теперь всеми Гильдия. Гильдия, которая подпитывала ресурсами стороны по обе стороны Камня. Гильдия, которая на первых порах забрала себе всю власть на Руси — и княжью, и религиозную. И лишь спустя десятки, сотни даже лет позволившая уроженцам этой земли править ею самостоятельно. Боги, Великие Волхвы, Первые князья — все в конечном итоге ушли… домой. В Ирий. А чтобы связь между нами не оборвалась, по эту сторону гор было оставлено лишь то, что ныне ты знаешь под названием Купеческая гильдия.

— То есть… — ошарашенно лупал глазами Тверд. — Как… Но ведь ты сам сказал, что была уйма городов… Из камня! Городов, застроенных огромными домами. Как все это могло исчезнуть?

— Триста лет — хороший архитектор. А война, разрушившая старый мир, — так и еще более талантливый. После нее мало чего сохранилось. Да вообще, и не такие цивилизации время слизывало, не поперхнувшись. К тому же, пока Гильдия правила Русью, заново отстраивая новое государство, одновременно старательно уничтожала свидетельства о старом. Тогда сообщение меж Ирием и Русью было весьма бойким. Оттуда приезжали целые сотни работяг, главная цель которых была вывести с этой стороны Камня как можно больше сохранившихся материальных ценностей. Особенно железа. И материала, который еще можно было использовать повторно. Плюс ко всему, не будем забывать, что и для обустройства всех своих здешних схронов и прочих тайников Гильдия также использовала все то, что разгребала на руинах старого мира. Год за годом, город за городом — так все, или почти все, сровняли с землей.

— И ты можешь… в любой миг… — в Ирий?!

— И обратно, — со вздохом развел руками гильдиец. — И обязательно обратно. Хоть я там и родился, это вовсе не значит, что здесь я не могу пригодиться. Особенно если учесть, что и сама Гильдия, ранее состоявшая исключительно из выходцев с того света, теперь заполнена обычными купцами. Лучшими, конечно. Хваткими и решительными, но — представления не имеющими об истинном своем предназначении.

— Что-то Путята героем совсем не выглядел.

— Зато дело свое знал. Тем более что я не хотел в Киеве усаживать такого властного Голову, чтобы Светлый от него взбеленился через пару дней. Хотя и оказалось, что напрасно, — тут же добавил он сквозь зубы.

— И много вас таких… с того света… осталось?

— Не очень. За силовое воздействие на ситуацию отвечаю, например, я один.

— То есть всего один воин?!

— Военачальник, если уж следовать принципиальным канонам…

— Но все равно — один?

— Да. Говорю же — хорошо, что мне попалась такая зудящая под ногтем заноза, как ты. Теперь нас будет двое.

— И ты мыслишь, этого достаточно?! — Тверд вспомнил и Илдугана с его коротким стрелковым оружием, и воинов, с которыми столкнулись в киевском обозе.

— А ты думаешь, я знаю? Пока не выйдем из этой берлоги, никогда и не поймем.

Воинский стан раскинулся на берегу реки, и мало уже чем напоминал тот скромный в размерах обозный лагерь, что был атакован и подожжен несколько дней назад под Киевом. Теперь внезапного нападения быть просто не могло. Только совсем чумной выщербыш мог рискнуть сунуться сюда с воинствующими намерениями. После того нападения охорона по периметру выставлялась такая, что вся византийская рать обломала бы об нее зубы, приди ей в голову шальная мысль ломануться к княжьему шатру. Шатру, который нарочно разбили на горбатом взгорке, обнеся глубоким рвом и высоким тыном. Устройство всех этих фортификационных крепей, конечно, изрядно подорвало бы скорость продвижения войска — продолжай оно рваться походной поступью в сторону Полоцка. Но именно здесь, на этом берегу хрен его разбери какой речушки, пришлось задержаться на пару дней. Черниговская рать, выдвинувшаяся на соединение с киевской, отчего-то запаздывала. И Светлому, который с каждым часом становился все мрачнее и мрачнее, неторопливость эта была что кость в горле. Норд-то времени для сбора своих союзников не терял. Из Ладоги и Новгорода слали дурные вести — о высадке многотысячной нордской рати. На чей зов она явилась и какие цели перед собой ставила, киевский князь не питал никаких сомнений. И пока она не двинула на полдень, на соединение с Аллсвальдом, нужно было во что бы то ни стало не просто успеть добраться до стен Полоцка, но еще и взять их на копье.

А для этого требовалось воинство поболе, чем одно киевское.

Именно поэтому, едва по мосту через ров прогрохотали копыта вестового, Светлый сам выметнулся навстречу.

Черниговская свита единым порывом, словно неделимый организм, опустилась на колени. И лишь князь Родовид, широкий в кости, но узкий лицом дядя Светлого, едва склонил голову. Хотя старше сына своего брата он был на добрых два десятка лет, седина не успела выбелить его волосы так, как у киевского самодержца. Правда, морщины, расчертившие лицо, выдавали куда более потрепанного жизнью мужа.

— Большой Камень да ляжет под твои ноги, Светлый князь, — тихим голосом произнес Родовид. — И да не погасит взор твой Серая Мгла.

— И тебе поздорову, дядя, — по-свойски обратился к родичу Светлый. По обе стороны от князя выстроились его бояре, нестройным хором пробурчавшие ответную здравницу гостю.

Лишь после троекратного объятия с черниговским князем Светлый позволил небрежным кивком его свите подняться на ноги.

— Позволишь взять с собой моих людей?

— Как знаешь. Но только тех, кто молчит.

Кивнув в знак согласия, черниговский князь подал знак своим людям, и четыре человека, отделившись от свиты, последовали за ним. Двое, развернувшись, остались у входа в княжий шатер, чуть не рука об руку с замеревшими здесь же телохранителями Светлого. Остальные, одетые в широкие грузные кафтаны побогаче, прошли внутрь.

Родовид, обойдя племянника, направился к столу, на котором возле расстеленных карт стоял серебряный кувшин. Черниговский князь не спеша взял его за гнутую ручку, мимоходом поднес к лицу и дернул ноздрями.

— Вино. Пойдет. Горло хоть промочить, саднит с дороги. Тебе налить?

— Единственное, дядя, что я хочу — это обсудить размер твоей рати.

Оттопырив указательный палец правой руки, которой он держал кубок, Родовид ткнул им в сторону Светлого.

— Отрекшись от своего имени и от родства, став Светлым князем, высшей для себя целью ты тем самым поставил служение своей державе. И ее интересы для тебя с тех пор — главная цель в жизни. Так ведь?

И, словно сейчас было сказано нечто важное и до сих пор неведомое, черниговский голова с видом человека, выполнившего важную миссию, снова вернулся к вину. На сей раз дергал кадыком до тех пор, пока не опрокинул в горло последнюю каплю.

— Я вот сейчас в толк взять не могу, — на редкость спокойным тоном вымолвил Светлый. — Ты и вправду думаешь, что я всего этого не знаю, или просто время для чего-то тянешь?

— Ни то, ни другое, — стукнув по столу кубком, выдохнул Родовид. — Всего лишь хотел напомнить. Напомнить о том, что в твоих глазах я и Аллсвальд ничем друг от друга не отличаемся. Не должны отличаться. Два князя, вассала киевского стола. И если уж ты кем-то из нас не доволен, то судьбу такового наместника должен решать Княжий Собор, а не твоя дружина. Или ты Порядок решил поставить ниже своей власти? Закон этот блюдется веками, и ни разу еще за все это время усомниться в своей годности не дал. И кто ты такой, чтобы рушить устои? Чем, интересно, более Светлый князь, чем мой брат, которые устои блюл ревностно?

— Некогда мне делать все по Порядку! — бухнул кулаком по столу Светлый. — Сейчас просто нет для того времени! И твое нежелание это понять — для меня загадка. Вот отсюда, — ткнул он пальцем в карту, — прет нордская рать. И пока мы будем кликать Собор, судить да рядить, войско это уже до Полоцка доберется! И тогда Русь целое княжество потеряет! Смекаешь? Это клич будет на весь мир! Зов: «Бери, у кого меч острый, земли русские! Налетай, подешевело»! Нельзя нам сейчас медлить!

— А с чего ты взял, что норды на Полоцк двинут? Новгород ближе. Ладога — вовсе руку протяни. А еще Изборск пройти надо.

— Потому что — знаю! — рявкнул Светлый. — К твоему сведению, ближник мой, боярин Полоз, чтобы раскрыть заговор супротив Руси, жизнь свою отдал.

— Супротив Руси, говоришь, заговор? — Родовид опустился на широкую, устланную мехом барса лавку, и с наслаждением вытянул ноги, мимоходом придирчиво осмотрев свои запыленные сапоги тонкой кожи. — Что ж, рассказывай, племяш, что вы там за интриги расколдовали?

— То, что Аллсвальд слишком много на себя берет, я начал замечать уже давно, — опустившись на лавку напротив, по другую сторону стола, сцепил пальцы в замок Светлый. Он заметно поостыл, и по нему было видно, что теперь направление их разговора его полностью устраивает. — Но из уважения к его ратным подвигам и верной службе долгое время на многое закрывал глаза. На то даже, что в городе своем он стал массово привечать нордов-переселенцев и ущемлять права местных словен. Но когда он решил избавиться от купеческой Гильдии, устранив на своей земле не только влияние киевской власти, но и даже власти Гильдии, которая стоит выше по установленному Порядку, о соблюдении которого ты так благостно печешься. Тут уж я терпеть боле не стал.

— Насколько я знаю, Аллсвальд не очень обрадовался резне, учинившейся в его граде, — пожал плечами Родовид. Метнувшийся к нему взгляд Светлого он выдержал, не моргнув глазом.

— Не знал, что у тебя в том деле тоже был интерес.

— Полоцк мне такой же сосед, как и Киеву, — двинул плечами черниговский князь.

Померявшись с дядей взглядами еще какое-то время, будто пытаясь по глазам прочесть, что тому известно еще, Светлый уже куда менее довольным тоном продолжил:

— Для того чтобы выяснить все, что там произошло, Гильдия отправила в Полоцк своего человека…

— Странно, что из Киева он отправился, а не из Новгорода, — снова подчеркнул свою удивительную осведомленность Родовид.

— То не мое дело, и причины такого решения знать не могу, — проворчал он. — Я лишь настоял, чтобы с посольством этим непременно отправилась сотня киевской дружины. Нутром чуял неладное. И не ошибся.

Светлый сделал паузу, словно ожидая, что дядя его прервет и сейчас очередной фразой о том, что и в этом случае он был в курсе дел. Но тот молча смотрел на племянника ровным немигающим взором.

— Как ты, наверное, знаешь, в Полоцке мало того, что пожгли двор Гильдии, так еще и вырезали почти всех людей, кто имел к ней отношение. В одну ночь. Массово. Ты вот как считаешь, могло эта провернуть заезжая шайка татей, а? Тут нужно было ооочень много головорезов задействовать. И у кого в Полоцке была такая возможность? У одного только человека.

Родовид вновь смолчал.

— Но мои люди постарались. И нашли чудом спасшихся свидетелей погрома. Нашли и вовремя вывезли из города. Почему, спросишь, вовремя? — Светлый подался вперед, и непослушная пепельная прядь волос упала на лицо. — Потому что, прознав об этом, Аллсвальд бросил следом за ними погоню. И если бы не боярин Полоз, догадавшийся уйти вместе со свидетелями из стана киевской сотни, мы бы этого всего так никогда и не узнали. Потому что ту самую сотню — людей моей дружины! — воинство норда догнало и вырезало.

— Всех? — разлепил наконец губы Родовид.

— Всех.

— А кто тогда рассказал, что это именно полоцкое воинство было, а не какое-нибудь там другое?

— Полоз. Он совсем чуть-чуть разминулся с нордами, когда те запирали сотню Лемеха в кольцо.

— Получается, бросил приданных ему воев?

— А что он мог поделать? Умереть — и загубить на корню все, ради чего был туда послан? Уже позже… в Киеве… он просил меня о милости предать его мечу за то бегство… Я отказал. Сказал, пока дело не будет сделано, о таких милостях, как честная смерть, думать рано, — киевский князь задумчиво пожевал губы. — Да, видать, богам виднее, чем мне. Прибрали они его, так и не дав узреть плодов трудов своих. И знаешь, как он умер? Вражьи лазутчики проникли в готовящийся к походу на норда воинский стан — мой воинский стан! — и устроили там погром с пожаром. Первым встретив опасность, Полоз и принял смерть…

Откинувшись назад, Светлый смерил родича взглядом победителя, только что заставившего разгромленного врага поцеловать свой стяг.

— И как ты думаешь, князь Родовид, кто еще мог решиться на то, чтобы напасть на мой обоз? В Киеве? Кому выгодно было если не сорвать, то хотя бы задержать поход на Полоцк? Именно в то время, когда другая вражья рать — какое совпадение, тоже нордская! — неожиданно высадилась на полночи и двинулась к нашим городам. Что скажешь, дядя? Распрю я затеял, да? Внутреннюю? Против верного наместника киевского стола. Так?

Только сейчас Родовид пошевелился, подобрав под себя ноги, подавшись корпусом вперед и так же, как Светлый, облокотившись о стол. Глухо звякнули кольчужные кольца о деревянные доски.

— И что ты намерен делать, взяв Полоцк и завернув обратно нурманов?

— Посадить в этом граде верного человека, конечно. Для которого это вовсе не будет подарком. Подымать град после всего, что он пережил… да и еще переживет…

— А с Гильдией что?

— Ах, да. Гильдия.

Светлый рассеянным движением взял со стола лежащий на нем узкий стилет, изукрашенный изысканной ковкой тонкой работы. Задумчиво повертел его в пальцах.

— Порядку на Руси много сот зим, — выдохнул, словно нехотя, он. — И на них держится земля наша. Но… Гильдия уже не имеет той силы, что имела раньше. Что иметь должна! — наконец, словно решившись на что-то, вскинул голову князь и упрямо упер взор в глаза дяди. — Поэтому защиту Гильдии мне придется — придется! — взять на себя. Без нее держава развалится, она скрепляет ее многовековым устоем. И я не позволю ему рухнуть! Отныне Купеческая Гильдия будет находиться под моим покровительством! Кто еще на то имеет полное право, как не Светлый киевский князь, заступник земли русской?

Родовид стиснул губы, нахмурился и мрачно побарабанил пальцами по столешнице.

— Ну, да, и вправду. Все именно так, — вдруг громко сказал он. — Именно так, мни его вчетверо, как ты и говорил. Слово, разрази его, в слово.

— Что? — киевский князь переводил непонимающий взор с лица своего старшего родича, который почему-то не торопился поднимать его вверх, на его крепкие ногти, продолжавшие бодро постукивать по доскам.

— Я не к тебе обращался, — поднял наконец на него глаза Родовид. И в глазах этих читалась тяжелая, закаменевшая усталость.

— А к кому?

— Ко мне.

Светлый уставился на одного из бояр черниговского князя, что стояли все это время неподвижно у входа, так, будто заговорил с ним сейчас сам полог шатра. Вой же шагнул вперед и стянул с головы шишак со стрелкой, который мягко и протяжно звякнул бармицей о макушку лысеющей головы. Глядя князю прямо в глаза без особого благоговения и боязни, он шагнул вперед и со стуком установил шлем на столе.

— Кто давал слово твоему псу? — недовольно зыркнул на родича киевлянин. А после — на подавшего голос дружинника. — Пшел с глаз, паскуда, покуда собаками не велел разорвать!

— Да не мой он вовсе пес, — как-то подозрительно задумчиво протянул Родовид, тоже не сводя глаз с посмевшего открыть рот на закрытом княжьем совете воя. Но даже тени осуждения в его взоре отчего-то не наблюдалось. — Скорее уж мы — его.

— Что?!

— Меня, твоя светлость, кличут Прок. Я — воевода Купеческой Гильдии. И здесь я для того, чтобы взять тебя, Светлый киевский князь, заступник земель русских, под стражу.

— Чтооооо?!

— За измену, заговор и злой умысел супротив того самого государства, которым ты поставлен володеть и честно им править.

— Да какого хрена! Стража!

— Не советую, — пресно проронил назвавшийся Проком и указал взглядом на второго зашедшего в шатер черниговского боярина. У того в руке был странного вида самострел, маленький и безо всякого намека на изгиб с тетивой. Хищно темнеющее отверстие, из которого, должно быть, и вылетала стрела, нацелено было куда-то в район княжьей переносицы. Причем сам стрелок смотрел почему-то не на предполагаемую свою мишень, а обалдевшим каким-то взглядом косился на шуйцу. Именно из нее торчало оружие.

Левша, должно быть, мелькнула в голове незваная мысль.

Шлема с прорезями для глаз левша этот отчего-то не снимал.

Едва глянув на целящегося в него татя, Светлый вдруг сбросил оторопь оцепенения. И криво, зло ухмыльнулся, глядя на дядю.

— Что, родич, столковался с этими толстобрюхами и решил со стола киевского меня подвинуть? Или, может, с Аллсвальдом?

— Дурак, — сухо пророкотал черниговский князь.

— Ну, конечно, — разошелся киевлянин. — Конечно, дурак. Мог и раньше догадаться, что эта шайка гнид наверняка сговорится с кем-нибудь против меня. Чтобы убрать очень уж вольнодумного да неудобного правителя.

— Дурак, — уже тише и менее яро повторил Родовид.

— Заметь, князь, — бойко встрял в беседу плешивый, — никто не упоминал того, что Гильдия должна отчего-то невзлюбить Светлого. Даже речи о том не шло. Да и с чего бы? Ты сам это сказал. Может, объяснишься? Что? Не хочешь? Ну, так я сам тогда попробую тебе рассказать.

Словоохотливый гильдиец с лицом, при улыбке становившимся сморщенным не хуже печеного яблока, с видимым удовольствием сел меж двумя князьями. Прямо во главе стола. И Светлый голову бы отдал на отсечение, что сделал он это вовсе не случайно. Быть может, именно от сего осознания ему до нудной боли в костяшках пальцев захотелось воткнуть эту хитрую ухмылку поганцу поглубже в глотку.

Тот и не стал скрывать, что чаяния и устремления киевского самодержца понял и истолковал верно. Правда, харя его от того сморщилась еще пакостнее, а улыбка сделалась куда шире.

— Насколько могу судить, никого не обидел, — довольно выдохнул назвавшийся Проком. — Гильдия, как и должно, во главе стола, Светлый князь — на почетном месте одесную, глава княжеского рода — по другую руку. И теперь, когда все формальности протокола соблюдены, стоит замолвить слово и о деле. Никто не возражает?

Светлый не возражал бы воткнуть его на кол. Прямо, вопреки заведенному обычаю, этой улыбающейся репой, а не чем другим. Он покосился на второго боярина, который не снимал шлема, хоронясь за надежной броней личины. Впрочем, самострел из его шуйцы тоже никуда не исчез, сопровождая чуть ли не каждое движение держателя киевского стола.

— Говорят, за добрые дела не стыдно, — зло хмыкнул Светлый. — А ты, гляжу, смущаешься глаза свои казать.

— О, за него не переживай, — небрежно махнул рукой плешивый. — Это действующее лицо еще выберется на авансцену. А начнем мы, пожалуй, с хазар. До чего, скажу я вам, подлый и никчемный народец, кто б только знал, — сокрушенно покачал головой Прок. — Вроде бы главный бог для них — огонь. То есть сущность этого мира, которая дает свет, согревает и очищает от скверны. Они и назвали-то его вполне соответственно — Чистый. Поэтично, да?

Он вздохнул и развел руками.

— Но на деле творят дети сего Чистого полное непотребство. Обмануть, предать, бросить, втянуть в дерьмо и дать в нем захлебнуться — все это перечень наиболее безобидных хазарских черт, которые просто первыми пришли на ум. А советники хазарского Кагана — наиболее пакостные из живущих по эту сторону Камня людей. С кем ни сведешь знакомство — дрянь, а не человечишко. Гниль и плесень. Но это, конечно, исключительно мое личное наблюдение.

Прок взглянул на Светлого со вполне миролюбивой улыбкой, но глаза его при этом сделались что ледок, затягивающий поутру прорубь, — прозрачными и холодными.

— Особенно это касается тархана по имени Илдуган. Слыхали, может, о таком? — вопрос вроде как адресовался обоим князьям, но колючего, что пронизывающий по зиме степной ветер взгляда Прок не сводил именно со Светлого.

И тот заметно напрягся. То ли от взора этого, то ли еще по какой причине.

— Ну, да, конечно, — согласился Прок. — Откуда честным людям знать такого редкого мерзавца? Он был одним из ближайших наперстников Кагана, но натворил таких дел, находясь у правого сапога владыки, что о них честным людям даже слышать не полагается. Вот и мы не будем вдаваться в эти гадостные подробности. Скажем только, что голову на плечах он сохранил исключительно благодаря знатности своего рода. Таких людей не убивают. Их отсылают. Подальше. Наподольше. Нашего героя, например, спровадили навсегда — назначили послом в стольном Киев-граде. Откровенно скажем, не так уж далеко и не в такое уж непристойное место, как всем нам известно. Живи да радуйся. Но тархан наш не того роду-племени, чтобы не затаить черную обиду внутрях. Он уж огорчился так огорчился. До такой степени, что решил Кагану подкинуть наизнатнейшую свинью. Такую, чтоб она его вместе с башкой в землю врыла.

Прок перевел дух, взял из рук Родовида кубок, кивком поблагодарив его, будто тот сам предложил ему промочить горло, небрежно плеснул вина, забрызгав краешек карты, — и водворил полный кубок на стол, даже не понюхав его содержимого.

— И что вы думаете? — продолжил он, чуть нахмурясь. — Оказии долго ждать не пришлось. Он нашел некоего норда, который вынюхивал, кому бы подороже продать презанимательнейший секрет. Секрет, касающийся такого оружия, какого еще свет этот не видывал и обладание которым сделает любую никчемную армию калек непобедимой и практически неуязвимой. Раз — и навсегда. Одна беда — хранят секрет этого оружия в проклятущей Купеческой Гильдии, на Руси. И Гильдия эта, разрази ее гром, так тщательно его бережет, что даже ее воины им не пользуются. Но она точно есть, зброя эта. И ее существование — никакая не байка и не выдумка. Норд даже показал образец такого оружия и продемонстрировал тархану, как оно может действовать. Тот, понятно дело, одним показательным выступлением не удовлетворился, да и оставил вещицу у себя, по праву, так сказать, сильного. Полагаю, выглядела она именно так, дражайший князь Родовид, как та, что держит в своей левой руке сей муж, которого Светлый давеча упрекнул в постыдном малодушии и паскудном предательстве. И я даже знаю, почему. Потому что оружие это родич твой узнал. Видывал его раньше.

Светлый побелел так, что его пепельные седины стали казаться темнее на фоне лица, а старый рубец на шее заалел не хуже макового цвета. Но с места он не двинулся, угрюмым взором уставившись на тот самый самострел.

— Тут, собственно, и начинается наша с вами история. Не долго думая, наш хазарский доброхот явился пред светлы очи не менее Светлого киевского князя и отвесил тому весьма выгодное предложение: я, де, сделаю твою армию непобедимой, но ты за это должен проверить эту ее непобедимость ни на чем другом, как на хазарском Каганате. А после, когда отправишь владыку на свидание с Чистым, поставишь меня на его место. Дело-то плевое, и требует от тебя, Светлого, лишь одного — приказать своим гильдийцам выдать тебе то, что с них потребуешь.

Теперь побелели даже сцепленные пальцы Светлого — с такой силой он невольно стиснул их в замок.

— Но Светлый князь на то и заступник земли русской, что, в отличие от хазарина, понимает — никакого приказа он, конечно, гильдийцам отдать не сможет. Более того, замолви он хоть словечко, что знает об их тайне — и сам быстрехонько да тихохонько окажется на дыбе, где его подробно расспросят, откуда это он наслышан о таких высоких материях. И придумал князь план. Правда, не знаю, сам придумал, или тархан наш ему его напел — больно уж почерк на хазарский смахивает. Что, само собой, князя ничуть не оправдывает. Потому как следовал он сей мерзкой придумке неукоснительно, предваряя ее в жизнь старательно, вплоть до этой самой минуты.

Уголки рта Прока чуть тронула холодная усмешка.

— А план этот змеев заключался вот в чем. Хазарин тайно набирает воинство головорезов, худо-бедно облачает его на нордский манер, добавляя для наглядности на щиты и стяги тавро Аллсвальда. Полоцкого, стало быть, посадника, который Светлому, то всем известно, отчего-то хуже занозы под ногтем свербел. И тут выдался такой шанс! Спалить в его городе двор Гильдии, устроив вместе с тем резню, из которой бы не выбрался ни один знающий настоящее положение дел человечишко, и обвинить во всем этом непотребстве именно местного конунга. А затем, как заступник земли русской, объявить, что такого более случиться не должно и торжественно взвалить на себя бремя покровительства над Купеческой Гильдией. И красиво, и своевременно. А главное — все свои секреты при таком раскладе гильдийцы просто обязаны будут выложить пред твои светлы очи. То есть одним ударом можно укокошить не двух даже, а трех зайцев! Ну, вот чисто хазарский план! — по тону Прока можно было подумать, что гильдиец планом этим просто немыслимо восхищен.

Светлый перевел тяжелый взгляд с новгородца на своего дядю. Тот, похоже, от подобных восторгов был невероятно далек. Откинув со лба непослушную прядь, киевский князь с вызовом процедил:

— Никогда не слыхивал более мерзкого бреда.

— Понимаю, — кивнул Прок. — Такими обвинениями просто так не бросаются. Тут нужно хоть что-то по полочкам разложить. Дабы всем понятно стало, откуда у кого уши растут. Итак, полоцкий двор Гильдии. Сгорел он так споро да яро, что весь город едва не занялся. Потушить-то пожар не могли. Почему? Да потому, что развели его на земляном масле, которое хазарские священные огни питает. А привезено оно было из Киева. Илдуганом.

— Да? — с натянутой насмешкой фыркнул Светлый.

— Да, — ничуть не смутился его тоном Прок. — Просто ты, княже, не все гильдийские хитрости учел. Как, например, специальную книгу учета, что дублирует настоящую, но хранится совсем в другом месте. За пределами Двора. И вот в ней ясно было писано — последним доставленным грузом на пристань полоцкой Гильдии были бочки, привезенные хазарами. С именами, о которых мы сегодня уже слышали. Я ее сам и нашел, грамоту эту.

— Брехня, — скривил лицо Светлый. — Всем ведомо, что в Полоцк Гильдия отрядила голову киевского Двора. А я ему в помощь свою сотню дружинную дал.

— Ну, он ее не просил и пытался всячески от нее отделаться…

— Да откуда ты…

— …Знаю! Знаю. Это я отправил в Полоцк бедолагу Путяту. Чтобы он, стало быть, внимание на себя отвлек. Отвел глаза от меня. Чтобы мне-то уж никто палок в колеса не пихал, как ему. Видишь ли, я был свидетелем тому сражению, в котором полегла посланная тобою на убой сотня Лемеха. И не мне тебе рассказывать, как можно отличить ряженых лесных татей от настоящего нордского воинства. Больше тебе скажу — я пошел следом за этой армией разодетых головорезов и выяснил, что их, оказывается, куда больше, чем я рассчитывал, и следующий удар они собирались нанести уже по новгородскому Двору Гильдии. Понятное дело, что рассчитывать на успех этому отребью можно было и не надеяться, но сам факт нападения подбросил бы дровишек в разведенный тобою костер. Только вот, незадача, не добрались до заветной цели ряженые воители.

Прок с довольным видом поковырял пальцем в зубах, будто в прямом смысле питался своими словами и в них откуда-то мог оказаться изрядный шмат мяса.

— Как ты понимаешь, — наковырявшись и всласть накривив рожу, он разглядел результаты этих поисков под ногтем и деловито отщелкнул куда-то под стол, — главных зачинщиков я настиг. Но, к моему удивлению, человечки, за которыми я гнался, оказались очень проворными. Представляешь мое удивление, когда меня быстренько нейтрализовали, повязали и доставили, так сказать, для дальнейшего выяснения обстоятельств в главную цитадель заговора. Вот тут даже ты не можешь представить мое удивление, когда оказалось, что это — походный стан киевского войска! Я-то сдуру за хазарской угрозой гонялся, а оказалось, что все и гораздо глубже, и одновременно значительно ближе. И твой благоверный боярин Полоз, живота за державу не пожалевший и сложивший буйну головушку во благо отечества, моими допросами руководил. Представляешь? Тоже, должно быть, не ведал ты о поступках сего аспида? А сказать, о чем ты не знал точно? О том, что исполнявший партию шавки на побегушках норд Хёгни — тот самый, что продал Илдугану секрет гильдийского оружия — на самом деле был не так прост, как вам всем представлялось. Ты знаешь, что на самом деле весь этот заговор, от начала и до конца, именно его задумка? И он вовсе не прислуживал вам всем, рассчитывая нагреть руки жалкими крохами по итогам этих хитросплетений, а контролировал вас, руководя вашими действиями. Что, складывается картинка? Ты-то ведь гадаешь, откуда могло это нордское воинство взяться, которое сейчас к Ладоге прет? Его ведь в планах не было. Не иначе случайное совпадение, которое нечаянно может загубить все ваши дела. А вот и нет! Не случайное! Появление этой армии изначально входило в планы Хёгни. А главная его цель, пока ты будешь ломать зубы о Полоцк во внутриусобице, о которой так мудро обмолвился тебе твой дядя, — взять Новгород и уничтожить на корню то, на чем держится пока Русь, — Гильдию.

Родовид шумно выдохнул. Даже боярин с самострелом, мнущийся у полога, показалось, замер так напряженно, будто изо всех сил старался удержать руку, в которой держал оружие, от необдуманного действия. Светлый же глазами четвертовал гильдийца. Только без помощи коней — собственными руками. А местами так даже и зубами.

— Князь всегда действует во благо государства, — процедил наконец киевский самодержец, хотя по заострившемуся лицу его было совершенно понятно, что из глотки рвались совсем другие слова. Куда менее вежественные.

— Вот и я о том же, — кивнул Прок, будто ждал именно этих слов.

Киевлянин зыркнул в сторону дяди. Но тот отвел глаза.

— Вы находитесь в стане моего войска.

— Да? Ну, раз подобрался такой удачный момент, и все столь удобно собрались в одном месте, может, и расскажем тогда твоим дружинникам о гибели сотни Лемеха?

— Да кто поверит какой-то безродной собаке, брешущей в сторону Светлого киевского князя?! Все это — не более чем выдумки одного-единственного невменяемого юродивого. Не более того.

— Кстати, да, — щелкнул пальцами Прок, разворачиваясь в сторону молчаливого напарника с самострелом. — Мой, так сказать, бог из машины. Знакомьтесь. Хотя, что-то мне подсказывает, будто в представлении вы не нуждаетесь.

Нехотя, будто стаскивал не шлем, а саму голову с плеч, незнакомец открыл лицо. И поднял его навстречу княжьему взору.

— Собака! — процедил Светлый, метая молнии глазами. — И это — твоя благодарность за то, что сохранил тебе живот?!

— Моя, и двух моих побратимов, что остались снаружи шатра, — Тверд мерялся с князем тяжелыми взглядами. — Так вышло, что только мы трое — свидетели того побоища. И все трое — здесь.

На миг в шатре повисла тишина.

— Любая, даже самая замудреная задумка, может полететь в тартарары, совершенно неожиданно столкнувшись хотя бы с одной из трех составляющих любого краха, — продолжил молоть гильдиец. — И предсказать их появление на ее пути не сможет никто. Знаешь, что это за препоны? Случайность, глупость… и баба. Кто ж мог подумать, что твоя с хазарами задумка вляпается во все три эти лепехи разом? То, что ближник твой Полоз вместо того, чтобы выполнять княжьи распоряжения, примется глупить, устраняя возможного конкурента на своем супружеском ложе, а другой, не менее башковитый дурень с вислыми усами, вдруг ткнет пальцем в небо и укажет точно на виновника сих бед. А также то, что Путята обратится за помощью именно к троице беглецов, за жизнь которых никто бы не дал и плошки полбы, но именно они станут выжившими свидетелями той бойни, что ты учинил над лемеховой сотней. Но ты очень-то не кручинься. Не ты первый, не ты, думается мне, и последний стратег, кто погорел на этих традиционных бедах любого многомудрого заговорщика.

Светлый умелым скупым жестом вскинул руку. И лишь отменная реакция Прока, который безо всякого перехода от праздного трепа к жестким действиям, упредил его движение, скрутив и в мгновение ока воткнув матерого воина мордой в стол, уберегла их всех от неприятностей. Потому как собирался князь метнуть нож. В Тверда. Судя по всему, в глаз, чтоб уж наверняка. Может, чтобы устранить некстати воскресшего свидетеля. А может, стараясь убрать с дороги хоть одну из трех обозначенных Проком «лепех на пути стратега». Шуйце Тверда на то было плевать. Она резво вскинулась вверх и даже почти нажала на крючок, выцеливая, походило на то, тоже глаз. А убийство Светлого в его же шатре любому вышло бы боком, как потом ни оправдывайся и ни кивай на уделанное пухом рыло почившего. И пока Тверд с Родовидом перебрасывались взорами, в каждом из которых облегчение перемешивалось с упреком и непониманием, гильдиец деловито сграбастал пепел седых волос Светлого в жменю и без особого почтения оторвал его лицо от столешницы.

— Выход у тебя один, Светлый мой государь, — процедил новгородец прямо в ухо князю. — Бросить клич по Руси, объединить дружины Киева, Чернигова и Полоцка — и двинуть навстречу нордам. По пути, может, еще кто пожелает и успеет присоединиться к благому делу защиты Отчечества. А дальше — стань легендой, сложив голову в бою. Сын у тебя еще мал, думаю, пока не настанет его время отказаться от имени, регентом при нем побудет твой уважаемый дядя.

— И это ты называешь выходом? — кисло и как-то совсем беззлобно оскалился в ухмылке Светлый.

— Есть и второй. Черниговцы подошли сюда гораздо ближе, чем ты подозревал. А задержались, потому как окружали твой лагерь. И на помощь им движется из Полоцка Аллсвальд. Пока будут греметь мечами о шеломы твоих воев, конечно, потеряют время. Но закончится все одинаково — после разгрома киевлян они выступят навстречу Хёгни. Разве что гораздо меньшими силами. И без тебя. У того, кто насажен на кол, как правило, не получается должным образом возглавить войско. Так что решай, заступник земли русской. Судьба ее сейчас в твоих только руках. Прямо, как ты и хотел.

Над каждым из пяти воевод гордо вился стяг. Полоцкий, черниговский, смоленский и псковский. А над ними гордо плясала на ветру Светлая хоругвь, на которой солнце Рода яро обрушивало лучи на круг Двенадцати. Видно ее было отовсюду. Для того и установили на самой макушке холма, где теперь, на глазах всего воинства, Светлый отдавал последние перед сечей почести своим ближайшим побратимам — князьям и наместникам. Все они по обычаю стояли на колене, смиренно склонив голову и выказывая тем самым почтение пред киевским столом. Светлый же, в свою очередь, подходил к каждому, поднимал с колен и троекратно обнимал, словно доказывая обратное — здесь все ровня и братство это выше любых привилегий и сословий.

То, что обычай этот скорее для глаз обычных воев, чем для вельмож, Тверд догадывался и до этого. Сам был молод и помнил, как перед первой сечей ловил каждое движение князей, проникаясь неповторимым и, в общем-то, необъяснимым духом единения с сильными мира сего. Сегодня догадки его подкрепил Прок. С превеликим удовольствием, и даже не поленившись устроить краткий экскурс в историю обычая.

— Политика, друг мой, это такое отхожее место, от которого у любого порядочного человека должно скрутить живот, — подытожил он так тихо, чтобы речи его, не приведи Род, не расслышал больше никто другой.

— Что-то Аллсвальда Светлый облобызал без особой любови, — фыркнул в выкрашенные в синий цвет усы Хват.

— Волнение, друг мой, волнение, — как ни в чем не бывало шумно вздохнул Прок, стараясь, чтобы на сей раз эти слова дошли до ушей не только варяга. Многие в их строю волей-неволей ловили слова гильдийца. Воин в таком необычном облачении сам по себе привлекал внимание. А то, что их тут было аж двое, вместе с Твердом, эффект сей ничуть не ослабляло. — Не часто князьям приходится сбираться всем вместе.

— Псковский наместник — не князь, — монотонно пробубнил Туман, который не мог выдержать такой оскорбительной неточности в формулировках. Его легкая броня весело позвякивала кольчужными сочленениями и поскрипывала кожаными пластинами не хуже седла византийского этериарха. За плечом его торчал составной лук и два колчана. Насколько знал стрелка Тверд, наконечники стрел в каждом из них были разными. Спину его прикрывал привязанный сходившимися на груди крест-накрест ремнями каплевидный щит.

— В том и смысл обычая, — прищурился на солнце гильдиец. — Перед битвой сословия теряют свою ценность. И любой посадник, будь он хоть купец с неподъемным брюхом, дед которого еще в закупах ходил, становится равен самому Светлому.

— Это если Светлый сумеет его обхватить, — продолжал зубоскалить Хват, подтягивая ремень, державший за спиной большой тул с сулицами. В сапогах его торчали рукояти нешуточных тесаков, на поясе с обеих сторон болтались ножны с мечами. Один степной, покороче, а другой — с длинным, чуть не в два локтя тонким клинком, сработанный на манер нордского, без гарды. Это не говоря о том, что в каждой руке он сжимал по топору. Даже в той, к которой туго примотал круглый щит. — Тулово посадник нажрал — не каждая крепостная стена опоясать такое сможет. Может, потому и принесся сюда так скоро, что во Пскове уж и помещаться не стал?

По рядам прошлись тихие смешки. Что перед сечей тоже было вовсе не лишним. И покуда варяг продолжал изгаляться над требующими особого трепета обычаями, Тверд незаметно склонился над ухом Прока.

— Нам-то что предстоит делать? Я так понимаю, в охранение облюбованной Светлым стратегической возвышенности мы поставлены неспроста.

— Мне бы, конечно, тоже хотелось, чтобы князь и меня, скромного раба Гильдии и державы его, столь же мило облобызал и поставил командовать каким-никаким флангом… Ну, да перебьюсь. Его живот да безопасность мне куда важнее.

— Да? А мне помнится, будто ты ему одно обязательное к исполнению условие поставил.

— Это ты о героической погибели, что ли? — одними губами проговорил гильдиец. — На сей счет не изволь волноваться. Мои задачи на вверенном участке обороны сегодня поистине многогранны.

Он помолчал, делая вид, будто ничего на свете сейчас для него нет важнее, чем вид скрещенных клинков, которые пятеро князей на виду всего войска подняли над своими головами. А затем с удовольствием подхватил многотысячный восторженный рев ставшего сегодня единым воинства. И пока он катился по полю, сгоняя с деревьев птиц и словно приминая значимостью своей высокую траву, новгородец, уже без тени улыбки, выдохнул:

— Наша с тобой, сотник, задача — удержать этот холм. Твоя, вернее. Я в этих делах не особо, знаешь ли, сведущ…

— Я — десятник.

— Бурный карьерный рост — один из несомненных плюсов военных действий, — равнодушно пожал плечами гильдиец. — Если, конечно, будешь достаточно разумен, чтобы не попасться на главный их минус, — он бесцветно глянул в сторону взлетевшего в седло Светлого и слегка поморщился, когда воздух над ратью разорвал новый гвалт криков и здравиц.

Гвалт войска русов оборвал взлетевший к небу пронзительный рев нордских боевых рогов. По рядам рати, как ветер по пшеничному полю, прошла волна шевеления: воины разворачивались от княжьего холма в сторону надвигающейся опасности.

Темная громада армии викингов перла вперед не хуже грозовой тучи, растекаясь от одного края поля битвы до другого. Приближение ее ощущалось заметной дрожью земли под ногами, неумолчным воем труб и рогов и устрашающим грохотом громовых раскатов, в которые обращался слитный звук бряцанья оружия по щитам.

Наместники, получившие княжье благословение на битву, отбывали к своим дружинам. Первым с места снялся Родовид, унесшийся со своей свитой к большому полку, который выстроился у подножия взгорка и которому предстояло выполнить в сече роль главных сил русского воинства. Он должен был вынести основной удар врага. Задача не из завидных.

Грузный псковский наместник потрусил во главе своих ближников под бьющимся на ветру стягом на левый фланг. Именно там и таилась главная опасность для войска Светлого. Набранные впопыхах ополченцы при всем желании не выдержали бы таранного удара нордского кулака. Именно потому для усиления полка левой руки были отряжены три сотни киевских гридней. Часть их укрепила передние ряды, влившись в немногочисленную псковскую дружину, часть образовала сердцевину в этом построении, которая должна была в случае необходимости держать нурманнов до прибытия подкреплений.

Вот где не должно было случиться прорыва, так это справа. Одесную ощерились короткими копьями, широкими мечами и грубым улюлюканием люди Аллсвальда. На каждую волну грохота, которым, стуча оружием в щиты, сопровождала свое продвижение армия Хёгни, полоцкие вои отвечали тем же громогласным стуком и бряцанием зброи. Русские нурманны вооружены были куда лучше псковичей, а передние их ряды радовали глаз блеском кольчуг и тяжелых броней.

Белозерская конница хоть и была где-то на подходе, к началу сечи явно не поспевала. А потому довольствоваться пришлось смоленской. Была она поплоше и умением, и озброенностью, да выбирать не приходилось. Потому ее было решено отвести за княжеский холм — оттуда ее удар получился бы и более неожиданным, и более скорым, потому как вылететь она могла одинаково споро что в левую сторону, что в правую.

Вдоль всего склона холма была растянута тонкая, увы, нить полка лучников, которые со спины должны были прикрывать все вступившие в сечу рати. Воев тут насчитывалось куда меньше, чем ополченцев-охотников, а потому вполне понятно было нетерпение Тумана, который переминался с ноги на ногу, явно сгорая от желания проследовать на ту линию обороны, где пользы от его умений будет больше всего.

Перед лучниками колыхала копьями неширокая лента резервного полка, набранного из тех воев смоленской да киевской дружин, которые к сече были готовы наименее всего, но при необходимости могли встать перед врагом стеной куда более надежной, чем ополчение. Резерв, в конце концов, должен был становиться дамбой на пути разлившегося половодья, а не жалким сушняком, без труда уносимым течением в хороводе остального размытого бурелома.

Светлую хоругвь окружали две сотни отборных киевских воев, в числе которых глядели на угрюмо прущую в их сторону нордскую рать и Прок с беглыми византийскими легионерами.

Нурманны двигались строгим прямоугольником. В этерии такое построение назвали бы фалангой, но вряд ли норды собирались со всей строгостью придерживаться греческой стратегии. Тем более что ни тяжелых щитов до земли, ни длинных пик в три человеческих роста в их рядах что-то не было.

— Непривычно видеть этих головорезов на суше, — проговорил Хват, проверяя, насколько прочно прилажен к руке щит. — Да еще и без их драконоголовых корыт за спинами.

— Нынешний их поход — не банальный набег, — многоумный Туман держал свой шлем на сгибе руки и неотрывно щурился в сторону приближающегося воинства, будто загодя подбирал цели для своих стрел. — Их тут набралось никак не меньше трех тысяч. А с такой силой чего им опасаться и жаться поближе к своим драккарам на случай возможного отступления?

— Но наших-то сил набралось раза в два больше, — раздался сбоку голос, обладатель которого, впрочем, не сказать было по тону, чтобы очень уж радовался такому перевесу сил.

Тверд оглянулся. Прямо на них с Проком глядел сухопарый воин с пегой, сильно сдобренной сединой бороденкой. Добрая броня и непринужденность, с которой он держал оружие и держался в строю, выдавали в нем бывалого ветерана.

Худо, коли даже такие опытные рубаки не вдохновились обычаем скрещения мечей настолько, чтобы поверить в свои превосходящие силы.

— В два раза больше, — хмыкнул Хват. — Что ж тогда они пошли в наступление, а не мы?

— Потому что их построение знаменито своей подвижностью, — недобро зыркнул на варяга гильдиец. — Ровный прямоугольник их строя может легко разбиться на два, три, четыре… да хоть на десять квадратов меньших размеров, зато большей маневренности. И чем меньше пространства останется меж нашими ратями, тем меньше у них будет возможностей для разнообразия ударов.

— И они такие дураки, что, понимая это, сами прут на рожон?

— Думается, они знают, что делают.

Нордский строй пер неудержимым морским валом. Но был он при всем при том и не менее грузным. А колыхался с таким величавым чувством собственного превосходства, будто был одним существом, а не состоял из тысяч людских частиц. Частиц, которые на таком расстоянии уже стали вполне различимы.

Пространство меж двумя ратями медленно и неотвратимо сокращалось. И пусть было оно еще великовато для решающего рывка, но достаточным, чтобы сомнения в неотвратимости бойни отринул бы даже самый распоследний трус.

Первым в движение пришел строй лучников. По нему прошел шелест вынимаемых из тулов и накладываемых на луки стрел. Лишь после этого послышались команды из первых рядов русской рати, которые со стуком и лязгом сомкнули щиты и выставили вперед копья.

Остальные замерли в тревожном ожидании. Было заметно, как там, внизу, тянут шеи вои из задних рядов, чтобы рассмотреть хоть что-то впереди. Там, где вот-вот должна была разразиться грохотом, треском и криком кровавая сеча.

— Сейчас пойдут в разбег, — ровным голосом сказал кто-то из воев княжьей сотни.

Тверд даже не стал оборачиваться, чтобы взглянуть в лицо умнику. Он не мог оторвать глаз от зрелища двух сходящихся на зеленом поле исполинских темных волн. Вернее, одной волны, что неотвратимо накатывалась на берег. И только сейчас, когда расстояние меж двумя войсками сократилось до минимального, он вдруг осознал, насколько же все-таки меньше нурманнов.

Но, судя по уверенности, с какой те перли вперед, их это обстоятельство ничуть не смущало.

Колышущаяся масса атакующего воинства вдруг остановилась на миг, затем ее рычащее и громыхающее нутро разорвали резкие командные крики, и в тот же миг викинги в едином порыве перешли на легкую рысцу.

— Ну, все, — произнес чей-то завороженный голос.

— Лучникиииииии! — тут же донесся снизу протяжный призыв. — Тяни!

Несколько сотен натянутых тетив наполнили взгорок напряженным гудением и легким потрескиванием сгибаемых луков.

Норды подались вперед еще быстрее. Узкая прогалинка меж их наступающим прибоем и ощетинившейся копьями скалой киевской рати вдруг скукожилась до неприятно узких размеров.

— Рази! — пронеслась над полем многоголосая команда.

Воздух взвыл от сотен выпущенных вверх стрел. Загрохотала стена вздымаемых над нордским строем щитов. Железные клювы дробно застучали по обтянутому кожей дереву и защелкали по железной окантовке и умбонам. Какие-то достигли цели. Но крики уязвленных ими хирдманов потонули в реве ринувшейся вперед оружной толпы убийц.

— Беееей! — прозвучал приглушенный расстоянием клич из передних рядов русичей. В них тут же наметилось шевеление, и навстречу набегающему врагу из глубины строя выметнулся гудящий рой сулиц. Короткие копья, брошенные с такого расстояния, редко не находили цель. Брызнула щепа, выбитая из щитов, веером разлетелись кровавые брызги. Под ноги напирающим сзади викингам с криками, хрипами и проклятиями валились первые уязвленные в этой битве воины. Для многих даже ранение в ногу становилось смертельным — то, что не смогли довести до конца русичи, довершали сапоги бегущих следом сородичей.

— Сомкнуть щиты, сомкнуть щиты, — до ломоты стискивая зубы, незаметно для самого себя цедил Тверд. Будто слова его могли чем-то помочь первым окунувшимся в сечу ратникам. Он знал, что последует за этим. Норды тоже умели бить на расстоянии, даже с нещадно раскачивающихся под ногами палуб.

Сначала из глубины плотного нурманнского строя выметнулись стрелы. Били они невпопад, и не кучно, зато было их более чем достаточно. Одни, описав дугу над русами, вгрызлись в строй лучников. Он колыхнулся, выпрастывая из себя корчащиеся или безжизненно валящиеся тела. Другие дары с железными клювами почти в упор были отправлены в первые ряды воинства Светлого князя. Где урона нанесли куда больше — не всякая реакция могла помочь вскинуть щит навстречу свистнувшей опасности.

— Сомкнуть щиты! — раздалась снизу истошная, но отчасти запоздавшая команда.

Второй залп выпущенных по русам стрел уже не учинил им такого урона, вырвав из их тесно стоящих рядов лишь несколько воев.

Зато спустя пару мгновений в пошатнувшийся строй русов полетели короткие метательные топоры. Хряск, крик и вой наполнили переднюю сотню, проредив ее так, что смыкать щиты в тесном строю ее воям вдруг сделалось невозможно. И хотя над их плечами и головами в сторону нордов продолжали лететь сулицы со стрелами, опрокидывая десятки раззявленных бородатых рож, всем стало ясно, что узкая, поблескивающая металлом доспехов и шеломов полоска передового строя обречена. Размыкать ряды и пропускать внутрь строя оставшихся от нее ратников было уже поздно.

— Где бы я не хотел очутиться на поле любой брани, так это в первом ряду, — вдруг донесся до слуха Тверда приглушенный голос Тумана. Они встретились глазами, и лучник, потянув из-за спины лук, выдохнул. — Ни закончить битву не успеть, ни даже вступить в нее. А вообще мне этот холм что-то крепко напоминает, — добавил он, накладывая на тетиву стрелу и бросаясь вниз по склону холма. К бьющему по врагу и бьющемуся в агонии израненного зверя строю лучников. Туда, где он мог принести больше всего пользы.

— Я смотрю, в Царьграде крепко учат выполнять приказы, — провожая взглядом стрелка и даже не думая его останавливать, проговорил Прок. — Если уж сказали стоять на этом месте, легионер этерии не сдвинется с него ни на вершок.

— А ты представь, что на этом важном до усеру месте я остался за двоих, — раздувая ноздри так, словно воздух здесь вдруг сделался необычайно наваристым, и наглотаться его всласть не получалось никак, довольно прорычал варяг. — А этот грамотей, попомни мое слово, еще не раз прикроет сегодня твою тощую спинку. Даже оттуда.

— Рази! Рази! Рази!

Команды десятников лучников стали разрозненными, а стрелы уже сыпали вниз не одной гудящей тучей, а непрекращающимся дождем. Пусть и изрядно поредевшим. Жатву они устраивали теперь в середине нордского воинства. Потому что передние шеренги незваных гостей с лязгом, гвалтом, разноголосым воплем, в звоне железа, треске кожи и дерева врубились в киевскую рать.

Большой полк качнуло так, словно он был рыбацкой лодкой, в которую немилосердно врезалась буря. Он застонал, затрещал и накренился так, что показалось: еще немного — и опрокинется. Нечеловеческий вопль, слившийся с гвалтом и лязгом сечи, захлестнул вспухший водоворот, в который обратились в месте соприкосновения обе армии.

Норды вдарили так крепко, что стиснуть зубы пришлось даже воям из самого последнего ряда. Они навалились на сминающийся огромной подковой в их сторону строй и принялись с проклятиями и криками выталкивать этот вспухший нарыв обратно. Каково было тем, кого зажали с обеих сторон — и крушающие все на своем пути мясники спереди, и немилосердно напирающие сзади соплеменники, можно было только догадываться.

И когда положение вроде бы выравнялось, в середине нурманнского строя стал сжиматься, набухая все новыми и новыми силами, исполинский кулак. Русичи, державшие оборону в дробящей кости давке в первых рядах, видеть этого, конечно, не могли. И когда наступательный порыв врага вдруг ослаб, а хватка его чуть пожухла, порадоваться этому, да хотя бы просто перевести дух, они не успели.

Следующий удар был страшен.

Собравшийся в кучу нордский кулак въехал в податливую плоть славянской рати, круша ее, разрывая и прорубаясь огромным колуном сквозь обильно напитанный влагой дерн. Нордский бронированный стилет единым махом пронзил большой полк едва не до центра, а прореха, образованная страшным этим ударом, словно втягивала в себя все новые и новые сотни викингов. Располовиненные шеренги русов суматошно пятились назад, уступая под напором неистовой злобы, замершей кровавыми разводами на остриях оружия хирдманов. Крики команд заглушал многоголосый вопль сечи, режущий слух стенанием и безжалостным лязгом смерти.

Но его смог перекрыть низкий рокот басовитого княжьего рога.

Сигнал этот возвещал об отходе на рубеж более глубокой оборонительной линии. Туда, где большой полк уперся бы в твердь нетронутого пока резней резервного полка.

Отступление со вцепившимся в шею бешеным волкодавом киевскому воинству далось еще дороже, чем первый наскок нордской рати. Она не собиралась ослаблять хватку и явно намеревалась ворваться в ставку Светлого, что была в паре сотен локтей прямо по курсу.

И именно в этот миг на выручку явился Аллсвальд.

На его правом фланге сеча меж пришлыми хирдманами и теми нордами, кто давно уже считал эту землю своей, выдалась наиболее жестокой. Поддаваться под напором превосходящего числом врага полоцкая дружина и не думала. Два этих воинства так и топтались на месте, словно исполинские чудовища, вцепившиеся друг другу в глотку, но не имеющие достаточных сил, чтобы вырвать жизнь из противника. Здесь не было того бурления и водоворота, что учинили хирдманы большому полку. Линия соприкосновения изгибалась в обе стороны, трещала, заходясь в безумном вопле и задыхаясь от железного скрежета, но — оставалась неизменно нерушимой.

И когда полоцкий конунг понял, что давление на его хирд ослабло, мигом сообразил почему — псы севера отводили силы с его фланга для удара в другом месте. Он не стал командовать атаку и вести своих людей на кровавый прорыв. Вместо того снял со своего тыла две сотни воев и отправил их давить обнажившийся фланг того самого кулака, который нурманны принялись вдавливать в киевлян.

Атакующий клин выдержал. Изогнулся, пошатнулся, захлебнулся кровью — но выстоял. А затем медленно принялся втягиваться обратно, в утробу рычащего и продолжающего напирать на полки русов почти идеального четырехугольника атакующей рати.

Медленно, очень медленно, в муках и крови, мешая смерть и гул боевого неистовства, большой полк сумел числом задавить прорыв хирдманов и не дать им располовинить свое исходящее кровавыми судорогами тело.

Резервный полк, непрестанно колышущийся от давящего стремления каждого воя устранить едва не образовавшийся прорыв, так и остался стоять на месте.

Не зря. Следующий удар хирдманы нанесли в тот участок строя русов, в котором за это время успели нащупать самую главную его слабину.

— Пора, княже! — нудил кто-то в ставке Светлого. Дело и впрямь принимало такой оборот, что мысли о вспомогательных полках возникали сами собой. — Пора смолян выпускать!

— Да ты, Клин, может, заместо меня командовать будешь? — недовольно прогудел голос Светлого. — Когда будет пора, тогда и выпущу. А сейчас рано. Уткнется конница в их щиты, напорется на копья — и кто тогда у меня в рукаве останется?

На княжий холм то и дело взбегали гонцы от воевод и отправлялись обратно уже с государевым словом. Особенно частым гостем был вестовой Родовида, который понес самые страшные потери и вынес самый губительный нордский удар. Но всякий раз Светлый отказывал ему в резервном полке, который черниговский князь требовал влить в его поредевшее воинство.

Будто чего-то ждал киевлянин.

Хотя не трудно было догадаться, чего именно.

Потому что когда на взгорок взлетел взмыленный жеребец, прискакавший с левого фланга, никто даже не удивился тому, что гонец был ранен, а кожаный его доспех зиял рытвинами и пробоинами в нескольких местах. Едва подъехав к ставке князя, он скатился с коня и бухнулся Светлому в ноги.

— Беда, княже! Псковский фланг смят, ополченцы ударились в бегство!

— Что с дружиной?! — рявкнул самодержец, хватая гонца за край доспеха и подтягивая к себе.

— Худо… — лепетал посланник. — При первом столкновении полегли почти все латники, державшие фронт. Теперь остались лишь те, которых ставили крепить центр. Но держатся ли они сейчас, уже не знаю. Слишком мало их было…

— Что посадник?

— Погиб, пытаясь сдержать второй натиск.

Тверд невольно вытянул шею, силясь разглядеть, что творилось на поле сечи по левой стороне. Там слышался все нарастающий гвалт, что могло значить только одно — котел битвы катится в их сторону. И добро, коль медленно пятясь, а не несясь сметающей все на пути лавиной.

— Воевода Клин! — рявкнул Светлый. — Тебе, кажется, не терпелось внести перелом в сечу? Вы с братом берете под свое начало резервный полк — и на левый фланг!

Два дородных витязя в богатых латах, мелькнув дорого расшитыми плащами, мигом взлетели на коней.

— Дозволь, княже! — воздел руку в приметной черной броне Прок.

Светлый уставился на него взглядом, в котором удивление мешалось с плохо скрываемой неприязнью. Остальная свита поглядывала на гильдийца с опаской.

— Пусть твоих воевод сопровождает человек Гильдии. Опытный.

Светлый кивнул, давая добро. Но чего в этом жесте было больше — презрения или согласия, Тверд не стал бы утверждать.

— Берешь полк под свое начало, — вполголоса выдохнул Прок, оборотившись к нему. — Фланг должен остаться там, где стоит. Ясно?

— Не ясно только, как примут это княжьи воеводы.

— Даже не пытайся донимать меня такими мелочами. Варяга с собой возьми. Как бы он в залихватском своем нетерпении не принялся тут своих направо и налево рубить.

Взлетев в седла, они бросились вдогонку киевским воеводам. Когда настигли их, те уже поравнялись с нетерпеливо переминающимся на месте резервом.

— Сотники, сюда! — хрипло взревел один из плечистых братьев-воевод.

— Трубите выступление! — гаркнул второй, едва к ним подбежали пятеро битых временем бородачей.

— Две сотни идут под начало воеводы Клина, — как можно более ровным и уверенным голосом бросил подъехавший к ним Тверд. — Еще две возглавляет… его брат. Остальные — под мое личное начало. И шевелимся!

— Ты кто, мать твоя кобыла, таков? — опешил брат Клина, имени которого кентарх не знал.

Впервые Тверд испытал досаду от того, что Прок строго-настрого запретил брать с собой в битву тот короткий ствол, который кентарх давеча наводил на Светлого. Угостить сейчас выстрелом из него этого гордеца и напрочь отрезать тем самым все остальные возражения виделось ему сейчас не такой уж скверной идеей.

— А это, хряк ты пухлощекий, сотник Купеческой Гильдии, которого Светлый поставил над вами, — рявкнул одной из наименее приятных своих интонаций Хват. — Или ты решил, что он простым пехотинцем в сечу вступит?

— Да я тебя… — побледнел княжий ближник.

— Выдвигаемся! — гаркнул во всю мочь легких Тверд. — А с тобой, сотник… как тебя звать?

— Молчан Ратиборыч, — угрюмо процедил здоровяк.

— Так вот. С тобой, Молчан, разговоры после вести будем. В любом месте, в любое время, любым оружием. Если выживем. А пока — всем конным спешиться! И — ходу! Ходу!

Все было еще хуже, чем он себе представлял.

Левого фланга войска русов больше не существовало. На его месте вытоптанную тысячами ног траву завалило несметное число тел. Кто-то еще шевелился, стенал, орал и даже пытался ползти. Но большинство разделанных здесь людей приняли смерть. Лютую и кровавую. Неудивительно, если учесть, как они были снаряжены и вооружены. На одних была плохонькая стеганая бронь, дополненная плетеным из ивняка щитом, другие же и вовсе вышли на брань в белых рубахах да с простыми топорами. Как они сумели продержаться против нордов даже столько, сколько у них получилось, само по себе было непонятно.

Гвалт сечи переместился правее, где нурманны вырезали последние остатки приданной укрепить ополчение дружинной сотни и грозили теперь зайти большому полку в тыл.

— Строимся клином! — проорал во всю мощь Тверд. — Молчан, ставишь свои сотни одесную от меня! Клин, прикрываешь со стороны шуйцы! На ходу!

Натужно пыхтя и гремя железом, его воинство побежало вперед, стараясь перестроиться по ходу продвижения. Волнение, кружащее над головами каждого из гридней, ощущалось почти физически. В конце концов, для многих из них, пусть крепких и хорошо обученных, эта сеча наверняка была первой в жизни.

— Что-то мне говорит, будто мы теперь не подмога левому флангу, — оскалив зубы, что твой волк, почуявший запах близкой крови, процедил Хват.

— Мы теперь и есть левый фланг, — прорычал в ответ Тверд. — Просто долбануть им в спину будет мало. Мы должны будем стянуть на себя прорвавшихся нордов. И удержаться.

— Знавал я способы наложить на себя руки и менее мудреные.

Кентарх понимал это и сам. Разбитая и распаханная битвой земля, что ложилась сейчас им под ноги, напоминала об этом страшным урожаем развороченных тел, расколотой зброи и забивающего ноздри смрада крови и смерти.

По счастью, они успели выстроиться так, как задумал Тверд. Правда, насколько им это поможет, поводов сомневаться было хоть отбавляй.

Пусть даже норды и не ожидали их появления с тыла. Они уже принялись делить свои ряды на тех, кто добивал остатки псковского воинства, и на тех, кто принялся взбираться на кручу холма. Оттуда можно было хоть в тыл еще державшимся полкам зайти, хоть пройтись косой по чахлому строю лучников, да хоть бы и в ставку Светлого наведаться, обезглавив и без того агонизирующего зверя воинства русов.

Сопящий, пыхтящий, погромыхивающий железом резерв, зашедший в их собственный тыл, они в горячке атаки даже не заметили. Возможно, приняли за собственное подкрепление. Потому орать и привлекать к себе внимание Тверд под страхом смерти запретил. До времени. Команды свои он передавал не в полный голос, по цепочке.

— Первый ряд, щиты.

Зашуршали доспехи, застучали, сдвигаясь, каплевидные щиты.

— В ногу, в ногу идем!

До дергающихся в конвульсиях ратного неистовства спин нурманнов осталось меньше сотни шагов. По большей части это оказались лучники, отошедшие в задний ряд и посылавшие отсюда во все стороны свои наполняющие воздух натужным свистом приветы. Сложность заключалась в том, что почти у всех стрелков были щиты. Заброшенные за спину. На случай именно такой неприятности, какую нес им сейчас на остриях своих копий стремительно набегающий сзади резервный полк.

— Копья, — гаркнул уже громче Тверд, когда до нордских спин оставалось едва три десятка шагов.

Передний ряд тут же опустил свои пики, а на плечи ему легли древки копий, выставленных вперед воями второго ряда.

— Теперь-то можно? — бешеным взглядом зыркнул на него из-за прорезей для глаз на шлеме Хват.

— Давай, — выдохнул кентарх, словно и теперь что-то продолжало зависеть от него или была какая-то возможность остановить или начать заново их атаку.

Варяг тут же, будто ждал этого момента всю жизнь, раздул грудь и заорал оглушительно хриплым рыком:

— Отправим погань!..

— …за Камень! — дико взревел весь резервный полк.

Ошеломленные ревом сотен глоток норды принялись суматошно оборачиваться и пытаться выстроить хоть какое-то подобие боевого порядка, способного выдержать удар бронированной, ощерившейся копьями стены.

Но было поздно.

В треске, грохоте и звоне железа они врубились в смешанные ряды захватчиков. Лучники полегли почти все и практически сразу. И щиты не больно помогли. На них и пришелся самый страшный, в рвущем уши хрусте ломаемых копий и разорванных тел, удар. Идти продолжали в ногу, одной стеной, усиливая и без того страшную для нордов давку. Не в силах остановиться, разогнавшиеся и не встречающие должного сопротивления сотни резервного полка перли сквозь вопящую, хрипящую и потрясающую оружием неистовую толпу, в которую к этому времени превратилось нурманнское войско. Перли прямо по копошащимся, извивающимся, хрипящим телам. Одного из нордов, оставшегося без шлема и почти без внутренностей, что сизым вонючим потоком лезли сквозь разорванную на животе кольчугу, Тверд прикончил сам. Наступил на глотку, так и не позволив скользящим по крови пальцам северянина сомкнуться на рукояти ножа.

— Бей! — слышались со всех сторон вопли сотников, когда на червленые щиты наваливались разрозненные ватаги викингов. Даже от этих наскоков полк нес потери. Шедшие в центре гридни передавали по рядам свои копья и даже щиты взамен тем, что ломали передние шеренги. И чем дальше продвигался клин вглубь вражьих построений, тем чаще приходилось идущим следом дружинникам закрывать собой прорехи в первом ряду.

— Стой! — проревел Тверд, когда понял, что продвижение их изрядно завязло, а развернувшиеся наконец в их сторону шеренги нордов отгородились от его дружины плотным рядом щитов. — Фланги! Держать позицию!

Проследив, чтобы его приказ дошел по назначению и расслышав крики воевод Молчана с Клином, призывающие гридней «какими угодно корнями врасти в землю», он оглядел раскинувшееся перед ним поле сечи. Которое, судя по нордским перестроениям, обещало стать еще и местом их погибели.

— Сулицы! — гаркнул он, не дожидаясь, когда разъяренные сей дерзкой вылазкой викинги примутся вминать резервный полк в землю.

— Ты как мыслишь, — глянул на него Хват, выуживая из-за спины одно из своих метательных копий с древком, окованным железом едва не до половины, — они станут морочить себе головы, чтобы последним выжившим орлов на спине вырезать?

Тверд поймал на себе чуть ошарашенный такой постановкой вопроса взгляд стоящего рядом гридня. Кисло усмехнулся, облизав губы. Во рту чувствовался привкус какой-то желчи.

— Да ты, никак, собрался в живых остаться?

— Не хватало еще! — хохотнул варяг, подмигивая косящимся на него гридням.

Нурманны, как обычно, не заставили себя долго ждать. С криком, воем и яростью, от вида которой похолодело в животе, они накинулись на возникший в их тылу частокол копий. Русы готовились к этому удару с должным тщанием — уперлись всеми рядами так, что каждая следующая шеренга чувствовала давление. И все равно оказались не готовы в достаточной мере.

Захлебывающиеся яростью норды двинули по переднему строю с такой силой, что затрещали щиты и сразу прорезали воздух первые предсмертные хрипы — то ли насаженных на копья викингов, то ли раздавленных в давке гридней. Весь мир сузился теперь для них в тесную толчею, в которой одни люди всеми правдами и неправдами старались вырезать, размазать и растереть других. Звон железа взвился к небесам такой, что ему позавидовали бы все царьградские колокольни, вместе взятые.

У стоящего в первом ряду дружинника прямо на глазах Тверда вдруг сорвало голову. В буквальном смысле. Только что она была — и вдруг на ее месте возник, выворотив белесые кости, брошенный умелой рукой метательный топор с полукруглым серповидным лезвием, а брызнувший фонтан крови в одно мгновение залил броню стоящего следом русича. Тот, надо отдать ему должное, не струхнул. Переступив через безвольно осевшее наземь тело с болтающейся на лоскуте кожи головой, он занял его место в строю. Хоть и ненадолго. Могучей силы удар огромной секирой располовинил его щит, срубив заодно и державшую его шуйцу. Дико заорав, гридень осел прямо на руки стоящего следом за ним воя. Так уж вышло, что им оказался Тверд. Мимолетом глянув в глаза парня и не увидев в них ничего, кроме дикой боли и истошного крика, он передал бьющееся в корчах тело следующему за ним дружиннику. А сам шагнул вперед, заткнув собой образовавшуюся брешь. Очень вовремя, потому как двое нордов с рыжими бородами и заплетенными в косы усами над раззявленными хлебалами уже навострились втиснуться в этот проем. Тверд оттолкнул плечом одного, подставив щит под рубящий топор другого. Щит отозвался на выпад звонким треском, но державшая его правая рука, закованная в чудесную черную гильдийскую броню, почти ничего не почувствовала. Левая же, которую Прок настоятельно рекомендовал использовать в сече как основную для того, чтобы махать оружием, в очередной раз сама собой ожила. Отбив по касательной следующий удар топора, она, чуть дернув кистью, едва заметным движением отправила вперед меч и рассекла нападавшему горло от уха до уха. Булькая и захлебываясь, он рухнул под ноги прущего следом бородача. У того шлем был рогатый, причем один рог болтался на какой-то утлой щепе, а лицо пересекал неровный старый шрам. Шуйца Тверда отреагировала мгновенно на замах его топора на длинной рукояти, которым тот постарался зацепить кентарховы ноги. Меч звонко звякнул об острие секиры, придавливая его к земле, а щит окованным умбоном врезался в лицо хирдмана. Прямо в расщепленный шрамом нос. Не увлекаясь атакой и не стараясь непременно добить врага, порушив таким неосторожным действием строй, Тверд шагнул назад, выравнивая шеренгу и косым взглядом отмечая положение вещей в приданом ему воинстве.

А оно было не сказать, чтобы чудесным.

Бьющиеся в неистовой боевой истерике норды, тем не менее, с достойной уважения холодной расчетливостью выкашивали ряды резервного полка. Более-менее держался разве тот маленький его участок, на котором на первый фронт атаки вынужденно выдвинулся он сам и — куда ж без него — Хват. Тот успел оставить где-то в гуще схватки один свой топор и длинный меч — точнее сказать, не где-то, а наверняка в ком-то. В любом случае сейчас он бился коротким скрамасаксом, подставляя под сыплющиеся со всех сторон удары уже порядком выщербленный щит и зажатый в той же руке второй топор.

Нападающих оказалось гораздо больше, и это Тверд ощущал на собственной шкуре. Не будь на нем сейчас гильдийской брони, он бы наверняка уже присоединился к валу изувеченных тел, что непреклонно рос у ног давящих друг друга в тесном строю русов и нордов. В щите его торчало два метательных топорика, пара стрел и даже одно копье, отчего ворочать им с каждым движением становилось все тяжелее. Лишь срощенная с его телом чужая рука, казалось, не ведает усталости, разя направо и налево наседающих викингов с умением заправского палача. Он что-то не мог припомнить, чтобы от очередного ее выпада увернулся хоть один. И только в голову его забрела эта полубредовая мысль, как все тело содрогнулось от чудовищного удара. Будто в крепостные ворота врезался огромных размеров таран, напрочь снеся их с петель. Уже обнаружив себя лежащим на земле в полубессознательном состоянии, Тверд словно во сне увидел варяга, ринувшегося на верзилу с исполинским боевым молотом в руках. Голый по пояс викинг на удары Хвата реагировал неохотно, с какой-то ленцой подставляя под самые опасные из них обух своего оружия и не обращая никакого внимания на те, что сулили лишь незначительные порезы. Могучий волосатый его торс покрывала рыжеватая шерсть, вся слипшаяся и свалявшаяся от текущей из многочисленных ран руды. Но никак нельзя было сказать, что он готовился свалиться от кровопотери. Наконец, взревев разъяренным медведем, норд с поразительной для своей комплекции ловкостью достал могучим тычком молота грудь Хвата. Того унесло, как пушинку ветром, зашвырнув куда-то под ноги пытающимся удержать рвущийся строй дружинникам.

Берсерк, как-то отстраненно отметило сознание Тверда.

Изыскав где-то в глубинах своего стонущего от натуги тела силы, он с кряхтением поднялся на ноги. Лохмотья щита пришлось стряхнуть с занемевшей руки. Вместо него он потащил из ножен тяжелый боевой кинжал. Налитые дурной кровью глаза викинга вцепились в него хваткой волкодава. Шрам, который проделал в шеренге русичей берсерк, кое-как затянулся у него за спиной, но новоявленный сотник понимал — как только норд пригвоздит к земле его, он устроит здесь, в середине строя, такую мясорубку, что рана эта не только вскроется вновь, но и станет смертельной для его полка. Потому давать нурманну шанс уложить себя он позволить не мог никак.

Берсерк, бешено вращая выпяченными глазами и роняя на бороду клоки розоватой пены, бросился вперед. Отбивать его удары смысла не было никакого. Только клинок ломать. Или руки-ноги. В конце концов, орудуя таким огромным молотом, тварь должна была рано или поздно потерять равновесие, пошатнуться или просто открыть, например, бок.

Но рыжий почему-то не давал Тверду никаких шансов подступиться ближе, двигаясь с такой гибкой грациозностью, словно держал в руке ивовый прутик. И когда уже выдыхаться вместо берсерка стал сам кентарх, захлебываясь вырывающимся из груди горячим воздухом и обливаясь потом, свое веское слово вновь сказал проков подарочек. Сделав ложный мах мечом, неосторожно открывший бок, Тверд вдруг осознал, что словно со стороны наблюдает, как его собственное тело с легкостью танцовщицы уходит с линии незамедлительно последовавшего удара, а затем двумя грациозными па отсекает викингу обе руки — мечом и, выдерживая тот же темп, завершает круговое движение, воткнув берсерку здоровенный тесак в затылок. Сам он не хотел этого делать, но тело и не подумало его слушаться, дернув кистью так, что нож мгновенно высвободился из головы викинга, а верхняя часть его черепа отлетела в сторону в веере кровавых брызг.

— Вот, это я понимаю, мясник, — ворвался сквозь бурлящий в ушах водоворот крови довольный голос Хвата. Он, конечно, был жив-здоров, и теперь тащил ошарашенного Тверда куда-то вглубь смыкающегося за их спинами строя русов. — Показал удаль, и будет. Берсерка завалил! Да я вообще не припомню, чтобы кому-то когда-то это удавалось сделать! Один на один! Теперь хрен кто вякнет, что ты за спинами других отсиживался! Но счас само время именно этим и заняться. Неча воеводе в первых рядах рубиться. Командовать тоже кому-то надо.

Не затыкаясь ни на миг, он выволок Тверда в тыл полка, затащив его на склон того самого пригорка, на макушке которого реяла хоругвями ставка Светлого.

Глянув назад, в ту сторону, откуда они только что пришли, кентарх стиснул зубы. От резервного полка остался жалкий огрызок, который теперь жался к холму, отступая под напором напиравшей темной массы нордских татей. Все поле, насколько мог он его окинуть взором с той точки, на которой стоял, было завалено грудами тел. Причем в жутком этом урожае, засеянном на побуревшей и раскисшей от крови земле, большинство искореженных, разорванных и искромсанных трупов было явно не в нордской броне. Русичи и сейчас продолжали валиться под напором рати викингов. Но изо всех сил, вопреки всем страхам и животным инстинктам, приказывающим бежать отсюда сломя голову, продолжали стоять насмерть. Отступая, пятясь, выгибая строй и теряя друзей, но удерживая те самые позиции, за которые им было приказано вцепиться зубами.

— Вот тебе и в два раза превосходящая численность, — глухо обронил Хват, продолжая поддерживать Тверда, чтобы тот не свалился с ног на глазах приданного ему полка. Вернее, того, что осталось от его полка. Который, похоже, принимал сейчас на себя самый страшный удар наиболее многочисленной на этом фланге рати нордов.

Стряхнув оцепенение, а вместе с ним — и руку варяга, Тверд вперил взгляд в то место, где явно наметилось активное перемещение сил нурманнов.

— Они нас сейчас окружать будут, — похолодев, выдавил наконец из себя он. — Твою медь! Где сигнальщик?! Сигнальщик! Труби перестроение!

И, не дожидаясь, когда склон холма огласит звук боевого рога, бросился в сторону левого фланга полка, над которым уже нависла здоровенная туча перегруппировывающегося для решающего броска северного воинства.

— Клиииин! — орал Тверд, несясь сломя голову навстречу опасности, которая вполне могла переломить ход этой сечи. И вовсе не в их пользу. — Воевода Клин! Где его псы носят?! Клина ко мне!

Тот, как и полагается нормальному воеводе, командовал своим флангом из центра строя, не особо норовя соваться в первые ряды, где свирепствовала лютая смерть, в кровавую требуху перемалывая тела и судьбы воев.

— Командуй отход! — без обиняков рявкнул Тверд в недовольную рожу киевского воеводы.

— Что?! — тот скривился так, будто ему сейчас предложили сложить оружие и самому себе вырезать орла на спине.

— Норды нависли над твоим флангом, дубина! Хрена ты тут клювом своим щелкаешь, когда нас сейчас окружать полезут?! Командуй, я сказал, отход! Перестраиваемся! Мы должны не задницами этот удар встретить, а на щит его принять!

И, не дожидаясь, сможет ли забегавший Клин вовремя исполнить его приказ, Тверд сам бросился туда, где сейчас таилась главная для его полка угроза. Хват не отставал.

— Я так понимаю, кое-кого жизнь ничему не учит, — обронил на ходу варяг. — Опять рвешься смерти в пасть? Да не просто в первых рядах, так еще и в одиночку! Ты вообще дурак? И вправду думаешь, что можешь хоть ненадолго задержать эту прорву разъяренных мясников?

— Тебя с собой идти не прошу. Твоего уворованного золота — на три жизни хватит.

— Да нет его, — вдруг с каким-то остервенелым облегчением выдохнул варяг. — Зарыл его, а грамоту, где именно, этериарху отправил. Так что с ним мы давно в расчете.

Он кисло усмехнулся.

— А с недавних пор — и татям царьградским мы боле не должны ничего.

— Что ж молчал до сих пор?

— Чтоб не бросили меня.

— Баран, — беззлобно хмыкнул Тверд. — Раз уж раздал все долги, тогда помирай молча и не путайся под ногами.

И оба приготовились умирать.

Но первыми принять на себя удар викингов им чести не дали. С воем и улюлюканием, в дробном перестуке копыт и позвякивании сбруи, их обогнал конный отряд. Первой мыслью было: наконец-то вывели вперед смолян, чтобы те конным своим тараном завершили дело, прибив увязших в сече нурманнов. Но спустя мгновение Тверд понял, что ошибся. Едва ли не в первых рядах всадников развивалось великокняжье корзно, а над головами гордо полоскалось солнечное знамя.

Стало быть, как-то отстраненно подумал Тверд, вот и настало время для почетной погибели.

Перевшие на холм нурманны, для которых реявший наверху знак Светлого князя был что для комара голая задница, опешили, увидев, как плод их устремлений сам несется к ним в руки. Быть может, для первого воина, добравшегося до князя, была назначена щедрейшая награда. Кто ж его знает? Но в любом случае выстраивать грамотные порядки для достойной встречи конницы норды не стали. Напротив. Они сами, как безумцы, ломанулись навстречу этой отчаянной вылазке Светлого.

Прямо под копыта.

К дикому грохоту сражения теперь добавилось еще и неистовое конское ржание. Княжеские сотни как ножом в масло врубились в перемешанные порядки хирдманов. Опрокинули передние ряды, что траву втоптав их в грязь. Не дожидаясь, пока остальные норды придут в себя, конный отряд продолжал прорубаться вперед, будто надеясь не предотвратить неизбежный прорыв на фланге, а подороже продать свои жизни. Захватив с собой за Камень как можно больше врагов. Но с каждым новым мгновением врубаться в тело воинства викингов становилось все сложнее, продвижение конной дружины начало захлебываться, удары на русичей, дерзнувших бросить морским волкам страшный вызов, посыпались со всех сторон, и отбиваться от них стало невозможно. Один за другим в реве сотен глоток, отчаянном конском ржании, звоне металла, треске перерубаемых древков и костей, конники начали валиться под ноги обезумевшей толпы головорезов.

Княжья хоругвь, вокруг которой то и дело мелькало и ярилось в бешеной круговерти сечи знакомое корзно, продержалась на удивление долго. Чтобы добраться до нее, нордам пришлось буквально перелезать через вал изувеченных людских и лошадиных тел. И что в конечном итоге выпало из поля зрения первым — знамя или княжеский плащ — Тверд так и не смог бы дать верного ответа.

Последние выжившие всадники попытались вырваться из окружения, пробившись обратно к своим. Но полегли и они, вырванные из седел и растоптанные, размазанные и распятые где-то там, на земле, в мельтешении вражеских сапог.

Тверд бросил усталый взгляд через плечо. Его резервный полк, надо отдать должное воеводе Клину, успел перестроиться и теперь во всеоружии, выставив во фронт щиты и копья, с холодной решимостью ожидал очередной атаки.

Правда, оборонять ему уже было нечего. Тот, выход к кому они так отчаянно до сих пор перекрывали от вражьего посягательства, только что отправился за Камень. Прямо на их глазах. Но не похоже было, что у кого-то это убавило решимости стоять до последнего. В конце концов, оставались и остальные полки, которые бились до сих пор и которые все еще нуждались в том, чтобы тылы их были надежно прикрыты.

— Интересно, наш гильдийский знакомец тоже полез на рожон? — хрипло выдохнул Хват.

— Скорее уж он возглавит наступление смолян, — с удивительным даже для самого себя равнодушием пожал плечами Тверд. Они оба знали, что Светлый сейчас испил ту чашу, каковую наполнил себе сам и какой был вполне достоин. Но почему-то внутри все равно возникла какая-то холодная пустота, будто они лишились чего-то очень важного, навсегда. — В конце концов, кто-то же должен это сделать.

— О, гляди-ка, наши морские приятели снова поперли, — таким тоном, будто это их вовсе не касалось, хмыкнул варяг.

Тверд посмотрел на бегущую в их сторону разрозненную толпу хирдманов, оглянулся назад, оценивая расстояние до своих, и невесело вздохнул. Добраться под защиту резервного полка они уже явно не успевали.

Так не спины же, раз так, казать врагу?

— Что ж, — кентарх поудобнее взялся за рукоять меча, хотя как было лучше, на самом деле в конечном итоге решала сама рука. И он к этому начал уже понемногу привыкать. — Постараемся не обмануть их ожиданий.

Но за пять десятков шагов до них нордская атака вдруг захлебнулась. Прогудев в воздухе смертоносным роем, на викингов обрушилась туча стрел. Крики неистового боевого безумия смешались с воплями боли и стенаниями умирающих. Вне плотного строя, не имея возможности выставить стену щитов, нурманны стали прекрасной добычей для лучников.

Тверд еще раз обернулся, глянув поверх голов своего полка.

Похоже, на его фланге сейчас сгруппировались все стрелки русской рати, оставив свои позиции за большим полком и хирдом Аллсвальда. Варианта тут было только два: либо у тех все хорошо, либо у них у всех все настолько плохо, что сюда брошены все последние силы, вне зависимости от того, что творится на других участках поля брани.

Стрелы продолжали засыпать викингов убийственным дождем, сминая и заставляя захлебнуться в собственной крови их атаку. Но те продолжали переть с упорством обреченных, оскальзываясь на крови и спотыкаясь о своих же павших.

Они навалились как-то сразу и со всех сторон. Дикие, перекошенные рожи, раззявленные пасти, нечеловеческие вопли, окровавленные латы и иззубренное оружие. Сначала к ним с Хватом не давал подступиться некий настырный лучник. Он клал стрелы так ловко, что кентарх поначалу даже боялся пошевельнуться, чтобы очередная гостья с оперенным древком ненароком не продырявила его затылок. Одному норду, в кожаной рубахе и с одним глазом, она воткнулась точнехонько во второй. Тот завалился, даже не вскрикнув. Тут же замахнувшийся на варяга воин в прорубленной в нескольких местах кольчуге из крупных колец поймал стрелу прямо в отведенную для удара руку. Завыл, выронил клевец, и тут же получил меч в горло от на редкость расторопного на ловлю удачных моментов Хвата. Еще парочка головорезов так и не сумела добежать до вожделенной добычи в виде двух глупцов, посмевших выйти навстречу нордскому воинству. Третьему стрела проткнула ногу. Навылет. С животным рыком обломив ее древко, тать, прихрамывая, ринулся было на Тверда, но тот успел упредить готовящийся удар длинным полутораручным мечом. Без особого усилия увел выпад в сторону своим клинком и воткнул нож под бороду. Острие тихо звякнуло изнутри о полукруглую макушку шлема викинга.

После этого он мало что мог вспомнить, отдав тело на откуп воинским инстинктам и новообретенным способностям, пришедшим вместе с пришитой рукой. Тверд не припоминал, чтобы когда-либо мог двигаться с такой поразительной скоростью и скупой расчетливостью. То, что норды одни из лучших воинов, он прекрасно знал. Но сегодня он заставил их удивиться. Как и Хвата — несколько раз, отводя от него неминуемо смертельные удары, кентарх ловил на себе удивленные взгляды соратника. Но, отмечая их вскользь, продолжал без устали кружить, лавировать и вертеться, сея вокруг себя погибель и размазывая под ногами потоки крови.

Помог, конечно, и гильдийский доспех. Кто его знает, сколько бы удалось продержаться, если бы тот не брал на себя часть нордской ярости. Измяты черные латы были так, будто на них оставило отметины больше сотни воев.

Впрочем, вероятно, так оно и было.

Усталости он не чувствовал. Хотя по идее давно должен был свалиться с ног. И очень сильно подозревал, что за это тоже каким-то образом ответственна присобаченная к его телу шуйца. Других причин просто не видел.

Он ушел в рубку с головой, всякий раз отмечая лишь очередного наваливающегося на него врага, рубя и кромсая их так неистово, словно сам стал обезумевшим берсерком. Походя заметил, как получил секирой по голове варяг, и глаз его тут же залило кровью. Просвет в столпотворении, сквозь который он выхватил на мгновение этот момент, сразу затянулся навалившимися нурманнами. И Тверду, продолжившему яро вертеть вокруг себя оружием, осталось только надеяться, что это был обух топора, и с Хватом ничего страшного не случилось. Прорваться к соратнику попытался, но в бешеной круговерти сечи в конце концов потерял направление. Где-то краем сознания Тверд ощутил заметную дрожь земли, далекое конское ржание, крики, топот и ярый, оглушительный звон оружия. Но этим сегодня и без того был наполнен весь день, потому обращать внимание даже на то, что давление нурманнов вдруг заметно ослабло, не стал.

Он крушил все вокруг себя до тех пор, пока не понял, что вокруг него образовалась пустота. Никто больше не пытался его срубить, а гвалт сечи с неистовым конским ржанием удалился куда-то в сторону. Глаза застилала пелена тумана, в ушах били молоты. В бессилии он оперся на иззубренный меч, опустился на одно колено и тяжело выдохнул. Ни на что другое сил больше не было.

Он открыл глаза. Высокий полог шатра над головой. Пахло каким-то кислым дымом, кровью и сырым железом. И дух стоял такой плотный да удушливый, словно это истопленная по-черному баня.

В голове шумело, виски давила тупая боль, мигом ставшая невыносимо острой, как только он попробовал приподняться.

— Гляди, гляди, очнулся, — послышался легкий шепоток. Тверд не понял, правда ли в нем угадывались нотки какого-то нездорового благоговения, или все это можно было списать на боли в башке.

— Что, тот самый?

— Ага. Один против всей нордской рати попер.

— Вот это я понимаю, воевода. Полк свой спасал…

Выходит, не послышалось. Получалось, что теперь на него и впрямь смотрели, как на полубога. Покосился на свою мирно лежащую на груди шуйцу. Она по-прежнему было в черной латной перчатке, и по первому же зову пошевелила всеми пальцами. Целая. Знали бы эти восхищающиеся им сейчас люди, что на самом деле его заслуги в том ратном подвиге нет. А знали бы норды, в чем тут дело, уж, конечно, в первую очередь отрубили бы эту руку к ящеру и сожгли бы еще вдобавок.

Он осторожно, чтобы не вызвать новый приступ боли в висках, огляделся. Шатер Светлого теперь превратился в огромную походную лекарню. Раненые валялись везде — на лавках, на столах, на толстых пушистых шкурах, да и просто на земле, на расстеленных плащах. Несколько человек таращились на него.

— Как все закончилось?

Он не узнал свой сухой, хриплый и каркающий голос. Слова тоже отозвались болью. На сей раз — в темени.

— Победили, — прогнусавил один из раненых воев с обмотанной тряпицей седой головой и перетянутой красным от напитавшейся крови полотном груди. По голосу и тону не сказать было, что победе этой он сильно радовался.

— Сколько? — перехваченным горлом каркнул Тверд, вспомнив сплошь усеянное телами поле сечи.

— Да, почитай, половина там осталась. Когда б не конница смоленская, кто его знает, как бы все еще повернулось.

— Нет, ну ты посмотри — опять живой! — донесся бодрый голос от входа в шатер. Повернув голову в ту сторону и, едва не зажмурив глаза от подступившей боли, он увидел черный силуэт гильдийца. — Слушай, может, не стоило тебе броню давать, а? Ты, гляжу, и без нее отлично справляешься, хрен тебя зарежешь.

Прок подошел к столу, на котором лежал Тверд, и присел на краешек.

— От тебя ж одних убытков знаешь сколько? Да я на тебя за последние дни израсходовал больше, чем на себя — за год.

— Выходит, трусоватый из тебя воин, — вяло улыбнулся кентарх. — Вечно хоронишься за чьим-то спинами.

— А из тебя — хреноватый. Вечно тебя все так крепко колотят, что потом чуть не из-за Камня доставать приходится. Вон, гляди, чего опять с броней доброй сделал? Нельзя, что ли, было мечом все эти удары отбить?

— Да как-то не догадался.

— Ладно, хоть догадался удар топором башкой отбить. Самый бесполезный, считай, у тебя орган.

По шатру пронесся шорох приглушенных смешков.

— Ну, ладно, — хлопнул Прок Тведа по плечу так, что у того от мгновенно разорвавшейся в голове боли потемнело в глазах. — Будет тебе людей раненых смешить, валяться тут среди них да прикидываться. Пойдем. Я тебя снаружи подожду.

Еле-еле доковыляв до полога шатра, на пути едва не блеванув от головокружения на раненых воев, разложенных на полу, он вышел наружу. Дохнувший в лицо ветер не принес особой свежести. Только отвратный смрад смерти, да терпкий запах дыма.

— Значит, победили…

— Вроде того.

Помолчали, вслушиваясь в беззаботный щебет птиц в дальней рощице. Небо обложили тяжелые серые облака. Они отбрасывали на землю массивные тени, будто пытаясь стыдливо прикрыть ими то, что наделали там, внизу, люди.

— Что-то радости особой не вижу.

— Ты думаешь, я живодер какой и мне нравится людей на бойню посылать?

— Светлого ж послал. Или его ярая конная атака — не твоя идея?

— Моя, чья ж еще… Он, я так понимаю, до последнего надеялся, что нас в сече всех поубивают, а сам чистым из всего этого вылезет.

— Людей жалко. Которые с ним на смерть пошли.

— А остальных, стало быть, не так жаль? Тут, чтоб ты знал, больше двух тысяч воев легло. Да сколько еще от ран помрут…

Тверд, переборов очередной приступ острой ломоты и в висках, и в темени, тихо выдохнул.

— Мои-то как?

— Да им-то что сделается? Варягу вон только в глаз саданули так, что раздулся на полбашки. И не понять — то ли вытек, то ли просто опух… У лучника твоего и вовсе — стрелы закончились, вот и все тебе неприятности.

— А в этой твоей… берлоге… ничего с глазом сделать нельзя?

— Зарастет. Если бы тебя и в этот раз отделали до полусмерти, и то не стал бы больше туда тащить. Хлопот больше.

— Ну, да. Дело-то ведь сделано, чего зря издерживаться… Смолян ты привел?

— Так а больше просто некому было. К концу боя холм наш командный был гол, что моя плешь.

— Чего ждал так долго?

— Перелома. Норды, они, знаешь ли, Светлого когда порубили, да знамя его потоптали, думали, что все, победили — сейчас обезглавленное войско наше разбежится в один миг. А оно осталось там, где стояло. И тут-то у них самих духу боевого поубавилось. Тоже ведь, знаешь, хлебнули кровушки. Без особого запала на последний штурм шли, тот самый, который ты решил героически в одиночку прекратить, — гильдиец растянул губы в невеселой улыбке. — И когда им в спину ударила конница, они даже и не подумали встречать ее копьями — побежали. Вся эта масса, что на твоем левом крыле скопилась, вернее, что от нее осталось, показала спину. А за ней и остальные развернули паруса. Пять верст их гнали да рубили.

Тверд закрыл глаза и постарался вдохнуть всей грудью. Кажется, в первый раз за долгое время над ним не нависали больше никакие неприятности, грозящие перерасти в исполинскую задницу.

— Так, значит… все?

В ответ Прок прочистил горло. Так деликатно, что это сразу Тверду не понравилось и очень сильно насторожило.

— Собственно, за тем я и пришел, — нехотя проговорил гильдиец. — Понимаю, конечно, что тебе тут и так досталось, но…

Тверд уставился на новгородца так, будто тот обрюхатил его жену. И дочь заодно. И бабку.

— Что?

— Хёгни в битве не было. Он нас тут просто пытался задержать. А сам теперь в Новгород прорвался.

— Чтооо?!

— В Новгород. В главный Двор Гильдии. Думаю, ради этого он все и затеял. Отрезать Русь от… Большого Камня. Сам понимаешь, к чему такой расклад может привести.

— Но ведь там дружина осталась. Да и сам Двор наверняка охраняется… по-особенному.

Прок опасливо огляделся и заговорщически понизил голос:

— Не до такой степени, чтобы выдержать штурм сотни, скажем, автоматчиков.

— Еще не поздно?

— Пока мне докладывают, что нет. Но лучше бы нам поторопиться.

В Новгороде до сего дня Тверд ни разу не был, и он очень надеялся, что город выглядел так не всегда. Он встретил их дымящимся створом вывороченных ворот, что выводили на большую пристань. Она тоже наверняка знавала лучшие времена, без расщепленных досок под ногами и разбитых сходней. Над брошенными в беспорядке стругами и грузно плещущимися на ленивых речных волнах веслами с обломками мачт деловито гомонили чайки. И не похоже было, чтобы кто-то пытался нести стражу на основных оборонительных рубежах. Даже в надвратной башне не оказалось пусть даже самого никчемного гридня. Зато легко угадывались следы недавнего пожара, вгрызшиеся в стропила черными разводами копоти. Потушить его удалось быстро, иначе дело вряд ли закончилось бы просто обугленными бревнами. У сторожки их встретил доходяжного вида пес, обнюхал, поведя носом на расстоянии, поджал хвост и забился под крыльцо. Где-то дальше по улице хлопнул зачиняемый ставень.

— И какой дурак будет вести торг в таком задрипанном месте? — фыркнул Хват, поправляя черную кожаную повязку на глазу. Он сдернул ее с тела кривого нурманна, и теперь таскал, что награду за ратные труды. Казалось, даже жалеет, что не лишился глаза окончательно — чтобы наличие тесемки этой было оправданно.

— Ты здесь раньше бывал? — недовольно озираясь, угрюмо проворчал Прок.

— Случалось, — пожал плечами варяг, похлопывая по шее взмыленную свою кобылку. Та поспешность, с какой они неслись сюда, для лошадей стала испытанием не многим приятнее битвы.

— Тогда не пониманию твоего вопроса. Знаешь ведь, что тут все было по-другому.

— Уже сомневаюсь. Не похоже, чтобы город взяли штурмом.

— Диверсия, — как обычно брякнул какое-то одному ему понятное слово Туман. Заметив, что взоры обращены к нему, но далеко не во всех читается понимание, он кивнул через плечо. — Ворота сорваны одним мощным ударом. Не знаю тарана, который смог бы это сделать. Особенно если учесть, что удар этот пришелся изнутри.

— В любом случае нам нужно ко Двору Гильдии.

— А я говорил, — недовольно глядя в его удаляющуюся спину, сплюнул на землю Хват. — Нужно было войско сюда вести. Всем бы дела хватило.

— У бояр сейчас о другом башка болит. Светлого не стало, и кто-то должен его заменить. Родовиду, дабы ни у кого не возникло мысли оспорить его право на регентство, победоносная рать под рукой пригодится больше. А тут от нее толку все равно бы не было.

— От двух тысяч мечей не было бы толку?

— Поверь мне.

— В какое же говно вы пытаетесь меня окунуть, если в нем не помогут две тысячи копий?

Двор Купеческой Гильдии располагался прямо по центру исполинской рыночной площади, ныне пустой и горбящейся лишь парой десятков изрубленных во-зов да пожженными купеческими лавками. Поставлен именно таким образом он был не случайно — высокие, сложенные из огромных каменных глыб стены служили прекрасным оборонительным сооружением, и в случае необходимости Двор становился крепостью внутри города. Причем расположенной, как полагается, на открытой площади, дабы ни один супостат не мог подкрасться незаметно.

От базара лучами пятиконечной звезды в разные стороны расходились пять широких дорог, берущих начало от крепких и массивных крепостных ворот Двора. Ныне, в отличие от городских, надежно запертых.

— Со шлемом своим не разговаривал еще?

Прок зыркнул на Тверда не очень приветливым взором, но когда понял, что тот вовсе не пытается зубоскалить, а просто называет вещи своими именами, покачал головой.

— Связи нет. То ли глушат, то ли…

— Мы не знаем, кто за ними таится, — Туман деловито натягивал на рога лука тетиву, привычным своим прищуром цепляясь за любое движение на стенах крепости. — Думаю, в первую-то голову нужно выяснить это. Если там свои, тогда нам смысла нет биться башкой в ворота — только нордам подарок сделаем.

— Вот ты пойди, да постучи, — насмешливо зыркнув на соратника единственным глазом, приглашающе махнул рукой варяг.

— Пойду я, — покачал головой Прок. — В любом случае это мой бой.

Нацепив на голову черный шлем с безучастной личиной, он проверил, насколько легко вынимается меч из ножен за спиной, выдернул из седельной сумы автомат, клацнул затвором — и шагнул на вымерший пустырь рыночной площади. От этого движения с крыши ближайшей лавки, от которой только закопченный остов крыши и остался, с недовольным граем, шумно хлопая крыльями, слетело несколько ворон.

Больше никто признаков жизни не казал.

Протопав до середины мощеного пустыря, Прок остановился.

— Хозяева! — прогремел над площадью его, усиленный каким-то вделанным в шлем устройством голос. — Есть кто в теремке?

Ответа на вопрос не последовало. Зато с ближайшей пузатой стрельни вдруг прямо в сторону гильдийца опустился тонкий красный луч света. Будто Ярило на закате малюсенькой стрункой своего луча указал на наиболее достойного божественного внимания человека.

Но Прок от такого внимания к своей персоне оказался не в восторге. Прыгнув в сторону, он нырнул за ближайший воз, что топорщился тремя уцелевшими колесами вверх. Сразу после этого последовал приглушенный хлопок, и в то место, где только что стоял черный витязь, врезалось что-то маленькое и невидимое, но сумевшее выбить фонтан щепок из мостовой. Затем таинственный стрелок переключился на проково укрытие, проделав в нем несколько дыр, а также раздолбав ступицу одного из колес, отчего оно, подпрыгнув от неводимого удара, треснулось вниз.

Туман уже садил стрелу за стрелой в то место, где сидел таинственный враг. Задавать вопросы и дивиться чудодейственности его оружия он не стал. Прекратил стрелять и нырнул за угол высокого тына, у которого они остановились, лишь тогда, когда дивный тонкий красный лучик метнулся в его сторону.

Два хлопка. Две дыры в заборе.

— Ну что, умник, легче стало? — хохотнул варяг, будто тут и впрямь было отчего веселиться. — Теперь ты выяснил, кто там засел? И что станешь делать с этим знанием?

Самострел Прока захлебнулся частым кашляющим треском. На прясле вежи полетели в разные стороны обломки дерева, а красная светящаяся нить, тянувшаяся оттуда, метнулась куда-то вверх, в сторону — и потухла. Будто того и ожидая, гильдиец метнулся к запертым воротам — совершенно непонятно зачем. Никакого тарана или стенобитной машины, чтобы их высадить, поблизости не было. Но не успел гильдийский воевода достичь и половины пути, как такой же алый луч зажегся на другой стрельне, прянув за беглецом.

Единственным, кто среагировал на то вовремя, оказался Туман. Он опять послал в том направлении несколько стрел, выхватывая их из тула со стремительностью, каковой мог позавидовать и чудесный проков автомат. И лишь после того как над площадью грянул гром ничем не приглушенного выстрела, бросившего бегущего гильдийца наземь, вспомнил о своем самостреле и Тверд.

Короткая штуковина, которую Прок называл странным непонятным словом «пистолет» и которую кентарх не так давно нацеливал на Светлого, также была приторочена к седлу. В специальном маленьком кожаном колчане, хитро спрятанном под попоной. Правда, железных наконечников, которыми стреляла эта вещица, было не много — только те, что заперты были непосредственно в ней. Ну, да скупердяйничать было сейчас не ко времени.

Шуйца, едва коснувшись гладкой рукояти, со знанием дела сомкнулась на ней и тут же большим пальцем с тихим щелчком отвела назад маленькую загогулину.

— Никак наш кентарх тоже в колдуны подался, — хмыкнул Хват.

И после этих слов указательный палец шуйцы принялся деловито жать на спусковой крючок.

Грохот, огненные вспышки, резкий запах, мгновенно напитавший воздух вокруг них — и тишина на стрельне, откуда бил вооруженный красным лучом стрелок. Воспользовавшись то ли его заминкой, то ли скоротечным отбытием за Камень, Прок снова поднялся на ноги и упрямо припустил к воротам. Достигнув непонятной этой своей цели, он принялся нажимать на какие-то доски, будто разыскивая под ними тайник.

Тверд с Туманом выцеливали новые опасности, которые по-прежнему могли исходить с прясла. Но никакие новые лучи, ни красные, ни синие, ни зеленые, больше оттуда не вытягивались.

— А ты что еще за кабысдох? — прогудел за их спинами не шибко довольный голос варяга.

Прекратив придирчивый осмотр крепостных стен, оба стрелка разом оборотились назад. Во всей боевой готовности ожидая нападения сзади. Но тут же опустили оружие. К ним скорым печатным шагом, придерживая болтавшийся на бедре меч, приближался чисто выбритый на ромейский манер ширококостный воин в богатой броне и с бугрящимся двойным подбородком. За плечами его воинственно трепыхался голубой плащ, отороченный по краю золоченым рисунком с гербом Новгорода — скрещенными лапой медведя, хвостом рыбы и мечом. За ним следовал с десяток дружинников в посеченной броне и изрубленными щитами.

— Воевода Ратмир, — глубоким голосом выпалил он, подойдя ближе.

— Рады встрече — ступай мимо, — Хвату если какой человек не нравился, то не нравился с первого взгляда, и скрывать эту неприязнь было совсем не в его обычаях.

— Ваша милость, — не выказывая никакого внимания варягу, вытянулся перед Твердом воевода. — Нурманны ворвались в город, подло сокрушив ворота рыбной стороны. Кх-кх… изнутри. Но! Несмотря на явную измену, дружина быстро перегруппировалась и их остановила. Правда, несколько мелких отрядов рассыпались по окрестностям и затаились. Будто затеяли чего… Ждем указаний!

Глянув на оружие в своих руках, на которое время от времени опускал глаза Ратмир, а также помятуя, что за броня сейчас на него надета, Тверд сообразил, за кого его приняли.

— Где воины Гильдии? — попытавшись выдавить максимально деловитый тон, требовательно испросил Тверд воеводу.

— Так ить… — замялся тот, — не могу знать. Мы отвечаем только за охрану и оборону снаружи Палат. Внутри своя дружина. Но что с ней стало, раз нордские… ну… — замялся он, мучительно подбирая слово, — нордские… хм… гильдийцы завладели пряслом и стрельнями, то мне неведомо.

— Давно они там?

— Так ить с вечера. На закате навалились, пожгли пристань, свернули ворота, ворвались в город. Пока мы с нурманнами бодались, эти их… вои с самострелами, — снова покосился на короткое оружие в твердовых руках Ратмир, — захватили Гильдию. Теперь мы окружили ее, но что дальше делать — знать не знаем. Они по вежам караулы расставили, да бьют по каждому, кто приблизится из своих… кх-кх… посохов. Народ по хатам забился, никто ничего не понимает — то ли захватил враг город, то ли наша взяла, пока разобраться не могут. Да мы, ежели по чести, и сами-то точно не знаем! Все, кто мог что подсказать, там, — он кивнул в сторону каменных стен, — остались. Но раз теперь прибыли вы, стал быть… ждем распоряжений.

Как следует поразмыслить над стратегией и почувствовать себя до одурения важным вельможей, Тверду позволено не было. Со стороны ворот Гильдии громыхнуло так, что их всех словно могучей рукой сильнейшего из богов смело с ног и швырнуло мордами оземь. Опалил жар, осыпало каменной крошкой и щепой вперемешку с крупными деревянными обломками.

— Да чтоб вам перделось каждый раз так же! — как будто сквозь слой непонятного тряпья бился в ушах крик Хвата. Одноглазый ошалело смотрел на разорванный небывалой силищей обрывок железной полосы, скреплявшей до сих пор массивные доски ворот. Тот, курясь чуть заметным дымком, торчал из опаленной дыры в ограде. Новгородские гридни очумело поднимались на ноги, потирая ушибленные места и тряся головами. Шлем одного из них укатился куда-то под колеса случившегося поблизости воза, другой зажимал рану в боку.

— Значит так, воевода, — поднимая Ратмира с земли и пытаясь удержать на лице как можно более уверенную мину, принялся за указания кентарх. — Мечей у тебя сколько?

— Восемьсот, — ошалело проговорил новгородец, разглядывая измазанный пылью и изорванный в нескольких местах нарядный плащ. — Но они рассредоточены по всей длине стен Гильдии. Чтобы собрать вместе…

— Нет времени, — отрезал Тверд, крепко взяв новгородца за плечи и стараясь тряхнуть его как можно сильнее, приводя в чувство. — Бери тех, кто под рукой — и за мной.

Из затянутого дымом проема, в том месте, где раньше были ворота, словно демоны Серой Мглы принялись выныривать один за другим оружные викинги. Они, надрывая глотки и потрясая оружием, выбросились на середину рыночной площади, перекрывая проход в гильдийские Палаты.

— Вот и нашелся один нурманнский отрядец, — вынимая из петли на поясе секиру с широким железным клювом, сплюнул на землю Хват.

— Созывай, кого сможешь, — рявкнул прямо в лицо Ратмиру Тверд. — Быстрее!

— Сигнальщик! — проревел, надув бритые щеки и грузный второй подбородок, окунувшийся в знакомую стихию и от того пришедший наконец-то в себя Ратмир.

— Будем надеяться, что стрелков там больше не осталось, — накладывая стрелу на цевье, проворчал вроде бы самому себе Туман. Но затем все-таки глянул на кентарха.

— Узнаем. Ратмир! На тебе эти норды, после идешь в крепость подчищать оставшихся.

— Но… как можно? Новгородские дружинники никогда не допускались за стены…

— Теперь я допускаю! Вперед!

Нордов было что-то около полутора десятков. Увидев вывалившуюся из-за тына полусотню русов, сбежавшихся к воеводе на зов сигнального рога, они даже не стали утруждать себя смыканием щитов и перестроением в оборонительные порядки. Северяне просто кинулись навстречу учуявшей запах близкой крови волчьей стаей. Первым с ними сошелся варяг, с воплем подраненного вепря вдолдбившийся в толпу врагов. Лязгнуло железо, громыхнул, принимая на себя удар, щит. Спустя миг оба отряда врубились друг в друга в грохоте кровавого бурелома сечи.

Тверд всегда помнил, что в рубке посоперничать с морскими псами мог далеко не каждый. Даже византийский этериарх предпочитал откупиться от этих оружных демонов золотом, чем рисковать в битве с ними воинством. Но присобаченная к нему новая шуйца, похоже, глубоко и необратимо была убеждена в обратном.

Случайно или нет, но Тверд почувствовал, как сердце его забухало быстрее, кровь забурлила в ушах не хуже ломающихся на днепровских порогах речных волн, а скорость реакции скакнула на запредельную какую-то высоту. Раньше такого не было. Видать, тело постепенно привыкало вариться в невиданных прежде условиях, приспосабливаясь к новому своему средоточию сил.

Чуть не каждое движение врага он угадывал, едва оно начинало брать разбег. Занесенную для удара руку с коротким копьем он поймал, завел за спину, дернув и развернув татя прямо под падающий меч его же бородатого побратима. И пока тот пытался высвободить клинок, застрявший в разрубленной ключице, выбил у него землю из-под ног, нырнул, крутанулся и на выдохе приколотил хирдмана к мостовой своим тесаком. Не тратя попусту время, оставил нож в ране вопящего норда, отбил мечом выпад следующего, сделал ложный замах, завершившийся коротким ударом рукояти в переносицу, отпрянул в сторону от свистнувшей у виска железной каймы щита — и с шумным выкриком вдолбил в массивный умбон окованный свой сапог. Нурманн не устоял, отлетел назад, врезаясь спиной в остатки купеческой лавки и разламывая ее в треске уцелевших досок и лязге собственной зброи.

И вдруг все кончилось.

Гремящий и вопящий гомон сечи остался за спиной. Никто из врагов не отважился кинуться вдогонку, пытаясь заступить ему дорогу к разорванным в щепу воротам. Тверда это вполне устраивало. Оставив хирдманов на попечение новогородцев и двух своих легионеров, он бросился в дышащий рассеивающимся дымом пролом.

Изувеченные, изломанные и исковерканные ворота, будто вышибленные ногой сказочного великана, усеяли своими развороченными обломками весь внутренний двор крепости.

В исходящем дымом воздухе что-то хищно свистнуло. Вряд ли собственная реакция помогла отпрянуть назад, позволяя выпущенной из арбалета стреле с дробным стуком врубиться в деревянные ступени, ведущие на стену. Одним махом преодолев отделявшее его от стрелка расстояние, Тверд практически нос к носу столкнулся с вислоусым нордом, что замахивался уже для броска метательным топором. У ног его валялся брошенный за ненадобностью разряженный самострел. В последний миг хирдман передумал и наотмашь рубанул своим оружием, стараясь достать шею оказавшегося на редкость вертким врага. Шуйца кентарха не стала ему перечить, позволив удару состояться, а лезвию обдать тонким металлическим сквозняком лицо. Только мах ушел впустую — искомых шейных позвонков и кровеносных жил на его пути уже не было. Зато прямо в лицо вдруг взлетела вставшая с какого-то перепугу на дыбы дощатая мостовая.

Озираясь по сторонам — вдруг из-за угла вывернется еще какая неприятность — Тверд вдруг услышал знакомый звук. Приглушенное потрескивание. И сквозь него — нестройную перекличку нескольких малоразборчивых голосов. Нечто подобное он уже слышал во взлетевшем на воздух стане киевского войска, когда свалившиеся на их голову стрелки хитро переговаривались друг с другом при помощи своих же шлемов.

Треск и шорох, наполненный голосами, повторился.

Прислушавшись, он подался праворуч и через десяток шагов наткнулся на тело в сплошном сером доспехе, валяющееся у подножия вежи. Рядом лежал самострел с миниатюрным продолговатым фонарем, из которого и начинал свое натяжение тот самый тонкий красный луч. Теперь он застыл миниатюрной точкой на стебле травы, пробившейся у основания случившейся неподалеку клети.

В шлеме мертвяка вновь раздались голоса, пробивающиеся сквозь непонятный треск и хрип.

Подумав всего мгновение, Тверд нагнулся и осторожно снял с головы стрелка этот говорящий горшок. Держать его пытался новой своей рукой. Чтобы они друг друга узнали, и шлем не сделал бы из его башки огненный фонтан.

Зажмурился и просунул в говорящий котел голову.

Ничего не произошло.

Поднял и оружие, лучащееся струйкой алого света.

С ним его шансы в этой битве возрастали еще серьезнее.

Внезапно прямо в ухе что-то затрещало, зашкворчало и зашипело.

— В правом крыле объекта нет.

Шипение, треск. И ворвавшийся голос, сыплющий паническими интонациями:

— Он прорывается… задний двор! Тут одни двухсотые!.. Как принято?..

Тишина. И снова — хрипящий шорох, наполненный возбужденным нордским говором.

— Держите ход к темницам! Он наверняка… прорывается к бункеру.

Задний двор. Темницы. Стало быть, поруб, вырытый в основании многоуровневого новгородского дворца Гильдии. Тверд, мазнув по сторонам цепким взором, выхватил из сплетений переходов, крытых поверхов и нагромождения вспомогательных построек вычурную полукруглую арку. Вела она, судя по направлению, как раз в нужную сторону.

Прямо над головой затопали тяжелые шаги. Видать, бежали по переходу меж теремами, под которым сейчас затаился Тверд. Недовольный гомон и тяжелое дыхание нескольких человек переместились чуть праворуч. Спустя миг дробно застучали окованные сапоги по деревянной лестнице.

Кентарх осторожно выглянул из-за угла.

Четверо. Со щитами, мечами и в добрых кольчугах, позвякивающих на ходу.

Играть в благородство он не стал. Все равно этот бой был бы не очень равным. Вскинув приклад к щеке, он навел красную точку на спину ближайшего татя. Короткий глухой хлопок — и хирдмана швырнуло вперед безжизненной тушей. Остальные тут же обернулись, причем один мгновенно метнул в сторону Тверда сулицу. Тот походя отбил ее нордским самострелом, потеряв на это лишнее мгновение и позволив врагам метнуться к нему на опасно близкое расстояние. Правда, достать его они все равно не сумели. Тот, что оказался ближе, инстинктивно прикрылся щитом, предвосхищяя исходящую от нежданно появившегося стрелка угрозу. Но Тверд не был лучником, чтобы подействовал такой вариант защиты.

Плечо чуть дернула отдача, и миниатюрная невидимая глазу металлическая стрелка пробила дыру и в щите, разлохматив крепкое дерево в щепу, и в броне.

Второй даже успел занести меч для удара.

Голова его от выстрела практически в упор разлетелась в тошнотворном веере брызг. От омерзения Тверд даже смотреть не стал на рухнувшее у его ног тело.

Последний хирдман успел разве что встать на ноги. Выстрел в грудь отправил его обратно на землю.

— Что там у вас за стрельба?! — затрещал в шлеме недовольный нурманский голос.

Шипение, хрип.

— Тут еще один гильдиец! С автоматом!

Мгновенно поняв, о ком идет речь, Тверд оборотился назад, выставляя стволом вверх рекомый автомат.

Раз уж речь зашла о нем, значит, кто-то на него сейчас смотрит. Кто-то из тех, кто куда опаснее викингов.

— На нем наш шлем! — ворвался в уши явно напуганный голос. — Он слышит все наши переговоры!

Человек в серой слитной броне стоял, спрятавшись за один из столбов, подпиравших крышу над переходом, из-под коротого сейчас выскочил Тверд. Его оружие было короче, чем то, что держал сейчас кентарх, и без особого труда можно было угадать, что убойные его способности тоже куда ниже. Может, потому норд и предпочел укрыться, а не начать стрельбу.

И вдруг глаза Тверда сыграли с ним странную штуку.

Они вдруг словно приблизили сховавшуюся вражину. Да так, что стало казаться, будто находится он на расстоянии пяти шагов, а не хрен знает на каком отдалении. На кисти его руки, сжимавшей самострел, передней части серого шлема и плече загорелись красные точки, будто бы услужливо указывающие на места, которые можно было поражать сей же миг.

— Что за хренотень тут творится? — ошалело вопросил сам себя Тверд, мало что понимая в происходящем. — Это что, шлем, что ли?

Но когда тать вынырнул из-за укрытия, выцеливая его своим короткомордым самострелом, шуйца вдруг дернулась, сводя красную точку тянущегося из автомата луча с одной из тех, что высветил до этого шибко умный вражий шелом. На голове стрелка. И прежде чем тот успел выпусить в Тверда свой гостинец, раздался хлопок — и голова его, дернувшись назад, вмиг увлекла за собой рухнувшее навничь тело.

Картинка тут же словно бы отъехала назад, вернувшись в привычные Твердову взгляду пределы.

— Что происходит? — раздался в шлеме озадаченный голос.

— Похоже, шестого сняли, — через какое-то время тишины, если можно ею назвать постоянный треск и шипение, на удивление спокойно констатировал другой голос. — Возвращайтесь назад и уберите этот хвост. Я беру на себя первого. И отключите связь! Эта падаль, раз уж на ней наш шлем, отлично нас слышит.

Щелчок — и звучащие в голове Тверда голоса покинули его.

«Возвращайтесь, — недовольно прогудел он, осторожно продвигаясь вглубь двора и ожидая нападения в любой миг, с любой стороны. — То есть этих уродов будет несколько. Твою же ж медь! Вот уж спасибо за внимание, но не стоило так беспокоиться».

Вход в поруб должен был располагаться либо за тяжелой, окованной массивными железными полосами дверью, что вела в недра задней части терема, либо в пристройке, что уродовала двор своей неуклюжей приземистостью и темными от сырости широкими бревнами чуть леворуч. Оба места выглядели одинаково уныло, и, что куда важнее, и там, и там на земле валялись тела убитых стражников в дорогой, новгородской работы броне.

Поразмыслив совсем немного, он выбрал пристройку. Осторожно шагнул к ней, отворил стволом самострела чуть скрипнувшую дверь, чуть вгляделся в царивший внутри полумрак — и ступил внутрь.

Это его и спасло.

Потому как настоящий вход в поруб, а не склад изломанного и годного только на перековку оружия, куда его занесло, находился за другой дверью.

И именно из нее тотчас выметнулся во двор молчаливый отряд вооруженных автоматами воев, разминувшихся с Твердом на какую-то пару секунд.

Разговорчивый шлем как заткнулся, так и не ронял ни единого звука. Зато его удивительная глазастость никуда не делась. Изображение вновь увеличилось, создавая ощущение, будто Тверд не стоял вовсе на месте, а воспарил, мгновенно метнувшись в сторону возникшей опасности. И многочисленная опасность эта снова расцветилась круглыми красными пятнами. Стрелки мигом рассыпались, выставив в разные стороны стволы. Замеревшего за приоткрытой дверью оружейной Тверда они не заметили. Поначалу. А затем тот норд, что ткнул свой автомат в его сторону, вдруг вскинул оружие.

Выстрелить не успел.

Едва красный луч коснулся красной мишени, светившейся в стеклянной прорези шлема, палец дернул спусковой крючок. Хлопок, мягкий удар приклада в плечо — и норд молча рухнул обратно в распахнутую дверь, выронив тут же отлетевший в сторону самострел.

Следующие мишени будто сами ныряли в прицел.

Еще трое автоматчиков, попавших в перекрестье целеуказателя в шлеме и красного луча, один за другим покатились по двору, громыхая облаченными в железо безжизненными телами.

Кто подсказал ему сделать следующее движение — рука, шлем или все-таки собственное воинское умение — поди разберись. Но едва уложив следующего хирдмана Хёгни, Тверд мигом метнулся за укрытие стены. Проводил его оглушительный грохот, огласивший внутренний двор гидльдийских Палат. Дверь, за которой хоронился он до сих пор, превратилась в большое расщепленное решето. Пули ощутимо застучали и по стене, но толстые бревна взяли весь удар на себя.

— У него снайперский шлем! — послышался снаружи выкрик одного из нордов.

— То-то он двоих уже положил.

— Граната!

Что означало последнее слово, Тверд не знал. Впрочем, не нужно было долго шевелить мозгами, дабы уяснить — чего хорошего можно ждать от обложившего тебя врага?

Снова раздался дробный перестук выстрелов, и измочаленная дверь опять содрогнулась от принятых на себя смертельных подарков. Тверд невольно отодвинулся от нее еще дальше, инстинктивно прикрывая голову руками с зажатым в них оружием. И в следующее мгновение что-то тяжело стукнуло о деревянный пол, грузно покатившись по нему от двери.

— Что за… — только и успел произнести Тверд, непонимающе глядя на небольшой металлический брусок, меньше кулака размером, что забросили в дверь норды.

В следующий миг бахнуло так, что его отшвырнуло к стене. В глазах потемнело, и последней запоздалой мыслью было горькое: «Да что ж я в последнее время все битвы заканчиваю одинаково — валяясь и умирая»…

— Да готов, снайпер сраный.

Боль. Все тело будто вывернули наизнанку. И шум в голове. Такой, что нельзя было понять — то ли от него так кряхтит и шипит в ушах, то ли снова включились голоса в изрядно вмявшемся в голову шлеме.

— А крови что-то не видать.

— Ну, так натечет еще. Пока, должно быть, в доспех стекает. Вон его как расплющило.

Шипение в ушах. Приглушенные голоса. Рвущая боль.

— Где расплющило? Ты видишь хоть одну пробоину?

Он почувствовал, как над ним кто-то склонился. Глаза открывать не стал. Из предосторожности. Да и не очень-то хотелось. Железный щелчок — открылся шлем. Хорошо хоть, того, кто нагнулся, а не его. Тяжелое дыхание.

— Да какого одноглазого ты всматриваешься в этот труп? — третий голос. Командный и очень недовольный. — Поцелуй его еще! Сомневаешься, что мертв, так пулю всади.

Как бы Тверд сейчас ни умирал, торопить этот процесс не собирался. Шевельнул пальцами. Оказалось — пустыми. Видать, самострел с красным лучом прицела отлетел куда-то в сторону, а выяснять, куда именно, возможности не было.

Зато оставался другой. Короткий. В специально пристегнутом к ноге чехле, который Прок называл чудно. Кажется, как змею. Коброй, что ли…

Тверд терпеливо, стараясь никак не выдать того, что пришел в себя, ждал. Ждал, когда этот нордский урод разожмет защелки и стянет с его головы измятый шлем, дергая и теребя разламывающуюся от боли башку так, словно не выстрелить в нее собирался, а оторвать. И как только голова ощутила легкость, а лицо — приятно мазнувшую по нему прохладу, он разлепил веки и глянул прямо в удивленные глаза поганца. У того было какое-то по-бабьи ухоженное лицо, совсем не как у настоящего викинга, и аккуратно постриженная бородка.

— Да он… — выдохнула пародия на нурманна.

Ожившая шуйца Тверда довершила начатое. Кулак стиснул рифленую рукоять самострела, в долю мгновения вырвал его из чехла и направил в лицо врага.

— …жив.

Гром выстрела разорвал голову новой вспышкой боли. Но не так, конечно, как башку норда. Того откинуло назад, обдав лицо кентарха липким и теплым. Утирать эту гадость было совсем недосуг. Свалившись набок, Тверд выставил вперед руку с зажатым пистолетом, даже не пытаясь сквозь застилающую глаза муть разглядеть, где находятся остальные вои, полностью полагаясь на «чутье» шуйцы.

И она вновь не подвела.

Пистолет, как называл этот обрубок все тот же Прок, оглушительно бахнул, выплевывая в короткой огненной вспышке очередной осколок смерти. Первый выстрел раскровянил дернувшуюся вверх руку нурманна с зажатым в ней цевьем автомата. Второй заглушил короткий вскрик, разорвав норду с бритыми налысо висками горло. Булькая, хрипя и зажимая страшную рану выбросившими оружие пальцами, он с полными ужаса глазами грохнулся на колени.

Третий стрелок порскнул за стойку с прислоненной к ней куче ломаных клинков. Отправленная в него пуля цвиркнула о железо и отрикошетила в стену. Следующая дело не поправила — вместо того чтобы громыхнуть, выпустив ее во врага, пистолет сухо щелкнул.

— Ну, все, гад, — норд вскочил на ноги, с перекошенной ненавистью рожей направляя свое оружие в Тверда. Но сразу не выстрелил — вынужден был отбивать стволом своего автомата брошенный в его голову бесполезный пустой пистолет.

— И это все? — не удержался он от соблазна поглумиться над без двух секунд мертвым врагом.

Лучше бы стрелял сразу.

Тесак, вырванный из ножен на поясе за спиной, с сочным хряском врубился ему прямо в переносицу. Прямо по рукоять. Нурман молчаливой скалой рухнул навзничь на верстак, переворачивая его и заваливая свое тело ворохом оглушительно грохочущего железа.

— Теперь — все, — разлепил плотно стиснутые губы Тверд, тяжело облокачиваясь на стену и с трудом поднимаясь на ноги.

Он еще раз взглянул на свой шлем, так и оставшийся зажатым в руке застреленного им первого врага. Непохоже было, что его можно было снова надеть. А судя по тому, как переполошились эти покойники, уяснив, что за шлем нацепил на себя Тверд, у них были другие. Без такого чудесного наведения на цель.

Воевода резервного полка тяжело вздохнул, поднимая с пола оброненный автомат. Красная струйка света по-прежнему продолжала тянуться из-под его ствола. Видимо, теперь ему оставалось полагаться только на нее.

Впрочем, тоже неплохо.

Хотя бы жив.

Лестница, ведущая от двери вниз, показалась бесконечной. Поворотов и переходов, спускаясь по ней в темную неизвестность, ему под ноги легло такое множество, что он перестал даже их считать. И когда уже уверился в том, что она бесконечна и ведет во владения самого Чернобога, впереди вдруг появилось далекое пятно света. Словно выход в другой, более солнечный и теплый, чем этот, мир.

Когда добрался наконец до двери, из которой лился свет, понял, что засады тут не было. Но попенять себе за излишнюю осторожность позабыл, ошалевшими глазами уставившись на дверь. На железную дверь, толщина которой едва ли не достигала его собственного объема. А самое главное — она была лишь небольшой калиткой в огромных, исполинских воротах, перегородивших, казалось, вход в еще один город.

И сколько железа ушло на их изготовление, жутко было даже представить. Не говоря уже о том, каких размеров должна была быть кузня, где сработали такое исполинское чудо.

Шагнув через высокий порог, он услышал возню. Судя по лязгу, звону и сиплым хрипам — это был двобой. Бросившись вперед, он пронесся через освещенный такими же лампами, что заливали ровным светом Проков схрон под Киевом, простучал сапогами по закрученной спиралью железной лестнице, ведущей еще дальше вниз, и вылетел в огромных размеров зал, лишь немногим уступающий масштабами рыночной площади перед вынесенными воротами Палат. Зал этот был заставлен ларями, могучими и поменьше, большущими тюками, рядами многоуровневых железных полок, верхние ярусы которых терялись где-то под потолком, завален в буквальном смысле горами строительного леса. Многие конструкции, предназначенные явно для хранения чего-то, зияли сиротливой пустотой. Иные и вовсе были изломаны, топорщась вывороченными ребрами и прочими свойственными мебели суставами. Ровный свет, льющийся с потолка, поганила какая-то одна мигающая лампа, которая изредка шипела, пыхтела и, судя по звуку, даже плевалась. Прямо как настоящий факел.

И в этом неживом мерцании особенно жутко смотрелись разбросанные повсюду тела. Здесь валялись вперемешку и норды, и гильдийцы. Не меньше нескольких десятков человек, если судить на первый взгляд. Присмотревшись еще немного, он понял, что полыхнувшая здесь перестрелка, судя по количеству щерящихся отовсюду отверстий от пуль, по своему размаху мало чем отличалась от настоящей, полноценной войны.

Крадясь с самострелом наперевес, он пересек почти всю эту исполинскую подземную нору. И вылетел на выложенную гладкой каменной кладкой мостовую. Была она длинна, но не особо широка — круто обрывалась под прямым углом праворуч и тянулась куда-то вдаль аккурат вдоль этого обрыва. Не удержавшись, глянул вниз. Не глубоко. Сажени две-три. А внизу металлически поблескивает нечто, напоминающее двойную колею тракта. Только вместо выбитой колесами земли здесь тянулись, насколько хватало взгляда, две параллельные железные линии. Посередине через равные промежутки скреплены меж собой они были каменными брусками. Из-за чего вся эта конструкция больше всего напоминала положенную на землю лестницу. Бесконечную лестницу. Словно те люди, кто спрятал ее здесь, изначально надеялись забраться по ней на небо, но потом отложили эту затею до лучших времен.

От праздных ошалелых мыслей его отвлек повторившийся звук тяжелого удара. И тут же раздался недовольный голос:

— Остолоп! Хочешь завалить нас в этой берлоге?!

Знакомые лисьи нотки и хазарский акцент мигом выдали обладателя голоса. Выглянув из-за накренившейся конструкции, больше всего напоминавшей строительные леса, он искренне пожалел, что чудесный нордский шлем, верой и правдой послуживший ему наверху, там же и остался. Нордов было пятеро. Четверо диковатого вида викингов таскали какие-то увесистые тюки, складывая их на ровной, как стол, платформе, что стояла на дороге-лестнице. Еще один, явно не из их числа, поблескивал в тусклом свете лениво чадящих со стен ламп узнаваемым серым непробиваемым доспехом, укладывая эту поклажу. А по гладкой полированной поверхности длинной каменной мостовой, заложив руки за спину, нетерпеливо шагал Илдуган. Некогда аккуратно уложенное на его голове дерево из черно-белых волос сейчас заметно растрепалось и больше походило на пожухлую ботву репы.

«Ну, с тобой-то, тархан, я еще потолковать хочу», — злорадно подумал Тверд, прижимая оружие к плечу и наводя на единственного в этой компании автоматчика. Сдернуть с плеча повешенный на нем автомат тот не успел. Яркая вспышка, мягкий хлопок — и норд, дернув головой, отлетел назад, сверзившись бесполезным грохочущим железом кулем с загруженной тюками платформы.

— Я же просил — осторожнее! — взвился было хазарин, но на удивление резво смекнув, что дело тут нечисто, с проворством таракана метнулся за громоздкие, едва не в человеческий рост тюки, сложенные в пяти шагах от него. И исчез из поля зрения.

Зато остались норды. Эти оказались куда менее проворны и сообразительны. Двое из них без особых церемоний, словно не на них только что шипел Илдуган, призывая к осторожности, выпустили из рук увесистую свою ношу. Аскетичной формы сундук громыхнулся об пол, а хирдманы потянули из ножен оружие. Другая пара тягловых нордов так и осталась стоять на месте, замерев с вытаращенными глазами и явно не понимая, что теперь делать.

Этих он решил оставить на потом. С шустрыми да башковитыми разбираться нужно было в первую очередь.

Едва завидев тонкий красный луч, который уперся одному из них в грудь, норды сделали маневр Илдугана, только с точностью до наоборот — хищно рванули с места. Будто свет этот придуман был исключительно для их удобства, а вовсе не наоборот.

Но и Тверд хорониться от этих сыроядцев вовсе не собирался. Он вышел им навстречу, подняв в их сторону чудный свой самострел.

Первого уложил шагов за десять. На таком расстоянии тот мог и не пытаться увернуться: свистнувшая в воздухе смерть пробила ему кожаную броню на груди и заставила сложиться вдвое. Второй, яро взревев, молодецки замахнулся — и массивный круглый щит слетел с его руки. Окованный железом край врубился в идущего навстречу Тверда, выбивая из груди дыхание, а из рук — автомат. В следующий миг нурманн уже был около него, с коротким замахом нацеливая жало меча в горло нежданному врагу. Судя по звуку, недогадливая пара нордов тоже решилась наконец на бурное проявление активности и также бросила на землю ларь, хватаясь за оружие.

Спасла его снова шуйца.

Она невидимым глазу движением метнулась навстречу остро отточенной опасности — и сжала острие клинка в кулаке, остановив его в вершке от горла кентарха. Который уставился на свою руку примерно таким же очумевшим взглядом, что и норд. Оба прекрасно понимали, что у обычной руки меч попросту отсек бы пальцы. А с этих кровь, конечно, потекла, но очень уж нехотно, совсем скупой струйкой.

Первым из оцепенения вырвался Тверд. Хватанув валявшийся под боком автомат, он громыхнул из него нурманну прямо в грудь. И не успело его тело упасть, как следующие выстрелы отправили в нордскую Вальхаллу двух тугодумов, которые ринулись в нападение-то менее резво. Впрочем, судя по топорам, не выпущенным из рук даже после смерти, и эти двое выторговали у Одноглазого достойное место на его пиру.

— Илдуган! — подходя к недогруженному возу, на который так и не были поставлены последние два ларя, дурным голосом возопил на все подземелье Тверд. — Выходи, собака. Все норды мертвы! И войско их разбито! Все кончено.

— Да неужели?

Насмешливый голос раздался за спиной неожиданно. Сначала он увидел массивный темный силуэт, что шагал к нему с той стороны, куда убегали загадочные железные колеи. Потом человек вышел в неверный свет ламп, и кентарх глухо ругнулся сквозь зубы.

Хёгни.

Живой и здоровый.

Правда, насчет здоровья тут же, едва предводитель нордов подошел еще ближе, возникли довольно увесистые сомнения. Не станет целый да невридимый человек закрывать половину головы специально сработанной железной маской, выполненной, похоже, из того же металла, что и все доспехи у его стрелков. Чтобы не особо контрастировать с замершей на ней личиной, он и уцелевшей половиной лица двигал едва-едва. А может, испытывал сильнейшую боль от малейшей мимики — кто ж его знает? В любом случае личина, казалось, покрывала не одну сторону его вражьей морды, а всю физиономию. Без сбритых усов и шевелюры, с лысым черепом и выскобленным подбородком, нурман выглядел еще мрачнее, чем ему обычно удавалось.

Но самое жуткое — это был его глаз, который тускло светился красным на железной стороне лица. Отчего-то не покидало ощущение, будто им норд видит его, Тверда, насквозь.

— Да как же тебя убить, сучий сын, — проворчал Тверд, наставляя на викинга свой автомат.

— Хотел спросить тебя о том же, — даже голос его изменился, будто огонь тогда опалил не только кожу лица, но и язык с горлом. Хотя, вероятнее всего, так оно и было. — На сей раз ты один, без своей маленькой свиты?

— Думаю, сегодня справлюсь и сам, — сказал беглый кентарх, направляя тонкую нить красного света прямо в лоб норда. В ту его часть, где железо сходилось с живой плотью.

— О! Я гляжу, наш общий гильдийский друг не удержался и посвятил-таки тебя в некоторые тайны этого мира.

И Хёгни сделал широкий шаг навстречу.

Давать ему возможность приблизиться Тверд не намеревался. На коротком выдохе он нажал на спуск самострела.

Щелчок.

Точно таким же звуком его «порадовал» разрядившийся наверху пистолет.

Похолодев и сквозь зубы ругая на чем свет стоит «драное оружие вонючих гильдийцев», Тверд нажал на крючок еще пару раз. И услышал точно такой же жалкий звук.

Издав мерзко хлюпающий смешок, железнорожий викинг подошел ближе.

— Далеко же ты забрался, дикарь, — уже более суровым тоном выдал он, сверля Тверда безжизненно-красным и бесновато-синим блеском своих глаз. — Ведь ты сюда прибежал не просто так, а наверняка за какой-то надобностью. Правда, искренне сомневаюсь, что тебе кто-то потрудился объяснить, за какой именно. Ну что ж! Пусть ты явился хотя бы и за смертью, чтобы не вышло так, что зря мотался — я введу тебя в курс дела.

— Молчаливым бревном ты мне нравился больше.

— Да я и сам себе раньше нравился больше, — каким-то неестественно равнодушным тоном ответил Хёгни. — Но уж как вышло, так вышло. Буду успокаивать себя хотя бы тем, что отомстил обидчикам более чем достойно. Одного я подвесил вооооон там, на мосту.

«На каком еще на хрен мосту?» — Тверд невольно проследил за жестом норда, который указывал большим пальцем себе за плечо.

Там, чуть в отдалении, угадывались очертания какого-то монументального скелета, хребтом которого служила та самая бесконечная железно-деревянная лестница, а ребрами — нависшие над ней железные конструкции. Внизу, под рекомым мостом, угадывалась черная пустота. Где-то далеко внизу шумела запертая меж исполинских берегов река.

— Ты хотя бы ведаешь, что это? — тон Хёгни был таким, словно беседует он сам с собой. Либо с состоявшимся уже в его глазах покойником. — Это мост. Самый обычный железнодорожный мост. А ведет он — не поверишь — в ваш распрекрасный Ирий. Ты как думаешь, если я поеду по этой дороге, смогу я обогнать ваши души, летящие тем же самым путем за Камень?

— За наш Камень-то тебе зачем? — отшвыривая в сторону бесполезный самострел, постарался с как можно большим вызовом сказать Тверд. — Или свои боги видеть тебя не хотят, так хоть на наших посмотреть хочешь?

— Боги? — Хёгни громко, раскатисто и с отвратительнейшим хлюпаньем рассмеялся. — То есть после всего, что узнал, ты все равно продолжаешь в них верить?

— Во что-то же должен.

— И то верно. Верь тогда и в меня тоже. Ведь я, по этой логике, бог — не хуже прочих. Так что можешь гордиться тем, что смерть принял от моей руки.

— Убьешь безоружного?

— И то верно, — двуликий подцепил носком сапога клинок убитого норда, валяющийся тут же, и подбросил его в сторону кентарха. Меч пронзительно громко зазвенел, катясь по камням. Остановился в аккурат у сапога Тверда. Тот медленно, будто стараясь продлить каждый миг своей ускользающей сквозь пальцы жизни, медленно нагнулся и сомкнул пальцы на рукояти.

— Готов? — и не пытаясь скрыть нотки брезгливости в голосе, вопросил Хёгни. Он требовательным шагом двинулся вперед, и Тверд понял, что его ответ норда на самом деле не интересует.

Но все равно ответил:

— Готов.

Изуродованный нурманн, словно и не бился только что с самим Проком — а тот вряд сдался бы без боя, — налетел вихрящимся ураганом. Удары его клинка посыпались, как и при первой их встрече, со всех сторон. Отразив первые из них, Тверд невольно сделал шаг назад. И получил вдогонку водопад новых колящих и рубящих выпадов. Вот только каждый из них уходил мимо цели, неизменно натыкаясь на уводящее в сторону движение твердова клинка. Дыхание в груди норда клокотало и нездорово хлюпало. Красный глаз мелькал зловещим пятном. Кентарх подозревал, что светится он неспроста. В этом мире оживших древних богов ничего не делалось просто так. Поначалу, и это было заметно, дуэль развлекала заговорщика. Потом явно наскучила, и он взялся за дело серьезнее. Удар, рывок, уход, выпад, поворот — вся череда его движений размазалась в глазах Тверда в одно, бесконечно затянувшееся и грозящее с каждым новым мгновением либо проткнуть-таки его, либо, наконец, разрубить. Он сам дивился тому, как до сих пор умудрился остаться по эту сторону моста за Камень.

И вдруг норд отступил. Только что сыпал сверкающим в неровном свете ламп железным дождем ударов — и неожиданно оказался в двух шагах от тяжело переводящего дух Тверда.

— А меч ты, пес, не просто так в левой руке держишь, — Хёгни тоже дышал натужно, хоть и силился это скрыть. Что не могло не внушать кроху надежды. — Я-то уж было испугался, что и впрямь умираю, раз даже такую моль не могу прихлопнуть. Оказывается, хитрый гильдиец в руку своей верной шавке подарок вшил.

— Да и у тебя глаз красным стал не от недосыпу, я думаю.

Нурман дернул уголком рта в недоброй ухмылке.

Он пошел по кругу, действуя уже куда осторожнее и не выказывая той уверенности, с какой рубился до сих пор. Пару раз махнул мечом, заставляя кентарха нервно прянуть в сторону. Однажды обманным движением вынудил потерять равновесие — и тут же постарался свалить с ног на гладко подогнанные камни пола. Массивный серый доспех с громоздкими железными плитами наплечий тяжело громыхнул о черные гильдийские латы. Сделав несколько поспешных шагов в попытке устоять, Тверд едва не лишился доброй половины черепа — вовремя успел поднырнуть под протяжно свистнувшую полосу наточенного железа и податься в сторону от обратного движения крестовиной меча, нацеленного на переносицу. Но едва он крепко утвердился на ногах, как на него сыпанула серия гулких махов хлещущего крест-накрест клинка. Отразить такие мечом можно и не пытаться, а уклониться от них в полном доспехе — очень тяжело. Тверд смог. Вот чего не сумел, так это успеть порадоваться своей верткости — таранный удар нордского сапога в грудь опрокинул его назад, поменяв местами верх и низ.

В лязге и громыхании лат, с вылетевшим из груди хриплым дыханием он грянулся на уходящую во мрак гильдийскую дорогу. Головой при этом брякнулся прямо о железную колею. Так, что зубы лязгнули, отозвавшись острой болью. Но обращать внимание на такие мелочи не пришлось. Сапоги Хёгни грузно и значимо приземлились в двух шагах, а следом просвистел отточенный металл, врубившись в одну из поперечных перекладин. Если бы Тверд не прянул в сторону, меч рубанул бы по его голове. В следующий миг он уже стоял на ногах и уходил от следующего секущего маха. Потом еще от одного. Или двух: постоянно уворачиваясь, отскакивая и уклоняясь от железного ве-ера смерти, как-то поневоле сбился со счета. А неловко подворачивающиеся под сапоги бруски дороги не давали сделать ни единого полноценного шага. Они либо заставляли мелко мельтешить ногами, либо, если приходилось переступать через одну, едва ли не прыгать. Что со вцепившимся в загривок нордским волком становилось занятием на редкость опасным. Нурманн не давал продохнуть, тесня его все дальше и дальше, в стылую неизвестность — позволить ему оглянуться и убедиться, не пропасть ли уже зияет за спиной через каких-нибудь два шага, в намерения Хёгни, видать, не входило. Потому у Тверда все похолодело внутри, когда красноглазый тать вдруг накинулся на него с полыхнувшей новой силой остервенелостью, смел всю защиту, что еще пыталась выстроить перед собой своевольная шуйца, и врубил свой клинок в грудину гильдийского доспеха. Черный металл взвизгнул, скрежетнул, а запертый в него Тверд вновь со всего маха грохнулся на спину.

Через мгновение он понял, что все еще цел. Латы выдержали даже этот бешеный удар.

Еще спустя миг до него дошло, что добивать его никто не собирается. Хёгни застыл над поверженным врагом исполинской, преисполненной полководческой значимости статуей.

— А вот и наш знакомец, — хриплым голосом, в котором торжество причудливо было замешено на брезгливости, прокаркал двуликий норд.

Поворотив голову, Тверд лишь сейчас понял, куда гнал его нурман. Они стояли прямо у начала того самого моста, который каким-то хитрым образом поддерживал на весу перекинутую с одного берега обрыва на другой железную двухколейку. Противоположный берег терялся во мраке. Где-то жутко далеко внизу шумела подземная река.

А на исполинских ребрах моста, на перекинутых и сплетенных немыслимым узлом цепях висел Прок. Непокрытая его голова бессильно свесилась на грудь. Латы впереди покрывали разводы стекающей с разбитого лица крови. Упасть вниз не давали все те же цепи, растянувшие его руки в стороны на манер ромейского бога. Как и того, гильдийца сейчас никак нельзя было заподозрить в том, что он жив.

— Как раз собирался освежевать эту тушу, как на убой явилась еще одна, — осклабив уцелевшую часть рта в подобие улыбки, процедил норд.

— Вряд ли ты его подвесил туда сам, — стараясь трепом выиграть хоть какое-то время, ответил, поднимаясь, Тверд.

— Остальные пошли по этим путям дальше, — указал мечом на еле угадывающийся в темноте противоположный берег Хёгни. — Самое интересное в этой пещере находится именно там.

— А ты, стало быть, не рискнул?

— Да что ты! Какой же тут риск? Мне осталось только обрушить этот мост, чтобы нам не докучали погони, и располовинить подвешенное на нем чучело, — он перевел здоровый свой глаз, блестящий лихорадочным огнем, с Прока на Тверда. — Кто ж знал, что мой подарок будет сегодня двойным.

— А с чего ты так взъелся на мост? Его, поди, не просто так знающие люди здесь перекинули.

— Твои «знающие люди» были редкостными идиотами. Там, на другой стороне, в одном перегоне отсюда расположена огромная станция снабжения, если тебе, конечно, знакомы подобные слова. Это, видишь ли, такой исполинский узел, куда сходятся десятки таких же вот железных дорог. Сам понимаешь, откуда и куда они все ведут. За Камень. Но непосредственно с Новгородом, а именно с Палатами Гильдии, связан один лишь такой путь. Вот этот самый, на котором мы сейчас стоим. И именно он в хитрой конструкции мира, выстроенного твоими «знающими людьми», и является самым слабым и уязвимым звеном. Разруби его — и вашей сраной державе придет конец. Не воспользоваться таким редкостным даром, приготовленным мне моим же врагом, я, конечно, никак не мог. В общем-то, как и ты не смог бы отказаться от подарка, вживленного в твою руку.

— Я о нем никого не просил и никогда к нему не рвался, — процедил Тверд, перебрасывая рукоять меча из левой руки — в правую. — И если уж на то пошло, могу обойтись и без него.

— Ты что творишь, дурак? — захрипел и загремел своими железными путами с высоты оживший вдруг Прок.

С животным рыком Хёгни подскочил к опоре моста, на которой была намотана одна из распявших гильдийца цепь, как следует размахнулся — и вдолбил свой широкий клинок в одно из звеньев. Оно лопнуло со звонким железным звуком, и гильдиец, коротко вскрикнув и повиснув на одной лишь руке, врезался всем телом в другое железное ребро моста. После чего грохнулся вниз, скрючившись от удара. Освободившаяся цепь стекла на него с тихим металлическим шелестом.

— Не выношу, когда отвлекают, — процедил норд, надвигаясь на Тверда. — Но когда в положенный срок отказываются сдохнуть, мне это нравится еще меньше.

— Как и мне.

Левая рука Тверда скользнула за спину, и пока норд преодолевал в три прыжка разделявшее их расстояние, выхватил заткнутый за ремень в том месте, где всегда был нож, пистолет. Тот самый, что едва не подвел наверху. И который кентарх, воспользовавшись поистине удивительной прозорливостью своей шуйцы, указавшей на нужные боеприпасы, успел перед броском в подземелье перезарядить.

Гулкую пещеру огласил гром выстрела.

Голова Хёгни дернулась, и норд свалился с ног.

Но для того лишь, чтобы тут же подняться, стряхнуть с башки обрывки защитившей от пули маски с красным глазом — и медленно оборотиться лицом к Тверду.

Тем, вернее, что осталось от его лица. И что он теперь старался скрыть под железной личиной.

Глядя в бугрящуюся воспаленную мешанину опаленных костей, жил и мяса, кентарх еле сдержал рвотный позыв. Заметив это, норд дернул губы в хмурой улыбке. Зрелище его шевельнувшегося лица было едва ли не самым страшным и мерзким, что Тверд когда-либо видывал в жизни.

Потому атакующий навал норда он вновь пропустил. Что едва не стоило ему жизни — клинок-то его сжимала теперь другая, хоть и привычная к нему, но куда менее смышленая рука. Ее ловкости, впрочем, вполне хватило на то, чтобы отразить бешеный нордов мах, уведя его по касательной в сторону.

Именно в этот миг шуйца, вскинув вверх зажатый в кулаке пистолет, плавно дернула указательным пальцем.

Гром от выстрела зазвенел в ушах.

Но Хегни, сумев каким-то немыслимым образом предугадать намерения прокова «подарка» о пяти перстах, увернулся от свистнувшего у самого виска железа — и обрушился на Тверда очередным вихрем атак. Правда, на сей раз натиск длился недолго. Обоерукий воин, в которого нежданно для себя самого превратился кентарх, очень быстро сумел перетянуть одеяло двобоя на свою сторону. Тверд вновь и вновь старался повязать меч норда скрежещущими столкновениями со своим клинком, давая шуйце время навести на нурмана пистолет. Но в последний миг тот неизменно либо уклонялся, либо успевал мечом отвести выстрел в сторону. Так они и кружили на месте, оглашая подземелье звоном оружия и грохотом едва не опаляющих лицо мазков огня. Обезображенная морда викинга жутко скалилась и истекала гнойными каплями почти у самого лица кентарха. Того от подобного зрелища мутило, едва не выворачивая наизнанку подкативший к горлу желудок.

И когда заметивший это нурманн в очередной раз попытался сунуть гнилую свою башку Тверду под нос, тот с неожиданным для самого себя хладнокровием вдруг боднул его лбом в переносицу. Потерявшийся на миг норд шагнул назад. И тут же получил невообразимой силы удар по сжимающему меч кулаку. До сих пор Тверд полагал, что серый доспех норда совершенно неуязвим. И когда из прорубленной рваной раны брызнула кровь, он даже не смог бы сказать, кто этому удивился больше — он сам или Хёгни. Пальцы нурмана бессильно разжались, клинок загрохотал по железной колее. Следующий удар, крутанувшись на месте, кентарх нанес по корпусу. Непробиваемые до сих пор латы Хёгни вмялись в ребра, предательски прогнувшись на сочленении двух пластин.

Но выпад этот в целом выдержали.

Зато не смогли выдержать выстрел.

Посланная аккурат в образовавшуюся выбоину пуля проделала в матовом железе почти идеально круглую дыру, мгновенно наполнив ее тягучей черной кровью.

Хёгни захрипел перехваченным болезненной судорогой горлом. С обезображенных его губ потянулась вниз струйка руды. Глядя на Тверда взором, что стал, наконец, осмысленным, он сделал неверный шаг назад — и рухнул на спину.

Тверд в своей жизни повидал ран. И непохоже было, что эта — одна из тех, которые позволят встать.

Тем не менее он сделал два угловатых шага, отозвавшихся под гулкими сводами железного моста многоголосым эхом, — и выстрелил в распластанное на полу тело столько еще раз, сколько позволил заряд пистолета.

И лишь когда короткий гильдийский самострел сухо щелкнул, вытряхнув из своего нутра опустевший ствол, Тверд расслышал голос:

— В голову! В голову целься, олух! А! Да чтоб тебя!

Оборотившись, он увидел привставшего на одно колено Прока, броня его была измята не хуже лица, а запекшаяся на лысине корка крови не давала точного ответа, чьим именно ранам она обязана своему на этой плеши появлению.

— Куда вылупился?! Туда смотри! — ткнул гильдиец пальцем Тверду за спину. Тот заполошно оборотился, ожидая очередной атаки в очередной раз воскресшего норда. Честно говоря, он бы ей не очень-то и удивился.

Но Прок имел в виду совсем другое. Вернее, другого.

Хазарин Илдуган, жалкий и мало чем теперь напоминающий лоснящегося тархана, мнящего себя вершителем судеб целого мира, подкрался к бездыханному телу норда. И как только понял, что его крысиный маневр раскрыт, явил вдруг невиданную прыть: подхватил Хёгни под руки и дернул его изо всех сил в сторону темнеющего за пределами моста провала пропасти.

— Ты что удумал, пес? — вопросил оторопевший от такого зрелища Тверд, в сознании которого слабо вязались слова «хазарин» и «самоубийство».

— То, отчего все только выиграют, — прошипел, щеря на них свои крысиные зубы, Илдуган. Изысканная его прическа теперь окончательно развалилась неопрятными лохмами. — А знаешь, кто больше других?

— Думаешь, я стану тебя, крыса, слушать?..

— …Боярыня Ждана! — не позволив Тверду произнести угрозу до конца, выпалил поджигатель полоцкого Двора.

— Что… Что ты несешь?!

— Это как ты умудряешься носить такой пустой казан на плечах? Да ты знаешь, что того самого стрелка в степной шапке, который едва не пришпилил тебя к ставню, наняла жена Полоза, а вовсе не он сам. Думаешь, она стала достойной хозяйкой его терема? Или, может, надеешься, будто теперь вдовушка ждет тебя? Ха! Она вовсе не так безгрешна, как все думают. И вовсе не так бездетна… — Тверд стоял перед хазарином, который настырно волок тело норда все дальше и дальше. Он был не в силах пошевелиться, не говоря уж о том, чтобы осознать услышанное. — Боярыня тайно родила, но по понятным причинам вынуждена была оставить сына у его отца и продолжать жить с ничего не подозревающим Полозом. И когда вся эта заваруха началась, отец ребенка пообещал, что заберет ее к себе, если она будет делать все, что он прикажет. На все готовая ради этого мать, конечно, согласилась. Плевать ей было на весь киевский стол и уж тем более — на всяких там царьградских приблуд! И когда прошел слух, что гильдиец Путята для похода в Полоцк хочет нанять некоего беглого кентарха, а решение это он принял задолго до того, как осчастливил своим присутствием вашу шайку, это ей приказали нанять стрелка, чтобы убить… тебя. Мудрено все сошлось, да? Путята отвесил золота купцу, уже нанявшему вас в свой караван, и тот дал вам от ворот поворот, а зазноба так и вовсе выслала по ваши головы душегуба. А потом, когда подошло ее время бежать из Киева, она, не долго думая, натравила тебя на своего мужа. И надо же, как удачно! — Илдуган нервным жестом убрал упавшую на лоб седую прядь. — Проверить это просто. Дуй в Киев да попробуй найти теперь безутешную вдовушку в боярских покоях!

…Невесомая светлая прядь, выбившаяся из-под шитой бисером тесемки. Смеющиеся зеленые глаза…

— Что ты слушаешь эту гниду? — недовольно сопел за спиной Прок. — Убей его!

Тверд поворотил в его сторону вмиг опустевшие глаза.

— Ты знал?

— Да я, по-твоему, все на свете, что ли…

— Ты знал?!

— Нет!

— Имя! — оборотившись вновь к отползающему все ближе к обрыву хазарину, прорычал Тверд.

Тархан снова ощерился в злобной усмешке.

— Поверь мне, ты его знаешь…

— Имя отца ребенка!

— Хёгни!

— Что?!

— Не стой! Держи его! — вскрикнул за спиной Прок.

Но было уже поздно.

Оба тела перевалились через низкую ограду. Но не рухнули в черную пустоту. Где-то внизу зажужжал механизм, звуком похожий на тот, что открывал двери в пещере Прока.

— Твою сыть! — взъярился еще больше гильдиец. — Тут же грузовой подъемник, что к реке опускает! Патроны все вышли? Точно?! Черт!

Тверд напряженно вслушивался в шепот речных волн, несущих свои воды где-то невообразимо далеко внизу. Надеялся услышать всплеск. А лучше — слабый крик боли. Не дождался. А увидеть что-либо в темноте было нельзя, сколько ни вглядывался.

— Да чтоб мои глаза никогда больше не видали твоей образины! Да на хрена ж я спасал столько раз эту дубину, опять испортившую все дело?!

— Вечно не можете зарядить свое стреляющее дерьмо как следует, чтоб на весь бой хватило, — бесцветно огрызнулся Тверд.

— Кто-то башку свою зарядить не может как следует, чтоб хоть на что-то хватило!

— Ежели ты такой умный да справный воин, что же тогда не разнес тут всех нордов так же, как и ворота в Гильдию?

— То не я разнес те ворота! — поднимая с рельсов оброненный Хёгни меч, махнул им, рассекая воздух, Прок. — Там устройство специальное встроено было в стену. Для такого именно случая. И как, кстати, ты сюда пробраться сумел? Очень занимает этот вопрос! Я слыхал обрывки переговоров, в которых Хёгневы псы плакались, что некий «кто-то» снайперский шлем на себя нацепил.

— И что?

— Не посещала тебя светлая мысль, когда ты в чужой шлем башку совал, что этот самый шлем на этой самой башке может рвануть ничуть не хуже?

— А чего ты от меня хочешь? По твоей милости за меня, между прочим, теперь вообще рука думает!

Тверд тяжело выдохнул задеревеневший, казалось, в груди воздух, и глянул назад. Туда, откуда оба они прорвались сюда.

— Что они грузили?

— Взрывчатку. Как видишь, много. Ладно, хоть не успели мост ей обложить.

— Там еще оружие осталось, — кивнул он в ту сторону.

— Только не говори, что в погоню за ушедшими вперед викингами, о которых гутарил этот красавчик, мы двинем вдвоем. Мы ведь даже не знаем — настоящие они хирдманы, или… такие же оружные, как мы.

— Ладно. Не скажу.

Прок шумно выдохнул. Через нос. Получилось не очень. То ли тот был сломан, то ли просто забит сгустками крови.

— И что, никакой подмоги?

— Откуда? Им бы там разобраться с теми нурманнами, которые в Палатах осаду держат.

Тверд посмотрел на свою шуйцу, что успела сподручнее перехватить как-то незаметно перекочевавший в нее из десницы меч, и теперь словно бы только и ждала команды.

— Говоришь, там, — кивнул он в сторону убегающей во мрак железной дороги, — и есть путь… за Камень?

— Да…

— И что, он в самом деле ведет и туда, и обратно?

— Пока норды там еще не успели нахозяйничать — да.

— Вот тебе и еще одна причина поспешать.

— Думаешь, справимся?

— А я знаю? Увидим.