Говорят, история сурова к полиматам. Одних не помнят вовсе, а других «втискивают в рамки узких, более понятных нам категорий»[2]. Как мы не раз убедимся в дальнейшем, помнят их либо за что-то одно, либо только за малую часть их разнообразных достижений. Пришла пора восстановить справедливость. В последнее время появляется все больше исследований о таких личностях — возможно, это реакция на нашу культуру, в которой господствует специализация. Автор с благодарностью использовал подобные монографии: это книги не только о гигантах, таких как Леонардо или Лейбниц, но и о почти забытых фигурах вроде Дюмон-Дюрвиля и Уильяма Риса[3]. Труднее найти общие, обзорные работы, хотя и их число постепенно растет, особенно в части коротких журнальных статей или радиопрограмм[4].

Предпринимая попытку дать подобный обзор, автор вступает в область культурной и социальной истории знания. Любая отрасль знаний, практическая или теоретическая, заслуживает отдельной историографии. Охотники и собиратели нуждались в самых разнообразных сведениях о мире, чтобы выжить; земледельцев называл «разносторонними» географ Фридрих Ратцель, который сам был полиматом[5]. Ремесленники, акушерки, торговцы, правители, музыканты, футболисты и многие другие группы людей нуждаются в конкретных знаниях и владеют ими, причем отдельные личности — на очень высоком уровне. В последние годы термин «полимат», раньше применявшийся только в отношении ученых, распространился на людей, чьи достижения простираются от спорта до политики.

В специальной сетевой дискуссионной группе им, например, было дано такое определение: «полимат — это человек, интересующийся и занимающийся многими предметами»[6]. Однако в этой книге мы сосредоточимся все-таки на академическом знании, которое ранее именовалось «ученостью». Речь пойдет об ученых, чьи интересы были энциклопедическими в изначальном смысле слова, то есть охватывали полный круг знаний предмета или его существенный сегмент.

По этой причине из списка были исключены два предпринимателя: Илон Маск, получивший ученые степени по экономике и физике, прежде чем основать Tesla и другие компании, и Сергей Брин, изучавший математику и программирование, а затем основавший Google вместе с другим специалистом по информатике, Ларри Пейджем. Я также сомневался, стоит ли писать о таком разностороннем человеке, как Джон Мейнард Кейнс, поскольку многие его интересы выходили за пределы академического знания. Друг Кейнса, Леонард Вулф, писал, что тот был «университетским преподавателем, чиновником, биржевым спекулянтом, бизнесменом, журналистом, писателем, фермером, арт-дилером, государственным деятелем, театральным антрепренером, библиофилом и освоил еще полдюжины прочих профессий». Сам Кейнс отмечал, что «хороший экономист должен обладать редким сочетанием талантов. Он должен достигнуть высокого уровня в нескольких областях и объединять в себе те качества, которые нечасто встречаются вместе. Ему — в той или иной степени — нужно быть математиком, историком, государственным деятелем, философом». По этому критерию, не говоря уже про интерес ко многому из того, чем занимался Исаак Ньютон, Кейнс, безусловно, отвечает нашим требованиям[7].

В следующих главах пойдет речь о нескольких знаменитых писателях, в частности Гёте, Джордж Элиот, Олдосе Хаксли и Хорхе Луисе Борхесе, но они были выбраны главным образом потому, что писали не только художественные произведения. В список попал и Владимир Набоков, но не как автор «Лолиты», а как литературный критик, энтомолог и автор книг по шахматам, в то время как Август Стриндберг интересует нас как историк культуры, а не драматург. И напротив, Умберто Эко появится на страницах этой книги как ученый, который писал романы.

Если мы говорим о полимате как о человеке, овладевшем несколькими научными дисциплинами, то возникает вопрос: что есть дисциплина? История академических дисциплин носит двоякий характер — институциональный и интеллектуальный. Термин «дисциплины» во множественном числе является производным от слова «дисциплина» в единственном; это слово, в свою очередь, произошло от латинского глагола discere, «учиться», в то время как слово disciplina было переводом древнегреческого askesis — «обучение» или «упражнения». В классической Античности в представление об образовании-дисциплине в той или иной степени входили как минимум четыре сферы человеческой деятельности: атлетика, религия, война и философия. Люди учились под руководством мастера (становясь «учеником» — discipulus по-латыни, disciple в современном английском) и, усвоив знания, практиковали своеобразный аскетизм — самоконтроль в отношении тела и ума.

Со временем слово «дисциплина» стало относиться к конкретной области знаний. В Древнем Риме наука о молниях и громе называлась disciplina etrusca, поскольку именно этруски хорошо разбирались в этих небесных явлениях. В V веке Марциан Капелла писал о семи дисциплинах, известных также как «семь свободных искусств»: грамматике, логике, риторике, арифметике, геометрии, музыке и астрономии. Разделение знания на отдельные дисциплины подразумевало организацию, институционализацию и, разумеется, начало долгого процесса специализации[8]. Чтобы избежать проецирования более поздних представлений на прошлое, я пишу о магии как о дисциплине, когда речь идет о XVI–XVII столетиях, а термины «биология», «антропология» и т. д. стараюсь употреблять только применительно к тем периодам, когда эти слова уже вошли в обращение.

Задачу историка осложняет и то, что критерии, позволяющие назвать ученого полиматом, менялись на протяжении последних шести столетий. По мере того как старые дисциплины распадались на более мелкие, размывалось само понятие «много», и планка, соответственно, снижалась. В современных статьях полиматом могут назвать ныне здравствующего человека, который внес оригинальный вклад в две науки, например экономику и юриспруденцию. Сколь бы странным ни казалось, что два — это много, способность одновременно преуспевать в двух направлениях интеллектуальной деятельности теперь считается большим достижением[9].

Исследование основано преимущественно на просопографии, коллективной биографии группы из пятисот человек, которые жили и работали на Западе с XV по XXI век (их имена перечислены в Приложении). Что характерно, «просопография ученых» была одним из «страстных увлечений» Пьера Бейля, видного полимата XVII столетия[10]. Несмотря на подчеркнутый интерес именно к коллективной биографии, автор нечасто прибегает к статистике. Хотя в книге будет отмечено соотношение мужчин и женщин, представителей духовенства и светских лиц в выбранной группе, на многие вопросы невозможно дать четкий количественный ответ.

Трудности возникают даже при попытке отнести того или иного полимата к католикам или протестантам. Из католичества в протестантизм перешли Себастьян Мюнстер и Филипп Меланхтон. К числу протестантов, обратившихся в католическую веру, относятся Лука Голштениус, Кристина Шведская, Петер Ламбек и Нильс Стенсен, в то время как Юст Липсий долго не мог определиться, переходя из одного вероисповедания в другое. Бенито Ариас Монтано формально был католиком, но, по-видимому, принадлежал к тайной секте, «Семье Любви». Жан Боден, возможно, принял иудаизм. Джордано Бруно, похоже, создал свою собственную религию. Исаак Ньютон формально принадлежал к англиканской церкви, но не верил в Святую Троицу.

Помимо обобщений, книга содержит разбор отдельных примеров. Большое внимание в ней уделено гигантским фигурам, «исполинам эрудиции», говоря словами голландца Германа Бургаве, который жил на рубеже XVII и XVIII столетий и сам внес вклад в медицину, физиологию, химию и ботанику. В небольших очерках о полиматах второго ряда речь пойдет об их особенностях и путях в науке.

Но какими бы примечательными ни были отдельные персонажи, эта книга — не просто портретная галерея. Она претендует на большее. Каждый портрет нуждается в «раме», будь то сравнение с другими или, что требуется чаще, помещение в общий контекст. Одна из главных задач исследования заключается в описании интеллектуальных и социальных тенденций с целью выяснить, какие формы общественной организации и особенности интеллектуального климата являются благоприятными для полиматов, а какие, наоборот, не способствуют их успехам. Необходимо установить, где и когда научная любознательность поощрялась или подавлялась. Последнее чаще происходило по религиозным причинам, примером чего служит знаменитое высказывание святого Августина, который порицал «желание рыться в тайнах природы», поскольку знание их «не принесет никакой пользы, но люди хотят узнать их только, чтобы узнать»^{1}. Но и Августину была знакома радость познания (rerum cognoscione laetitia)[11].

Таким образом, связующая нить истории, изложенной в книге, сплетена из противоположных, но взаимосвязанных сюжетов: специализации и синтеза. Как правило (если не всегда), будет ошибкой сводить историю к простому линейному сюжету. Многие важные тенденции сопровождались движением в обратном направлении. Развитие организованной специализации довольно долго сосуществовало с противоположным по сути, но столь же организованным стремлением к междисциплинарности. По мере того как развивалась специализация интеллектуального труда, даже полиматы становились своего рода специалистами. Их часто называют «генералистами», поскольку их специальностью было общее знание или, по крайней мере, объединение знаний из нескольких областей. Заметный вклад полиматов в историю познания состоял в том, что они видели связи между сферами, отделившимися друг от друга, и подмечали то, что специалисты, остававшиеся в рамках конкретных дисциплин, видеть не могли. С этой точки зрения они напоминают тех ученых, которые добровольно или вынужденно покинули свою родину и перебрались в места с другой культурой знаний[12].

Большое внимание в книге уделяется выживанию полиматов в культуре растущей специализации. Можно было ожидать вымирания этого «вида» в XVIII, XIX или, наконец, XX столетии, но он продемонстрировал потрясающую живучесть. Чтобы объяснить подобную стойкость, нужно изучить «среду обитания вида», его культурную нишу, которой часто, но не всегда, являются университеты. Сами университеты то благоприятствовали полиматам, то совсем наоборот. Некоторые из таких ученых выбирали карьеру за пределами университетских стен, поскольку она давала больше свободы. Другие переходили с факультета на факультет, с кафедры на кафедру, словно протестуя против ограниченности конкретных дисциплин. Как мы увидим, лишь немногие университеты были достаточно гибкими, чтобы допускать подобные перемещения.

На персональном уровне важен вопрос о том, что двигало этими людьми. Была ли это простая, но всепоглощающая любознательность, то самое августианское «только чтобы узнать», или что-то еще лежало в основе того, что политолог Гарольд Лассуэлл в своих мемуарах назвал «страстью к всезнанию»?[13] Что заставляло их переходить от одной науки к другой? Быстрая потеря интереса или невероятная степень открытости ума? Где полиматы находили время и силы для своих разносторонних занятий? На что они жили?

К различиям между типами полиматов мы будем возвращаться на этих страницах не один раз. Думается, будет полезно охарактеризовать некоторых из них как пассивных (в противоположность активным), ограниченных (в противоположность многопрофильным) и последовательных (в противоположность симультанным). Под пассивными я подразумеваю людей, которые, как кажется, знают обо всем на свете, но не создали ничего (или, во всяком случае, ничего нового). На границе между пассивными и активными стоят сторонники синтеза и систематизации знаний типа Фрэнсиса Бэкона или Огюста Конта. «Ограниченный полимат» — очевидный оксюморон, но необходим какой-то термин для обозначения тех ученых, которые занимаются несколькими связанными между собой дисциплинами в поле гуманитарных, естественных или социальных наук. На страницах этой книги мы будем называть их «кластерными».

Ученых, занимавшихся несколькими науками более или менее одновременно, можно противопоставить тем, кто переходил от одной дисциплины к другой на протяжении своей интеллектуальной жизни и кого мы условно назовем «последовательными» (по аналогии с теми, кто практикует последовательную полигамию). Один из них, Джозеф Нидем, начал свою автобиографию с вопроса: «Как случилось, что биохимик превратился в историка и синолога?»[14] Удовольствие, связанное с написанием этой книги, в немалой степени состояло именно в отслеживании подобных поворотов, а также в попытках разобраться, чем они были вызваны.

Еще одна возможная типология выделяет всего два типа полиматов: ученый «центробежного» типа, накапливающий знания и не задающийся при этом вопросом о взаимосвязях между ними, и ученый «центростремительного» типа, верящий в единство знания и пытающийся свести его отдельные части в большую систему. Первая группа получает удовольствие — или, наоборот, страдает — от всепоглощающей любознательности. Представители второй группы очарованы (кто-то скажет — одержимы) тем, что один из них, Генрих Альстед, назвал «красотой порядка»[15].

Делению на «центробежных» и «центростремительных» вторит предложенное Исайей Берлином в знаменитой лекции о Толстом разграничение между теми, кого он (вслед за древнегреческим поэтом Архилохом) назвал «лисами», знающими «многое», и «ежами», знающими «что-то одно, но важное»[16]. Это разграничение не должно быть слишком резким, что признавал и сам Берлин, говоря о Толстом как о «лисе», который считал, что ему следовало быть «ежом». Большинство полиматов (если вообще не все) на этой шкале окажутся где-то между двумя крайними точками, и многих из них тянуло (и тянет) в обоих направлениях — так создается творческое напряжение между центробежными и центростремительными силами.

Возьмем Иоганна Иоахима Бехера, немецкого врача XVII столетия, ставшего математиком, алхимиком и советником императора Леопольда I по тем вопросам, которые мы сейчас называем экономической политикой. На языке своего времени Бехер был прожектером, человеком с амбициозными и часто нереалистичными замыслами, включавшими в себя превращение песка или свинца в золото. «Он публиковал работы по химии, политике, торговле, универсальному языку, дидактическому методу, медицине, моральной философии и религии». Интересы Бехера кажутся центробежными, но, как предполагают сейчас, их связывала воедино идея круговорота в природе и обществе[17].

Познания отдельных полиматов преувеличивались столь часто и до такой степени, что мы можем говорить о мифологии данного «вида». Часто их описывали как людей, обладающих неким абсолютным знанием, а не просто овладевших академическим багажом определенной культуры. Такие описания восходят к очень давним временам. Средневековый поэт Джон Гауэр именовал Одиссея «ученым мужем, познавшим всё на свете». Иезуита XVII века Афанасия Кирхера называли «последним человеком, знавшим всё»[18]. К более поздним претендентам на это звание относятся преподаватель Кембриджского университета Томас Юнг, американский профессор Джозеф Лейди и, из самых близких к нам по времени, итальянский физик Энрико Ферми, которого современники неоднократно характеризовали подобным образом, хотя, как говорится в недавно вышедшей биографии, «его познания в науках за пределами физики были поверхностными, а представления об истории, искусстве, музыке и многом другом — мягко выражаясь, ограниченными»[19]. Столь распространенное использование прилагательного «последний» подчеркивает необходимость исследования, охватывающего, подобно нашей книге, длительный период времени.

Чуть более скромен подзаголовок к сборнику эссе Умберто Эко, вполне подходящий для почитателя Хичкока: «человек, который знал слишком много»[20]. То же самое говорили про специалиста по информатике и криптоаналитике Алана Тьюринга и натурфилософа Роберта Гука. Сходным образом по отношению ко многим полиматам употребляли фразу «последний человек эпохи Возрождения» — так характеризовали, например, философа Бенедетто Кроче и специалиста по поведенческим наукам Герберта Саймона. Биохимика-синолога Джозефа Нидема называли «ренессансным человеком XX века», а литературного критика Джорджа Стайнера — «очень сильно запоздавшим человеком Возрождения». Гука именовали «лондонским Леонардо», Павла Флоренского — «неизвестным русским да Винчи», а о Гарольде Лассуэлле говорили как о «Леонардо бихевиоризма», который был «в своей науке настолько близок к человеку эпохи Возрождения, насколько это возможно для ученого-политолога»[21]. Термин «женщина эпохи Возрождения» тоже широко использовался в самых разных областях, от музыковедения до сексологии[22].

Примеры словоупотребления, приведенные на предыдущих страницах, укрепляют миф о гении-одиночке, достигшем всего самостоятельно, как в знаменитой истории из детства Блеза Паскаля, заново «открывшего» геометрию без помощи книг и наставников. Некоторые полиматы действительно были одинокими, а Леонардо даже более, чем все остальные, однако в юности он был очень популярен при миланском дворе. Джамбаттиста Вико, которого часто описывают как одинокого и замкнутого человека, вел вполне светскую жизнь в Неаполе, по крайней мере, в молодые годы. Маленькие сообщества часто стимулируют творческую активность своих участников, и некоторые идеи, которыми впоследствии прославились полиматы, возможно, родились именно во время обсуждений и споров, описанных в восьмой главе[23]. Как бы там ни было, если бы я не считал, что многие полиматы внесли колоссальный вклад в мир знаний, то никогда бы не написал эту книгу.

В дальнейшем мы обсудим (или хотя бы упомянем) немало достижений и открытий, но эта книга — не только история успеха. Большие знания даются дорогой ценой. В некоторых случаях для тех, кого современники называли шарлатанами (о них речь пойдет ниже), такой ценой была поверхностность. Представление о том, что полиматы — мошенники, бытует уже очень давно, по меньшей мере со времен Древней Греции, когда Пифагора объявили обманщиком. Живший в XVII веке епископ Гилберт Бёрнет, обладавший достаточно широкими интересами, чтобы судить по своему опыту, писал: «Очень часто те, кто занимаются сразу многими вещами, слабы и поверхностны во всех них»[24]. В других случаях мы видим то, что можно назвать синдромом Леонардо, — распыление сил и энергии, из-за которого блестящие проекты оказываются брошенными или незаконченными.

В книге пойдет речь о Европе и обеих Америках с XV столетия и до наших дней. Она начинается с uomo universale эпохи Возрождения, но основное внимание в ней уделено долгосрочным последствиям того, что можно назвать двумя кризисами учености, первый из которых пришелся на середину XVII, а второй — на середину XIX века. Оба были связаны с широким распространением книг (пока еще рано говорить о долгосрочных последствиях третьего кризиса, вызванного цифровой революцией). Все три кризиса привели к тому, что можно назвать информационным взрывом — как в смысле стремительного распространения знаний, так и в смысле их фрагментации. Позже будет рассмотрена и реакция на фрагментацию.

Дабы напомнить читателю, что полиматы процветали не только на современном Западе, в следующей главе приводятся краткие сведения о некоторых многосторонних ученых — от древних греков до полиматов конца Средневековья, с вкраплениями из истории Китая и исламского мира. Эта глава потребовала от автора выхода из зоны интеллектуального комфорта, но если пишешь о полиматах, нужно быть готовым браться за то, в чем ты совсем не силен.

Казалось бы, в донаучную эпоху или в такой период, как Средневековье, когда существовало всего несколько научных дисциплин, не было особой необходимости в понятиях «эрудит» или «полимат». Любознательность была нормой для того времени, можно сказать, настройкой по умолчанию. Писать книги, рассказывающие о самых разных вещах, тоже было принято. Поскольку сам объем знаний был меньше, чем в эпоху Возрождения и последующие времена, при определенном усилии человек мог овладеть по меньшей мере основными формами знания (не говоря уже о тех познаниях, которые требовались для повседневных дел). И тем не менее в Античности (и греческой, и римской), Древнем Китае, исламском мире и странах средневековой Европы были люди, которых уже тогда чтили за их невероятно широкую образованность, а некоторых уже критиковали за недостаточную глубину познаний.

Первая дискуссия о ценности знаний (как и многие другие ученые дискуссии) была записана в Древней Греции. Философ Гераклит (ок. 535 — ок. 475 гг. до н. э.), рассуждая о разносторонних личностях, утверждал, что «многознание (polymathié) уму (noos) не научает» (фр. 40)[25]. Философ Эмпедокл (ок. 495–435 гг. до н. э.), занимавший противоположную позицию в споре, заявлял, что «учение (mathé) растит мудрость» (фр. 17). Определенно значим и тот факт, что некоторые греки чтили богиню Полиматею.

В разных формах этот спор будет вновь и вновь возникать на протяжении последующих столетий, всегда одинаковый по сути, но с разными акцентами и в разных обстоятельствах. Главный конфликт в нем происходит между широтой и глубиной, между берлиновским «лисом», который «знает о многих вещах», и его «ежом», который «знает одну, но важную». Однако в разных местах и в разное время этот конфликт переплетается с другими: между любителями и специалистами, теорией и практикой, чистым и прикладным знанием, деталями и общей картиной, строгой точностью и импрессионизмом[26].

Возвращаясь от обобщений к отдельным личностям, испытывающим необычайно сильную тягу к разного рода знаниям, можно начать с Пифагора и софистов, хотя мы знаем о них в основном по свидетельствам критиков и учеников, а их собственные произведения дошли до нас в крайне немногочисленных отрывках.

Интересы Пифагора с Самоса (ок. 570 — ок. 495 гг. до н. э.), духовного учителя, или, говоря современным языком, гуру, основавшего своего рода секту, простирались от идеи переселения душ до атлетики и вегетарианства (хотя его последователям запрещалось есть бобы). Пифагора помнят как математика, особенно как автора знаменитой теоремы, хотя это авторство оспаривалось. Мнения о нем, как и о многих полиматах более поздних эпох, были разными. Уже упомянутые Эмпедокл и Гераклит придерживались противоположных точек зрения. Эмпедокл хвалил Пифагора как «человека с огромными познаниями», в то время как Гераклит считал его «предводителем лжецов» (или «мошенников»: kopid ōn).

Более разносторонними, чем Пифагор, были так называемые софисты, к которым применимо выражение «ходячие энциклопедии». Это были странствующие преподаватели самых разных предметов, составлявших полноценный учебный курс (оригинальный греческий термин для этого — encyklios paideia, от которого и происходит наше слово «энциклопедия»). Некоторые софисты хвастались, что могут ответить на любой вопрос, и собеседники обращались к ним, как мы сейчас обращаемся к печатным или электронным энциклопедиям.

К числу самых знаменитых софистов принадлежал Гиппий из Элиды (ок. 460 — после 399 гг. до н. э.). Считается, что он преподавал астрономию, математику, грамматику, риторику, музыку, историю, философию и мнемонику (искусство запоминания, необходимое ораторам). Сегодня его помнят благодаря платоновскому диалогу «Гиппий Меньший», в котором он выведен как самонадеянный персонаж, от чьих претензий Сократ не оставляет камня на камне. В диалоге Гиппий хвалится, что может «говорить о чем угодно по выбору собеседника из тех предметов, что он приготовил для публичного обсуждения, и ответить на любой вопрос, заданный кем угодно»[27].

Вернемся к положительным примерам. Аристотель (384–322 гг. до н. э.) прославился сочинениями самой широкой тематики. В его случае широта интересов не привела к обвинениям в поверхностности. Чаще всего Аристотеля вспоминают как философа, занимавшегося вопросами логики, этики и метафизики, но он также писал о математике, риторике, поэзии, политической теории, физике, космологии, анатомии, физиологии, естественной истории и зоологии[28].

Двух разносторонних ученых сравнивали с атлетами: Посидония Родосского (ок. 135 — ок. 51 гг. до н. э.) и Эратосфена Киренского (ок. 276–194 гг. до н. э.).

Посидоний по прозвищу Атлет писал о философии, астрономии, математике, географии и истории. Почему ему дали такое прозвище — остается загадкой. В Древней Греции атлеты были в большом почете, а выше мы уже отмечали параллель между дисциплиной, необходимой спортсмену, и дисциплиной умственного труда. Олимпийские игры включали в свою программу соревнования спортсменов, которых мы теперь называем многоборцами, в частности пентатлон — состязания по пяти видам спорта, проходившие в один день. В то же время сравнение полимата с атлетом восходит к описанию Гиппия, которое дает Сократ в платоновском диалоге, и это не очень хороший знак.

Случай Эратосфена Киренского столь же неоднозначен. Этот ученый, заведовавший самой знаменитой библиотекой греко-римского мира — Александрийской, был прозван Пентатлом за особый интерес к пяти предметам. На самом деле все то, что он изучал, по нашим понятиям, дает в сумме не менее семи дисциплин: это грамматика, литература, философия, геометрия, география, математика и астрономия. Также его называли Бета, и это прозвище напоминает о характеристике, которую один британский историк дал своему коллеге, назвав его «капитаном запасной команды». Иными словами, прозвище Пентатл могло быть и критикой, и данью уважения[29].

В Древнем Риме, в отличие от Греции, мы встречаем не только похвалы выдающимся интеллектуальным «многоборцам», но и советы людям, изучающим конкретные предметы, овладевать более широкими знаниями — возможно, в качестве противодействия первым росткам специализации.

Цицерон (106–43 гг. до н. э.), один из самых красноречивых ораторов римского мира, начинает свой трактат «Об ораторе» (De oratore, 55 г. до н. э.) со слов о необходимости широких познаний (scientia… rerum plurimarum) как условии достижения успеха в этом искусстве. Трактат продолжается в форме диалога между Марком Крассом и Марком Антонием, в котором Красс утверждает, что, «какова бы ни была тема», оратор будет говорить о ней лучше, нежели человек, ограничившийся только этой отраслью знаний[30]. В еще одном знаменитом трактате о риторике — «Воспитании оратора» (Institutio oratoria) Марка Фабия Квинтилиана (35 — после 96 гг. н. э.), известного как просто Квинтилиан, — также утверждается, что будущий оратор должен знать все науки. Автор упоминает имена восьми ученых: пяти греческих, включая Гиппия, и трех римских, в том числе Цицерона. Как ни парадоксально, контекст трактата подразумевает растущую специализацию риторов, а также грамматиков и юристов[31].

В области архитектуры аргументы, сходные с мнениями Цицерона и Квинтилиана об ораторе, высказывал Марк Витрувий Поллион (ум. после 15 г. до н. э.). Витрувий утверждал, что его профессия — мультидисциплинарная область знаний (scientia pluribus disciplinis et variis eruditionibus ornata). По его мнению, идеальный архитектор должен знать литературу, владеть навыком рисования, разбираться в геометрии, истории, философии, музыке, медицине, законах и астрологии (включающей в себя то, что мы называем астрономией)[32].

К образцовым полиматам относится грек-экспатриант Александр Милетский (Луций Корнелий Александр, ум. в 36 г. до н. э.), привезенный в Рим в качестве раба-педагога и получивший прозвище Полигистор, то есть «человек, изучающий многие вещи». В римских текстах часто упоминаются еще три римских эрудита: Катон, Варрон и Плиний Старший.

Квинтилиан цитирует Марка Порция Катона, известного также как Катон Старший (234–149 гг. до н. э.), как знатока военного дела, философии, ораторского искусства, истории, права и сельского хозяйства, а Цицерон вкладывает в уста Красса следующие слова о Катоне: «Не было ничего такого, что можно было знать или изучить в то время [сто лет назад], чего он не исследовал, не усвоил и, что еще важнее, о чем не написал»[33]. За свою долгую жизнь, в которой ему приходилось занимать разные политические и военные должности, Марк Теренций Варрон (116–27 гг. до н. э.) написал более семидесяти трудов о древностях, языке, сельском хозяйстве, истории, законах, философии, литературе и мореходстве, не говоря уже о его сатирах. Цицерон описывал Варрона как «человека, выдающегося своим умом и всеобъемлющими познаниями» (vir ingenio praestans omnique doctrina), в то время как Квинтилиан отмечал, что тот писал о «многих, почти всех видах знаний» (Q uam multa paene omnia tradidit Varro!)[34]. Трактат Варрона о «науках» во множественном числе (Disciplinae) считается «первой энциклопедией, существование которой надежно доказано»[35]. Сам текст утрачен, но нам известно, что в трактате шла речь о семи свободных искусствах, а также об архитектуре и медицине.

Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) занимался юридической практикой, командовал флотом и был советником нескольких императоров, но, как заметил его племянник, «считал потерянным любое время, потраченное на что-то, кроме занятий науками». Раб читал ему вслух, в то время как он сам надиктовывал тексты другому рабу. Плиний писал трактаты о грамматике, риторике, военном деле, политической истории, военной кавалерии, а также составил энциклопедическую «Естественную историю» (Naturalis Historia), которая его и прославила. Охват этого труда гораздо шире того, что впоследствии стали называть естествознанием. Во вступлении автор с гордостью пишет, что использовал для работы более двух тысяч книг и что ни один грек единолично не описал этот предмет с такого количества сторон. Хотя некоторые утверждения Плиний основывает на личных наблюдениях, в основном он все-таки был компилятором. В то же время в предисловии к «Естественной истории» он осуждает плагиаторов. Должно быть, Плиний догадывался, что в последующие столетия его тексты будут заимствовать не раз.

Было бы странно, если бы любознательность и энциклопедические знания встречались только у представителей западной традиции. Действительно, «не прекращай изучать то, чего еще не знаешь» — это знаменитая фраза из классического текста «Чжун юн» («Учение о середине»). В китайском языке есть слова для обозначения полиматии — босюэ («обширные познания») или боу («обширная ученость»), а того, кто овладел знаниями, называют боши («эрудит, выдающийся ученый»). Все эти понятия возникли в период с V по II в. до н. э.[36]

Как и у греков, среди китайских ученых обсуждался вопрос о широте познаний, что имело важные последствия в виде знаменитой системы экзаменов для отбора чиновников[37]. В эпоху Сун (960–1279) от экзаменуемого требовалось знание классических текстов, поэзии, истории и политики. В знаменитом документе «Доклад в десять тысяч слов», относящемся к неудачной попытке реформы, государственный деятель Ван Аньши (1021–1086) сетовал на слишком общий характер образования будущих чиновников. Он утверждал, что способность к правлению «лучше всего развивается в сосредоточении на чем-то одном и разрушается из-за слишком большого количества наук, которые необходимо изучить»[38]. В последующие столетия маятник качался между специальными и общими знаниями. Например, в «Наставлениях к практической жизни» Ван Янмин (1472–1529) критиковал обширные познания как поверхностные, так как считал, что самопознание и самовоспитание важнее любых знаний о внешнем мире[39]. Тем не менее экзаменационные испытания на «широту познаний и слов» проводились с 1679 по 1736 год[40].

Любое сравнение осложняется из-за различий в терминологии — например, в китайской мысли «не существует понятия, которое соответствует греческому слову „философия“» — и в классификации. Китайские «карты интеллектуальных дисциплин, как теоретических, так и практических или прикладных, очень сильно отличаются и от греческих, и от наших собственных»[41]. Различия между китайскими и греческими представлениями о том, что входит в комплекс научных дисциплин, тоже затрудняют сравнение. Например, для китайских ученых были одинаково важны теория музыки, искусство предсказания и критика живописи и каллиграфии.

Определенное представление о широте познаний и об интересах китайских полиматов могут дать жизнь и произведения трех ученых. Хуэй Ши (370–310 гг. до н. э.), живший в эпоху Сражающихся царств, имел обширные интересы. Его труды не дошли до наших дней, но живой образ ученого сохранился в знаменитом даосском собрании притч и коротких историй «Чжуан-цзы». Согласно этому тексту, Хуэй Ши был «многоопытным мужем», а «его писания занимали пять повозок». С другой стороны (такая критика часто звучала в адрес полиматов), там же говорится, что он «впустую растратил свой талант, не добившись ничего»[42].

В эпоху Сун жили два ученых-чиновника, Су Сун (1020–1101) и Шэнь Ко (1031–1095). Первый прославился главным образом строительством башни для придворных астрономов и иллюстрированным трактатом с описанием ее механических часов, которые приводились в действие с помощью водяного колеса. Он также составлял карты, в том числе карты звездного неба. Вместе с помощниками он создал трактат по фармакологии, в котором описывалось применение растений, минералов и животных в медицине[43].

Что касается Шэнь Ко, его считают, «пожалуй, самым интересным персонажем в истории китайской науки»[44]. Он писал о ритуалах, тяньвэнь (сочетание астрономии и астрологии), музыке, математике, медицине, управлении государством, искусстве войны, живописи, чае и поэзии, а также составлял карты (в том числе ранний образец карты рельефа). Отправившись в Монголию в качестве посла, он делал заметки об обычаях встреченных там племен. Хронист-современник отмечал «обширные» познания Шэнь Ко, а в XX веке его назвали китайским Лейбницем (хотя, в отличие от Лейбница, он не пытался как-то обобщить свои разнообразные знания)[45]. Самым знаменитым произведением Шэнь Ко, написанным уже после того, как ему пришлось уйти с государственной службы, стало собрание текстов (мы бы назвали их эссе), озаглавленное «Мэнси би тань» («Записи бесед в Мэнси», или «Беседы с кистью в Мэнси») и организованное по образцу многочисленных китайских энциклопедий, с делением на рубрики типа «Древние обычаи», «Литературная критика», «Странные истории» и «Каллиграфия и живопись»[46]. Жанр би тань («беседы с кистью») идеально подходил для ученого-полимата.

Сравнение и противопоставление полиматов в Древней Греции и Китае может быть интересным с позиций классических представлений об изучении мира в этих двух культурах[47]. Вклад греческих полиматов в копилку человеческих знаний связан с их педагогической деятельностью — тем, что объединяет Пифагора, Сократа, Платона и софистов. В основе достижений китайских полиматов, начиная с династии Хань, лежала их служба в государственном бюрократическом аппарате, так как при сдаче экзаменов на должность требовалось показать общие, а не специализированные познания. Поскольку аналогичные требования предъявляются к британским государственным служащим (которым тоже приходится сдавать экзамены, некогда учрежденные по китайскому образцу), их иногда называют «мандаринами».

Что касается упомянутых выше полиматов, Су Сун был министром чинов, а затем министром финансов, а Шэнь Ко одно время возглавлял управление астрономии. Он также руководил ирригационными работами, был чиновником в сфере финансов и командовал войском. Разнообразные интересы Шэнь Ко «были сформированы его опытом государственной службы»[48]. Возможность писать заметки появилась у него уже после того, как группа, к которой он принадлежал, потеряла влияние, а сам он впал в немилость. В Европе в подобных обстоятельствах были созданы «Государь» Макиавелли и «История мятежа и гражданских войн в Англии» (The History of the Rebellion and Civil Wars in England) лорда Кларендона.

Возвращаясь к западной традиции, мы видим, что поздняя Античность и раннее Средневековье были временем критического отношения к светскому знанию и его утраты. Ведущие христианские авторы вообще были противниками учености. К ним, в частности, относился Тертуллиан (ок. 155 — ок. 240 гг.), который утверждал, что со дня пришествия Христа «нам не нужна любознательность» (Nobis curiositate opus non est). В качестве другого примера, как мы уже видели, можно привести Блаженного Августина, критиковавшего «пустое и жадное любопытство», которое «рядится в одежду знания и науки»^{2} (vana et curiosa cupiditas nomine cognitionis et scientiae palliata)[49].

Хотя эпоха Средневековья больше не считается «Темными веками», временем невежества, трудно отрицать те утраты, которые понесла наука, а особенно отдельные ее отрасли, в период с 500 по 1000 год. Упадок городов сопровождался упадком грамотности. Библиотеки беднели. У Плиния в распоряжении было две тысячи книг, а в IX веке в библиотеках монастырей Райхенау и Санкт-Галлен, крупнейших интеллектуальных центров своего времени, насчитывалось не более четырехсот томов в каждой. Если для эрудитов более поздних эпох трудность состояла в том, что «знать нужно было слишком много», то для их раннесредневековых коллег проблема обозначалась словами «слишком мало». В Западной Европе было утрачено знание древнегреческого языка, а вместе с ним и значительная часть античной традиции, считавшейся языческой. Многие тексты, в том числе составленный Варроном обзор древней учености, больше не переписывались и были утеряны. Был утрачен немалый объем медицинских и математических познаний. В переписке двух ученых XII века, Регинбольда из Кельна и Радольфа из Льежа, обсуждается, что может означать выражение «внутренние углы треугольника». Как заметил один из ведущих медиевистов, это «впечатляющее напоминание об уровне невежества, с которым столкнулась эпоха»[50].

В такой ситуации главной задачей ученых становилась «спасательная операция», попытка сохранить и собрать воедино остатки классической традиции, а не добавить к ней что-то новое (так называемые варвары, захватившие Римскую империю, принесли с собой новые знания, но они обычно передавались устным путем и поэтому затерялись в глубине веков). Собирая фрагменты греческого и римского знания, средневековые ученые их систематизировали — как в форме учебных курсов для школ, существовавших при соборах, так и в виде энциклопедий. «Семь свободных искусств» в итоге были поделены на тривиум (грамматика, логика и риторика, три дисциплины, связанные с языком и словом) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и теория музыки, связанные с числами).

Можно сказать, что, с одной стороны, в таких условиях стать универсальным полиматом было проще, чем прежде, поскольку меньше был сам объем изучаемого материала. С другой стороны, найти нужные книги стало значительно труднее. Ученые с широким кругозором, способные объединять разрозненные фрагменты в единое целое, были нужны как никогда. Наиболее выдающимися личностями такого типа были Боэций, Исидор Севильский и Герберт Орильякский[51].

Боэций (ок. 480–524), римский сенатор, консул и magister officiorum (иными словами, главный чиновник) при дворе остготского короля Теодориха, жил в Италии близ Равенны. Прославился он в основном своим трудом «Утешение философией» (De consolatione philosophiae, ок. 524), но, помимо этого, писал трактаты о логике, риторике, арифметике, музыке и теологии, а также переводил и комментировал тексты Пифагора, Аристотеля, Платона, Архимеда, Евклида, Птолемея и Цицерона. Современники говорили о Боэции, что он «упитан большими познаниями» (multa eruditione saginatum)[52]. Осознавая, что в его эпоху ученость находилась под угрозой и нуждалась в сохранении, он спас весомую часть греческих текстов, сделав их доступными для читателей, владеющих латынью[53].

Исидор Севильский (ок. 560–636) назвал свою энциклопедию «Этимологии, или Начала» (Etymologiae sive Origines), поскольку обсуждение любого понятия (первым из которых является «дисциплина») начинается у него с происхождения самого слова. Исидор начинает с семи свободных искусств, затем переходит к медицине, праву, теологии, языкам, животным, устройству космоса, зданиям, кораблям, пище и одежде (следует особо отметить его интерес к техническим знаниям). Исидор, прозванный Христианским Варроном, цитирует самого Варрона двадцать восемь раз, но из вторых рук, что напоминает нам о том, сколь много работ античных авторов было утрачено к началу эпохи Средневековья. Считается, что у Исидора была команда помощников[54].

Герберт Орильякский (ок. 946–1003), французский монах, учившийся в Испании, преподавал в школе при Реймсском соборе, затем стал настоятелем знаменитого монастыря в Боббио в Северной Италии и в итоге занял папский престол под именем Сильвестра II. Его интересы простирались от латинской словесности, особенно поэм Вергилия и пьес Теренция, до музыки, математики, астрономии и того, что мы сейчас назовем «технологией»: он умел пользоваться астролябией, абаком и, как считается, сконструировал орган.

Подобно Плинию, Герберт использовал ранние утренние часы для занятий. «В трудах и на досуге, — писал он о себе, — я учу тому, что знаю, и узнаю о том, чего я не знаю»[55]. Его ученость вошла в легенды. Хронист Уильям Мальмсберийский, английский монах XII столетия, писал, что Герберт настолько легко овладел дисциплинами квадривия, что казалось, будто все они гораздо ниже возможностей его ума, а в знании астрологии превзошел александрийского ученого Птолемея. Уильям также называл Герберта некромантом, ведь ни один человек, по его мнению, не мог знать столько без помощи сверхъестественных сил, и писал, что тот создал голову статуи, которая ответит на любой вопрос (средневековый эквивалент современной Алексы)[56]. Этот рассказ больше говорит о характерных для X–XI веков представлениях, нежели о самом Герберте, хотя, возможно, все это следует толковать как выражение изумления, вызванного не столько мастерским владением разными науками, сколько знанием вещей, которых тогда не знал никто, по крайней мере в Западной Европе.

Еще одним поводом для подозрений, которые Герберт вызывал у Уильяма, было то, что тот получил знания у мусульман (a Saracenis). Когда Герберт учился в Каталонии, это действительно было так. К тому времени ученые арабского, турецкого и персидского происхождения возродили гораздо больше из греческого наследия, чем было доступно западноевропейцам. Греческие тексты переводились на арабский и персидский языки напрямую либо через тексты христианских ученых, владевших сирийским языком. Некоторые из наиболее образованных людей исламского мира X–XII веков составляли комментарии ко многим трудам Аристотеля (или тем, что ему приписывались) и вполне могли вдохновляться его примером и подражать ему в широте знаний.

В арабском языке есть фраза со значением, аналогичным слову «полимат»: tafannun fi al-'ulum — ученый, чьи познания имеют «множество ветвей» (mutafannin). Однако, хотя набор дисциплин, которыми должны были овладеть арабские ученые, был похож на западный, различия все же существовали. Falsafa довольно точно переводится как «философия». В самом деле, это одно и то же слово, перешедшее из греческого в арабский, в то время как Fikh переводится как «право», а Adab более-менее соответствует греческому paideia, означающему «воспитание благородного ученого» (Adib). Интеллектуальный багаж такого образованного человека «обычно состоял из внушительного набора наук и искусств эпохи: сплетения религиозных учений, поэзии, филологии, истории и литературной критики, дополненных основательным знакомством с естественными науками, от арифметики до медицины и зоологии»[57].

Взгляды великого ученого Ибн Халдуна (о его собственных достижениях речь пойдет ниже), который писал, что хорошему секретарю «необходимо озаботиться знакомством с главными направлениями знания»[58], похожи на представления Квинтилиана об ораторе и Витрувия об архитекторе. В то время дисциплинами, наиболее отличными от западных, были толкование Корана (Tafsir), изучение текстов о словах и делах Мухаммеда (Hadith) и то, что мы бы назвали фармакологией (Saydalah). Что касается классификации знаний, то она включала в себя такие категории, как «рациональное знание» (al-'ulum al-'aqliyya) и «ученость древних» (al-'ulum al-awa'il).

Исламских ученых также называли «совершенными» (kāmil). Предполагалось, что «многогранность была качеством, к которому стремились все ученые мужи»[59]. В медресе, школах при мечетях, такая разносторонность поощрялась: ученики могли легко переходить от одного наставника (shaykh) к другому. В одном из исследований, посвященных средневековому Дамаску, утверждается, что «идеалом считалось свободное освоение разных наук у разных учителей, а не специализированное обучение отдельным предметам»[60].

Вклад отдельных полиматов, подобных тем, о которых говорилось выше, оценить очень трудно, если не невозможно. И в исламском мире, и на средневековом Западе преобладало мнение, что задача ученого состоит в передаче традиционного знания, а не чего-то нового. Хотя были и эмпирические исследования, и даже открытия, большинство научных трудов представляли собой комментарии к книгам ученых-предшественников. В любом случае в культурах рукописных книг индивидуальному авторству придается гораздо меньшее значение, нежели в обществах, где существует книгопечатание. Сочинения учеников могли ходить под именем их учителя, а переписчики зачастую с легкостью опускали или, наоборот, вставляли целые отрывки в текст, над которым работали (в некоторых трактатах встречаются проклятия в адрес писцов, искажавших текст таким образом).

Среди широко образованных ученых исламского мира есть четыре выдающиеся личности, жившие в IX–XIV веках (по западному летоисчислению): аль-Кинди, Ибн Сина (более известный под именем Авиценна), Ибн Рушд (Аверроэс) и Ибн Халдун[61].

Аль-Кинди (801–873) был родом из Басры и учился в Багдаде. Он писал о философии, математике, музыке, астрономии, медицине, оптике и различных шифрах, а также о производстве стекла, ювелирном деле, изготовлении доспехов и ароматов — областях прикладного знания, в чем был близок к китайскому ученому Су Суну, о котором шла речь выше. Один из авторов XIV века описывал аль-Кинди как «разностороннего человека», овладевшего «философией во всех ее частях»[62]. В недавнем исследовании тоже отмечается «невероятная широта интересов аль-Кинди»[63]. И совсем не удивительно, что некоторые его сочинения изучал Леонардо да Винчи.

Ибн Сина (ок. 980–1037) был родом из Бухары. Еще подростком он получил разрешение от Мансура II пользоваться огромной библиотекой эмира. Ибн Сина, прозванный Князем врачей, прославился своими работами по медицине и критическим комментарием к Аристотелю. В возрасте двадцати одного года он составил энциклопедию (Kitab al-Majmu), а затем перешел к работе еще над двумя трудами такого рода. Первый из них, «Канон врачебной науки» (Al-Qanun), был посвящен медицине. Во втором труде, «Книге исцеления» (Al-Shifa), автор предпринял попытку излечить людей от невежества, растолковывая и разъясняя логику, физику, метафизику, математику, музыку и астрономию. Ибн Сина также писал о географии и поэзии. Он изучал и одновременно критиковал алхимию. Также он занимался практической юриспруденцией и был визирем у эмира земель, которые сейчас являются частью Ирана[64].

Ибн Рушд (Аверроэс, 1126–1198), уроженец Кордовы, был врачом и судьей. Благодаря своему грандиозному начинанию — комментарию ко всем сочинениям Аристотеля — он получил прозвище Комментатор. Он также написал собственные труды по риторике, поэтике, астрономии, медицине, философии, математике и музыке[65].

После Ибн Рушда в списке исламских эрудитов возникает довольно большая лакуна — вплоть до появления Ибн Халдуна (1332–1406). Он родился в Тунисе, жил в Фесе и Гранаде, а умер в Каире. Свои труды он писал в перерывах между тремя успешными карьерами: политической (в качестве дипломата и придворного советника), юридической (в качестве судьи) и академической (в качестве преподавателя). На целых четыре года Ибн Халдун удалился в один из замков на территории современного Алжира, чтобы написать свой шедевр — труд под названием «Введение» (Muqaddima), содержащий ряд общих наблюдений и являющийся предисловием к «Книге поучительных примеров» (Kitab al-'ibar), в которой он изложил историю мусульманского мира. «Введение» ценится как вклад в социологию и политическую науку, хотя таких дисциплин во времена автора еще не существовало. Рассуждая в категориях того времени, мы можем сказать, что этот труд стал возможен благодаря обширным познаниям автора в географии, философии, теологии и медицине, а также его тонкому пониманию истории и таланту к обобщениям. Большой потерей для западного мира было то, что, в отличие от своих предшественников, Ибн Халдун был там неизвестен на протяжении долгого времени. Рукопись его главного труда была привезена в Лейден в XVII веке, но первые переводы на европейские языки появились лишь в XIX, а заслуженное признание в западном мире пришло к Ибн Халдуну только в XX столетии[66].

Бернарду Шартрскому, ученому XII века, приписываются слова о том, что он и его коллеги-ученые «подобны карликам, стоящим на плечах гигантов», иными словами, греков и римлян. Возможно, корректнее будет сказать, что средневековые европейские схоласты стояли на плечах мусульманских ученых, а те, в свою очередь, на плечах древних. В эпоху раннего Средневековья задача ученых состояла в спасении и сохранении того, что осталось от классической традиции. Позже стало необходимо не только возродить античное знание, которое было утрачено, но и освоить новое, накопленное исламским миром.

Главным новшеством этого периода, начиная с XI столетия, было основание университетов, главным образом в Болонье и Париже, что институционально оформило комплекс наук. Студенты должны были изучать семь свободных искусств — упомянутые выше тривиум и квадривиум. Дисциплины для окончивших этот курс включали теологию, право и медицину, необходимые для профессиональной подготовки духовенства, юристов и врачей. Несмотря на эти ранние признаки специализации, многие средневековые ученые придерживались традиции универсального образования. Наиболее выдающимися среди них были шестеро: Гуго Сен-Викторский, Винсент из Бове, Альберт Великий, Роберт Гроссетест, Роджер Бэкон и Раймунд Луллий[67].

Первые двое прославились своими энциклопедиями. Монах Гуго Сен-Викторский (ок. 1096–1141) был родом из Саксонии, но работал в Париже. Он писал о теологии, музыке, геометрии и грамматике, но известен главным образом своим «Дидаскаликоном» (Didascalicon), энциклопедией, поделенной на части в соответствии с тремя типами знаний: теоретическими (например, такими как философия), практическими (куда входит политика) и «механическими» (включающими, помимо прочего, архитектуру и навигацию)[68]. Доминиканский монах Винсент из Бове (ок. 1190–1264) составил вместе с помощниками энциклопедию «Великое Зерцало» (Speculum Maius, 1235–1264), опираясь как на тексты исламских авторов, в частности Ибн Сины, так и на сочинения древних греков и римлян. Как и «Дидаскаликон», энциклопедия Винсента состояла из трех частей; в данном случае они были посвящены знаниям о природе, теории и истории. Свободные и «механические» искусства, право и медицина были включены в раздел «теории»[69].

Два полимата этой эпохи были англичанами: это Роберт Гроссетест (ок. 1175–1253) и Роджер Бэкон (ок. 1214 — ок. 1292). Роберт, епископ Линкольна, несомненно, получил прозвище Большая Голова (Grosseteste) за свои многочисленные и обширные познания. Он преподавал философию и теологию в Оксфорде, написал первый латинский комментарий к Аристотелю, но наиболее известен своими трудами по естествознанию — о звездах, свете, цвете, происхождении звуков, солнечном тепле и, вероятно, о приливах. Считается, что он «первым из известных нам мыслителей назвал рефракцию причиной появления радуги»[70]. Позднее он выучил греческий язык и стал одним из немногочисленных западных ученых, им владевших[71].

Возможно, Роджер Бэкон, монах-францисканец, был учеником Гроссетеста. Он учился и затем преподавал философию и теологию в Оксфорде, но тоже получил известность благодаря исследованиям природы, от астрономии до оптики и алхимии. Как и (позднее) Леонардо, он пытался построить летательный аппарат[72]. Благодаря трем францисканским миссионерам Роджер из первых рук получал актуальные сведения о монголах, чьи стремительные завоевательные походы в те годы наводили ужас на европейцев[73]. Он также писал работы по математике и языкознанию. О том, что современники считали Бэкона полиматом, свидетельствует легенда (аналогичная той, которую мы приводили выше в связи с Гербертом Орильякским): в его кабинете якобы стояла бронзовая голова, которая отвечала на все вопросы. Подобные мифы о полиматах имеют очень давнюю историю.

Самыми амбициозными из средневековых полиматов были, конечно, Альберт Великий и Раймунд Луллий. Альберта Великого (ок. 1200–1280) не следует путать с Альбертом Саксонским (ок. 1316–1390), который внес весомый вклад в логику, математику и физику. Альберт Великий, монах-доминиканец из Германии, прославился при жизни как «универсальный доктор» (doctor universalis) или «сведущий доктор» (doctor expertus), и эти прозвища подтверждают широту и глубину его знаний. Один из студентов Альберта назвал его «человеком, настолько подобным Богу в каждой из наук (vir in omni scientia adeo divinus), что его по праву можно именовать чудом и сокровищем нашего века»[74]. Альберт изучал теологию, философию, алхимию, астрологию и музыку, прокомментировал все известные труды Аристотеля и был знаком с работами некоторых ведущих ученых исламского мира. Он проводил наблюдения за растениями, изучал минералы и составил их собственную классификацию. Говорили, что у него была статуя (как сегодня сказали бы, робот), которая, может, и не отвечала на вопросы, как бронзовые головы в кабинетах его коллег Герберта и Роджера, но могла двигаться и говорить «здравствуй» (salve).

Что касается каталонца Раймунда Луллия (1232–1316), его разнообразные познания отразились в сочинениях — в общей сложности их насчитывается около 260, причем в это число входят два романа, книга об искусстве любви и «Древо Знания» (Arbor Scientiae), — в том, что он выучил арабский язык, прежде чем отправиться миссионером в Северную Африку, и, что самое главное, в его книге «Великое искусство» (Ars Magna, 1305–1308), которую Умберто Эко назвал системой «совершенного языка», предназначенного для «обращения неверных»(^‹3>. В «Великом искусстве» Луллий использует логику, риторику и математику, чтобы научить читателя находить, запоминать и представлять аргументы, комбинируя различные понятия с помощью кругов (техника, известная как ars combinatoria, явно позаимствованная у арабских астрологов, использовавших устройство под названием «заирджа»). Три столетия спустя идеи Луллия привлекут внимание величайшего полимата XVII столетия Готфрида Вильгельма Лейбница. Стоит ли говорить, что в эпоху компьютерных технологий интерес к рассуждениям Луллия о комбинаторике неуклонно растет[75].

В Европе XV–XVI столетий количество информации, циркулировавшей в обществе, быстро нарастало. В русле движения, которое мы теперь называем Возрождением или Ренессансом, ученые трудились над восстановлением античных греческих и римских знаний, утраченных в период Средневековья. Исследователи и завоеватели неизведанных до тех пор частей Европы, Азии и обеих Америк тоже привозили с собой новые знания о мире, в то время как изобретение книгопечатания позволяло и старой, и новой информации распространяться быстрее и дальше. Тем не менее в этот период у некоторых ученых сохранялась возможность определять, что именно должно преподаваться и изучаться в университетах, курс которых включал теперь не только упомянутые выше средневековые тривиум и квадривиум, но и studia humanitatis, пять гуманитарных наук — грамматику, риторику, поэзию, историю и этику, — способствовавших, как предполагалось, приближению студентов к идеалам гуманизма.

Однако при мысли об эпохе Ренессанса мы обычно вспоминаем не только ученых, но и художников, и прежде всего так называемого универсального человека эпохи Возрождения, столь часто фигурирующего в названиях исследовательских работ[76]. Как мы уже видели, о полиматах XX столетия, в том числе Бенедетто Кроче, Герберте Саймоне и Джозефе Нидеме, говорили как о последних представителях этого «вида». Отождествление широко образованных людей с эпохой Возрождения — во многом заслуга великого швейцарского историка культуры Якоба Буркхардта.

В своей знаменитой работе «Культура Италии в эпоху Возрождения» (Die Kultur der Renaissance in Italien), впервые опубликованной в 1860 году, но регулярно переиздаваемой по сей день, Буркхардт представил нескольких выдающихся деятелей эпохи — Франческо Петрарку, Леона Баттисту Альберти, Джованни Пико делла Мирандолу и Леонардо да Винчи — как примеры «всесторонних» или по крайней мере «многосторонних» личностей (der allseitige Mensch, der vielseitige Mensch)[77]. Называя их «гигантами», Буркхардт особенно подробно останавливается на двоих: Альберти и Леонардо.

Другие авторы XIX века пишут о выдающихся личностях эпохи Возрождения сходным образом. Еще до Буркхардта французский историк Эдгар Кине писал о Леонардо: «Гражданин всех миров… анатом, химик, музыкант, геолог, импровизатор, поэт, инженер, физик»[78]. После Буркхардта и, по-видимому, вторя ему, Джордж Элиот в романе «Ромола» (Romola, 1862–1863) восхваляет Альберти: «…сильный универсальный ум, одновременно практический и теоретический, художник, ученый муж, изобретатель, поэт»[79].

Идеал разностороннего, или универсального, человека (uomo universale) появился именно в эпоху Возрождения. Один из великих итальянских учителей XV века, Витторино да Фельтре, «часто хвалил то универсальное образование, которое греки называли encyclopaedia, говоря, что ради пользы товарищей совершенный человек должен уметь рассуждать о натурфилософии, этике, астрономии, геометрии, гармонии, арифметике и топографии». Его идеалом было знание «многих и разных наук»[80]. Персонаж диалога о «гражданской жизни» (la vita civile), написанного флорентийцем Маттео Пальмиери, задается вопросом: «Как человек мог бы изучить множество вещей и сделать себя универсальным (farsi universale) во многих прекрасных искусствах?»[81] Знаменитым воплощением идеала универсального человека был Фауст. Герой оригинальной немецкой «Книги о Фаусте» (Faustbuch) 1587 года «обладал неутолимой жаждой знаний»[82].

В этих определениях идеала универсального человека главное место занимает научное знание, центральная тема нашей книги. Другие варианты еще более амбициозны и требуют от человека способностей и умений как в деятельной жизни (vita activa), так и в созерцательной (vita contemplativa): в те времена это противопоставление часто уподоблялось различию между «оружием» и «словом»[83]. Есть и определения, предполагающие, что универсальный человек должен быть сведущ в изящных искусствах. Например, во впервые опубликованном в 1528 году диалоге Бальдассаре Кастильоне о придворном один из персонажей говорит, что идеальный придворный должен не только уметь обращаться с оружием и быть «образованным выше среднего» (più che mediocremente erudito) в гуманитарных науках, но и владеть искусством танца, живописи и музыки[84].

Идеал универсального человека нашел отражение и в рыцарском романе императора Максимилиана «Белый король» (Weisskunig, 1505–1516), написанном за несколько лет до книги Кастильоне. Герой этого сочинения искусен в каллиграфии, свободных искусствах, магии, медицине, астрологии, музыке, живописи, строительстве, охоте, военном и даже плотницком деле, а также владеет одиннадцатью языками[85]. Француз Франсуа Рабле живо описывает многостороннее образование в вымышленных биографиях своих персонажей — великанов Гаргантюа и Пантагрюэля. Гаргантюа изучал не только свободные искусства, но и военное дело и медицину, а когда на улице шел дождь, отправлялся наблюдать, как работают ремесленники. Своему сыну Пантагрюэлю он советовал учиться так же: осваивать свободные искусства, право, медицину и естествознание, короче говоря, «бездну знаний» (un abysme de science)[86].

В Англии история представлений об универсальном знании восходит к началу XVI столетия: первопечатник Уильям Кэкстон упоминает об «универсальном человеке, сведущем почти во всех науках»[87]. Идеал разностороннего человека сформулировал сэр Томас Элиот в «Книге, именуемой Правитель» (Book Named the Governor, 1531) — трактате об образовании юношей из высшего сословия. Элиот не только рассуждает о том, что называет «кругом учения», которому должны следовать студенты, но и пишет, что джентльмену полагается уметь сочинять музыку, писать красками и даже ваять, а не только изучать академические дисциплины[88]. Однако этот образ благородного любителя, уже заметный в «образованном выше среднего» герое Кастильоне, следует отличать от идеала, которым руководствовались люди, подобные Альберти, стремившиеся преуспеть во всем, чем занимались.

Несмотря на приведенные выше яркие примеры, можно сказать, что Буркхардт и некоторые его современники преувеличивали самобытность того интеллектуального «вида», который называли универсальным человеком или человеком Возрождения (вопрос о женщине эпохи Возрождения мы рассмотрим чуть ниже). Не все процитированные свидетельства современников настолько ясны и однозначны, как это может показаться на первый взгляд. Например, Кастильоне в своем диалоге позволяет другим персонажам оспаривать многостороннюю образованность, осуждая людей, которые «все время пытаются делать вещи, о которых ничего не знают, игнорируя при этом то, в чем разбираются» (традиционно считается, что этот пассаж содержит намек на Леонардо)[89].

Кроме того, «гаргантюанская» в буквальном смысле образовательная программа, описанная Рабле, часто всерьез воспринимается как выражение ренессансного идеала, но в ней можно усмотреть и пародию на этот идеал. Что касается Фауста, его неуемная жажда знаний в оригинальной «Книге о Фаусте» осуждалась как пример духовной гордыни. Доктор Фауст представлен в ней не как герой, а как образ-предостережение. Осуждение любознательности богословами, например Августином, в XVI веке по-прежнему воспринималось всерьез.

Сам Буркхардт тоже был разносторонним человеком: он писал стихи, делал зарисовки и играл на фортепиано, а также преподавал и писал книги по истории и истории искусства (в его время в немецкоязычной ученой среде эти две дисциплины стали самостоятельными). Как историк Буркхардт не хотел специализироваться на конкретном периоде и писал об истории культуры Греции, эпохе Константина Великого и (в лекциях, опубликованных уже после его смерти) о том, что считал мировым кризисом своего времени. Поэтому неудивительно, что его привлекали такие разносторонние фигуры, как Альберти и Леонардо, и он хотел видеть в них типичных представителей эпохи — золотого века, предшествовавшего железному веку интеллектуальной и культурной специализации. В этом смысле Буркхардт внес свой вклад в то, что мы ранее определили как «мифологию полиматов»[90].

Существует множество определений мифа. В том, которому мы будем следовать в этой книге, выделяются две главные черты. Это история о прошлом, которая рассказывается, чтобы оправдать или осудить ситуацию в настоящем, а также история, в которой протагонисты больше, чем просто живые люди. Сама история может быть полностью вымышленной, но не обязательно лживой. Под шелухой преувеличений в ней часто содержится зерно истины. Давайте посмотрим, жили ли люди той эпохи согласно идеалу универсального человека и до какой степени им это удавалось.

Буркхардт писал о сочетании талантов, присущем Леону Баттисте Альберти. В анонимной биографии, которую большинство исследователей считают автобиографией, Альберти описан как человек настолько «разносторонний», что, помимо мастерства во всех видах изящных искусств, ему удалось отличиться и в верховой езде, прыжках и метании копья[91]. У нас нет возможности проверить слова о спортивных подвигах Альберти, но широтой его кругозора восхищались многие современники. Гуманист Кристофоро Ландино задавался вопросом (риторическим): «Какой из разделов математики ему не был знаком? Геометрия, арифметика, астрономия, музыка, — а в перспективе он просто творил чудеса». В любом случае некоторые достижения Альберти сохранились до сих пор: спроектированные им здания, трактаты о живописи и архитектуре, диалог о семье, небольшая книжица по математическим играм и автопортрет на бронзовом медальоне[92].

Благодаря биографии, написанной одним из учеников, мы знаем, что голландский ученый XV века Рудольф Агрикола, известный главным образом своими исследованиями в области логики, был еще одним «человеком разносторонней учености» (multiplex scientia), который следовал примеру Альберти в занятиях живописью, скульптурой, музыкой и гимнастикой и, помимо этого, изготовил оргáн[93].

В XVI веке некоторые люди, уступавшие Альберти или Агриколе в широте познаний, все-таки сочетали деятельную жизнь с созерцательной, оружие со словом. Например, испанские дворяне Гарсиласо де ла Вега и Алонсо де Эрсилья были одновременно воинами и поэтами. Гарсиласо воевал в Европе и Северной Африке и прославился своей лирикой, в то время как Эрсилья сражался на территории современного Чили, а на основе событий войны между местными жителями и испанцами написал эпическую поэму. Филип Сидни, англичанин елизаветинской эпохи, погибший в сражении в Нидерландах, остался в людской памяти благодаря своим стихам и роману «Аркадия» (Arcadia).

Другой современник Елизаветы, Уолтер Рэли, был ближе к идеалу универсального человека. Стоя на эшафоте перед казнью за участие в заговоре против короля Якова I, он назвал себя «солдатом, капитаном, моряком и придворным». Он мог бы добавить, что был еще поэтом и ученым, автором всемирной истории. Он путешествовал по Виргинии и территории современной Венесуэлы, и его интерес к дальним странам и их жителям нашел отражение в книге «Открытие Гвианы» (Discovery of Guiana, 1596). Современники говорили о Рэли как о «неутомимом читателе» и «великом химике» (иными словами, алхимике)[94].

Что касается Джеймса Криктона, то этот благородный шотландец заслужил эпитет «изумительный во всех науках» (omnibus in studiis admirabilis). «Изумительный Криктон», как его называют до сих пор, прибыл в Италию в 1579 году в возрасте девятнадцати лет и стал своеобразным странствующим рыцарем-интеллектуалом, вызывавшим на дебаты университетских профессоров. Криктон погиб молодым — он был убит сыном своего работодателя, герцога Мантуи, — но успел произвести впечатление на некоторых современников-итальянцев. Один из них так описывал Криктона: «Он знает десять языков… философию, теологию, математику и астрологию… Он превосходно разбирается в каббале… импровизирует стихи любым метром… делает глубокие замечания о политике», не говоря уже о его воинской доблести, достоинствах атлета, танцора и «великолепного придворного»[95].

В этот период были и те, кто сочетал ученость с государственной службой. Таковы два английских юриста, в итоге ставшие лорд-канцлерами, то есть занявшие самую высокую должность в своей профессии: Томас Мор и Фрэнсис Бэкон. Мор был ученым-гуманистом, теологом, автором «Утопии», а Бэкон опубликовал ряд эссе, биографию короля Генриха VII и трактат «О достоинстве и приумножении наук» (Of the Proficience and Advancement of Learning, 1605), размышление о методах, с помощью которых можно увеличить знания. Бэкон проводил естественно-научные эксперименты и, как говорили, умер от пневмонии, простудившись во время опыта по замораживанию куриной тушки с целью предотвращения ее порчи[96].

Совсем немногие из упомянутых до сих пор «людей Возрождения» могут считаться полиматами в строгом смысле слова. Однако в рассматриваемый период в Европе не было недостатка в разносторонних ученых, которых в то время называли «многознающими» (multiscius — прилагательное, использовавшееся испанским гуманистом Хуаном Луисом Вивесом) или «людьми многих познаний», multiplex scientia, как писал биограф голландского гуманиста Рудольфа Агриколы. Мы уже видели, что для того, чтобы быть ученым-гуманистом и преподавать в университете, требовалось владеть как минимум пятью дисциплинами. Эразм Роттердамский, самый знаменитый гуманист, также прекрасно разбирался в филологии и теологии. Однако продвигаться дальше в исследованиях он не хотел и напоминал своим читателям, что Сократ критиковал интерес к «тем наукам, что не являются необходимыми», в частности к астрологии и геометрии, считая, что должный объект для изучения — это человек. Говоря словами благожелательно настроенного историка, Эразм только «стремился к чему-то типа полиматии»[97].

Другие гуманисты были более активными и следовали примеру Аристотеля, а не Сократа. Например, Филипп Меланхтон, которого теперь помнят как теолога и ближайшего виттенбергского соратника Лютера, изучал и преподавал не только риторику и греческий язык, но и математику, астрономию, астрологию, анатомию и ботанику[98].

Особенно стремился к универсальности знаний Джованни Пико делла Мирандола. Он знаменит своей «Речью о достоинстве человека» (Oratio de Hominis Dignitate, 1486), своего рода манифестом ренессансного гуманизма, но его интересы простирались гораздо дальше. Когда ему было всего двадцать три года, в 1486 году, он собирался публично защитить в Риме 900 тезисов — «диалектических, моральных, физических, математических, метафизических, теологических, магических и каббалистических», но эта защита так и не состоялась. Пико утверждал, что математика есть «метод изучения всего, что может быть познано» (via ad omnis scibilis investigationem). Он выучил иврит, арамейский и арабский языки и был особенно увлечен тайной еврейской традицией каббалы, которую он «впустил… в христианский мир». Его интересовала не только каббалистическая мистика, но и использование еврейских букв и слов в магических целях — этот метод Пико сравнивал с комбинаторикой Раймунда Луллия[99].

В памфлете Эразма «Цицеронианец» (Ciceronianus, 1528) один из персонажей описывает Пико как «всестороннего человека» (ingenium ad omnia factum), в то время как в жизнеописании, написанном племянником Пико, он выведен как один из «людей, которые являются знатоками в любой науке» (viri omni disciplinarum genere consumatissimi). Как мы увидим в дальнейшем, полиматы позднейших эпох и их почитатели часто говорили о Пико как о примере для подражания[100].

Не стоит видеть в Пико делла Мирандола человека, который шел наперекор традиции. Его 900 тезисов начинаются с шестнадцати умозаключений «согласно Альберту» — то есть Альберту Великому, «универсальному доктору». Также в них есть ссылки на Ибн Рушда, Ибн Сину и аль-Фараби. Интеллектуальный турнир, который Пико предложил устроить в Риме, следовал средневековому образцу принятых в Пражском и других университетах диспутов под названием quodlibet (в переводе с лат. — «что угодно»), когда университетский профессор готовил вопросы для обсуждения по любым дисциплинам[101].

Внушительное количество людей (50 из 500 в моей выборке, все родились до 1565 года) являются хорошими претендентами на то, чтобы считаться полиматами эпохи Ренессанса. Пять прекрасных примеров, приведенных ниже, включают немца, двух французов, англичанина и швейцарца: это Генрих Корнелиус Агриппа, Жан Боден, Жозеф Скалигер, Джон Ди и Конрад Геснер.

Агриппу считают прототипом символа всезнания, доктора Фауста. В пьесе Кристофера Марлоу Фауст хвастается, что станет «столь же хитроумным, как Агриппа» (в те времена слово «хитроумный» относилось к знаниям в целом). Прежде чем заняться науками, Агриппа прошел военную службу, тем самым объединив оружие со словом; ему также довелось быть дипломатом и врачом. Его интересы включали в себя теологию, философию, право, медицину, алхимию, магию и тайное учение каббалы, которое так занимало Пико делла Мирандолу. Агриппа, называвший себя «пожирателем книг» (helluo librorum), много почерпнул из трудов Плиния Старшего и составил комментарий к Раймунду Луллию. К числу написанного им принадлежат «О тщете наук» (De incertitudine et vanitate scientiarum, 1527), общий обзор человеческого знания со скептических позиций, и «Оккультная философия» (De Occulta Philosophia Libri III, 1531–1533), трактат о магии (природной, небесной и культовой), в котором автор утверждает, что она может разрешить проблемы, поднятые скептиками. Ходили слухи, что черная собака Агриппы была на самом деле дьяволом. Подобно Герберту Орильякскому, Роджеру Бэкону и Альберту Великому, Агриппа вызывал неоднозначное отношение, в котором сочетались восхищение и настороженность[102].

Жан Боден описан у историка Хью Тревор-Ропера как «бесспорный интеллектуальный авторитет конца XVI столетия»[103]. Своей славой он во многом обязан сочинению о государстве — «Шесть книг о республике» (Six Livres de la République, 1576), в котором высказывается в поддержку абсолютной монархии (слово «республика» в названии использовано не в современном смысле, а в значении «государство»). Книга сочетает в себе политическую теорию с тем, что много позже будет названо политологией, предлагая передовой для своего времени сравнительный анализ политических систем. В «Методе легкого познания истории» (Methodus ad facilem historiarum cognitionem, 1566), руководстве для студентов, написанном в форме библиографического очерка, Боден связывает изучение истории с изучением права, рекомендуя сравнивать законы «всех или самых знаменитых обществ», чтобы выбрать из них лучшие. Идеальный юрист, с его точки зрения, представляет собой «живую энциклопедию», а историку необходимо изучать географию (в том числе климат) и философию; тех, кто так поступает, Боден называет Geographistorici и Philosophistorici[104].

Прочие труды Бодена известны только специалистам. В «Демономании колдунов» (La démonomanie des sorciers, 1580) он пишет о проделках ведьм и их договоре с дьяволом, который, согласно автору, пытается склонить судей к снисходительности на процессах против обвиняемых в колдовстве. Боден критикует Агриппу за увлечение оккультными темами. Еще одна книга, «Театр природы» (Universae naturae theatrum, 1596), является своего рода энциклопедией, написанной в форме диалога. В ней автор сочетает естествознание и натурфилософию с теологией, привлекает конкретные примеры из разных областей, от астрономии до зоологии, чтобы показать, что все в природе имеет полезное предназначение согласно Божьему замыслу. Боден также внес свой вклад в то, что сейчас называется экономической наукой. У него есть «веские основания считаться первым, кто сформулировал количественную теорию денег», изложенную в ответ на аргументы королевского чиновника, обеспокоенного ростом цен[105].

Возможно, Боден был также автором «Диалога семи» (Colloquium Heptaplomeres), участники которого обсуждают различные достоинства католичества, кальвинизма, лютеранства, иудаизма, ислама и естественной религии. В любом случае он приложил немало усилий, пытаясь положить конец войнам между католиками и протестантами во Франции[106].

Еще одного француза, Жозефа Скалигера, вполне можно считать достойным соперником Бодена в борьбе за титул «интеллектуального авторитета» своего времени. При жизни его прозвали Геркулесом научного сообщества, Иммануил Кант писал о «чудесной» памяти Скалигера, а позднее его именовали титаном учености. Скалигер был в основном филологом, несравненным примером эрудита из эрудитов, ставшим, как мы увидим впоследствии, образцом для полимата Джона Селдена[107]. Его издания классических произведений, от сочинений энциклопедиста Варрона до стихов Катулла, Тибулла и Проперция, отличаются не только блестящими правками текста, но и новаторством самого метода — он реконструировал историю текстовой традиции.

Скалигер сочетал методы филологов-классиков с подходом юристов, таких как его учитель Жак Кюжа, чтобы сводить воедино разрозненные свидетельства. Издание древнеримской астрономической поэмы Марка Манилия подтолкнуло Скалигера к изучению истории этой дисциплины. Он также стал востоковедом, изучал иврит, арамейский и арабский языки. Все эти знания пригодились ему при написании главного труда — «Об исправлении хронологии» (De emendatione temporum, 1583), дополненного «Сокровищницей времен» (Thesaurus temporum, 1606). Критически сопоставляя источники на разных древних языках и используя астрономические данные, Скалигер, как и Исаак Ньютон столетием позже, попытался устранить противоречия между греческой, римской, вавилонской и другими хронологиями[108].

Некоторые полагают, что английский ученый Джон Ди является прототипом главного героя пьесы Кристофера Марлоу «Доктор Фаустус» (как Агриппа, считающийся прототипом Фауста в оригинальной немецкой «Книге о Фаусте»). До недавних времен он почти не попадал в поле зрения историков (тоже как Агриппа), поскольку занимался астрологией, ангелологией, магией, алхимией — дисциплинами, которые больше не воспринимаются всерьез современной наукой, несмотря на всю свою привлекательность для адептов оккультных знаний. Но интересы Джона Ди распространялись и на математику, астрономию, философию, право, физику, навигацию и географию (которую он изучал в Нидерландах вместе со знаменитым картографом Герардом Меркатором). Он испытывал особый интерес к своим предшественникам, обладавшим энциклопедическими познаниями: Альберту Великому, Роджеру Бэкону, Раймунду Луллию и Пико делла Мирандола. Его библиотека была одной из богатейших для своего времени и насчитывала около четырех тысяч печатных книг и манускриптов, включая трактаты по архитектуре, музыке, древностям, геральдике, генеалогии, а также упомянутым выше дисциплинам. В общем, «в стремлении к универсальному знанию он был совершенным человеком эпохи Возрождения», буквально «всенаучным»[109].

За свою сравнительно недолгую жизнь (он умер в сорок девять лет) Конрад Геснер заслужил репутацию гуманиста, врача, естествоиспытателя и энциклопедиста. Его называли то «полигистором», то «Плинием нашей Германии» (а позднее — «исполином эрудиции»; к этой характеристике мы еще вернемся впоследствии)[110].

Геснер был профессором греческого языка в Лозанне. Он опубликовал ряд изданий древнегреческих текстов, но чаще всего его вспоминают в связи с составленной им обширной библиографией, дополненной биографическим словарем, — «Всеобщей библиотекой» (Bibliotheca universalis, 1545). На 1300 страницах Гесснер собрал информацию о 10 000 сочинений 3000 авторов, писавших на латинском и греческом языках, составив бесценный справочник, который, помимо прочего, должен был послужить сохранению известных классических текстов и обнаружению новых[111]. Позже Геснер написал сравнительное исследование около 130 языков, «Митридат» (Mithridates, 1555).

Хотя упомянутых достижений уже достаточно для одного человека, Геснер был еще и практикующим врачом в Цюрихе, а также, как и другие гуманисты его поколения, внес вклад в исследования природы и культуры. Он написал книги о животных (Historiae animalium, в пяти томах, 1551–1558), термальных источниках (De Germaniae et Helvetiae Thermis, 1553) и окаменелостях (De Omni Rerum Fossilium Genere, 1565) и оставил рукописи по ботанике, которые, проживи автор чуть дольше, могли бы составить еще одну книгу. В интересе Геснера к идеям древних авторов, Плиния и Аристотеля, видна традиция ренессансного гуманизма, но он также полагался и на собственные наблюдения за растениями и животными. В честь Геснера назван один из видов цветов и один из видов бабочек.

Чтобы понять, как Геснер смог опубликовать так много за свою короткую жизнь, современные исследователи пытаются восстановить его методы работы. Много информации поступало к нему из писем корреспондентов, которые Геснер часто разрезал на фрагменты и систематизировал по темам. Также он черпал факты из бесед с посетителями и обширного круга чтения, а организацию огромного материала частично доверял помощникам и секретарям. Но даже с учетом этого достижения Геснера выглядят внушительными[112].

Что же побуждало всех этих людей заниматься столькими науками сразу? В случае Геснера это могло быть простой «лисьей» любознательностью, хотя страсть к порядку и необходимость устранить то, что он однажды назвал «неразберихой в книгах», несомненно, играли свою роль. В случае других полиматов, «ежей», главная цель заключалась в унификации знаний, о которой мы еще не раз вспомним в дальнейшем. Пико делла Мирандола, например, представляет собой яркий пример полимата, стремившегося примирить конфликтующие мнения (Платона и Аристотеля, например) и культуры (христианскую, иудейскую и мусульманскую). Неудивительно, что в свое время его называли «Князем согласия», и этот «титул» был тем более уместным, что его семье принадлежал итальянский город Конкордия.

Николай Кузанский, философ, теолог, юрист, математик, астроном, а также дипломат и кардинал католической церкви, тоже руководствовался идеей примирения конфликтов. В его трактате «О кафолическом согласии» (De Concordantia Catholica, 1433) речь идет о преодолении разногласий внутри церкви[113]. Пико знал о Николае и надеялся посетить его библиотеку в Германии[114]. Идеей согласия вдохновлялся еще один полимат, француз Гийом Постель. В книге «О вселенском согласии» (De Orbis Terrae Concordia, 1544) он подчеркивает общие элементы мировых религий[115].

Увлечение Бодена идеей гармонии совсем не удивительно на фоне религиозных конфликтов во Франции той эпохи. Он видел в природе гармоничную систему, рассуждал о гармоничном правосудии в своей книге о политике и был, в свою очередь, упомянут Иоганном Кеплером в трактате «Гармония мира» (Harmonices Mundi, 1619). Высказывались мнения, что «задача универсального синтеза послужила толчком для всей работы Бодена в области права», что он был «одержим системностью», что главной темой его «Диалога семи» является гармония, а «Театр природы» — пример попытки внести «порядок и слаженность в постоянно увеличивающийся объем знаний», решить задачу, которая, как мы увидим далее, начиная с XVII века будет становиться все труднее и труднее[116].

Идеал целостного знания часто стоял за составлением энциклопедий, которым по-прежнему занимались отдельные ученые рассматриваемой эпохи, несмотря на трудности, порожденные увеличением количества печатных книг. Испанский гуманист Хуан Луис Вивес писал обо всех науках в своей книге «Трактат о дисциплинах» (Tratado de las Disciplinas, 1531). Конрад Геснер составил энциклопедии книг и животных. Джероламо Кардано, итальянский врач, которого помнят за вклад в математику, тоже был автором двух энциклопедических сочинений — «О сущности вещей» (De subtilitate, 1550) и «Об изменчивости вещей» (De rerum varietate, 1558). Хорватский ученый Пауль Скалич в 1559 году опубликовал свою «Энциклопедию», а швейцарец Теодор Цвингер, профессор Базельского университета, в 1565 году выпустил «Театр человеческой жизни» (Theatrum vitae humanae). Книга содержала примеры человеческого поведения, систематизированные по моральным категориям. В ее третьем издании насчитывалось 4500 страниц и более 6 000 000 слов[117].

Творческая активность представителей движения, называемого ныне Возрождением, иногда объяснялась в терминах «декомпартментализации», иными словами, слома или по меньшей мере ослабления барьеров в коммуникации между различными группами людей, наведения мостов через «пропасть, отделявшую ученого и мыслителя от практика»[118].

Например, некоторые гуманисты, такие как Альберти, поддерживали дружеские отношения с художниками и скульпторами (Альберти, в частности, — с Мазаччо и Донателло). Он ратовал за общее образование для художников и, вслед за древним римлянином Витрувием, для архитекторов. Еще один гуманист, Георг Агрикола, работал врачом в шахтерском городе Иоахимсталь (нынешний Яхимов в Чехии). При написании своей самой знаменитой книги, «О металлах» (De re metallica, 1556), Агрикола полагался как на почерпнутые из книг знания и собственные наблюдения, так и на практические познания шахтеров[119].

В те времена у академических ученых не было монополии на многостороннюю образованность. Художник или инженер тогда тоже был своего рода полиматом. Друг Альберти, Филиппо Брунеллески, например, знаменит двумя очень разными по характеру достижениями. Во-первых, он спроектировал купол флорентийского собора и руководил его возведением, сумев решить конструктивные проблемы, которые всем остальным казались непреодолимыми. Во-вторых, он заново открыл законы линейной перспективы. Эти правила были проиллюстрированы шедевром иллюзионизма — утраченным ныне изображением флорентийского баптистерия, на которое следовало смотреть через небольшое отверстие, приставив зеркало. Считается, что Брунеллески использовал в этой картине приемы топографической съемки, которые он освоил, обмеряя руины античных зданий в Риме. Если это действительно так, творение Брунеллески — эффектный пример того, как полиматы расширяли общий круг человеческих знаний, перенося идеи и методы из одной сферы деятельности в другую.

Собственно говоря, Брунеллески учился ювелирному делу, но полученные знания помогли ему стать скульптором и принять участие в знаменитом конкурсе на изготовление дверей для флорентийского баптистерия (он уступил первое место более опытному и профессиональному сопернику, скульптору Лоренцо Гиберти). Брунеллески также был изобретателем разных механизмов, больших и малых, и первым человеком, получившим патент на изобретение. Творения его разума были многообразны — от прототипа будильника до устройства для подъема тяжелых балок, необходимых для сооружения знаменитого флорентийского купола. В ранней биографии Филиппо утверждается, что он не только знал математику, но и был «сведущ в Библии» и изучал сочинения Данте. Кроме того, он писал стихи в традиционной форме сонета, отвечая ими на критику и уязвляя соперников[120].

Друг Брунеллески, Мариано ди Якопо, прозванный Таккола, иначе известный как Сиенский Архимед, был нотариусом, скульптором, военным инженером и главным строителем дорог на службе у императора Сигизмунда. Его помнят благодаря двум трактатам о различных механизмах, в которых, помимо чертежей хитроумных военных машин, есть описания и рисунки некоторых изобретений Брунеллески[121].

Еще один сиенец, Франческо ди Джорджо Мартини, бывший одно время учеником Такколы, получил образование в мастерской живописца, но в течение жизни продемонстрировал ряд других талантов. В Сиене ему поручили отвечать за снабжение города водой, затем он служил придворным архитектором и военным инженером у герцога Урбинского и двух неаполитанских королей. Продолжая традицию Брунеллески и Такколы, Мартини писал об архитектуре, крепостных сооружениях и механизмах (в том числе о насосах, механической пиле и самодвижущейся колеснице, предназначенной, по-видимому, для праздничных процессий)[122].

В своих знаменитых «Жизнеописаниях наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (Le vite de'piu eccellenti Pittori, Scultori e Architetti, 1580) Джорджо Вазари использует прилагательное universale в отношении нескольких художников, в том числе Джулио Романо и Приматиччо, а герцог Урбинский превзошел даже его, придумав новое слово omniversale для характеристики архитектора Бартоломео Дженга. В этих случаях упомянутые термины говорят, скорее всего, о владении разными видами искусств[123]. А вот в случае с Леонардо они означают гораздо больше.

Леонардо да Винчи — самый знаменитый пример «человека Возрождения», но в то же время наименее типичный[124]. Леонардо не был ученым-гуманистом: ему, как и инженерам, упомянутым выше, не хватало соответствующего образования. Возможно, он и вовсе не учился в школе, а по-латыни читал с заметным трудом. Леонардо осваивал ремесло в мастерской знаменитого флорентийского мастера Андреа Верроккьо, где овладел не только искусством живописца и скульптора, но и умением проектировать военные машины, опираясь на тосканскую инженерную традицию от Брунеллески до Франческо ди Джорджо (который впоследствии стал его другом). Леонардо — выдающийся пример уникальной традиции новаторства, характерной для Флоренции XV–XVI веков, когда мастера передавали свои знания ученикам и подмастерьям, работавшим в той же мастерской. Можно установить, кто из художников у кого учился, при этом вырабатывая свой собственный стиль. Например, у Верроккьо учился не только Леонардо, но и Гирландайо, который, в свою очередь, был учителем Микеланджело.

Леонардо уехал из Флоренции в Милан, где привлек к себе внимание герцога Лодовико Сфорца, пообещав тому проектировать мосты, пушки, катапульты, шахты и — на десятом месте в списке — создавать произведения скульптуры и архитектуры. Леонардо получил должность придворного инженера (ingeniarius ducalis), связанную не только с прокладкой каналов и сооружением фортификаций, но и с изобретением «спецэффектов» для герцогских празднеств. При миланском дворе Леонардо также прославился умелой игрой на лире и пением, теми самыми талантами, какими должен был обладать «идеальный придворный» Кастильоне. Более того, он придумывал совершенно новые музыкальные инструменты и занимался исследованиями звука[125]. Позже Леонардо был военным инженером на службе у Венецианской республики и у папского сына Чезаре Борджиа, когда тот пытался завоевать Романью. Леонардо спроектировал множество механизмов, в числе которых механический лев, гигантский арбалет, пистолет с колесцовым замком, летательные аппараты и своеобразная подводная лодка[126].

Леонардо принадлежал не только к традиции живописцев и скульпторов, но и к тосканской традиции художников-инженеров, как и уже упомянутые выше Брунеллески, Таккола и Франческо ди Джорджо. И в самом деле, трудно сказать, были ли некоторые механизмы, изображенные в его записных книжках, оригинальными изобретениями, или он использовал существовавший массив знаний и идей. В любом случае Леонардо во многом превзошел своих предшественников.

По свидетельству скульптора Бенвенуто Челлини, французский король Франциск I «сказал, что не верит, что когда-либо рождался человек, который знал так же много, как Леонардо»[127]. Но у нас нет необходимости полагаться только на слова короля. 7000 с лишним страниц рукописей Леонардо, часть которых из-за своего объема получила название «Атлантический кодекс», свидетельствуют о широте интересов мастера, затмившего самого Альберти.

В большинстве областей знания Леонардо был самоучкой и в одной из рукописей назвал себя «человеком без образования» (omo sanza lettere), хотя неоднократно с гордостью заявлял, что его знания основаны на опыте, а не на книжной учености[128]. Но при этом постепенно собрал библиотеку, насчитывавшую к 1504 году 116 томов. Он изучал сочинения Птолемея по космографии, Витрувия по архитектуре, средневековые тексты по оптике и анатомии и труды более ранних полиматов — Плиния, Роджера Бэкона, аль-Кинди и Ибн Сины[129].

Вероятно, Леонардо узнавал еще больше из бесед со специалистами. Он оставлял для себя заметки, например, такого содержания: «Найди счетовода, чтобы он показал, как рассчитать площадь треугольника… Спроси у маэстро Антонио, как размещаются бомбарды на бастионах днем и ночью… Спроси у Бенедетто Портинари, как во Фландрии бегают по льду». Живя в Милане, Леонардо подружился с Маркантонио делла Торре, профессором медицины из университета в соседнем городе Павии, и они вместе проводили вскрытия.

Больше всего знаний Леонардо почерпнул именно так, из практического опыта наблюдений и исследований. Он обратился к изучению анатомии, в том числе вскрытию трупов, чтобы более точно изображать тела людей и лошадей, но продолжил заниматься этим уже из чистой любознательности. Считается, что анатомия — это сфера, «в которой он сделал наиболее важные открытия». Похоже, Леонардо был первым, кто изучал развитие склероза артерий и установил, как работает клапан аорты в сердце[130]. Аналогичным образом он начал изучать оптику как вспомогательный инструмент искусства, но при этом открыл, например, что «человеческий зрачок расширяется и сужается в зависимости от яркости или темноты видимого объекта»[131].

Леонардо также был страстным поклонником геометрии, утверждал, что решил задачу о квадратуре круга, и писал: «Пусть не читает меня тот, кто не математик». Он занимался и вопросами, ныне относящимися к сферам механики, гидравлики, химии, ботаники, зоологии, геологии и картографии. Ирония заключается в том, что для того, чтобы оценить достижения Леонардо в этих областях, теперь требуются усилия многих специалистов.

Например, Леонардо занимало движение воды, за которым он наблюдал, бросая в воду зерна или капая в нее краску[132]. Он проводил химические эксперименты с красками и подготовкой поверхностей для живописи[133]. Его рукописи свидетельствуют о тщательном изучении растений — как и знаменитая картина «Мадонна в скалах» (вариант, хранящийся в Лувре), на которой он изобразил только те растения, которые можно увидеть во влажном гроте в определенный сезон. В этой картине точны не только ботанические, но и геологические детали: «Поверхности скал выветрены в соответствии с твердостью той или иной горной породы»[134]. Леонардо также собирал окаменелости, видя в них свидетельства прошлого Земли. Он подсчитывал возраст деревьев по годичным кольцам[135]. Он внимательно наблюдал не только за лошадьми и птицами, но и за летучими мышами, ящерицами и крокодилами[136]. Составленные им карты говорят об интересе к географии[137]. Как отмечал Джорджо Вазари в биографии Леонардо, «к каким бы трудным вещам он ни обращал свой ум, он справлялся с ними с легкостью».

Вазари, конечно, преувеличивал достижения своего героя. Стоит ли говорить о том, что широта интересов Леонардо имела и оборотную, негативную сторону — неудачи? Гигантский арбалет на деле не работал, задача о квадратуре круга так и не была успешно решена, а скверное состояние «Тайной вечери», ставшее заметным уже через несколько лет после создания фрески, было результатом неудачных химических экспериментов. Как с сожалением или злорадством отмечали многие современники Леонардо, он постоянно срывал сроки выполнения заказов, а многие вещи попросту не закончил, как это случилось с большой конной статуей Франческо Сфорца (отца герцога Лодовико), которую сам художник называл просто «лошадь». Леонардо планировал написать трактаты о живописи, свойствах воды, анатомии, оптике, полетах и механике, но не закончил ни одного, а некоторые даже не начал. Один из величайших художников своего времени, если не всех времен, он в сорок с лишним лет заслужил характеристику impacientissimo del penello — «нетерпеливый в обращении с кистью»[138]. Как мы увидим, многие полиматы не доводили свои проекты до конца из-за распыления сил или потери интереса. Именно поэтому я использую здесь термин «синдром Леонардо».

На первый взгляд, Леонардо представляет собой нагляднейший пример «лиса», человека, интересующегося абсолютно всем и практикующего центробежный подход к знаниям. Но, как показали некоторые исследователи, говорить о «разбросе» интересов в случае с Леонардо будет ошибкой. То, что на поверхности выглядит как чистое любопытство, обычно оказывается связанным с несколькими главными идеями, занимавшими его ум. Леонардо проводил аналогии между светом и звуком, ветвями деревьев, реками и артериями организма, полетом и плаванием, животными и механизмами. Например, он писал: «Птица — это инструмент, работающий по математическим законам». Некоторые из его открытий основаны как раз на таких аналогиях. В частности, он объяснил, как работают клапаны в сердце, сравнивая движение крови в человеческом теле с движением воды. Коротко говоря, Леонардо основывался на допущении, что «все видимое разнообразие природы свидетельствует о ее внутреннем единстве»[139]. С этой точки зрения «невидимые нити соединяют фрагменты», разбросанные в океане его рукописей[140].

В наше время любая отсылка к понятию «мужчина эпохи Возрождения» неизбежно вызывает вопрос: а как насчет женщины эпохи Возрождения? За ним логично следует другой, об ученых дамах более ранних периодов. Поздняя Античность дает нам один пример женщины-полимата — это Гипатия Александрийская, писавшая о философии, математике и астрономии[141].

В XII столетии таким примером стала Хильдегарда Бингенская, образованная немецкая монахиня, а позже аббатиса, духовидица, автор стихов и пьес, которая была еще и наставницей (magistra) других монахинь. Используя опыт, полученный в монастырской больнице, она написала руководство по целебным травам, растениям, минералам и пр. (Liber Simplicis Medicinae, также известное как Physica) и сочинение о болезнях, их причинах и лечении (Liber Compositae Medicinae, также известное как Causae et curae)(^‹4>.

Она также изучала философию, теологию, музыку, астрономию и астрологию и писала тексты по этим дисциплинам[142].

На рубеже позднего Средневековья и эпохи Возрождения во Франции жила Кристина Пизанская, уроженка Венеции. Она написала более сорока книг, включая биографию и трактаты о добродетелях (Livre des trois vertus, 1405), войне (Livre des Faits d'Armes, 1410), удаче (Livre de la Mutacion de Fortune, 1403) и политической философии, а также свое самое известное сочинение — «Книгу о граде женщин» (Livre de la Cité des Dames, 1405), где она выдвигает доводы в пользу способностей женщин, выводя галерею знаменитых дам прошлого[143].

В ренессансной Европе женщины ущемлялись вдвойне, поскольку доступ к образованию был затруднен, а о военной карьере не могло быть и речи. Чтобы учиться, женщинам приходилось преодолевать много препятствий, главным из которых была невозможность попасть в университет если не в принципе, то на практике, поскольку считалось, что ученость не для женщин. Им отводились роли домохозяек, матерей или монахинь. В знаменитом диалоге Кастильоне говорится о благородной придворной даме (gentildonna da corte), а не только о придворном мужского пола, но ее познания ограничиваются литературой, музыкой, живописью, танцами и умением изящно развлекать мужчин[144].

Буркхардт и другие авторы XIX и начала XX века тоже принимали как данность, что «люди эпохи Возрождения» были только мужчинами, но это допущение было поставлено под вопрос более поздними историками феминистского направления. Эти ученые отмечали, что немногочисленные женщины, как правило имевшие благородное происхождение и получившие домашнее образование у частных учителей, все же преодолевали препятствия на своем пути, изучали гуманитарные науки и писали письма, речи, поэмы и даже трактаты на латыни или родном языке. В целом о них известно немного, но о некоторых все же есть информация.

Согласно одному из историков, в период между 1350 и 1530 годами в Италии три женщины «достигли большой известности» в этом отношении, в то время как еще девять были «заметны в обществе»[145]. Тремя самыми известными интеллектуалками были Изотта Ногарола, Лаура Черета и Кассандра Феделе. Изотта, родившаяся в Вероне, переписывалась с Гуарино да Верона, ведущим гуманистом из того же города. Она написала несколько речей и диалог об Адаме и Еве[146]. Лаура Черета из Брешии изучала латынь, философию, математику и астрономию в монастыре. Она переписывалась с учеными-гуманистами по вопросу об образовании женщин и составила книгу из своих 82 писем[147]. Кассандра Феделе из Венеции изучала классическую литературу и философию, писала стихи, выступала с речами — похвалами учености — в Падуе и Венеции, переписывалась с ведущими гуманистами своего времени и написала трактат, ныне утраченный, о порядке наук (De scientiarum ordine)[148].

Но широта эрудиции была редкостью среди таких ученых дам. В исследовании, посвященном Черете, например, говорится, что она «не проявляла интереса к умозрительной философии, диалектике, теологии, праву или медицине»[149]. В отношении этих и прочих женщин-гуманистов было отмечено, что «многие из их сочинений весьма заурядны; но многое из того, что было написано мужчинами-гуманистами, тоже посредственно»[150]. В этой книге мы не рассматриваем ученых среднего уровня, и поэтому, коль скоро мы хотим избежать двойных стандартов, требованиям нашей выборки отвечает только Кассандра Феделе.

Из образованных дам, живших за пределами Италии, стоит упомянуть Каритас Пиркхаймер, старшую сестру гуманиста Виллибальда Пиркхаймера, которая получила домашнее образование, поступила в монастырь Св. Клары в родном Нюрнберге, чтобы учиться, затем постриглась в монахини и в итоге стала настоятельницей. Ведущие гуманисты, в том числе Эразм Роттердамский[151], высоко отзывались об образованности Каритас. Ее испанская современница, Беатрис Галиндо по прозвищу Ла Латина, сумела выучиться в университете Саламанки, была приглашена ко двору Изабеллы Кастильской и преподавала латынь королеве и ее дочерям. Она также написала комментарий к Аристотелю[152].

В Англии образованностью славилась Маргарет Роупер, дочь Томаса Мора, который в письмах рекомендовал ей изучать «сочинения гуманистов и так называемые свободные науки», а затем медицину и религиозную литературу. Маргарет освоила латынь и древнегреческий и переводила тексты Эразма. Кроме того, все пять дочерей протестантского гуманиста Энтони Кука изучали латынь, древнегреческий, иврит, итальянский и французский языки. Две из них, Анна и Елизавета, занимались переводами: Анна — с латыни, а Елизавета — с французского[153]. В те времена переводы считались более приемлемым занятием для женщин, нежели сочинение оригинальных текстов.

Пожалуй, самой примечательной женщиной эпохи Ренессанса (хотя прожила она до 1645 года) была француженка Мари де Гурне. В 1584 году эта девушка из благородной семьи, самостоятельно освоившая латынь, открыла для себя очерки Монтеня. Открытие привело ее в такой восторг, что мать даже хотела дать ей успокоительное средство. Позже Мари познакомилась с Монтенем лично, стала ему близка, как родная дочь, и редактировала поздние издания его сочинений. Она сочиняла стихи, написала роман, делала переводы из классиков, занималась алхимией, опубликовала сборник разнообразных заметок «Тень» (L'Ombre, 1626) и полемический трактат о равенстве мужчин и женщин[154].

И все же нужно признать, что все эти, несомненно, образованные женщины не могли считаться разносторонними учеными по стандартам своего времени. Как мы увидим, интеллектуалки, способные соперничать с жившей в Средние века Хильдегардой Бингенской, появились только в XVII веке.

Если Ренессанс был эпохой универсального человека, сочетавшего мир идей с миром действия, следующий период был веком более академичного идеала, а именно универсального ученого, которого голландец Герман Бургаве, сам бывший полиматом, окрестил «исполином эрудиции»[155].

В ретроспективе XVII столетие кажется золотым веком для ученых, занимавшихся несколькими науками сразу, несмотря на то что эти люди не отличались, как некоторые их предшественники, особыми успехами в фехтовании, пении, танцах, верховой езде или спорте. За сто лет, прошедших с 1570 по 1669 год, родились девяносто девять полиматов из списка, приведенного в Приложении; это более чем вдвое превосходит число тех, которые родились между 1470 и 1569 годами (их тридцать девять).

Пытливость ума, столь часто осуждавшаяся теологами от Августина до Кальвина, была реабилитирована влиятельными философами, главным образом Фрэнсисом Бэконом. Уже упомянутый ранее как пример «человека эпохи Возрождения», Бэкон внес свой основной вклад в науку в XVII веке. Он объявлял «все знание» своей вотчиной, классифицируя науки и рассуждая о проблемах эпистемологии. Бэкон следовал девизу Plus Ultra в смысле продвижения за пределы известного, не останавливаясь у интеллектуальных геркулесовых столпов, изображенных на титульном листе его «Великого восстановления наук» (Instauratio Magna Scientiarum, 1620) вместе с кораблем, плывущим между ними, и словами «Многие пройдут, и умножится знание» (Мulti pertransibunt et augebitur scientia)[156].

Интеллектуальный размах целого ряда ученых XVII столетия легко недооценить, поскольку сейчас их помнят главным образом за одно или несколько достижений. Голландец Гуго Гроций, например, остается знаменитым как юрист, но он также занимался историей Нидерландов и теологией, хоть и был мирянином. Немца Самуэля фон Пуфендорфа помнят как политического теоретика, но при этом он был еще и юристом, историком, философом, политэкономом и, как Гроций, светским теологом.

Если говорить о естественных науках, то датский аристократ Тихо Браге и Иоганн Кеплер, одно время бывший его помощником, причисляются сейчас к астрономам, хотя первый также занимался алхимией и медициной, а второй внес важный вклад в математику и оптику, не говоря уже о том, что сейчас относится к истории и философии науки и даже научной фантастике, — в его книге «Сон» (Somnium, 1608) рассказывается о путешествии на Луну[157]. Что касается Галилея, то его интересы совсем не ограничивались математикой, физикой и астрономией — областями, которым он обязан своей нынешней репутацией. Он также занимался медициной и писал о сравнительных достоинствах и недостатках живописи, скульптуры и поэзии Ариосто и Тассо[158].

Во Франции Рене Декарт, которого сегодня помнят как великого философа, внес важный вклад в математику и писал об оптике и астрономии. Его трактат «Страсти души» (Les Passions de l'âme, 1649) посвящен тому, что позднее назовут психологией[159]. Французский ученый Пьер Гассенди, которого тоже относят к философам, занимался астрономией и математикой, а также занималсяв изучением классической Античности и теории музыки. Следует отметить, что один из английских современников Гассенди назвал его «самым эрудированным и разносторонним ученым среди тех, что есть у нас в последние годы»[160]. Блезу Паскалю относительно повезло: его помнят не только как философа, но и как теолога, математика и — в современном понимании — физика (благодаря знаменитому эксперименту, доказавшему существование атмосферного давления).

Несмотря на восхваляемые Джоном Ивлином «успехи» сэра Кристофера Рена «во всем круге наиполезнейшего знания и серьезных наук», большинство воспринимает его как архитектора[161]. Он также был профессором астрономии, сначала в лондонском Грешем-колледже, а затем в Оксфорде, и занимался усовершенствованием телескопов, наблюдал за кометами и предложил новое объяснение природы колец Сатурна. Рен препарировал рыб и собак, изобрел немало хитроумных приспособлений, в том числе механизм, позволявший писателям получать две копии текста одновременно, занимался математикой, метеорологией, механикой, изучал магнетизм. Не случись Великого Лондонского пожара, величайший архитектор Англии, возможно, провел бы оставшуюся часть своей жизни, занимаясь науками, а не проектируя новый собор Св. Павла и (вместе с еще одним полиматом, Робертом Гуком) многочисленные «реновские» церкви. Он также был архитектором Кенсингтонского дворца, библиотеки Тринити-колледжа в Кембридже и часовен в колледжах Эммануил и Пембрук того же университета[162].

Что же касается Исаака Ньютона, то до недавних времен исследователи упускали из виду — или, точнее, предпочитали игнорировать — его занятия теологией, алхимией и хронологией, на которые, наряду с более известными математическими и естественно-научными штудиями, он тратил немало времени[163]. В своей «Исправленной хронологии древних царств» (The Chronology of Ancient Kingdoms Amended, 1728) Ньютон, как и Жозеф Скалигер в XVI веке, использовал астрономические данные для устранения противоречий между разными хронологиями, утверждая при этом, что «самыми надежными аргументами для определения дат прошедших событий являются те, что взяты из астрономии»[164]. Ньютон пытался интерпретировать библейские пророчества и переписывался с несколькими ведущими теологами своего времени, не афишируя свои расхождения с общепринятым христианством. Он, несомненно, подходит под определение полимата, хотя и не был «исполином эрудиции», в отличие от своего соперника Лейбница, о котором речь пойдет ниже.

Золотой век эрудитов видел не только ученых-мужчин, но и широкообразованных женщин. Как минимум восемь полиматов женского пола работали в это время: Мари де Гурне (уже упомянутая в предыдущей главе как женщина эпохи Возрождения), Батсуа Мэйкин, Анна Мария ван Схурман, Елизавета, принцесса Богемская, Маргарет Кавендиш, шведская королева Кристина, Елена Корнаро и монахиня Хуана Инес де ла Крус.

Англичанка Батсуа Мэйкин (урожденная Рейнольдс) принадлежала к кругу Самуэля Хартлиба, друга Яна Коменского. Интересы этой, по словам современника, «самой ученой дамы Англии» включали в себя языки, поэзию, стенографию, медицину и образование. В юности она опубликовала сборник стихов на греческом, латинском, испанском, немецком, французском, итальянском языках и иврите, ближе к концу жизни — «Очерк о возрождении классического образования благородных дам» (An Essay to Revive the Ancient Education of Gentlewomen, 1673), в котором отстаивала право женщин на качественное общее образование[165].

Батсуа Мэйкин переписывалась на иврите с голландкой Анной Марией ван Схурман, «голландской Минервой». Схурман была принята в Утрехтский университет (и стала первой женщиной, учившейся в голландском университете), но лекции она слушала, сидя за ширмой, чтобы не привлекать взгляды студентов мужского пола. Схурман изучала не только латынь и греческий, но и иврит, арабский, арамейский и сирийский языки, писала о философии, теологии и образовании и составила, хотя и не опубликовала, грамматику «эфиопского языка»[166]. Учитывая ее успехи в живописи, гравюре и вышивке, помимо гуманитарных наук, Схурман, как и Гурне, можно назвать женщиной эпохи Возрождения.

Елизавета, принцесса Богемская, была дочерью злополучного Фридриха V, курфюрста Пфальца, «Зимнего короля» Богемии, который потерпел поражение от императора Фердинанда II и был вынужден покинуть свою страну. Она жила сначала в Нидерландах, затем — в Вестфалии, где стала настоятельницей протестантского монастыря. Елизавета знала латынь, французский, немецкий, голландский, итальянский, а также английский языки. Она занималась математикой, астрономией, историей, философией и библеистикой, переписывалась с некоторыми учеными своего времени, обменивалась идеями с Анной Марией ван Схурман и отстаивала свою точку зрения, дискутируя с Декартом[167].

Маргарет Кавендиш (урожденная Лукас), ставшая герцогиней Ньюкасла, интересовалась и политической, и естественной философией. Она изучала анатомию, но воздерживалась от анатомирования тел про причине того, что сама называла «стыдливостью моего пола»[168]. В 1668 году Кавендиш опубликовала свою самую известную книгу, «Наблюдения по экспериментальной философии» (Observations upon Experimental Philosophy), уверяя (все с той же стыдливостью женского пола или напускной скромностью благородного дилетанта), что претендует лишь на то, чтобы «добавить то тут, то там малую толику знаний». Она также написала биографию мужа, несколько пьес и утопический роман «Пылающий мир» (The Blazing World, 1666), который, как и «Сон» Кеплера, причисляют к ранним образцам научной фантастики. Благодаря эксцентричному поведению и манере одеваться Маргарет получила прозвище «Безумная Мэг». Джон Ивлин называл ее «великой притворщицей в науках», но некоторые другие ученые-мужчины воспринимали ее всерьез[169].

Кристина Шведская, в детстве унаследовавшая трон от своего отца Густава Адольфа, погибшего в бою в 1632 году, много времени проводила за учеными занятиями и до, и после своего отречения в 1654 году[170]. Ей нравилось, когда ее называли «шведской Минервой», и Кристина Шведская говорила о себе как о «разностороннем человеке». В мемуарах она писала, что «в четырнадцать лет освоила все языки, все науки и все навыки, которым ее учителя хотели и могли ее научить». По словам современника, она знала все (elle sait tout). Королева хорошо разбиралась в античной литературе, включая труды римского историка Тацита. В философии Кристину особенно интересовал неоплатонизм и стоицизм; она составила сборник изречений под названием «Героические чувства» (Les sentiments héroïques). Воспитанная в лютеранской вере, со временем она стала скептически к ней относиться и в итоге перешла в католичество, питая особый интерес к идеям испанского мистика Мигеля де Молиноса. Кристина Шведская говорила по-немецки, по-французски, по-голландски, по-датски и по-итальянски и изучала иврит, чтобы читать Ветхий Завет на языке оригинала.

Другие эрудиты собирали книги и разные предметы, а Кристина коллекционировала ученых. При ее дворе бывали, хотя бы в течение непродолжительного времени, такие ученые, как Габриэль Ноде, Рене Декарт, Самуэль Бошар, Пьер-Даниэль Юэ, Иоб Лудольф, Клод де Сомез, Исаак Фосс, Герман Конринг и Маркус Мейбом. Королеве нравилось задавать им сложные вопросы (Юэ писал своему другу Гассенди, что королева умнее, чем Анна Мария ван Схурман). Она собиралась изучать математику и философию под руководством Декарта, но, когда тот прибыл ко двору, оказалась слишком занята — учила древнегреческий[171]. Интересы Кристины включали в себя астрономию, астрологию и алхимию. Особенно ее привлекали кометы, и она финансировала их исследования. После отречения от престола Кристина стала заниматься алхимией в лаборатории, устроенной в ее римском дворце. Неудивительно, что среди принадлежавших ей живописных полотен был портрет Пико делла Мирандолы.

Елена Корнаро была дочерью венецианского патриция. Девочка-вундеркинд получила домашнее образование у учителей, подобранных для нее отцом, понимавшим, что ученость дочери может восстановить статус рода, который некогда был одним из самых блестящих в Венеции, но пришел в упадок. Елена изучала классическую литературу, современные языки, математику, естественные науки и теологию. Так как епископ не разрешил ей получить степень доктора теологии, она вместо этого в 1678 году получила докторскую степень по философии в Падуанском университете. Елена стала членом нескольких академий, ее часто приглашали выступать публично[172].

Еще более знаменита своей ученостью была мексиканка Хуана Рамирес, известная как Хуана Инес де ла Крус, а после ухода в монастырь — как сестра Хуана. Современники называли ее «мексиканским фениксом» или «фениксом познаний во всех науках». Сестра Хуана писала, что еще ребенком испытывала «страстное желание учиться» и занималась в библиотеке деда. Как и Схурман, она мечтала попасть в университет (надеясь, что сможет посещать занятия в мужском платье), но мать ей это запретила. Сестра Хуана знала латынь (которой, судя по всему, овладела за двадцать занятий), а также греческий и науатль(^‹5>. Помимо сочинения стихов, которые сейчас получили широкую известность, она занималась теологией, философией (включая естественную), правом, литературой и теорией музыки. Она отвергла все предложения о замужестве и ушла в монастырь, чтобы сохранить свободу для научных изысканий.

В монастыре сестра Хуана собрала впечатляющую библиотеку, книги из которой можно видеть на заднем плане на двух ее прижизненных портретах. В ее сочинениях о музыке, философии и положении женщин часто встречаются цитаты из произведений двух более ранних эрудитов, Плиния и Кирхера. Она также ссылалась на древних авторов, в частности Цицерона и Тацита, Отцов Церкви (Иеронима, Августина), средневековых философов, авторов эпохи Возрождения, писавших о классической мифологии, и ученых-правоведов, таких как Франсиско Суарес. Епископ Пуэблы не одобрял ее страсти к наукам. Сестре Хуане запретили публиковать свои тексты и приказали избавиться от всех книг[173].

История языка подтверждает предположение о том, что XVII век был временем, когда полиматы начали играть более важную роль и одновременно стали более заметными. С конца XVI века в нескольких европейских языках вошел в употребление целый ряд взаимосвязанных понятий, относящихся к образованным людям и знаниям в целом.

Что касается людей, наиболее распространенными были слова polyhistor («полигистор») и, собственно, polymath («полимат»). Швейцарский энциклопедист Теодор Цвингер называл полигистором древнеримского писателя Плиния (возможно, подразумевая, что его труд был не только энциклопедическим, но и неупорядоченным)[174]. Еще один швейцарский энциклопедист, Конрад Геснер, сам упоминался как полигистор, как мы уже видели в предыдущей главе[175]. Иногда название Polyhistor давали книгам, как в случае с руководством по миру наук Даниэля Морхофа (Polyhistor, sive de auctorum notitia at rerum commentarii, 1688). Понятие обсуждалось на инаугурационной лекции в Лейденском университете (1632) и позднее в академических диссертациях, например в 1660 году в Гейдельберге, в 1715 году в Лейпциге, в 1718 году в Альтдорфе и в 1721 году в Йене.

Ученый елизаветинской эпохи Гэбриэл Гарвей придумал термин omniscians («всезнатцы»), но слово не прижилось. Слово polymath пришло в английский язык чуть позже. Оксфордский декан Роберт Бёртон, например, упоминает «полиматов и полигисторов» (Polumathes and Polihistors) в своей «Анатомии меланхолии» (The Anatomy of Melancholy, 1621)[176]. Все эти термины имели нейтральное или одобрительное значение, по крайней мере до XVIII столетия. Напротив, итальянское слово poligrapho, как и французское polygraphe, имело уничижительный смысл и обозначало профессионального автора, который писал много и по многим предметам, поскольку получал за это сдельную плату[177]. Еще одним словом, вошедшим в оборот в это время, было итальянское virtuoso, проникшее и в другие языки, включая английский. Оно обозначало ученых-любителей с широкими интересами, которые часто находили выражение не в текстах, а в коллекционировании самых разных объектов, например монет, оружия из разных стран, раковин, а также чучел животных и рыб[178].

Еще богаче был словарь, использовавшийся для описания широких познаний таких людей. В латыни мы находим целую группу терминов, среди которых scientia universalis, pansophia и polymathia. Слово polymathia, обычно нейтральное по значению, иногда употреблялось с уничижительным оттенком для обозначения человека, «блуждающего от одной науки к другой», — пример ранней критики того, что сейчас называется «междисциплинарностью»[179]. Итальянцы хвалили отдельных художников и писателей за то, что они versatile — «разносторонни». Французы говорили и писали о polymathie или science universelle. У англичан любимыми прилагательными для описания ученых были curious («любознательный, пытливый») и ingenious («изобретательный, искусный»). Что же до существительных, то они иногда использовали слово omniscience («всезнание, энциклопедические познания»), но предпочитали general learning («универсальное знание») — так назывался трактат ученого во втором поколении, Мерика Казобона[180].

Общее обсуждение полиматии можно найти в трактате, который опубликовал высокообразованный и немало путешествовавший ученый из Гамбурга Йоханн фон Воверн (De Polymathia tractatio: integri operis de studiis veterum, 1603). «Под совершенной полиматией, — пишет Вовериус, — я понимаю знание разнообразных вещей, взятых из каждого рода ученых занятий [ex omni genere studiorum] и простирающихся очень широко». Полимат описывается у него как человек, «перемещающийся свободно и неограниченно по всем полям наук [per omnes disciplinarum campos]»[181].

Позднее эта тема рассматривалась в трактатах двух голландских ученых, Герарда Фосса и Маркуса ван Боксхорна. Фосс написал книгу об искусствах и науках, в которой объединил под общим названием polymatheia философию, математику и логику, потому что это были универсальные науки, а его бывший студент Боксхорн, профессор риторики в Лейденском университете, посвятил полиматии свою инаугурационную речь. Собственные интересы Боксхорна распространялись далеко за пределы риторики и включали в себя сочинения о политике и войне, издание Тацита, сны, о которых он составил речь, мировую историю и сравнительный анализ истории языков[182].

Что же касается термина pansophia, он буквально обозначает «всеобщую мудрость». В глазах некоторых ее адептов эта благородная мечта ассоциировалась с постижением подлинной реальности, скрытой за видимостью, а также с попытками объединения христианских церквей, реформой образования, гармонизацией философских учений и созданием всеобщего языка, чтобы примирить все противоречия. Пансофия была связана и с более грандиозной мечтой: окончанием военных конфликтов (в эпоху Тридцатилетней войны), грядущей «универсальной реформой» всего несправедливого, что есть в мире, и даже надеждой на возвращение ко временам до грехопадения Адама[183]. Связь между полиматией и пансофией особенно четко прослеживается у двух ученых из Центральной Европы: немца Альстеда и его чешcкого студента Яна Коменского.

Иоганн Генрих Альстед был профессором философии и теологии в Герборнском университете в Гессене. Этот плодовитый ученый наиболее известен своей «Энциклопедией» в семи томах, опубликованной в 1630 году. С помощью принципа бинарных оппозиций, ставшего популярным благодаря протестантскому ученому Пьеру де ла Раме, в ее семи томах описываются и классифицируются не только академические дисциплины того времени, но и другие отрасли знаний, включая магию, алхимию, технические ремесла и искусство запоминания. Внешне Альстед казался благочестивым кальвинистом и не мог не знать, что Жан Кальвин осуждал любознательность. Но в душе, как свидетельствуют его письма, он проявлял живой интерес ко многим нетрадиционным видам знания, в том числе искусству комбинирования, о котором писал каталонский монах Раймунд Луллий[184].

Это искусство лежит в основе энциклопедии Альстеда, одной из последних, составленных только одним автором (еще одна энциклопедия в одном томе была опубликована на венгерском языке в 1655 году Яношем Апацаи Чере, который, как и Альстед, использовал дихотомии Раме для организации материала)[185]. Труд Альстеда дал дополнительный импульс для постепенной смены значения самого слова «энциклопедия» — от оригинального «круга наук», curriculum (интеллектуальной траектории, буквально — круговой дорожки, по которой должны были «пробежать» студенты), к книге, в которой собраны воедино разные знания. Альстед предварил свое издание высказыванием о том, что, хотя всеведущ только Господь, Он «оставляет отпечаток своего совершенства» на тех, кто «объемлет весь круг наук» (universum disciplinarum orbem)[186].

Возможно, Альстед и был «лисом», но Ян Амос Коменский (Комениус) определенно был «ежом». Коменский был родом из Моравии (сейчас это область в Чехии), учился вместе с Альстедом в Херборне и стал епископом Общины богемских братьев. После запрета братства в 1621 году Коменский бежал из Богемии и жил в Польше, Швеции, Англии, Трансильвании, Нидерландах. В это время он посвятил себя реформе образования и критике естественных языков, утверждая, что «значение слов должно быть неизменным, для каждой вещи — одно название»[187]. Его реформы задумывались как шаги к пансофии, которая будет обретена вместе с всеобщей гармонией в последние времена, ожидавшиеся им, как и многими, в ближайшем будущем[188].

Коменский был не первым, кто использовал этот термин. Он критиковал одного из старших коллег-полиматов, Петера Лауремберга, за публикацию книги «Пансофия» (Pansophia, 1633), считая, что «она не заслуживает столь возвышенного названия»[189]. В его собственном «Предвестнике всеобщей мудрости» (Pansophiae Prodromus, 1639) это понятие было определено как sapientia universalis, которое его ученик Самуэль Хартлиб перевел как «всеобщее знание или мудрость» (в другом месте Хартлиб использовал выражение «общее знание», а еще одна книга Коменского была переведена на английский язык под названием «Образец универсального знания» (A Pattern of Universal Knowledge, 1651)[190]. В третьем небольшом трактате по этой теме Коменский цитирует Аристотеля: «мудрому человеку следует ЗНАТЬ ВСЕ, насколько это возможно» (sapientem debere OMNIA SCIRE, quantum possibile est)[191]. По мысли Коменского, pansophia ассоциировалась с понятиями panaugia или panergesia (всеобщая «заря» или «пробуждение»), pampaedia (всеобщее воспитание), panglottia (универсальный язык) и panorthosia (всеобщее исправление, реформа всего мира)[192].

Самой важной причиной для того, чтобы называть XVII столетие золотым веком полиматов, было наличие тех, кого Герман Бургаве, сам преуспевший на ниве учености, назвал «исполинами эрудиции», — людей, которые перекидывали мосты между науками и писали многотомные труды. Это тем более впечатляет, если вспомнить, что их образованность была результатом чтения при свечах, а книги они писали пером и чернилами. Альстед, безусловно, попадает в их число, а еще о шестерых — Никола-Клоде Фабри де Пейреске, Хуане Карамуэле, Улофе Рудбеке — старшем, Афанасии Кирхере, Пьере Бейле и Готфриде Вильгельме Лейбнице — речь пойдет ниже.

Французский чиновник Никола-Клод Фабри де Пейреск, советник парламента Прованса, — один из самых известных представителей того типа ученых раннего Нового времени, которых в ту эпоху называли virtuoso, то есть людей, обладавших средствами и свободным временем, достаточными для того, чтобы сделать приобретение знаний своеобразным хобби.

Одним из главных занятий virtuoso было коллекционирование, а также демонстрация своих коллекций в «кабинетах диковин» (Wundercammer), как их называли тогда в Германии. В таких кабинетах были и природные объекты, и творения человеческих рук — редкие, экзотические или неординарные в каком-то ином смысле. Владельцами коллекций зачастую были люди с широкими интересами, такие как Оле Ворм или Ганс Слоан, два ученых доктора, прославившиеся своими собраниями редкостей.

Ворм, придворный врач короля Дании Кристиана IV, особенно интересовался скандинавскими древностями — мегалитическими гробницами, урнами и погребальными ладьями. Его коллекция, выставленная в Museum Wormianum, была запечатлена на гравюре, где рядом с культурными артефактами (например, копьями или рогами для питья) можно увидеть чучела рыб и черепа животных[193]. Слоан, врач королевы Анны и двух ее преемников, смог собрать богатейшую коллекцию благодаря доходам от плантаций на Ямайке и гонорарам за лечение аристократов. Про него говорили, что он «собирает все на свете»[194].

Однако Пейреск превзошел этих двоих и как коллекционер, и как полимат. Коллекция Пейреска, информация о которой документально подтверждена письмами, отражает его страсть к тому, что мы сейчас называем материальной культурой: рукописям на различных языках, монетам, статуэткам, вазам, амулетам, средневековым печатям, позднеантичным геммам и даже египетским мумиям. Природой он также интересовался — ему принадлежала шкура крокодила, а кроме того, Пейреск содержал зверинец и ботанический сад, который тоже был своего рода коллекцией под открытым небом и в котором произрастали экзотические растения вроде папируса.

Живописец Рубенс, друг Пейреска, отзывался о нем как о человеке, который «во всех областях владеет такими же обширными знаниями, какими профессионал владеет в своей собственной» (possede in tutte le professioni quanto ciascuno nella sua propria)[195]. Пейреск изучал право, ездил в Италию, Нидерланды и Англию, прожил несколько лет в Париже в качестве секретаря президента парламента Прованса, в итоге перебрался в Прованс и провел там последние четырнадцать лет жизни, часто страдая от болезней и «закрывшись в своем кабинете», как писал его секретарь, но при этом путешествуя в воображении благодаря библиотеке, коллекции и письмам[196].

Сейчас Пейреска помнят за его страсть к древностям (ученый-антиковед Арнальдо Момильяно однажды назвал его «архетипом всех антикваров»)[197]. Он интересовался Древним миром, европейским Средневековьем (в частности, Карлом Великим и трубадурами), а также Китаем, Бенином, индейцами Канады и особенно Средиземноморьем, его прошлым и настоящим, со всеми населявшими его многочисленными народами — этрусками, финикийцами, египтянами, евреями и арабами. Осведомленность Пейреска в истории и современности Северной Африки была необычайной для человека того времени[198]. Его привлекали различные традиции и практики — верховая стрельба из лука, обычай пить из черепа врага и т. д.

Пейреск кажется интеллектуальным «лисом», но ключом ко многим из его разнообразных интересов является религия. Он изучал раннюю, «примитивную» церковь и ее отношение к иудаизму и язычеству, что привело его к исследованию позднеантичного гностицизма и митраизма. Его интерес к восточному христианству распространялся на соответствующие песнопения, духовную музыку и музыкальные инструменты[199]. Увлекшись библейской историей, он занялся ивритом, коптским, самаритянским (диалект арамейского языка) и «эфиопским» языками, а всепоглощающее любопытство заставило его изучать другие аспекты этих культур ради них самих. Изучение языков привело Пейреска к размышлениям об отношениях между ними. Он понимал, что распространение и смешение языков может быть свидетельством миграции народов.

Пейреск интересовался не только гуманитарными науками (scienze humane, как он — возможно, первым из ученых — их называл), но и естественными. Его интересовали приливы и течения Средиземного моря. Особенно много он занимался астрономией: наблюдал затмения и спутники Юпитера, открыл туманность Ориона и, вместе со своим другом Пьером Гассенди, составил карту Луны. Он привлек группу друзей к одновременным наблюдениям за Юпитером из разных мест, чтобы скорректировать карту Средиземного моря[200]. Пейреск изучал анатомию, прочитал книгу Уильяма Гарвея о кровообращении почти сразу после ее выхода в 1628 году и сам препарировал глаза животных, птиц и рыб. В область его интересов также входили окаменелости и вулканы.

Пейреск не публиковал результаты своих исследований, возможно, из-за нехватки времени или аристократического нежелания писать книги, которые затем будут продаваться за деньги. Он был своего рода интеллектуальным брокером, получавшим и распространявшим информацию посредством обширной переписки. Часть этих писем была адресована его собратьям-ученым, работавшим в таких центрах научной деятельности, как Рим, Париж и Лейден. Другие письма уходили за пределы Европы — туда, где можно было приобрести новые для европейца знания. Сеть многочисленных информаторов и агентов Пейреска включала, в частности, торговцев из Каира и монахов из Сидона и Стамбула. Агентам, которые покупали предметы для коллекции Пейреска, он отправлял детальные списки своих пожеланий, а информаторам — очень подробные списки вопросов[201].

Испанец Хуан Карамуэль-и-Лобковиц, монах-цистерцианец, много странствовал и прожил десять лет в Испанских Нидерландах и десять лет в Праге, прежде чем стать епископом в Италии — сначала в Кампании, а затем в ломбардском Виджевано. Биограф XVIII века называл его «всезнающим», в то время как при жизни его именовали «фениксом Европы»[202]. Сравнение с фениксом подразумевало уникальность, что подтверждается строками из «Анатомии мира» поэта Джона Донна: «И каждый думает: „Я — Феникс-птица“, / От всех других желая отвратиться…»(^‹6> И тем не менее выражение применялось то к одному ученому, то к другому, от Эразма до Бенито Фейхо, о которых речь пойдет в следующей главе[203].

Говорили, что Карамуэль, в детстве проявивший незаурядные способности к математике, знал двадцать четыре языка (включая иврит, арабский и даже азы китайского, усвоенные им от носителя языка, с которым он познакомился в Вене в 1654 году). В зрелые годы он прославился своими проповедями, но при этом был также дипломатом и архитектором-любителем. В Праге он сдружился с двумя другими полиматами, итальянцем Валериано Маньи и чехом Яном Маркусом Марци. Карамуэль критиковал Декарта, переписывался с Кирхером и дружил с Гассенди.

Он написал более шестидесяти книг, включая жизнеописание св. Бенедикта, историю григорианского пения, неопубликованные энциклопедию музыки и трактат по архитектуре, а также исследования по грамматике, поэзии, риторике, математике, астрономии, физике, политике, каноническому праву, логике, теологии и философии (продолжая, но в то же время модернизируя традицию схоластики). В одной из его книг, «Философском аппарате» (Apparatus Philosophicus, 1665), читателю предлагалось краткое описание «всех наук и искусств». Чтобы доказать свои права на португальский трон, испанский король Филипп IV поручил Карамуэлю привести соответствующие генеалогические, исторические и юридические аргументы, а император Фердинанд III привлек его для обоснования переговоров с протестантами, в результате которых был положен конец Тридцатилетней войне. В последние годы жизни, будучи епископом Виджевано, Карамуэль нашел время на написание не только религиозных и политических сочинений, но и трактата о регулировании русел рек с особым акцентом на обустройство берегов реки По[204].

В своей «Рациональной теологии» (Theologia rationalis, 1654) Карамуэль пытался, подобно Фоме Аквинскому, примирить теологию с рациональным мышлением. В нравственной философии он пробовал применять правила математики, но при этом также отстаивал доктрину пробабилизма, иными словами, идею о том, что, поскольку полная определенность нам недоступна, позволительно придерживаться наиболее вероятной точки зрения (он также был одним из первых математиков, занимавшихся вероятностями)[205]. Подобно Альстеду, Карамуэль интересовался теориями Раймунда Луллия, рекомендуя его искусство запоминания будущим проповедникам, хотя при этом отмечал, что Луллий часто обещал то, чего не мог выполнить. Как и другие полиматы, от Луллия до Нейрата, чьи труды мы рассмотрим позже, Карамуэль руководствовался представлениями о единстве знания. Связующим звеном между многими его начинаниями, от логики до музыки и архитектуры, была «мечта о математике как универсальном языке для вселенной». Эту мечту о mathesis universalis разделяли и другие эрудиты XVII века, в том числе Декарт и Лейбниц[206].

Швед Улоф Рудбек, ректор Упсальского университета, был фигурой исполинской. Проекты этого большого человека с громким голосом и невероятной уверенностью в себе имели соответствующий масштаб. Он внес вклад в изучение анатомии, языков, музыки, ботаники и древностей (включая то, что мы сейчас зовем археологией). Начал он с анатомии. Выполнив препарирование более четырехсот животных, включая кошек и собак, он открыл лимфатическую систему, из-за чего между ним и другим полиматом, датским ученым Томасом Бартолином, разгорелся спор о первенстве. Отправившись изучать медицину в Лейден, Рудбек заинтересовался ботаникой. Будучи профессором теоретической медицины в Упсальском университете, он читал лекции по анатомии, ботанике и химии, а также преподавал музыку, математику, физику и астрономию. Рудбек спроектировал анатомический театр для Упсальского университета и акведук для города. Он сочинял музыку, активно занимался картографией, а также возглавил команду ученых, которые занялись описанием и зарисовкой всех известных растений, и тем самым вывел Упсальский университет на передовые позиции в ботанике почти за столетие до Линнея. Кстати, Линней был студентом сына Рудбека, Улофа Рудбека — младшего, чьи интересы включали в себя, наряду с ботаникой, медицину, орнитологию и лингвистику[207].

Как бы там ни было, сейчас Рудбек-старший наиболее известен как автор «Атлантики» (Atlantica, 1675–1698), огромного незавершенного трактата о древнем северном мире[208]. Из-за этого проекта, которым Рудбек занялся в поздние годы жизни, его часто считают эксцентричной личностью, однако его интерес к далекому прошлому цивилизации Севера можно рассматривать в контексте шведской теории, известной под названием «готицизм», поскольку она включала в себя представления о том, что шведы являлись потомками готов и цивилизация зародилась именно в Швеции[209]. В частности, эрудит Иоганн Буреус, наставник юного короля Густава Адольфа, искал утраченную мудрость готов[210]. Олаус Верелиус, коллега Рудбека по университету, профессор шведских древностей, идентифицировал одно из мест в старой Упсале как местоположение храма «гипербореев» — народа, который, согласно Геродоту и другим древним авторам, жил «за северным ветром» (бореем).

Рудбек в своих рассуждениях пошел гораздо дальше, отождествляя шведов не только с готами, но и со скифами и троянцами. Он утверждал, что цивилизация (включая письменность, календари и астрономию) зародилась на Севере, а платоновская Атлантида находилась в Швеции. Можно сказать, что в своих исканиях он был одержим идеей этноцентризма в отношении не только Севера, но и Швеции и даже Упсалы, — столицу Атлантиды он поместил в Старой Упсале, недалеко от университета.

Чтобы подкрепить свои утверждения, Рудбек пытался объединить несколько хронологий, древних и современных. Он сравнивал мифы и обычаи древних народов с современными скандинавскими, утверждая, в частности, что культ солнца зародился в Северной Европе. Изобретательный в методах, Рудбек также опирался на свидетельства естественных наук — природа была для него «самой мудрой и надежной из книг». Например, его метод датировки основывался на тщательном изучении гумуса в почве — такой подход археологи разовьют несколько столетий спустя. «Он прорыл траншею через холмы Старой Упсалы и зарисовал вертикальные сечения, фиксируя характеристики каждого пласта», а также обмерил каждый слой, чтобы вычислить его возраст[211].

Рудбек занимался даже чем-то вроде экспериментальной археологии, напоминающей о более позднем скандинавском исследователе, Туре Хейердале, который в 1947 году прошел на судне «Кон-Тики» от Перу до островов Туамоту с целью доказать свою гипотезу о том, что Полинезия была заселена выходцами из Южной Америки. Аналогичным образом Рудбек руководил экспериментом по транспортировке корабля по суше, желая продемонстрировать, что знаменитый корабль Ясона «Арго» мог попасть из Черного моря в Балтийское.

Ученость Рудбека сочеталась со многими яркими идеями, но он часто находил именно то, что хотел найти, особенно когда дело касалось Швеции. Ниже мы еще вернемся к критике его идей.

Еще грандиознее, чем у Рудбека, были познания немецкого иезуита Афанасия Кирхера, которого писатель-соотечественник Филипп фон Цезен окрестил «фениксом среди ученых нашего столетия». Кирхер написал тридцать две книги, и его называли, как мы уже видели, «последним человеком, который знал все» или — более скромно — «человеком Возрождения» и «последним из полиматов»[212]. Среди его сочинений можно найти работы о Китае и Египте, географии Тосканы и Лация, магнетизме, математике, горном деле и музыке. В исследовании по акустике и оптике Кирхер проводил аналогии между распространением света и звука. Он также писал и о самой scientia universalis в книге, которой в честь Раймунда Луллия дал название «Великое искусство познания» (Ars Magna Sciendi, 1669).

Кирхер знал двенадцать языков, изучал фармакологию, наблюдал за затмениями и пытался расшифровать египетские иероглифы, а результаты своей работы представил (благодаря щедрой субсидии императора) в роскошных фолиантах под названием «Эдип Египетский» (Oedipus Aegyptiacus, 1652–1654)[213]. Он также был изобретателем, придумавшим цветочные часы из подсолнечника, водяной орган, «вечный» двигатель, волшебный фонарь и устройство под названием «Мусаритмический Ковчег» (Arca Musarithmica), позволяющее сочинять музыку к заданному тексту. Он написал повесть о полете на Луну, «Экстатическое небесное путешествие» (Itinerarium exstaticum, 1656), явно в попытке превзойти аналогичное по теме, но более короткое сочинение Иоганна Кеплера.

И в наши дни трудно не удивляться тому, как Кирхер умудрялся упорядочивать тот огромный объем информации, который содержится в его фолиантах, и использовать источники на многих языках, «сочиняя тексты на латинском, итальянском, испанском, немецком, голландском, греческом, иврите, армянском, арабском и коптском и читая еще на многих других»[214]. Он внес серьезный вклад в копилку наших знаний; ценны были и некоторые его обобщающие работы, особенно книга о Китае.

Однако у этих достижений была и обратная сторона. Кирхер часто ошибался и подвергался критике со стороны ученых, занимавшихся конкретными дисциплинами. Например, в вопросах истории музыки его критиковал Маркус Мейбом, в теории магнетизма — Марен Мерсенн, в языкознании — Иоб Лудольф. Лудольф, крупнейший специалист в области, которую мы бы назвали компаративной лингвистикой, предостерегал одного из своих коллег: «Пожалуйста, держись подальше от Кирхера. Он не настолько серьезно владеет языками, как заявляет»[215].

Иногда Кирхер обещал больше, чем мог сделать, как в случае его печально известных утверждений о том, что он будто бы решил задачу квадратуры круга и расшифровал египетские иероглифы, которые он (подобно итальянским гуманистам) считал не видом письменности, а знаками со скрытым смыслом[216]. Более опасной, чем ошибки, была его непоколебимая уверенность в своем успехе, своего рода гордыня, которая встречалась и у других эрудитов. Вкупе с распространенным предвзятым отношением к иезуитам это, по-видимому, и приводило к обвинениям в мошенничестве. Можно сказать, что по сравнению с жившими в то время другими ведущими учеными Кирхер обладал избытком любознательности, энтузиазма, энергии и изобретательности (это качество очень ценилось в его время), но его критические способности были слабыми, и некоторые современники это понимали[217]. Карьера Кирхера — наглядный пример тех рисков, которыми сопровождалось стремление к полиматии в ту эпоху.

Интерес Кирхера к личности Пико делла Мирандолы и особенно к трудам Раймунда Луллия делает его частью традиции полиматии. То же можно сказать и о его вере в единство знания, о чем шла речь в предыдущей главе. Эта вера позволяла ему проводить аналогии между различными явлениями (например, светом и звуком). Она же побуждала его к попытке синтеза разных систем знаний — языческой и христианской, западной и восточной. Если бы Ян Коменский не был протестантом, Кирхер наверняка бы им восхищался. В любом случае он практиковал некую разновидность пансофии, хотя и не ассоциировал ее с планами по переустройству мира[218].

Не столь обширными, как у Кирхера, но все же очень значительными были познания Пьера Бейля, французского протестантского пастора, который в 80-е годы XVII века бежал в Голландскую республику. Однажды Бейль признался в том, что «жаждет знать все» (affamé de savoir tout)[219]. Он преподавал в протестантских академиях, сначала во Франции (в Седане), затем в Роттердаме, но оставил академическую карьеру, когда ему предложили стать редактором научного журнала «Новости Республики ученых» (Nouvelles de la République des Lettres), который выходил ежемесячно и просуществовал три года (1684–1687). Он сам писал большинство статей в новостной рубрике (главным образом рецензии на книги). Бейль был не единственным протестантом, издававшим журнал, посвященный культуре, и некоторых из его коллег тоже можно назвать полиматами: Анри Баснаж, например, писал об истории, теологии, языках и даже механике. Однако интересы Бейля были гораздо шире, чем у него. Они нашли отражение в его знаменитом «Историческом и критическом словаре» (Dictionnaire Historique et Critique, 1697).

Этот словарь представлял собой историческую энциклопедию, задуманную как замена более раннего справочника, «Большого исторического словаря» (Le Grand Dictionnaire Historique), опубликованного католическим священником Луи Морери в 1674 году и недостаточно критического, с точки зрения Бейля. Словарь Бейля был значительно объемнее, чем книга его предшественника, и получил известность благодаря сноскам, или «ремаркам», занимавшим гораздо больше места, чем сам текст, и позволявшим автору высказывать свои собственные идеи и сомнения по поводу того, что другие составители подавали как надежные и достоверные факты. Тематика словаря, как и журнала Бейля, не ограничивалась историей, философией, теологией и литературой, но также включала вопросы естествознания. По-видимому, Бейль был весьма сведущ в новейших достижениях в сфере того, что мы сейчас зовем естественными науками. В Nouvelles обсуждались вопросы медицины, анатомии, физики, химии и естественной истории, в то время как в словаре содержались знаменитые «ремарки» о разуме животных (статья Rorarius) и идеях Галилея и Ньютона (статья Leucippus)[220].

Обширнейшая переписка Бейля (сейчас доступная в интернете, как и письма Пейреска и Кирхера) содержит еще больше сведений о его интересах и информаторах[221]. Например, за новостями из английского отделения «Республики ученых» Бейль обращался к жившим в Англии французам — своему другу Даниэлю де Ларроку, хирургу Полю Бюисьеру и библиотекарю Анри Жюстелю (который переводил для него публикации Королевского общества). Информацию из Германии Бейль получал от еще одного друга, ученого-пастора Жака Ланфана. Сведения из области натурфилософии Бейлю поставляли двое ведущих ученых — Христиан Гюйгенс (по вопросам физики) и Антони ван Левенгук, пионер в использовании микроскопа в сфере того, что мы называем микробиологией. Неудивительно, что Бейль, будучи сам искушен в налаживании связей, восхищался своим предшественником Пейреском, посвятил ему статью в словаре и называл «генеральным прокурором „Республики ученых“» — аллюзия на познания Пейреска в юриспруденции и, возможно, на его умение добывать информацию[222].

Самый знаменитый пример эрудита XVII столетия — это, конечно, Готфрид Вильгельм Лейбниц. Сейчас его, как и Аристотеля, помнят в основном как философа[223]. Этот ярлык опять-таки является не более чем свидетельством нашей склонности втискивать ученых в конкретные ограниченные области знаний. В свое время Лейбниц активно занимался не только философией, но и математикой и теологией. Он был лингвистом, интересовался языковыми семьями и рано увидел аналогии между грамматическим строем финского и венгерского языков[224]. Он также был историком, юристом, автором политических сочинений и знатоком Китая, причем однажды назвал себя «человеком — справочным бюро» по данному вопросу[225].

Лейбниц понимал значимость изысканий Пейреска и надеялся на публикацию его многочисленных писем[226]. В то же время сам он публиковался неохотно и однажды заметил в письме к другу, что тот, кто знаком только с его книгами, ничего о нем не знает. В его текстах отразился интерес к «ботанике, психологии, медицине и естественной истории», а также к «астрономии, физике, химии и геологии»[227].

Словно всего перечисленного было мало, Лейбниц активно занимался практической деятельностью — дипломатией, проведением правовой реформы, участвовал в основании научных академий (Берлинской академии в 1700 году, Академии наук в Санкт-Петербурге в 1725 году) и организации работы библиотек[228]. Его интерес к технике вылился в изобретение счетной машины и шифровального механизма; кроме того, он занимался совершенствованием оптических приборов, насосов и часов. Его поездки на прииски и в шахты были связаны не только с изучением геологии, но и с улучшением работы этих предприятий. У него были идеи, касающиеся монетной реформы, красильных фабрик и организации архивов.

Один из покровителей Лейбница в приступе раздражения сказал, что тот был человеком, наделенным «ненасытной любознательностью»; впоследствии эту фразу не раз повторяли исследователи его трудов[229]. Некий современник отозвался о нем как о человеке, «глубоко образованном во всех науках», а другой назвал «всесторонним и универсальным гением»[230]. Потомки были с этим согласны. Французский эрудит Бернар де Фонтенель сравнил Лейбница с кучером экипажа, запряженного восемью лошадьми, поскольку тот «мог управляться со всеми науками одновременно»[231]. В словаре ученых, опубликованном в 1733 году, Лейбниц фигурирует как «знаменитый полимат», а известный немецкий ученый XIX века Эмиль Дюбуа-Реймон назвал его эрудитом, обладающим «знанием всего и целого» (All- und Ganzwisser)[232].

Сочетая обостренную любознательность со стремлением к порядку, Лейбниц идеально подходил на роль библиотекаря. И действительно, он составил каталог частной библиотеки барона фон Бойнебурга, затем стал библиотекарем герцога Брауншвейгского в Ганновере, а впоследствии четверть века проработал в Вольфенбюттеле. Ему предлагали аналогичные посты в Ватикане и Париже, а сам он подавал прошение о назначении на должность императорского библиотекаря в Вене. Платон утверждал, что для создания идеального государства либо философы должны стать царями, либо цари — философами. Точно так же для создания идеальной библиотеки нужно, чтобы либо философ стал библиотекарем, либо библиотекарь — философом. Связь между классификацией книг и классификацией наук, действительно, отчетливо прослеживается в практической и теоретической деятельности Лейбница[233].

Но двигала им не только любознательность, какой бы ненасытной она ни была. В традициях Луллия, Альстеда и Яна Коменского (которому Лейбниц однажды посвятил стихи) он мечтал о реформе всех наук. Понимая, что такая задача слишком велика для одного человека, он проповедовал и практиковал разные формы сотрудничества — от обращения за информацией к другим ученым до основания научных журналов и академий и попытки организовать составление коллективного тезауруса или энциклопедии. Мечта о реформе лежит в основе таких его проектов, как универсальный язык, который мог бы устранить недопонимание между учеными, говорящими на разных наречиях, логическое исчисление, сводящее сложные аргументы к простым расчетам, и scientia generalis — «наука, которая содержит в себе принципы всех других наук»[234].

В искусстве итальянского Возрождения выдающиеся достижения Леонардо, Рафаэля и Микеланджело были тесно связаны с творчеством очень большого количества художников второго ряда. Сходным образом эпоха семи «исполинов» была также временем многочисленных менее заметных полиматов (имена некоторых из них приведены в Приложении), что дает нам дополнительные основания для того, чтобы назвать ее золотым веком.

Многие из этих интеллектуалов были профессорами, как Самуэль фон Пуфендорф, преподававший право в Лундском университете и писавший книги по истории, философии и тому, что он сам называл наукой о естественном праве, Исаак Барроу, коллега Ньютона по Кембриджу, о котором говорили как об одном из «последних универсальных ученых эпохи Ренессанса», или Даниэль Морхоф, профессор университета в Киле, чья книга «Полигистор» (Polyhistor, 1688) долгое время служила введением в изучение наук[235]. Однако четверо из наиболее примечательных «второстепенных» полиматов этого периода — второстепенных по сравнению с семью «исполинами» — избрали карьеру вне академического мира. Это епископ, юрист, военный и чиновник — Пьер-Даниэль Юэ, Джон Селден, Луиджи Марсильи и Николаас Витсен соответственно.

В силу своих разнообразных интересов и достижений Пьер-Даниэль Юэ, который был епископом Авранша в Нормандии, но отказался от сана, чтобы высвободить время для ученых занятий, представляет собой замечательный пример ученого-«лиса». Как сам Юэ писал в преклонном возрасте, он «перелетал» от одной дисциплины к другой и читал «неумеренно». Полимат Шарль де Сент-Бёв, живший позже, назвал его «человеком более начитанным, чем кто-либо из людей прошлого и настоящего»[236]. Неудивительно, что Юэ собрал библиотеку, насчитывавшую свыше восьми тысяч томов. Широта его вклада в науки не слишком отличается от того, что сделали «исполины», описанные выше, хотя сейчас он менее известен и иногда считается ученым второго ряда[237].

Юэ стал священником в сорок шесть лет, но его интерес к теологии возник гораздо раньше. Он учился у полимата и библеиста Самуэля Бошара, который взял его с собой, когда по приглашению королевы Кристины отправился в Стокгольм. Обнаружив в королевской библиотеке рукописные комментарии греческого философа Оригена к Евангелию от Матфея, Юэ отредактировал их и перевел на латынь. Для своих библейских изысканий он выучил иврит и сирийский язык.

Эти исследования привели Юэ, как и его учителя Бошара, к сравнительному изучению мифов. Бошар утверждал, что история Ноя стала прототипом для более поздних мифов, в то время как Юэ приводил аналогичные аргументы в отношении сюжета о Моисее, используя сообщения миссионеров о мифах, распространенных среди жителей Канады, Перу и Японии. Библейские исследования вызвали у Юэ интерес к географии: он написал трактаты о земном рае и путешествиях царя Соломона. Юэ также писал философские труды, в частности работы, содержащие критику учения Декарта (1689), и трактат «О слабости человеческого ума» (Traité philosophique de la faiblesse de l'esprit humain, издан посмертно в 1723 году)[238]. Он опубликовал «Трактат о возникновении романов» (Traité de l'origine des romans, 1670), первую историю этого литературного жанра, и сам написал роман «Диана де Кастро» (Diane de Castro, 1728)[239]. Позже Юэ занялся историей и издал труд о своем родном городе «Происхождение города Кан» (Les Origines de la ville de Caen, 1702), а также новаторское исследование в области, которую мы сейчас называем экономической историей, — «Историю торговли и мореплавания древних» (Histoire du commerce et de la navigation des anciens, 1716).

Подобно другим virtuosi своей эпохи, Юэ интересовался математикой и естественными науками. Увлечение геометрией отчетливо просматривается в его «Апологии Евангелия» (Demonstratio Evangelica, 1679), где он доказывает истинность христианской религии, делая выводы из аксиом. Он был сооснователем Физической академии в Кане (1662), которая занималась изучением природы в целом и анатомии в частности. Юэ лично занимался препарированием, особенно рыб. В сферу его интересов входили также астрономия, естественная история и химия. Его оригинальный вклад в естественные науки включал обсуждение звуковых волн и точные описания улиток, пиявок и саламандр. Юэ также изобрел приборы для измерения влажности воздуха и скорости ветра[240].

После Бэкона самым образованным юристом XVII века, обладавшим замечательным диапазоном знаний, был, конечно, другой англичанин, Джон Селден, хотя у него и был соперник в лице голландца Гуго Гроция. В полемике о свободе морей Селден и Гроций занимали противоположные позиции, но уважали друг друга как ученых.

Современник Селдена, лорд Кларендон, отмечал его «огромные познания во всех науках и всех языках»[241]. Интересы Селдена включали в себя историю средневековой Англии и востоковедение. Занятия историей права (общего, гражданского, канонического, морского и естественного) уводили его в различные сферы, от английского Средневековья до древнего Израиля (в конце карьеры он посвящал много времени изучению Талмуда и Моисеева закона). Любознательность привела Селдена еще дальше, к изучению древних религий и публикации книги «О сирийских богах» (On the Syrian Gods, 1617). В этом труде он следовал примеру знаменитого исследования Джозефа Скалигера о хронологии, а самого Скалигера называл «могущественным князем» содружества наук.

Селден собрал библиотеку, насчитывавшую почти восемь тысяч томов, печатных и рукописных. Его ученость сочеталась с аналитическим талантом, который проявился в сравнениях разных систем права и различных божеств (например, Ваала и Юпитера или Астарты и Венеры). Его блестящий интеллект и остроумие нашли отражение в книге «Застольные беседы» (Table talk, 1689), изданной посмертно.

Несмотря на широту своих интересов, Селден настаивал на обращении к первоисточникам. Как он с гордостью писал в трактате «Почетные титулы» (Titles of Honour, 1614), «я не излагал вам мнения из вторых рук, но всегда любил источник». Для своих восточных исследований Селден выучил иврит, арамейский и арабский языки. Занимаясь английским Средневековьем, он освоил англосаксонский (древнеанглийский) язык и изучал официальные документы из лондонского Тауэра. В качестве источников он также использовал надписи и монеты. Его критический подход к текстам усугублялся острым чутьем на анахронизмы и вниманием к хронологии. Время от времени сам балуясь рифмоплетством, он сдружился с поэтами Джоном Донном, Майклом Дрейтоном и Беном Джонсоном. Именно последний дал самую меткую характеристику сочетанию его широких интересов со специальными знаниями, сравнив Селдена с компасом: «…одной ногою твердо стоя в центре, замкни весь круг своих широких знаний»[242].

Как мы уже видели, гуманисты эпохи Ренессанса часто сочетали перо со шпагой. Напротив, в XVII столетии это было нетипично; одним из редких примеров полимата-воина в этот период был Луиджи Марсильи (или Марсили). Будучи профессиональным военным на императорской службе, он находил время для разнообразных ученых занятий и стал самым видным virtuoso своего времени. Этот человек был наделен невероятной любознательностью. В 1683 году при осаде Вены он попал в плен к туркам, которые заставили его прислуживать в кофейне. Освободившись, Марсильи нашел полезное применение полученным там знаниям: издал трактат о кофе «Азиатский напиток» (Bevanda Asiatica, 1685).

В результате отставки (и опалы после сдачи крепости Брейзах в 1703 году) у Марсильи появилось больше времени для чтения, написания трудов и собирания большой коллекции, которую он впоследствии подарил Болонскому университету. Среди его публикаций — сочинение о войсках Османской империи, трактаты о фосфоре, кораллах, грибах и море. В своем главном шедевре под названием «Дунай» (Danubius, 1726) Марсильи, как заявлено на титульном листе, изучает реку с географической, астрономической, гидрографической, исторической и физической точек зрения[243].

Николаас Витсен тоже был человеком действия. Он несколько раз становился бургомистром Амстердама, был одним из управляющих голландской Ост-Индской компании. Однако «разносторонний» Витсен вел «вторую жизнь» как ученый[244]. Он находил время, чтобы собирать редкости, изучать естествознание и публиковать книги о древнем и современном ему кораблестроении, а также о стране, которую назвал «Северной и Восточной Тартарией» (в особенности обращая в ней внимание на Сибирь) и карту которой составил[245]. Интерес Витсена к географии распространялся на Южную Африку, Австралию и Новую Зеландию. Он дружил с полиматами Исааком Фоссом и Николаусом Стено, переписывался с Лейбницем и благодаря большой сети знакомств помогал своему другу, Иобу Лудольфу, получать тексты из многих стран на разных языках, включая кхойкхой, на котором говорили так называемые готтентоты Южной Африки.

Собранная Витсеном обширная коллекция редкостей включала раковины (даже из Австралии), растения, чучела животных, античные монеты и статуи, скифские украшения из Сибири, кинжал крис с острова Ява, древнее китайское зеркало, немало китайских пейзажных свитков и статуи индуистских божеств из Кералы. Знакомства сыграли здесь важную роль: статуи из Кералы, например, попали к Витсену через голландского губернатора Цейлона[246].

В предыдущей главе мы говорили о стремлении к интеллектуальной и особенно религиозной гармонии как об одном из мотивов, двигавших полиматами эпохи Возрождения от Пико делла Мирандола до Бодена. Этот мотив, как и конфликты, ответом на которые он был, оставался в силе и в XVII столетии.

Ян Коменский, как мы видели, возлагал надежды на мировую гармонию и работал во имя ее достижения. Карамуэль стремился примирить веру и разум. Кирхер надеялся, что его труд раскроет гармонию, скрывающуюся за внешним конфликтом между традициями и названную им согласием противоречий (discors concordia). Юэ написал книгу о согласии между верой и разумом. Самуэля фон Пуфендорфа занимал вопрос о примирении религиозных взглядов католиков и протестантов в расколотой Германии того времени.

Лейбниц, родившийся незадолго до конца Тридцатилетней войны, тоже много размышлял о конфликтах и путях их разрешения. Его логическое исчисление, подобно универсальным языкам, которые изобретали другие ученые, в частности английский полимат Джон Уилкинс, было нацелено на преодоление разногласий между учеными. Он пытался, как и Пико делла Мирандола, уладить конфликты в области философии, в его случае между картезианством и схоластикой. Методами естественной теологии (своеобразного «наименьшего общего знаменателя» веры) он пытался устранить противоречия между религиями (протестантизмом и католичеством) и даже культурами (китайской и западной). В этом смысле его можно назвать последним из пансофистов.

Расцвет полиматов в XVII столетии выглядит еще более примечательным, если вспомнить, что планка, которую им следовало преодолеть, в то время поднялась. В эпоху Ренессанса, как и в Средние века, ученый мог заслужить солидную репутацию благодаря обширным познаниям, даже если он не сделал открытий и не выдвинул никаких оригинальных идей. Напротив, в XVII веке от ученых все больше ожидали оригинального вклада в копилку человеческих знаний.

Свидетельством, подкрепляющим данное утверждение, могут послужить дискуссии о первенстве идей и обвинения в плагиате, которые не прекращались с конца XVI столетия. Возникли они еще раньше: в XV веке Филиппо Брунеллески был первым человеком, защитившим свою интеллектуальную собственность — новую конструкцию корабля — с помощью патента, «чтобы плоды его гения не собрал кто-то другой» (патент был получен в 1421 году). В беседе с другом Такколой (Мариано ди Якопо) Брунеллески сказал: «Не делись своими изобретениями с многими, потому что соперники украдут их и припишут себе»[247]. Новшеством XVII века стали участившиеся обвинения в плагиате.

Например, Тихо Браге и Иоганн Кеплер обвинили Джона Ди в краже информации и идей, а Ди, в свою очередь, обвинял в этом других. На право считаться первооткрывателем лимфатической системы претендовали сразу двое — Улоф Рудбек и Томас Бартолин. Последователи Ньютона обвинили Лейбница в том, что он позаимствовал у их учителя ряд идей, касающихся математического анализа, в то время как полимат Роберт Гук обвинил самого Ньютона в воровстве — в данном случае речь шла о закономерностях преломления света и законе обратных квадратов применительно к гравитации[248].

Чтобы защитить свое право на открытия, некоторые натурфилософы шифровали информацию о них посредством анаграмм, которые были очень популярны в то время. В частности, когда Галилей с помощью своего нового телескопа обнаружил, что планета Сатурн сформировалась из трех разных тел, он объявил об этом с помощью вот такого загадочного сообщения: SMAISMRMILMEPOETALEUMIBUNENUGTTAUIRAS[249].

Обнаружив, что Сатурн окружен кольцом, Христиан Гюйгенс зашифровал сообщение о своем открытии в виде латинской анаграммы: AAAAAA CCCCC D EEEEE G H IIIIIII LLLL MM NNNNNNNNN OOOO PP Q RR S TTTTT UUUUU[250]. Для закона, согласно которому деформация, возникающая в упругом теле, пропорциональна приложенной к нему силе, Роберт Гук придумал анаграмму: CEIIINOSSSSTTUV[251].

Когда-то все школьники знали, что латинское слово plagiarius изначально обозначало человека, укравшего раба, но поэт Марциал использовал его для описания литературной кражи, от которой он, подобно Горацию и Вергилию, якобы пострадал. В эпоху Возрождения слово «воровство» и его синонимы были распространены в литературных кругах. Относительным новшеством XVII века было их применение к учености и наукам. В 1673–1693 годах было написано как минимум четыре трактата, посвященные этой теме[252]. История языка лишний раз дает ценнейшие сведения об истории мысли. Во французском языке слово plagiaires (плагиатор) появилось в XVII веке. В английском языке слово plagiary (плагиаторство) впервые зафиксировано в 1601, plagiarism (плагиат) — в 1621, plagiarist (плагиатор) — в 1674, а plagiarize (плагиировать) — в 1716 году.

Что же превратило XVII столетие в золотой век для полиматов? Ответы на такие серьезные вопросы неизбежно умозрительны, но все-таки на некоторых моментах стоит остановиться. Есть основания полагать, что достижения, описанные выше, не были результатом чудесного появления на свет исполинов (или монстров) — им содействовали социальные и культурные изменения. Во-первых, Европа XVII века на довольно продолжительный период освободилась, с одной стороны, от традиционной подозрительности в отношении любознательности, а с другой — от растущей специализации интеллектуального труда, которая создавала (и создает до сих пор) совсем другой климат, неблагоприятный для универсальности.

Во-вторых, освоение европейцами Нового Света и расширявшиеся контакты с Азией и Африкой — будь то путем торговли, миссионерской деятельности или завоеваний — были мощными стимулами для научной любознательности, на практике выражавшейся в многочисленных «кабинетах редкостей», где демонстрировались экзотические объекты из дальних стран. Европейцы знакомились с новыми видами деревьев и трав, животных, птиц, рыб, насекомых, с новыми народами, их языками и обычаями. Информация появлялась со скоростью, которая поощряла любознательность ученых, при этом не подавляя восприятие своим количеством. Например, перечень из пяти сотен растений, описанных древнегреческим врачом Диоскоридом, вырос к 1623 году до шести тысяч, описанных Каспаром Боэном.

Другой «новый свет» открылся в ходе так называемой научной революции XVII столетия: с появлением новых инструментов — телескопа и микроскопа — стали доступны для исследования не только далекие объекты, в частности планеты, но и обитавшие совсем рядом живые существа, которые были очень малы, например вши, одна из которых изображена на знаменитой иллюстрации в «Микрографии» Роберта Гука (Micrographia, 1665). Современник Гука, голландец Антони ван Левенгук, с помощью еще более мощного микроскопа первым увидел и описал бактерии.

В других сферах знаний тоже появились новые методы, в частности систематические эксперименты. В эпоху, когда научные открытия еще описывались языком, близким к использовавшемуся в повседневной жизни, а многие эксперименты были достаточно просты, чтобы проводить их дома, любители имели возможность вносить существенный вклад в изучение природы и культуры. Впереди было еще немало открытий, доступных для людей, вооруженных сравнительно простыми инструментами. В свою очередь, накопление новых фактов побуждало ученых к тому, чтобы, проверив и классифицировав эту информацию, превратить ее в научное знание.

Третий важный вопрос касается реорганизации того, что современники называли «Содружеством наук» или «Республикой ученых» (Respublica litterarum, буквально — «Республикой писем»), воображаемого сообщества, объединенного посредством переписки между учеными, жившими в разных странах и порой принадлежавшими к разным религиозным конфессиям. XVII столетие было временем, когда почтовая сеть в Европе активно развивалась[253]. Эта революция в средствах связи лежала в основе расширения личных «сетей» отдельных ученых. Четверо из семи столпов эрудиции (Пейреск, Бейль, Лейбниц и Кирхер) имели огромное количество корреспондентов, доставлявших им информацию, которую было трудно найти в Экс-ан-Провансе, Роттердаме, Вольфенбюттеле и даже Риме.

Переписка Пейреска, например, насчитывает до 10 000 писем, включая письма другим полиматам, таким как Селден, Гассенди, Гроций и Кирхер[254]. Недавно опубликованные письма Бейля составили четырнадцать печатных томов[255]. Лейбниц тоже часто общался с коллегами посредством писем, из которых сохранилось более 15 000. Еще обширнее была сеть корреспондентов Кирхера, который переписывался с коллегами-полиматами — Пейреском, Гассенди и Карамуэлем, а также получал информацию от иезуитских миссионеров. Ему даже удалось собрать группу иезуитов, чтобы наблюдать магнитные отклонения в разных местах земного шара[256]. Подобно тому как Роджер Бэкон черпал информацию о монголах из писем трех миссионеров-францисканцев, Кирхер благодаря иезуитам получал сведения о Китае из первых рук.

Некоторые полиматы известны как интеллектуальные брокеры, посредники. Например, Самуэль Хартлиб, поляк, учившийся в Германии и живший в Англии, был одновременно учеником Бэкона и Коменского и посвятил жизнь распространению их идей и другой информации. Благодаря своей обширнейшей переписке Хартлиб удостоился определения «ось колеса знаний», которое ему дал коллега, Джон Дьюри. Современникам Хартлиб был известен как «разведчик», собиравший информацию и распространявший ее через бюллетень. Генри Ольденбург, немец, живший в Англии и примкнувший к кругу Хартлиба, своими обширными познаниями был обязан должности секретаря в Королевском обществе[257]. Еще одним «специалистом по сетям» был флорентийский библиотекарь Антонио Мальябекки, пассивный полимат, который не внес оригинального вклада в какую-либо дисциплину, но интенсивно консультировал ученых по самым разным предметам, о чем свидетельствуют 20 000 адресованных ему писем[258].

Расширение почтовой системы также способствовало росту популярности бюллетеней и журналов в XVII веке, среди которых во второй половине столетия появляются такие научные издания, как редактировавшийся Ольденбургом Philosophical Transactions Лондонского королевского общества (1665), парижский Journal des Savants (1665), Giornale de' Letterati (1668), издававшийся в Риме, лейпцигский Acta Eruditorum (1682) и Nouvelles de la République des Lettres, выходивший в Амстердаме (1684). В этих новых средствах коммуникации публиковались научные статьи, некрологи ученых, отчеты об экспериментах и рецензии на книги (новый литературный жанр), что позволяло читателям быть в курсе последних новостей ученого мира.

Иными словами, XVII век был временем относительного равновесия между конфликтующими потребностями в широкой эрудиции и в оригинальных идеях. Усиливающаяся необходимость делать открытия и быстрое распространение книг привели к тому, что после 1700 года быть полиматом становилось все труднее и труднее. Хрупкое равновесие, по мнению некоторых чутких наблюдателей, уже склонялось в сторону кризиса.

Многотрудная жизнь ученых, о которых шла речь в этой главе, наводит на мысль о том, что на XVII век пришелся апогей универсальной учености[259]. Однако у интеллектуальной истории этого столетия была и темная сторона — XVII век был также эпохой сомнений. Середина века обнажила то, что получило название кризиса сознания или кризиса европейского образа мысли, ставшего частью общего кризиса XVII столетия, как его окрестили историки[260].

Термин «кризис» используется для обозначения самых разных изменений, что несколько снижает его смысловую ценность. Поэтому на следующих страницах я постараюсь использовать этот термин в сравнительно узком значении, близком к его оригинальному употреблению в древнегреческой медицине, где кризисом назывался момент, когда пациент находился на грани между выздоровлением и смертью. Будем называть кризисом момент неустойчивости, приводящей к изменению структуры. Иными словами, это переломный момент, или критический порог, часто наступающий после длительного периода постепенных изменений[261].

Интеллектуальный кризис XVII века проявился в целом ряде аспектов. Одним из них является переход от органического видения мира — мира как существа живого, одушевленного — к представлению о вселенной как об огромной машине[262]. Вторым аспектом кризиса был рост скептицизма, или, как его часто тогда называли, «пирронизма», по имени древнегреческого философа-скептика Пиррона Элидского. Высказывались сомнения в отношении познаний как о природе, так и о прошлом[263]. Некоторые мыслители становились на позицию культурного релятивизма. Одним из них был полимат Пьер Бейль, написавший знаменитые слова о том, что «история подается почти так, как подается мясо… Каждая нация и религия берет одни и те же сырые факты и приправляет их соусом на свой вкус, и каждый читатель находит их истинными или ложными сообразно тому, согласны они с его собственными предубеждениями или нет»[264].

Третий аспект кризиса (один из самых важных, когда речь идет о полиматах) — резкое увеличение объема доступной информации, что было коллективным благом, но в то же время причиной беспокойства индивидов, поскольку появилось слишком много «того, что надо знать»[265]. После изобретения в Европе книгопечатания (станка с подвижными литерами) в середине XV века производство книг поначалу росло медленно, но затем набрало головокружительный темп. Согласно недавним подсчетам, к началу XVII века было выпущено около 345 000 изданий[266].

Этот взрыв знаний — «взрыв» в значении распространения, сочетающегося с фрагментацией, — все чаще и чаще вызывал тревогу. Множились жалобы на то, что количество книг становится чрезмерным, а в языке применительно к книгам все чаще встречались метафоры типа «потока», в котором читатели боялись утонуть, или «леса», в котором они заблудились[267].

Английский полимат Роберт Бёртон очень живо и точно обозначил проблему, когда написал свои известные слова о «книжном хаосе и смятении»: «мы угнетены ими, наши глаза болят от чтения, а пальцы — от переворачивания страниц». Еще одна известная жалоба прозвучала из уст французского библиотекаря Адриана Байе, который боялся возвращения варварства в результате «умножения книг, число которых растет ежедневно с чудовищной скоростью», из-за чего становится все труднее и труднее определить, что именно стоит читать[268]. Даже весьма начитанный Лейбниц писал об «устрашающей массе книг, которая растет и растет» (horrible masse de livres qui va toujours augmentant)[269]. Книгопечатание, которое когда-то казалось решением проблемы нехватки знаний, само сделалось проблемой.

Чтобы справиться с чрезмерной нагрузкой, ученые стали уделять все больше внимания организации знаний, выписывая информацию, которая была им нужна или могла понадобиться впоследствии, на листочки бумаги. Затем эти листочки собирались в коробки или cклеивались в книги. Один из полиматов, Винсент Плациус, опубликовал книгу под названием «Искусство делать заметки» (De arte excerpendi, 1689), в которой рекомендовал хранить такие карточки, рассортировав их по темам и подвесив на крючки, закрепленные на металлических рейках в «кабинете»[270].

Изобилие книг было не единственной причиной, по которой ученые ощущали переизбыток того, что нужно знать. Другой причиной было само открытие новых миров, которое, как отмечалось выше, было стимулом к познанию. Возможно, притягательность этих новых знаний и вдохновляла ученых на расширение своего кругозора, но оборотной стороной «приумножения наук», как замечательно описал этот процесс Фрэнсис Бэкон, было то, что мы сейчас называем информационной тревожностью. Открытия совершались слишком быстро, чтобы человек мог их переварить. Шесть тысяч растений, описанных Каспаром Боэном в 1623 году, к 1682 году умножились до восемнадцати тысяч, описанных Джоном Реем[271]. Возможно даже, что мы помним XVII столетие как золотой век полиматов именно потому, что последующим поколениям было уже труднее соответствовать идеалам универсальной учености.

Задача состояла в том, чтобы встроить новую информацию в интеллектуальные системы, как старые, так и новые, таким образом, чтобы эти системы не рассыпались на части[272]. К середине XVII века некоторые ученые уже осознавали серьезность проблемы фрагментации.

Распространение в XVII веке новых слов, таких как «полимат», не всегда было хорошим признаком. В самом деле, возросшая частота употребления термина скорее указывала на растущее осознание проблемы. В пьесе «Псевдофилософ» (Philosophaster, 1606) Роберт Бёртон противопоставил настоящего ученого, Полиматеса, тщеславному Полипрагматикусу, который, подобно древнегреческим софистам, считал себя «всезнающим».

Наиболее известный анализ этой проблемы содержится в двух вышеупомянутых трактатах — «Полиматии» (Polymathia, 1603) Иоганна фон Вовериуса и «Полигисторе» (Polyhistor, 1688) Даниэля Морхофа[273]. Вовериус и Морхоф представляют полиматию как интерес к связям между разными дисциплинами, scientiarum cognatio et consiliatio[274]. Некоторым полиматам XVII века казалось, что эти связи подвергаются риску разрушения. Оглядываясь назад, на энциклопедию Альстеда, мы можем увидеть в ней попытку не столько выразить, сколько восстановить единство знания в то время, когда оно оказалось под угрозой. Ученик Альстеда Ян Коменский был обеспокоен тем, что он назвал «разрыванием наук на части» (scientiarum laceratio)[275]. Он сетовал образным языком, что «метафизики поют для самих себя, натурфилософы скандируют оды самим себе, астрономы танцуют сами с собой, философы, занимающиеся этикой, пишут свои законы для себя, политики закладывают свои основы, математики празднуют свои триумфы, а теологи правят ради собственной выгоды»[276].

«Все — из частиц, а целого не стало»(^‹7>. Осознание интеллектуальной фрагментации и страх перед ней наглядно отображены в поэме «Анатомия мира» (An Anatomy of the World, 1611) Джона Донна[277]. Ученые выражали сходные опасения. Полимат Джон Селден отмечал, что разные области знаний оторвались друг от друга, хотя, как показывал его собственный путь в науках, «каждая из них настолько связана с другими, что не только часто прибегает к помощи соседней, но и, через нее, к помощи тех, о которых не знает»[278]. В свою очередь, пуританский богослов Ричард Бакстер сетовал: «Мы делим искусства и науки на части согласно узости наших способностей и не настолько универсально мудры (pansophical), чтобы увидеть целое (uno intuitu)»[279]. Конечно, есть риск вырвать эту ремарку из контекста. Бакстер говорил о способностях человека, противопоставляя «нас» Богу и, возможно, ангелам. В то же время момент появления этого комментария, середина XVII века, определенно показателен, как и отсылка к пансофии, движению, которое следует — наряду со всем прочим — интерпретировать как ответ на фрагментацию.

Необходимость видеть целое подчеркивалась другими учеными, такими как английский теолог Томас Фуллер и полимат Исаак Барроу. Фуллер утверждал, что ученость «имеет настолько гомогенное тело, что все ее части взаимно служат друг другу и сообщают друг другу силу и красоту»[280]. В трактате «О прилежании» (Of Industry) Барроу писал, что «вряд ли можно назвать хорошим ученым того, кто не обладает общими знаниями». Универсальное знание необходимо в силу того, что сам Барроу называл «связью вещей и зависимостью идей», так что «одна часть учености проливает свет на другую»[281].

Ян Коменский предлагал в качестве решения проблемы свою идею пансофии, тогда как для Морхофа пансофия сама была проблемой или по крайней мере ее частью. Его решение заключалось в том, чтобы отказаться от нее вместе с полиматией, которая казалась ему слишком претенциозной и расплывчатой с учетом «ограничений человеческого ума» (mentis humanae angustia). Особенно негативно он относился к ученым, которые пытались одновременно «обитать» во всех дисциплинах, и предостерегал своих читателей от чрезмерных амбиций. «Те, кто хотят жить везде, не будут жить нигде и не будут повелевать ничем, либо, в лучшем случае, вскользь ознакомятся со многими местами» (qui nusquam habitabunt, nusquam dominerunt, si ubique habitare volent, aut levi percursatione plurime attingent). Идеал Морхофа был куда более узок: historia literaria, иными словами, история учености, или, более точно, ученость, достигаемая через изучение ее истории[282].

Другой английский священник, Мерик Казобон, сын знаменитого ученого Исаака де Казобона и тоже полимат, занимавшийся теологией и натурфилософией, издававший античные тексты и изучавший древности и медицину, в 1668 году написал очерк о том, что сам называл «универсальным знанием» (general learning). В нем он «с мрачным предчувствием» отмечал «упадок учености и великую опасность наступающего варварства». Казобон датирует этот упадок началом XVII века — иными словами, временем жизни своего отца — на основании того, что быть настоящим ученым стало гораздо тяжелее, чем раньше: «от человека, стремящегося стать значительным… требовалось так много труда, так много прилежания, что это могло напугать любого, кого Господь не наделил особенной отвагой и в то же время телесной силой»[283]. Возможно, сын проецировал свое ощущение неполноценности в сравнении с отцом на все столетие. Как бы то ни было, Казобон был не одинок в своих опасениях.

Пожалуй, сейчас будет полезно вернуться к полиматам, упомянутым в этой главе, и на этот раз посмотреть не на их достижения, а на их слабые стороны. Как мы видели, критическое отношение к полиматии старо, как Древняя Греция, но оно усиливается в конце XVII — начале XVIII века, и это тоже признак кризиса.

Гилберт Бёрнет писал Лейбницу, что «очень часто те, кто занимаются сразу многими вещами, слабы и поверхностны во всех них» (Лейбница он исключал из этого обобщения). Самого Бёрнета тоже критиковали за этот недостаток. Он «задерживался в одной из дисциплин ровно до того момента, когда получал о ней некоторое представление», предпочитая «казаться знающим многие вещи, а не какую-то одну, но в совершенстве»[284]. В свою очередь, Ньютон осуждал Гука, поскольку тот «не делает ничего, а только притворяется и хватается за все подряд», вместо того чтобы приводить доказательства своих гипотез[285].

Virtuosi, как и «антиквары», коллекционеры с более узкой специализацией, тоже иногда подвергались критике за то, что в погоне за деталями упускали истинное знание. Например, Ганса Слоана, успешного лондонского врача, обладавшего огромной и разнообразной коллекцией (включавшей, в частности, 32 000 медалей и 50 000 книг), называли «магистром обрывков, подхваченных то здесь, то там или вычитанных из той или иной книги, причем все это перемешалось у него в голове»[286]. Иными словами, Слоан собирал знания и факты тем же способом, что и материальные предметы.

Многие полиматы страдали от того, что можно назвать синдромом Леонардо. Как мы видели, Леонардо был печально известен тем, что брался сразу за много проектов, но мало что доводил до конца. В принципе, он был «ежом», поскольку видел связи между самыми разными областями знаний, но на практике вел себя как «лис», распыляя свои силы. То же самое можно сказать о Пейреске. Гассенди отмечал, что разнообразие интересов его друга и стремление узнавать все больше и больше мешало ему даже просто начать писать, не говоря уже о завершении конкретных начинаний. Лейбниц критиковал другого полимата, Иоганна Иоахима Бехера, называя его «занимающимся слишком многими вещами» (polypragmon)[287]. Кирхер тоже пытался делать слишком много и как-то жаловался на чрезмерную занятость, из-за которой не знал, за что хвататься: «Я не знаю, на какую дорогу свернуть» (ut quo me vertam nesciam)[288].

Кажется, даже Лейбниц ощущал переутомление от своих разнообразных интересов. Оборотной стороной энтузиазма, с которым он брался за разные начинания, было их свойство «расти как снежный ком, достигая огромных размеров»[289]. Его история гвельфов, например, не ограничилась Средневековьем, как автор планировал вначале, а разрослась вспять, до тех времен, которые впоследствии стали называть «доисторическими». Отвечая на вопрос о своих замыслах, Лейбниц устало писал другому полимату, Плациусу: «Я стремился ко многому, но ничего не довел до совершенства и ничего не закончил». Спустя двадцать лет, в письме к тому же Плациусу, он заявил: «Я зачастую не знаю, за что взяться в следующий раз». Другому своему корреспонденту он жаловался на то, что его внимание «разрывается между слишком многими вещами»[290].

Фигуры меньшего масштаба сталкивались с той же проблемой. Virtuoso Джон Ивлин, например, задумал, но не закончил историю ремесел и энциклопедию садоводства. Роберта Гука называли лондонским Леонардо в хорошем смысле слова, но можно утверждать, что и он страдал от одноименного синдрома. Даже благожелательно настроенный биограф описывал Гука как человека, который «имеет привычку браться за слишком многое» и «чья разносторонность обрекала его всегда бить чуть-чуть мимо цели»[291].

Достижения Кристофера Рена, друга Гука, безусловно, очень весомы (среди них собор Св. Павла), но и у него были незаконченные проекты, в частности трактат об архитектуре. В одном исследовании, посвященном вкладу Рена в математику, он назван «дилетантом», которому «разнородность интересов помешала достичь высот, достойных его таланта»[292]. Мексиканский полимат Карлос де Сигуэнса-и-Гонгора, несмотря на свои интеллектуальные амбиции (или именно из-за них), «не смог опубликовать ничего, кроме эпизодических памфлетов». Биограф Луиджи Марсильи отмечает «необычайную широту его интересов», но при этом пишет, что иногда он «внезапно терял всякий интерес к одной работе и переключался на какую-то другую»[293].

Несмотря на их замечательные достижения, гиганты научного мира XVII столетия могут рассматриваться как своего рода лакмусовая бумажка, выявляющая проблемы, которые со временем будут становиться все более серьезными. В ответ на эти проблемы на первый план в XVIII и в первой половине XIX века вышел более ограниченный идеал универсального знания: идеал литератора-интеллектуала (man of letters).

Один из ведущих ученых, упомянутых в предыдущей главе, Пьер-Даниэль Юэ, в старости размышлял над тем, что считал упадком учености: «Сейчас я не знаю почти никого, кто мог бы называться настоящим ученым». Более того, он продолжает: «Некоторые люди кичатся своим невежеством, высмеивают эрудицию, а ученость называют педантизмом»[294]. Сходным образом ученый более позднего поколения Джамбаттиста Вико, о котором речь пойдет ниже, в письме от 1726 года жаловался на «истощение» европейской науки во всех ее областях (per tutte le spezie delle scienze gl'ingegni d'Europa sono già esausti). В поддержку этих слов отметим, что во времена Вико в его родном городе Неаполе научные труды на латыни подешевели более чем вдвое[295].

Ученые часто жалуются на упадок знаний, но в данном случае есть и другие подтверждения серьезного изменения интеллектуального климата на рубеже XVIII столетия. Он становился все менее благоприятным для полиматов.

Одним из таких признаков было ухудшение репутации двух исполинов, о которых шла речь в предыдущей главе, Улофа Рудбека и Афанасия Кирхера, в чьих интеллектуальных построениях обнаружились серьезные изъяны, подобные «глиняным ногам» колосса, описанного в Книге пророка Даниила. Лейбниц, например, заявил, что при всем уважении к уму и учености Рудбека он «не может одобрить многие из его идей». Он утверждал, что этимологические заключения Рудбека часто были безосновательными, и однажды пошутил, что французский ученый Поль-Ив Пезрон в своем труде о происхождении кельтов, «возможно, немного рудбекизировал» (nonnihil Rudbeckizet)[296]. Идеи, высказанные Рудбеком в его «Атлантике», критиковались шведскими коллегами еще при жизни ученого, а после смерти его репутация пострадала еще больше. Его теория о шведской Атлантиде сделалась мишенью для сатиры[297].

Что касается Кирхера, то его сторонники, включая двух таких же крупных полиматов, Пейреска и Лейбница, со временем стали все больше подвергать сомнению его научные заслуги. Пейреск, который поначалу восторженно относился к вкладу Кирхера в изучение Древнего Египта, начал подозревать его в недобросовестности и сетовал на то, что некоторые интерпретации его протеже основывались только на интуиции, словно «пришли к нему свыше»[298]. Лейбниц, в 1670 году восхищавшийся книгой Кирхера о Китае, признался в 1680-м, что у него есть большие сомнения относительно «Великого искусства познания» (Ars Magna Sciendi), а в 1716 году, комментируя египетские исследования Кирхера, закончил тем, что «он ничего не понимает»[299]. По словам еще одного полимата, Исаака Фосса, «даже друзья» говорили, что лучше бы Кирхер «не писал своего „Эдипа“» со всеми его претензиями на расшифровку египетских иероглифов[300].

Отчасти падение авторитета Кирхера было результатом больших перемен в мировоззрении образованных людей в начале XVIII века, перехода от представлений о вселенной как живом организме (Кирхер разделял этот подход) к другой точке зрения, согласно которой она была огромным механизмом. Кроме того, произошел переход от идеи объективных «соответствий» (между микрокосмом и макрокосмом, например) к субъективным аналогиям. Как заметила американская исследовательница интеллектуальной истории Марджори Николсон, «по представлениям наших предков то, что мы называем „аналогией“, было истиной, заложенной Богом в природу вещей»[301]. Кирхер разделял эту точку зрения, и новые тенденции оставили его позади.

В XVIII столетии термин «полигистор» из комплимента превратился в порицание, по крайней мере, в немецкоязычном мире. Для Канта полигисторы были не более чем «людьми с феноменальной памятью» (Wundermannen des Gedä chtnisses). Их заслуга состояла лишь в том, что они поставляли «сырье» для дальнейшей работы философов[302]. Критика полигисторов попала даже в энциклопедии. В статье Polyhistorie «Универсального словаря» (Universal-Lexikon, 1731–1754) Генриха Зедлера утверждалось, что «заслуга великих полиматов перед миром не так уж велика просто потому, что они были полиматами и, соответственно, занимались пустяками». Знаменитая французская «Энциклопедия» (Encyclopédie, 1751–1772) вынесла сходный вердикт: «Полиматия — это зачастую не больше, чем беспорядочная масса бесполезных знаний», которые «выставлялись напоказ»[303]. Деятельность полигисторов все чаще ассоциировалась с накоплением малозначимой информации ради нее самой, в отличие от того, что стали называть Politisch-galante Wissenschaft, то есть знаниями, приличествующими человеку светскому и благородному[304].

В 1678 году юрист Ульрик Губер выступил с речью против педантизма, а десять лет спустя она была опубликована Кристианом Томасиусом, который сам был яростным критиком того, что он называл Scholastische Pedanterey. В двух пьесах первой половины XVIII века, написанных, между прочим, полиматами, — «Эразме Монтанусе» (Erasmus Montanus, 1723) Людвига Гольберга и «Молодом ученом» (Der Junge Gelehrte, 1748) Готхольда Эфраима Лессинга — выведены яркие образы педантов.

Лессинг, впоследствии ставший знаменитым драматургом, заявлял, что он не ученый (Ich bin nicht gelehrt) и быть профессором — не его дело (das Professoriren meine Sache nicht ist). На самом деле он был очень образованным человеком, но старался держаться так, чтобы это не бросалось в глаза. В детстве он хотел, чтобы на его портрете была «огромная-преогромная стопка книг» (einem großen, großen Haufen Bü cher). Лессинг любил знания, планировал внести свой вклад в модный тогда жанр истории знаний, стал директором знаменитой библиотеки в Вольфенбюттеле (как до него Лейбниц) и написал смелое исследование о евангелистах как «обычных историках»[305].

Растущее недоверие к многознанию также находит свое отражение в распространении слова «шарлатан» и его синонимов. Еще в Древней Греции Платон в своем «Федре» осуждал софистов, которые только «внешне кажутся мудрыми». В XVII столетии общим местом стало сравнение ученых, которые обещают сделать невозможное, с одиозными продавцами поддельных снадобий на площади Сан-Марко и в других публичных местах. Например, Кирхера Декарт называл «шарлатаном», ученый-архиепископ Джеймс Ашшер — «жуликом», а Кристофер Рен — «фокусником» (вероятно, используя это слово в смысле «самозванец»)[306].

В XVIII веке уничижительный термин Декарта приобрел популярность благодаря профессору из Лейпцига Иоганну Буркхардту Менке. Книга Менке «О шарлатанстве ученых» (De Charlataneria Eruditorum, 1715) — уморительное описание приемов, к которым прибегали ученые того времени в целях саморекламы (хотя и в наши дни можно наблюдать если не все, то многое из описанного Менке)[307]. Вопрос о псевдоученых и шарлатанах был центральным для «публичной деятельности „Республики ученых“ в XVIII столетии»[308]. Даже граф де Бюффон, главная фигура в области естественной истории, был обвинен в шарлатанстве своим коллегой-полиматом, маркизом де Кондорсе[309].

Тех, кто стремился к обширным познаниям, все чаще обвиняли в дерзости и непомерной гордыне. Сэмюэль Джонсон, который сам был человеком с широкими интересами, объяснял своим читателям, что «круг знаний слишком велик даже для самого активного и усердного ума» и что «даже те, которых Провидение наделило большой силой ума, могут надеяться лишь на то, чтобы продвинуть вперед только одну науку. Во всех остальных областях знания им следует удовлетворяться мнениями, которые они не в силах проверить, и следовать им»[310]. А в 1805 году биограф Джеймса Титлера, редактора приложения к «Британской энциклопедии», в том же духе заметил, что «ни один человек, сколь бы удивительным ни был его талант и великим — прилежание, не может всерьез рассчитывать на то, чтобы стать ходячей энциклопедией»[311].

В эти годы идеал разностороннего ученого не был отброшен окончательно. Он был ограничен, что заметно снизило планку для претендентов на такое звание. Поскольку, как утверждалось во французской «Энциклопедии», «универсальное знание теперь лежит за пределами возможностей человека» (la science universelle n'est plus à la portée de l'homme), на его месте появился новый идеал, господствовавший в XVIII и начале XIX века. Этот новый идеал пытались воплотить в жизнь gens de letters — образованные люди (в основном, но не всегда, мужчины), которые избегали педантизма и демонстрировали свои познания в блестящих салонных беседах или в очерках, написанных на родном языке и адресованных широкой образованной публике.

Значение салонов (главным образом парижских, но существовавших также в Милане, Берлине, Лондоне и других местах) для культуры XVIII и начала XIX века отмечается уже давно. Такая форма общения, закрепившаяся на практике для людей обоих полов, помогала оттачивать и стиль письма, и манеру речи участников. Некоторые журналы воспроизводили этот разговорный стиль. Ранним примером служит Nouvelles de la Ré publique des Lettres Бейля, предназначенный для публики из высших слоев общества, которую сам автор называл светскими людьми (gens du monde). Лессинг, поклонник Бейля и его легкого стиля, подражал этому изданию в своем журнале с похожим названием — Critischen Nachrichten aus dem Reiche der Gelehrsamkeit («Критические новости из Республики ученых», 1751).

В XVIII веке выходило немало культурных журналов, среди них — Spectator (основанный в 1711 году), Gentleman's Magazine (1731) и Allgemeine Deutsche Bibliothek (1765). Все они старались публиковать тексты, доступные для того читательского круга, который впоследствии будут называть «обывателями». В первом выпуске журнала Spectator Джозеф Аддисон писал: «Я буду стремиться к тому, чтобы прослыть человеком, который вывел философию из шкафов и библиотек, школ и колледжей и поселил ее в клубах и ассамблеях, у чайных столиков и в кофейнях». В том же духе в предисловии к другому посвященному культуре журналу отмечалось, что «публика хочет получать знания в приятной манере и находит сухой анализ скучным»[312]. Одним из мастеров этой «приятной манеры» был, несомненно, Вольтер. Журналы помогали создать ту аудиторию, которая, в свою очередь, делала возможным существование самих «интеллектуалов-литераторов», писавших о научных вопросах (men of letters).

Термин man of letters в те времена был неоднозначным, поскольку letters часто означало «ученость», о чем напоминает само словосочетание «Республика ученых» — Respublica Literaria. Однако его значение постепенно смещалось в сторону belles-lettres — «художественная литература, беллетристика» в современном смысле слова, в то время как от самих авторов все чаще ожидали представления их работ в понятной и изящной манере, предназначенной для широкой образованной публики.

В итальянском языке словосочетание uomo di lettere еще в 1645 году было использовано в названии книги иезуита Даниэле Бартоли. Такого определения заслуживали два итальянских полимата XVII века, Франческо Реди и Лоренцо Магалотти. Реди получил известность отчасти благодаря исследованию паразитов, а отчасти — хвалебной поэме о тосканских винах Bacco di Toscana (1685). Магалотти писал стихи и рассказы, а также публиковал результаты экспериментов и письма «на научные и просветительские» темы[313].

Но несмотря на эти ранние примеры, именно период с начала XVIII и до конца XIX столетия был подлинным веком интеллектуалов-литераторов, иными словами, людей, которые (помимо сочинения поэм, пьес или романов) вносили вклад в гуманитарные науки и проявляли интерес к наукам естественным[314].

Как предполагает гендерно-нейтральное словосочетание gens de lettres, новая ученость отводила женщинам более важную, чем прежде, роль, а точнее — сразу две роли: организаторов-вдохновительниц и ученых.

Середина XVIII столетия в Париже стала великой эрой расцвета салонов, которые создавали образованные дамы, такие как мадам Дюпен, мадам Жоффрен, маркиза дю Деффан и ее племянница и бывшая помощница мадемуазель де Леспинас, известная как «Муза Энциклопедии». На этих собраниях можно было часто видеть и слышать полиматов, например Монтескье, Вольтера, Бюффона, Дидро и д'Аламбера. Для успеха салона его хозяйка должна была обладать широкими интересами, а сами салоны увеличивали круг знаний их завсегдатаев, как мужчин, так и женщин[315].

Салоны такого типа существовали и в других странах и играли важную роль в интеллектуальной жизни нескольких поколений. Например, в Лондоне 60-х годов XVIII века синими чулками называли именно посетителей салонов, сначала обоих полов, а затем только образованных женщин. Самый знаменитый салон держала Элизабет Монтагю, «королева синих чулков», у которой часто бывали полимат Сэмюэль Джонсон, Джошуа Рейнольдс, Дэвид Гаррик, Эдмунд Бёрк и Гораций Уолпол[316]. Что касается Берлина, то в 80-е годы XVIII века среди завсегдатаев берлинского салона Генриетты Герц и Рахели Левин появились еще не ставшие полиматами братья Гумбольдты.

Некоторые женщины той эпохи демонстрировали очень широкую образованность. Леди Мэри Уортли Монтегю, в преклонных годах державшая салон в Венеции (1750-е годы), знала латынь и несколько современных языков, писала стихи, романы и критические эссе, познакомила Западную Европу с прививками от оспы, участвовала в дискуссиях об образовании и положении женщин и планировала издать в виде книги свои письма с описаниями Османской империи, где она жила в 1716–1718 годах[317].

В этот период женщины становились все более активны и как самостоятельные ученые. Среди самых ярких и знаменитых примеров, о которых речь пойдет ниже, были француженка Эмили дю Шатле, итальянка Мария Гаэтана Аньези, уроженка Швейцарии Жермена де Сталь, немка Доротея Шлёцер, шотландка Мэри Сомервилль и англичанки Гарриет Мартино и Мэри Энн Эванс (более известная под псевдонимом Джордж Элиот), писавшая очерки на разные темы, прежде чем нашла свое призвание в сочинении романов.

Очевидно, что искать широкообразованных gens de lettres эпохи Просвещения лучше всего во Франции, поскольку французы задавали тон не только в области моды и искусства, но и в интеллектуальной жизни Европы. В число самых известных французских полиматов того времени входили Монтескье, Вольтер, Шатле, д'Аламбер, Дидро и Кондорсе.

Биограф Монтескье отмечал, что писать о человеке «с таким количеством интересов» трудно, потому что это требует от самого пишущего «разнообразных знаний — научных, философских, юридических, исторических и литературных»[318]. Самое важное литературное произведение Монтескье — «Персидские письма» (Lettres persanes, 1721) — демонстрирует интерес автора к Востоку, а также умение представить себе, как могла выглядеть Франция в глазах чужестранца, принадлежащего к другой культуре. Помимо своего труда «О духе законов» (De l'Esprit des lois, 1748), шедевра в области сравнительного социального и исторического анализа, Монтескье писал о политической экономии и древней истории.

Хотя он «не любил математику и физику и ничего в них не понимал», его интерес к естествознанию проявился в записках об анатомии, планах написать геологическую историю Земли и докладе об экспериментах над животными и растениями, представленном в Академии города Бордо в 1721 году. Полный спектр его интересов отразился в собрании книг, насчитывавшем почти четыре тысячи томов: его до сих пор можно увидеть в городской библиотеке Бордо. Благодаря многочисленным книгам о путешествиях и собственным поездкам по Италии, Англии и Центральной Европе Монтескье сделался знатоком разнообразных людских обычаев. Он питал особый интерес к Китаю и не только читал о нем книги, но и обращался с вопросами к Аркадио Хуангу, китайцу, перешедшему в христианство, и иезуитскому миссионеру Жану-Франсуа Фуке[319].

Биограф Вольтера писал об «универсальном характере его интересов» и называл его «всезнающим полиматом»[320]. По строго академическим критериям Вольтер, пожалуй, не подходит под определение полимата, но столь разносторонней личности просто невозможно не уделить несколько строк. Вольтер считал себя литератором, а также philosophe, то есть примерно тем, кого сейчас мы называем «публичным интеллектуалом»; он участвовал в дискуссиях и конфликтах своего времени, в том числе связанных с делом протестанта Жана Каласа, подвергнутого пыткам и казненного по обвинению в убийстве собственного сына, которого он заподозрил в намерении перейти в католичество. Многие поэмы, пьесы, повести и романы Вольтера, особенно сатирическая повесть «Кандид» (Candide, 1759), служили проводниками его антиправительственных идей. Его «Письма об Английской нации» (Letters on the English, 1733) представляют собой больше, чем просто травелог или путеводитель по английской культуре, поскольку восхваление Англии подразумевало критику Франции. Вольтер был особенно плодовит как историк: он оставил после себя книги о шведском короле Карле XII, российском царе Петре I и французском короле Людовике XIV, а также знаменитый «Опыт о нравах и духе народов» (Essai sur les mœurs et l'esprit des nations, 1756), новаторскую работу в той области, которую мы сейчас называем социокультурной историей[321]. Вольтер также писал философские труды, критикуя в них Декарта и Лейбница. Он был популяризатором науки, особенно ньютоновской, благодаря чему стал членом Лондонского королевского общества. Вольтер опубликовал очерк о геологии и проводил физические и биологические эксперименты, в частности отрезал головы улиткам, чтобы выяснить, способны ли они к регенерации[322].

Свой «Опыт» он написал для любовницы, маркизы Эмили дю Шатле, которая сама была полноправной участницей сообщества ученых-просветителей. Она была известна в основном как математик и натурфилософ, представила диссертацию об огне на конкурс, организованный Академией наук, и участвовала в дискуссиях о кинетической энергии и динамике с такими ведущими учеными, как Пьер де Мопертюи. Ее книга «Основы физики» (Institutions de Physique, 1740) предлагала читателю синтез идей Ньютона и Лейбница. Дю Шатле написала рассуждение о счастье и перевела «Начала» Ньютона и отрывки из «Басни о пчелах» (The Fable of the Bees) Бернарда де Мандевиля. Она писала статьи в Journal des savants и была избрана членом Болонской академии[323].

Составители «Энциклопедии» Жан д'Аламбер и Дени Дидро по научным интересам сами были энциклопедистами. Д'Аламбер, более всего известный как математик, также внес вклад в физику (преимущественно в изучение динамики жидкостей и твердых тел) и теорию музыки. Он написал историю упразднения ордена иезуитов и опубликовал пять томов очерков по литературе и философии. Статьи д'Аламбера в «Энциклопедии» охватывали разные темы — от религии до математики. Он также издал знаменитое «Предварительное рассуждение» (Discours préliminaire l'Encyclopédie, 1751) к этому труду, содержавшее обзор всех наук и искусств[324].

Что касается Дидро, то его интересы включали в себя философию, психологию, естественную историю, химию и музыку, обсуждавшиеся в его «Письме о слепых в назидание зрячим» (La Lettre sur les aveugles à l,usage de ceux qui voient, 1749) и других работах, которые были опубликованы только после его смерти, как, например, «Племянник Рамо» (Le Neveu de Rameau). Он внес существенный вклад в коллективную «Историю обеих Индий» (Histoire des deux Indes, 1770), опубликованную под именем другого философа, Гийома Тома Рейналя. Подобно Вольтеру, Дидро иногда использовал для изложения своих взглядов художественные произведения — в частности, в романе «Жак-фаталист и его хозяин» (Jacques le fataliste et son maître, 1765–1780) затронут вопрос о детерминизме.

Дидро не только редактировал «Энциклопедию», но и сам написал для нее несколько сотен статей по философии, литературе, акустике, биологии, искусству, музыке и ремеслам. Будучи сыном ремесленника, Дидро ценил технические знания. Благодаря ему всевозможные ноу-хау заняли достойное место в «Энциклопедии», причем не только в тексте, но и в многочисленных иллюстрациях различных технологических процессов[325]. Среди остальных 137 авторов «Энциклопедии» по меньшей мере один, Луи де Жокур, был еще бóльшим полиматом, чем сами составители. Он изучал теологию в Женеве, естественные науки в Кембридже и медицину в Лейдене, а также написал более восемнадцати тысяч статей по различным темам, от истории до ботаники, химии, физиологии и патологии.

Упомянутые философы принадлежали к более многочисленной группе, некоторые члены которой периодически встречались друг с другом в салонах. Двое из них, Бюффон и Кондорсе, имели особенно широкие интересы. Граф де Бюффон известен в основном своим вкладом в естествознание, но сам он гордился своим литературным стилем и писал для широкой образованной публики. В своей «Естественной истории» в тридцати шести томах, выходившей с 1749 по 1788 год, он писал о геологии, ботанике, зоологии, палеонтологии и этнологии (поданной как естественная история человечества). Оценивая возраст нашего мира в 100 тысяч лет, Бюффон уделял особое внимание роли климата (он был почитателем Монтескье) и тому, что сам называл «природными эпохами». Кроме того, много занимался математикой (в частности, теорией вероятности) и физиологией, а также проводил эксперименты над деревьями в своем частном лесу по поручению правительства, которое было заинтересовано в повышении качества древесины, используемой в кораблестроении[326].

О маркизе де Кондорсе отзывались как о человеке «выдающемся, даже в энциклопедический век, благодаря своему широчайшему кругу интересов и занятий»[327]. Вместе с Жаном д'Аламбером он занимался математикой, опубликовал работу об интегральном исчислении и часто бывал в салоне мадемуазель де Леспинас, которая отмечала его интерес к «философии, литературе, науке, искусствам, государственному управлению, юриспруденции». Кондорсе дружил с политическим экономистом и государственным деятелем Анном Робером Жаком Тюрго, который поставил его во главе французского монетного двора. Он применил математическую теорию вероятностей для анализа голосования, расценивая это начинание как часть науки о человеческом поведении, которую называл «общественной математикой».

Как секретарь Академии наук, Кондорсе писал некрологи ее членам. Эта задача требовала хорошей осведомленности в тех темах, которыми они занимались. Интерес Кондорсе к истории, которая, как и в случае Вольтера, включала в себя историю цивилизаций, ярко проявился в его самом знаменитом труде «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (Esquisse d'un tableau historique des progrès de l'esprit humain, 1795). В этом очерке история человечества поделена на девять эпох, которые определялись не политическими или военными, а технологическими критериями, например эпохи сельского хозяйства, письменности и книгопечатания.

Упомянутые выше выдающиеся личности были частью гораздо более широкого круга писателей и мыслителей, работавших в этот период. Например, Рене де Реомюр наиболее известен изобретением термометра, Антуан де Лавуазье — вкладом в химию, а Тюрго — политической карьерой и трудами по политической экономии. Но все трое имели гораздо более широкие интересы. Так, друг семьи писал о юном Лавуазье как о человеке, чей «врожденный вкус к наукам вызвал в нем желание разобраться во всех них, прежде чем сосредоточиться на какой-то одной»[328].

В Шотландии XVIII столетия, как и во Франции, можно найти целую группу образованных людей с разносторонними интересами. Если интеллектуалы-французы встречались друг с другом в салонах, то общественная жизнь их шотландских коллег сосредоточивалась в мужских клубах, таких как «Избранное общество Эдинбурга», основанное в 1754 году. Изначально в нем состояли пятнадцать человек, в том числе Дэвид Юм, Адам Смит, Адам Фергюсон, Уильям Робертсон, лорд Кеймс и лорд Монбоддо. Все шестеро отличались широтой интересов и различными достижениями, и этот пример подтверждает важность малых групп в истории учености, как и в прочих инновационных областях[329].

Дэвид Юм прожил некоторое время в Париже, где часто посещал салоны мадам Жоффрен, мадемуазель Леспинас и мадам Деффан и завел знакомство с Тюрго. Его помнят как одного из ведущих британских философов, хотя в каталоге Британской библиотеки он раньше числился как «Дэвид Юм, историк» — напоминание о том, что его достижения не ограничивались философией, а книга «История Англии» (History of England, 1754–1761) принесла ему и славу, и богатство (он получил от издателя 4000 фунтов). Широта интересов человека, писавшего в автобиографии о своей страсти к «универсальной учености», еще ярче проявляется в его «Моральных, политических и литературных эссе» (Essays Moral, Political and Literary, 1741–1742), где рассматриваются как «легкие» (любовь, бесстыдство, алчность и т. д.), так и «серьезные» темы, например вкус, суеверия, демография, коалиция партий, совершенное содружество, изучение истории и подъем наук и искусств. Записные книжки Юма также свидетельствуют о его интересе к натурфилософии. Нетрудно понять, почему один из биографов Юма подчеркивал его роль «не как специалиста», а как беллетриста, писавшего в неформальном, доступном стиле для широкой образованной публики, которая включала в себя и мужчин, и женщин[330].

Если Юма помнят как философа, то его друга Адама Смита — как экономиста, и всё благодаря его шедевру «Исследование о природе и причинах богатства народов» (An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, 1776). Однако эта знаменитая книга представляет собой нечто значительно большее, чем трактат по экономике в современном — специализированном — смысле слова. В ней продемонстрирована связь этого предмета с этикой, правом и политикой. Друг Смита, Уильям Робертсон, писал ему: «Ты привел в регулярную и последовательную систему одну из важнейших частей политической науки»[331]. В книге также содержится много исторического материала, особенно в главе «Возникновение и развитие городов после падения Римской империи».

В любом случае Смит начинал свою научную карьеру не в качестве политического экономиста. Сначала он был профессором логики, а затем преподавал этику в Университете Глазго, где опубликовал «Теорию нравственных чувств» (Theory of Moral Sentiments, 1759). Он также читал лекции по риторике, теологии и юриспруденции. Обратившись к политической экономии, Адам Смит не оставил прочие интересы. Например, он написал статью о происхождении языка — в конце XVIII столетия эта тема привлекала многих. В личной переписке он признавался, что во время работы над «Богатством народов» «занимался изучением ботаники» и «некоторых других наук, которым ранее не уделял большого внимания»[332]. Результаты этих занятий можно увидеть в опубликованных посмертно «Опытах о философских предметах» (Essays on Philosophical Subjects, 1795), посвященных истории астрономии, античной физике, логике и метафизике, сходству между музыкой, танцем и поэзией и между английским и итальянским стихосложением.

Другие члены «Избранного общества…» тоже не страдали узостью интересов. Робертсон был священником Шотландской церкви и ректором Эдинбургского университета, а также известным историком древнего и современного ему мира. Соперники по палате лордов, юристы Кеймс и Монбоддо не ограничивались изучением предметов, необходимых для карьеры. Кеймс писал об образовании, истории, сельском хозяйстве, религии и морали, а Монбоддо опубликовал многотомные труды о языке и метафизике[333]. Адам Фергюсон, который сначала был профессором натурфилософии, а затем этики в Эдинбургском университете, опубликовал «Историю Римской республики» (History of the Roman Republic, 1783), но больше всего прославился своим «Опытом истории гражданского общества» (Essay on the History of Civil Society, 1767). Социологи до сих пор считают его одним из своих выдающихся предшественников[334].

Другое созвездие ученых шотландцев собралось вокруг журнала Edinburgh Review, основанного в 1802 году. Помимо редактора, полимата Фрэнсиса Джеффри, который действительно жил в Эдинбурге, сообщество включало в себя экспатриантов Томаса Карлейля, занимавшегося философией, литературой, историей и математикой, поэта и политика Томаса Маколея, писавшего исторические труды и очерки по самым разнообразным предметам, и Генри Брума, юриста, оставившего после себя сочинения по физике, окаменелостям, естественной теологии и поддерживавшего идею всеобщего образования.

В Англии XVIII века Сэмюэль Джонсон был примером литератора, одновременно являвшегося полиматом, а Джозеф Пристли — полимата, который также был литератором.

Джонсон, который был сыном книготорговца из Личфилда и по этой причине с раннего возраста читал много книг, сочинял стихи на английском и латыни, написал пьесу «Ирена» (Irene, 1749) и роман «Расселас» (Rasselas, 1759). Он также был литературным критиком и редактором изданий Шекспира. Однако его интересы были гораздо шире. Он известен как «доктор Джонсон», поскольку получил степень доктора права дважды — в дублинском Тринити-колледже и в Оксфорде. Джонсон написал серию биографий ученых для Gentleman's Magazine и планировал написать историю «возрождения учености в Европе»[335]. Своему биографу, Джеймсу Босуэллу, он признавался, что очень любил перелистывать страницы «беспорядочным образом» и «заглядывал во многие книги, о которых в университетах знают далеко не все». Он прислушался к совету своего кузена: «Усвой основы всех вещей — возможно, нет нужды переворачивать лист за листом, просто крепко ухвати самый ствол, и тогда ты сможешь встряхнуть все ветви»[336]. Джонсон утверждал, что «любое знание имеет некоторую ценность. Нет ничего настолько мелкого и незначительного, о чем я скорее хотел бы не знать, чем знать»[337].

Один из современников выражал свое восхищение «широтой разных материй, для которых Джонсон находил место в закромах своего ума»[338]. Этот запас знаний пришелся, мягко говоря, очень кстати, когда Джонсон затеял свой самый крупный проект — «Словарь английского языка» (Dictionary of the English language, 1755). Хотя сам он отзывался о нем как о монотонной работе, которая не требовала «света учености», этот труд базировался не только на начитанности автора, но и на знании различных языков, из которых были заимствованы слова. Он также требовал понимания технических терминов, используемых в языке представителей разных профессий (церковников, медиков, юристов, в армии и на флоте) и ремесел (например, пивоваров, чеканщиков монет, дубильщиков кож), хотя в предисловии и говорится о том, что в словаре опущены «многие слова, соответствующие конкретным занятиям»[339].

Джозеф Пристли был ученым совсем иного типа, «самоучкой, негативно относившимся к идее усиливавшейся специализации»[340]. Он внес оригинальный вклад в физику и химию. Пристли открыл кислород и еще шесть газов и опубликовал «Историю и современное состояние науки об электричестве» (History and Present State of Electricity, 1767) и «Эксперименты и наблюдения над различными видами воздуха» (Experiments and Observations on Different Kinds of Air, 1774–1786). В области гуманитарных знаний он был талантливым и образованным популяризатором. Как диссентеру, ему были недоступны Оксфорд и Кембридж, но он преподавал современные языки и риторику в академии Уоррингтона. Биограф ссылается на публикации Пристли по «языкознанию, английской грамматике, философии образования, риторике, политике, истории, религии и библейской критике, а также естествознанию, в котором он был известен больше всего»[341]. Например, его «Лекции по истории» (Lectures on History, 1788) стали популярным учебником, в особенности из-за использованных в них биографических и хронологических таблиц[342].

Подобно французским и шотландским коллегам, оба английских полимата участвовали в различных обществах. Вместе со своим другом, живописцем Джошуа Рейнольдсом, Джонсон основал The Club (1764), также известный под названием The Literary Club, члены которого собирались раз в неделю в лондонской таверне «Голова турка», чтобы пообедать и побеседовать на разные темы. Что касается Пристли, то он, как и другой полимат, Эразм Дарвин, был ведущим членом «Лунного общества» (Lunar Society) в Бирмингеме, получившего такое название из-за того, что его члены встречались раз в месяц, в полнолуние, чтобы приезжать на встречи и уезжать с них при лунном свете. Они обсуждали новые открытия в естественных науках, например природу электричества, а также применение научных достижений в медицине, на мануфактурах и в другой практической деятельности[343].

Свершения этих английских полиматов, какими бы яркими они ни казались, затмил уроженец Уэльса, сэр Уильям Джонс по прозвищу Восточный Джонс. Его интересы были более или менее ограничены гуманитарными областями, но зато распространялись от Европы до дальних границ Азии. Джонс разбирался не только в английском общем праве, но и в римском, древнегреческом, а после назначения в Высший суд Бенгалии — в индийском и мусульманском. Он также был полиглотом: говорили, что Джонс знал тридцать языков. Он не только сам писал стихи, но и комментировал и переводил литературу с арабского, персидского и санскрита (помимо прочего, он перевел написанную на санскрите пьесу «Шакунтала», которая стала популярной в Европе в эпоху романтизма). Джонс сыграл важную роль в идентификации совокупности родственных языков, которую сейчас называют индоевропейской языковой семьей, отметив аналогии между греческим, персидским и романскими, германскими и кельтскими языками. Он также занимался индийской хронологией и написал книгу по истории шахмат. Неудивительно, что его называют — с очень небольшой долей преувеличения — «одним из величайших полиматов в истории»[344].

Идеал разностороннего литератора-интеллектуала воплотился и в представителях других стран, например Испании, Италии, Швеции и России. При разговоре об Испании на ум приходят три очень разные личности: Лоренсо Эрвас-и-Пандуро, Гаспар Мельчор де Ховельянос и Бенито Херонимо Фейхо-и-Монтенегро.

Эрвас, которого один из биографов назвал «великой забытой фигурой испанского Просвещения», был иезуитом. Он занимался философией, теологией, математикой и астрономией в Мадридском университете. После того как в 1767 году иезуиты были изгнаны из Испании и ее владений, он перебрался в Италию, где в 1778–1787 годах опубликовал свой энциклопедический труд «Идея Вселенной» (Idea del Universo) в двадцати одном томе. Эрвас был и остается известен в основном как лингвист. Его энциклопедия содержала каталог языков всех известных народов; в этой работе ему помогали коллеги-миссионеры, знавшие языки коренных жителей Америки. Эрвас также опубликовал сравнительное исследование происхождения, формирования, функционирования и гармонии языков. Кроме того, его интерес к языкам вылился в написание книги о методах обучения глухонемых. Подобно иезуиту-полимату более раннего времени, Афанасию Кирхеру, Эрвас внес вклад в историю жанра научной фантастики своим «Экстатическим путешествием по миру планет» (Viaggio estatico al mondo planetario). Его неопубликованные рукописи включают работы по палеографии, хронологии и истории первых колоний в Новом Свете[345].

Ховельянос, ведущий деятель испанского Просвещения, занимал должности юриста, судьи и министра юстиции, а в свободные часы был поэтом, драматургом и ученым. Этот человек — прекрасный пример практического ума, который больше интересовался прикладным, нежели чистым, знанием и использовал его в реформах законодательства, образования, коммерции, промышленности и конституции. Многие его идеи были изложены в «докладах» (informes), в которых он выступал против применения пыток и за свободу производства, поддерживал техническое образование и высказывался по вопросам сельского хозяйства и горного дела. Ховельянос видел связи между разными науками и выступал за исторический подход к изучению права и географический — применительно к истории. Он также писал о языке, теологии, архитектуре, геологии, ботанике и медицине. Ховельянос новаторски пересмотрел готический и мавританский стили в архитектуре Испании, а его вклад в политическую экономию впоследствии был высоко оценен Йозефом Шумпетером[346].

Фейхо принадлежал к ордену бенедиктинцев и на протяжении почти тридцати лет занимал должность профессора теологии в Овьедском университете. В некотором отношении он кажется несколько старомодным ученым, и действительно, современники отзывались о нем в духе предшествующего столетия: «феникс умов своей эпохи» и «исполин учености» (monstruo de sabeduría)[347]. Сильной стороной деятельности Фейхо была качественная популяризация знаний в сочетании с критическим подходом. В его «Универсальный критический театр» (Teatro crítico universal, 1726–1740, в девяти томах), согласно информации на титульном листе, вошли очерки по «всем видам вещей» (todo genero de materia). В предисловии автор писал, что планировал скомпоновать тексты по дисциплинам (facultad), но отказался от этой идеи, «поскольку они либо не относились ни к одной из наук, либо относились в равной степени ко всем».

Фейхо можно назвать литератором-интеллектуалом в монашеском облачении, который писал для широкой публики, критиковал «знатоков» и использовал разговорный стиль в духе Монтеня (которым он восхищался), оживляя тексты эпиграммами и яркими метафорами. Он был англофилом, эмпириком и почитателем Фрэнсиса Бэкона, причем превозносил этого «великого утонченного гения» за то, что тот устранил препятствия на пути изучения естественных наук (la ciencia de las cosas naturales). Фейхо не внес оригинального вклада в науку, да и не претендовал на это. Его цель заключалась, как того и требовала эпоха Просвещения, в борьбе с невежеством, предрассудками и тем, что он сам называл «распространенными ошибками». Именно с этой целью он писал о теологии, философии, филологии, истории, медицине, естественной истории, алхимии, астрологии, математике, географии, праве, политической экономии, сельском хозяйстве, литературе и гидрологии, охватывая спектр тем от землетрясений и окаменелостей до идей средневекового полимата Раймунда Луллия[348].

В Италии в число разносторонних ученых входили Мария Гаэтана Аньези (главным образом в области естественных наук) и Джамбаттиста Вико — в основном в гуманитарной сфере. Аньези была вундеркиндом. Она получила домашнее образование в Милане (где ее отец был профессором), защитила 191 тезис по логике, механике, химии, ботанике, минералогии и другим предметам на публичном диспуте в этом городе и опубликовала эти тезисы в 1738 году. Один из ее гостей, французский ученый, описывал Марию как «ходячего полиглота» (она знала латынь, греческий, иврит, французский, испанский и немецкий языки) и сравнивал ее тезисы с теми, которые Пико делла Мирандола собирался защитить в 1486 году. Аньези написала, но не опубликовала критический комментарий к трактату одного французского математика о конических сечениях. Опубликованный труд по математическому анализу, который, по ее скромному утверждению, предназначался «юным итальянцам», словно был всего лишь популяризаторским сочинением, содержал и новые идеи. Аньези получила место профессора математики в Болонье, но отказалась от назначения, обратившись вместо преподавания к изучению теологии и занятиям благотворительностью[349].

Как мы уже видели в начале этой главы, Джамбаттиста Вико был ученым старого типа. Его главной мечтой и целью, согласно автобиографии, было объединение всей человеческой и божественной мудрости (tutto il sapere umano e divino). На практике Вико, как и Джонс, ограничивался в основном гуманитарными предметами. Он получил образование в области схоластической философии, а затем в сфере права и надеялся стать профессором юриспруденции, но был вынужден довольствоваться кафедрой риторики в Неаполитанском университете и должностью историка при дворе короля Карла III. Он знал латынь лучше, чем французский или английский языки, и чаще цитировал ученых XVII века (в том числе полиматов Бэкона, Гроция, Селдена, Пуфендорфа и Юэ), чем более поздних авторов. Его труды могут показаться несколько старомодными и даже провинциальными, по меньшей мере в некоторых случаях, но в них нашли отражение его живой ум и некоторые крайне оригинальные идеи. Вико получил посмертную известность благодаря критике идей Декарта, и можно предположить, что ему было легче стать посткартезианцем, чем некоторым из его современников, из-за того, что он получил докартезианское образование.

В своей самой важной работе — «Основания новой науки об общей природе наций», или, кратко, «Новая наука» (Scienza Nuova, 1725, дополненное издание — 1744) — Вико опирался на материалы таких дисциплин, как философия, филология, литература и право, а также на оставленные посетившими другие континенты европейцами описания экзотических народов. Подобно Монтескье, Вико считал право частью того, что мы сейчас называем культурой. Очень жаль, что эти двое ученых не ознакомились с трудами друг друга (когда Монтескье приезжал в Италию, ему рекомендовали прочитать «Новую науку», но он, похоже, не последовал этому совету).

Вико считал себя своего рода Галилеем или Ньютоном от истории, а в своей книге пытался изложить принципы новой науки. Он обосновывал существование периодически повторяющейся последовательности изменений в обычаях и характерах народов, причем описывал эти периоды как три эры — богов, героев и людей, — различающиеся типами права, языка и ментальности. Его самые глубокие и оригинальные наблюдения касались первой эры и ее «поэтического строя мышления», конкретного и метафорического, как мышление детей. В разделе, озаглавленном «Открытие подлинного Гомера», Вико представлял «Илиаду» и «Одиссею» как историю древнегреческих обычаев, драгоценное свидетельство того, что позднее будет названо «примитивным» мышлением. В поддержку своих взглядов он предложил новую интерпретацию мифов (или, как он их называл, favole — «легенд») как памятников истории «древнейших обычаев, порядков и законов»[350].

В Швеции жили двое ученых, которых сейчас помнят лишь за малую часть их многочисленных достижений. Карл Линней, причисляемый ныне к ботаникам, был мастером на все руки: он «работал в области медицины и естественной истории» и классифицировал не только растения, но и животных, минералы и болезни, а также писал о политической экономии и составил описание Лапландии, в котором география сочеталась с тем, что мы сейчас назвали бы этнографией[351]. Эмануэль Сведенборг, известный ныне благодаря своему второму призванию как духовидец и мистик (к этим сферам он обратился после жизненного кризиса 1743 года), начинал как полимат и занимался гидравликой, исследованиями в области металлургии, химии, астрономии, анатомии, физиологии и физиогномики, проектировал механизмы и написал для своего покровителя, короля Карла XII, доклад о торговле и промышленности[352].

Российский ученый Михаил Ломоносов совмещал карьеру профессора химии в Академии наук с исследованиями по математике и океанографии, а в его рукописях отразился интерес к минералогии и многим вопросам физики. Он также был литератором, сочинял стихи на родном языке, составил грамматику русского языка и написал труд по истории России. До Ломоносова в российской науке господствовали немцы, которых приглашали цари от Петра I до Екатерины Великой, чтобы страна могла догнать Западную Европу в учености. Например, полимат Петр Симон Паллас приехал в Россию по приглашению Екатерины и был назначен профессором естественной истории в Санкт-Петербургской академии. Он провел в России сорок три года, обогатив науку сведениями о российской географии, геологии, ботанике и зоологии. Он также собирал для императрицы сведения о языках всего мира. Другой полимат, Август фон Шлёцер, который прожил в России всего шесть лет, через два года после приезда представил Академии наук доклад о том, как следует писать российскую историю. Однако благодаря Ломоносову Санкт-Петербургская академия, некогда состоявшая почти из одних иностранцев, постепенно пополнялась русскими учеными, заложившими национальную научную традицию[353].

Еще один славянский полимат, Руджер Бошкович, иезуит из Дубровника, родился, как и Ломоносов, в 1711 году. Подобно Ломоносову, он был не только натурфилософом, внесшим оригинальный вклад сразу в несколько областей науки, но и поэтом (он писал на латыни). Он также занимался археологией и раскопал мозаики во Фраскати, был дипломатом, картографом (по заказу папы Бенедикта XIV составил новую карту Папского государства) и изготавливал инструменты для научных исследований. Тем не менее слава Бошковича связана в основном с его астрономическими и оптическими исследованиями, а также с замечательным трудом «Теория натуральной философии» (Theoria Philosophiae Naturalis, 1758), в котором он выдвинул гипотезу об атомах размером не более точки и использовал ее, чтобы свести всю натурфилософию, как он заявлял, к единому закону[354].

В Латинской Америке традицию сестры Хуаны и Карлоса де Сигуэнса-и-Гонгора продолжил Педро де Перальта-и-Эспелета. Этот полимат был профессором математики в Университете Лимы, а позже стал его ректором. Среди его публикаций — эпическая поэма о завоевании Перу, а также труды по музыке, металлургии, астрономии, фортификации и истории Испании[355].

Два главных полимата Северной Америки, Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон, активно занимались политикой. Оба вдохновлялись примером Джозефа Пристли. Франклин, получивший профессию печатника, сделал политическую карьеру в Конгрессе, был посланником в Англии, Франции и Швеции, изобрел громоотвод, бифокальную линзу и печь, которая давала больше тепла и меньше дыма, чем обычный открытый камин. Он также занимался изучением электричества, метеорологией и океанографией[356].

Джефферсон был не только одним из отцов-основателей Соединенных Штатов и их третьим президентом (1801–1809), но и практикующим юристом и фермером, внедрявшим инновационные сельскохозяйственные методы. И все это — помимо его изобретений (в число которых входили улучшенный отвал для плуга, кухонный лифт и вращающийся книжный шкаф), раскопок индейского кургана рядом с его домом в усадьбе Монтичелло (неподалеку от Шарлотсвилля в штате Виргиния), архитектурных проектов и интересов в области естествознания, лингвистики и искусства. Неудивительно, что Джефферсона называли «человеком эпохи Возрождения» (и даже, как позднее других полиматов, «последним человеком эпохи Возрождения»)[357].

Конец XVIII — начало XIX века были временем существования двух выдающихся групп полиматов в Англии и в Германии.

Два литератора этого времени, Сэмюэль Кольридж и его друг Томас де Квинси, обладали особенно широкими интересами и познаниями. О Кольридже, которого сейчас помнят главным образом как поэта, говорили как об «образцовом полимате Англии эпохи романтизма»[358]. В письме от 1796 года он писал: «Я ненасытный поглотитель книг — прочитал уже почти все и теперь ушел с головой в малоизвестные, забытые тома». Он заявлял, что намеревается стать «сносным математиком» и «досконально изучит Механику, Гидростатику, Оптику, Астрономию, Ботанику, Металлургию, Окаменелости, Химию, Геологию, Анатомию, Медицину, а еще ум Человека — и умы Людей — во всех Путешествиях, Плаваниях и Историях»[359].

Де Квинси, который бросил учебу в Оксфорде, принимал наркотики и прославился своей «Исповедью англичанина, употреблявшего опиум» (Confessions of an Opium-Eater, 1821), зарабатывал на жизнь научно-популярными статьями для Blackwood's Magazine и других журналов. Его очерки охватывали «невероятно широкий спектр тем: это немецкая философия, политическая экономия, история литературы и биографии писателей, убийства, история и философия Древней Греции и Рима, политические комментарии к текущим событиям, физиология»[360].

Другие полиматы сделали немало открытий в самых разных дисциплинах. Томас Юнг, преподаватель кембриджского Эммануил-колледжа, был вторым, кого биограф назвал «последним человеком, который знал все». Надпись на надгробии Юнга в Вестминстерском аббатстве чуть менее драматична: он назван «выдающимся почти во всех областях человеческого знания». На исходе XVIII века, в начале своей карьеры, Юнг увлекся восточными языками и овладел ивритом, сирийским, самаритянским, арабским, персидским и турецким языками. Он выучился на врача, практиковал и занимался медицинскими исследованиями. Юнг также опубликовал важные работы с расчетами страхования жизни и описаниями своих экспериментов в области акустики и оптики (он был одним из выдающихся первых сторонников волновой теории света).

Кроме того, Юнг читал лекции по физиологии, химии и теории приливов, был секретарем Комиссии мер и весов (его очень интересовали маятники) и написал статьи для приложения к четвертому изданию «Британской энциклопедии» — помимо прочего, о рентных облигациях, Египте, гидравлике и языках. В статье «Языки» он делил их на пять главных семей, в том числе индоевропейскую. Юнг был первым, кто использовал это название, хотя, как мы видели ранее, Уильям Джонс уже говорил о сходстве между санскритом, греческим и латинским, а также германскими и романскими языками[361]. Обратившись к изучению египетских иероглифов, которые после египетского похода Наполеона 1798 года вновь привлекли к себе всеобщее внимание, Юнг добился значительного прогресса в их расшифровке, но его обошел соперник-француз, Жан-Франсуа Шампольон, который был более узким специалистом[362].

Среди ученых следующего поколения «одним из последних великих универсалистов» называли Джона Гершеля. Он был не только астрономом, поначалу помогавшим отцу, Уильяму Гершелю, а затем продолжившим его дело, но также математиком и химиком. Он внес свой вклад в изучение теории магнетизма, ботанику, геологию, акустику, оптику и фотографию, что обеспечило ему солидную базу для того, чтобы вслед за д'Аламбером написать «Предварительное рассуждение» (Preliminary Discourse, 1751) об «изучении естественной философии». В дополнение к этим интересам Гершель переводил Шиллера, Данте и Гомера[363]. В начале 1810-х годов, будучи студентом Кембриджа, он подружился с двумя будущими полиматами, Уильямом Уэвеллом и Чарльзом Бэббиджем, которые основали «клуб философских завтраков»[364]. Дружба, связавшая этих троих людей в восприимчивом возрасте, — дополнительный пример, демонстрирующий значимость малых групп для творческой активности.

Уэвелл, друг Гершеля и преподаватель Тринити-колледжа в Кембридже, — еще один серьезный претендент на звание универсального ученого[365]. Сам Гершель писал о нем, что никто иной не собрал «более обширных по количеству и разнообразных по характеру знаний почти во всех областях изысканий, предпринимаемых человечеством»[366]. Уэвелл писал труды по математике, механике, минералогии, астрономии, философии, теологии и архитектуре. Он признавался в «желании читать все виды книг одновременно» и, по утверждениям, прочитал, как и Олдос Хаксли впоследствии, всю «Британскую энциклопедию» от корки до корки, «чтобы вся она всегда была под рукой»[367]. Он изобрел механизм для измерения скорости ветра, ездил в геологические экспедиции, пересмотрел классификацию минералов, пошел дальше Юнга в дисциплине, которую называл наукой о приливах, и опубликовал «Историю индуктивных наук» (History of the Inductive Sciences, 1837) и «Философию индуктивных наук» (The Philosophy of the Inductive Sciences, 1840).

Что касается Бэббиджа, то он наиболее известен тем, что сконструировал два прототипа современных компьютеров — «аналитическую машину» (работавшую с помощью перфокарт) и «разностную машину», в создании которой ему помогала дочь лорда Байрона Ада, графиня Лавлейс. Помимо математики и физики, Бэббидж публиковал работы о шахматах, статистике, геологии, шифрах, затмениях и маяках. Более того, он писал о естественной теологии и «упадке науки в Англии», а также содействовал основанию Астрономического общества[368].

Еще более примечательная группа полиматов конца XVIII — начала XIX века работала в Германии, которая на тот момент была раздроблена в политическом, но не в культурном отношении. Конечно, немецкоязычные полиматы существовали и в более ранние годы XVIII века. Например, мы уже упоминали Лессинга. Швейцарец Альбрехт фон Галлер, профессор медицины, анатомии и ботаники в Гёттингене, также был литературным критиком, поэтом и автором романов. Сюда также можно включить Иммануила Канта, поскольку его интересы не ограничивались философией. Хотя дисциплины, которые мы называем психологией и антропологией и в которые он внес свой вклад, в те времена еще оставались частью философии, Кант писал еще и о космологии и физической географии.

На рубеже XVIII–XIX столетия особенно яркой была группа, в которую входили Иоганн Готфрид Гердер, его друг Иоганн Вольфганг фон Гёте и друзья Гёте, братья Гумбольдт — Вильгельм и Александр.

Гердер, умерший в 1803 году, много сделал для изучения языка, литературы и культуры. На заре своей карьеры он выиграл конкурс эссе, ежегодно организовывавшийся Берлинской академией наук, представив на него исследование о происхождении языка. Он утверждал, что у каждого языка есть свой характер. «В языке народа, — писал Гердер, — живет целый мир традиций, истории, религии, принципов существования — его сердце и душа». По этой причине он публиковал фольклорные песни, которые считал «голосами людей» в смысле всего народа[369]. Гердеровская концепция Volksgeist («духа народа») подразумевала существование самостоятельных культур в противоположность более ранним представлениям о прогрессивном движении человечества в направлении к единому стандарту «цивилизации». Идея Volksgeist в дальнейшем сыграет заметную роль в формировании новых дисциплин, таких как фольклористика и культурная антропология; в этих областях ее подхватит еще один немецкий полимат, Франц Боас, о котором речь пойдет ниже.

Однако этим интересы Гердера не ограничивались. Одна из его наиболее известных работ, «Идеи к философии истории человечества» (Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit, 1784–1791), обогатила то, что сейчас называется «большой историей»: в ней рассматривался вопрос о состоянии Земли до появления человечества. Также он содействовал развитию философии науки, подчеркивая роль аналогий в научном исследовании и важность прототипа (Hauptform), наблюдаемого только в его вариациях[370].

Гёте, младший современник и друг Гердера, известный ныне как величайший немецкий писатель, сам себя считал еще и ученым — гуманитарием и естественником. Выбор доктора Фауста в качестве главного героя его самой знаменитой драмы не случаен, поскольку самому Гёте было не чуждо фаустианское стремление к знаниям разного рода[371]. Он с энтузиазмом изучал языки — латинский, греческий, французский, итальянский, английский, а также основы иврита и арабского. Его интересы распространялись и на мировую литературу, в частности на персидскую и китайскую поэзию. Гёте интересовался философией — изучал Канта, но не соглашался с ним[372]. «Развитие» было одной из главных идей Гёте, что нашло свое отражение в использовании им термина Bildung («самовоспитание»), а также в романе «Годы учения Вильгельма Мейстера» (Wilhelm Meisters Lehrjahren, 1795–1796), впоследствии названном «романом воспитания», Bildungsroman, главное внимание в котором уделено становлению личности Вильгельма.

В области естественных наук Гёте сделал несколько важных открытий и выдвинул ряд оригинальных идей. Он внес вклад в анатомию (открытие межчелюстной кости у человека), ботанику (критика системы классификации Линнея) и минералогию (он какое-то время заведовал серебряным рудником). Гёте критиковал теорию оптики Ньютона и разработал собственную теорию цвета («Учение о цвете», Zur Farbenlehre, 1810). Его увлекало то, что он сам называл «морфологией», — изучение развития и трансформации природных форм, разработка идеи Гердера о Hauptform[373].

С 90-х годов XVIII века в круг друзей Гёте входили братья Вильгельм и Александр фон Гумбольдт (членом этой небольшой творческой группы был также поэт, историк и философ Фридрих Шиллер). Вильгельм больше десяти лет занимался своим Bildung, изучая и переводя древнегреческих авторов в целях саморазвития, а также проводя эксперименты самостоятельно или вместе с братом Александром. Затем он сделал карьеру дипломата и занимался реформой образования, но в 1819 году, в возрасте пятидесяти двух лет, оставил службу, чтобы заняться изучением языка.

Гумбольдт также был философом и теоретиком универсального образования, которое он вслед за Гёте называл Bildung, подчеркивая преимущество самовоспитания перед приобретением знаний и навыков. Он написал труды по истории, в том числе содержавший плодотворные идеи трактат «О задачах историка» (Über die Aufgabe des Geschichtsschreibers, 1821), политике (о пределах действия государства) и литературе (в частности, о сочинениях Гёте). Кроме того, он интересовался естественными науками, особенно анатомией, а также достаточно хорошо разбирался в химии, чтобы написать введение к трактату своего брата о газах[374].

Как лингвист или, используя термин той эпохи, «филолог», Вильгельм фон Гумбольдт, как и Гердер, интересовался специфическими особенностями различных языков, проявлявшимися не только в лексике, но и в структуре. Он написал две новаторские монографии: одну — о языке басков, вторую — о древнеяванском языке (кави). Из всех полиматов-полиглотов, упомянутых в этой книге, Гумбольдту, безусловно, принадлежит рекорд по количеству изученных языков, от венгерского до японского, что позволило ему взглянуть на свой предмет с глобальной точки зрения и написать знаменитое эссе о различии языковых структур. Достижения Гумбольдта в этой сфере сравнивали с «революцией Коперника»[375].

Однако эталоном полимата XIX века является его младший брат, Александр фон Гумбольдт, эрудит масштаба Лейбница. Современники вполне осознавали уровень его знаний. Президент Гарвардского университета в США Джон Киркланд говорил, что Гумбольдт чувствует себя «как дома в любой науке», в то время как философ и поэт Ральф Уолдо Эмерсон в речи, посвященной столетию ученого, сказал: «Гумбольдт, как Аристотель, как Юлий Цезарь, как Изумительный Криктон, был одним из тех чудес света, которые появляются время от времени словно для того, чтобы показать нам возможности человеческого ума, силу и размах его талантов, — он был универсальным человеком»[376].

Гумбольдт начал свою карьеру в качестве специалиста по шахтам и горному делу. Благодаря пятилетней экспедиции в Латинскую Америку (1799–1804), предпринятой вместе с другом, ботаником Эйме Бонпланом, он смог провести исследования по геологии, ботанике, зоологии и метеорологии в Новом Свете. Можно сказать, что он появился в нужный момент, когда огромное количество новых (по крайней мере, для европейцев) растений и животных этой части мира ждали своего первооткрывателя и исследователя. Гумбольдт был знаком с новейшими научными методами, в том числе способами измерения параметров природных явлений, и взял с собой в экспедицию около сорока различных приборов. Он также прославился как бесстрашный путешественник, поднявшийся на гору Чимборасо, находящуюся на территории, которая ныне является частью Эквадора, а позже, в 1829 году (в возрасте шестидесяти лет), исследовавший Сибирь.

Богатое воображение подсказывало Гумбольдту новые области для исследования, например географию растений. Он замерял температуру океана и изучал океанические течения, одно из которых назвали в его честь. Он положил начало изучению геомагнетизма, иными словами, магнитного поля Земли, причем не только писал собственные книги по теме, но и занимался организацией работы других исследователей. В последние годы своей долгой жизни Гумбольдт написал общий труд о космосе, в основу которого легли публичные лекции, прочитанные в Берлине. В «Космосе» (Kosmos, 1845–1862) его интерес к физической географии распространился на то, что он назвал, «возможно, слишком смело задуманной» программой «физического описания Вселенной, охватывающей все сотворенные вещи в космическом пространстве и на Земле».

Гумбольдт был также словесником в том смысле слова, который в него вкладывался в XIX веке. Подобно своему брату, Александр был полиглотом и разделял интерес Вильгельма к филологии[377]. В книге «Космос» описывается не только природный мир, но и история его изучения и эмоции, которые испытывали люди при наблюдении природных явлений. Она охватывает самые разные предметы, от арабской поэзии до китайской хронологии, от археологии Древнего Египта до пейзажей Тициана, от Колумба до Коперника. Во введении Гумбольдт пишет, что научное описание «не вполне несовместимо с живым стилем», который мы видим во многих его работах.

Подобно Гёте, Александр фон Гумбольдт наводил мосты между гуманитарными и естественными науками, между миром действия и миром философского размышления[378]. В его «Политическом очерке королевства Новой Испании» (Versuch über den politischen Zustand des Königreichs Neu-Spanien), которое вскоре получило независимость и стало Мексикой, описываются экономика, общественный строй и политическая система страны. Гумбольдта интересовало не только географическое положение, но и его влияние на растения, а также на различные цивилизации. Привычка все замерять распространяется на пирамиду Чолула, а любовь к точным цифрам проявляется в приложенной демографической статистике Испанской Америки: плотности населения в разных местах, соотношении белого, черного и коренного населения. Если разнообразие интересов Гумбольдта наводит на мысль о том, что он был «лисом», то внимание к взаимосвязям (Zusammenhang) все-таки выдает в нем черты «ежа». По мысли Гумбольдта, все измерения должны были способствовать выявлению общих законов природы, распространяющихся на самые разные области.

Хотя Гумбольдт опасался того, что называл «поверхностностью энциклопедиста», его путь в науке показывает, что в те времена индивид все еще мог вносить важный и оригинальный вклад в многочисленные дисциплины, сочетая широту познаний с их глубиной. Его, как и «последних людей, которые знали все» (но с бóльшими основаниями), называют «последним из полиматов»[379].

В середине XIX века был только один человек, Александр фон Гумбольдт, который мог сравниться по диапазону и важности своих открытий с великими эрудитами XVII столетия. Однако в следующем поколении появились несколько человек, которые пытались создать системы, включавшие в себя если не все человеческие познания, то бóльшую их часть, невзирая на огромный объем информации, увеличивающийся на глазах. Этими людьми были Огюст Конт, Герберт Спенсер и Карл Маркс.

Сам Конт сетовал, что его карьера прошла на периферии академического мира, а на жизнь ему приходилось зарабатывать лекциями и экзаменаторством вне университетских стен[380]. Он был пионером в истории науки и обратился к министру образования с просьбой создать для него соответствующую кафедру в Коллеж де Франс (министр Франсуа Гизо отказал). Конт был одним из самых разносторонних ученых своего времени. Тематический диапазон его публичных лекций был очень широк — от астрономии до истории человечества. Особенно его интересовала классификация разных типов знаний, при которой он отделял более «абстрактные», по его мнению, науки, такие как математика, от более «конкретных». Он также противопоставлял «простые» науки, например физику, законы которой носят общий характер, более «сложным», таким как биология и социология, с их более специфическими законами. Чтобы создать свою классификацию, Конт изучил математику, механику, астрономию, акустику, оптику, «термологию» (физику тепла), химию, биологию, политическую экономию и новую дисциплину, описывающую «фундаментальные законы, относящиеся к общественным явлениям», для которой он придумал название «социология»[381].

В качестве британского аналога Конта (причем всегда отрицавшего его влияние на свои идеи) можно предложить Герберта Спенсера, который тоже прославился созданием систем[382]. Спенсер писал труды по френологии, биологии, физиологии, психологии и социологии, а также представил свою так называемую синтетическую философию. Он утверждал, что общественные науки должны строиться по модели естественных, а на общество следует смотреть как на организм, который эволюционировал от относительно простых форм к более сложным. Обширная начитанность — или, скорее, беглый просмотр, поскольку он редко читал книги от начала до конца, — сочеталась у Спенсера со склонностью оспаривать идеи автора. Он был интеллектуальным аутсайдером, самоучкой, не получившим университетского образования. Он учился на инженера-строителя, работал на железной дороге, а потом стал журналистом (в журнале The Economist) и независимым автором, жившим на авторские отчисления от своих книг и гонорары за статьи в периодических журналах, которые составляли столь важную часть интеллектуального ландшафта викторианской Британии[383]. Однако замечания Спенсера об общественном «равновесии» в его «Социальной статике» (Social Statics, 1851) наводят на мысль о том, что привычка думать как инженер сохранилась у него навсегда.

Система Карла Маркса просуществовала дольше, чем системы Конта и Спенсера, хотя охватывала меньший спектр знаний[384]. Эта система, наиболее полно изложенная и проиллюстрированная в «Капитале» (Das Kapital, 1867–1893), предлагала синтез политической экономии, философии, истории и новой дисциплины — социологии. Интерес Маркса к истории сейчас охарактеризовали бы как глобальный. Он изучал Индию и Китай в поисках общей теории исторической эволюции, включавшей в себя «азиатский способ производства». Он также написал более тридцати статей об Индии для New York Tribune в период событий, которые в Британии называют «индийским мятежом» 1857 года (в Индии это называют войной за независимость). Позже автор открыл для себя новую дисциплину — антропологию, в частности работы американского ученого Льюиса Моргана об ирокезах[385].

Интересы Маркса выходили далеко за пределы общественных наук. В Берлинском университете он защитил докторскую диссертацию о греческом философе Эпикуре. Как и другие образованные люди своего времени, Маркс был знаком с произведениями латинских и греческих классиков, а его познания в области шедевров современной европейской литературы были исключительными. Он принимал участие в философских дискуссиях своего времени, выступая как за, так и против Гегеля. Во время долгого пребывания в Англии (1850–1883), куда он перебрался после высылки из Германии, Маркс помногу занимался в круглом читальном зале Британского музея, вновь и вновь погружаясь, как сказал его друг, коллега, а позднее оппонент Арнольд Руге, «в бескрайний океан книг»[386]. Когда Маркс, по его собственным словам, «был совершенно не в силах работать», он любил читать книги по анатомии и физиологии[387].

Традиция писателей-интеллектуалов сохранялась и в XIX веке. Им стало легче жить своим ремеслом независимо от того, что было предметом их трудов — вымысел или реальные факты — или что они публиковали — книги или статьи. Такие журналы, как Edinburgh Review или Revue des Deux Mondes, давали полиматам возможность зарабатывать на жизнь написанием критических обзоров книг по самым разным предметам. Пространные рецензии превращались в самостоятельные очерки, которые можно было собрать под одной обложкой. У литераторов в это время появляется новое амплуа — критик, причем под этим словом подразумевался не только обозреватель, анализирующий произведения искусства и литературы, но и человек, вскрывающий проблемы культуры и общества своего времени.

В XIX веке во Франции работали четыре литератора этого типа: Шарль Сент-Бёв, Алексис де Токвиль, Эрнест Ренан и Ипполит Тэн.

Сент-Бёва помнят как литературного критика, но его интересы были шире. Он сочинял стихи, написал роман и пятитомную историю монастыря в Пор-Рояле, который в XVII столетии был центром движения янсенистов, иногда называемого «католическим пуританством». В любом случае его критические очерки не ограничивались литературой в узком смысле слова — в них, например, рассматривались идеи Бейля и Руссо. Для Сент-Бёва первой ступенью критики было «понять все, что жило» (comprendre tout ce qui a vécu). Сам он называл свои тексты, многие из которых публиковались в журналах Le Constitutionnel и Le Moniteur, «беседами» (causeries), поскольку они были написаны на доступном, близком к разговорному, французском языке. Этот стиль нес отпечаток частых визитов автора в салоны Жюльет Рекамье и других знаменитых дам того времени, которые продолжали великую традицию XVIII столетия[388].

Всю свою сравнительно недолгую жизнь французский аристократ Алексис де Токвиль делал политическую карьеру, но в воспоминаниях он помещал себя между «учеными, которые писали историю, не принимая участия в политических делах, и политиками, которые создавали события, не задумываясь о них». Он много путешествовал; из-под его пера вышли два шедевра политической и социальной аналитики: «Демократия в Америке» (De la démocratie en Amérique, 1835–1840) и «Старый порядок и революция» (L'Ancien régime et la révolution, 1856). Токвиль также писал о бедности в Англии и Ирландии, посещая работные дома, чтобы увидеть, как функционирует система, и о колониализме в Алжире, о котором узнал из первых рук за сто лет до социолога Пьера Бурдье, хотя и пришел к противоположным выводам, поддерживая и завоевания, и колонизацию[389]. Токвиль изучал религию, особенно ислам и индуизм, и задумал книгу о британцах в Индии. Его вклад в науку называют «полиморфным»[390]. Он выходил далеко за пределы политической науки. Его книга о демократии в Америке характеризуется как «важный и оригинальный анализ экономики Соединенных Штатов» благодаря акценту на культурном измерении — общественных обычаях («нравах», moeurs[391]).

Карьера Эрнеста Ренана была более сложной. Точнее, у него их было три: сначала — священника, потом — ученого-гуманитария, а в итоге — критика и того, кого можно назвать публичным интеллектуалом. В семинарии он изучал философию, теологию и иврит. Посмотрев на Ветхий Завет с точки зрения филолога, он начал сомневаться в своем призвании к духовному поприщу и оставил его. В качестве светского ученого Ренан опубликовал книгу об Аверроэсе, средневековом арабском философе, о котором шла речь во второй главе, и сравнительную историю семитских языков. Его пригласили возглавить археологическую экспедицию в «Финикию» (совр. Ливан); он был избран на престижную кафедру в Коллеж де Франс. Однажды Ренан назвал себя «самым малообразованным в литературе человеком»[392]. Тем не менее он стал литератором. Он писал в Revue des Deux Mondes и Journal des Dé bats. Со спорной и знаменитой «Жизни Иисуса» (Vie de Jésus, 1863) началась слава Ренана как публичного деятеля, читавшего лекции по разным предметам, и культурного критика, утверждавшего, что Франции необходима реформа наук и нравов. Это о нем говорили, что «не было ума более универсального, более всеобъемлющего»[393].

Ипполит Тэн представлял собой еще более впечатляющий пример полимата середины XIX века[394]. В юности он хотел стать философом, но его также привлекали социальные и естественные науки, особенно физиология, медицина и естественная история. Сокурсник Тэна назвал его ум «колоссальной губкой»[395]. Тэн рассчитывал на научную карьеру, но эти надежды рухнули после провала на экзамене по профилирующему предмету (из-за неортодоксальных философских взглядов) и отклонения его докторской диссертации. Он занялся критикой, писал для Revue des Deux Mondes и Journal des Débats, а затем опубликовал свои статьи в книгах «Очерки критики и истории» (Essais de critique et d'histoire, 1863) и «История английской литературы» (Histoire de la littérature anglaise, 1863), сформулировав в них идею о том, что литература, как и культура в целом, определяется тремя факторами: расой, средой и историческим моментом.

Благодаря тому что Тэн писал для журналов и популярных изданий Ашетта, а также посещал салоны, у него, как и у Сент-Бёва, выработался доступный стиль письма (братья Гонкур не без сарказма отмечали у Тэна «великий страх прослыть педантом»)[396]. Он также писал о философии искусства и психологии интеллекта. Потрясение, испытанное после поражения Франции в войне с Пруссией в 1870 году, заставило его обратиться к истории. В книге «Происхождение современной Франции» (Les Origines de la France contemporaine, 1875–1893), написанной под впечатлением от событий Парижской коммуны, он представил французскую историю начиная с 1789 года с психологической точки зрения. Коротко говоря, Тэн занимался гуманитарными и естественными науками, а также зарождавшимися тогда в пространстве между ними социальными дисциплинами. Неудивительно, что датский критик Георг Брандес назвал его «человеком Возрождения»[397].

В Англии ведущими культурными критиками были Джон Стюарт Милль, Джон Рёскин, Уильям Моррис и Мэтью Арнольд.

Милля более всего интересовали философия, политика и экономика. Он был сыном-вундеркиндом другого полимата, Джеймса Милля, и получил домашнее образование. Еще будучи подростком, он изучал математику и естествознание в Монпелье и переписывался с Контом. Милль также изучал право, но оставил юриспруденцию и тридцать пять лет служил администратором в индийском офисе Ост-Индской компании, при этом помогая Иеремии Бентаму в его исследованиях для книги о судебных доказательствах. Среди публикаций Милля есть книги по логике, о представительном правлении и написанные совместно с женой Гарриет Тейлор труды о свободе, политической экономии и зависимом положении женщин[398]. Он также публиковал очерки о таких предметах, как цивилизация, религия и дух эпохи, а также о коллегах-полиматах Кольридже и Тэне[399].

Рёскин начал свою карьеру как художественный и архитектурный критик. Он сам был художником и в первом томе «Современных художников» (Modern painters, 1843–1860) выступил в поддержку Тёрнера, а позднее поддерживал прерафаэлитов. В «Камнях Венеции» (The stones of Venice, 1851–1853) он писал об упадке венецианской архитектуры, начавшемся после эпохи Средних веков, помещая это явление в исторический контекст. Позже Рёскин обратился от эстетики к социальной критике. Он читал лекции по теме, которую называл «политической экономией искусства», а впоследствии — о политической экономии в целом, критикуя индустриальное общество своего времени. Выступая против дарвинизма, Рёскин не был противником естественных наук как таковых. На протяжении всей жизни он интересовался геологией, ботаникой и зоологией, хотя и не внес какого-либо вклада в эти науки[400].

Для юного Уильяма Морриса книги Рёскина стали «откровением», и он пошел по тому же пути, от искусства к политике. Строго говоря, если следовать определению, принятому в этой книге, Моррис не был полиматом, поскольку его мало интересовали академические дисциплины (хотя он знал Средневековье не хуже любого историка своего времени). Но все же он был настолько разносторонней личностью (я бы назвал его человеком эпохи Возрождения, если бы он не испытывал такой ненависти к Ренессансу), что исключить его из списка невозможно. Ученик Морриса Уолтер Крейн однажды сказал, что у Морриса шесть личностей, причем пять из них публичные: писатель, художник, предприниматель, издатель и социалист[401]. Он начинал как архитектор, затем обратился к скульптуре и живописи, нашел свое призвание как дизайнер, но также активно занимался различными ремеслами, в том числе ткачеством, окрашиванием тканей и каллиграфией. Он любил практическую деятельность, ручную работу в прямом смысле этого слова, когда при окрашивании тканей его руки становились синими от краски. Его можно назвать археологом-экспериментатором, поскольку он разбирал средневековые ткани на части, чтобы понять, как они были изготовлены.

Моррис также много работал над переводами, от Гомера и Вергилия до «Беовульфа» и исландских саг, был поэтом и писал романы. Занявшись политикой, он изложил свои социалистические идеалы в художественных произведениях, главным образом в романе-утопии «Вести ниоткуда» (News from Nowhere, 1890). Как и Рёскин, он критиковал современное ему общество и с эстетической, и с моральной точки зрения, называя его уродливым, «фальшивым» и несправедливым[402].

Мэтью Арнольд сочетал роль критика с работой в качестве школьного инспектора и сочинением стихов. Он считал, что оценка влияния книг на «культуру в целом» является самой важной задачей литературной критики[403]. Слово «критика» часто встречается в его текстах, так же как в текстах французов Ренана и Тэна. Арнольд писал о Сент-Бёве как о «первом из живущих ныне критиков». Его собственные «Критические опыты» (Essays in criticism, 1865) были посвящены главным образом литературе, но включали в себя и эссе о Спинозе, а самая знаменитая книга, «Культура и анархия» (Culture and Anarchy, 1869), имела подзаголовок «Опыт политической и социальной критики» (An essay in political and social criticism, 1869). В ней автор изобличал культурные недостатки британского высшего общества (которое Арнольд называл «варварами»), среднего класса («филистимлян») и рабочего класса («населения») и призывал к большей «приятности и свету», его версии немецкого термина Bildung (в другом месте он писал о необходимости стать «более человечными»). Центральное место среди интересов Арнольда занимала литература, но он связывал ее с религией (в «Литературе и догме», Literature and dogma, 1873), языком (изучая филологию) и культурой в общем смысле слова, интересуясь новой, зарождавшейся тогда наукой этнологией, а также переходя от английских текстов к обсуждению, например, Гомера, Данте, Гёте и даже кельтской литературы, «хотя он не владел ни одним из кельтских языков». Его обширный круг чтения включал в себя «Бхагавадгиту» и посвященный ей очерк Вильгельма фон Гумбольдта, вдохновившие Арнольда на сочинение поэмы «Эмпедокл на Этне» (Empedocles on Etna, 1852)[404].

В первой половине XIX века, в эпоху Джейн Остин, сестер Бронте и Жорж Санд, некоторые женщины смогли стать писательницами. Были и те, кто заслужил право называться полиматами.

Например, Жермена де Сталь, уроженка Швейцарии, была не по годам развитым ребенком и в пятилетнем возрасте уже появлялась в салоне своей матери, Сюзанны Кюршо, на которой в свое время хотел жениться Эдуард Гиббон. Позднее Жермена была частой гостьей салонов мадам Жоффрен и мадам дю Деффан в Париже и завела свой собственный. Помимо романов и пьес, мадам де Сталь писала о философии, страстях, самоубийстве, переводах и политике (о процессе над Марией-Антуанеттой, о мире и о Французской революции). Ее самые знаменитые работы посвящены изучению того, что стало называться социологией литературы: это книги «О литературе, рассмотренной в связи с общественными установлениями» (De la littérature considérée dans ses rapports avec les institutions sociales, 1800) и «О Германии» (De l'Allemagne, 1813); в последней описание немецкого общества, включая религию и положение женщин, сочеталось с освещением и оценкой достижений немцев в области литературы, философии и естественных наук[405].

Еще одним ребенком-вундеркиндом была Доротея Шлёцер, бенефициар (или жертва) образовательного эксперимента отца, знаменитого историка Августа Шлёцера. В полтора года она уже учила алфавит, затем перешла к современным языкам, а в возрасте пяти лет — к математике. Она была первой женщиной, получившей докторскую степень в немецком университете (в 1787 году в Гёттингене). Доротея знала десять языков и занималась ботаникой, зоологией, минералогией, оптикой, религией и искусством; в отличие от отца, она испытывала интерес к естественным наукам[406].

Из британских женщин-полиматов упомянем Гарриет Мартино и Мэри Энн Эванс, известную под псевдонимом Джордж Элиот. Мартино писала о себе, что «могла популяризировать, но не умела ни делать открытия, ни изобретать». И тем не менее спектр ее познаний впечатляет. Говорили, что она могла поддержать беседу почти на любую тему. Решив зарабатывать на жизнь писательским трудом, она опубликовала трактаты о религии («Упражнения в благочестии», Devotional Exercises, 1823) и политической экономии («Иллюстрации политической экономии», Illustrations of Political Economy, 1832); книгу «Общество в Америке» (Society in America, 1837), которая, как и «Демократия в Америке» Токвиля, была плодом поездки в США; трактат об образовании («Домашнее образование», Household Education, 1848); после поездки на Средний Восток — работу «Восточная жизнь, настоящее и прошлое» (Eastern Life, Present and Past, 1848); «Тридцатилетний мир» (The Thirty Years' Peace, 1849), историю периода между 1816 и 1846 годами. Мартино также писала статьи для газет, очерки и романы; кроме того, она сделала сокращенный перевод «Позитивной философии» Конта (1853)[407].

Джордж Элиот однажды сказала: «Мне доставляют радость все предметы»[408]. «Жадная до всех знаний» Мэгги Талливер, героиня романа «Мельница на Флоссе» (The Mill on the Floss, 1860), явно похожа на саму писательницу. Знаменитые романы давно затмили все остальные труды Джордж Элиот, но начинала она как неофициальный редактор журнала The Westminster Review, впоследствии ставшего ведущим периодическим изданием ее времени, а также писала большие статьи на такие темы, как «Женщина во Франции», «Церковная история девятнадцатого столетия», «Будущее немецкой философии», переводы и этнография, а также биографические очерки о Мэри Уолстонкрафт, Гёте, Мильтоне, Теннисоне, Вагнере и прочих. Она знала семь иностранных языков и перевела «Этику» Спинозы, «Сущность христианства» Людвига Фейербаха и вызвавшую много споров «Жизнь Иисуса» Давида Штрауса. В 1850-е годы, когда Мэри Энн познакомилась с Джорджем Генри Льюисом, ее больше всего интересовали гуманитарные и социальные науки (главным образом идеи Огюста Конта и Герберта Спенсера). Став сожительницей Льюиса, она сопровождала его в научных экспедициях и «читала вместе с ним труды по медицине, зоологии, анатомии и морской биологии»[409].

Льюис, которого сейчас чаще вспоминают как партнера Джордж Элиот, и сам был замечательным полиматом. Он был редактором журнала The Fortnightly Review, опубликовал два романа, а также «Историю философии в биографиях» (A Biographical History of Philosophy, 1845–1846), труд по испанской драматургии, анализ философии наук Конта и биографии Робеспьера и Гёте. Затем он обратился к естественным наукам, написал исследование по морской биологии, книгу по физиологии и незаконченный трактат по психологии, «Проблемы жизни и разума» (Problems of Life and Mind, 1875), который Элиот дописала после его смерти[410]. Так сложилось, что этот высокообразованный человек никогда не учился в университете.

Интерес Элиот к естественным наукам хорошо виден в ее очерках, письмах и заметках, которые выдают ее осведомленность в геологии, биологии, физике, астрономии и анатомии. Отмечалось, что ее творчество «пропитано научными идеями и рассуждениями» настолько, что ее даже критиковали за излишнее количество научных отсылок в художественных произведениях[411]. В ее записных книжках сохранились свидетельства кропотливых исследований, которые она проводила при подготовке к написанию романов. Работая над «Мидлмарч» (Middlemarch, 1871–1872), она изучила политическую историю Англии, охватывающую несколько десятилетий перед избирательной реформой 1832 года. Для «Ромолы» (Romola, 1862–1863), героиня которой, женщина эпохи Возрождения, желала стать такой же ученой, как Кассандра Феделе (см. главу 2), Элиот собирала материал во Флоренции, Британском музее и Лондонской библиотеке[412]. Чтобы написать роман «Дэниэль Деронда» (Daniel Deronda, 1876), в котором речь идет о жизни общины лондонских евреев, она выучила иврит и стала, если верить Льюису, «столь же глубоко сведущей в еврейской истории и литературе, как любой раввин». Все помнят нелицеприятный портрет ученого Эдварда Кейсобона в «Мидлмарч», но сама писательница признавалась, что «черты Кейсобона не совсем чужды и моему собственному характеру».

Шотландку Мэри Сомервилль сравнивали с Марией Аньези (о которой шла речь выше)[413]. Она росла в маленьком шотландском городке — по ее собственным словам, написанным много позже, как «дикарка» — и была по большей части самоучкой, поскольку в ее времена женщин не допускали в британские университеты. Она изучала латынь и греческий язык, математику, астрономию, минералогию и геологию, проводила эксперименты (например, связанные с воздействием солнечных лучей) и публиковала работы в журнале Philosophical Transactions Королевского общества. Переехав в Лондон, Сомервилль познакомилась с полиматами Юнгом, Гершелем и Бэббиджем (которого она высоко ценила за «обширные познания во многих науках»)[414].

Будучи женой и матерью, Сомервилль не имела времени на систематические исследования, но сумела обратить свою ситуацию если не во благо, то хотя бы в возможность, сосредоточившись на сборе и синтезе информации и идей. Как она писала позднее, ее жизнь изменилась, когда ей предложили перевести «Трактат о небесной механике» (Traité de Mécanique céleste, 1798–1825) Пьер-Симона Лапласа. Из очерка, который она написала в качестве предисловия к этому изданию, впоследствии вырос ее главный труд — «Взаимосвязь физических наук» (On the Connection of the Physical Sciences, 1834). Эта книга, написанная простым и доступным для широкой публики языком, представляет собой прекрасный пример того, что полиматам удается лучше всего, — умение видеть всю картину целиком и улавливать взаимосвязи, которые упускают специалисты. Сомервилль также опубликовала популярный учебник по физической географии. Ее работу хвалил не только Уэвелл, но и Александр фон Гумбольдт, который ценил ее способность прослеживать взаимосвязи[415].

В то время, когда Джордж Элиот и Мэри Сомервилль изучали естественные науки, в оборот постепенно входил сам термин scientist («ученый-естествоиспытатель»), придуманный полиматом Уильямом Уэвеллом в 30-е годы XIX века. Это была первая ласточка грядущего раскола между двумя культурами, как их назовут спустя столетие: естественно-научной и гуманитарной[416]. Однако в те времена ученые, заслужившие репутацию естественников (зачастую сразу в нескольких дисциплинах), были также частью гуманитарной культуры, порой обогащая ее своими достижениями.

Во Франции, например, Антуан Курно начинал с механики, потом обратился к математике, применив ее к экономическим явлениям в передовой работе по политической экономии, и закончил свою карьеру в качестве философа, автора трактата об основах познания. Он также проявлял живой интерес к астрономии. Жорж Кювье был ведущей фигурой в таких смежных областях, как зоология, сравнительная анатомия, палеонтология и геология, но писал и об истории науки. Его друг, коллега, соперник и оппонент Этьенн Жоффруа Сент-Илер работал в первых трех дисциплинах, а также активно занимался экспериментальной эмбриологией[417].

В качестве примеров немецких полиматов-естествоиспытателей этого периода упоминания заслуживают Рудольф Вирхов, Герман фон Гельмгольц и Эрнст Геккель. Вирхов активно занимался политикой, работал врачом, патологоанатомом и биологом, а также изучал этнологию и первобытную археологию. Он утверждал, что «медицина — это социальная наука, а политика — не что иное, как медицина в крупном масштабе»[418]. К политике он относился серьезно, принимал участие в революции 1848 года, а позднее стал депутатом от либеральной партии и оппонентом Бисмарка, характеризовавшего его следующим образом: «[Он] по-любительски вышел из своей сферы и вторгся в мою»[419]. Помимо вклада в естественные науки, в основном в области теории и патологии клеток (он объяснил происхождение раковых опухолей и описал лейкемию), Вирхов изучал физическую антропологию и возглавлял работы по исследованию волос и цвета кожи и глаз у почти семи миллионов немецких школьников, в результате чего пришел к заключению, что теория арийской расы не соответствовала реальности. Вирхов был редактором журнала по этнологии и писал о Гёте как о естествоиспытателе. Он также поддерживал раскопки Трои, проводившиеся предпринимателем Генрихом Шлиманом, и вел свои собственные археологические исследования в Померании (в те времена для проведения раскопок было не обязательно состоять в археологической организации)[420].

Гельмгольца называли «универсальным гением» и «последним ученым, чьи труды, в традиции Лейбница, охватывали все науки, а также искусства и философию»[421]. Обычно лаконичный «Словарь научных биографий» отмечает его вклад в «энергетику, акустику, физиологическую акустику, физиологическую оптику, эпистемологию, гидродинамику, электродинамику»[422]. В юности Гельмгольц очень увлекался физикой, но последовал совету отца и занялся медициной. В Берлинском университете он изучал химию, математику и философию. Гельмгольц получил должность профессора анатомии и физиологии сначала в Боннском университете, а затем в Гейдельберге, где работал в области физиологии зрения и слуха. Вернувшись к своему первому увлечению, он переехал в Берлин в качестве профессора физики. Гельмгольца особенно интересовали восприятие искусства и теория музыки. Он читал лекции студентам-искусствоведам и переписывался со специалистами по древней и новейшей истории — Теодором Моммзеном и Генрихом фон Трейчке. Как и Вирхов, Гельмгольц писал о Гёте и науке[423].

Ученик Вирхова Эрнст Геккель принадлежал к следующему поколению ученых. Он занимался анатомией, зоологией и экологией (дав название этой дисциплине), а также писал работы по философии науки. Его интересовала проблема единства наук; он основал Лигу немецких монистов (Deutsche Monistenbund), чтобы расширить ряды единомышленников и предложить современникам светскую религию. Геккель также был художником (он сам иллюстрировал свои книги) и атлетом, причем получил приз за прыжки в длину. Таким образом, он стал первым отличившимся в области спорта полиматом после окончания эпохи Возрождения — времен Леона Баттисты Альберти, Рудольфа Агриколы и Джеймса Криктона. Он любил путешествия, в том числе горные восхождения. Идеалом для Геккеля, что логично, был Александр фон Гумбольдт.

Пример Гумбольдта также вдохновлял американского полимата Джорджа Марша. Марш работал в качестве юриста, был дипломатом и социальным реформатором, но в свободное время этот разносторонний вермонтец коллекционировал предметы искусства, занимался археологией, лингвистикой, географией и новым для того времени делом — защитой окружающей среды. Биограф Марша, Дэвид Лоуэнталь, называл его «самым разносторонним ученым своего времени»[424].

В Британии Викторианская эпоха тоже была временем разносторонних ученых-естествоиспытателей, которые внесли свой вклад в несколько дисциплин и сочетали естественно-научную культуру с литературной деятельностью.

Чарльз Дарвин, например, был, помимо прочего, викторианским писателем. Его отец хотел, чтобы он стал врачом, и отправил сына в Эдинбург, но Чарльз понял, что ненавидит анатомию. Он отправился в Кембридж, чтобы учиться на священника, но открыл для себя естествознание. Дарвин был почитателем Александра фон Гумбольдта и признавался: «Весь мой жизненный путь обусловлен тем, что в молодости я читал и перечитывал его „Рассказ о путешествиях в равноденственные регионы Нового Света в 1799–1804 годах“»[425]. Как и экспедиция Гумбольдта в Латинскую Америку, продолжительное плавание на корабле «Бигль» (1831–1836) изменило жизнь Дарвина. Во время путешествий «казалось, что его интересовало все — люди, места, животные, растения, климат, строение горных пород, политика, туземные племена»[426]. Впоследствии Дарвин опубликовал шесть книг по ботанике, три по геологии, а также книгу «О выражении эмоций у животных и человека» (The Expression of the Emotions in Man and Animals, 1859).

Прославившую Дарвина книгу «Происхождение видов путем естественного отбора» (On the Origin of Species by Means of Natural Selection, 1859) можно анализировать (что и делалось) как литературное произведение, представляющее теорию в форме повествования, которое подкреплялось и оживлялось примерами, точно подмеченными и ярко описанными[427]. Многие изложенные в этой книге идеи родились благодаря широкому кругу чтения ее автора, являя пример того, как полимат может внести вклад в ту или иную науку, заимствуя идеи у смежной дисциплины и адаптируя их к новой ситуации. «Начала геологии» (Principles of Geology, 1830–1833) Чарльза Лайеля, друга Дарвина, заставили последнего задуматься об эволюции видов как о чрезвычайно протяженном процессе, а «Опыт о законе народонаселения» (An Essay on the Principle of Population, 1798) Томаса Мальтуса подсказал ему идею о борьбе за существование[428].

Томас Генри Гексли, более всего известный своими публичными выступлениями в защиту Дарвина, был еще одним из полиматов, однажды возблагодарившим богов за присущее ему «разнообразие вкусов». Он говорил: «Если бы у меня было столько же жизней, сколько у кошки, я бы не оставил неисследованным ни один уголок». Подобно Дарвину, Гексли изучал медицину, но не получил научную степень. Как и у Дарвина, его жизнь изменилась благодаря научной экспедиции, в его случае — плаванию к Торресову проливу и берегам Австралии в 1846–1850 годах на британском корабле «Раттлснейк». Гексли заинтересовался зоологией и занялся изучением актиний, медуз и морских ежей. По возвращении в Британию он читал лекции по геологии в Горной школе в Лондоне. Интерес к геологии и эволюции привел его к палеонтологии, изучению динозавров и черепа неандертальца. После знакомства с Гербертом Спенсером Гексли вошел в круг авторов The Westminster Review и стал регулярно писать для этого журнала, открыв в себе талант к живой и доступной популяризации. Он также читал публичные лекции по самым разным вопросам, включая знаменитую лекцию «О куске мела», с которой выступил перед рабочими Нориджа в 1868 году. Собрание очерков и лекций Гексли насчитывает девять томов; в него вошла дискуссия с Мэтью Арнольдом о месте литературы и естествознания в образовании[429].

Еще один разносторонний ученый, Фрэнсис Гальтон, теперь известен — а лучше сказать, печально знаменит — своими выступлениями в защиту евгеники. Он тоже начинал карьеру как исследователь-путешественник: изучал Средний Восток и области Юго-Западной Африки, которые до той поры были неизвестны европейцам. Гальтон опубликовал книгу об искусстве путешествовать. Будучи кузеном Чарльза Дарвина, он особенно интересовался вопросами наследственности, изучая ее как у людей, так и у гороха. Гальтон также занимался математикой, статистикой, физической антропологией (основал антропометрическую лабораторию), психологическими экспериментами, особенно тестами на интеллект и визуальную память, и метеорологией (открыл антициклон и дал ему название). Он также классифицировал отпечатки пальцев, основываясь на работе Уильяма Джеймса Гершеля, сына полимата Джона Гершеля[430].

Уильям Генри Фокс Тальбот — яркий пример разносторонней личности, которую сейчас знают только благодаря достижениям в одной сфере, а именно фотографии. Но даже если бы он не изобрел фотоаппарат и не написал о фотографии в своей книге «Кисть натуры» (The pencil of nature, 1844), то все равно вошел бы в историю как полимат Викторианской эпохи. Он был признанным математиком — в его честь названа кривая Тальбота. После знакомства с Джоном Гершелем он занялся оптикой и сформулировал закон Тальбота. Работая со спектроскопом, он перешел от оптики к химии, продемонстрировав, что можно идентифицировать различные вещества по их спектру. Исследования вопросов оптики и химии объединились в сфере фотографии, но интересы Тальбота были еще шире. В ботанике он выделил два новых вида растений. Опубликовал три работы по астрономии и несколько — по теории чисел. Тальбот также писал об этимологии и был одним из первых, кому удалось расшифровать ассирийские клинописные тексты. Рассуждая как естествоиспытатель, он предложил своего рода эксперимент для проверки правильности перевода этих текстов, в ходе которого несколько ученых переводили вновь открытые надписи независимо друг от друга (к счастью, их версии не сильно различались). Тальбот также был членом парламента, а в число его произведений входят «Размышления об умеренной реформе в палате общин» (Thoughts on Moderate Reform in the House of Commons)[431].

По мере того как количество информации в описываемый период постепенно возрастало, идея и практика разделения интеллектуального труда становились все более актуальными. Начиная с середины XVIII века специализация, в том числе специализация знаний, стала предметом публичного обсуждения. В 1748 году Дени Дидро уже говорил о развитии специализации в хирургии и предсказал (верно) аналогичную тенденцию во всей медицине[432].

Ремарки Адама Смита об интеллектуальной деятельности в его лекциях по праву (1763) предвосхищают знаменитую дискуссию о разделении труда в «Богатстве народов» (The Wealth of Nations, 1776): Смит отмечает, что философия (имеется в виду то, что мы называем наукой) «становится отдельной профессией, которая с течением времени, как и все остальные, разделяется на различные области» или на «большое число отраслей, каждая из которых дает работу определенной группе или классу философов». Кто-то может увидеть в словах Смита сарказм, но он продолжает: «По мере того как каждый становится все более сведущим в своей области, все больше работы делается для целого, в результате чего значительно возрастает объем научных знаний»[433].

В своих работах 1785 года Иммануил Кант соглашался со Смитом как в вопросе о разделении труда в целом, так и в плане философии, особенно в отношении разделения эмпирического и рационалистического подходов. Согласно Канту, следовало подумать, «не требуются ли для чистой философии во всех ее частях отдельные люди и не будет ли лучше для науки в целом, если те, кто в угоду вкусам публики привыкли продавать эмпирическое вместе с рациональным, смешивая их в неведомых даже им самим пропорциях, будут предупреждены об опасности делать одновременно два дела, которые сильно различаются по способам своего выполнения и каждое из которых, возможно, требует особого таланта, в то время как попытки сочетать их в одном человеке порождают лишь шарлатанов»[434].

В Англии Чарльз Бэббидж, несмотря на широту собственных интересов, приветствовал то, что он называл разделением «умственного труда»[435]. Главной темой в теории общественного развития Герберта Спенсера была тенденция к специализации, или «дифференциации», которая, по его мнению, способствовала прогрессу, или социальной «эволюции»[436]. Другие английские ученые были настроены не столь оптимистично. Особенно красноречив был Уильям Уэвелл, отмечавший «усиливающуюся тягу к разъединению и расчленению» в научной среде. «Математики отворачиваются от химиков, химики — от естествоиспытателей; математики, предоставленные самим себе, делятся на чистых математиков и прикладных математиков, которые вскоре тоже расстаются» и т. д.[437] Используя политическую метафору, которая с тех пор звучала не раз, Уэвелл выражал опасение, что общность, называемая им содружеством наук, может распасться, как распадаются на части великие империи[438].

Специализации способствовало учреждение новых институтов. Например, во Франции неспециализированные региональные академии старого образца в XIX веке сменились местными сельскохозяйственными, археологическими, антикварными и естественно-научными обществами. В Париже вслед за основанной в 1804 году Кельтской академией появились Азиатское общество и Географическое общество (оба — в 1821 году), Геологическое общество (1830), Антропологическое общество (1832), Этнологическое общество (1839) и Общество политической экономии (1842). В Берлине были учреждены Общество изучения немецкого языка и древностей (1815), Географическое общество (1828), Физическое общество (1845), Геологическое общество (1848) и Антропологическое общество (1869)[439].

В Лондоне после учреждения в 1807 году Геологического общества появились Астрономическое общество и Королевское литературное общество (оба — в 1820 году), Клуб политической экономии (1821), Королевское азиатское общество (1823), Зоологическое общество (1826), Энтомологическое общество (1833), Ботаническое общество (1833) и Этнологическое общество (1843). Комментируя эту тенденцию, Джозеф Бэнкс, президент Лондонского королевского общества, нашел выразительную метафору для фрагментации: «Я думаю, что все эти новомодные ассоциации в итоге разденут Королевское общество, не оставив старушке даже лохмотьев, чтобы прикрыть наготу»[440].

Отношение француза Огюста Конта было двояким. Он считал, что ценой специализации была неспособность видеть то, что он называл «духом целого», однако она необходима для прогресса, и со временем появится группа ученых, которые будут специализироваться на общих вопросах. В следующей главе мы увидим, что Конт оказался прав по всем трем пунктам.

К концу XIX века культурный климат становился все менее благоприятным для ученых широкого профиля. Как мы видели, уже в XVII столетии некоторых выдающихся эрудитов, в частности Афанасия Кирхера и Улофа Рудбека, критиковали за чрезмерные амбиции, но в XIX веке подобная критика звучала гораздо чаще.

Так, Фридрих Шиллер, друг полимата Александра фон Гумбольдта, критиковал последнего за то, что тот «непрофессионально занимается чересчур многими делами», а сам Гумбольдт жаловался: «люди часто говорят, что я интересуюсь слишком многими вещами одновременно»[441]. Остряк Сидни Смит говорил об Уильяме Уэвелле, что «всезнание — его слабость». Эссеист Уильям Хэзлитт писал о Кольридже: «Нет ни одного предмета, которого он бы не коснулся» и «ни одного, на котором он бы остановился»[442]. Кольридж выведен в сатирическом романе Томаса Пикока «Хедлонг Холл» (Headlong Hall, 1816) как «Мистер Панскоуп», который «пробежался по всему кругу наук и усвоил их все одинаково хорошо».

Томас Юнг — еще один полимат, которого критиковали за то, что он слишком разбрасывался. Один итальянский ученый писал Юнгу: «Все сожалеют о том, что Ваша разносторонность столь сильно распространяется на занятия науками… что Вы не можете упорно продолжать работу над своими открытиями и доводить их до той степени совершенства, которую мы вправе ожидать от человека столь ярких талантов». Когда Юнг умер, президент Королевского общества высоко оценил его заслуги, но в то же время предостерег остальных, заявив, что Общество «приветствует скорее сосредоточенность на исследованиях в границах определенной части науки, нежели попытку объять целое»[443].

Еще одним признаком смены интеллектуального климата был сдвиг в понимании термина dilletante. Когда это слово появилось в Италии и к XVIII веку получило распространение в Англии, его значение было положительным: дилетант — это человек, который «получает удовольствие» от чего-то; точно так же французское слово amateur, «любитель», изначально обозначало того, кто «любит» искусства или науки. На протяжении XIX столетия эти слова приобрели уничижительный оттенок: теперь с их помощью характеризовали не энтузиазм, а поверхностное понимание, свойственное неспециалистам. Например, Георг Вайц, специалист по немецкому Средневековью, критиковал Dilettantismus в первом выпуске первого журнала для профессиональных историков — Historische Zeitschrift (1859). Аналогичным образом ведущий немецкий филолог Эмиль Дюбуа-Реймон назвал естественно-научные штудии Гёте развлечением (Spielerei) «самоучки-дилетанта»[444].

Почему же менялся климат? Если говорить кратко, из-за «перегрузки». Как и в XVII веке, имел место взрыв знаний в обоих смыслах этого слова — то есть их расширение и одновременная фрагментация, распад на части. Изобретение парового пресса и удешевление бумаги, которую теперь делали из целлюлозы, привели к снижению стоимости книг и журналов и способствовали их распространению настолько, что можно говорить о «второй книжной революции» и «потоке дешевых печатных изданий»[445]. Популяризация знаний, особенно естественно-научных, приобретала все более важное значение[446]. Один из упомянутых в предыдущей главе британских полиматов, Томас де Квинси, живо передал свою обеспокоенность в описании кошмарного сна о «веренице телег и вагонов» рядом с его домом, из которых выгружали все новые и новые груды книг[447].

Перегрузка возникла не только из-за удешевления печати. Благодаря исследованиям, включавшим физические и химические эксперименты, изучению и описанию новых видов растений, животных и горных пород, историческим изысканиям в официальных архивах, которые постепенно открывали свои двери для публики, накапливалось все больше знаний. Среди многочисленных открытий этого периода были новые звезды и новые элементы, открытые в результате появления более мощных телескопов и микроскопов. Участники научных экспедиций, многие из которых финансировались государством в стратегических и экономических целях, привозили тысячи образцов минералов, растений и животных и неизмеримо обогатили познания европейцев о других частях света — Африке, Океании и Арктике, их природных ресурсах, населении и языках[448].

Не только академическое знание расширялось подобным образом. В XIX веке происходила «революция в правительствах», возникло «информационное государство», в котором принятию важных решений предшествовал систематический сбор данных, зачастую в форме опросов[449]. Существенная доля собранной информации переводилась в статистическую форму и публиковалась. В это время мир захлестнула «лавина печатных цифр», бóльшую часть которых производил чиновничий аппарат[450].

Расширение империй — Британской в Индии, Французской в Северной Африке, Бельгийской в Конго и т. д. — ставило правительства и чиновников перед необходимостью получать представление о географии, ресурсах и об особенностях народов, находящихся под их управлением. Составлялись карты территорий, писались отчеты о склонности тех или иных народов подчиняться имперскому режиму или выступать против него[451]. Внутри государств все больший объем информации сосредоточивался в руках полиции. В 1879 году CID (Criminal Investigation Department) — британский Департамент криминальных расследований — рассмотрел более 40 000 официальных писем и специальных докладов[452]. Бизнес тоже постепенно осваивал правительственную модель. Процесс возглавляли американские железные дороги, которым требовалось все больше информации, в первую очередь чтобы предотвращать аварии, а затем, как и другим компаниям, — для управления расширявшейся деятельностью[453].

Всю эту информацию нужно было упорядочить. В XVII веке, как мы видели, одним из ответов на первый информационный кризис было создание новых методов ведения и каталогизации заметок. В XVIII веке широкое распространение получили справочные издания по самым разным предметам: это были книги, предназначенные для поиска информации по отдельным вопросам или беглого просмотра, а не для чтения. Их было так много, что в 1758 году появился словарь подобных словарей[454].

В 1819 году шотландский полимат Фрэнсис Джеффри, редактор знаменитого журнала The Edinburgh Review, высказывал опасения, что «если мы продолжим писать и рифмовать такими же темпами еще двести лет, то придется изобрести какой-нибудь способ скорочтения, или люди отчаются и просто перестанут читать»[455].

В конце XIX века немецкий полимат Герман фон Гельмгольц упоминал о «приспособлениях» — «каталогах, лексиконах, регистрах, предметных указателях, справочниках», которые обеспечивали «моментальный доступ» к знаниям[456]. Возможно, он имел в виду и картотеки, придуманные полиматом Мелвиллом Дьюи, чьи стандартизированные карточки привлекли внимание не только его коллег-библиотекарей, но и ученых, а также предпринимателей («картотека стала сегодня необходимой частью современного бизнеса»)[457]. Возможно, Гельмгольц знал и о каталожных шкафах, впервые изготовленных в 1875 году, — предметах мебели, которые начали занимать все больше и больше места в библиотеках и конторах.

Главным ответом на этот информационный взрыв стала специализация, позволявшая сократить объем знаний, которыми необходимо было овладеть. Ее можно считать своего рода защитным механизмом, дамбой, спасающей от информационного потопа. В 1979 году один известный американский историк отмечал потребность в том, что он назвал «еще не написанной всеобщей историей специализации»[458]. Эта лакуна не заполнена до сих пор — возможно, потому, что написание такого общего труда само по себе требует целой команды специалистов. Здесь мы можем предложить лишь краткий очерк. Ранние стадии процесса очерчены в предыдущей главе, но в период с середины XIX до XXI века тенденция становилась все мощнее и мощнее.

Как и прежде, появление новых слов в языке отражает осознание проблемы современниками. Мы уже видели, что слово scientist появилось в 30-е годы XIX века как ранний симптом постепенного расхождения между интеллектуалами-литераторами и исследователями природы. Во Франции 30–40-х годов того же столетия появился термин spécialité, а следом за ним, в 1848 году, — spécialiste, тоже в контексте медицины. Парадоксально, но именно полимат Огюст Конт ввел в обращение абстрактное понятие spécialisation[459]. В английском языке слово specialist впервые фиксируется в 1856 году, как и specialism, а specialization — в 1865 году. Для описания новых тенденций были нужны новые слова.

Дискуссия, начатая Кантом и Адамом Смитом, не затухала. С одной стороны, социолог Эмиль Дюркгейм утверждал, что разделение труда делает общество более сплоченным, поскольку в таких условиях зависимость людей друг от друга возрастает. Несмотря на широту собственных интересов, Дюркгейм распространял свои воззрения, касающиеся разделения труда, и на академическую сферу и придерживался «неизменно положительного отношения к дисциплинарной специализации»[460]. Он поддерживал ее и в области социологии на том основании, что она позволяла сделать эту науку, которая все еще слишком часто оставалась «разновидностью философского теоретизирования», более точной и более объективной[461].

С другой стороны, существовала теория Карла Маркса, согласно которой в будущем коммунистическом обществе будет возможно «делать сегодня одно, а завтра — другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, — как… душе угодно»(^‹8>. Уильям Моррис был еще одним противником общества, в котором большинство работников «постоянно выполняют одну и ту же маленькую часть общей работы и никогда не имеют возможности подумать о других ее частях». В его идеальном обществе ремесленник «будет вкладывать свой собственный ум и энтузиазм в изделия, которые он создает. Пока его труд не подвергся „разделению“… он должен знать все о том, что производит, а также о том, как его изделия соотносятся с похожими продуктами»[462].

Ученый-полимат Макс Вебер выразил свои сомнения в знаменитой лекции 1917 года Wissenschaft als Beruf (название может быть переведено как «Наука как призвание» или «Наука как профессия»). В этой лекции обсуждался вопрос о противоречиях между разносторонностью и специализацией[463]. Вебер ощущал эти противоречия на собственном опыте; возможно, они даже стали причиной его нервного срыва в 1897 году.

Термины типа specialist не случайно впервые появляются именно в медицинском контексте, ведь, как заметил Дидро в середине XVIII века, сама медицина начинала разделяться на врачей, специализирующихся на определенных заболеваниях или отдельных частях человеческого тела[464].

Университеты, с другой стороны, занимались наукой в целом. Одной из причин выживания полиматов в эпоху интеллектуалов-литераторов была относительно «неспециализированная» западная система высшего образования, существовавшая в то время. Немецкие студенты, например, до получения ученой степени систематически меняли дисциплины и переходили из одного университета в другой. В Шотландии, где первой ступенью образования был четырехлетний магистерский курс (в противоположность трехлетнему бакалавриату, распространенному во всей остальной Британии), традиционный набор дисциплин имел общий характер и включал в себя обязательный курс философии[465]. В Кембридже до 1870-х годов студенты сдавали экзамены по математике либо классической филологии, но предлагались дополнительные лекции по другим дисциплинам, что иногда выливалось в неформальное обучение. Например, Чарльз Дарвин, приехавший в университет восемнадцатилетним юношей в 1828 году, занялся изучением естествознания под руководством двух наставников — профессора ботаники Джона Хенслоу и профессора геологии Адама Седжвика.

Однако в конце XIX века примеру медиков последовали новые исследовательские университеты Германии, США и других стран. За ними потянулись и все остальные, в которых стало появляться все больше отдельных факультетов для новых дисциплин[466].

Как заметил один американский ученый, учившийся в Германии и в 1874 году опубликовавший книгу о немецких университетах, немецкий профессор — это «не преподаватель в английском смысле слова, а специалист»[467]. В Германии и особенно в Соединенных Штатах появилось множество новых учебных предметов, которые часто претендовали на статус отдельных дисциплин и институциональное оформление в виде соответствующих факультетов. Усиливающийся акцент на исследовательской деятельности, иными словами, на оригинальном вкладе в науку, поощрял (если не вынуждал) тех, кто хотел сделать научную карьеру, фокусироваться на узких областях. Американский филолог-классик, учившийся в Германии в 50-е годы XIX века, позднее вспоминал, что многие темы семинаров были «безнадежно микроскопическими»[468].

Все чаще звучали «декларации независимости», превращавшие направления в отдельные дисциплины. Например, в 1872 году были одновременно созданы Свободная школа политических наук (École Libre des Sciences Politiques) в Париже и кафедра политических и социальных наук в Йельском университете. Эмиль Дюркгейм неистово боролся (и в итоге добился успеха) за автономию социологии как науки со своим собственным объектом изучения и «правом существовать» отдельно не только от юриспруденции, но и от философии и психологии[469]. Экспериментальная психология отделилась от философии в Лейпцигском университете в 1879 году, в Университете Джонса Хопкинса — в 1884-м, а в Женевском университете — в 1891 году.

Подобно философии, старая наука филология, которая еще в середине XIX века определялась широкими культурно-историческими терминами, сдала позиции новым дисциплинам, в частности изучению национальных языков и литератур (то есть филологии германской, романской, славянской, английской и т. д.). Даже в области изучения наследия Древней Греции и Рима поле деятельности филологов с развитием классической археологии и истории искусств сократилось до языкознания[470].

Новые дисциплины, как и некоторые новые государства, быстро распадались на части. Всеобщая история была разделена на отдельные периоды (древнюю, средневековую историю и историю Нового времени). Также из нее выделилась экономическая история, которая получила собственные кафедры (в Гарвардском университете, например, такая кафедра была учреждена в 1892 году), и история науки (с отдельной кафедрой в Коллеж де Франс, основанной в том же году). География разделилась на физическую и гуманитарную, а последняя вскоре распалась на экономическую и политическую (в 1899 году для обозначения последней появился термин «геополитика»).

В Англии переломный момент наступил в конце XIX века. После реформы Оксфордского университета в 1871 году у студентов появилась возможность получать степени в области современной истории, права, теологии, математики и естественных наук (все — с 1872 года), английской литературы (с 1894-го), современных языков (с 1903-го) и т. д.[471] Шотландцы некоторое время сопротивлялись; компромиссные решения были приняты в 1858 году, когда лучшие студенты получили возможность после изучения общих дисциплин пройти курс в одной конкретной области для получения диплома бакалавра по программе Honours, и в 1889 году, когда было решено оставить старую «общую» ученую степень наряду со специализированными курсами[472].

Преодолевать границы между дисциплинами становилось все сложнее, и на академической карте появились отдельные «страны и народы»[473]. Одним из признаков такой «территориализации» науки стало более частое употребление фраз типа «моя область» или — среди историков — «мой период». Некоторые ученые особенно остро ощущали необходимость защищать свою область исследований от соперников. Один из участников съезда Американской экономической ассоциации в 1894 году заявил, что у социологов «нет права отрезать себе участок от поля социальных наук, не обсудив это с экономистами»[474].

Фрагментация знаний также подстегивалась развитием профессиональной терминологии — распространением таких слов, как, например, «долихокефал» (длинноголовый) в физической антропологии, «деиндивидуация» (утрата самосознания) в социальной психологии, «зоосемиотика» (изучение форм познаний у животных) в зоологии, «схизмогенезис» (процесс культурной дифференциации) в антропологии. Они были удобны для посвященных, но для всех остальных звучали как непонятный жаргон, и от этого границы между науками, а также между любителями и профессионалами становились все более отчетливыми. Этому также способствовало использование таких исследовательских методов, которые были не очень понятны посторонним.

В XVIII веке научные эксперименты были все еще близки к обычным, повседневным наблюдениям и могли воспроизводиться любителями — такими, как Вольтер, который отрезал головы улиткам, чтобы посмотреть, отрастут ли они заново, подобно хвостам ящериц. Даже в XIX веке практическая наука была еще доступна непрофессионалам: они смотрели в микроскопы, добывали образцы горных пород, собирали гербарии или пользовались относительно простыми устройствами типа бунзеновской горелки. Но научный прогресс все больше зависел от сложной и дорогой аппаратуры. Любители не имеют возможности повторить эксперименты, которые привели к открытию структуры ДНК или бозона Хиггса в физике элементарных частиц. Как в 20-е годы XX века заметил философ Альфред Уайтхед, «научная теория опережает здравый смысл»[475].

Одним словом, университетский кампус превратился в своего рода архипелаг, состоящий из многочисленных островков знаний, отделенных друг от друга стенами «факультетов» (название, принятое в Великобритании), или «институтов» (в Германии и других странах)[476].

Научно-просветительские организации, возникавшие за пределами университетских стен с конца XIX века, тоже становились все более специализированными. Новые музеи все чаще ограничивались конкретной тематикой — например, естественной историей, археологией, антропологией, восточными культурами или даже, как один из венских музеев, «военной экономикой». Подобно академическим институтам, старые музеи иногда разделялись на части. В Лондоне Музей естественной истории стал независимым от Британского музея в 1881 году. Четыре года спустя Музей науки отделился от Музея Южного Кенсингтона, ныне известного как Музей Виктории и Альберта. Британский музей постепенно подразделялся на отделы — гравюры и рисунка, монет и медалей, восточных древностей и т. д.

В предыдущей главе уже шла речь о развитии специализированных организаций в ущерб Королевскому научному обществу. Само это общество тоже становилось более специализированным. До 1847 года его члены избирались из всех областей «учености и науки», включая «археологию, нумизматику и изучение древностей», но после этой даты кандидатами могли стать только те, кто занимался естественными науками. В 1887 году специализация пошла еще дальше, и Philosophical Transactions, официальное издание Общества, было поделено на две серии: «A» (математические и физические науки) и «B» (биологические науки)[477]. Правда, несколько археологов и антропологов все-таки смогли стать членами Королевского общества после 1847 года (Джон Леббок в 1858 году, Эдуард Тайлор в 1871-м, Огастес Питт-Риверс в 1876-м, Артур Эванс в 1901-м и Джеймс Фрэзер в 1920-м)[478]. Однако в то время археологию считали естественной наукой, в то время как антропология, несмотря на акцент на культуру в работах Тайлора и других ученых, по большей части воспринималась как область изучения естественной истории человечества.

На профессиональном уровне взаимодействие между учеными из разных стран развивалось благодаря появлению международных конгрессов в конце XIX века, чему способствовало распространение сети железных дорог в Европе. Обычно конгрессы ограничивались определенными дисциплинами. Например, в 1865 году состоялся первый международный конгресс по антропологии и доисторической археологии, в 1871-м — конгресс географов, а в 1873-м — конгрессы востоковедов и историков искусства. Некоторые конгрессы посвящались даже «субдисциплинам», например «криминальной антропологии» (первый конгресс состоялся в 1885 году) и дерматологии (1889). Эти мероприятия, безусловно, способствовали укреплению идентичности специалистов, так как позволяли им знакомиться с коллегами, обладавшими сходными интересами[479].

Если начало XIX века было временем расцвета журналов, посвященных общим вопросам науки, таких как The Edinburgh Review или Revue des Deux Mondes, то в конце столетия на первый план вышла специализированная научная периодика. Высказывалось предположение, что одной из причин, по которым Revue des Deux Mondes стал терять подписчиков после 1870-х годов, была конкуренция со стороны профильных журналов[480]. Широко известными примерами из разных областей науки являются немецкий Historische Zeitschrift (1859), французские Revue Historique и Revue Philosophique (оба — 1876), британский философский журнал Mind (1876), American Journal of Philology (1880), Political Science Q uarterly (1886), The Q uarterly Journal of Economics (1887), Annales de Géographie (1891), Année Psychologique (1894), American Journal of Sociology (1895) и Année Sociologique (1898).

В естественных науках развитие специализации пошло дальше и быстрее. К дисциплинарным журналам типа Journal de Physique (1872) или American Journal of Mathematics (1878) вскоре присоединились издания, посвященные подразделам академических дисциплин: Zeitschrift fü r physiologische Chemie (1877), Beiträ ge zur Geophysik (1887) и Journal of Tropical Medicine (1898). Быстрая дифференциация научной периодики в 80–90-е годы XIX века неоднократно отмечалась исследователями. По их оценкам, к 1900 году уже существовало 1258 таких журналов[481].

Чтобы внести «оригинальный вклад в науку», авторы статей в подобных журналах все больше ограничивали себя рамками узких областей, а язык их работ становился все более специализированным. Сравнение выпусков одного и того же журнала, например American Journal of Sociology, в момент его основания в 1895 году и спустя столетие отображает этот процесс. Выпуск 1895 года включал в себя статьи с такими названиями, как «Связь антропологии с изучением истории», «Бизнесмены и социальные теоретики» и «Местные союзы». В номере, вышедшем в 1995 году, мы находим «Статистические методы для сравнения коэффициентов регрессии разных моделей», «Меняющиеся тенденции в критической социологии образования» и «Социальный капитал и контроль правого экстремизма среди молодежи Восточного и Западного Берлина».

В знаменитой — или печально известной — кембриджской лекции 1959 года Чарльз Перси Сноу, химик, ставший романистом, провел различие между «двумя культурами» — естественно-научной и гуманитарной. Он сожалел о том, что к середине XX века некогда единая культура интеллектуалов разделилась, две группы «почти перестали общаться между собой», а образованные представители гуманитарного лагеря не имеют даже поверхностных представлений о естественных науках[482].

Дискуссию, последовавшую за лекцией Сноу и возобновившуюся значительно позже, не следует понимать в узком смысле, просто как часть истории Кембриджского университета или даже английской культуры середины XX века. Как стало ясно из более поздних комментариев к тезису Сноу, появившихся в Германии, Нидерландах, Италии, Швеции и других странах, кембриджская дискуссия была только одним из локальных проявлений гораздо более масштабного явления[483].

Сегодня, спустя почти семьдесят лет после упомянутой лекции, может показаться странным, что автор говорил всего лишь о двух культурах. С тех пор часто упоминается (причем впервые — самим Сноу) третья культура — социальная наука, в то время как допущение, что все ученые-естественники (или все гуманитарии) составляют единую культуру, сегодня представляется крайне сомнительным. Как показывает история научных обществ, конгрессов и журналов, фрагментация была заметна уже в XIX столетии, а с середины XX века она продвинулась гораздо дальше.

В знаменитом исследовании национализма в XIX веке Бенедикт Андерсон ввел понятие «воображаемое сообщество», представив в качестве такового отдельную нацию, сплачиваемую национальной прессой, поскольку люди не просто читают одни и те же новости одновременно со своими соотечественниками, но еще и осознают это обстоятельство[484]. Поскольку регулярное чтение определенного научного журнала (равно как вступление в общество или участие в международных конгрессах) и понимание, что другие тоже делают это, способствуют формированию «воображаемого сообщества», такие отраслевые сообщества активно распространялись, заменяя собой старую «Республику ученых» и более позднее «Содружество наук». Чтобы справиться с растущим объемом информации и превратить ее в знания, ученые объединялись в рабочие группы, как, например, в научных экспедициях, а также при работе над энциклопедиями, в лабораториях и обсерваториях.

Начиная со второй половины XVIII века организовывалось все больше научных экспедиций, причем участники часто подбирались с учетом их специализации. Например, в свою тихоокеанскую экспедицию 1785 года граф Лаперуз взял десять специалистов, включая астронома, геолога, ботаника, физика и трех натуралистов. Когда в 1800 году французское правительство направило Николя Бодена в Австралию, чтобы исследовать географию (особенно гидрографию) и естественную историю континента, он отправился в путь с «тремя ботаниками, пятью зоологами, двумя специалистами по минералогии… двумя астрономами и двумя географами», хотя и потерял часть спутников по дороге[485]. В состав более специализированной британской экспедиции на «Челленджере» (1872–1876), изучавшей глубины океана, входили два морских биолога, два натуралиста и один химик.

Как уже упоминалось, в основу знаменитой французской «Энциклопедии» (1751–1772) Жана д'Аламбера и Дени Дидро легли знания как минимум 139 ученых[486]. С тех пор увеличение числа авторов продолжается. Например, для знаменитого одиннадцатого издания «Британской энциклопедии», вышедшего в 1911 году, потребовалось участие 1507 специалистов, а в «Итальянскую энциклопедию» 1937 года внесли свой вклад 3272 человека[487]. В эпоху «Википедии» даже эти цифры кажутся мизерными.

Групповая работа не ограничивалась экспедициями и составлением энциклопедий. К началу XX века она стала отличительной чертой «большой науки» (Grosswissenschaft), особенно в Германии. В 1902 году химик Эмиль Фишер сетовал, что «методы массового производства, преобладающие в современной экономической жизни, проникли и в экспериментальную науку». В России того времени лабораторию физиологии, которой руководил Иван Павлов и в которой работало около ста человек, сравнивали с фабрикой[488]. С тех пор разделение труда продвинулось гораздо дальше, о чем свидетельствует возрастающее количество фамилий под научными статьями.

Социальные науки развивались в том же направлении. Около 1900 года во Франции Эмиль Дюркгейм выступал в защиту командной работы (travail en commun) и реализовывал ее на практике в возглавляемой им группе социологов[489]. В области истории в 30-е годы XX века групповую работу приветствовал Люсьен Февр — по меньшей мере в том смысле, что научные сотрудники соглашались изучать сходные проблемы и ставить похожие вопросы, при этом самостоятельно выполняя исследования и составляя отчеты о результатах. Сегодня командная работа в сфере гуманитарных наук стала обычным делом; этому способствует и необходимость добиваться грантов от организаций типа Европейского научного фонда, по правилам которого в каждом проекте должны участвовать ученые из нескольких стран.

Еще более важной — из-за воздействия на гораздо большее число юных и более впечатлительных людей — была тенденция к углублению специализации в системе университетского преподавания. В университетах раннего Нового времени, как и в средневековых, уже существовало разделение интеллектуального труда, особенно на факультетах теологии, права и медицины, обеспечивающих последипломное обучение. Внутри этих факультетов открывались новые кафедры, в основном в XVII–XVIII веках. На факультеты теологии приходили преподаватели иврита, на юридические факультеты — профессора естественного права, а на медицинских факультетах появлялись кафедры фармакологии и «ятрохимии» (иными словами, химии для медицинских целей).

Факультеты искусств традиционно предлагали более общее образование. Именно эти факультеты, позже получившие название философских, претерпели больше всего преобразований. Одной из специальных дисциплин была практическая философия, включавшая этику, политику и «экономику» в смысле управления личным хозяйством. Для преподавания этики (или моральной философии) и политики (или политической философии) кое-где учреждались отдельные кафедры, а в XVIII веке их наконец стали создавать и для политической экономии, которую мы теперь называем экономикой. Натурфилософия, ныне известная как естествознание, отделилась от философии в целом, а затем распалась на специальные дисциплины, такие как химия и естественная история. Из последней, в свою очередь, выделились геология, ботаника и позднее зоология. Тенденция продолжилась и в начале XIX столетия. Например, в период с 1804 по 1809 год в Москве, Кембридже и Монпелье появились кафедры минералогии. В Берлинском университете были созданы кафедры германистики (немецкого языка и литературы), географии, санскрита, медицинской истории и истории искусства — все до 1850 года.

Некий специалист в истории образования вывел «железный закон» специализации[490]. Почему же в рассматриваемый период существовала такая мощная — и, можно сказать, неодолимая — тенденция? Конечно, будет упрощением объяснять этот процесс, принимая во внимание только одну его составляющую — информационный взрыв. Можно дать несколько ответов или типов ответа, и они были даны, причем каждый включал свои соображения.

Например, социологи утверждают, что «внутренняя дифференциация», то есть разделение на разные специальности, привела к появлению системы дисциплин[491]. За таким подходом к истории познания стоит фигура Герберта Спенсера, полимата Викторианской эпохи, который, как известно, говорил, что общества и их институты эволюционируют от гомогенности к гетерогенности через процесс дифференциации. Термин «эволюционируют» создает впечатление неизбежности, неодолимости и безличности данного процесса.

Другой ответ дают историки, отмечающие особую силу такой тенденции в определенные периоды. Специализация стала возможной в условиях расширения сферы высшего образования в Европе и США. В одном исследовании говорится о возникновении «массового рынка образования» на рубеже XVIII–XIX веков, в то время как другие относят его расширение ко второй половине XIX столетия[492]. Во Франции численность студентов, особенно гуманитариев, быстро росла в период с 1876 по 1914 год[493]. В Германии этот процесс шел еще быстрее: с 20 000 человек в 1871 году до 68 000 в 1910-м[494].

Увеличение числа кафедр обеспечивало большее разнообразие специализированных курсов. Например, в Гарвардском университете в 1870 году «32 профессора преподавали 73 курса; к 1910 году 169 профессоров вели 401 курс»[495]. Иногда расширение было очень быстрым: литературный факультет Сорбонны в 1887 году насчитывал около 120 студентов, но к 1902 году (после открытия новых зданий) число студентов увеличилось до 1830[496]. Оглядываясь назад, в 90-е годы XX века исследователи предположили, что «быстрое расширение университетской системы во всем мире… создало организационное давление, вынуждавшее к специализации просто потому, что ученые искали свои ниши»[497].

В третьем объяснении на сцене появляются люди — отдельные личности и группы. Специализация позволяла и студентам, и ученым не утонуть в потоке новой информации. Для амбициозных профессоров и будущих преподавателей, работавших в условиях конкуренции, создание новых специальностей было тем, что, по знаменитому определению Пьера Бурдье, называется «различением» (distinction)[498]. Маркетологи в таких случаях говорят о «дифференциации продуктов» как способе преуспеть в борьбе за свою долю рынка. Идеал заключался в том, чтобы найти новую проблему и превратить ее сначала в самостоятельное исследовательское поле, а затем в отдельную дисциплину.

Специализация была ответом на проблему информационной перегрузки, но рано или поздно ее саму начинали воспринимать как проблему. Так появилось движение, целью которого было восстановление утраченного единства знаний. В 1864 году ученый-полимат Лотар Мейер заявил о необходимости вновь объединить «ныне отсеченные друг от друга науки». Этот идеал находили привлекательным многие полиматы («ежи» по своему складу), среди которых были шотландец Патрик Геддес, бельгиец Поль Отле и австриец Отто Нейрат. Несомненно, показателен тот факт, что все трое использовали диаграммы и другие визуальные средства, позволяющие мгновенно считывать информацию, восприятие которой в словесной форме может занять несколько минут.

Геддес любил использовать слово «синоптический», а его стремление видеть целое отразилось в восстановленной им эдинбургской «Смотровой башне»: в ней открылся музей, посетители которого могли увидеть взаимосвязи между Эдинбургом, Шотландией, Европой и всем миром. Музей предлагал общий обзор знаний в визуальной форме. Замыслы Отле по классификации знаний включали в себя проект хранилища изображений. Нейрат разрабатывал язык «изотипов», который он называл «Международной системой обучения на основе типографических символов» — ISOTYPE (International System Of TYpographic Picture Education).

Геддес говорил о себе как о «всестороннем, синтезирующем генералисте», а современники утверждали, что он «специализируется на всезнании»[499]. Он начинал карьеру как биолог, но благодаря работам Фредерика Ле Пле, полимата более раннего времени, открыл для себя социологию. Хотя у него не было ученой степени, Геддес стал профессором ботаники в университете Данди. Один из приятелей описывал его как «человека, сильно действующего на нервы, который говорит, говорит, говорит без конца — обо всем на свете»[500]. По словам одного из учеников, которые к нему тянулись, так как он был харизматичной личностью, Геддес был «слишком цельным, чтобы его поняли специалисты… Они вынуждены считать его немного сумасшедшим — в противном случае им пришлось бы считать таковыми самих себя»[501]. Как утверждал другой шотландец, поэт Хью МакДиармид (настоящее имя — Кристофер Марри Грив), Геддес «знал, что водонепроницаемые отсеки хороши только на тонущем корабле, и переступал через все границы между отдельными предметами»[502].

Геддес начинал как ботаник, но из-за проблем со зрением не мог работать с микроскопом и обратился к морской биологии. Вместе с одним из учеников он написал две книги по биологии, но, проводя исследования во Франции, увлекся социологией и социальными реформами. Забота об улучшении условий жизни в эдинбургских трущобах переросла в интерес к планированию городов, и в 1919 году он перешел с кафедры ботаники в Данди на кафедру гражданского права и социологии в Бомбейском университете. Вряд ли сам Геддес воспринимал этот шаг как нечто радикальное, поскольку, по его собственному определению, он занимался «биосоциологией» и пытался смотреть на город как на единый организм, который связан со своим регионом и постепенно эволюционирует[503].

Подобно Фрэнсису Бэкону, бельгиец Поль Отле считал своей епархией знание в целом. Несмотря на полученное им юридическое образование, его часто упоминают как библиографа: он действительно задумал сформировать универсальную библиографию в виде картотеки. Отле также называл себя «документалистом», поскольку использовал микрофиши (технологию, появившуюся в 20-е годы XX века) для хранения и получения документов, а также собирался создать энциклопедию в виде микрофильмов, которая была бы доступна из любого места. Для хранения этого архива он основал в Брюсселе так называемый Mundaneum, который существует до сих пор, хотя и не на первоначальном месте.

Как и Ганса Слоана, коллекционера XVIII века, Отле называли человеком, который пытался классифицировать и каталогизировать весь мир[504]. Его модели поиска и извлечения информации были частью более широкого замысла, включавшего в себя идеи всеобщего мира и всемирного правительства. В этом смысле Отле напоминает Яна Коменского и других адептов пансофии. Таким был и Геддес, который разделял представления Отле о мире и вел с ним переписку. Хотя политические идеалы ученого не осуществились, его технологические мечты стали реальностью в эпоху цифровой революции. То, что он сам называл мировой сетью (réseau mondial), а его английский современник Герберт Уэллс, пионер научной фантастики, — нервной сетью мирового мозга, воплотилось в жизнь в виде Всемирной сети интернет. Если Тим Бернерс-Ли — отец Всемирной паутины, то Поля Отле можно считать одним из ее дедов.

Делом жизни Отто Нейрата было восстановление «единства науки» — unity of science, как он писал после 1940 года, переехав в поисках убежища в Британию (ранее, в немецкоязычных работах, он говорил о Einheitswissenschaft, единой науке, включая в нее наряду с естественными науками социологию и психологию). Люди, знавшие Нейрата, упоминали его «всесторонние познания» и книжные полки, «заполненные трудами ученых-естественников, философов, поэтов, отцов церкви»[505]. По его «собственным оценкам, в среднем он прочитывал по две книги в день»[506].

Работая над диссертацией по экономической истории античного мира, Нейрат одновременно редактировал книги одного из немецких поэтов-романтиков. Он также занимался политикой (был членом руководства недолговечной Баварской советской республики в 1919 году) и философией (входил в знаменитый «Венский кружок»); был экономистом (особенно интересовался военной экономикой); эмпирическим социологом (интересовался жилищным вопросом); музейным куратором и теоретиком социальных наук. Нейрат изобрел фуникулер, а во время Первой мировой войны — авиационное прицельное приспособление.

Нейрат наиболее известен как организатор — основатель института и журнала, устроитель конгрессов и редактор энциклопедии[507]. Он разделял взгляды Отле на международное сотрудничество и недолгое время работал с ним над организацией филиала Mundaneum в Гааге[508]. Нейрат осознавал место своего движения внутри интеллектуальной традиции. Его «Энциклопедия», как он писал, «продолжает дело знаменитой французской Encyclopédie»[509]. Эта традиция включала в себя и Яна Коменского, который тоже верил в значимость визуальных средств в образовании. В самом деле, крестовый поход Нейрата во имя единства науки довольно похож на адаптацию идеала пансофии к миру ХХ столетия, но с бóльшим акцентированием роли организаций.

Как же уцелели полиматы в новом мире специалистов, профильных институтов и научных групп? Одной из дорог, открытых для них, была борьба за единство науки — по ней шли Геддес, Отле и Нейрат. Вторая возможность заключалась в том, чтобы стать генералистом, иными словами, специалистом (что само по себе парадоксально), который мог бы корректировать растущую узость и близорукость других специалистов.

Возьмем для примера американца Льюиса Мамфорда. Он был последователем Геддеса (по меньшей мере некоторое время), в честь которого назвал сына, и тоже характеризовал себя как генералиста, которого «мэтр» Геддес «спас» от «превращения в еще одного специалиста»[510]. Друг Мамфорда, писатель Ван Вик Брукс, считал его «ежом» и заявлял, что «Льюис был одним из тех немногочисленных людей, у которых есть не идеи, а одна большая Идея, и должен был потратить всю свою жизнь на ее разработку»[511].

В юности Мамфорд изучал геологию, экономику и антропологию наряду с теми дисциплинами, в которые внес вклад впоследствии, — литературой, архитектурой, историей и социологией. Позже, когда студенты Дартмутского колледжа спросили Мамфорда о его поле деятельности, он ответил, что был Professor der Allerlei Wissenschaften — «профессором всевозможных наук». Неудивительно, что Мамфорд любил мосты. Он написал пьесу о Бруклинском мосте и еще одну — о Леонардо да Винчи. «Только пожертвовав деталями, можно увидеть общую картину», — пояснял он, собирая фрагменты, которые оказались изолированными из-за того, что «специалисты слишком строго соблюдают джентльменское соглашение не вторгаться на территорию друг друга»[512]. И еще: «У генералиста особая функция: соединять отдельные поля, благоразумно огороженные специалистами, в большое общее поле, которое можно увидеть только с воздуха» (или, добавим мы, со «Смотровой башни» Геддеса)[513].

Мамфорд, которого называли «последним интеллектуалом-литератором Америки», был последовательным полиматом, начавшим карьеру в качестве литературного критика[514]. От литературной критики, включавшей книгу о Германе Мелвилле, он обратился к архитектурной, сделавшись (подобно Рёскину, еще одному своему герою) культурным критиком и публичным интеллектуалом.

Одно время Мамфорд надеялся стать инженером и сохранил интерес к технологиям, опубликовав «Технику и цивилизацию» (Technics and Civilization, 1934). Интерес к архитектуре и любовь к Нью-Йорку подтолкнули его к изучению городов и тех социальных и технологических изменений, которые трансформировали их облик на протяжении столетий (в худшую, по мнению Мамфорда, сторону) по крайней мере начиная с эпохи индустриальной революции. Таким образом, он сочетал междисциплинарный подход — архитектурный, исторический и социологический — с фокусированием на одном (крупном) объекте исследования. Результатом этой работы стали книги «Культура городов» (The Culture of Cities, 1938) и «Город в истории» (The City in History, 1961), несомненный шедевр Мамфорда.

Выше мы провели различия между тремя типами полиматов: пассивными, кластерными и последовательными. В эпоху территориальности эти различия стали еще заметнее, чем раньше.

Герберт Уэллс, Олдос Хаксли и Хорхе Луис Борхес прославились как писатели, но в то же время их можно назвать пассивными полиматами. В юности, работая в магазине тканей, Уэллс любил читать энциклопедии, а позже планировал издать свою, для которой хотел «составить план и написать вводную статью»[515]. Хаксли и Борхес (любопытно, что у обоих было плохое зрение), как и ранее Уильям Уэвелл, читали «Британскую энциклопедию», а не просто обращались к ней за справками.

Хаксли брал тома «Британники» с собой в поездки в специальном чемодане, а Бертран Рассел как-то заметил, что было несложно определить, какой именно том энциклопедии читает сейчас Олдос, поскольку его разговоры крутились вокруг тем, начинающихся с конкретной буквы алфавита[516]. Хаксли писал статьи для журналов The Athenaeum и Harper's — аналогов знаменитых изданий XIX века, о которых упоминалось выше. Его статьи охватывали широкий спектр тем: искусство, литературу, философию, политику, психологию, музыку, социологию, религию и т. д. Он говорил: «[Это статьи] умеренного эрудита, но не педанта, поскольку я знаю недостаточно, чтобы с уверенностью демонстрировать публике фигуры высшего профессорского пилотажа». Позже он заявил: «По профессии я эссеист, который иногда пишет романы и биографии»[517]. Хаксли также участвовал в The Brains Trust — телепередаче BBC 40–50-х годов ХХ века, в которой группа интеллектуалов отвечала на вопросы публики. «Мало кто в XX веке столь настойчиво претендовал на звание „полимата“»[518].

В одном из интервью Борхес сказал: «В юности я приходил в библиотеку [Национальную библиотеку в Буэнос-Айресе] весьма часто и, поскольку был очень застенчивым и не осмеливался обратиться к библиотекарю, просто сам брал с полки том „Британской энциклопедии“, любой том… и читал его»[519]. Борхес был влюблен в энциклопедии, он не только их читал, но и писал о них: вспомним вымышленную китайскую энциклопедию, описанную им в знаменитом эссе об английском эрудите XVII века Джоне Уилкинсе.

Борхеса можно считать аналогом Хаксли в испаноязычном мире: он тоже сочетал работу над художественными произведениями с написанием эссе на самые разные темы[520]. Если бы Борхес умер в 1940 году, в возрасте сорока одного года, его бы помнили только как поэта и эссеиста (к тому времени он опубликовал уже пять томов эссе). В возрасте сорока семи лет он пишет, что путешествует «по всей Аргентине и Уругваю, выступая с лекциями о Сведенборге, Блейке, персидских и китайских мистиках, буддизме, поэзии гауческо, Мартине Бубере, каббале, сказках „Тысячи и одной ночи“, Томасе Лоуренсе, средневековой немецкой поэзии, исландских сагах, Гейне, Данте, экспрессионизме и Сервантесе»[521]. Круг тем кажется просто невероятным по своей широте.

Главные интересы Борхеса — философия, язык, математика, история, востоковедение и оккультизм — просматриваются в его художественных произведениях, где часто затрагиваются эпистемологические вопросы. Это, в частности, взаимоотношения между реальностью и ее представлением, вопрос о классификации знаний (через образ китайской энциклопедии) и метод «абдукции» (особый способ построения умозаключений, связанный с именем полимата Чарльза Пирса) в «Саду расходящихся тропок» (El jardín de senderos que se bifurcan, 1941). Эти рассказы особенно тесно связаны с идеей всеобщего знания. Вавилонская библиотека бесконечна, Фунес помнит все, а карта имеет тот же размер, что и территория, которую она изображает[522].

В XX веке, как и в XIX, некоторые полиматы становились культурными критиками. Среди ведущих представителей этой роли были Йохан Хёйзинга, Хосе Ортега-и-Гассет, Эдмунд Уилсон, Джордж Стайнер, Сьюзен Сонтаг и Умберто Эко. Обратим внимание на Стайнера и Сонтаг (Эко появится на этих страницах немного позже).

Джорджа Стайнера назвали «лучшим книжным обозревателем со времен Эдмунда Уилсона»[523]. О нем также говорили как об «очень сильно запоздавшем человеке Возрождения» и «исполине, который знает все» (метафора Бургаве остается актуальной)[524]. В юности он несколько лет учился в Чикагском университете, слушая курсы по физике, химии, биологии, антропологии, литературе и философии; благодаря лекциям Лео Штрауса он открыл для себя Хайдеггера. Стайнер писал о философии, теологии, лингвистике, истории и шахматах, пробовал себя в художественной литературе. Бóльшая часть его работ — очерки, первоначально публиковавшиеся в The New Yorker и других журналах.

Стайнер с упоением играл роль критика, громя «варварство» нашего времени и, что более конструктивно, поддерживая идею о том, что культурная грамотность должна включать в себя не только гуманитарные предметы и искусства, но и естественные науки[525]. Он говорил о себе, что занимается интеллектуальным «пересечением границ», и особенно резко критиковал специализацию, которая, по его мнению, дошла до «идиотского неистовства»[526]. Несмотря на огромное разнообразие тем, по которым он высказывался (порой с чрезмерной самоуверенностью), репутация Стайнера основана главным образом на исследованиях по сравнительному литературоведению, особенно в области европейской литературы XIX и XX веков.

Определение «культурный критик» подходит и Сьюзен Сонтаг, которая собрала библиотеку в 10 000 томов и, по словам одного из друзей, была «интеллектуальным марафонцем, постоянно стремившимся улучшить результат забега». Однажды она заявила: «Я не хочу быть профессором и не хочу быть журналистом. Я хочу быть писателем-интеллектуалом»[527]. В детстве Сонтаг «любила читать энциклопедии»[528]. Как и Стайнер, она поступила в Чикагский университет, привлеченная междисциплинарным характером «обязательного курса» (о нем — в главе 8), и изучала естественные науки наряду с философией и литературой. Выйдя замуж за Филиппа Риффа, Сонтаг совместно с ним работала над книгой «Фрейд: разум моралиста» (Freud: The Mind of the Moralist, 1959). Она поступила в Гарвард, чтобы получить степень магистра английской литературы, но в итоге стала ассистентом преподавателя на кафедре философии. Затем Сьюзен отправилась в Париж изучать современную философию, но бóльшую часть времени проводила в кинотеатрах.

Сонтаг писала романы и пьесы, поставила два кинофильма, но сама признавалась в аддикции к написанию эссе, как и к никотину. Она опубликовала не менее девяти сборников эссе, в том числе «Против интерпретации и другие эссе» (Against Interpretation and Other Essays, 1966)(^‹9>, «О фотографии» (On Photography, 1977)(^‹10> и «Болезнь как метафора» (Illness as Metaphor, 1978)(^‹11>. Подобно Стайнеру, Сонтаг стала критиком культуры, не боясь еще в тридцать с небольшим лет делать уверенные обобщения и указывать на слабые места таких знаменитых личностей, как Ингмар Бергман («незрелая псевдоинтеллектуальность»), Дьёрдь Лукач («грубость») и Ч. П. Сноу («поверхностное знание искусства»)[529]. С 1968 года, после поездок на Кубу и во Вьетнам, ее интересы приобрели политическую окраску. Сначала Сонтаг поддерживала левых, затем критиковала их. В оценке терактов 11 сентября 2001 года она заняла непопулярную позицию, отказавшись назвать террористов трусами и видя в их действиях ответ на внешнюю политику США.

Эссе Сонтаг посвящены в основном искусству и гуманитарной тематике: живописи (от маньеризма до современного искусства), литературе, театру, танцу, философии, психоанализу, антропологии, истории и особенно фотографии и кинематографу, в области которых она стала настоящим экспертом[530]. Пожалуй, ее главная заслуга заключается в перекидывании мостов между двумя культурами, на этот раз не естественно-научной и гуманитарной, а «высокой» и «низкой»: она говорила, что ей интересны «и Дэвид Боуи, и Дидро», и давала интервью как Rolling Stone, так и Tel Quel[531].

Некоторых полиматов можно назвать кластерными в том смысле, что их достижения сосредоточены в смежных областях, в соответствии с тем, что Дональд Кэмпбелл, сам полимат и критик «этноцентризма дисциплин», назвал моделью «рыбьей чешуи», то есть накладывающихся друг на друга исследований[532]. Если генералисты типа Патрика Геддеса и Отто Нейрата выстраивали связи между отдаленными дисциплинами, то «мосты» кластерных полиматов были короче, зато движение на них было оживленнее. Взаимопроникновение идей между смежными науками происходит легче и выглядит не так эффектно, как между отдаленными, но поскольку этот процесс происходит чаще, он, вероятно, более важен для истории познания.

Макс Вебер, которого, как и Эмиля Дюркгейма, часто называют одним из отцов-основателей социологии, однажды пошутил: «Согласно документам, я теперь социолог»[533]. Он начинал карьеру как историк, а его диссертация по аграрной истории Древнего Рима произвела настолько сильное впечатление на великого историка Античности Теодора Моммзена, что тот увидел в нем своего несомненного преемника. Вебер также внес вклад в философию, право и экономику. В 1903 году он оставил кафедру социологии ради «будущей карьеры в междисциплинарном направлении»[534]. Историки до сих пор спорят о его теории возникновения капитализма; философы, специализирующиеся в области социальных наук, обсуждают концепцию «идеального типа» или модели, а социологи и политологи используют веберовские категории традиционного, харизматического и легального господства (Вебер позаимствовал термин «харизма» у теолога Рудольфа Отто, адаптировав это слово для своих задач).

Кеннет Боулдинг до 1949 года называл себя «довольно-таки беспримесным экономистом», а после — «довольно-таки небеспримесным социальным философом», поясняя это так: «Работа над любой проблемой в области экономики всегда уводит меня в какую-то иную науку, прежде чем я ухватываю суть этой проблемы». Он также говорил, что «нет такой вещи, как экономика, есть только наука об обществе применительно к экономическим проблемам», считая (как и другой полимат, Карл Полани) экономику частью более широкого целого. Боулдинг, англичанин по происхождению, выбрал Мичиганский университет, поскольку «Энн-Арбор кажется подходящим местом для интеграции социальных наук, если их в принципе можно интегрировать». Сорок с лишним книг и восемьсот статей Боулдинга посвящены, помимо экономики, обществу в целом, познанию, конфликтам, проблеме мира, истории XIX и XX веков и тому, что он называл «экодинамикой»[535].

Американский политолог Гарольд Лассуэлл изучал философию и экономику в Чикагском университете, но затем обратился к политической науке и написал докторскую диссертацию о пропаганде во время Первой мировой войны. Он открыл для себя психоанализ, опробовал его в роли пациента и получил широкую известность благодаря своей книге «Психопатология и политика» (Psychopathology and Politics, 1930). На протяжении своей научной карьеры он часто писал в соавторстве с юристом, философом и социологом[536]. Американский совет научных обществ назвал его «магистром всех социальных наук и пионером в каждой, неизменно преданным идее преодоления границ между науками об обществе и знакомившим каждую из них с остальными, устранявшим междисциплинарные зазоры между политологией, психологией, философией и социологией»[537]. Эти слова не только отдают должное заслугам Лассуэлла, но и служат ярким обобщением социальной роли полиматов.

Еще труднее найти место в классификации для Мишеля Фуко. Хотя его отец, хирург по профессии, хотел, чтобы сын изучал медицину, Фуко начал свой путь как философ, но со временем увлекся разными направлениями в психологии, от экспериментальной психологии до психоанализа. Из этих интересов выросла его докторская диссертация о безумии, которая увела его дальше, в область изучения культурно-исторического контекста, определявшего изменения в отношении к пациентам. Опубликованная в 1961 году книга «Безумие и неразумие. История безумия в классическую эпоху» (Folie et déraison. Histoire de la Folie à l'âge classique)(^‹12> сделала его знаменитым.

Работая над диссертацией, Фуко преподавал французский язык и литературу в Швеции. По возвращении во Францию он начал публиковать работы об отдельных писателях, включая Гюстава Флобера, Алена Роб-Грийе и Раймона Русселя. В 1963 году, когда вышла книга о Русселе, Фуко (фактически в тот же день) также опубликовал свою более известную работу, «Рождение клиники» (Naissance de la clinique). Таким образом, желание отца, состоявшее в том, чтобы сын изучал медицину, осуществилось весьма неожиданным способом. Основное внимание в исследовании было уделено институтам и пространствам, что стало вкладом в социологию и социальную географию.

Три года спустя появились «Слова и вещи: археология гуманитарных наук» (Les Mots et les Choses: Une archeologie des sciences humaines, 1963) — исследование в области интеллектуальной истории, сфокусированное на трех дисциплинах: лингвистике, экономике и биологии. Книга начинается неожиданно, с подробного анализа картины Веласкеса; это первая «вылазка» Фуко на территорию истории искусства (впоследствии Фуко написал, но не опубликовал книгу об Эдуарде Мане). В 1970-е годы интересы Фуко распространились на юриспруденцию, преступления и наказания. Он опубликовал беседу о народном правосудии с интеллектуалом-марксистом, исследование об убийствах близких родственников в XIX веке (в соавторстве с участниками своего семинара) и одну из своих самых знаменитых книг, «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы» (Surveiller et punir: naissance de la prison, 1975), посвященную истории тюрем. Год спустя вышел первый том большой «Истории сексуальности» (Historie de la Sexualite) — «Воля к истине» (La Volonté de Savoir, 1976). Фуко продолжал работать над ней вплоть до своей преждевременной кончины, одновременно читая лекции на разные темы, от правительства до биополитики.

Многогранные интересы Фуко, по сути, были связаны единым центром — историей познания. Сам автор характеризовал свою «Историю безумия» как исследование знания, «инвестированного» в институты, а историю тюрем — как часть фона, на котором формировалось знание в обществе Нового времени. Он отстаивал свой подход к интеллектуальной истории в книге «Археология знания» (L'Archéologie du savoir, 1969). В знаменитом интервью 1975 года Фуко говорил о связи между знанием и властью, а «Историю сексуальности» начал с очерка, посвященного «воле к знанию»[538].

Как ни парадоксально, возникновение новых дисциплин в эпоху специализации обеспечило новую роль для полиматов, по крайней мере на короткое время, поскольку первое поколение представителей дисциплины неизбежно учится у профессоров, занимающихся чем-то другим. Любой такой дисциплине нужны последовательные полиматы, кочевники эпохи территориальности. Со своей стороны, новая дисциплина притягивает полиматов свободой, которую дает работа на переднем крае науки. Такая возможность предоставляется полиматам только один раз, поскольку второе поколение уже обучается в рамках новой дисциплины и тем самым усиливает специализацию.

Некоторые полиматы были «крестными отцами» новых наук, успешных и не очень. Огюст Конт дал имя социологии, Чарльз Пирс — семиотике, Норберт Винер — кибернетике, Константинос Доксиадис — экистике, Феликс Гваттари — экософии, Рэй Бердвистел — кинесике, а Ханс Блюменберг — метафорологии. В начале XX века биометрика — разновидность математической биологии — в своем развитии была многим обязана одному из полиматов, Карлу Пирсону.

Пирсон, ученик Гальтона, в 1884 году назначенный профессором кафедры прикладной математики в Лондонском университетском колледже, написал несколько важных работ о «математическом вкладе в теорию эволюции». Однако интересы Пирсона были намного шире. Одна из его первых публикаций — статья о влиянии идей Моисея Маймонида на философию Спинозы, написанная ученым в двадцатишестилетнем возрасте, — демонстрировала познания автора в иврите, латыни и голландском языке. Его особенно интересовала немецкая культура: в Лондоне он читал лекции о Мартине Лютере, Фердинанде Лассале и Карле Марксе, причем о двух последних, как он сам вспоминал позже, «по воскресеньям в революционных клубах в районе Сохо». Позднее Пирсон стал профессором евгеники[539].

Полиматы сыграли важную роль и на раннем этапе становления биохимии. Лайнус Полинг, например, проводил исследования в сфере физики и химии (за которые получил Нобелевскую премию), прежде чем обратиться к молекулярной биологии, области, которую в 30-е годы XX века поддерживал «менеджер науки» Уоррен Уивер. Уивер изучал строительное дело и преподавал математику, а затем, в 1932 году, стал директором подразделения естественных наук Фонда Рокфеллера, где ему поручили приступить к выполнению новой программы в области биохимии, которую «в то время называли „наукой о жизненных процессах“». Уивер придерживался практического подхода к делу, лично отбирая проекты и оставаясь дома по средам, чтобы читать новые публикации в этой области. Широкие интересы Уивера стали основой для его сотрудничества с Клодом Шенноном в области математической теории коммуникации, участия в Зеленой революции в странах третьего мира, работы над технологиями компьютерного перевода и собственной книгой по теории вероятности — «Госпожа Удача» (Lady Luck, 1982)[540].

В сфере социальных наук, которые формировались как новые дисциплины начиная с конца XIX века, роль полиматов особенно заметна. Некоторые представители этих новых наук пришли из медицины, как, например, Паоло Мантегацца, сменивший кафедру патологии в Павийском университете на кафедру антропологии. Он был автором большого числа статей по разным вопросам, а также одного романа, действие которого происходит в будущем[541]. Его соотечественник Джузеппе Питре получил медицинское образование, но затем стал историком народных традиций, а в возрасте семидесяти лет — профессором «народной психологии» (demopsicologia) в Университете Палермо[542]. Третий итальянец, Чезаре Ломброзо, сначала был хирургом, а затем углубился в психологию (и парапсихологию), после чего получил известность как основатель криминальной антропологии[543].

Четвертый уроженец Италии, Вильфредо Парето, начинал карьеру в качестве инженера-строителя, работая на железной дороге. Затем он перешел в область экономики (став профессором политической экономии в Лозанне в 1893 году), а позже — в сферу общественно-политических наук. Меняя дисциплины, Парето оставался сторонником равновесия, являя еще один пример того, какой вклад последовательные полиматы могут внести в развитие новых наук[544]. Еще больше примеров можно увидеть в истории таких дисциплин, как социология, психология и антропология, а также в более новых областях — информатике, общей теории систем и семиотике.

Социология, имя которой дал Огюст Конт, обязана своим появлением полиматам. Француз Фредерик Ле Пле, чья книга вдохновляла Геддеса, сначала был инженером и профессором металлургии и лишь потом занялся социологией семьи, или, как он ее называл, économie sociale. Бельгиец Адольф Кетле начинал карьеру как математик, а затем переключился на астрономию и метеорологию. Интерес к математической теории вероятности привел его к изучению статистики и того, что он называл «социальной физикой». Он внес заметный вклад в антропометрию и будущую криминологию[545]. Значительно позже австрийский эмигрант Пауль Лазарсфельд, который до этого был специалистом в сфере прикладной математики, много сделал для внедрения статистических методов в американскую социологию.

Один из самых знаменитых социологов, Эмиль Дюркгейм, начинал научную карьеру с преподавания философии и педагогики. Его соперник Габриель Тард был судьей, а потом стал профессором философии в Коллеж де Франс. Тард не только написал книгу об общественных «законах» (в частности, законе имитации), но и применял антропологические и психологические методы к преступникам. Как и Мантегацца, он написал роман о будущем[546]. Немца Георга Зиммеля, который, подобно Дюркгейму, стремился сделать социологию отдельной дисциплиной, называли человеком «обширных и разносторонних знаний»[547]. Он публиковал очерки на самые разные темы, от Рембрандта и Гёте до психологии и философии.

В США наблюдалась аналогичная история. Лестер Уорд, в возрасте шестидесяти шести лет назначенный профессором социологии в Университете Брауна (1906), до этого работал библиотекарем в Бюро статистики, а также ботаником, геологом и палеонтологом в Геологической службе США (US Geological Survey). Неудивительно, что он уверенно назвал один из своих курсов «Обзор всех наук» (A Survey of All Knowledge)[548].

В Великобритании, несмотря на учреждение в 1904 году факультета социологии в Лондонской школе экономики, новая дисциплина развивалась медленно. Поэтому немецкий полимат Норберт Элиас даже в 1950-е годы сумел внести серьезный вклад в ее развитие. Помимо социологии, Элиас занимался медициной, философией, историей и психоанализом, и все эти науки оказали влияние на его социальную теорию. Он достаточно разбирался в эмбриологии, чтобы обсуждать теоретические аспекты исследования, проведенного его другом Альфредом Глюксманном[549]. От медицины Элиас перешел к философии и защитил докторскую диссертацию по философии истории в Университете Бреслау. После переезда в Гейдельберг он открыл для себя социологию. Эмигрировав в Великобританию после прихода Гитлера к власти, Элиас занялся психоанализом. В его самой известной книге, «О процессе цивилизации» (Über den Prozess der Zivilisation, 1939), история, психология и социальная теория дополняют друг друга.

Получив в 1954 году должность преподавателя социологии в Лестерском университете, Элиас (ему было тогда пятьдесят семь лет) сыграл ведущую роль в развитии факультета. Он не любил, когда его направление называли исторической социологией, ратуя за то, чтобы вся социология имела историческое измерение, и критикуя коллег за «бегство в настоящее». Элиас также изучал общество своего времени и был прежде всего оригинальным теоретиком. Он никогда не забывал о своем медицинском образовании, и отношение между человеческим телом и обществом оставалось сквозной темой в его трудах, от ранних работ о хороших манерах до поздних, посвященных спорту. Развивая социологию знания, связанную с именем Карла Мангейма (чьим ассистентом он был в начале 1930-х годов во Франкфуртском университете), Элиас анализировал процесс специализации и усиление позиций структур, которые он называл «научными учреждениями», сравнивая их соперничество с конкуренцией между коммерческими предприятиями и национальными государствами[550].

В конце XIX века, когда психология отделилась от философии, она привлекла внимание последовательных полиматов. Например, Вильгельм Вундт начинал карьеру в медицине и физиологии, затем обратился к экспериментальной психологии, став одним из ее основателей, а после этого — к философии и «психологии народов» (Vö lkerpsychologie)[551]. Уильям Джеймс, обвинявший Вундта в том, что тот стремится стать «своего рода Наполеоном интеллектуального мира», следовал аналогичным путем. Джеймс изучал медицину в Гарварде, преподавал анатомию и физиологию, а затем, в 1875 году, основал, как принято считать, первую лабораторию экспериментальной психологии в мире. Но большинству он известен как философ и автор книги «Многообразие религиозного опыта» (The Varieties of Religious Experience, 1902)[552].

Француз Гюстав Лебон, тоже медик по образованию, писал научно-популярные сочинения и книги о путешествиях, прежде чем сделать себе имя в психологии, особенно психологии масс (интерес к этой теме возник у него, как и у Тэна, о котором речь шла выше, во время событий Парижской коммуны 1871 года)[553].

Еще один полимат был создателем психоанализа. Фрейд начинал свою карьеру на факультете медицины Венского университета, а затем занимался морской биологией в Триесте. Изучая нервные клетки рыб, он обратился к физиологии. По сути, на протяжении двадцати лет Фрейд «был преимущественно неврологом и анатомом». Его первая книга, «Об афазии» (Zur Auffassung der Aphasien, 1891), считается «важным вкладом в традиционную невропатологию»[554]. Когда он занялся психологией и разрабатывал свой метод психоанализа, его генетический подход был обусловлен познаниями в биологии. Фрейд был поклонником Дарвина, а его самого называли «Дарвином души» и «биологом разума».

Интересы Фрейда не ограничивались естественными науками. Полученное им классическое образование отразилось в его поздних работах, главным образом — в концепции «эдипова комплекса». Он был хорошо знаком с современной литературой, писал о Шекспире и прочих авторах. Фрейд изучал историю, в том числе историю искусства, и написал работу о Леонардо да Винчи, а также статью о случае невроза в форме одержимости дьяволом в XVII веке. Он собирал египетские древности. Открыв для себя антропологию, Фрейд написал работу «Тотем и табу» (Totem und Tabu, 1913), в которой рассуждал о «сходстве между психической жизнью дикарей и невротиков» (хотя ведущим антропологам, таким как Франц Боас, она показалась неубедительной)[555].

Первое поколение преподавателей антропологии (или этнологии) и авторов книг по этой дисциплине пришло из самых разных наук: среди них были бывшие медики, зоологи, антиковеды и теологи.

Француз Поль Брока, основатель Парижского антропологического общества (Société d'Anthropologie de Paris), пришел из медицины и особенно интересовался физической антропологией, тогда как племянник и интеллектуальный наследник Дюркгейма Марсель Мосс был пионером культурной антропологии, а его «Очерк о даре» (Essai sur le don, 1925) до сих пор остается одной из классических работ в этой области. Интересы Мосса были даже шире, чем у его дяди. Он изучал восточную филологию и преподавал этнографию и историю религий. Он также занимался правом, экономикой и историей. Неудивительно, что студенты говорили, будто Мосс знает всё. Он писал и публиковался сравнительно мало, посвящая свое время изучению новых вещей. Его репутация основана на нескольких основополагающих статьях, которые он не смог бы написать, если бы не читал так много[556]. В США Франц Боас, немецкий эмигрант и еще один пионер культурной антропологии, занимался географией и работал музейным куратором, прежде чем получить должность профессора антропологии в Колумбийском университете в 1899 году. Его ученики и последователи стали крупными фигурами в этой новой науке[557].

Англичанин Альфред Хэддон был зоологом, но, изучая актиний в западной Ирландии, заинтересовался сельской культурой тех мест. В 1898 году его как зоолога пригласили в экспедицию на острова Торресова пролива (сейчас это часть Квинсленда), но и там он изучал местную культуру. В 1900 году Хэддон получил место преподавателя этнологии в Кембридже[558]. Еще одним участником экспедиции в Торресов пролив был Уильям Риверс. Поощряемый Хэддоном, он включил антропологию в свой набор интеллектуальных интересов, куда на тот момент уже входили медицина, неврология и психология. Его труд «Тода» (The Todas, 1906) стал весомым вкладом в этнографию Индии[559].

Еще один путь в антропологию пролегал через область антиковедения, как это было с Джеймсом Фрэзером. Он заинтересовался сравнительной мифологией и религией, написал знаменитую «Золотую ветвь» (The Golden Bough, 1890) и благодаря ей теперь считается если не основателем, то одним из родоначальников социальной антропологии[560]. Некоторые из многочисленных публикаций еще одного антиковеда (снова шотландца), Эндрю Лэнга, были посвящены антропологии и фольклористике — дисциплинам, которые в начале XX века еще не окончательно отделились друг от друга. О Лэнге говорили как о «рейдере, „свободном художнике“, пересекающем все границы, созданные людьми»[561]. Он писал о мифологии, исследованиях психики и шотландской истории[562]. Бронислав Малиновский занимался математикой и физикой в Кракове, но после прочтения «Золотой ветви» совершил свой знаменитый поворот к антропологии. Той же книгой вдохновлялся Джек Гуди, который начинал с изучения английской литературы в Кембридже и лишь потом занялся антропологией (впоследствии он также писал книги по истории и социологии).

Как и Лэнг, самые яркие из английских полиматов, работавшие в сфере антропологии в годы ее становления, никогда не занимали связанных с ней должностей. Уильям Робертсон Смит, еще один шотландец, в 80-е годы XIX века какое-то время был главным редактором «Британской энциклопедии». Его коллега-ученый отмечал «редкую многогранность» его познаний, а в некрологе было сказано, что «профессор Смит по глубине и обширности своих познаний не имел себе равных среди живущих ныне людей»[563]. Смит прошел интеллектуальный путь от математики до теологии и кафедры библеистики в Абердине, откуда его уволили за «еретические взгляды». Он стал профессором арабского языка в Кембридже и опубликовал исследование «Родственные отношения и брак в Древней Аравии» (Kinship and Marriage in Early Arabia, 1885). Стимулом для обращения Смита к антропологии стала его дружба с Фрэзером[564].

В середине XX столетия целая группа полиматов занялась новой и быстро развивавшейся областью информатики и искусственного интеллекта. Это были (в порядке старшинства) Норберт Винер (род. в 1894 году), Джон фон Нейман (1903), Алан Тьюринг (1912) и Клод Шеннон (1916). Кроме того, эта сфера привлекла внимание таких полиматов, как Герберт Саймон, Аллен Ньюэлл и Марвин Мински.

Винер получил диплом по математике в возрасте четырнадцати лет, написал докторскую диссертацию по логике и перепробовал целый ряд занятий, от инженера до журналиста, пока не обосновался в должности профессора математики в MIT. Исследования по автоматическому наведению зенитных орудий в годы Второй мировой войны привели его в сферу, которую он окрестил «кибернетикой». Начиная с 1946 года он участвовал в ежегодных конференциях, организованных Фондом Мейси, и обменивался идеями с Джоном фон Нейманом[565].

Нейман, еще один вундеркинд-математик, продолжил образование в области химии и проводил исследования по гидродинамике и метеорологии. По свидетельству одного из знакомых, «ум Неймана был всеобъемлющим. Он мог решить проблему в любой области»[566]. В Принстонском институте перспективных исследований Нейман занимался математической экономикой, включая знаменитое применение теории игр к экономическому поведению. Используя компьютеры для своих вычислений, он задумался над их улучшением и развил в себе, как он сам говорил, «неприличный интерес» к этим машинам (в том числе и к компьютерным вирусам)[567]. С 1946 года Нейман тоже участвовал в конференциях Фонда Мейси по этой теме[568].

Клод Шеннон окончил Мичиганский университет с двумя учеными степенями — по математике и электротехнике, а докторскую диссертацию посвятил применению математических методов в изучении генетики. Его статья «Математическая теория коммуникации» (A Mathematical Theory of Communication, 1948), частично основанная на трудах Винера, заложила основы теории информации. Впоследствии из нее выросла одноименная книга, написанная в соавторстве с Уорреном Уивером, уже упомянутым «менеджером знаний» (The Mathematical Theory of Communication, 1949). Шеннон также изобрел (помимо прочего) машину, которая объясняла принципы работы компьютера[569].

Во время Второй мировой войны Шеннон занимался дешифровкой кодов. В этом качестве он не уступал единственному англичанину в группе, последовательному полимату Алану Тьюрингу, который был поочередно математиком, философом, криптоаналитиком, инженером и биологом-теоретиком. В 1936 году он изобрел свою «универсальную машину», ныне известную как «машина Тьюринга», которая могла выполнять работу всех остальных вычислительных устройств. Самый знаменитый эпизод карьеры Тьюринга имел место во время Второй мировой войны, когда его направили в Блетчли-парк, чтобы работать над созданием специальной машины для расшифровки кода немецкой «Энигмы». После войны и вплоть до того момента, когда его карьера трагически оборвалась (видимо, в результате самоубийства после ареста по обвинению в гомосексуальности), Тьюринг работал над «игрой в имитацию» — иными словами, над созданием компьютера, который мог бы отвечать на вопросы так, чтобы его нельзя было отличить от человека[570].

Биографии этой выдающейся четверки иллюстрируют две сквозные темы нашего исследования. Одна — это привлекательность для людей с широкими интересами новых, зарождающихся областей знаний. Другая — новаторская роль аутсайдера, способного рассматривать проблемы одной дисциплины с точки зрения человека, получившего образование и опыт в другой.

Ближе к концу своей недолгой жизни Тьюринг обратился к математической биологии, рассматривая аналогии между живыми существами и вычислительными машинами с противоположной точки зрения. Точно так же Нейман, работая с компьютерами, пришел к мысли о том, что нервная система может работать как цифровая, и тем самым внес вклад в развитие нейронаук. Его книга «Компьютер и мозг» (The Computer and the Brain) была издана в 1958 году, уже после смерти ученого.

Системы уже давно находились в центре интересов таких биологов-полиматов, как Лоуренс Хендерсон, Людвиг фон Берталанфи и Анатолий Рапопорт. Хендерсон занимался химией, но больше известен как автор работ по физиологии. Работая в химической лаборатории Гарвардского университета, он посещал семинары по философии, которые вел Джосайя Ройс. Позже он организовал собственный семинар по социологии Вильфредо Парето и опубликовал о нем книгу (написанную с точки зрения физиолога), в которой рассматривается идея междисциплинарных систем[571].

Биологи, как и инженеры, составляют группу людей, которые системно мыслят о системах. Австриец Людвиг фон Берталанфи, например, одновременно был биологом и основателем общей теории систем. Он начал свою научную карьеру с изучения философии и истории искусств и защитил докторскую диссертацию о трудах другого полимата, философа, психолога и физика Густава Фехнера. Обратившись к теоретической биологии, фон Берталанфи использовал математический подход (уравнение Берталанфи описывает рост организма математическими методами). В дальнейшем он противопоставлял «закрытые системы» физики, подчиненные закону термодинамики, «открытым системам» живых организмов и пошел еще дальше, включив психологию и социальные науки в свою «Общую теорию систем» (General Systems Theory, 1969), или ОТС[572].

Рапопорт, американец русского происхождения, был третьим ученым-эрудитом, чьи интересы включали в себя музыку и психологию, однако центром этих интересов, как и у Берталанфи, были математическая биология, бихевиористика и общая теория систем (в 1954 году он стал одним из основателей Общества по разработке общей теории систем). Рапопорт говорил, что его всегда привлекала «фундаментальная взаимосвязанность всего со всем»[573].

Полимат-экономист Кеннет Боулдинг писал, что ОТС родилась в 1954 году в калифорнийском Пало-Альто, когда Берталанфи, Рапопорт, Ральф Жерар и сам Боулдинг встретились и поняли, что они «с разных сторон пришли к тому, что можно назвать общей теорией систем»[574].

Семиотика — это скорее перекресток, нежели исследовательское поле или отдельная дисциплина, поэтому вполне закономерно, что для формирования «науки о знаках» очень много сделали именно полиматы. К ним относятся Чарльз Пирс, Роман Якобсон, Юрий Лотман, Ролан Барт, Чарльз Моррис, Якоб фон Икскюль, Томас Себеок, Джорджо Проди и Умберто Эко — группа ученых из разных стран, пришедших к единой цели из самых разных отправных точек.

Пирс, который в наши дни более известен как философ, изучал химию и зоологию и проводил собственные исследования в области гравитации и теории вероятностей. Занимаясь логикой, он открыл познавательную процедуру, которая не является ни дедукцией, ни индукцией, и придумал для нее термин «абдукция». Он также изучал психологию и экономику. Подобно другим полиматам от Бэкона до Конта, Пирс интересовался классификацией наук. Семиотику он рассматривал с позиций логика, проводя различие между тремя типами знаков: подобиями (или «иконами»), которые имитируют предмет, указателями (или «индексами»), которые связаны с предметами, и символами[575].

Роман Якобсон любил называть себя «русским филологом» (именно эти два слова написаны на его надгробном памятнике), но интересы этого ученого-полиглота были значительно шире. Коллеги называли его «полигистором» и «одним из самых многогранных ученых XX века»[576]. Если языкознание и занимало центральное место среди интересов Якобсона, то вокруг него лежала обширная периферия других предметов.

Якобсон дружил с русским фольклористом Петром Богатыревым, который, по словам самого Якобсона, познакомил его «с трудами и радостями полевой работы этнографов»[577]. Вместе они опубликовали основополагающую статью о фольклоре, в которой противопоставляли его литературе и сравнивали с ней. Авторы утверждали, что фольклор соответствует тому, что лингвисты называют langue, то есть языку как системе ресурсов, необходимых для речи, в то время как литература связана с parole — фактически производимой речью, являющейся более ограниченной частью этих ресурсов[578]. Статья представляет собой типичный для Якобсона пример использования бинарных оппозиций — наследие диалектики Гегеля, которой он занимался в юности[579].

Интерес к языку также привел Якобсона в область психологии, в том числе нейропсихологии[580]. Он изучал процесс освоения языка детьми и в 1956 году опубликовал знаменитую статью об афазии («Афазия как лингвистическая проблема»). Якобсон отмечал, что два типа этого речевого расстройства параллельны двум хорошо известным фигурам речи — метафоре (основанной на сходстве) и метонимии (основанной на связи с предметом)[581]. Эта статья служит еще одним примером того, как последовательные полиматы способствуют развитию вторых и третьих для себя дисциплин, подходя к ним с мыслительными методами, усвоенными при работе в первой.

Идеи Якобсона оказали влияние даже на те науки, в которые он не внес личного вклада. Подход психоаналитика Жака Лакана к бессознательному в терминах языка сложился благодаря его работам[582]. Клод Леви-Стросс, который познакомился с Якобсоном в 1941 году в Нью-Йорке и позднее сотрудничал с ним, признавал, что идеями о противоположностях в языке он обязан именно ему. Тем самым Якобсон внес вклад в структурную антропологию и способствовал развитию структурализма в целом (термин «структурализм» он использовал еще в 1929 году, чтобы обозначить акцент на связях между объектами, а не на самих объектах)[583].

Еще один русский ученый, Юрий Лотман, почитатель Якобсона, основавший тартускую школу семиотики, ввел термин «семиосфера» для обозначения той области, где встречаются разные системы знаков. Ролан Барт предпочитал термин «семиология» и основное внимание уделял литературе, но тоже применял «структуралистский» подход к языку, рекламе, борьбе, пище и особенно моде. Даже в описании своей поездки в Японию автор предстает как наблюдатель, занятый чтением знаков[584].

Американец Чарльз Моррис изучал технические дисциплины и психологию и защитил докторскую диссертацию по философии, прежде чем обратиться к семиотике. Он также был участником движения за единство науки. Его бывший ученик Томас Себеок занимался лингвистикой и антропологией, а затем стал одним из основателей биосемиотики — науки, которая многим обязана эстонскому аристократу Якобу фон Икскюлю. Икскюль был физиологом, биологом и экологом; его интересовало, как разные животные воспринимают окружающую их среду (их Umwelt — понятие, взятое на вооружение и Лотманом). Икскюль изучал живые организмы как примеры обработки информации, поскольку они реагируют на знаки. Другим лидером в сфере биосемиотики был итальянец Джорджо Проди, основной областью занятий которого была медицина. Он также дружил с Умберто Эко, одним из ведущих полиматов нашего времени, которого премьер-министр Джулио Андреотти назвал «многогранной личностью»[585].

Эко был философом, литературным критиком, специалистом по семиотике и автором эссе на самые разнообразные темы: в поле его зрения попадали музыка к сериалам, культы кандомбле(^‹13>, «Красные бригады», Средневековье и т. д. В таких очерках, часто публиковавшихся в газетах типа L'Espresso, он предлагал широкой публике понятные и доступные сводки знаний по не самым простым предметам и вопросам и приводил аргументы, которые часто шли вразрез с общепринятым мнением о личностях и проблемах. Как и Сьюзен Сонтаг, Эко пытался преодолеть разрыв между «высокой» и массовой культурами, используя теорию семиотики для текстов о Супермене и Джеймсе Бонде, противопоставляя Хайдеггера спортивной журналистике, а также рассматривая представления о Средневековье, складывающиеся на основе работ французского историка Жоржа Дюби и «псевдосредневекового чтива» (слова самого Эко) в духе «Конана-варвара».

Карьера Эко в основном была академической; он написал диссертацию об эстетике Фомы Аквинского (1954). Дружба с композитором Лучано Берио послужила для Эко толчком к написанию общего исследования об авангарде в искусствах и науках, в котором проводились аналогии между разными «дисциплинарными вселенными», говоря словами самого автора. Кафедру визуальных коммуникаций Флорентийского университета Эко сменил на кафедру семиотики в Болонье. Научную карьеру он сочетал с работой на телевидении, журналистикой, издательской, а затем и писательской деятельностью, начавшейся с опубликованного в 1980 году бестселлера «Имя Розы», связавшего воедино многие интересы автора. Это детективная история, герои которой живут в средневековом мире, причем сыщик использует метод абдукции Пирса, а разгадка тайны зависит от правильного прочтения знака[586].

Вместить рассказ обо всех полиматах XX века в одну главу невозможно, но столь же невозможно оставить без внимания шесть фигур, которые по масштабу своей учености напоминают упомянутых выше исполинов XVII века. В порядке появления на свет это Павел Флоренский (1882), Майкл Полани (1891), Джозеф Нидем (1900), Грегори Бейтсон (1904), Герберт Саймон (1916) и Мишель де Серто (1925).

Павла Флоренского называли «неизвестным русским да Винчи». В университете он изучал математику и философию, а затем стал православным священником, читал лекции и публиковал работы по теологии, а также философии и теории и истории искусства. Изучая иконы, Флоренский интересовался главным образом изображением пространства (что выдает стиль мышления, сложившийся при изучении геометрии). Более неожиданно, что Флоренский собирал народные песни и проводил исследования по электродинамике, видя в этом компенсацию «культурной непродуктивности» чистой математики. В то время — в 20-е годы XX столетия — электрификация была крупнейшим проектом нового Советского государства, и Флоренский принимал участие в работе соответствующей комиссии (на одном из ее заседаний он появился в рясе, чем вызвал немалое удивление другого участника, Льва Троцкого). Даже после ареста в ходе сталинских чисток Флоренский продолжал изучать самые разные вещи — от языка орочей до производства йода из морских водорослей[587].

Майкл Полани был родом из Венгрии и вначале получил медицинское образование. Затем он занялся химией, проводил исследования в Германии, но в 1933 году, после прихода к власти нацистов, эмигрировал в Англию и стал профессором физической химии (дисциплина Ч. П. Сноу) в Манчестерском университете. Еще в германский период Полани очень интересовался экономикой и социальными науками: интерес подогревался спорами со старшим братом (Карл защищал социализм, Майкл критиковал его). Позднее он оставил химический факультет в пользу философии. Полани начал новую карьеру в возрасте пятидесяти семи лет, занявшись, как говорилось в предисловии к «Личностному знанию: на пути к посткритической философии» (Personal Knowledge: Towards a Post-Critical Philosoph, 1958), изысканиями в области «природы и обоснования научного знания» и анализом так называемого имплицитного знания, иными словами, знания практического, наличие которого люди сами не осознают. Полани писал одному из друзей, что «всю жизнь был бродягой», и это в равной мере относится к его интеллектуальному пути и к переездам из Венгрии в Германию, а из Германии в Великобританию[588].

Джозеф Нидем, которого, как и Лассуэлла, называли «ренессансным человеком XX века», начинал карьеру как биохимик. Затем он заинтересовался эмбриологией как таковой и одновременно ее историей[589]. В конце 1930-х годов в нем проснулась страсть к Китаю, которая только усилилась во время пребывания Нидема в этой стране в годы Второй мировой войны. Он нашел свое призвание в качестве историка китайской науки, работая вместе с рядом соавторов над книгой, издание которой, несмотря на смерть Нидема в 1995 году, продолжается по сей день: за шестьдесят с лишним лет вышло двадцать семь больших томов. Как и Джеймс Фрэзер до него, Нидем был избран членом Королевского общества (в 1941 году) и Британской академии (тридцать лет спустя). По возвращении в Кембридж после войны, уже работая над «Наукой и цивилизацией в Китае» (Science and Civilisation in China, 1954 — настоящее время), он некоторое время «сохранял свою должность лектора по биохимии и читал три специальных курса». Остаток жизни Нидем смог посвятить своей главной страсти, истории китайской науки (в студенческие годы в Оксфорде мне довелось прослушать его лекцию о водяных часах — могу засвидетельствовать, что его энтузиазм был заразителен)[590].

Нидем считал, что «вздымающаяся волна специализации» заставляет людей забывать о том, что многие проблемы «не могут быть поняты в терминах одной науки». Он любил ставить «большие» вопросы, такие как знаменитый «вопрос Нидема»: почему научная революция совершилась в Европе, а не в Китае? Он хорошо понимал опасность поспешных и поверхностных суждений, а о своих очерках говорил как о «волнующих разведывательных вылазках, которые не позволяют сказать последнего слова ни о чем, а только открывают кладези сокровищ, чтобы другие ученые смогли разработать их позже»[591]. Эта ремарка — хороший образ для описания особого вклада полиматов в копилку общих знаний.

Биолог Уильям Бейтсон назвал своего сына Грегори в честь Грегора Менделя, так как помогал заново «переоткрывать» работы этого ученого. Грегори Бейтсон начал с изучения зоологии в Кембридже, но переключился на антропологию, чтобы, как он сам признавался, порвать с «обычной, обезличенной наукой» и избежать вечной роли «сына Уильяма Бейтсона»[592]. Он изучал народность ятмул в Новой Гвинее и позднее участвовал в экспедиции на Бали вместе со своей будущей супругой, антропологом Маргарет Мид. После развода с Мид в 1950 году Бейтсон проходил курс психотерапии, а позднее занялся этой наукой, введя в оборот понятие «двойного послания» — внутренне противоречивого требования к человеку, которое ведет к тому, что прежде называли «нервным срывом». После того как Гарвардский университет не возобновил контракт с Бейтсоном (который был там профессором антропологии), он начал работать с психиатром Юргеном Рюшем в Медицинской школе Калифорнийского университета в Сан-Франциско.

В число интересов Бейтсона входили также экология и этология (в частности, изучение поведения выдр и дельфинов). Его называли «интеллектуальным кочевником»[593]. Однако он не просто переходил от одной дисциплины к другой, занимаясь каждой изолированно от остальных. Напротив, он проявлял типичный для полимата стиль мышления, используя концепции одной дисциплины для изучения других. Свой интерес к идеям он называл «экологией разума» и заимствовал концепцию саморегуляции из информатики, применяя ее в целях анализа эмоций и поведения индивидов и групп.

Интересы Бейтсона могут показаться несвязанными, но в основе если не всех, то большинства из них лежала идея коммуникации[594]. В 1930-е годы на Бали он фотографировал жесты. В 1940-е годы он стал одним из пионеров кибернетики и выступал на знаменитых конференциях Фонда Мейси вместе с Норбертом Винером и Джоном фон Нейманом, причем впоследствии отмечал, что «участие в этих конференциях… было одним из величайших событий» в его жизни[595]. В психологии его интерес сосредоточивался на шизофренической коммуникации; вместе с Рюшем он опубликовал книгу «Коммуникация. Социальная матрица психиатрии» (Communication: The Social Matrix of Psychiatry, 1951). Изучая дельфинов, Бейтсон пытался выяснить, как они общаются друг с другом. О себе он писал, что хотел отыскать «мост между всеми разновидностями опыта — интеллектуального, эмоционального, эмпирического, теоретического, вербального и невербального»[596].

Герберт Саймон учился в Чикагском университете в те времена (в эпоху Роберта Хатчинса, о котором речь пойдет ниже), когда было необходимо сдавать экзамены по гуманитарным, социальным и естественным наукам. Он начал карьеру как политолог; его особенно интересовал процесс принятия решений. Затем изучал государственное управление, управление бизнесом и, наконец, экономику, причем получил Нобелевскую премию в этой области, ни дня не проработав на какой-либо из экономических кафедр. Сам он комментировал ситуацию так: «Психологи считают меня экономистом, а экономисты — психологом. На самом деле я не ощущаю принадлежность к какому-либо из этих научных кланов, а считаю себя своего рода гражданином мира — ученым-бихевиористом»[597]. Особый интерес Саймона к поведенческой экономике был связан с его более ранними исследованиями по теории принятия решений[598]. 1955–1956 годы стали для этого последовательного полимата поворотной точкой в интеллектуальной жизни, когда «в лабиринте обнаружилась совершенно неожиданная развилка» и он превратился в «когнитивного психолога и специалиста по информатике». Вместе с младшим коллегой Алленом Ньюэллом, еще одним полиматом, начинавшим с математики, он основал лабораторию по изучению искусственного интеллекта в Университете Карнеги — Меллона. Саймон использовал компьютеры, чтобы моделировать процесс решения проблем человеком[599].

Саймона также можно назвать философом, принимая во внимание его концепцию «ограниченной рациональности», находящейся в промежутке между традиционной рациональностью и иррациональностью. Он утверждал, что читает на двадцати с лишним языках, причем как художественную литературу, так и работы по бихевиористике. Прочитав «Сад расходящихся тропок» Борхеса, он посетил писателя в Буэнос-Айресе, чтобы обсудить текст, в котором увидел связь со своим образом мыслей.

Последний из шести современных «исполинов», французский ученый Мишель де Серто, любил называть себя историком, но в разные периоды жизни занимался девятью различными науками (историей, теологией, философией, социологией, антропологией, лингвистикой, литературой, географией и психоанализом). У иезуитов Серто изучал философию и теологию. Работая над докторской диссертацией по религиоведению, он посещал семинары Жана Орсибаля по истории религии и Ролана Мунье по политической и социальной истории. Серто был увлечен историей мистицизма, и этот интерес роднит его ранние работы с книгой «Мистическая басня» (La Fable Mystique, 1982), опубликованной им ближе к концу своей карьеры.

До этой поры его интеллектуальная траектория кажется вполне обычной, но затем Серто начинает посещать семинары психоаналитика-диссидента Жака Лакана. В книге «Одержимость в Лудёне» (La Possession de Loudun, 1970) Серто изучает монахинь тамошнего монастыря (считалось, что они были одержимы дьяволом) с психоаналитической, а также с исторической и богословской точек зрения (Олдос Хаксли тоже написал книгу об этом инциденте, но в более традиционной манере).

Студенческие волнения 1968 года во Франции, которые Серто назвал prise de parole (эта фраза может означать как «открытое высказывание», так и «арест речи»), усилили его интерес к политике, культуре и обществу. Он опубликовал очерк о значении событий 1968 года, а также исследование, посвященное языковой политике в годы Французской революции[600]. После выхода первой из этих работ министр культуры предложил Серто организовать семинар о перспективах культурного развития Франции. Это, в свою очередь, привело к коллективному исследованию культуры рабочего класса и публикации самой знаменитой работы Серто — «Изобретение повседневности» (L'Invention du Quotidien, 1980), в которой он, возражая марксистам, утверждает, что в современном обществе простые люди все еще обладают определенной степенью свободы и что потребление следует считать одной из форм производства.

Несмотря на описанные выше достижения, критика полиматов продолжалась. Даже симпатизировавший Отто Нейрату автор отмечал, что многочисленность проектов «не оставляла ему времени, чтобы проработать их до конца»[601]. Более резкая критика, вполне ожидаемая в век специализации, выставляет полиматов дилетантами, любителями или даже, возрождая термин XVII века, шарлатанами.

Эмиль Дюркгейм, например, выражал тревогу по поводу того, что «социологию могут заполонить шарлатаны», и критиковал своего соперника, полимата Габриеля Тарда, как «любителя»[602]. Про Кеннета Боулдинга кто-то написал, что «им восхищались как экономистом те, кто сами экономистами не были»[603]. Исайя Берлин характеризовал Майкла Полани как «великого ученого», который бросил науку, чтобы писать «посредственные работы по философии»[604]. Алан Тьюринг называл шарлатаном своего коллегу-полимата Уоррена Мак-Каллока[605]. Льюис Мамфорд тоже отмахивался от полиматов Бакминстера Фуллера и Герберта Маршалла Маклюэна как от шарлатанов[606]. Британский историк Эдвард Томпсон, сидя как-то в парижском кафе с Карло Гинзбургом, сказал, что «Фуко — шарлатан»[607]. Ноам Хомски назвал французского психоаналитика Жака Лакана «полным шарлатаном»[608]. Когда у Исайи Берлина спросили, что он думает о Жаке Деррида, он не мог удержаться от соблазна ответить оксюмороном: «Думаю, что он, пожалуй, чистейший шарлатан, хотя и умный человек»[609]. Похожая критика (иногда от журналистов) порой раздавалась в адрес Джорджа Стайнера и Славоя Жижека[610]. У слова «шарлатан» есть то преимущество, что оно объединяет целый ряд отрицательных понятий, среди которых высокомерие, поверхностность, невыполнение обещаний и игра на публику.

Именно «позирование перед телекамерами» больше всего раздражало Хомски в Лакане, хотя к тому времени уже многие интеллектуалы, включая Стайнера, Слотердайка и Жижека, вышли на эту новую сцену.

Петер Слотердайк, защитивший докторскую диссертацию по немецкой литературе, распространил сферу своих интересов на философию, географию, экологию и теорию медиа и пишет статьи для газет на такие актуальные темы, как государство всеобщего благосостояния, терроризм и глобализация. Его суждения вызывают неоднозначную реакцию, особенно те, в которых он критикует ныне живущих представителей Франкфуртской школы, сбрасывая их со счетов как обыкновенных академиков. Что до собственной учености Слотердайка, то даже дружественно настроенный критик как-то назвал его «интеллектуальной трещоткой». Как и Сьюзен Сонтаг, Слотердайк говорил о социальных и политических проблемах языком литератора и с позиций литератора, фокусируясь на повествовании и метафорах и иллюстрируя свои аргументы цитатами из романов[611].

Жижек, начавший карьеру с защиты двух докторских диссертаций, по структурализму и по психоанализу, пишет также о социологии, политике и кинематографе. Подобно Эко и Сонтаг, он любит сопоставлять высокую и массовую культуру[612]. Игривый, как у Жака Деррида, стиль его текстов побуждает критиков называть его «шарлатаном», «комедиантом» или «одним из братьев Маркс»[613].

Часть этих критических замечаний, возможно, справедлива, но многие безосновательны. Вряд ли можно в наши дни быть публичным интеллектуалом, не появляясь на телеэкранах. За такой критикой скрывается допущение, что любое притязание на обширные знания является мошенничеством, и это допущение становится все более очевидным по мере усиления специализации.

Пожалуй, новым, характерным только для XX столетия явлением стали периодически высказываемые сожаления самих полиматов о диапазоне собственных знаний. Эндрю Лэнга часто называли «разносторонним человеком», но именно это «он хотел слышать меньше всего». Однажды он сказал: «Если бы я остановился на чем-то одном… я, должно быть, стал бы важной фигурой в антропологии»[614]. Одним из разнообразных противоречий в жизни и работе Макса Вебера был внутренний конфликт между универсальным ученым и специалистом. Он работал над большими проектами, но в одной из своих самых знаменитых лекций сказал: «Ограничение себя специальной задачей, подразумевающее отказ от фаустианской универсальности человека, является условием любой стоящей работы в современном мире»[615].

Несмотря на возможные недостатки, достижения всех или, по крайней мере, многих из упомянутых полиматов заслуживают восхищения. Возникает вопрос: как они смогли сделать все это? Ответ на него мы будем искать в следующей главе.

Являются ли полиматы особым типом человеческой личности? Почему они выбирают именно такой жизненный путь и что этому способствует? Настала пора выделить некоторые общие характеристики этого «вида», обобщив результаты анализа, выполненного в предыдущих главах, и предприняв попытку синтеза. Такой синтез неизбежно будет лишь ориентировочным, поскольку полиматия, в отличие от креативности, до сих пор не была предметом систематического изучения со стороны когнитивных психологов. В любом случае сведения о ранней молодости полиматов слишком часто отсутствуют.

И тем не менее повторяющиеся свидетельства о наборе определенных качеств, встречающиеся в автобиографиях и воспоминаниях друзей и родственников, дают основания хотя бы для предположений. Многие из этих качеств в какой-то мере свойственны и другим ученым, но некоторые особенно значимы для полиматов: можно сказать, что у них эти черты проявлены в высшей степени. Ниже мы обсудим их, нарисовав групповой портрет в стиле пуантилизма — коллективный образ, составленный из множества мелких кусочков информации. Некоторые из этих качеств, в частности любознательность, хорошая память и выдающиеся творческие способности, могут быть генетически обусловленными (одним из важных генов в этом случае, возможно, является так называемый нейротрофический фактор мозга, BNDF (brain-derived neurotrophic factor).

Интересы, способности и достижения полиматов формируются также под воздействием воспитания, среды и эпохи, о чем пойдет речь в следующей главе, которая называется «Среда обитания». Нет нужды говорить, что провести черту между психологическим и социальным трудно, ведь это не столько граница, сколько пограничная область, обладающая собственными характеристиками. В любом случае мой главный тезис заключается в том, что полиматы добиваются успеха не только благодаря своим личным качествам. Им также нужна подходящая ниша.

Возможно, существует ген любопытства. По крайней мере, группа исследователей из Института Макса Планка действительно обнаружила так называемый ген любознательности, Drd₄ (Dopamine Receptor D₄), у птиц — больших синиц[616]. В случае с человеком ответа на этот вопрос пока нет. Более того, избыток любознательности, издавна известный как libido sciendi и описанный Роджером Бэконом как «ненасытная пытливость», определенно является самой общей и самой очевидной особенностью изучаемого типа.

Современные исследователи Леонардо да Винчи, основываясь на его объемистых записных книжках, часто упоминают о любознательности Леонардо, называя ее «всепоглощающей», «страстной», «навязчивой» и даже «неотступной». Полиматы нередко характеризовали себя подобным образом. В XVII веке монахиня Хуана де ла Крус, например, объясняла епископу Пуэблы свою потребность в приобретении знаний. Пейреск говорил об «избытке» своей любознательности[617]. Пьер Бейль описывал себя как человека, «испытывающего жажду знать все» (affamé de savoir tout). Пьер-Даниель Юэ упоминал о своем «бесконечном желании учиться» (infinitum discendi desiderium) и, вспоминая о прошлом, писал: «Я считал, что ничего не узнал, если видел, что изучил вопрос не до конца»[618]. В своей пуританской юности Исаак Ньютон просил у Бога прощения за то, что «сердцем больше стремился» к учености, чем к Нему[619]. Бенджамин Франклин описывал «жажду знаний», свойственную ему в детстве[620]. Александр фон Гумбольдт признавался в своей «неодолимой тяге к знаниям всех видов».

Несмотря на активное развитие интеллектуальной специализации в XIX–XX веках, оставалось немало людей, которые по-прежнему тянулись к разнообразным знаниям. Алексис де Токвиль отмечал, что в юности «предавался удовлетворению ненасытной любознательности» (livré à une curiosité insatiable)[621]. В двадцать один год Ипполит Тэн писал другу, что изучает науки не из практических соображений, а из-за «потребности в знаниях» (besoin de savoir)[622]. Зигмунд Фрейд обучался медицине в Венском университете, «движимый», как он сам признавался, «своего рода жадностью до знаний»[623]. Бертран Рассел включил «поиск знаний» в список трех своих главных страстей[624]. Кубинский социолог Фернандо Ортис признавался в своей «неуемной любознательности» (inquietas curiosidades)[625].

Друзья и знакомые полиматов рассказывали то же самое. Один из покровителей Лейбница упоминал его «ненасытную любознательность»[626]. Друг молодого Сэмюэля Джонсона описывал его как «необыкновенно пытливого» человека[627]. Льюис Мамфорд, внимательно наблюдавший за своим героем Патриком Геддесом, писал о «всепоглощающей любознательности», по части которой тот «не уступал Леонардо»[628]. Клари, вторая жена Джона фон Неймана, вспоминала, что «самой характерной чертой Джонни было его бесконечное стремление знать все и обо всем»[629]. Один из знакомых Карла Полани отмечал его «бесконечное любопытство»[630]. Биограф Эдмунда Уилсона, лично знавший своего персонажа, описывал его как «чрезвычайно любознательного»[631]. Один из школьных учителей Мишеля Фуко позже свидетельствовал, что «в нем ощущалась замечательная интеллектуальная пытливость»[632]. Коллега иезуита Мишеля де Серто отмечал «страстный интерес», который тот проявлял по отношению «ко всему»[633]. Об «огромной, всепоглощающей любознательности» говорится и в исследовании о Дэвиде Рисмене, который стал знаменитым социологом, не получив никакого формального образования в этой области[634].

Еще одной важной чертой полиматов (по меньшей мере некоторых из них) является сильнейшая способность к концентрации внимания как на сознательном, так и на бессознательном уровне. Джамбаттиста Вико писал о себе, что мог «читать, писать и думать во время беседы с друзьями или когда рядом шумели дети»[635]. Говорили, что Джон фон Нейман мог проснуться утром с готовым решением задачи, о которой думал всю предыдущую ночь. Днем он мог работать «на многолюдных вокзалах и в аэропортах, в поездах и самолетах, на кораблях, в холлах отелей и на оживленных коктейльных вечеринках». Он даже предпочитал подобную шумную обстановку[636].

Такая способность не отвлекаться на посторонние раздражители особенно необходима для женщин-полиматов, которые одновременно выполняют материнские обязанности. Дочь Мэри Сомервилль вставила в автобиографию матери замечание об «уникальной способности абстрагироваться», которая позволяла той «настолько полно погружаться» в работу, что она не слышала ни музыки, ни разговоров вокруг. В ее случае такая способность была особенно ценна, поскольку у Мэри не было «своей комнаты»(^‹14> и она читала и писала в гостиной[637].

Способность полиматов (как и более узкоспециализированных ученых) к концентрации часто выглядела со стороны как «рассеянность». Однако их мысли отнюдь не блуждали, а были, напротив, сфокусированы, но не на бытовых вопросах, а на далеких от этого проблемах. Существует множество забавных историй (не всегда достоверных) на эту тему, героями которых являются Джон Селден, Исаак Барроу, Исаак Ньютон, Монтескье, Иммануил Кант, Сэмюэль Джонсон, Адам Смит, Анри Пуанкаре и Норберт Винер.

По словам Энтони Вуда, оксфордского ученого и сплетника, в книгах, завещанных Селденом Бодлианской библиотеке, «несколько раз находили очки, которые мистер Селден вложил между страниц, но забыл вынуть»[638]. По словам другого любителя слухов, Джона Обри, Барроу настолько «глубоко погружался в свои мысли», что не замечал, как заправляли его кровать (когда он якобы в ней находился), «иногда забывал надеть шляпу, выходя из дома» и как минимум один раз вышел в «наполовину надетой мантии»[639]. Ньютон забывал поесть, а когда жил в кембриджском Тринити-колледже, иногда выходил к обеду в церковном облачении, словно собирался на службу[640]. Про Адама Смита говорили, что он однажды прошел пятнадцать миль, даже не заметив, что на нем домашний халат[641].

По словам племянника Пуанкаре, тот «размышлял за обеденным столом, на семейных празднествах и даже в салонах», а один из друзей отмечал, что мыслями он «почти постоянно где-то витал». Рассказывали, что однажды Пуанкаре отправился на прогулку и обнаружил у себя в руках клетку для птиц, которую прихватил с собой несознательно[642]. Что до Норберта Винера, то, согласно широко известному анекдоту, он однажды не узнал собственную дочь. По сравнению с такими примерами склонность Карла Полани забывать перчатки, шарфы или даже паспорт кажется легкой экстравагантностью[643].

Любознательности и способности к концентрации недостаточно, чтобы сделаться полиматом. Еще одним важным качеством является память. Кант был, безусловно, прав, когда видел в полиматах «удивительные феномены памяти», хотя с его стороны несколько нелюбезно подчеркивать именно это свойство в ущерб остальным. В любом случае люди, знавшие полиматов лично, часто вспоминали эту особенность. Например, племянница Блеза Паскаля, Маргарита Перье, отмечала его выдающуюся память. Друг Томаса Брауна писал, что «его память была емкой и цепкой», а два современника Гилберта Бёрнета упоминали его «изумительную память». Один из друзей доктора Джонсона вспоминал, что его память была «настолько цепкой, что он никогда не забывал того, что прочитал или услышал»[644]. Друг Кондорсе говорил, что «его память до такой степени феноменальна, что он ничего не забывает»[645]. Жорж Кювье был «одарен памятью, в которой сохранялось все, что он видел и читал, и которая ни разу не подводила его ни в одном деле… длинные перечни правителей, аристократов и самых сухих хронологических фактов, однажды уложившись у него в голове, уже никогда не забывались»[646]. Маколей тоже славился отменной памятью, которая позволяла ему цитировать наизусть целые тексты, в том числе «Потерянный рай», «Путешествие пилигрима» и «Песнь последнего менестреля»[647]. По словам одного из друзей, Сент-Бёв обладал «изумительной памятью на все»[648].

Из более близких к нам по времени полиматов отличной памятью мог похвастаться Винер. Один из друзей Джона фон Неймана удивлялся его способности, «единожды прочитав книгу или статью, цитировать ее потом дословно». Другой свидетель отмечал, что память Неймана была «просто непостижима — в ней, как на фотографии, запечатлевалось все, что он когда-либо узнавал или видел» (Нейман еще не раз будет упомянут в этой главе, поскольку его способности, судя по всему, соответствуют всем пунктам ее воображаемой «анкеты»)[649]. Дороти, супруга Джозефа Нидема, и некоторые из его коллег говорили о его «фотографической» или «фантастической» памяти[650]. Фернан Бродель называл свою память «слоновьей»: она позволила ему написать бóльшую часть огромного труда о средиземноморском мире, когда он находился в лагерях для военнопленных, не имея доступа к книгам и выпискам.

Способность усваивать новые виды информации — и чем быстрее, тем лучше — необходима всем полиматам, и, как утверждается, некоторые ею обладали. Один из современников Гилберта Бёрнета отмечал его «способность быстро схватывать», а сам Бёрнет говорил, что его память «усваивает вещи сразу»[651]. Товарищ Луи Агассиса по Цюрихскому университету писал: «Агассис знал все. Он всегда был готов выступить по любой теме. Если это был предмет, с которым он был незнаком, он изучал его и быстро им овладевал»[652]. Точно так же биограф Маколея отмечал его «способность с одного взгляда усвоить содержание печатной страницы». «Он читал книги быстрее, чем другие их просматривают, а просматривал в таком темпе, в котором другие успевают только перевернуть страницу»[653]. Друг Робертсона Смита отмечал «необычайную быстроту его ума, который мгновенно усваивал знания почти по любому предмету».

Полимат Кеннет Боулдинг говорил о другом полимате, Анатолии Рапопорте, что тот был «человеком со способностью учиться необычайно быстро»[654]. Уолтер Питтс «был известен тем, что за несколько дней усваивал содержание учебника по новому для него предмету»[655]. Джозеф Нидем имел «особый талант изучать новые предметы» очень быстро[656]. Бывший одноклассник Лайнуса Полинга говорил о нем, что «казалось, будто ему было достаточно всего лишь сесть за стол и посмотреть в книгу, чтобы впитать всю информацию, даже не читая ее»[657]. Такая способность усваивать новые знания сочетается с желанием это делать. О Джордже Хатчинсоне, чьи интересы простирались от зоологии и экологии до истории искусств и археологии, говорили, что ему нравится изучать что-нибудь новое каждый год[658]. Один из пионеров искусственного интеллекта, Марвин Мински, сказал в интервью, что ему нравится «изучать новые вещи», в то время как «большинство людей не любят узнавать что-то новое»[659].

Живое воображение является важной частью психологического инструментария полиматов. Чарльз Дарвин отмечал за собой склонность мечтать, а Герберт Саймон говорил о себе, что он «ужасный мечтатель», которому «редко удается сохранять связность мысли». Можно предположить, что благодаря подобным мечтаниям (которые воспринимаются окружающими как рассеянность) и подсознательным ассоциациям идей у таких людей и случаются хотя бы некоторые из их озарений. Одним из главных качеств полиматов является то, что Дарвин называл «увязыванием фактов», в его случае — сведений о различных видах живых существ и условиях их обитания[660]. Полиматы улавливают связи, которые упускают другие люди. Например, «прорывы» Шэнь Ко, упомянутого выше, «часто были следствием сопоставления догадок, которые с традиционной точки зрения никак не были связаны друг с другом»[661]. Если использовать язык Пьера Бурдье, полиматы распространяют «габитус», приобретенный в одной дисциплине, на проблематику другой. А если использовать терминологию Мишеля де Серто, у них есть особый дар «повторного использования» идей в новых контекстах.

Подобно поэтам и писателям, которые мыслят метафорами, полиматы постоянно проводят аналогии, занимаясь тем, что Аристотель назвал «обнаружением сходства в несходных вещах». Как мы уже видели, записные книжки Леонардо да Винчи содержат много примеров подобной практики: например, птицы и летучие мыши в них сравниваются с летательными аппаратами. Гердер однажды назвал Ньютона, Лейбница и Бюффона поэтами, поскольку они пришли к своим открытиям через аналогии, в то время как более поздние философы науки отмечали, что у научных теорий и моделей есть некое важное свойство, общее с метафорами[662]. Целый ряд открытий Томаса Юнга был основан на его умении проводить аналогии, например, между световыми и звуковыми волнами, а также между различными индоевропейскими языками.

То же самое можно отметить и в области социальных наук. Как уже упоминалось, Вильфредо Парето перенес идею равновесия из инженерной сферы в экономику. Макс Вебер позаимствовал понятие харизмы из теологии и применил его для обсуждения политики. Пьер Бурдье в своей социальной теории использовал целый ряд аналогий, взяв идею «поля» из социальной психологии, «габитус» из истории искусств, «капитал» из экономики и «освящение» из теологии.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что полиматы сыграли важную роль в развитии компаративного метода, определяемого как поиск сходств и различий. Свой вклад в сравнительную мифологию внесли, помимо прочих, Самуэль Бошар, Пьер-Даниэль Юэ, Джамбаттиста Вико, Джеймс Фрэзер и, из более близких к нам по времени ученых, Жорж Дюмезиль, изучавший миф в его длительной традиции — от Индии через Древнюю Грецию и Древний Рим до Северной Европы[663]. Одни полиматы, в частности Конрад Геснер, Лейбниц, Иоб Лудольф, Вильгельм фон Гумбольдт, сосредоточились на сравнительной лингвистике, другие — на сравнительном изучении права (например, Монтескье) или религий (Селден и Робертсон Смит). Слава Кювье зиждется на сравнительной анатомии, которая лежит в основе его знаменитых реконструкций облика вымерших животных (его талант к проведению аналогий отмечал Бальзак). В своей теории эволюции видов Дарвин опирался на аналогии с материалами, почерпнутыми из трудов Чарльза Лайеля о горных породах и Мальтуса — о народонаселении. Работы Алана Тьюринга в области искусственного интеллекта основаны на параллелях между людьми и машинами.

По этим причинам представляется полезным говорить о научном воображении, или, еще шире, о воображении, связанном с широкой образованностью, особенно богатом у тех, кто является новатором в своей сфере. Проводя аналогии, полиматы пользуются преимуществом своего знакомства с разными дисциплинами. Если инновация состоит, как было показано выше, в переносе концепций, полиматы являются одними из главных переносчиков[664].

Тезис о том, что полиматы, в частности, наделены плодотворным и творческим воображением, подкрепляется тем фактом, что многие из них, помимо прочего, сочиняли и публиковали стихи. Двадцать один пример полиматов раннего Нового времени не столь показателен, поскольку в те времена сочинение стихов было популярным занятием, по крайней мере среди образованной элиты[665]. Однако как минимум четырнадцать полиматов XIX и XX столетий делали то же самое, причем не только Гёте, Кольридж, Мэтью Арнольд и Томас Маколей, но еще не менее десяти других[666].

Помимо трех писателей, которые были полиматами (Джордж Элиот, Олдос Хаксли, Владимир Набоков), более сорока человек из списка, опубликованного в приложении к этой книге, писали романы и повести. Жанр научной фантастики в широком смысле слова представлен «Открытием мира на Луне» (The Discovery of a World in the Moone, 1638) Джона Уилкинса, уже упомянутыми «Пылающим миром» Маргарет Кавендиш, «Экстатическим небесным путешествием» Афанасия Кирхера и «Экстатическим путешествием по миру планет» Лоренсо Эрваса, а также образами будущего в работах Томмазо Кампанеллы, Паоло Мантегацца, Габриеля Тарда, Уильяма Морриса, Александра Богданова, Герберта Уэллса, Олдоса Хаксли и австрийского биолога Карла Камилло Шнайдера. Роман «Имя Розы» Умберто Эко стал мировым бестселлером[667].

Хорошая память и живое воображение мало что дали бы полиматам, если бы они не умели усердно работать, используя эти преимущества. Для этого необходима большая физическая энергия, и такое качество часто отмечается современниками. Один из коллег называл Джона Уилкинса «неутомимым»[668]. Жак Баснаж, друг Пьера Бейля, описывал его как «труженика, не знавшего усталости» (infatigable au travail) и отмечал, что даже незадолго до смерти, несмотря на слабое здоровье, Бейль работал до одиннадцати часов вечера[669]. Бёрнет сам упоминал «счастливую особенность своей конституции», которая позволяла ему «много трудиться и напряженно учиться»[670]. Бюффон был известен своей привычкой вставать с рассветом и работать «с огромной энергией» по четырнадцать часов в день[671]. Такой же была и Эмили дю Шатле. «Неутомимую энергию» Александра фон Гумбольдта упоминал его брат[672]. Биограф Луи Агассиса пишет о его «изумительном запасе физической энергии»[673].

Один из современников отмечал «колоссальную энергичность» Уильяма Морриса. Другому он казался «переполненным энергией»[674]. Когда Макс Вебер читал лекции, слушателей поражала его взрывная энергия, которую иногда сравнивали с вулканом. Один из знакомых Герберта Саймона описывал похожее впечатление от его лекций: «Он излучает такую интеллектуальную энергию, что ее хватило бы на освещение города сегодняшним вечером»[675]. Один из друзей многостороннего политолога Гарольда Лассуэлла отмечал у него «высокий уровень физической энергии»[676]. Гости Анри Берра, ветерана борьбы за исторический синтез, находились под впечатлением от его élan (энтузиазма)[677]. Многие знакомые упоминали о «живости» Отто Нейрата. Мамфорд говорил об «интеллектуальной энергии» и «огромной жизненной силе» Патрика Геддеса[678]. Один из коллег Джозефа Нидема называл его «фонтаном физической и интеллектуальной энергии», а другой отмечал «титаническую энергию и энтузиазм»[679]. Дэвид, сын Сьюзен Сонтаг, называл свою мать «человеком с безграничным запасом энергии»[680].

Способность выполнять несколько задач сразу была свойственна как минимум некоторым полиматам. Говорили, что Бюффон работал «в нескольких направлениях одновременно»[681]. Уильям Моррис мысленно переводил Гомера, стоя за мольбертом, и однажды сказал: «Если парень не может сочинить эпическую поэму, занимаясь изготовлением гобелена, то пусть лучше помолчит»[682]. Джозеф Нидем якобы мог одновременно выступать с лекцией и читать гранки. По словам супруги Отто Нейрата Марии, он «любил делать три дела одновременно»[683]. Лайнус Полинг был еще одним полиматом, который умел «решать одновременно сразу несколько задач»[684].

Избыток энергии часто ведет к беспокойству и непоседливости, которые можно рассматривать и как преимущество, способствующее переключению с одной науки на другую, и как негативную сторону любознательности. Лейбниц критиковал Бехера за «неугомонность»[685]. Александра фон Гумбольдта тоже называли «беспокойным» (rastlos, unruhig). Генри Джеймс упоминает «нервную, беспокойную манеру» Уильяма Морриса[686]. Беспокойный характер Августа Стриндберга принес ему дурную славу. Умберто Эко писал о своем друге, полимате Джорджо Проди, что тот «всегда спешит»[687].

Другие полиматы гордились своим бродяжьим духом. Роберт Бертон рассказывал читателям о своем «скитальческом» юморе. Зигфрид Кракауэр, бывший студент Георга Зиммеля и тоже полимат, называл своего учителя «странником». Жильбер Шинар, экспатриант и профессор литературы, писавший биографические и исторические исследования, прислал своему бывшему студенту книгу с надписью, напоминающей о пятидесяти годах «литературных скитаний» (vagabondage littéraire). Майкл Полани в разговоре с другом отмечал, что «всю жизнь был бродягой», путешествовавшим от химии к философии и из Венгрии через Германию в Англию[688]. Супруга говорила о Джулиане Хаксли, что тот «убегает от одного занятия, кидаясь в другое»[689].

Грегори Бейтсона называли «интеллектуальным кочевником», который «переходит из одного места в другое и от одной сферы к другой, никогда не успокаиваясь в тиши надежного убежища»[690]. Джордж Стайнер сам называл себя «благодарным странником», познавшим все печали (и выгоды) того, что он называл «отсутствием корней» (поскольку не было того места, откуда его можно было бы «выкорчевать»)[691]. Эдвард Саид считал себя кочевником, который везде «лишний»[692]. Брюс Чатвин, автор книг о путешествиях и романист, который дал достаточно поводов к тому, чтобы его называли полиматом, учитывая его интерес к искусству, археологии и антропологии, был непоседой. Неудивительно, что его привлекала жизнь кочевников, а одной из его последних книг стала «Анатомия беспокойства» (Anatomy of Restlesness, 1997).

Последовательные полиматы переходили от одной дисциплины ко второй, третьей и далее. Герберт Саймон писал, что «прошел путь… от политической науки и государственного управления через экономику и когнитивную психологию к искусственному интеллекту и компьютерным наукам»[693]. Антрополог Грегори Бейтсон и физиолог Генри Мюррей пришли к изучению психологии в результате личных психологических проблем. Некоторые полиматы «странствовали» вынужденно. Густав Фехнер, Патрик Геддес, Олдос Хаксли и Герберт Флёр испытывали проблемы со зрением, поэтому им пришлось оставить свою первую дисциплину: Фехнеру — физику, Геддесу — ботанику, Хаксли — медицину, а Флёру — зоологию.

Другие полиматы попробовали себя в нескольких профессиях, прежде чем начать академическую карьеру. Географ Фридрих Ратцель и социолог Роберт Парк были профессиональными репортерами, антрополог Адольф Бастиан — судовым врачом, а Элтон Мэйо успел поработать журналистом и клерком на африканских золотых приисках, прежде чем нашел свое призвание, индустриальную психологию, и обосновался в Гарварде[694].

Связь между пересечением границ двух типов — государственных и междисциплинарных — наводит на дальнейшие размышления. В XX веке как минимум семь ведущих полиматов активно участвовали в международном движении за мир: это Вильгельм Оствальд, Поль Отле, Патрик Геддес, Бертран Рассел (основатель Фонда мира), Кеннет Боулдинг, Лайнус Полинг (лауреат Нобелевской премии мира 1962 года) и Ноам Хомски (получивший в 2017 году Премию мира имени Шона Макбрайда). Возможно, эти ученые не случайно выступали в поддержку как интернационализма, так и междисциплинарности. Некоторые полиматы более ранних эпох, например Ян Коменский и Лейбниц, тоже выступали за мир между народами.

Если кто-то из читающих эти строки лелеет мечту стать полиматом, им стоит иметь в виду, что для достижения успеха нужно очень много работать. Природная энергичность позволяла некоторым полиматам спать меньше, чем спят простые смертные, и посвящать сэкономленное таким образом время работе. Филолог Франциск Юний работал по шестнадцать часов в день, обычно с четырех утра до восьми вечера[695]. Пьер-Даниэль Юэ в автобиографии утверждал, что позволял себе спать не более трех часов за ночь, чтобы иметь больше времени на занятия. Отмечалось, что Александру фон Гумбольдту, как Наполеону, хватало всего четырех часов ночного сна, Джону фон Нейману — трех-четырех[696]. Эмили дю Шатле «довольствовалась четырьмя или пятью часами сна» и могла работать по четырнадцать часов в день, встав в четыре утра[697]. В биографии Томаса Джефферсона говорится о его «поразительной готовности» работать подолгу, иногда с пяти утра до полуночи, и упоминается, что он рекомендовал студенту работать по одиннадцать часов в день. Джон Теодор Мерц, зарабатывавший на жизнь в качестве управляющего и директора промышленных предприятий, писал свою четырехтомную историю западноевропейской мысли XIX века с пяти до восьми утра, до начала своего «нормального» рабочего дня. В те времена, когда Лестер Уорд работал в Геологической службе США, он посещал вечерние образовательные курсы, а по ночам писал книгу по социологии[698].

Биограф Джозефа Лейди, задавшись вопросом, как этот человек находил время для своих многочисленных занятий, отмечал, что тот «работал до двух часов ночи в будни и по воскресеньям, оставляя свободным лишь один вечер в неделю» и порой трудился с восьми утра до восьми вечера, не прерываясь даже на то, чтобы выпить воды[699]. Карл Пирсон объяснял свой успех «высокой работоспособностью»[700]. По словам Бернарда Рассела, Джон Мейнард Кейнс всегда был «склонен слишком много работать»[701]. Герберт Саймон называл себя (явно с гордостью) «трудоголиком», проводящим за письменным столом «от шестидесяти до восьмидесяти часов в неделю, а то и больше»[702]. Лайнус Полинг рассказывал, что приобрел «привычку работать» еще в юности[703]. Клара, жена Джона фон Неймана, вспоминала, что «его работоспособность была практически безграничной»[704]. Один из соавторов Джозефа Нидема писал, что тот «работал нон-стоп», даже за завтраком, и любил вареные яйца, потому что мог работать, пока они варятся[705]. Мишель Фуко работал много и редко делал перерывы; он сохранял эту привычку со школьных лет почти до самой смерти. Закончив в 1974 году книгу «Надзирать и наказывать», он в тот же день принялся за следующую, «Волю к истине»[706].

Трудно представить, как некоторые из полиматов смогли бы столько сделать, не имей они такой привычки к работе. Анри Пуанкаре, например, написал более 30 книг и около 500 статей, но его обошел Кеннет Боулдинг с его 40 книгами и примерно восемью сотнями статей. Никлас Луман опубликовал около 70 книг, Бенедетто Кроче — более 80, а Саломон Рейнак — 90.

Долгие часы за письменным столом порой обходились дорого. В автобиографии Леона Баттисты Альберти есть описание того, что в последующие эпохи назвали бы нервным срывом: слова, которые он читал, превращались в скорпионов. Дарвин работал так много, что подорвал свое здоровье. Говорят, Уильям Робертсон Смит отказывался от обеда, чтобы сэкономить время для исследований, и, возможно, его ранняя смерть была, по крайней мере отчасти, следствием переутомления[707]. Вероятно, то же самое случилось и с Карлом Лампрехтом, который считал, что «может извлекать неистощимые запасы энергии из своего тела простым усилием воли». Лампрехт умер в возрасте пятидесяти девяти лет. Его друг Вильгельм Оствальд вспоминал, как предупреждал Лампрехта о том, что тот работает слишком много[708].

Постоянное переутомление привело Герберта Спенсера к нервному срыву в 1855 году. Проблемы со здоровьем, возникшие в 1871 и 1884 годах у Томаса Генри Гексли, похоже, имели ту же причину. Лесли Стивен сравнивал себя с обручем: «Если я не качусь на полной скорости, я падаю»[709]. По мнению Бертрана Рассела, смерть Джона Мейнарда Кейнса наступила в результате переутомления. У Макса Вебера нервный срыв случился после смерти отца, но чрезмерные нагрузки могли сделать его более уязвимым.

Чувство долга, побуждающее не тратить время попусту, а использовать его с толком, было привито многим полиматам еще в юном возрасте. Это разновидность того, что Вебер называл «мирским аскетизмом» (innerweltliche Askese). Полимат Марк Паттисон, англиканский пастор, в своих проповедях говорил, что образование является — или должно являться — формой аскетизма[710]. В автобиографии Джон Стюарт Милль описывает своего отца как человека, который «жестко следовал принципу не терять зря ни минуты» и поэтому «был склонен придерживаться того же правила в воспитании своего ученика».

В дневнике ученого-кальвиниста Исаака Казобона живо отражена его «озабоченность темой времени и его нехватки»[711]. Девизом его коллеги-кальвиниста Гуго Гроция были слова «Время бежит» (Ruit Hora). По словам современников, Томас Браун был «настолько нетерпим к лени и праздности, что часто говорил, будто не умеет бездельничать»[712]. Личный секретарь Ньютона писал о нем: «Считая потерянными все часы, которые не были проведены за исследованиями… он жалел, я полагаю, даже о том времени, что потратил на еду и сон»[713]. Монтескье ассоциировал праздность не с небесным блаженством, а с адскими муками. Бенджамин Франклин заявлял, что «досуг — это время для того, чтобы сделать что-то полезное». Уйдя от дел, Вильгельм фон Гумбольдт говорил одному из друзей: «Я никогда не ложусь спать раньше часа ночи» и «бóльшая часть моей жизни проходит в кабинете»[714]. В преклонные годы Томас Юнг с гордостью говорил, что не потратил на безделье ни одного дня своей жизни. Юный Джон Гершель мечтал обладать «завидным умением экономить каждый атом времени»[715]. Дарвин считал, что «человек, который осмеливается потратить впустую час времени, еще не осознал цену жизни»[716].

Многими полиматами двигало желание компенсировать упущенное время. Хотя Дарвин мог заниматься на борту «Бигля» и делать ценнейшие наблюдения во всех тех местах, где сходил на берег, к концу пятилетней экспедиции он «со смешанным чувством ужаса и удовлетворения» нетерпеливо предвкушал «всю ту работу, которая ждала его в Англии»[717]. Философ Ханс Блюменберг, во время войны живший в нацистской Германии, не имел возможности посещать университет, поскольку был наполовину евреем. После войны он еженедельно жертвовал одной ночью сна, чтобы иметь возможность больше заниматься[718].

Один из последних биографов Вебера пишет о его «маниакальном отношении к работе» и остром ощущении уходящего времени. «Навязчивая торопливость» Вебера отчетливо «проявлялась в ужасном почерке»[719]. Герберт Джордж Уэллс тоже беспокоился о времени, потраченном зря: в семнадцать лет он писал матери, что «уже прожил больше четверти своей жизни». Позже он страдал от переутомления[720]. Еще более яркий пример настоящей одержимости временем демонстрировал Мелвил Дьюи, фанатик эффективности, который заставлял своих сотрудников хорошо готовиться перед разговором с ним, чтобы, «не теряя ни секунды, изложить вопрос, используя минимальное количество слов»[721]. Говорили, будто он отчитал дежурного сотрудника библиотеки за то, что тот поприветствовал его фразой «Доброе утро, мистер Дьюи!», поскольку считал это пустой тратой времени. Похоже, здесь уже можно говорить о патологии, а не только психологии полиматов.

Страсть к работе часто подхлестывается конкуренцией. Отмечалось, что Джон Селден написал два своих трактата в подражание ученым, которыми восхищался: Джозефу Скалигеру («О сирийских богах») и Гуго Гроцию («Естественное право»)[722]. Один из школьных друзей Сэмюэля Джонсона вспоминал о его «стремлении блистать»[723]. Герберт Саймон признавался: «Я всегда любил и люблю соперничать», а Джордж Каспер Хоманс вспоминал, что в школе всегда был «великим маленьким любителем посоревноваться»[724]. Это качество достаточно очевидно и в характере других полиматов, от Исаака Ньютона до Карла Мангейма, который написал знаменитую статью о «конкуренции как культурном феномене» и, по словам его бывшего ассистента Норберта Элиаса, сам был чрезвычайно склонен к соперничеству[725]. Томас Юнг считал, что «научные исследования — это своего рода война… против всех современников и предшественников», и такое заявление подтверждается его отношениями с Жаном-Франсуа Шампольоном, его конкурентом в деле расшифровки древнеегипетских иероглифов[726]. Соревнование подогревает стремление к успеху и то, что Нидем назвал «определенной безжалостностью в преследовании целей»[727]. Родственное соперничество помогает объяснить достижения братьев Гумбольдт, Полани и Хаксли. Каждая пара поделила между собой сферы деятельности, но эта специализация не всегда соблюдалась. Майкл Полани перешел от химии к экономике, а Джулиан Хаксли писал научную фантастику.

Конечно, было бы ошибкой представлять все достижения полиматов как относящиеся к чисто аполлоническому началу: только работа, никакой игры. В них есть и дионисийский аспект — удовольствие от получения знаний и решения задач. В одном из интервью Карло Гинзбург, историк с необычайно широкими интересами, сравнил удовольствие от изучения новой темы с катанием на лыжах по свежевыпавшему снегу[728]. Некоторые полиматы любили игру слов — таковы, например, Жак Деррида, придумавший термин différance, сочетающий два значения — difference (различие) и deferral (откладывание, отсрочка), Славой Жижек, опубликовавший сборник шуток, и Жилберту Фрейре, шокировавший некоторых читателей каламбуром (на португальском языке) о цивилизации и сифилисе. Кеннет Боулдинг имел привычку сочинять юмористические стишки о своих многочисленных интересах. Умберто Эко, приписавший Аристотелю вымышленный трактат о смехе и сочинивший глубокое эссе о книге «Человек играющий» (Homo Ludens, 1938) Йохана Хёйзинги, исследовании об игровом элементе в культуре, сам отнюдь не был ученым-сухарем. Человек, который славился своими battute (острыми словечками) и дал серьезному исследованию по философии название «Кант и утконос», несомненно, был способен относиться к своей эрудиции без чванства. То же самое можно сказать о социологе Дэвиде Рисмене, который умел писать не только игриво, но и об игре.

В XVI веке практическим и теоретическим интересом к азартным играм славился Джероламо Кардано; кроме того, разные формы игр, похоже, были важным элементом в культуре первых ученых, занимавшихся информатикой. Создание машин, способных играть в шахматы, было само по себе игрой, хотя и с серьезными последствиями.

Клода Шеннона называли «шаловливым изобретателем». Одним из его творений была жонглирующая машина. Алан Тьюринг любил разные игры. Уоррен Мак-Каллок очень ценил «забавы», а его соавтор Уолтер Питтс любил «изобретать всяческие игры в слова»[729]. Про Джона фон Неймана, который использовал теорию игр в своей работе, говорили, что он и сам «любитель поиграть». Один из журналистов, бравший интервью у специалиста по теории вычислительных систем и когнитивного психолога Аллена Ньюэлла, автора книги «Шахматная машина» (The Chess Machine, 1955), вспоминал, что тот много шутил и называл науку «игрой»[730]. Для коллеги Ньюэлла, Герберта Саймона, сочинение статей по физике было, судя по всему, формой релаксации (как и игра на пианино и чтение Пруста на французском). Решение научных задач было для него тем, чем для простых смертных является отгадывание кроссвордов.

Как мы уже видели, полиматов иногда делят на две противоположные группы — «ежей» и «лисов»[731]. Начиная свое исследование, я полагал, что большинство полиматов окажутся «лисами», которые, словно под действием центробежной силы, двигаются по направлению к разным видам знаний. Некоторые полиматы действительно считали себя «лисами». Жильбер Шинар признавался в своих скитаниях (vagabondage), как и Майкл Полани, а Грегори Бейтсон говорил, что любит «окольные пути»[732].

С другой стороны, то, что для посторонних выглядит как разбросанность интересов, сами полиматы могут рассматривать совершенно иначе. О Германе Конринге писали, что «его тексты кажутся совершенно разнородными, но в его голове они были сопряжены воедино»[733]. Отец Павла Флоренского («русского Леонардо») беспокоился из-за того, что сын периодически меняет направление своих интересов, но сам Павел писал матери: «Математика — это ключ к мировоззрению… для которого нет ничего настолько неважного, чем не надо было бы заниматься, нет ничего не стоящего в связи с другим»(^‹15>. Как мы уже видели, о себе он писал, что «задача его жизни» состояла в движении «по пути к будущему цельному мировоззрению»[734]. Замечая, насколько разные книги читает его сын, отец Джозефа Нидема тоже предостерегал его: «Не рассеивай свою энергию, мой мальчик». Однако сам Нидем, оглядываясь назад, видел в себе «строителя мостов» или синкретиста[735].

Герберт Саймон, с его интересами, охватывающими все социальные науки, а также математику и информатику, выглядит квинтэссенцией всего «лисьего», но, по его собственным словам, «то, что казалось разбросанностью, на деле было ближе к мономании» с фокусом на логике принятия решений[736]. Джейкоб Броновски отмечал: «Все, что я писал, хотя и казалось мне год от года очень разным, обращается к одному центру: уникальности человека, которая вырастает из его борьбы (и таланта), позволяя познать природу и самого себя»[737]. Количество полиматов, вовлеченных в те или иные проекты по унификации знаний, тоже говорит в пользу значимости идеала «ежа».

Представление некоторых полиматов о себе (или то, как их воспринимают другие люди) порой нарушает базовую дихотомию или выходит за ее рамки. В эссе, где она была предложена впервые, Исайя Берлин называл Толстого «лисом», который искренне считал себя «ежом». Пауль Лазарсфельд (по словам Мари Яходы, его бывшей жены) был «лисом» по «талантам и интересам», которого привлекали математика, психология, социология и медиаведение, однако «исторические события заставили его маскироваться под ежа»[738]. В Джордже Стайнере видели «двух Стайнеров» — «лиса» и «ежа»[739]. Историк Карло Гинзбург говорил о себе: «Становясь все больше и больше похожим на лиса, я в конечном счете все-таки считаю себя ежом»[740].

Такие примеры, как Леонардо, Александр фон Гумбольдт и Мишель де Серто, тоже высвечивают проблемные места в этой дихотомии. О Леонардо часто отзывались как о человеке с центробежными интересами, но то, что на первый взгляд кажется бесцельным любопытством, обычно связано с его главными идеями: «Эти невидимые нити соединяют отдельные фрагменты». Леонардо исходил из допущения, что «все наблюдаемое разнообразие природы является признаком внутреннего единства»[741]. Александр фон Гумбольдт тоже кажется ярким примером «лиса», но сам он считал, что «все силы природы связаны и переплетены между собой». Его научные достижения были прежде всего нацелены на то, чтобы показать взаимосвязи «между климатом и растительностью, между высотной поясностью и плодородием почв, между человеческой продуктивностью и отношениями собственности, между животным и растительным царствами»[742]. В своем труде «Космос» (1845–1862), который вырос из лекций, читавшихся для широкой публики, Гумбольдт представил эти взаимосвязи в глобальном в буквальном смысле этого слова масштабе.

Для более подробного рассмотрения вопроса, возможно, уместно вернуться к Мишелю де Серто[743]. Его интеллектуальный путь от истории мистицизма к социологии потребления, безусловно, необычен. Он практиковал и проповедовал то, что называл междисциплинарным «браконьерством» (braçonnage)[744]. Однако, странствуя по разным дисциплинам, Серто работал с одними и теми же фундаментальными концепциями. Несколько центральных тем связывают воедино все его исследования, и среди них понятие «другого» — «инаковости» чужих культур, других периодов, мистики и людей, одержимых дьяволом. При смене объекта исследования аналитический язык Серто также оставался неизменным. У него был потрясающий дар проведения аналогий, а некоторые его социологические концепции в действительности являются преобразованными версиями теологических. Если применить его любимый термин, он «использовал их повторно». Вера, la croyance, и «выработка веры», faire croire, являются главными темами в трудах Серто, сначала в религиозном контексте, а позднее — в политическом (например, он отмечал, что способность верить «отступила» в политическую область). В его поздних рассуждениях о социальных практиках, от покупки товаров до чтения, слышны отзвуки ранних статей на религиозные темы, в частности в таких фразах, как pratique sacramentelle, pratique chrétienne, pratique de l'amour и т. д.

Кроме того, тема отсутствия и связанные с ней понятия невидимости и безмолвия играют важную роль в политическом и социальном анализе Серто: значение отсутствия, необходимость слышать безмолвие и т. д. Эти темы возникали и раньше, в его исследованиях мистицизма. «Инаковость» (altérité) — еще одна важная тема в его работах. Этот ключевой термин является адаптацией к светским контекстам (в частности, колониальному) той концепции, которую Серто начал использовать, изучая религиозный опыт в целом и мистицизм в частности. Наконец, сама идея «повторного использования» имеет религиозное происхождение. Она недвусмысленно выражена у отцов церкви, особенно у Августина, в рассуждениях о том, могут ли христиане использовать достижения языческой культуры, и в сравнении этой практики с «египетским добром», которое израильтяне забрали с собой во время Исхода. Коротко говоря, Серто можно назвать «ежом в лисьей шкуре»[745].

Тезис о центростремительном движении у внешне «центробежных» ученых, таких как Гумбольдт и Серто, можно обобщить. Вместо того чтобы жестко разграничивать две группы полиматов, полезнее было бы разместить их в диапазоне между этими полюсами. Возможно, еще лучше отражает ситуацию представление о том, что многие полиматы постоянно колебались между центробежными интересами и стремлением устанавливать связи.

Судя по всему, подлинные «лисы» редки, а «ежи» куда более многочисленны, хотя, безусловно, нужно проводить различия между теми, кто желает видеть взаимосвязи, теми, кто утверждает, что нашел их, и теми, кто действительно показывает взаимосвязи между разными областями знаний. В любом случае «лисьи» черты характера довольно часто приводили к тому, что я назвал синдромом Леонардо.

Обычным явлением в жизни полиматов является разброс интересов, из-за которого они порой не дописывают книги, не заканчивают исследования и не совершают открытия, до которых было рукой подать.

Безусловно, самым знаменитым примером подобного разбрасывания является Леонардо, но в этом плане у него есть конкуренты. Лука Голштениус, немецкий ученый, более всего известный своими публикациями античных и средневековых текстов, брался за многие масштабные проекты, например такие как коллекционирование надписей или написание книги об истории папства, но не доводил их до конца. Как мы уже видели, Пейреск вообще не опубликовал ничего, хотя благодаря своей переписке сделал для распространения знаний гораздо больше, чем другие ученые своими книгами. Лейбниц так и не закончил свое новаторское исследование по средневековой немецкой истории. Современный почитатель Роберта Гука отмечает его «неспособность доводить дела до конца», недостаток, породивший у последующих поколений другую неспособность — оценить его заслуги по достоинству[746].

Примеры упомянутого синдрома можно найти и в XIX, и в XX веке. Как мы уже видели, Томас Юнг отмечал, что его сильной стороной было скорее «проницательное предположение», нежели доведение исследования до завершения. Хотя он долго работал над расшифровкой египетских иероглифов, то принимаясь за дело, то снова откладывая его, в итоге успеха добился его соперник — француз Шампольон[747]. Томас Гексли писал о себе, что его интеллект скорее «остер и быстр», нежели «цепок и глубок». Немецкий философ Арнольд Руге отмечал, что из-за своих многочисленных интересов Карл Маркс «никогда ничего не заканчивает» (на самом деле Маркс почти закончил «Капитал» перед своей смертью, оставив своему другу Фридриху Энгельсу подготовку книги к печати)[748].

Что касается Александра фон Гумбольдта, он намеревался опубликовать свой дневник экспедиции в Америку вскоре после возвращения в 1804 году, но его последняя часть увидела свет только тридцать пять лет спустя, а введение к книге так и не было дописано. Если бы Гумбольдт умер в семьдесят, а не в восемьдесят девять лет, то его самый знаменитый труд «Космос», представленный в форме лекций, прочитанных в 1825–1827 годах, вообще бы не появился в печатном виде (пять томов выходили с 1845 по 1862 год). Эта книга тоже осталась незавершенной.

Фрейд, по словам его друга и биографа Эрнеста Джонса, «в ранние годы был совсем недалек от мировой славы, но не отважился довести свои мысли до логического завершения, хотя до него оставалось совсем немного», особенно в вопросе об использовании кокаина в медицине[749]. О Патрике Геддесе говорили, что он «быстро начинает скучать, и ему всегда интереснее заняться новой идеей, нежели довести предыдущую до той стадии, когда он сможет написать о ней монографию»[750]. В исследовании об Отто Нейрате отмечается не только «чрезвычайная плодотворность и большой потенциал его идей», но и тот факт, что «у него не было времени прорабатывать их как следует»[751]. По словам биографов, с симпатией относившихся к Майклу Полани, весь его «послужной список» (даже в основной науке, химии) «испещрен не полностью достигнутыми целями»[752]. Лайнус Полинг, сочетавший занятия физикой, химией и биологией, был на пути к открытию структуры ДНК, но не добился результата — возможно, потому, что отвлекся на другие задачи.

В других случаях опасения по поводу синдрома Леонардо не подтверждались. Один из иезуитов — коллег Мишеля Серто беспокоился из-за того, что тот «вечно отвлекается на новые исследовательские темы, выказывает горячий интерес ко всему (в манере, свойственной чрезвычайно одаренным юношам) и совершенно не способен сделать выбор и остановиться на чем-то одном»[753]. На самом деле, как мы видели, в дальнейшем Серто создал важный и последовательный корпус работ.

Хорошая память и энергичность зависят скорее от природы, нежели от воспитания. То же, пожалуй, относится и к любознательности, хотя ее нужно пробудить и позволить ей развиваться, а такие условия есть не во всех обществах. Другие характеристики полиматов тоже нуждаются в культурном или социальном объяснении. Если в предыдущей главе речь шла главным образом о психологии полиматов, то теперь мы сосредоточимся на их среде обитания — от географических и социальных условий, в которых прошли их ранние годы, до тех ниш, которые они нашли для себя позднее.

В автобиографии Вико писал, что стал ученым благодаря тому, что родился в Италии, а «не в Марокко». Если бы он знал о существовании Ибн Халдуна, который какое-то время жил в Фесе, он бы, возможно, выбрал другой пример, но общая мысль о том, что существует некая география учености, безусловно, верна[754]. Западные полиматы отнюдь не равномерно распределены по странам и городам Европы и Америки.

Среди 500 полиматов, перечисленных в приложении к этой книге, — 84 немца, 81 британец (включая Уильяма Джонса из Уэльса и Герберта Джона Флёра c Нормандских островов), 76 французов, 62 североамериканца, 43 итальянца. Остальные части западного мира представлены гораздо более скромными цифрами: 21 шотландец, 18 австрийцев, 17 испанцев, 15 жителей Нидерландов (включая бельгийцев), 14 швейцарцев, 11 россиян, 10 венгров, 6 шведов, 5 датчан, 5 чехов, 4 поляка, 4 мексиканца, 3 аргентинца, 3 бразильца, 3 ирландца, 2 канадца, 2 румына и по одному представителю от Алжира (Жак Деррида), Австралии (Джордж Элтон Мэйо), Болгарии (Цветан Тодоров), Хорватии (Руджер Бошкович), Кубы (Фернандо Ортис), Эстонии (Якоб фон Икскюль), Греции (Константинос Доксиадис), Мальты (Темистоклес Заммит), Перу (Педро де Перальта), Венесуэлы (Андрес Бельо) и Португалии (Фернан де Оливейра).

Место некоторых малых стран особенно впечатляет. Швеция представлена двумя полиматами, которых хорошо знают только по одной сфере их деятельности: Эмануэль Сведенборг, о котором шла речь выше, известен как мистик, а Август Стриндберг — как драматург (хотя он также писал, помимо прочего, об истории, фотографии, алхимии, лингвистике, Китае и Японии)[755]. Относительно высокий рейтинг Швеции при ее небольшом населении может быть связан с высоким уровнем грамотности, приблизившимся примерно к 90 % взрослого населения уже к концу XVII века[756]. В XVIII веке в Шотландии появилась целая группа полиматов: Дэвид Юм, Адам Смит, Адам Фергюсон, лорд Кеймс, лорд Монбоддо и братья Джон и Уильям Плейферы. Швейцария держала высокий рейтинг с XVI столетия (Конрад Геснер и Теодор Цвингер) до XX (Карл Густав Юнг и Жан Пиаже), с Леонардом Эйлером, Альбрехтом фон Галлером, Жерменой де Сталь, Луи Агассисом и Якобом Буркхардтом в промежутке.

Вклад Голландии, давшей миру в XVII веке девять полиматов, выглядит особенно ярким, и эта история успеха может помочь в поиске общих закономерностей. В XVII столетии это была густонаселенная страна с хорошо налаженной системой внутренних коммуникаций (по каналам) и обширными связями с внешним миром благодаря мощному флоту. Голландия была урбанистической страной (Амстердам являлся одним из крупнейших городов в Европе) с высоким уровнем грамотности и четырьмя университетами — в Лейдене, Утрехте, Хардервейке и Франекере, первый из которых был крупнейшим образовательным центром с хорошей библиотекой, несколькими знаменитыми профессорами и многочисленными студентами из других стран. Кроме того, в Амстердаме находилось еще одно важное образовательное учреждение — Атенеум, а также биржа, штаб-квартиры Ост-Индской и Вест-Индской компаний и другие «центры вычислений» или «места знаний»[757].

Очевидно, что доступ к знаниям через школы, университеты, библиотеки и другие аналогичные учреждения очень важен для будущих полиматов, поэтому большим преимуществом было родиться в крупном городе, например Амстердаме или Гамбурге — коммерческом центре, который создал или предоставил ниши для деятельности шести немецких полиматов раннего Нового времени (отчасти благодаря Иоганнеуму — знаменитой школе, основанной в 1529 году). Еще в 1783 году была опубликована книга об истории гамбургских ученых[758]. В XIX–XX веках крупными центрами полиматии были Париж, Лондон и Берлин.

Двенадцать полиматов из перечня являются представителями Латинской Америки[759]. Эта цифра не очень высока в сравнении с общей численностью населения региона или, например, с Соединенными Штатами, где возможностей было больше, но все же она впечатляет. Одной из причин могло быть позднее развитие специализации и сохранявшаяся концепция «интеллектуалов-литераторов». Часто отмечалось, что социальная теория создавалась в основном в Западной Европе и Северной Америке, а сами теоретики были склонны делать обобщения на материале этих частей света. Два главных исключения из этого правила — кубинец Фернандо Ортис и бразилец Жилберту Фрейре, представители так называемой южной теории.

Оба они от случая к случаю преподавали в университетах, но в основном занимались литературным трудом — писали стихи и рассказы и при этом читали литературу по социологии, антропологии, географии, истории и психологии, разрабатывая собственные теории на базе исследований своих обществ. Оба подчеркивали важность смешения культур (отрицая при этом понятие «расы»). Ортис сравнивал кубинскую культуру с местным супом (ajiaco) и писал о «транскультурации», в то время как Фрейре в сходных терминах рассуждал о «взаимопроникновении» культур, особенно в Бразилии[760].

География религии тоже имеет отношение к распределению полиматов по странам. В долгой дискуссии о причинах научной революции XVII века порой звучали утверждения о том, что явление, которое Макс Вебер назвал протестантской этикой, было важно как для подъема науки, так и для развития капитализма[761]. Этот аргумент, безусловно, нуждается в уточнении. Вместо того чтобы использовать его по отношению ко всем протестантам, следует сконцентрироваться, как это делал Вебер, на пуританском направлении с его этикой умеренности и упорного труда. Верно и обратное — то, что часто называют протестантской трудовой этикой, можно обнаружить и у других групп, например у последователей конфуцианства и иудаизма (см. ниже), а также у некоторых католиков, включая Умберто Эко (на его личной «трудовой этике» — etica lavorativa — акцентировал внимание один из его бывших студентов)[762]. Присутствие в выборке десяти полиматов-иезуитов ставит под вопрос любое простое объяснение с привлечением понятия протестантской этики.

Несмотря на все необходимые уточнения, тезис Вебера содержит зерно истины, и существует большой соблазн распространить его на ученых в целом и полиматов в частности, особенно если принять во внимание, что одним из любимых примеров Вебера был полимат Бенджамин Франклин, чей «План будущей жизни» (Plan of Conduct, 1726) свидетельствует о том, что в двадцать лет он придавал важное значение умеренности и прилежанию.

В пользу указанного аргумента говорит и количество полиматов, которые были протестантскими священниками, — их девятнадцать, считая лютеран, кальвинистов и англикан. Представителями стран Центральной Европы являются Филипп Меланхтон, Иоганн Генрих Альстед, Ян Коменский и Иоганн Готфрид Гердер. В Шотландии это Гилберт Бёрнет, Джон Плейфер (математик, геолог и астроном) и Уильям Робертсон Смит. В преимущественно католической Франции — Самуэль Бошар, Пьер Бейль и учитель Конта Даниэль Анконтр (который в разные годы жизни был профессором литературы, математики и теологии). Другие полиматы (или, за них, их родители) предполагали, что выберут религиозную карьеру: таковыми были биолог-психолог Джеймс Миллер, Уоррен Мак-Каллок, пионер в сфере искусственного интеллекта, историк-экономист Гарольд Иннис, происходивший из семьи баптистов, и Мелвил Дьюи, еще один баптист, который подумывал о том, чтобы сделаться миссионером.

Двадцать девять полиматов, в том числе Улоф Рудбек, Пьер Бейль, Карл Линней, Эмануэль Сведенборг, Адам Фергюсон, Якоб Буркхардт, Джон Стюарт Милль, Луи Агассис, Карл Густав Юнг, Гарольд Лассуэлл и Роберт Хатчинс, были сыновьями пасторов, поэтому весьма вероятно, что они усвоили протестантскую этику в раннем возрасте[763]. Фридрих Ницше, сын служителя лютеранской церкви, однажды написал, что «протестантский пастор — дед немецкой философии», и это замечание можно распространить на ученость в целом[764]. Внуками (и внучкой) пасторов были Альберт Фабрициус, мадам де Сталь и Юрген Хабермас. Дед Хабермаса, проводившего долгие часы за письменным столом, «обладал прусской добродетелью — строгой трудовой этикой»[765].

Выдающимся примером этой этики был и сам Макс Вебер, мать которого, как и матери Бенджамина Франклина и Уоррена Мак-Каллока, была набожной протестанткой. Макс однажды сказал своей жене Марианне, что непрерывная работа является для него «естественной потребностью». Джон Мейнард Кейнс (еще один трудоголик, как мы уже видели) был сыном «убежденного нонконформиста», и, по словам Бертрана Рассела, «что-то от этого нонконформистского духа сохранилось и у его сына»[766].

Чтобы взглянуть на тезис Вебера в перспективе, можно сравнить его с утверждением другого социолога-полимата, Торстейна Веблена. В знаменитом эссе, опубликованном в 1919 году, Веблен рассматривал «интеллектуальное превосходство евреев в современной Европе», пытаясь объяснить, почему евреи составляют «непропорционально большое число людей, к которым современная наука и ученость обращаются за руководством и предводительством», «пионеров, членов беспокойной гильдии первопроходцев и иконоборцев». Отвергая расовое объяснение феномена на том основании, что «иудейский народ — нация гибридов», Веблен предлагает объяснение социальное, утверждая, что только когда иудеи вступают «в языческую республику учености», они становятся креативными, балансируя между двумя мирами и поэтому относясь к обоим с известной долей отстраненности и скептицизма[767].

Просопография полиматов, на которой основана эта книга, тоже показывает, что ученым еврейского происхождения (независимо от того, исповедовали ли они иудаизм, католичество, протестантизм или были атеистами) удавалось достичь больше, чем можно было ожидать, — по крайней мере с середины XIX века, начиная с Маркса. Из 250 перечисленных в приложении полиматов, родившихся в 1817 году и позже, 55 человек были евреями. Проблема заключается в том, что если Веблен был прав, то, по мере того как евреи покидали гетто и ассимилировались в европейскую и американскую культуру, «источник еврейских перебежчиков» (используя слова того же Веблена) должен был иссякнуть в начале XX века. Но очевидно, что в случае с полиматами этого не произошло. Поэтому необходимо другое объяснение «интеллектуального превосходства», дополняющее, если не заменяющее полностью, гипотезу Веблена.

Как и в случае с другими меньшинствами, например квакерами, исключение из политической жизни побуждало умных молодых людей искать себя в другой сфере, такой как торговля или наука. В еврейских семьях ученость всегда ценилась очень высоко, и стать ученым или научным работником было своего рода секуляризацией традиции изучения Танаха или Торы. Поэтому неудивительно, что некоторые родители активно подталкивали своих детей в этом направлении, как это было с Норбертом Винером, который впоследствии шутил, что «вырос в атмосфере двойного пуританства» — в еврейской семье, жившей в протестантской Новой Англии[768]. Стоит отметить и значение вынужденной эмиграции (Веблен непременно учел бы это, если бы писал в 1930-е годы, а не в 1919-м). Полиматы еврейского происхождения, о которых идет речь в этой книге, обычно были эмигрантами либо детьми эмигрантов, жившими между двумя культурами — своей родины и новой страны — и воспринимавшими обе с некоторой долей отстраненности, что позволяло им избегать провинциализма ученых, укорененных в какой-то одной среде и характеризующихся соответствующим образом мыслей[769].

Существовал ли какой-то особый тип воспитания, способствующий полиматии? Есть веские основания предполагать (хотя это трудно доказать), что люди, получившие домашнее, а не школьное образование, гораздо свободнее относятся к формальным академическим границам, а то и вовсе не знают об их существовании. В любом случае некоторые видные полиматы учились дома. На протяжении долгого времени это было неизбежным вариантом для женщин, например Анны-Марии ван Схурман, сестры Хуаны де ла Крус, Мэри Сомервилль и леди Мэри Уортли Монтегю, которая самостоятельно выучила латынь, когда, по ее словам, «все думали, что я не читаю ничего, кроме романов». Среди полиматов-мужчин домашнее образование, по меньшей мере в юные годы, получили Христиан Гюйгенс, Николаас Витсен, Кристофер Рен, Гилберт Бёрнет, братья Гумбольдт, Томас Юнг, Джон Стюарт Милль, Марк Паттисон, Уильям Робертсон Смит, Карл Пирсон, Карл и Майкл Полани, Джон фон Нейман, Бертран Рассел, Хорхе Луис Борхес и Людвиг фон Берталанфи.

Многие полиматы были вундеркиндами, например Блез Паскаль, Хуан Карамуэль, Мария Аньези, швейцарский физиолог Альбрехт фон Галлер, Томас Маколей, Джон Стюарт Милль, Доротея Шлёцер, Марселино Менендес-и-Пелайо, Жан Пиаже (опубликовавший несколько научных статей, еще будучи подростком), Джон фон Нейман, Норберт Винер (чья автобиография называется «Бывший вундеркинд»), его друг Уильям Сайдис (поступивший в Гарвард в одиннадцать лет) и Уолтер Питтс.

Некоторые из них, особенно Милль, Шлёцер, Винер и Сайдис, чьи родители тоже были интеллектуалами, ощущали на себе бремя отцовских «больших надежд». Милль начал учить древнегреческий в три года, Доротея Шлёцер в пять лет приступила к изучению геометрии, французского языка и латыни, а Винер в семилетнем возрасте занимался физикой и химией, в двенадцать лет поступил в университет, а в четырнадцать получил степень бакалавра. Он вспоминал, как «усердно и непрестанно» работал его отец, и писал: «того, что отец требовал от себя, он ожидал и от меня». Ральф Джерард, который рос в похожей атмосфере, поступил в университет в пятнадцать лет, а об отце вспоминал как о «превосходном учителе, требовательном воспитателе и тиране»[770]. Кеннет Боулдинг не считал своих родителей тиранами, но вспоминал, что они тоже «чрезвычайно многого ожидали» от своего не по годам развитого сына[771].

Другие полиматы посещали обычные школы, но шли при этом собственным путем. Вико называл себя самоучкой. Алан Тьюринг, который учился в Шерборне (частной школе в Дорсете), «всегда предпочитал свои собственные методы тем, что предлагались в учебниках», а Герберт Саймон утверждал, что в годы учебы в Милуоки он «полностью держал процесс обучения в собственных руках, редко спрашивая совета». Саймон следовал той же «стратегии самообучения» и позже, когда изучал математику и языки[772]. Он был не единственным полиматом, ценившим этот метод. Сторонником самостоятельного обучения был Даниэль Морхоф[773]. Дэвид Юм утверждал, что «от профессора нельзя узнать ничего сверх того, что можно найти в книгах». Томас Юнг считал, что существует «очень мало» такого, что «человек, склонный серьезно и трудолюбиво самосовершенствоваться, не мог бы с большей пользой получить из книг, нежели от живого наставника»[774].

Доступ к хорошей библиотеке дома или поблизости способствовал самообразованию при одновременной учебе в школе. Христиан Гюйгенс, например, имел возможность пользоваться большой библиотекой, собранной его отцом. Джамбаттисте Вико и Сэмюэлю Джонсону посчастливилось быть сыновьями книготорговцев. Томас Юнг постигал естественные науки, читая книги в библиотеке соседа[775]. Герберту Уэллсу было позволено брать книги из библиотеки поместья Аппарк, где его мать работала служанкой, и в зрелые годы он упоминал о «чудесах самообразования»[776]. Джордж Хоманс писал: «Бóльшую часть того, что я узнал из книг, я почерпнул не в школе, а дома, в нашей великолепной библиотеке»[777]. Хорхе Луис Борхес тоже жил в доме, где было много книг, и позже говорил: «Если бы меня попросили назвать самое важное, что было в моей жизни, я бы назвал библиотеку моего отца»[778]. Уолтер Баджот, Норберт Винер, Джон фон Нейман и Джозеф Нидем — все они расширяли круг своих интересов, читая книги из домашних библиотек, а Отто Нейрат, сын профессора, владевшего 13 000 книг, признавался: «Я научился делать свои первые математические оценки, подсчитывая количество книг в библиотеке»[779].

Некоторые полиматы бросили учебу в университете — среди них Роберт Гук, Дени Дидро, Дэвид Юм, Томас де Квинси, Томас Гексли, Август Стриндберг, Патрик Геддес, Элтон Мэйо, Кеннет Бёрк, Герберт Дж. Уэллс (который начал учиться в Высшей нормальной школе в Лондоне) и Льюис Мамфорд. Мамфорд в дальнейшем время от времени преподавал в колледжах, но избегал постоянной работы и однажды сказал, что, когда тебя читают преподаватели высших учебных заведений, это равносильно «вторым похоронам». Несколько полиматов вовсе не учились в университетах; среди них Леонардо да Винчи, Джозеф Пристли (который не мог поступить в Оксфорд или Кембридж, поскольку не принадлежал к англиканской церкви), Герберт Спенсер и Хорхе Луис Борхес.

На протяжении более чем двух третей рассматриваемого в данной книге периода (примерно с 1400 по 1800 год) огромные препятствия стояли на пути женщин-ученых. Им не запрещалось учиться в университетах, но в обществе было принято считать, что высшее образование — не для них. Если женщина все-таки стремилась к интеллектуальной деятельности, от нее ждали, что она будет заниматься литературой, а не наукой, а ее публикации, если таковые появятся, будут переводами, а не оригинальными исследованиями. В подобных обстоятельствах почти чудо, что в период раннего Нового времени все-таки появилось несколько женщин-полиматов, двенадцать из которых — с 1450 по 1800 год[780].

Устранение некоторых из этих препятствий привело к небольшому увеличению числа женщин-полиматов. В XIX веке их было шесть: Жермена де Сталь, Доротея Шлёцер, Джордж Элиот, Мэри Сомервилль, Гарриет Мартино и Гарриет Тейлор. В XX и XXI веках им на смену пришла более обширная группа разносторонних ученых, которые сумели воспользоваться изменениями в женском образовании и расширением круга профессий для образованных женщин. Это особенно касалось поколения женщин, родившихся в 30-е годы XX века (к нему относятся Сьюзен Сонтаг и Клара Галлини, антиковед, историк религии и культурный антрополог), и их преемниц.

Среди ныне живущих женщин справедливо притязать на звание полиматов могут Гаятри Чакраворти Спивак, занимающаяся философией, теорией литературы и постколониальными исследованиями, Люс Иригарей (философия, психоанализ, лингвистика), Элен Сиксу (философия, психоанализ, литература), Джулиет Митчелл (литература, психоанализ, гендерные исследования), Юлия Кристева (литература, философия, психоанализ, семиотика), Гризельда Поллок (история искусств, культурная теория, психоанализ), Алейда Ассман (литература, культурная история, антропология), Джудит Батлер (философия, лингвистика, политика), Маргарет Боден (философия, психология, когнитивные исследования), Мике Баль, теоретик литературы, искусства и медиа, также являющаяся видеохудожником, и Жаклин Роуз, автор трудов по литературе, психоанализу, гендерным исследованиям, политике и истории (помимо романа(^‹16>)[781].

Однако любознательности, энергичности и стремления продуктивно использовать время все-таки недостаточно. Для того чтобы заниматься собственными исследованиями, полиматам необходимо свободное время. Это иногда обеспечивал жизненный уклад сообществ Оксфорда и Кембриджа или членов религиозных орденов: бенедиктинцев (Иоганн Триттенгеймский и Бенито Фейхо), кармелитов (Боден в определенный период жизни и монахиня Хуана), цистерцианцев (Карамуэль), регулярных каноников (Эразм Роттердамский в определенный период жизни и Коперник), францисканцев (Рабле и Себастьян Мюнстер, оба — в течение некоторого времени), доминиканцев (Фернан де Оливейра, Джордано Бруно — некоторое время — и Томмазо Кампанелла), сервитов (Паоло Сарпи) и особенно иезуитов (десять представителей, упомянутых выше). Принцесса Елизавета Богемская стала протестантской аббатисой. Целибат и отсутствие необходимости заботиться о пропитании и жилье позволяли этим ученым сосредоточиться на приобретении и распространении знаний, причем особенно удачно воспользовался всемирной сетью своего ордена Афанасий Кирхер. Его книга о Китае была написана на основе информации, полученной из первых рук — от товарищей по ордену, которые были миссионерами. Кирхеру даже удалось собрать группу иезуитов для наблюдений за магнитными отклонениями в разных частях земного шара[782].

Часть светских полиматов не обзаводились семьями. В некоторых случаях, от Леонардо до Алана Тьюринга, причина, вероятно, заключалась в их гомосексуальности, но остальные, похоже, просто не хотели, чтобы брак отвлекал их от занятий. В эту группу входят Филиппо Брунеллески, Жозеф Скалигер, Франциск Юний, Никола-Клод Пейреск, Лейбниц, Пьер Бейль, Рене де Реомюр, Гаспар Мельчор де Ховельянос, Александр фон Гумбольдт, Томас Маколей, Герберт Спенсер, Шарль Сент-Бёв, Уильям Робертсон Смит и Чарльз Огден. Когда Чарльз Дарвин составлял свой знаменитый список доводов за и против брака, один из аргументов в пользу того, чтобы остаться холостым, был таким: «Потеря времени — невозможно читать по вечерам» (тем не менее он женился на Эмме Веджвуд)[783].

Значительное число полиматов принадлежало к «праздному классу» с доходом, который не зависел от занятости, например Пико делла Мирандола, Джон Ди, Тихо Браге, Христиан Гюйгенс, Шипионе Маффеи, Монтескье и Бюффон. Александр фон Гумбольдт имел достаточно средств не только на жизнь, но и на финансирование своей знаменитой экспедиции в Латинскую Америку. Британские ученые Чарльз Бэббидж, Чарльз Дарвин, Фрэнсис Гальтон, Джон Леббок и Уильям Генри Фокс Тальбот принадлежали к обеспеченным кругам и обладали личным состоянием. Аби Варбург, сын и брат банкира, располагал возможностью жить в комфорте и покупать все необходимые для его исследований книги[784]. Вальтера Беньямина поддерживали (не всегда охотно) состоятельные родители. Генри Мюррей был «финансово независим и обеспечен»[785].

Получение наследства позволило некоторым полиматам заняться интересующими их вещами в пожилом возрасте. К таким относятся, например, Томас Юнг, Чарльз Пирс, Герберт Спенсер, Георг Зиммель и Вильфредо Парето, который в шестьдесят один год смог оставить преподавание, чтобы посвящать больше времени своим книгам. Бертран Рассел унаследовал 20 000 фунтов от отца, но ему все равно приходилось писать книги и ездить с лекциями по Соединенным Штатам, чтобы содержать нескольких бывших жен и детей.

Некоторые полиматы разумно использовали время вынужденного пребывания не у дел. Среди них Уолтер Рэли, который, по словам Обри, «приобрел больше всего знаний во время плаваний, в которые он всегда брал сундук с книгами»[786]. Дарвин, который провел пять лет в море на «Бигле», читал и делал записи, лежа в гамаке, и писал отцу, что «корабль — исключительно комфортное место для любой работы. Все находится под рукой, а стесненность в пространстве делает человека настолько методичным, что я в итоге только выиграл от этого». Одной из книг, прочитанных таким образом, были вышеупомянутые «Начала геологии» Чарльза Лайеля, которые помогли Дарвину сформулировать теорию эволюции[787].

Второй период «вынужденного досуга» Уолтера Рэли наступил, когда он был заточен в лондонский Тауэр. Там он написал «Всемирную историю» (History of the world, 1614). Джон Селден написал историю иудейского права в тюрьме Маршалси, где оказался в 1629 году по политическим причинам. Позже он не без иронии упоминал об «изобилии досуга в тюрьме»[788]. Томмазо Кампанелла провел двадцать семь лет в неаполитанских тюрьмах и написал в этих обстоятельствах ряд важных работ. Самуэль фон Пуфендорф, который был гувернером в семье шведского дипломата, попал в копенгагенскую тюрьму, когда началась война между Данией и Швецией. По его собственным словам, Пуфендорф использовал время, проведенное в тюрьме, для написания «Элементов всеобщей юриспруденции» (Elementa jurisprudentiae universalis, 1660), причем по памяти, поскольку доступа к книгам у него не было[789]. Испанский государственный деятель Ховельянос, находясь в заключении в замке Бельвер на Майорке, изучал геологию региона, составлял историческое описание замка и писал заметки о постройках Пальмы. Бертран Рассел, который попал в тюрьму на пять месяцев за поддержку «сознательных противников» призыва на службу во время Первой мировой войны, «очень много читал» в камере и, подобно Пуфендорфу, успел написать книгу до выхода на свободу[790].

Многие люди, о которых идет речь в этой книге, являются родственниками. Возможно, это свидетельство того, что «гениальность» передается по наследству (как утверждал один из упомянутых здесь полиматов, Фрэнсис Гальтон), а может быть, дело в том, что именно условия, в которых проходят детство и юность человека, поощряют развитие разносторонних интересов. Знаменитыми примерами полиматов-родственников являются братья Вильгельм и Александр фон Гумбольдты, Джон и Уильям Плейферы, старший из которых занимался математикой и натурфилософией, а младший сосредоточился на технических науках и политической экономии, Джулиан и Олдос Хаксли, поделившие между собой естественные и гуманитарные науки, а также французские ученые Жозеф, Саломон и Теодор Рейнаки (как было подмечено, инициалы этих троих — J, S и T — являются первыми буквами фразы je sais tout, «я знаю всё»).

Что касается братьев Карла и Майкла Полани, то они были просто наиболее известными членами семьи, которую один из друзей назвал «самой одаренной из всех, какие [он] знал или о каких слышал». Братья и их сестра Лаура, по-видимому, пошли в мать, Сесиль, которая «написала множество неопубликованных текстов на самые разные культурные и политические темы, от графологии до ювелирного искусства, от педагогики до пижам, от романов до русской революции»[791]. Еще одним замечательным примером талантливого семейства были шестеро братьев Проди — все они выбрали научную карьеру, причем как минимум двое из них были полиматами: Джорджо (медицина, биология, семиотика) и Паоло (история церкви и политической мысли). Из оставшихся четверых Джованни был математиком, Франко и Витторио — физиками, а экономист Романо впоследствии стал премьер-министром Италии.

Если говорить об отцах и сыновьях, то можно привести три примера из XVII столетия — один шведский и два голландских. Масштаб познаний Улофа Рудбека — младшего скромнее отцовских, но его труды по медицине, ботанике, орнитологии и той дисциплине, которую мы сейчас называем лингвистикой, безусловно, дают ему право называться полиматом. Ведущий математик и натурфилософ Христиан Гюйгенс был сыном Константейна Гюйгенса, чьи интересы лежали в основном в области гуманитарных наук. Еще один голландец, Исаак Фосс, был сыном не менее известного ученого, Герарда Фосса.

В нашей выборке полиматов есть и отцы с дочерьми. Август фон Шлёцер не только входил в круг ведущих историков своего времени, но и писал труды по предмету, который он одним из первых назвал Völkerkunde (сравнительное изучение различных народов), а также по Statistik (статистике), включавшей в себя описание политических систем и таблицы с цифрами. Его дочь Доротея, первая немка, получившая докторскую степень, знала девять языков и изучала математику, ботанику, зоологию, оптику, религию, горное дело, минералогию и искусство. Еще один пример — Джейкоб Броновски и его дочь Лиза. О причастности Джейкоба Броновски к «обеим культурам» мы уже упоминали выше, а его дочь, более известная под фамилией Джардин, вначале была математиком, а затем сделалась литературным критиком и историком культуры, а также публичным интеллектуалом.

В списке полиматов можно найти не только родственников, но и группы друзей. Несмотря на соперничество, этих людей часто тянуло друг к другу. После переезда в Америку Джозеф Пристли подружился с Томасом Джефферсоном, тоже полиматом. Гёте в юности дружил с Гердером, а в зрелые годы — с братьями Гумбольдт.

Джон Гершель, Уильям Уэвелл и Чарльз Бэббидж подружились, когда учились в Кембридже. Дружба Джеймса Фрэзера с Уильямом Робертсоном Смитом началась, когда Смит поступил в тот же университет. Еще одна кембриджская дружба — между Чарльзом Огденом и Айвором Ричардсом — завязалась во время их учебы в колледже Магдалины. Огден, изучавший классическую филологию, затем обратился к психологии и изобрел искусственный язык, бейсик-инглиш. Ричардс изучал «моральные науки», преподавал философию и английскую литературу и стал профессором педагогики[792].

Среди членов так называемой Франкфуртской школы, о которой пойдет речь в следующей главе, были трое, знавшие друг друга со школьной скамьи: это Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер и Зигфрид Кракауэр. Во Франции друзья Жорж Батай и Роже Кайуа вместе основали так называемый Коллеж социологии. Их объединял интерес к литературе (Батай писал стихи, а Кайуа — прозу), но оба получили известность благодаря амбициозным исследованиям, которые базировались на антропологии, однако предлагали более широкие выводы. В книге «Проклятая доля» (La part maudite, 1949) Батай предложил свою теорию потребления, тогда как Кайуа в «Играх и людях» (Les jeux et les hommes, 1958) изложил теорию игры[793]. Продуктивной была и дружба Жиля Делёза, философа и критика, писавшего о литературе, искусстве и кино, с психологом и философом Феликсом Гваттари.

Отношения между Уильямом Робертсоном Смитом и Джеймсом Фрэзером могут быть отнесены к категории «учитель и ученик» — этот сценарий тоже часто повторяется в истории полиматии[794]. Карл Пирсон был учеником Фрэнсиса Гальтона. Льюис Мамфорд называл себя мятежным учеником Патрика Геддеса, признавая, что, хотя Геддес изменил всю его жизнь и «дал новый взгляд на мир», со временем их взгляды разошлись[795]. Генри Мюррей был одним из студентов Лоуренса Хендерсона, а Эрнст Геккель — учеником Рудольфа Вирхова. В свою очередь, Геккель тоже стал наставником, к которому Фридрих Ратцель относился «с безоговорочным восхищением»[796].

В предыдущих главах мы часто упоминали об обширной переписке полиматов. Некоторые примеры таких сетей хорошо известны — в них входили многочисленные корреспонденты Эразма Роттердамского и более поздних ученых: Пейреска, Кирхера, Лейбница, Бейля, Александра фон Гумбольдта вплоть до Чарльза Дарвина. Личные контакты не так хорошо отражены в документах, но они, вероятно, были еще важнее. Грегори Бейтсон, например, считал себя участником совместного предприятия, в которое были вовлечены как минимум еще четверо полиматов, являвшиеся его личными знакомыми: Берталанфи, Винер, Нейман и Шеннон[797].

Семьи и круг друзей образуют своего рода сеть горизонтальных связей между людьми, которые жили в одно и то же время или в один и тот же период, составлявший по меньшей мере несколько десятилетий. Столь же важны для полиматов вертикальные связи или то, что можно назвать их «интеллектуальной генеалогией», которая часто включает в себя полиматов, живших значительно раньше, таких как Раймунд Луллий, Пико делла Мирандола, Ян Коменский и Фрэнсис Бэкон. Пико делла Мирандола, Генрих Корнелиус Агриппа, Кирхер, Карамуэль, Лейбниц и Бенито Фейхо проявляли живой интерес к искусству комбинаторики Луллия. Иоганн Буреус высоко чтил Пико делла Мирандолу, а у королевы Кристины был его портрет. Лейбниц и Кирхер интересовались идеями Коменского. Бэкон был кумиром Д'Аламбера, Фейхо и Ховельяноса, а позднее — Конта, Спенсера и Мелвила Дьюи. Даже в сравнительно недавнее время некоторые полиматы ощущали эту «генеалогию». Геддес и Нейрат считали идеи Коменского вдохновляющими. Борхес проявлял интерес к Луллию (написал эссе о его «думающей машине»), Пико делла Мирандоле (рецензировал книгу о нем), Кирхеру, Лейбницу, Кольриджу, де Квинси («важнейший для меня») и «династии Хаксли» (включая Джулиана, старшего брата Олдоса, и их деда Томаса Генри Гексли (Хаксли).

Чтобы работать и добиваться успеха, полиматам нужна была профессиональная ниша, обеспечивавшая им средства к существованию. Чаще всего такими нишами становились дворы правителей, школы, университеты, библиотеки и издательства научных журналов.

В раннее Новое время королевский или аристократический двор был важной нишей для полиматов, как и для других ученых (не говоря уже о художниках, поэтах и музыкантах). Леонардо уехал из Флоренции ко двору Лодовико Сфорца в Милане, а закончил свою жизнь во Франции, где его покровителем был король Франциск I. Шведский король Карл IX и его наследник Густав Адольф были покровителями Иоганна Буреуса, которого называли «великим полигистором эпохи величия» и который наиболее известен благодаря своим изысканиям в области оккультных наук и шведских древностей[798]. Особенно значимым для ученых, как мы уже видели, был двор дочери Густава, Кристины Шведской.

Лейбниц жил при ганноверском и вольфенбюттельском дворах, Лоренцо Магалотти и Франческо Реди — при дворе Медичи во Флоренции. Самуэль фон Пуфендорф был придворным историком шведского короля Карла XI, а затем работал в Берлине, при дворе курфюрста Бранденбургского. Петр Симон Паллас и Август Шлёцер пользовались покровительством Екатерины Великой, а Дени Дидро провел несколько месяцев при ее дворе в Санкт-Петербурге (как Вольтер — у Фридриха Великого в Потсдаме). Даже в XIX веке Александр фон Гумбольдт был камергером прусского короля.

Отношение самих полиматов к придворной жизни было двойственным. С одной стороны, ученых, не имевших личных доходов, часто привлекало жалованье, которое им платили монархи и аристократы. Одной из причин кочевой жизни Агриппы (он жил в Кельне, Турине, Метце, Женеве, Фрибуре, Лионе и Антверпене) являлись поиски покровителей, среди которых были император Максимилиан, Луиза Савойская и Маргарита Австрийская. На деньги патронов можно было издать книги. Без финансовой поддержки императора Фердинанда III огромные иллюстрированные фолианты «Эдипа Египетского» Кирхера, возможно, так и не увидели бы свет. Более того, могущественные покровители обеспечивали защиту. В конфликтах Сведенборга с коллегами-академиками на его стороне выступал король Карл XII.

С другой стороны, ученых часто возмущала необходимость отвлекаться от занятий, чтобы исполнять придворные обязанности. В Риме Кирхер жаловался, что ему приходилось тратить время на то, чтобы отвечать на вопросы папы Александра VII[799]. Когда Лейбниц служил придворным историком у Эрнста Августа, курфюрста Ганноверского, его покровитель часто поручал ему и другие дела. Что касается Гумбольдта, то ему приходилось читать для короля Фридриха Вильгельма III за обеденным столом и заниматься его перепиской, а Фридрих Вильгельм IV использовал ученого как энциклопедию, заставляя отвечать на самые разные вопросы[800].

Сегодня роль покровителей перешла от монархов и аристократов к различным фондам. Их значение для некоторых начинаний, в которых задействованы полиматы, будет рассмотрено ниже.

В период раннего Нового времени некоторые немецкие полиматы преподавали в школах, особенно в академически ориентированных гимназиях Гамбурга и других городов. Кое-кто предпочитал школы университетам, поскольку их не устраивала необходимость ограничивать преподавание только одной дисциплиной[801].

И все же многих полиматов тянуло поближе к университетам, которые в те времена обеспечивали ученым больше свободы, чем в наши дни. До середины XX века руководство кафедр еще не было таким требовательным, а преподавательская нагрузка, по-видимому, была меньше. Артур Лавджой, который был профессором в Университете Джонса Хопкинса с 1910 по 1938 год, «отказался преподавать студентам, еще не получившим первой ученой степени» и занимался только с небольшими группами студентов магистратуры, причем «не больше четырех часов в неделю»[802]. Кроме того, многие профессора могли оставить домашние заботы женам и прислуге. В книге о Фридрихе Ратцеле отмечается: «В последней четверти XIX столетия профессор, особенно немецкий, свободный от административной нагрузки, социальной работы и домашних забот, еще имел возможность освоить огромный спектр знаний»[803].

Академическая свобода включала в себя возможность переходить от одной дисциплины к другой, что было особенно важно для полиматов. В Хельмштадтском университете Герман Конринг преподавал поочередно право, историю и медицину[804]. В Упсальском университете Улоф Рудбек, начинавший как профессор медицины, читал лекции по целому ряду естественных наук. В Лейденском университете Герману Бургаве, профессору ботаники и медицины, разрешили занять еще и должность заведующего кафедрой химии. В XIX веке Герман фон Гельмгольц сменил кафедру физиологии на кафедру физики.

Даже в XX веке некоторые университеты проявляли в таких вопросах определенную гибкость. В 1924 году в Университете Граца для Альфреда Вегенера (интересы которого включали также астрономию) была создана специальная кафедра метеорологии и геофизики. В Оксфорде Робин Коллингвуд получил созданную специально для него должность «университетского преподавателя философии и римской истории». После Второй мировой войны кембриджский преподаватель эмбриологии Джозеф Нидем сохранил свою должность в университете даже после того, как оставил биологию, чтобы писать труд об истории китайской науки.

Три последовательных полимата сумели остаться профессорами в своих университетах, несмотря на радикальную смену преподаваемых ими дисциплин, просто перейдя из одного здания кампуса в другое. В Университетском колледже Аберистуита Герберт Флёр, ранее возглавлявший кафедру зоологии, стал первым (и, более того, единственным) профессором антропологии и географии. В Манчестерском университете, как мы уже видели, Майкл Полани сменил кафедру химии на кафедру «социальных наук». В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе Джаред Даймонд, бывший профессор физиологии, перешел на факультет географии.

Некоторые дисциплины особенно часто становились своего рода трамплинами для полиматов. Самым очевидным примером является философия с ее традиционным интересом к основам знания. Дюркгейм, Фуко и Бурдье, например, получили философское образование. Еще одним трамплином была медицина, приучающая к тщательности и точности наблюдений, что оказывалось полезным и в других дисциплинах. В раннее Новое время врачи часто изучали ботанику и химию для медицинских нужд, а Мигель Сервет также интересовался астрономией и географией. Среди virtuosi того периода, получивших известность благодаря своим кабинетам диковин, были датский врач Оле Ворм и ирландец Ганс Слоан. Позднее некоторых врачей привлекла антропология, как физическая, так и социальная. Например, медицину на антропологию сменил француз Поль Брока, а также его соотечественники Гюстав Лебон и Поль Риве и итальянец Паоло Мантегацца[805].

В XIX и XX столетиях еще одной дорогой к полиматии были технические (инженерные) науки. Леон Вальрас и Вильфредо Парето, например, переключились с этой сферы на экономику, Фредерик Ле Пле и Герберт Спенсер — на социологию, Уоррен Уивер — на изучение сельского хозяйства и теорию коммуникаций, Ванневар Буш — на информатику, Джон Мейнард Смит и Роберт Мэй — на биологию, Бенджамин Ли Уорф — на лингвистику и антропологию, а Бакминстер Фуллер — на архитектуру и изучение того, что он сам называл «принципами, управляющими Вселенной». Видимо, системный подход, необходимый хорошему инженеру, можно адаптировать и к другим дисциплинам; так, чертежные навыки Джона Плейфера помогли ему изобрести графики и диаграммы.

Новые дисциплины возникают в процессе специализации. Парадоксально, но они тоже создают особые возможности для полиматов, по крайней мере на короткое время, поскольку первые преподаватели дисциплин всегда приходят из каких-то других сфер. Переход Фрейда от медицины и зоологии к психоанализу — знаменитый пример, что называется, плодотворной «измены»[806].

В случае с антропологией «мигранты» приходили из географии (Франц Боас), зоологии (Альфред Хэддон) и психологии (Уильям Риверс), а также из медицины. В социологию из технической сферы пришел Фредерик Ле Пле, из философии и педагогики — Эмиль Дюркгейм, из правоведения — Макс Вебер, из философии и журналистики — Роберт Парк, а из геологии и палеонтологии — Лестер Уорд.

Должность библиотекаря была одной из самых очевидных ниш для полиматов, начиная с Эратосфена, жившего в III веке до н. э. в Александрии. Пьер Бейль одно время думал о том, чтобы стать библиотекарем, поскольку в этом случае у него было бы «достаточно книг» и, как он считал, «времени для занятий»[807]. В рассматриваемый нами период по меньшей мере двадцать полиматов работали библиотекарями на том или ином этапе своей карьеры. К их числу относятся Бенито Ариас Монтано (библиотека Эскориала), Гуго Блоций (Вена), Габриэль Ноде (Париж, Стокгольм, Рим), Лейбниц и Лессинг (Вольфенбюттель), Антонио Мальябекки (Флоренция), Дэвид Юм и Адам Фергюсон (Эдинбург), Уильям Робертсон Смит (Кембридж), Марселино Менендес-и-Пелайо (Мадрид) и Хорхе Луис Борхес (Буэнос-Айрес)[808]. В случае Лейбница, Мелвила Дьюи и Поля Отле классификация книг была очевидным образом связана с классификацией знаний[809].

Музеи тоже предоставляли кураторам время и возможности для ученых занятий. Музей естественной истории (Muséum d'histoire naturelle) в Париже, который в начале XIX века был «крупнейшим учреждением в мире, предназначенным для научных исследований», служил базой для разносторонней деятельности Жоржа Кювье[810]. Адольф Бастиан основал Музей народоведения в Берлине. Там работал Франц Боас, и именно в процессе составления каталога экспонатов он заинтересовался артефактами, изготовленными на северо-западном побережье США — в регионе, который он впоследствии изучал на протяжении всей своей научной карьеры. После приезда в США Боас работал в Музее Филда в Чикаго и Американском музее естественной истории в Нью-Йорке, а потом уехал в Колумбийский университет.

Другие полиматы занимались науками и писали книги в промежутках между выполнением своих основных обязанностей. Эти интервалы в XVIII и XIX веках были гораздо больше, чем в последующие времена. Джону Стюарту Миллю посчастливилось работать в Ост-Индской компании, что отнимало не очень много сил и позволяло писать книги. Джону Леббоку удавалось совмещать работу над книгами о доисторических эпохах с обязанностями главы семейного банка и члена парламента. По словам Борхеса, который в течение девяти лет занимался составлением каталога в публичной библиотеке Буэнос-Айреса, его трудовая нагрузка в то время была невелика, и он имел возможность много читать.

На периферии научного мира некоторые полиматы пишут статьи в энциклопедиях, редактируют их или вносят какой-то иной вклад в их создание, что совершенно естественно, учитывая их энциклопедические интересы. Как мы уже видели, Иоганн Генрих Альстед в одиночку составил огромную энциклопедию, а Дидро и Д'Аламбер руководили целой группой авторов. Томас Юнг написал более шестидесяти статей для пятого издания «Британской энциклопедии» (Encyclopedia Britannica). Робертсон Смит был главным редактором ее девятого издания, а Эндрю Лэнг написал для него девятнадцать статей. В молодости Норберт Винер какое-то время зарабатывал на жизнь тем, что писал статьи для «Американской энциклопедии» (Encyclopedia Americana).

Еще одной профессиональной нишей для полиматов, начиная с эпохи Бейля и до наших дней, являются журналы и газеты культурной тематики, что особенно важно для тех ученых, которые предпочитают свободу автора-фрилансера относительной стабильности работы в таких организациях, как университеты. Сэмюэль Джонсон, например, основал The Rambler, который вместе со «Словарем» позволял ему обеспечивать себя и не искать «прибежища в академических коттеджах»[811]. Маколей зарабатывал 200 фунтов в год (солидный доход для тех времен) своими знаменитыми эссе для журнала The Edinburgh Review[812]. Джордж Элиот писала для The Westminster Review, Эрнест Ренан и Ипполит Тэн — для Revue des Deux Mondes, Зигфрид Кракауэр — для Frankfurter Zeitung, Льюис Мамфорд, Джордж Стайнер и Сьюзен Сонтаг — для The New Yorker, Сонтаг, Стайнер и Оливер Сакс — для The New York Review of Books, Мишель Фуко — для Le Nouvel Observateur, а Умберто Эко — для L'Espresso.

Некоторые полиматы не только писали для журналов, но и являлись их создателями или редакторами. Фрэнсис Джеффри был редактором The Edinburgh Review, Льюис Мамфорд и Кеннет Бёрк выпускали The Dial, Бенедетто Кроче основал журнал La Critica. Помимо этого, полиматы порой выступали в качестве, так сказать, книжных повитух — редакторов книжных серий. Такого рода деятельностью занимались Гюстав Лебон, который редактировал серию Bibliothèque de Philosophie Scientifique для издательства Flammarion; Анри Бер, редактор исторической серии L'Évolution de L'Humanité в издательстве Albin Michel; Чарльз Огден, редактор серии International Library of Psychology, Philosophy and Scientific Method в издательстве Routledge, объем которой со временем достиг двухсот одного тома.

Даже в свой золотой век полиматы работали не поодиночке, а в партнерстве с кругом друзей и информаторов. По мере того как овладевать новыми дисциплинами становилось все сложнее, полиматы более позднего периода стали по меньшей мере иногда участвовать в коллективной работе. Александр фон Гумбольдт, который нанимал помощников для своих наблюдений, был сторонником международного научного сотрудничества, особенно в области геофизики, и способствовал созданию сети обсерваторий в разных странах для измерения параметров магнитного поля Земли[813]. Герберт Уэллс работал вместе с Джулианом Хаксли над «Наукой жизни» (The Science of Life, 1929). Карл Полани привлекал помощников к своим исследованиям по антропологии и древней истории.

Пауль Лазарсфельд на протяжении всей своей долгой карьеры проводил исследования совместно с коллегами. Благодаря помощникам и соавторам Джозефа Нидема многотомная «Наука и цивилизация в Китае» (Science and Civilization in China) выходила еще много лет после смерти главного автора[814]. Эрнст Гомбрих сотрудничал с нейропсихологом Ричардом Грегори (в вопросах функционирования зрения и мозга) и биологом Робертом Хинде (в изучении невербальной коммуникации). Герберт Саймон участвовал, по его собственным подсчетам, «более чем в 80 коллективных исследовательских проектах»[815].

К знаменитым работам, написанным в соавторстве, относятся «Значение значения» (The Meaning of Meaning, 1923) Чарльза Огдена и Айвора Ричардса — книга о философии и языке; работа Джона фон Неймана и Норберта Винера по кибернетике и книга того же Джона фон Неймана, но на этот раз в соавторстве с Оскаром Моргенштерном, «Теория игр и экономического поведения» (The Theory of Games and Economic Behaviour, 1944); «Математическая теория коммуникации» (The Mathematical Theory of Communication, 1949) Клода Шеннона и Оскара Уивера. Юрий Лотман и Борис Успенский несколько десятилетий занимались совместными исследованиями в сфере семиотики культуры.

Мишель де Серто написал свою монографию о политике языка совместно с двумя молодыми историками, Жаком Ревелем и Домиником Жюлиа. Мишель Фуко работал над одним из своих исследований в области истории семьи вместе с историком Арлетт Фарж, а над другим, посвященным убийству Пьером Ривьером его матери, брата и сестры, — с участниками своего семинара в Коллеж де Франс, в частности с антропологом Жанной Фавре и историком медицины Жан-Пьером Петером[816].

Перечень приведенных примеров легко дополнить. Официальные и неофициальные проекты, предусматривающие мультидисциплинарное и междисциплинарное сотрудничество, будут рассмотрены в следующей главе.

Коль скоро позиция «одинокого рейнджера» в научном поле становится все менее реалистичной, возникает необходимость перенести внимание на коллективные попытки достичь того, чего некоторые полиматы добивались в одиночку, — охвата территории, которая простирается далеко за границы отдельной дисциплины[817]. Такие попытки делались и делаются небольшими неформальными группами ученых и специально учрежденными для этой цели официальными организациями.

Эта история начинается задолго до 50-х годов XX века, когда во французском и немецком языках, а также во всем англоговорящем мире стало широко использоваться прилагательное «междисциплинарный». До этого времени попытки междисциплинарной работы, индивидуальной и групповой, описывались в терминах интеллектуальной «кооперации» или «перекрестного оплодотворения»[818]. С тех пор время от времени использовались самые разнообразные и невразумительные термины: адисциплинарный, антидисциплинарный, кроссдисциплинарный, мультидисциплинарный, недисциплинарный, омнидисциплинарный, постдисциплинарный, предисциплинарный и трансдисциплинарный. В дальнейшем мы будем избегать большинства из них, за исключением слов «междисциплинарный» (для описания исследований, ведущихся на границах между отдельными дисциплинами или в пространстве между этими границами) и «мультидисциплинарный» (для описания групп, включающих привлеченных к работе над общим проектом специалистов из разных областей).

Как мы уже видели, энциклопедии и научные экспедиции XVIII века были результатом деятельности таких команд. Команды работали и в производственных научно-исследовательских лабораториях конца XIX века, которые финансировались такими компаниями, как General Electric, Standard Oil, Eastman Kodak и Bell Telephone[819]. То же самое относится к проектам периода Первой и Второй мировых войн и более поздним, где источником финансирования было государство.

Полимат Герберт Саймон критически относился к командной работе в области социальных наук: по его словам, она «сводит вместе совсем разных ученых». Он полагал, тут необходим именно ученый-полимат, который «сочетает разных ученых в одном лице»[820]. Если бы все были такими, как Саймон, то его утверждение было бы, безусловно, справедливо. Однако центральная мысль этой главы состоит в том, что из-за информационного взрыва никто, кроме считаных энергичных и настойчивых людей, больше не мог угнаться за тем, что происходило хотя бы в нескольких дисциплинах. Поэтому и появлялись многочисленные коллективные попытки решить проблему как на общеобразовательном уровне, так и на уровне проблемно ориентированных исследований.

Целый ряд полиматов, не раз упоминавшихся на предыдущих страницах, появятся в этой главе снова — на этот раз в роли участников коллективных попыток противостоять специализации. Томас де Квинси размышлял о «поверхностном знании»; Хосе Ортега-и-Гассет порицал «ученых невежд» и заявлял, что специализация ведет к варварству; Льюис Мамфорд с гордостью называл себя «генералистом»; Джордж Стайнер считал специализацию «идиотской», а Роберт Хайнлайн, бывший инженер, более известный как автор научно-фантастических романов, утверждал, что «специализация — удел насекомых».

Более уравновешенный взгляд был предложен британским журналистом и социологом Л. Т. Хобхаусом, который в 1901 году писал: «Эффективностью и точностью современной науки мы обязаны… специализации. Ее же мы должны благодарить и за потерю свежести и интереса, ослабление научного воображения, а также серьезное обесценивание науки как инструмента образования»[821].

Примечательной чертой дебатов вокруг специализации является систематическое повторение нескольких метафор. Метафора территории на данный момент уже совсем не нова, но все-таки она остается в силе, не в последнюю очередь потому, что понятие научного поля прочно вошло в академический язык. Оно ассоциируется с границами и оградами. Один из авторов журнала The New Yorker некогда писал о «плодотворной неграмотности» полимата Бёрдсли Рамла, «который в силу этой особенности не воспринимает таблички „Проезд закрыт“, „По газонам не ходить“, „Входа нет“ и „Тупик“ в мире идей»[822].

Напротив, междисциплинарные проекты представляются как открытие дверей или окон, строительство мостов и разрушение перегородок. Президент Йельского университета Джеймс Энджелл описывал один из таких проектов (то ли высокопарно, то ли с оттенком иронии) как снос «Великой Китайской стены»[823].

В свою очередь, критики специализации тоже использовали язык метафор. В начале XIX века Уильям Уэвелл уже упоминал об опасности того, что «содружество наук» распадется «как разваливающаяся на части великая империя». О специализации говорили как о «балканизации» или «дисциплинарном шовинизме». Норберт Элиас отмечал, что «отрасли научного знания в том виде, каковы они сейчас, имеют некоторые характеристики независимых государств». По словам Герберта Саймона, «в академическом мире дисциплины играют ту же роль, что и национальные государства в системе международных отношений»[824].

Цели критиков специализации были разными — от скромных до весьма амбициозных. Некоторые, подобно Отто Нейрату, были мечтателями (мечтой было единство науки или еще шире — всего знания вообще). Другие были прагматиками. Ортега-и-Гассет не отрицал специализацию полностью, но выступал за баланс между специальным знанием и «культурой», которая «неизбежно является универсальной» (no puede ser sino general)[825]. Ученый-полимат Дональд Кэмпбелл предложил так называемую модель рыбьей чешуи для описания перекрывающихся зон различных дисциплин, подразумевая, что ученым нужно обращать особое внимание на то, что происходит в смежных областях[826].

Методы сторонников междисциплинарности тоже разнились. Одни выступали за создание новых институтов, другие предпочитали неформальные договоренности. Возможно, будет полезно выделить шесть периодов, частично перекрывавшихся, когда старые формы кооперации сосуществовали с новыми.

Первый этап, начавшийся в середине XIX века, был временем неформальных или полуофициальных групп, собиравшихся в салонах, клубах и кафе. За ним последовали остальные этапы: международного движения за единую науку; основания междисциплинарных исследовательских центров (особенно в области социальных наук) в США и, параллельно, возрождения идеи общего образования; государственной поддержки исследований в области естественных наук, а также «региональных исследований», тоже в США; возникновения в Европе и других регионах новых университетов, нацеленных на междисциплинарное обучение; появления междисциплинарных журналов и распространения организаций, занимающихся перспективными исследованиями.

Иными словами, мы перешли от эпохи институционализированной специализации второй половины XIX века к эпохе институционализированной антиспециализации, начавшейся во второй половине ХХ века и продолжающейся по сей день.

Неформальные дискуссионные группы всегда были одним из способов содействия междисциплинарности. Дать четкое определение слову «неформальный» довольно сложно; возможно, будет удобнее рассуждать в терминах «полуформальных» групп, члены которых встречались вне кафедральных и зачастую университетских стен. Одни регулярно собирались в определенном месте и в определенное время, причем имели постоянное, порой выборное, членство в группе. Другие просто встречались в кафе, куда заглядывали, помимо основного ядра группы, и те, кто не был завсегдатаями. Участники таких встреч обсуждали общие темы и проблемы с точки зрения разных научных дисциплин, а кофе, вино и пиво оживляли дискуссию и способствовали свободе высказываний.

Такая форма интеллектуального общения находилась где-то между традиционной испанской тертулией (вечерним собранием скорее социального, нежели интеллектуального характера, где беседы сочетались с игрой в карты и музыкой) и академическим семинаром (мероприятием больше интеллектуальным, чем социальным, хотя дискуссия могла происходить в кафе или пабе)[827].

Существование групп, подобных тем, что перечислены выше, можно назвать своего рода партизанской войной против наступающей специализации и фрагментации знаний. Они иллюстрируют умеренный подход к проблеме, характеризующийся обсуждением конкретных тем и сравнительно небольшим числом вовлеченных людей, даже если учесть «эффект умножения» от дальнейшего общения участников вне группы. Более амбициозный подход демонстрируют движения за единую науку.

Сама идея объединения имеет долгую историю, поскольку, как мы уже видели, синтез фрагментированного знания был частью идеала пансофии еще у Коменского и его последователей[844]. В XIX веке Александр фон Гумбольдт считал знания о космосе, как и сам космос, единым целым. Огюст Конт занимался общими принципами наук, а Герберт Спенсер верил в единую систему знаний, основанную на законах эволюции.

Вместе с тем в 30-е годы XX века возникает организованное движение за объединение научных дисциплин. Как мы уже видели, австрийский полимат Отто Нейрат был лидером и организатором такого движения, распространяя принципы централизованного планирования и координированного действия из экономической сферы на интеллектуальную[845]. По свидетельству философа Рудольфа Карнапа, «в дискуссиях Венского кружка, в основном под влиянием Нейрата, принцип единства науки стал одним из главных положений наших общих философских концепций»[846]. В то же время «на удивление трудно сказать, что именно подразумевал Нейрат под единством науки». Он описывал одну из главных целей движения как «развитие всех типов научного синтеза», но скептически относился к систематизации, предпочитая «подчеркнутую неполноту энциклопедии» «предполагаемой полноте одной теории»[847]. Ему было интереснее наводить мосты, чем создавать единую «теорию всего».

Другие попытки объединения знаний определяются концепцией системы. В области биологии полиматы Людвиг фон Берталанфи и Анатолий Рапопорт основали Общество по разработке общей теории систем (1954), ныне Международное общество системных наук. Как мы уже видели, Берталанфи развивал идею «открытой системы», в то время как Рапопорт занимался тем, что называл «фундаментальной взаимосвязью всего со всем»[848]. Еще одним биологом, исследовавшим вопросы объединения дисциплин, был Эдвард Уилсон, которого с восемнадцатилетнего возраста «увлекала мечта о единой учености». Он использовал термин «совпадение» в значении связи и согласованности взглядов (consilience), позаимствовав его у полимата Викторианской эпохи Уильяма Уэвелла. Уилсон утверждает, что «единая система знаний… обеспечивает основу для дальнейшего исследования наиболее продуктивных вопросов»[849].

В первой половине XX столетия в университетах был официально организован целый ряд коллективных проектов, менее амбициозных, чем попытки объединить всю науку, и нацеленных на исследования в тех областях, которые попадали в поле действия сразу нескольких дисциплин. Одним из первых и самых знаменитых примеров был Институт социальных исследований (Institut für Sozialforschung), учрежденный во Франкфурте в 1923 году и ставший колыбелью так называемой Франкфуртской школы в марксизме[850]. С 1930 года его возглавлял Макс Хоркхаймер, программа которого состояла в том, чтобы объединить философию, экономику, социологию, историю и психоанализ, заменив этим союзом дисциплин существующую, по его словам, «хаотическую специализацию»[851]. К Хоркхаймеру присоединились полиматы Лео Лёвенталь (позднее Лоуэнталь), известный своими работами по социологии литературы, и Теодор Адорно. Вместе с Адорно Хоркхаймер написал «Диалектику просвещения» (Dialektik der Aufklärung, 1944), содержавшую знаменитую трактовку массовой культуры как «индустрии»[852]. Еще два полимата, Вальтер Беньямин и Зигфрид Кракауэр (обладавший многими талантами, но наиболее известный своими исследованиями в области киноведения), были близки к Франкфуртской школе.

После прихода к власти Гитлера институт эвакуировался сначала в Швейцарию (1933), а затем в США (1934), и именно там Адорно и группа его соавторов начали работу над крупным междисциплинарным проектом «Авторитарная личность» (The Authoritarian personality, 1949), исследуя формирование такого типа личности с разных точек зрения: социологической, политической и психологической. После 1945 года институт вернулся во Франкфурт. Второе поколение Франкфуртской школы возглавил Юрген Хабермас, тоже полимат, которого в равной степени справедливо можно называть и философом, и социологом и который также внес вклад в историю и правоведение[853].

Коллективные проекты были особенно важны в США, где благотворительные организации, университеты и, наконец, правительство поощряли междисциплинарный подход как в естественных, так и в социальных науках. Например, Бёрдсли Рамл, психолог по образованию, с 1922 по 1929 год возглавлявший программу Фонда Рокфеллера в области социальных наук, говорил о современных ему разграничениях между «историей, экономикой, социологией, психологией и другими» как о «стерильных» и представляющих собой массу препятствий для «развития социальной науки как единого целого»[854]. Уоррен Уивер, который занимал пост директора отдела естественных наук в Фонде Рокфеллера с 1932 по 1955 год, поддерживал исследования на стыке биологии и химии. В 1950-е годы Бернард Берельсон из Фонда Форда обращал внимание на «проблемные области», которые были общими для разных социальных наук, например «ценности и убеждения» или «социокультурные изменения».

Некоторые ведущие американские университеты попытались объединить социальные науки в рамках надфакультетских структур. Например, в Йельском университете психолог Джеймс Энджелл, который в 1921 году был избран его президентом (а ранее был научным руководителем Рамла в Чикагском университете), основал в 1929 году Институт социальных отношений. Этот институт объединил под одной крышей специалистов, работавших в сфере психологии, медицины, неврологии, экономики, права, социологии и политологии, чтобы осуществить «совместную научную атаку» на «острые проблемы персональной и социальной адаптации». Вечером по понедельникам в институте проводились семинары, призванные способствовать интеграции[855].

В Чикагском университете междисциплинарная исследовательская группа в области социальных наук появилась только с приходом энергичного нового президента, Роберта Хатчинса, которому на момент назначения было всего тридцать лет. Она работала в корпусе социальных исследований, открытие которого в 1929 году ознаменовалось междисциплинарной конференцией: наряду с правоведами, экономистами, социологами и антропологами в ней участвовали специалисты по медицине и неврологии. В своем обращении, предварявшем сборник материалов конференции, Хатчинс обратил особое внимание на «совместные исследования» (слово «междисциплинарные» тогда еще не вошло в широкое употребление)[856]. В 1931 году Хатчинс назначил Рамла деканом факультета социальных наук, чтобы способствовать процессу интеграции[857].

С той же целью был учрежден целый ряд междисциплинарных комитетов. Комитет человеческого развития (Committee on Human Development, 1940) занимался связями между естественными и социальными науками. Комитет социальной мысли (The Committee on Social Thought, 1942) способствовал интеграции между гуманитарными дисциплинами. Комитет поведенческих наук (The Committee on the Behavioral Sciences, 1949) был задуман физиком Энрико Ферми и психологом Джеймсом Миллером.

После участия в разработке атомной бомбы во время Второй мировой войны Энрико Ферми захотел понять, «почему люди воюют и убивают». Он предложил Миллеру заняться работой над интеграцией биологических и социальных наук и привлечь к ней коллег из других дисциплин. Миллер согласился и возглавил группу, планируя институционализировать научное направление, которое он, по его утверждению, первым назвал «бихевиоризмом» и которое, в отличие от социальных наук, включало в себя психологию. Группу поддержал президент Хатчинс, и она вписалась в традицию Чикагского университета, однако после шести лет дискуссий — с 1949 по 1955 год — Институт поведенческих наук в Чикаго так и не был создан.

В Гарварде в 1946 году по инициативе группы психологов и других ученых, стремившихся распространить свою работу в область других наук, был учрежден факультет социальных отношений. Его возглавлял социолог Толкотт Парсонс (бывший участник кружка Парето), который ввел разделение труда между экономистами, психологами, социологами и антропологами (им была поручена «культура», а «общество» осталось в ведении их коллег в сфере социологии). Этот факультет, на котором также работали полиматы Генри Мюррей и Баррингтон Мур, внес важный вклад в междисциплинарную теорию модернизации, господствовавшую в 50–60-е годы XX века[858].

Некоторые из таких попыток междисциплинарного сотрудничества были недолговечны. После биржевого краха 1929 года финансирование новых исследований сократилось. Кроме того, новые проекты встречали сопротивление. В случае с «поведенческими науками» Миллера противодействие коллег, защищавших свои научные территории от вторжения или недовольных властными методами президента Хатчинса, так и не позволило найти баланс между биологическими и социальными науками[859].

С 90-х годов XIX века в руководящих кругах некоторых американских университетов заговорили о чрезмерной специализации учебного плана. Ответом на это стало движение за «универсальное образование», эквивалент немецкого Bildung XIX века[860]. В Колумбийском университете, например, президент Николас Батлер поддерживал идею воспитания гражданственности, и в 1919 году был введен курс «Современная цивилизация» — совместное детище профессоров факультетов истории, экономики, философии и государственного управления[861].

В 1920 году в Оксфордском университете был учрежден курс по философии, политике и экономике (PPE, Philosophy, Politics and Economics). Он привлек внимание будущих полиматов, таких как Кеннет Боулдинг, а также сыграл важную роль в формировании британской политической элиты[862]. В Шотландии в это время тоже наблюдалась реакция на чрезмерную специализацию, вылившаяся в поощрение изучения философии студентами разных дисциплин. Еще в 1960-е годы «значительное число студентов ежегодно занимались философией»[863].

Самая известная попытка решить проблему необходимости универсального образования была предпринята в Чикагском университете, когда его президентом был Роберт Хатчинс (1929–1945). Ранее Хатчинс был профессором права, но имел широкие интересы, что в итоге привело его в кресло председателя редакционной коллегии «Британской энциклопедии» (Encyclopedia Britannica). Хотя он был президентом крупнейшего исследовательского университета и пытался, как мы уже видели, создать единую науку об обществе, Хатчинс считал, что исследованиям уделяется слишком много внимания, а преподаванию, наоборот, слишком мало.

С точки зрения Хатчинса, существовала необходимость в универсальном образовании с акцентом на том, что он называл «общей совокупностью фундаментальных идей», полученных из изучения классиков литературы и научной мысли, начиная с древних греков, — некоем общем курсе, основанном на «великих книгах». Хатчинс находился под впечатлением от критического отношения полимата Ортеги-и-Гассета к чрезмерной специализации, а может быть, им и вдохновлялся. Он написал рецензию на эссе Ортеги-и-Гассета о миссии университета, выразив свое согласие с авторской критикой специализации[864].

Курс «великих книг» просуществовал недолго, но сама идея универсального образования не исчезла. До сих пор студенты Чикагского университета учатся по «основному учебному плану», который занимает примерно треть их учебного времени и включает в себя темы из области гуманитарных, естественно-научных и социальных дисциплин[865]. Полиматы Герберт Саймон и Джордж Стайнер, учившиеся в Чикагском университете, отмечали важность этого широкого образовательного опыта. В этом университете также учились другие полиматы — Сьюзен Сонтаг, Ральф Джерард, Анатолий Рапопорт и Томаc Себеок.

Альтернативной попыткой продвижения интеграции, по меньшей мере в сфере гуманитарных наук, было создание курса истории западной цивилизации в Колумбийском университете. Этот курс основывался на уже существовавшем курсе современной цивилизации, к которому был добавлен исторический аспект. Какое-то время курсы по западной цивилизации были широко распространены в ведущих американских университетах. В этих курсах особое внимание уделялось развитию демократии на Западе; тем самым они вносили свой вклад в то, что можно назвать идеологической холодной войной.

Со времен Второй мировой войны правительство США поддерживало междисциплинарные исследования, особенно в сфере естественных наук. В военное время этим занималось Управление научных исследований и разработок (1941), которым руководил инженер-полимат Ванневар Буш. Самым знаменитым из таких проектов было создание атомной бомбы в Лос-Аламосе, для которого потребовалось сотрудничество физиков, химиков и инженеров. Успех проекта демонстрирует преимущества проблемно ориентированного подхода в сравнении с дисциплинарно ориентированным.

Благодаря холодной войне после 1945 года на средства правительства США создавались новые научно-исследовательские институты. В их число входят Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA), основанное в 1958 году в ответ на состоявшийся годом раньше запуск первого советского спутника, и Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США (ARPA, Advanced Research Projects Agency). Его внутренняя компьютерная сеть ARPANET послужила прототипом общедоступного интернета, являющегося ярким примером непредусмотренных последствий в истории развития технологий[866].

В области социальных наук в 1952 году был создан Центр международных исследований при Массачусетском технологическом институте (MIT), финансировавшийся ЦРУ. В нем работали экономисты, политологи и социологи из числа сторонников теории модернизации, а также идейные борцы с коммунизмом[867].

Вскоре после Второй мировой войны в США была запущена программа региональных исследований, являвшаяся совместной инициативой частных организаций и правительства страны.

Войны часто стимулировали интерес их участников к другим регионам мира. В 1915 году в Лондоне была основана Школа славянских исследований, а годом позже — Школа восточных исследований (впоследствии Школа восточных и африканских исследований, SOAS, School of Oriental and African Studies). В США подъем японистики «подогревался военным противостоянием». Антрополог Рут Бенедикт написала свою знаменитую книгу «Хризантема и меч» (The Chrysanthemum and the Sword, 1946) по заданию подразделения Службы военной информации США, занимающегося анализом морального состояния населения других стран[868].

В годы холодной войны Уильям Лангер, заместитель директора ЦРУ, заявлял, что правительству следует поддерживать региональные исследования, в то время как Макджордж Банди, советник по национальной безопасности при двух президентах США и президент Фонда Форда, выражал надежду на «высокую степень взаимодействия между университетами, реализующими региональные программы, и агентствами правительства Соединенных Штатов, занимающимися сбором информации»[869]. Действуя по принципу «нужно знать своего врага», американские организации и правительство вливали деньги в исследования, посвященные России. Самым известным из плодов этой политики, наверное, является Центр русских исследований (RRC, Russian Research Centre) в Гарварде, основанный в 1948 году, финансировавшийся Фондом Карнеги и поддерживавший «тесные, но неофициальные связи с ЦРУ»[870]. Его первый директор, антрополог Клайд Клакхон, описывал исследования как «междисциплинарные по характеру», с акцентом на «антропологию, психологию и социологию», хотя в проектах Центра участвовали также ученые из области экономики, экономической истории и политологии[871].

В 1946 году в Вашингтоне и в 1954 году в Колумбийском и Гарвардском университетах были основаны институты ближневосточных исследований по образцу RRC, а один из гарвардских профессоров получил 100 000 долларов на засекреченное исследование Саудовской Аравии[872]. Центры исследований Юго-Восточной Азии появились в Йельском, Корнеллском и других университетах во время войны во Вьетнаме[873]. После того как на Кубе пришел к власти Фидель Кастро, больше средств стало выделяться на изучение Латинской Америки. Как однажды заметил Эрик Хобсбаум, «этим мы обязаны Кастро». Институт латиноамериканских исследований при Колумбийском университете, например, был основан в 1962 году.

Деньги американских фондов также шли на финансирование академических институтов в других странах, например оксфордского колледжа Сент-Энтони, Института Восточной Европы (Osteuropa Institut) в Берлине и парижской Высшей школы (École des Hautes Études), где региональные исследования были «привиты» на уже существовавшую традицию исследований культурных регионов (aires culturelles). Ожидания спонсоров могут быть хорошо проиллюстрированы взаимоотношениями между представителями Фонда Рокфеллера и историком Фернаном Броделем, директором Центра исторических исследований Высшей школы. Фонд охотно выделял средства на изучение истории Китая, но выступил против двух ученых, выбранных Броделем: один из них был членом Французской коммунистической партии, а второй занимался XII веком (этот период посчитали слишком отдаленным, чтобы его исследование могло принести какую-то пользу). Бродель настоял на своем, и эти двое получили свои должности[874].

В гуманитарных и социальных науках, в отличие от естественных, результаты подобных инициатив не оправдывали ожиданий, по крайней мере в том, что касается междисциплинарности. Центры региональных исследований обеспечивали информацию и публиковали монографии, но были слабы по части синтеза. Центр русских исследований в Гарварде, например, быстро «рассыпался на отдельные дисциплины». Если брать шире, Герберт Саймон критиковал программы региональных исследований за то, что они, «как кажется, направлены на подготовку предметных специалистов внутри региональной специализации: экспертов по российской экономике, китайскому правительству, индонезийской семье»[875]. Складывается впечатление, что общие исследования отдельных регионов или территорий стирают дисциплинарные различия не столь эффективно, как сосредоточенность на конкретной проблеме.

Споры вокруг университетских курсов («великих книг» и «западной цивилизации»), а также противодействие попыткам объединить социальные науки в Чикаго, Гарварде и Йеле, помимо прочего, наводят на мысль о том, что зачастую проще основать новый институт, нежели реформировать старый[876]. Положительным примером в данном случае служат два новых, основанных в начале XX века университета, которые поощряли междисциплинарное сотрудничество: Страсбургский (о нем речь пойдет позже) и Гамбургский.

Гамбургский университет, основанный в 1919 году, уже на раннем этапе своего существования включал в себя междисциплинарный Институт изучения окружающей среды (Institut für Umweltsforschung) и Институт внешней политики (Institut für auswärtige Politik). Университет также сотрудничал с Культурологической библиотекой (Kulturwissenschaftliche Bibliothek), основанной полиматом Аби Варбургом. Один из полиматов, работавших в университете в 20-е годы XX века, биолог Якоб фон Икскюль, стал вдохновителем другого полимата, философа Эрнста Кассирера. Кассирер также дружил с Варбургом и пользовался его библиотекой[877].

Распространение междисциплинарного подхода во второй половине XX века было во многом связано с основанием новых университетов.

Как мы уже видели, возникновению отдельных научных дисциплин в XIX и XX столетиях способствовало появление профессиональных журналов. Точно так же обстоят дела и с междициплинарностью. Два широко известных журнала такого типа были созданы в середине XX века: Diogenes (основан в 1953 году французским полиматом Роже Кайуа) и Daedalus (1955). Среди прочих журналов аналогичной направленности два начали выходить в 1974 году — это Internationales Jahrbuch fü r interdisziplinä re Forschung и Critical Inquiry. Более свежим примером служит Common Knowledge (1992).

Разнообразные междисциплинарные программы-исследования породили свои собственные журналы, выходящие параллельно с дисциплинарными. Это Urban Studies (1964), Signs: Journal of Women in Culture and Society (1975), Cultural Studies (1984) и Memory Studies (2008). В отличие от изданий XIX века, таких как The Edinburgh Review, которые обращались к широкой образованной публике, упомянутые журналы нацелены на академическое сообщество.

Диалог и сотрудничество между разными научными дисциплинами были и остаются отличительной чертой исследовательских институтов, которые часто используют в своих названиях словосочетание «перспективные исследования» по образцу Института перспективных исследований в Принстоне (1931). В начале существования этого института в нем работали Альберт Эйнштейн, полимат Джон фон Нейман и историк искусства Эрвин Панофски. Еще одной моделью для организаций, учрежденных позднее, служит Центр перспективных исследований в области бихевиоральных наук в Пало-Альто (Калифорния), основанный в 1954 году и финансируемый Фондом Форда. По совету полимата Герберта Саймона он был изначально запланирован как учреждение, далекое от академической иерархии и нацеленное на проведение исследований и подготовку научных трудов. Как мы уже видели, центр сумел собрать группу одаренных исследователей разного профиля, которые разделяли интерес к общей теории систем.

Количество подобных исследовательских институтов и новых университетов стало быстро расти начиная с 60-х годов XX века.

В данном разделе приводится анализ того, как ученые одной специализации учились у представителей смежных областей. Одним из первых таких ученых был упомянутый выше Карл Лампрехт, который в исследованиях культурной истории вдохновлялся идеями своего друга Вильгельма Вундта, касающимися коллективной психологии. Труд Ламберта имел успех у широкой публики, но был отвергнут большинством коллег за несколькими важными исключениями, такими как нидерландский историк Йохан Хёйзинга.

Хёйзинга, несомненно, полностью подходит под определение полимата. Он начинал свою академическую карьеру как филолог, написав диссертацию о способах выражения восприятия света и звука в индоевропейских языках. Тему докторской диссертации он выбрал из области литературы — исследовал образ шута в древнеиндийской драме. Став историком, Хёйзинга «никогда не ограничивался отдельной областью, периодом, страной или сюжетом»[890]. Своим появлением его шедевр — «Осень Средневековья» (Herfsttij der Middeleeuwen, 1919) — в немалой степени обязан широкой начитанности автора в областях от социальной антропологии до исследований по буддизму. Кроме того, Хёйзинга занимался литературной и культурной критикой, а также теорией культуры: в этой сфере самым известным его произведением является книга «Человек играющий» (Homo Ludens, 1938), посвященная анализу игрового элемента в культуре.

В 1930-е годы специалисты по истории экономики уже могли опираться на экономические теории без ущерба для профессиональной репутации. К числу таковых принадлежали Эрл Гамильтон, исследовавший «революцию цен» в Испании XVI века, и Эли Хекшер, занимавшийся теорией и практикой меркантилизма. Новая дисциплина, социология, в то время тоже привлекала внимание историков, таких как Марк Блок, учившийся по работам Дюркгейма, Отто Хинц, опиравшийся на теорию Макса Вебера, и Льюис Нэмир, использовавший идеи Вильфредо Парето.

Нэмир также интересовался трудами Фрейда. Однако открыто использовать идеи психоанализа ведущие профессиональные историки начали только со второй половины XX века; ярким примером служит книга «Фрейд для историков» (Freud for Historians, 1985) Питера Гэя. Гэй, являющийся приверженцем идей Фрейда, прошел профессиональную подготовку в Институте психоанализа Западной Новой Англии.

Начиная с 60-х годов XX века довольно большое число специалистов, занимавшихся социокультурной историей, заинтересовались социальной и культурной антропологией. Среди них француз Жак Ле Гофф, британец Кит Томас и итальянец Карло Гинзбург. Как и Хёйзингу, Гинзбурга можно назвать полиматом. Его научная репутация сложилась в 1970-е годы, когда он занимался исследованиями религии и массовой культуры XVI века, но с тех пор из-под его пера выходили книги по истории искусства и литературы, а также сборники очерков на разные темы.

Обращение к другим наукам иногда встречало поддержку со стороны различных институтов. В 1970 году появился The Journal of Interdisciplinary History; его основали два американских историка, которые интересовались полезными для их специальности достижениями других дисциплин. В Великобритании Эйза Бриггс, опиравшийся в своих работах на экономику и социологию, был одним из основателей Сассекского университета.

Во Франции так называемая Школа анналов (École des Annales) была и остается группой, нацеленной на то, чтобы учиться у смежных специалистов. Начало Школе, а точнее, движению положила встреча Люсьена Февра с Марком Блоком в Страсбургском университете после Первой мировой войны. Страсбургский университет был фактически одним из новых университетов, поскольку город вошел в состав Франции в 1919 году. На первых порах субботний семинар привлекал целый ряд профессоров гуманитарных и социальных наук.

Самого Февра можно назвать полиматом: он был редактором энциклопедии, писал работы по географии и лингвистике, а в своих исследованиях ментальности XVI века отталкивался от идей психологов и антропологов. Редакционная статья Февра в первом выпуске журнала «Анналы» (Annales. Histoire, Sciences Sociales, 1929) была, по сути, объявлением войны против разделения истории и социальных наук. В ней говорилось: «Стены настолько высоки, что часто закрывают обзор». В состав редколлегии журнала входили географ, экономист, социолог и политолог[891].

Второе поколение этой группы возглавил Фернан Бродель, который прекрасно разбирался в географии, экономике и социологии, а иногда использовал и наработки других наук в своих исследованиях по «глобальной истории», охватывающей все виды человеческой деятельности. Однажды он написал: «Пытаться обручить историю с географией или историю с экономикой… пустая трата времени. Нужно заниматься всем одновременно. Необходимо заново определить глобальную проблематику (recréer des problématiques totalisantes)»[892].

Во втором десятилетии XXI века у историков появляются новые партнеры. Например, новая субдисциплина — история окружающей среды, вызывающая растущий интерес в эпоху экологического кризиса, — требует определенных познаний в геологии, ботанике, климатологии и прочих естественно-научных дисциплинах. Историки «коэволюции» человека и животных изучают биологию, а специалисты, занимающиеся историей эмоций, открыли для себя нейронауку[893].

Мало кому из историков удается по примеру Броделя «заниматься всем одновременно». Главным результатом описанных выше попыток стало появление гибридных, по сути, дисциплин, таких как историческая антропология, историческая социология и биоистория.

Выше в этой главе было проведено различие между умеренными и амбициозными подходами к междисциплинарности. Амбициозные начинания, от движения за единую науку до более современных дискуссий о постдисциплинарности, не дали долговременных результатов, а от ряда экспериментов в образовании и вовсе пришлось отказаться, как, например, в Университете Ла Троба и Сассекском университете. В то же время более умеренные подходы имели определенный успех, как показывают примеры Школы анналов, упоминавшейся в предыдущем разделе, и исследовательских групп, нацеленных не на междисциплинарность в широком смысле, а на конкретные проблемы или темы, такие как страх и доверие[894].

Сегодня как на институциональном, так и на индивидуальном уровне ситуация настолько многолика, что в ней несложно запутаться. Можно сказать, что мы живем в эпоху сосуществования отдельных наук и междисциплинарности, или, еще точнее, в том, что испанцы называют convivencia (общежитие), подчеркивая не столько само существование, сколько взаимодействие. Кафедры, которые лучше назвать отделениями, не исчезли, хотя рядом с ними в университетских кампусах США и других стран возникло много междициплинарных центров[895].

На индивидуальном уровне никто уже не удивляется, когда историки, например, используют идеи Вебера, Фрейда или Фуко применительно к античному миру, средневековой Европе или Европе раннего Нового времени. В ближайшей перспективе намечается усиление интенсивности обмена между пресловутыми «двумя культурами» в таких областях, как биоистория, биополитика и биосоциология. Движение к междисциплинарности продолжается. И в наш цифровой век, в период третьего кризиса, о котором пойдет речь в эпилоге, оно, пожалуй, актуально как никогда.