Все беды и неожиданности в уездном городе N происходили от Института генетики им. Вл. Ильича Ленина.

То у них прорвёт клетки, и в город выбежит десяток четырёхухих кроликов. То они выведут новую породу комаров размером с ладонь, и весь город начинает бегать и сбивать их палками. То они ещё как-нибудь начудят.

Их главный учёный Валерий Ив. Крюков уже много лет бился над выведением новой породы — восьминогих уток. Чтобы одной такой уткой можно было легко накормить две малогабаритные семьи.

И это именно они вывели Жаб Жабыча. Жаб Жабыч — это жаба огромных (со стиральную машину) размеров.

Как же они его вывели? Очень просто. Предложили всем окрестным ребятишкам приносить в институт головастиков. Но не обычных, размером с копейку, а самых больших, размером с гривенник или с хорошую вишню.

Когда этих головастиков набралось на целых три пруда и из них вывелись большие жабы, они из новых крупных головастиков набрали самых больших. И так далее.

И наконец, уже из головастика величиной с футбольный мяч вывелся Жаб Жабыч — такая огромная, со стиральную машину, жабища.

Мало того что эти учёные вывели Жаб Жабыча, они ещё наделили его разумом. Правда, не очень большим, но всё же. Как же они ухитрились сделать это? Очень просто.

Старший научный сотрудник института Д. У. Круглый записывал биотоки мозга жабы. Одновременно он снимал сигналы своего мозга, чтобы сравнить две энцефалограммы — человека и человекообразной жабы.

Он всё перепутал. Сигналы, идущие с его головы, он подключил не к записывающему прибору, а к датчикам на голове Жаб Жабыча. И Жаб Жабыч считал всё, что было у Круглого Д. У. в мозгах.

После этого Жаб Жабыч сбежал.

Никуда он не девался. Он пришёл жить в один небольшой коттедж на окраине города. Там проживали некто Устиновы: папа, мама и мальчик Владик. Правда, он был такой маленький, что его можно было и не считать.

Он вошёл, вернее, впрыгал в широко открытую калитку участка. Подшлёпал не спеша к ничуть не удивившемуся (от растерянности) папе, который сидел на высоком крыльце с Владиком на руках, и сказал:

— Нет, вы меня и не уговаривайте. Я туда ни за что не вернусь.

Хотя никто его уговаривать и не собирался. Потом он протянул папе мокрую лапу и представился:

— Жаб Жабыч. Очень приятно.

Папа как во сне протянул в ответ свою руку и ответил:

— Очень приятно. Пал Палыч.

Сын Владик тоже протянул Жаб Жабычу руку и сказал:

— Лади.

Так они познакомились.

— Я у вас буду жить, — сказал Жаб Жабыч. — Не возражаете?

— Где? — поразился папа.

— Да хоть вот здесь. — Гость показал на пустую собачью будку. — Если вы расширите отверстие и поставите рядом пару кресел, это будет очень удобно. Я буду вам дом охранять.

— А если придут жулики, — спросил папа, — что вы будете делать?

— Я позвоню в милицию.

— Как в милицию? Значит, вам надо и телефон сюда в будку провести? — спросил папа.

— Разумеется. Как же без телефона?

Папа был просто потрясён.

— А чем вас кормить, Жаб Жабыч?

— Я непривередлив, — ответил гость. — Хитин и немного белка. Креветки, крабы, лангусты.

— Ну, хорошо, — сказал па-па. — А зимой? Ведь вы же замёрзнете.

— Зимой все земноводные спят, — ответил Жаб Жабыч.

Так получилось, что папа без ведома мамы, не успев оглянуться, кажется, уже брал на работу какого-то неведомого пришельца (то есть пришлёпальца). Папа в ужасе поднял руки вверх и взялся за голову.

В это время юный Владик нырнул с папиных коленей и полетел головой вниз с крыльца на асфальтированную дорожку.

(Хочется сразу отметить, что Владик с детских лет славился тем, что всё время залезал туда, куда не надо, и падал откуда не следует.)

Скорее всего, Владик бы очень сильно разбился, и поднял бы крик на весь посёлок, и надо было бы приглашать врача для ремонта Владика, но тут сверкнула зеленоватая молния, и Владик был пойман на полдороге.

Это Жаб Жабыч открыл свой большой лягушачий рот и выстрелил мокрым длинным языком с клейкой массой на конце (таким образом лягушки языками ловят комаров). Владик приклеился к этому языку голой попкой и поэтому был спасён.

Папа сразу понял, что Жаб Жабыча надо принимать на работу, несмотря на кажущуюся нелепость всего происходящего.

И в конце концов Жаб Жабыч был принят.

Самое удивительное, что он здорово пришёлся по сердцу маме. Как оказалось, мама Лена с детства боялась мышей, а лягушек ни капельки не боялась. А такое большое, толстое и добродушное существо было просто необходимо в современном нервном доме.

С тех пор прошло несколько лет.

Ну, не очень-то он вырос. Так, подрос немного, говорить научился, но до школы ему далеко ещё было. Братьев и сестёр у него за это время не появилось, поэтому он сильно сдружился с Жаб Жабычем.

Он запрягал Жаб Жабыча в детскую коляску, и Жаб Жабыч нехотя, шлёпая босыми лапами, катал его по двору.

А вечером папа и Жаб Жабыч сидели на двух креслах около будки Жаб Жабыча и беседовали.

От Жаб Жабыча было много пользы. Взять хотя бы случай с гигантскими тараканами.

Институт генетики им. Вл. Ильича однажды вывел новую породу гигантских тараканов. Каждый таракан был размером с лапоть. И в город их выбежало штук пятьсот, самые отборные генетические экземпляры. (Большая потеря для научного коллектива.)

Через полгода их развелось несчётное количество. Они встречались на всех помойках, бегали по всем стенам вплоть до шестого этажа, залезали в автомобили.

Дети ловили их и приклеивали к ботинкам или привязывали верёвками. Получались такие летние коньки.

Тараканы были необычной силы и легко катали детей. Самое главное, надо было держать ноги вместе, потому что тараканы всё время норовили бежать в разные стороны, и неопытный, слабоногий конькобежец немедленно растягивался во весь рост.

А Жаб Жабыч жутко обрадовался тараканам. Когда он поймал на кухонной плите первого и съел его, он заявил:

— Наконец-то научились хорошо готовить!

Он ловко хватал тараканов своим клейким языком и с наслаждением хрустел хитиновым покровом насекомых.

Имя Суринамыч как-то не прилипло к Жаб Жабычу. Он был слишком мудр и солиден для того, чтобы его звали только по отчеству: Михалыч, Степаныч или там Капитоныч. Он снова стал Жаб Жабычем.

Но, несмотря на свою солидность и важность, он часто поступал совсем несолидно и нелепо. И вот новая неожиданность — Жаб Жабыч запел. То ли весна в нём какие-то таланты разбудила, то ли сам по себе у него талант проснулся, только Жаб Жабыч начал удивительно громко квакать, кукарекать и блеять по вечерам.

Как только чуть-чуть падала сырость и звуки становились пронзительней и звонче, Жаб Жабыч садился около маленького прудика, выкопанного для него папой, и заводил свою невыносимую дальнобойную песню. Главные слова в этой песне были «ква-ква» и «тыр-тыр»!

В ответ на эту призывную песню во всех окружающих домах закрывались окна, включались магнитофоны и в форточки вылетали ругательства.

Сколько Жаб Жабыча ни уговаривали петь вполголоса или петь в подушку, он никак не желал расставаться с возможностью петь для народа и для окружающей среды.

Однажды пришёл строгий участковый милиционер по фамилии Иван Пистолетов. Он вызвал папу и сказал:

— На вас пришло заявление.

— Какое такое заявление? — удивился папа.

— Что вы содержите неизвестное науке животное и его мучаете.

— Мы его мучаем? — спросил папа. — Там нет ошибки?

— Ну да, вы, а кто же? Чего же оно кричит у вас по вечерам, как будто его режут?

Папа пригласил Жаб Жабыча для разговора. Жаб Жабыч неохотно вылез из будки и протянул участковому лапу.

— Здравствуйте. Жаб Жабыч.

Милиционер лапу не взял. Он приложил руку к козырьку, с удивлением взирая на мокрое чудовище.

— Приветствую вас.

— Разве похоже, что мы его мучаем? — спросил папа.

— А чего же он так у вас кричит?

— Он не кричит, он поёт и заливается, — ответил папа.

— Да, я заливаюсь, — подтвердил Жаб Жабыч.

— И потом, почему вы решили, что это неизвестное животное. Очень даже известное. Это гигантская жаба, суринамская пипа из Суринама, из Африки.

«Вот бы и кукарекала себе в Суринаме, — подумал про себя участковый. — Привозят чёрт-те кого чёрт-те откуда, а ты здесь разбирайся!»

Но папа его успокоил:

— Ничего, мы примем меры: или противогаз ему приобретём, или научим на балалайке играть.

— Это правильно, — согласился участковый. — Мы тогда сможем принять его в наш ансамбль милицейской песни. Кстати, а есть у вас документы на эту пипу? Прививки вы ему делали?

— Пипам прививки не делают, — убеждённо сказал Жаб Жабыч. — Пипы — это не собаки. Они не кусаются.

— А документы всё-таки нужны, — сказал Пистолетов. — Прошу вас о них побеспокоиться.

Папа уверил его, что всё будет в порядке. Что документы будут.

Он твёрдо решил сделать ксерокопию страницы про суринамских пип из книги знаменитого изучателя животных Альфреда Брема.

Когда участковый Иван Пистолетов ушёл, мама спросила у папы:

— А почему это мы будем учить Жаб Жабыча на балалайке, когда у нас пианино есть?

— Да потому, что у всех жаб только четыре пальца на передних лапах, — ответил папа. — А на балалайке вообще можно вилкой играть.

Таким образом Жаб Жабыч был спасён от долгих занятий музыкой.

С тех пор как Жаб Жабычу купили балалайку, жизнь снова на какое-то время наладилась. Жаб Жабыч с утра до вечера бренчал на ней что-то несусветное. Непонятно было, что это: набор бренчаний и тырканий или какая-то великолепная лягушачья симфония Опус Номер Пять — Прелюд для балалайки с кваканьем.

Участковый милиционер Пистолетов пришёл, послушал и сказал, что до уровня милицейского ансамбля он не дотягивает. Но больше документов и справок о прививке не спрашивал.

Владик начал дрессировать Жаб Жабыча на сторожевую собаку.

Всё время кричал:

— Голос!

— Дай лапу!

— Чужой!

— Барьер!

Эту команду Жаб Жабыч меньше всего любил. Он был несколько ленив. Зато он любил команду «Подай!». Особенно если предмет, который Владик бросал, был недалеко. Жаб Жабыч тогда выстреливал языком в мячик или там в пластмассовую игрушку и мигом подавал её своему дрессировщику.

Потом Владик стал готовить с Жаб Жабычем цирковые номера. Он засовывал Жаб Жабычу голову в пасть, ездил на нём верхом. Пытался заставить его прыгать через горящее кольцо.

Голову его Жаб Жабыч в пасть принимал, а при виде горящего кольца замирал минут на сорок. Его можно было перекатывать с места на место, поливать водой — он ничего не ощущал, так он боялся огня.

Тем временем пришло лето. Сначала так, слегка весна. Потом всякие цветочки-одуванчики. Потом грянула жара. Такая жаркая жара, что всех немедленно потянуло на воду.

Жаб Жабыч всё время сидел в своём маленьком прудике, тараща одни глаза из воды. А восьмилетний Владик всё время бегал с соседним Витькой на речку.

Однажды они уговорили пойти с ними купаться Жаб Жабыча. Они погрузили его в садовую тележку и с грохотом потащили к реке.

Там, конечно, все обрадовались Жаб Жабычу.

— Ой, какое чучело! Можно с ним сфотографироваться?

— Ой, он не кусается? Можно его потрогать?

— А пусть он покатает нашего мальчика.

То есть было не до купания. А один фотограф, местный мастер пляжных композиций, вообще положил на Жаб Жабыча глаз.

— Дайте мне его напрокат. Я вам буду процент отчислять.

Ему отказали, но он всё время приставал к Владику:

— Поймите, молодой человек, у вас эта лягушка бесполезная, а у меня она будет доход приносить.

Владик и Витя ни за что не соглашались сдавать Жаб Жабыча. Но фотограф по фамилии Стенькин всё приставал:

— Давайте я его у вас куплю.

— Поймите, — сказал Владик. — Он для нас как родственник, как дядя или тётя. Смогли бы вы продать своего дядю?

Фотограф подумал секунду и сказал:

— Смог бы.

— А вот мы не можем.

Пришлось сбежать. А противный соседский подросток Толик Кукареков весь этот разговор слышал.

А противный подросток Толик Кукареков задумал плохое дело. Он задумал продать Жаб Жабыча фотографу Стенькину. И он выбирал удобное время.

У него был старый электромотороллер, переделанный из пылесоса, и он на нём всё время ездил вокруг дома Устиновых. Он всё высматривал и всё запоминал.

Когда Павел Павлович уходит на работу. Когда мама Лена провожает сына Владика в школу. Когда она уходит на работу сама. И наконец, в какое время Жаб Жабыч вылезает из своей телефонизированной будки и начинает ухаживать за цветами.

Когда он всё это запомнил, он приехал к фотографу Стенькину и сказал:

— Если я вам привезу эту говорящую жабу, сколько вы мне заплатите?

— А сколько ты хочешь?

— Я хочу процент.

— Сколько процентов? — спросил фотограф.

— Десять процентов с каждого снимка.

— Не много ли?

— В самый раз.

— А ну как эта лягушка заявит в милицию, что мы её украли? — спросил Стенькин. — Ведь она умеет говорить.

— А мы на неё намордник наденем из капроновой лески, — предложил Толик. — Не разговорится.

— А чем её кормить? — спросил фотограф.

— Она — как поросёнок, всё ест, — соврал Кукареков.

— А где её держать?

— У вас же есть пляжный сарайчик для треног и стенда с фотографиями. Где вы Ельцина с Черномырдиным держите.

— Какого Ельцина с Черномырдиным?

— Ну таких, с которыми все фотографируются.

— Ах, да! — вспомнил фотограф. — Только с ними никто фотографироваться не хочет. Я президента Клинтона завёл.

— Вот там и держите, где Клинтона де´ржите.

— По рукам, — согласился фотограф Стенькин.

И судьба Жаб Жабыча была решена.

Фотограф Стенькин отгородил в своём пляжном домике место, как для поросёнка, и показал Толику.

После этого подросток Кукареков поехал за Жаб Жабычем. Он подъехал к калитке Устиновых и сказал Жаб Жабычу:

— Хотите, я вас покатаю?

Жаб Жабыч вовсе не хотел кататься, но и обижать подростка не хотел. Он ответил:

— Совсем не хочу. Но если надо…

— Очень надо, — сказал подросток.

Тогда Жаб Жабыч вышлепал из калитки и забрался к нему на заднее сиденье. Толик рванул с места, и они умчались на другой конец города — на летний городской пляж.

Жаб Жабыч пытался запомнить дорогу: вот это зелёненький домик. А это двухэтажненький. А это опять зелёненький.

Но скоро он запутался и плюнул. Прямо на голову Толика.

«Плюйся, плюйся! — думал Кукареков. — Теперь ты мне будешь пользу приносить». Скоро они приехали.

— Слезай! — приказал Толик.

— Здравствуйте, — сказал фотограф Стенькин. — Мы давно вас ждём. Проходите, гостем будете.

Жаб Жабыч втиснулся в сарайчик.

— Всё, — сказал Стенькин, закрывая сарай на замок. — Подождите, скоро мы придём.

Он отвёл Толика в сторону и сказал:

— Ведь его начнут искать.

— Пусть ищут. Он месяц здесь посидит. Все про него и забудут.

— Целый месяц его бесплатно кормить?

— Зато потом он даст доход.

— Потом зима начнётся.

— А вы берите его на юг, в Крым. Там всегда лето. Вернётесь миллионером.

Фотограф Стенькин уже не рад был, что ввязался в сомнительный бизнес с этой большой лягушкой. Но Толик уверенно навязывал ему Жаб Жабыча.

Когда Владик вернулся домой из школы и увидел, что Жаб Жабыча нет дома, он поднял жуткий крик.

Он позвонил маме на работу, он позвонил папе на работу, он позвонил всем друзьям из класса. И скоро заработал целый спасательный штаб.

Папа первым делом пошёл в милицию к инспектору лейтенанту Пистолетову и, запыхавшись, сказал:

— Что делать, гражданин начальник? Жаб Жабыч пропал. Наверное, его украли.

— Как что делать? — ответил инспектор. — Надо дать объявление в газету: «Так, мол, и так, пропал Суринамский Пип. Особые приметы: похож на огромный рюкзак с глазами. Нашедшего ожидает премия».

— Объявление нельзя, — сказал папа. — Его могут опять в институт забрать.

— В какой такой институт? — насторожился Иван Пистолетов.

— А в котором он учился, — поправился папа. — Он же у нас студент. А сейчас он бросил. Текучка заела.

«Ну и времена пошли, — подумал инспектор, — жабы учиться начали. А я никак в юридический техникум не поступлю. Меня тоже текучка заела».

И он строго сказал папе:

— Когда ваш Пип Пипыч найдётся, обязательно оформите на него документы. Если он возобновит учёбу, пусть ему выпишут студенческий билет.

Так что папа вышел из милиции ни с чем. Зато одноклассники Владика Люба Кукарекова, Женя Попов, его брат Федя Попов и особенно раскованный Лёня Коблиц работали как профессиональные сыщики.

Первым делом они опросили всех соседей: не видел ли кто-нибудь чего-нибудь подозрительного. Многие видели подозрительного Толика Кукарекова. Его всегда все подозревали, больно он был жуликоватый. Видели, как он кого-то катал.

Ребята вышли на Толика и спросили:

— Ты не брал Жаб Жабыча?

— И не думал. Не знаю я никакого Жаб Жабыча.

— А почему у тебя спина в клее? Почему у тебя волосы склеены?

— Потому что я расклейщика афиш чуть не сбил. А он меня догнал.

Тут возник соседский мальчик — друг Витя Верхотурцев — и закричал:

— Врёт он всё! Я сам видел, как он вёз Жаб Жабыча на мотороллере. Признавайся, куда ты его отвёз?

— Откуда ты знаешь? — завозмущался Толик. — Ты же в это время должен быть в школе.

— А я диктант прогуливал! — ответил Витя.

— Молодец, — сказали ребята.

Они схватили Толика за руки-ноги, связали и занесли на участок к Владику, и Люба Кукарекова, его собственная сестра, сказала:

— Сейчас мы тебя пытать будем.

— А как? — поинтересовался Толик.

— Очень просто, — ответила Люба. — Мы будем твой мотороллер молотком на кусочки разбирать.

Она очень хорошо знала своего полупреступного брата. Мотороллер прикатили, и Толик сразу сломался:

— Я всё скажу, я всё скажу! Это всё фотограф Стенькин, это он меня подучил.

— Где он сейчас?

— Кто?

— Жаб Жабыч, вот кто!

— На городском пляже у фотографа в сарайчике.

— Ребята, — сказала Люба Кукарекова, — вы пока его не отпускайте, а я на пляж съезжу. Я вам Жаб Жабыча привезу.

Вот как странно в жизни получается: у полупреступного брата была совсем не преступная, а даже очень отличная сестра.

Она села на пылесосный мотороллер и мигом приехала на городской пляж. Там она нашла сарайчик фотографа Стенькина, достала из-под сиденья инструмент и открыла дверцу сарая. На её радость, на свет божий из темноты выковылял Жаб Жабыч. Люба так обрадовалась ему, что даже поцеловала его в противную мокрую морду.

— Садись, Жаб Жабыч, поехали.

— Куда? — спросил Жаб Жабыч.

— Домой, к Владику.

— Едем! — сказал Жаб Жабыч.

Он уселся на сиденье, и они огородами и закоулками через окраины города вернулись к коттеджу Устиновых.

Когда они приехали к ребятам, Владик спросил Жаб Жабыча:

— Слушай, ты ведь такой крепкий жаб, ты что, не мог разломать этот дурацкий сарайчик?

— Мог, — ответил Жаб Жабыч.

— Так что же ты не разломал?

— Они мне сказали: «Сиди тихо, не высовывайся. Война началась с Америкой. Все в сараях сидят». Я и поверил.

После похитительной истории с Жаб Жабычем папа решил Жаб Жабыча легализовать — получить для него гражданство: паспорт там, или свидетельство о рождении, или ещё что.

Он взял Жаб Жабыча, Владика и маму и поехал на машине вместе с ними в милицию, в паспортный стол. Там он разыскал инспектора Ивана Пистолетова и сказал:

— Я вам Жаб Жабыча привёз. Будем ему делать документы. Паспорт, например.

— Вы что, совсем? — удивился инспектор. — Это же животное. У них паспортов не бывает.

— В наше время даже у собак паспорта бывают, — ответил папа. — А наш Жаб Жабыч ничем не хуже собаки. Помогите.

— Ничего не знаю, — сказал Пистолетов. — И помогать не буду. Лягушка с паспортом — таких случаев история не знает.

Тут мама рассердилась:

— Вы кто — человек или милиционер?

— По вторникам и пятницам с четырёх до семи я — милиционер.

Папа и мама посмотрели на часы. Был вторник, пять часов, самое милиционерское время.

— Вы люди хорошие, — мирно продолжил инспектор, — не пьяницы какие-нибудь. Я не против вас, но у нас, к сожалению, всё решает закон. Идите к начальнику, пусть он думает.

Папа посмотрел вокруг на таблички и увидел такую:

— Что значит ТТ? — спросил папа у инспектора.

— Пистолет такой, — ответил инспектор. — Есть «ТТ», есть браунинг.

— Я не про оружие, — сказал папа. — Я про то, как его зовут. — Папа показал на табличку.

— Трофим Трофимович.

— Спасибо.

Папа зашёл к начальнику один и что-то долго там говорил. Потом он высунулся в коридор и сказал Жаб Жабычу:

— Заходите.

Жаб Жабыч с трудом пролез в узкую милицейскую дверь и долго потом расправлялся по горизонтали. Начальник сказал:

— Здравствуйте. Вы и в самом деле умеете разговаривать?

— Далеко не на все темы, — ответил Жаб Жабыч.

— Какие же темы вы предпочитаете? — спросил милицейский командир.

— Я люблю поговорить о съедобности насекомых. Особенно чешуйчатокрылых.

— Захватывающая тема, — сказал начальник. — Но какая-то не сразу милицейская.

И он быстро перешёл к главному делу:

— У вас есть какие-нибудь документы?

Жаб Жабыч посмотрел на папу:

— Пал Палыч советовал мне сказать, что все они потеряны.

— Вот так и говорите.

— Все они потеряны. Наверное, поэтому я их никогда не видел.

— Да, трудный случай, — сказал командир Бронежилетов. — Будем думать, чем помочь.

Он прошёлся по своему небольшому кабинету твёрдой милицейской походкой и сказал:

— Вот что, найдите хоть какую-нибудь бумагу. Ну хотя бы таможенную декларацию, что за вами следует груз. Или чьё-нибудь старое свидетельство о рождении. И приходите. Да, принесите две фотографии, заявление о выдаче паспорта и продумайте вопрос о национальности.

Домой папа ехал ликующим.

— Всё, уладим дело! Давно не видел таких прогрессивных представителей милиции. Он нам поможет. И фамилия у него такая интеллигентная — Бронежилетов. А говорят, что в милиции работают непробиваемые люди.

Дома возникли неожиданности. В заявлении надо было указать возраст. Долго думали, сколько же Жаб Жабычу лет. По умственному развитию он мог сойти за пенсионера, а по пухлости облика тянул на тридцать. Остановились на тридцати пяти.

Возникли осложнения с фамилией.

Папа предложил:

— Есть хорошая фамилия — Жабс. Жаб Жабыч Жабс.

— Нет, нельзя, — не согласился Жаб Жабыч. — Могут подумать, что я еврей.

— Чего же ты хочешь?

— Мне бы чего-нибудь круглое.

— Мячиков? — предложил Владик.

— Нет.

— Почему?

— В середине пустое.

— Баллонов? — сказал папа.

— Слишком легковесное.

— Бубликов? — решила мама.

— Тоже нет. Очень дырчатое.

— Скороваркин!

— Сковородкин! — посыпались предложения.

— Это то, что надо. И круглое, и тяжёлое.

— Так что же, Скороваркин или Сковородкин? — спросил папа.

Остановились на Сковородкине.

Местом рождения выбрали Суринам. Национальность — пип. Нашли и таможенную декларацию «За мной следует груз». Это стало чем-то вроде метрики.

Быстро сделали фотографию три на четыре (Жаб Жабыч еле-еле в неё уместился) и снова поехали в милицию. Поехали папа и Жаб Жабыч.

Начальник Бронежилетов слово своё сдержал. Но он сказал:

— Вы понимаете, что каждый чистый паспорт на учёте. Все они под номерами. И чистых паспортов у меня нет. Я могу вам предложить только испорченный.

— Как так испорченный? — заволновался Жаб Жабыч. — Что, с дырками?

— Без дырок. Но уже с фамилией. Вот смотрите: например в этом паспорте надо было написать фамилию Стенькин, а паспортистка ошиблась. Она написала Стелькин. Хотите паспорт с такой фамилией?

— Нет, — сказал Жаб Жабыч.

— А других фамилий у вас нет? — спросил папа.

— Есть. Есть паспорт с фамилией Ювсупов.

— Чем плохая фамилия? — удивился папа.

— Не знаю, но хозяин обиделся, зачем лишнее «в» вписали.

— Эта фамилия для черепах хороша, — сказал просвещённый Жаб Жабыч. — Чем-то с супом связана.

— А есть красивые фамилии? — спросил папа. — Например Милославский или Шереметьев?

— Есть ещё фамилия Голицын.

— Чем она плоха?

— Она с двумя «ц» написана.

— Это серьёзная ошибка, — согласился папа. — И что, больше ничего нет?

— Есть. Ещё одна фамилия, совсем последняя — Цыплёнок.

— А чем Цыплёнок-то не годится? — удивился папа.

— Тем, что паспортистка приписала к нему «жареный». Берите, если хотите.

Остановились на Голиццыне с двумя «ц». Правда, Жаб Жабыч настоял, чтобы фамилия была сдвоенная: Голиццын-Сковородкин.

После этого начальник торжественно вклеил фотографию Жаб Жабыча, написал место рождения — «Суринам», национальность «пип», расписался и вручил документ счастливому Жаб Жабычу.

Жаб Жабыч не знал, куда деть паспорт. Карманов у него не было, а держать во рту — паспорт расклеится.

Когда они вернулись, мама быстро нашла выход. Она сшила Жаб Жабычу жилетку из парусины и купила летнюю кепочку с карманчиками по бокам.

Теперь он мог носить там не только паспорт, но ещё и ключ от квартиры.

Постепенно наступала холодная осень. Жаб Жабыч становился всё вялее и вялее. Его всё труднее было вытащить из будки. Практически его приходилось вытряхивать и выкатывать.

Как-то раз в один из последних солнечных дней Жаб Жабыч сказал Владику:

— Я всё-таки земноводный. А земноводные зимой спят. Меня пора упаковывать.

— Как? — спросил Владик.

— Очень просто. Твои папа и мама меня уже укладывали. Меня надо положить в коробку из-под телевизора и пересыпать опилками, а весной разбудить, чтоб я не видел этого кошмара.

— Какого кошмара? — удивился мальчик.

— Ну, снега там. Всякой метели.

— Жаб Жабыч, а откуда ты знаешь, что снег и метели — это кошмар? Ты же их никогда не видел.

— А откуда ты знаешь, что тараканы несъедобные? — спросил Жаб Жабыч. — Ты же их никогда не пробовал.

— Это врождённое, — ответил Владик.

— Вот и у меня врождённое!

Раз так, стали готовить Жаб Жабыча к упаковке. Нашли ящик из-под телевизора. Засыпали в него опилки и стружки всякие. И стали ждать первых морозов.

Но тут вдруг всё резко изменилось. Однажды Жаб Жабыч заявил:

— Скоро мы будем прощаться. Я улетаю на юг.

— Как на юг?! — поразился Владик. — Разве жабы на зиму улетают?

— А я не в стае, — ответил Жаб Жабыч. — Я в самолёте. Мы летим с фотографом Стенькиным зарабатывать первоначальный капитал.

— С каким Стенькиным? — спросил потрясённый папа.

— С фотографом. С моим другом. У которого я жил в сарае.

Оказывается, пока папа с мамой были на работе, а Владик стремился к знаниям в школе, к их дому постоянно приходил блудливоватый фотограф Стенькин и уговаривал Жаб Жабыча лететь с ним на юг, работать фотомоделью на пляжах.

— Мы поработаем годик. Зато домой вернёмся на двух «мерседесах». На юге тепло, девушки в купальниках.

Девушки в купальниках Жаб Жабыча не интересовали, а вот «мерседес» его заинтересовал. Он давно хотел сделать Владику какой-нибудь подарок.

Теперь у Жаб Жабыча был паспорт, и ему смело можно было покупать билет на самолёт.

— А как же мы? — спросила расстроенная мама.

— Я скоро вернусь, — успокоил Жаб Жабыч Голиццын-Сковородкин. — Я приеду гордым и богатым.

Теперь это уже был не тот скромный Жаб Жабыч, который сбежал из института генетики и всего боялся, теперь это была важная птица, практически князь. Фамилия Голиццын обязывала.

Как его ни уговаривали, в субботу утром он собрал свои вещи — жилетку и кепочку, взял свои документы — паспорт и таможенную декларацию «За мной следует груз» — и взгромоздился на заднее сиденье подъехавшего такси.

Бедный Владик от такой картины жутко расстроился и чуть-чуть не заплакал. А мама поцеловала Жаб Жабыча в мокрую морду и сказала:

— Возвращайся. Мы всегда тебя ждём.

Письмо было написано на дохленькой бумажке синей ученической ручкой. Писал не сам Жаб Жабыч, а мальчик, у родителей которого снимал комнату фотограф Стенькин.

На другой день трое родителей, вернувшись домой с работы, нашли на кухонном столе одинаковые записки:

Три наших мушкетёра, а вернее, два мушкетёра и одна госпожа Бонасье повышенной активности, при помощи разных автобусов и маршрутных такси сумели-таки выбраться на Симферопольское шоссе.

Они начали голосовать. Первой к ним подъехала роскошная иномарка: то ли «вольво», то ли «мерс», то ли «Зил-112».

— Садимся! — радостно закричал Владик Устинов.

— Ни за что! — осадила его Кукарекова Люба. — Ошибка номер один. Ты что, не знаешь, кто ездит в «мерседесах»?

— И кто же в них ездит? — спросил из окна мордастый, коротко стриженный водитель. Он был такой мордастый, что еле пролезал в окно.

— Всякие типы, — ответила ему смелая Люба. — С которыми лучше не связываться!

— А мне кажется, лучше с такой, как ты, не связываться! — сказал обиженный мордастик и через секунду скрылся за горизонтом.

Следующим к ним подъехал мощный грузовик — то ли «Зил», то ли «КамАЗ».

— Нет, на этот мы никогда не сядем, — сказал Владик.

— Именно на этом мы и поедем, — возразила ему Люба.

— Вам куда, молодые люди? — спросил пожилой брезентовый шофёр.

— Нам в Ялту! — закричал неопытный Витя Верхотурцев.

— Так далеко я не езжу, — сказал шофёр и с рычанием пополз за горизонт.

— Ошибка номер два, — сказала Люба. — Никогда не надо называть всё расстояние. Мы едем до ближайшего населённого пункта.

И вот наконец ещё один «КамАЗ».

— Вам далеко? — спросил пожилой помятый шофёр в меховой кепке.

— Нам до Тулы, — сказала Люба Кукарекова.

— Садитесь, — предложил шофёр, — подвезу. Вы куда едете?

— Не куда, а откуда, — поправила его Люба. — Мы из Москвы едем. Мы в музей ходили.

— В какой такой музей? — спросил водитель.

— В Третьяковскую галерею, картины смотрели, — ответила за всех Люба-путешественница.

Подавленные путешественническим интеллектом Любы, Владик и Витя помалкивали.

— А есть там такая картина «Иван Грозный убивает своего сына»? — спросил шофёр.

— Есть, — ответила Люба. — Конечно, есть.

— Я её никогда не видел. И как же он его убивает?

— Молотком, — ответила Люба. — Он хотел картину повесить на стену, молотком замахнулся. А сын сзади стоял. Он как треснет. Вот сыну и досталось.

— А мне кто-то говорил, что он его посохом убивает.

— Верно, верно, — спохватилась Люба. — Он хотел посохом муху убить на стене, как размахнулся! А сын сзади стоял.

Водитель некоторое время молчал, переживая услышанное. Потом снова спросил:

— А вот такую картину «Грачи прилетели» вы видели?

— А как же, — ответила Люба, — конечно, видели. Там весна нарисована.

— Это художник Саврасов нарисовал, — вмешался грамотный Владик. — Он хорошо природу понимал.

— А правда, что это его последняя картина, что он больше ничего в жизни не нарисовал? — спросил шофёр.

— Как не нарисовал, — обиделась за художника Люба. — Ещё как нарисовал! У него ещё есть картина «Грачи улетели». Там всё то же самое, только грачей уже нет.

Так за разговорами они проехали Тулу.

— Ой, — спохватился водитель, — мы же Тулу пропустили.

— А какая следующая остановка? — спросила Люба.

— Курск.

— Вот и хорошо. Мы там сойдём и пересадку сделаем.

— Но это же трасса, а не метро, — сказал водитель. — Может, вам лучше здесь сойти?

— Ни за что, — ответила Люба. — У меня в Курске бабушка живёт, профессор космонавтики.

Водитель не стал спорить. Он довёз их до Курска, поражаясь образованности и смелости ребят. Накормил их огромным бутербродом, сделанным из целого батона. Дал по кружке кофе из трёхлитрового термоса и попросил передать привет незнакомой Любиной бабушке-профессору.

Ребята помахали ему рукой и принялись ловить следующую машину.

Вдали показался огромный грузовой «Зил».

— А сейчас мы откуда едем? — поинтересовался Владик.

— Не откуда, а куда, — сказала Люба.

— Так куда?

— В Харьков, навестить больного украинского учителя.

Больше они ни о чём договориться не успели. Забрались в предложенную молодым шофёром кабину и рванули.

Владик и Витя всё время судорожно пытались понять: что этот учитель, — сам был украинец или он преподавал у них украинский язык? А если он не преподавал язык, то что он преподавал? И чем он там в Харькове заболел?

А Любу эти вопросы не волновали. Она думала далеко вперёд — о ночлеге. Начинало темнеть, и её тревожил вопрос: есть сейчас снег под Харьковом, или там наступила весна? Не дай бог, чтобы снег начал таять сильно, тогда невозможно будет поставить палатку.

Участковый инспектор Иван Пистолетов комфортабельно летел в Ялту на самолёте. Вернее, он летел в Симферополь — сердце Крыма, чтобы оттуда ехать троллейбусом в Ялту.

В аэропорту украинские таможенники с уважением посмотрели на его вооружённую фамилию и даже забыли спросить его про наркотики.

Его печалило только одно обстоятельство — что он был не вооружён, потому что в самолёт оружие брать запрещалось.

«Как же я буду искать детей, — думал он, — когда у меня даже пистолета нет? Да к тому же я и без формы. Слава богу, что в самолёте можно возить милицейские удостоверения».

После долгих размышлений в двухчасовом полёте он приземлился в аэропорту Симферополя и направился троллейбусом в сторону Ялты.

В это время трое наших юных путешественников выходили из леса. Они были помятые, голодные и без палатки. Она за ночь примёрзла, и они не сумели её оторвать.

Владик и Витя Верхотурцев с охотой поехали бы в сторону, обратную Крыму, но под железным взглядом Любы Кукарековой они выпрямились, стали смелее и решительнее и даже криво заулыбались.

Люба уверенно остановила первый же самосвал с двойным прицепом.

— Вам куда, хлопчики? — спросил кучерявый, весь взлохмаченный рыжеватый шофёр. Вместе с ним в окно высунулась такая же взлохмаченная заспанная рыжеватая собака.

— Никуда, — ответила Люба. — Нам нужен нож. Мы два дня консервы открыть не можем.

Она показала ему плоскую банку шпрот и всю в масле толстую банку «Завтрак туриста».

— Так у меня есть открытые! — радостно сказал шофёр. — Хорошо, что Бобику не успел отдать. Давайте мы вместе позавтракаем, а то я всю ночь только ехал.

Он позвал детей в тёплую кабину и вынул столько недоеденных продуктов — ста человекам есть не переесть.

Наши как навалились, помогли водителю! Съели и «Печень трески в масле», и «Кильку в томатном соусе», и «Минтай обыкновенный в салате», а свои «Шпроты в собственном соку» и замасленный «Завтрак туриста» уберегли.

Скоро они дальше поехали. И чем дальше ехали, тем весенней и весенней становились окрестности. Так странно было видеть зелёные поля и расцветающие деревья после однообразных снежных скучных просторов.

Рыжеватый водитель и его рыжеватый Бобик окончательно проснулись, а наши молодые люди, наоборот, крепко-накрепко заснули.

И спали они долго-долго — до самого Симферополя. Проснулись они от жары. И от того, что Бобик их заместо умывальника облизывал. Грузовик стоял на обочине. Рыжеватый водитель спал.

…Ребята выбрались из машины и оказались в центре Крыма. Ни одного родителя, ни одного учителя, ни одного директора школы не было в ближайших ста километрах. Имеются в виду собственные родители, учителя и директора, посторонние не считаются. Это было так удивительно!

Вокруг куда-то спешили занятые своими делами крымчане, и никто не потрясался, увидев на окраине Симферополя совершенно незнакомых троих молодых, слегка помятых людей совершенно из другого города.

В Ялте на городской набережной кого только нет. И чего только нет. И люди, и целые экскурсии, и огромное количество ларьков.

Не заходя в гостиницу, Иван Пистолетов начал вживаться в город. Он заходил в каждое кафе, в каждый бар, всовывался в каждый ларёк почти по пояс и, показывая фотографии ребят, спрашивал:

— Вам не знакомы эти ребята? Они должны появиться в Ялте.

— Нет, не знакомы. Наверное, ещё не появились, — одинаково отвечали и ларёчники, и бармены, и официантки.

Тогда он сообразил, что надо показывать фотографию Жаб Жабыча. Дело пошло веселее.

— Да у нас в налоговой инспекции один точь-в-точь такой сидит! — сказала первая же официантка.

Швейцар из гостиницы «Ялта» долго рассматривал фотографию, а потом произнёс:

— Это же кандидат в городскую думу Пилипенко! Им у нас все стенки заклеены.

Только третий опрашиваемый — водитель экскурсионного автобуса — наконец дал правильный ответ:

— Да это чучело у нас на массандровском пляже тележку катает.

— Где этот массандровский пляж? — спросил Пистолетов.

— В Массандре, там, где детский санаторий. А иногда с ним на морском вокзале отдыхающие мужики фотографируются.

— Зачем?

— Чтобы жён успокаивать.

— Как успокаивать?

— А так. Фотограф надевает на эту лягушку женскую шляпу и всех желающих снимает. Мужики фотографируются и фотографию домой шлют. Вот, мол, смотри, дорогая жена, больше и погулять в этой Ялте не с кем, кроме как с этой чучелой в панаме. И все остальные тётки на набережной не лучше.

— И что?

— Жёны сразу успокаиваются. Ясно, с такими подружками муж долго дружить не будет. Скоро домой вернётся.

«Хорошая мысль, — подумал Пистолетов. — Надо будет мне мою Марусю тоже так успокоить. Я обязательно с этим Суринамским Пипом сфотографируюсь».

Где-то в глубине души ему даже стало жалко Жаб Жабыча. Ещё бы, только что ему выдали паспорт, сделали гражданином, а теперь он тележку катает.

«Ну и что? — думал про себя Иван. — Если ему так хочется, пусть катает».

Вот он бы, Иван Пистолетов, ни за что бы тележку катать не стал. Даже если бы его попросил об этом в форме приказа его любимый начальник Т. Т. Бронежилетов.

И он направился к массандровскому пляжу.

Мощный милицейский интеллект инспектора Пистолетова подсказывал ему, что ребят найти в большом городе вовсе не просто. Проще отыскать Жаб Жабыча и сделать около него засаду. Ребята рано или поздно доберутся до Ялты и тоже выйдут на своего земноводного приятеля. Тут-то он их и схватит.

Жаб Жабыча он отыскал очень легко. В Ялте его знал каждый. Первую половину дня Жаб Жабыч катал на массандровском пляже вдоль моря детей в тележке. Он полуплыл, полупрыгал.

Жарило солнце. Море плевалось светом. Волны набегали на тележку. От Жаб Жабыча летели брызги. Дети радостно кричали. Фотограф Стенькин собирал деньги.

— Граждане, прошу вас катать детей! Лучший в мире аттракцион — езда на суринамской пипе. Многие катались на лошадях, многие — на слонах и верблюдах, а на пипах не катался никто!

К вечеру Стенькин с Жаб Жабычем перемещался на площадь около морского вокзала.

Там в это время всегда толпилась толпа. Всем хотелось сфотографироваться в обнимку с говорящей лягушкой в панаме. А некоторые, особенно ретивые, просили, чтобы Жаб Жабыч их на фотографии целовал.

— Граждане! — кричал фотограф Стенькин. — Прошу вас фотографироваться с говорящей суринамской пипой. Многие фотографировались с президентами, с товарищами Клинтоном и Черномырдиным, но с говорящей пипой не фотографировался никто!

И люди валом валили к фотографу Стенькину. Инспектор Пистолетов за всем этим внимательно наблюдал. Он заметил, что Жаб Жабычу всё это не нравилось. Он заметил, что, едва фотограф Стенькин набирал некоторую сумму дохода, к нему подходил какой-то полубритый обалдуй в кожаной куртке и забирал часть денег.

В общем, инспектор Иван Пистолетов прилип к фотографу и решил ни на шаг не отходить от него, пока не выловит детей.

Он только отошёл от фотографа на пять минут, чтобы отправить в Москву телеграмму.

В Ялтинском главпочтамте он взял телеграммный бланк и написал такой текст:

Поздно вечером фотограф Стенькин прикатил Жаб Жабыча на тележке к сараю. Он поставил перед ним миску с объедками из ресторана «Ливадия», потрепал его по голове и сказал:

— Отдыхай, усталый друг мой. А я пойду ещё поработаю.

Он запер сарай на большой висячий замок и ушёл ужинать и спать. Когда в его комнате погас свет, Владик тихонько открыл окошко в сарай и забрался туда. Уставший Жаб Жабыч дремал на сене с клешнёй краба во рту.

В неярком свете луны блеснула яркая слеза у него на длинных ресницах.

— Жаб Жабыч, — тихо позвал Владик. — Жабчик!

Жаб Жабыч повернул к нему лицо и даже засветился весь целиком от радости.

— Владик, — сказал он, — ты тоже здесь на «мерседес» зарабатываешь?

— Нет, — ответил Владик. — Я приехал тебя спасать.

Тут в окошко залезли другие ребята, в том числе Вова, и они провели с Жаб Жабычем агитационную беседу.

Они рассказали ему, как фотограф Стенькин его эксплуатирует.

Как он его обманывает и как плохо кормит. И впервые в жизни Жаб Жабыч почувствовал, что он сердится. В нём стал вскипать гнев. А так как Жаб Жабыч был практически хладнокровный, гнев в нём вскипал очень медленно. Примерно на два градуса в час.

Потом ребята залезли под одеяла, а Вова ушёл спать домой. Он положил под подушку будильник, с тем чтобы разбудить ребят ровно в пять часов утра.

Надо же такому случиться: Жаб Жабыч решил обзавестись семьёй. Он так прямо и заявил родителям Владика:

— Хватит мне жить одному, хочу тоже иметь семью… Сына там или дочку.

Папа Владика, Павел Павлович Устинов, был потрясён. Он пять минут открывал и закрывал рот. Потом спросил:

— И как это ты себе представляешь?

— Очень просто, — ответил Жаб Жабыч. — Я себе щенка заведу.

Папа облегчённо вздохнул.

— И какого?

— Чёрного терьера.

— Да он же в два раза больше тебя! — поразился папа.

— Именно это мне и нравится, — ответил Жаб Жабыч. — Владик уже согласен.

Владик — это десятилетний сын Павла Павловича.

— Да ты знаешь, сколько он стоит! — заволновался папа. — Да ты знаешь, сколько он ест! Да ты знаешь, как его воспитывать!

— Знаю, знаю, знаю, — спокойно отвечал Жаб Жабыч. — А чего не знаю, прочитаю в книжке.

— Как прочитаю? Ты же читать не умеешь!

— Во-первых, умею, — возразил Жаб Жабыч. — А во-вторых, Владик поможет. И насчёт денег не беспокойтесь, — успокоил Жаб Жабыч папу. — Мы возьмём какого похуже. Самого дешёвенького.

«Ну уж нет, — решил про себя папа. — Если брать, то самого лучшего».

На этом он и попался, потому что уже начал немного думать в сторону «если брать».

С этим он явился к маме Лене:

— Мама, я тебя поздравляю. У тебя скоро будет прибавление в семье.

— Как?! — вскинулась мама. — В каком смысле?

— А так, — ответил папа. — В таком смысле: Владик с Жаб Жабычем решили собаку завести.

— Ну, ладно, — сказала мама, — Владик ещё ребёнок. А Жаб Жабыч — он-то солидный чело… То есть он-то солидный госпо… то есть гражда… То есть он-то — солидный экземпляр. Он-то о чём думает?

— Он только о том и думает, как бы собаку завести, — объяснил папа.

— Ну, хорошо, — сказала мама. — А где она будет жить?

— Ты у меня спрашиваешь? — удивился папа. — Ты у него спрашивай.

К допросу позвали Жаб Жабыча. Он немедленно пришлёпал. У него всё было продумано. Жить щенок будет с ним в будке. Есть будет специальную кашу и всё, что остаётся со стола. Он будет охранять дом, пока Жаб Жабыч будет ходить в школу или в институт. Звать его будут Ква-Ква.

— Как, как? — удивилась мама.

— Ква-Ква. Очень хорошее имя для собаки.

— Может быть, Гав-Гав? — с некоторой надеждой спросила мама.

— Нет. Ква-Ква. Это уже решено, — упёрся Жаб Жабыч.

Папу удивило другое.

— А в какой институт ты собираешься ходить? — спросил он Жаб Жабыча.

— В юридический.

— А школу ты закончил?

— Это уже детали. Если не закончил, значит, закончу. Я буду защищать права животных.

Против Владика мама с папой ещё могли бороться, но против Владика вместе с Жаб Жабычем это было бесперспективно. Поэтому мама принесла из своей библиотеки газету «Из рук в руки» и стала читать объявления о собаках:

— «Продаются щенки русской борзой. Мать — чемпионка породы борзых — Стрела. Отец — чемпион породы такс — Коренас».

— Вот это собака! — сказал папа. — И за зайцем может, и в нору пойдёт.

— Боюсь, что ты ошибаешься, — сказала мама. — Такая собака и за зайцем не может, и в нору не пойдёт. Смешанные породы самые неудачные.

Папа стал смотреть дальше:

— «Ожидаются щенки тибетского терьера. Малогабаритная домашняя собака, способная находить дорогу в горах».

— Меня привлекает её малогабаритность, — сказала мама.

— А меня — способность находить дорогу в горах, — заметил папа.

— Почему? — удивилась мама.

— Я себя в горах неуверенно чувствую, — объяснил отец.

Но Жаб Жабыч и Владик заявили:

— Нет, вы про других собак лучше и не читайте. Читайте только про чёрного терьера.

И папа перешёл к разделу «Большие собаки».

— «Бесплатно предлагается щенок чёрного терьера всякому, кто вернёт деньги за съеденные сапоги (пять пар), погрызенную гитару (от Соколова) и десять метров сжёванных шёлковых гардин (персидских)».

— Это ж даром! — сказал Жаб Жабыч.

— Почему? — удивились все.

— Потому что съеденные сапоги и погрызенная гитара ничего не стоят. А жёваные гардины вообще не в счёт. Кому они нужны, хоть они и персидские.

— Может быть, — согласилась мама. — Может быть, для кого-то они не в счёт. Но если у меня съедят пять пар сапог, одну гитару и десять метров шёлковых гардин, я буду просто разорена.

— Кто же у тебя их съест? — спросил папа.

— Тот бесплатный щенок, которого хочет взять Жаб Жабыч.

— Ладно, ладно, — успокоил маму папа. — Не будем брать бесплатного, возьмём за деньги.

Видно, собачье-щенячья коалиция в семье крепла прямо на глазах. Вот уже и папа включился.

Наконец папа нашёл то, что нужно:

— «Клуб военного служебного собаководства раздаёт в надёжные руки щенят породистых служебных собак: немецких овчарок, чёрных терьеров и московских сторожевых. За собаками будет наблюдать хорошо обученный инструктор. В случае начала военных действий собаки немедленно переходят в собственность Министерства обороны». Ну как? — спросил папа.

— В этом что-то есть, — ответила мама.

— Таких щенков надо раздавать не только нам, но и противникам, — сказал Жаб Жабыч.

— Почему? — удивились все.

— Тогда войны не будет. Все будут бояться отдавать собак.

— Пока противникам их ещё не раздают, надо скорее брать щенка, — решила мама.

И в первую же субботу с утра папа, мама, Владик и Жаб Жабыч отправились в военный собачий питомник «Красная Звезда».

Они приехали к питомнику на папином «Москвиче» и сразу догадались, что это тот самый питомник и есть. Потому что на воротах были прикреплены две красные звeзды, из-за ворот нёсся жутко громкий собачий лай, а на калитке висела табличка:

Жаб Жабыча решено было оставить в машине на всякий случай. Хотя про Жаб Жабыча несколько раз писали в газетах, не все люди ещё к нему привыкли. И неизвестно было, как на него среагируют военные собаки, 100 шт. (Обычные, невоенные собаки при виде Жаб Жабыча зверели и бросались его кусать. Может, именно поэтому он и решил обзавестись своим собственным собачьим телохранителем.)

Очень серьёзный военный человек с автоматом, наверное, солдат, спросил, что им нужно.

Папа просто, по-военному ответил:

— Щенки.

Солдат позвонил куда-то по телефону и сказал папе, маме и Владику:

— Проходите.

Навстречу к ним вышел военный человек в офицерской шинели и в белом халате под ней. Это был доктор по собакам Ричард Жулицкий. Он сказал:

— Пройдёмте в щенячье отделение.

Они вошли в ворота и увидели вдоль забора много-много собачьих вольер. В каждой сидела, вернее, металась из стороны в сторону огромная собака, вернее, собачища.

Все собачищи были одна страшнее другой, и все за что-то очень злились на папу, и маму, и Владика.

— Вы уверены, что они нас не съедят?

— Совсем не уверен, — успокоил её военный доктор. — Это собаки повышенной злобности — наша гордость. Но если на вас надеть военную форму, они сразу успокоятся.

Дальше папа, мама и Владик шли, слегка прячась за военного.

…В щенячьем отделении было весело. Пахло собачьими письками и дезинфекцией. Толстые лохматые щенки прибежали к низенькому заборчику и сразу стали лизать руки гостей.

Все они были один толще другого и один лучше другого. Мама сразу поняла, что без щенка они отсюда не уйдут.

Папа спросил у собачьего офицера:

— Скажите, и все эти щенки военнообязанные?

— Ну да, — ответил военный.

— А если у собаки близорукость, или плоскостопие, или там повышенная криволапость, например? Их всё равно берут в армию?

— С такими дефектами в армию даже людей берут, — сказал военный, — не то что собак! Выбирайте щенка — вам сучка или кобелёк?

— А если у нас щенки родятся, — допытывался папа у доктора, — они тоже будут военнообязанные?

— Нет, они будут непризывными, — ответил Ричард Жулицкий. — Они будут вашими собственными.

— А когда собаки в армии служат, — спросила мама, — им звания дают?

— Какие звания? — удивился доктор.

— Например, терьер-лейтенант, или овчар-полковник, или доберманмайор.

— Нет, — начал сердиться военный. — Не дают им звания. Им кашу с мясом дают и кости. Они их лучше любого звания любят. Выбирайте щенка!

В это время Владик углядел толстопятого красивого чёрного щенка с широкой грудью, наклонился через заборчик, чтобы поднять его, поднял и от тяжести щенка свалился за забор.

Щенки бросились врассыпную.

— Я хорошо знаю, как собак выбирают, — сказал папа. — Сейчас кто первый подойдёт к нам, тот и будет наш.

Толстопятик подошёл первым.

Военный доктор осмотрел его, взвесил на специальных медицинско-собачьих весах и стал выписывать документ.

— Какое имя будет у щенка? — спросил он.

— Ква-Ква, — ответил папа.

— Чего?

— Ква-Ква.

— Вы что, лягушку берёте или собаку?

Папа, мама и Владик молчали.

— Чёрный терьер — это очень серьёзная порода, — сказал военный, — и имя у собаки должно быть серьёзным. Джульбарс, например, или Цезарь, или уж в крайнем случае Барон.

— Пусть будет Барон, — согласился папа.

— Папа, — тихо сказал ему Владик, — а как же Жаб Жабыч?

— Ничего, — тихо ответил па-па. — По-настоящему он будет Ква-Ква, а Барон будет его псевдоним.

Так щенка и записали в щенячий паспорт — Барон.

Со щенком на руках папа, мама и Владик вышли через ворота к машине и Жаб Жабычу.

— Кто это? — спросил Жаб Жабыч.

— Это Ква-Ква, — ответил папа.

— Да он больше Владика! — удивился пип.

— Сейчас все Ква-Ква такие, — сказал папа. — Других не бывает.

Жаб Жабыч погладил щенка по голове, а щенок радостно облизал влажную Жаб Жабычеву лапу. Потом он извернулся и облизал физиономию Жаб Жабыча.

— Принято, — сказал Жаб Жабыч. — Поехали.

Папа дал газу.

Хорошо, что будка у Жаб Жабыча была большая, просто огромная. Они со щенком свободно там поместились. Хорошо, что весна была на дворе и им там не было холодно. Хорошо, что папа не вмешивался в воспитание щенка. Потому что Жаб Жабыч всё делал неправильно. Вернее, не по правилам.

Первым делом он решил научить щенка плавать.

Он налил большое количество воды в корыто и пустил туда Ква-Ква. Ква-Ква встал на задние лапы и плавать не собирался.

Тогда Жаб Жабыч его хорошенько вымыл и сказал:

— Я буду учить его ходить по следу.

— Не рано ли? — поинтересовался папа. — Собак надо обучать после года.

— Это смотря каких, — ответил Жаб Жабыч. — Некоторых можно учить значительно раньше. Дайте мне немного пахучей колбасы.

Мама нашла ему колбасу, оставшуюся после вчерашнего завтрака, и Жаб Жабыч приступил к дрессировке.

Он запер Ква-Ква в доме, вынес на улицу пакет с колбасой, тщательно натёр колбасой все свои четыре лапы и ушёл за угол дома.

Оттуда он закричал Владику:

— Выпускай!

Пакет с остатками колбасы остался на собачьем домике Жаб Жабыча.

Владик открыл входную дверь и выпустил Ква-Ква.

Ква-Ква оказался замечательным следопытом. Он с ходу отыскал пакет с колбасой и тут же съел всю колбасу вместе с пакетом.

Потом он побежал по следам Жаб Жабыча. Отыскал своего хозяина, перевернул его носом на спину и начал облизывать его лапы. Жаб Жабыч хохотал от этого как ненормальный.

— Ну и Ква-Ква! Вот так Ква-Ква! Вот так умница! Нашёл меня всё-таки.

На этом первая тренировка хождения по следу была окончена. Приступили к тренировке по запряганию и тасканию тележки.

Тут приехал инструктор из питомника.

Это был не инструктор, а инструкторша. Она была в зелёном кителе и зелёной юбке. У неё на погонах были не танки, не самолёты, не пушки, а жёлтые собаки.

И звали её инструктор-лейтенант Элеонора Филина. Она даже не стала заходить в дом, сразу попросила привести ей щенка.

Она осмотрела Ква-Ква. Заглянула ему в зубы. Подёргала за шерсть и сказала:

— Животное в порядке. Кто владелец? Как насчёт прививок? Есть у собаки паспорт?

Папа позвал Жаб Жабыча и всё ему объяснил. Жаб Жабыч вышел из дома в шляпе, с сигарой во рту. Он поздоровался с инструкторшей и важно сказал:

— Меня зовут Жаб Жабыч. Я владелец. Паспорт нам рано получать, нам ещё нет шестнадцати. Чем вы ещё интересуетесь?

— Прививками, — ответила потрясённая Элеонора Филина. — У вас есть прививки?

— У нас есть прививки, — сказал Жаб Жабыч. — Нам их вместе делали. От чумки, от энтерита, от мухи цеце и от болотной лихорадки.

— Как так от мухи цеце? Как так от болотной лихорадки? — удивилась инструкторша. — Таких прививок собакам не делают.

— Делают, делают, — успокоил её папа. — Для работы в тропических условиях в спецподразделениях.

Но папа и сам был удивлён этими прививками. Потому что Жаб Жабыч делал их по телефону. Он звонил врачам, он вызывал их на дом, сам заказывал что и сколько раз прививать. Папа только оплачивал его вызовы.

Женщина-лейтенант очень удивилась всему этому, но её военная серьёзность удержала её от лишних вопросов. Она сказала:

— Вашей собаке уже полгода. Пора начать её дрессировку. Мы начнём с команды «Ко мне!».

— Это она умеет, — сказал Жаб Жабыч. — И «ко мне», и «голос», и всё другое.

— Вот мы сейчас проверим, — сказала инструктор Элеонора.

Она взяла Ква-Ква за поводок и, сказала:

— Барон, лежать.

Щенок не шевельнулся.

— Барон, лежать.

— Он не Барон, — сказал Владик. — Он — Ква-Ква.

— Почему Ква-Ква? — ещё больше удивилась военная женщина. — По документам он Барон.

— Это такая специальная кличка, — успокоил её папа. — Для работы в тропических условиях.

— Ладно, — недовольно сказала Элеонора, — будем работать с вашей кличкой.

Она приказала:

— Ква-Ква, ползти!

Щенок лёг на землю и пополз. Сначала он полз прямо, потом повернул направо ровно на девяносто градусов, потом снова направо и ещё раз направо.

— Что это такое? — удивилась инструкторша. — Что это за фигуры высшего пилотажа?

— Всё очень просто, — объяснил папа. — Жаб Жабыч обучал его весной в комнате. Потому что на улице было мокро. Вот он и освоил квадрат.

— Хорошо, что он его не в машине обучал, — сердито проговорила женщина, — а то бы он на одном месте крутился. Продолжаем занятия.

Она снова взяла Ква-Ква на поводок и сказала:

— Чужой!

Щенок вырвался у неё из рук и стал рычать на саму Элеонору Филину.

— Это ещё почему? — спросила инструкторша.

— А что? Всё правильно, — ответил папа. — Вы же у нас в первый раз. Вы у нас чужая. Вот он на вас и рычит.

Элеонора ничего не сказала. Но видно было, что она всё больше сердится. Она взяла в руки палку, ту самую, что Ква-Ква отнял у Толика Кукарекова, и бросила её.

— Подать! — скомандовала она.

Молодой пёс не тронулся с места.

— Подать! — рассердилась женщина.

— Что подать? — спросил её Жаб Жабыч.

— Как что? Палку подать, — ответила инструкторша.

— Вы так и говорите, — сказал Жаб Жабыч.

— Что говорить?

— Говорите: «Ква-Ква, подай палку».

Элеонора Филина сказала:

— Ква-Ква, подай палку.

Щенок поднялся с земли и быстро принёс деревяшку.

— Ну-ка, покажите, что он у вас там ещё чудит, — попросила женщина-инструктор. — Что он ещё умеет подавать.

— Да всё, — ответил Жаб Жабыч. — А ну-ка, Ква-Ква, принеси мне вон то синее ведро.

Косолапый большущий щенок радостно бросился с места, подбежал к ведёрку, цапнул его зубами и, цепляя ведром песок, принёс его хозяину.

— Что ты делаешь?! — рассердился Жаб Жабыч. — Я просил тебя принести ведро, я не просил его кусать.

— Не надо его ругать, — попросил Владик.

Жаб Жабыч сразу пошёл навстречу Владику.

— Молодец! — сказал он. — Давно надо было прокусить это ведро. А теперь войди в дом, пройди в чулан и принеси мне мой любимый красный зонтик от солнца с жёлтой ручкой.

Ква-Ква бросился в дом, открыл лапой дверь и через секунду вылетел, держа в зубах длинный красный солнечный зонтик.

Папа и Владик захлопали в ладоши, а инструкторша окончательно расстроилась:

— Испортили боевую собаку! Сплошной цирк устроили. Я доложу командованию. Придётся у вас Барона забирать.

Скоро после приезда инструктора Элеоноры приехала целая комиссия. Она приехала на военном зелёном фургоне со специальными зелёными номерами.

В неё входил большой седой генерал в лампасах и с собаками на погонах. (Это был знаменитый выводильщик новых пород генерал Медведев Георгий Пантелеймонович — депутат и орденоносец.) Собачий доктор Жулицкий в белом халате под шинелью, тот самый, который выдавал папе и Владику Ква-Ква в питомнике. Инструктор Элеонора Филина и ещё несколько военных лейтенантов с собачьим уклоном. Увидев такой могучий военный десант, Жаб Жабыч забрался в самую глубину своей будки и там от нервности замер на несколько минут.

— Мы попросим вас продемонстрировать ваши возможности, — сказал седой генерал папе Владика. — Потому что у нас в коллективе возникли споры и разногласия по поводу вашей собаки.

— Какие разногласия? — спросил папа.

— Такие, — ответил генерал. — С одной стороны, боевой собаке не положено из кладовки зонтики приносить. С другой — как же её этому научили?

Он вытащил такой специальный табель для оценки возможностей собак и показал папе. Там были графы:

— Сейчас мы будем проверять собаку по всем параметрам, — сказал генерал. — А вы будете нам помогать. Начнём со злобности.

— Как вы будете проверять злобность? — спросил папа.

— Очень просто. У нас в машине сидит ассистент. Он будет дразнить собаку, а вы будете её удерживать при помощи специального динамометра. Показатель динамометра и покажет злобность собаки.

— Потом мы возьмём пробы слюны, — сказал доктор, — и проведём анализ на адреналин.

— Как же вы возьмёте пробы слюны, — спросил папа, — если собака демонстрирует злобность? Она же вас укусит.

— Очень просто, — ответил доктор Жулицкий. — Собаки обычно брызжут слюной во все стороны.

Тут же на Ква-Ква надели ошейник с динамометром, привязали поводок к крыльцу, и из машины выскочил специальный сотрудник весь в телогрейках и наколенниках.

Он стал набегать на Ква-Ква и отбегать от него, рычать на Ква-Ква, топать ногами.

Ква-Ква с интересом смотрел то на него, то на Жаб Жабыча, то на генерала и не понимал, чего же от него хотят.

А военнообязанный нападатель всё больше расходился. Он сам стал рычать и брызгать слюной. Но Ква-Ква оставался спокойным.

— Это не собака, а тряпка, — сказала инструктор. — И ничего удивительного — чучело воспитало чучело.

— Какое ещё чучело? — спросил генерал.

— А вот это чучело, которое в будке сидит! — И она стукнула учебной палкой по будке Жаб Жабыча.

Тут Ква-Ква с такой силой рванул поводок, что чуть не своротил крыльцо. Он так брызнул слюной, что забрызгал всех на расстоянии двух метров. Бедная Элеонора Филина сама не заметила, как оказалась на крыше высокой зелёной военной машины. А дразнильщик вообще залез на дерево.

— Ква-Ква, ко мне! — приказал Жаб Жабыч.

Пёс мгновенно успокоился, подошёл к нему и стал облизывать и без того мокрую Жаб Жабычеву морду.

— Так, — спокойно сказал седой генерал, — смотрим показатели.

Оказалось, что злобность Ква-Ква показал самую высокую — 0,5 лошадиных сил. Он показал бы и большую, но динамометр на этом закончился.

Доктор Жулицкий с седым генералом Медведевым стали заполнять таблицу, и вот что у них получилось.

Осталось проверить ползучесть, идучесть по следу, прыгучесть (преодолевание барьеров) и память на пахучесть разных предметов.

Тут из своей телефонизированной собачьей будки вылез сам Жаб Жабыч и сказал:

— Мы этого ещё не проходили.

— Это кто такой? — удивился генерал.

— Это тот самый тип, который воспитывает собаку, — сказала строгая Элеонора Филина.

— Не тип, а пип, — поправил её Жаб Жабыч. — Я — суринамский пип! — гордо сказал он генералу. — Такая у меня национальность.

Они вежливо пожали друг другу руки, очень внимательно глядя друг на друга.

— Значит, это вы воспитываете собаку? — спросил генерал.

— Я воспитываю её, а она воспитывает меня, — сказал Жаб Жабыч.

— Это как так? — удивился генерал.

— Очень просто, — ответил Жаб Жабьи. — Она воспитывает во мне терпимость и упорствость.

— И когда же вы закончите курс? — спросил военный доктор.

— Я думаю, завтра, — ответил суринамский пип.

— Такого не бывает, — сказал генерал, Медведев.

— Тогда послезавтра, — сказал Жаб Жабыч.

— Отлично, — решил генерал. — Ждите нас через неделю. Мы устроим вам проверку.

После этого военный десант в некоторой растерянности погрузился в автомобиль и уехал.

— Ой! — закричал им вслед па-па Владика. — Дразнильщика забыли!

Владик и Жаб Жабыч всю неделю занимались с Ква-Ква. Они отрабатывали прыгучесть и память на пахучесть разных предметов. (Ползучесть и хождение по следу давно уже были налажены.)

Беда была в том, что прыгать Ква-Ква не хотел. Жаб Жабыч подводил его к забору и командовал:

— Барьер!

Ква-Ква смотрел внимательно на Жаб Жабыча и после третьей команды хорошо его облизывал.

Тогда Жаб Жабыч сам тяжело прыгал через забор и командовал:

— Ко мне!

Тут Ква-Ква всё понимал и начинал копать дыру под забором. Через минуту он вылезал к Жаб Жабычу весь в земле и жутко довольный.

Так повторялось десятки раз.

— Ну, и хорошо, — сказал Жаб Жабыч Владику, — никто не говорил, что барьер надо преодолевать сверху. Пусть у нас будет нижнее преодоление.

Когда с преодолеванием барьеров разобрались, сразу перешли к дрессировке на нюхучесть.

Дрессировка происходила так. Жаб Жабыч ставил в ряд двух или трёх помощников-ассистентов, брал у одного из них носовой платок или ключи от квартиры, намазывал этот предмет колбасой, а в карман помощнику клал кусочек этой самой колбасы. Потом давал понюхать этот предмет Ква-Ква и кричал:

— Искать!

Ква-Ква радостно бежал к владельцу платка или ключей получать колбасу.

Потом Жаб Жабыч брал следующий предмет у другого ассистента, намазывал его сыром и командовал:

— Поиск!

И Ква-Ква безошибочно находил сыр.

…Владик постоянно собирал для Жаб Жабыча помощников, каких только можно было. И одноклассников — Витю Верхотурцева и Любу Кукарекову. И соседских мальчиков — худощавого Женю Попова, его хулиганистого брата Попова Федю и их постоянного друга раскованного Лёню Коблица.

Кроме того, он всё время приглашал папу Павла Павловича, маму Лену и даже строгого и сурового участкового инспектора Ивана Пистолетова.

Иван Пистолетов очень подружился с Жаб Жабычем после путешествия в Ялту и часто, обходя свой участок, заходил к Жаб Жабычу в гости.

Они беседовали в основном на две темы: о преступности в высших эшелонах власти и о повышенной калорийности чешуйчатокрылых насекомых.

— Что вы там ни говорите, — объяснял Жаб Жабьи, — я эту преступность вашу не люблю. Я её просто не перевариваю. Вот чешуйчатокрылые — это другое дело!

При этом Иван Пистолетов всё время заглядывал через забор на соседний участок профессора Чайникова. Там в это время всегда поливала цветочки очаровательная дочь профессора с экзотическим именем Злата.

Также Владик приглашал для дрессировки и самого профессора Семёна Семёновича Чайникова. (Профессор постоянно терял вещи: зонтики, портфели, сумки с продуктами, ботинки и был очень заинтересован в их отыскании при помощи собаки.)

Постепенно задача по запоминанию запахов усложнялась. Ключи натирались не колбасой, а духами. В платок насыпались крошки табака.

Однажды Ква-Ква дали в зубы пачку дешёвых сигарет. Кто-то их забыл в доме.

Ква-Ква взял её в зубы и стал по очереди предлагать хулиганистому Феде Попову, потом раскованному Лёне Коблицу, потом худощавому Попову Жене, потом, наконец, и самому Владику

— Ага! — вдруг закричал папа Владика. — Попались!

— В чём попались? — спросила мама.

— Так они ж накурились!

— Накурились! — взмахнула руками мама. — Караул!

И тогда папа сказал Жаб Жабычу:

— Сейчас я вынимаю из широких штанин свой армейский кожаный очень пахучий ремень и начинаю их всех лупить по очереди. Потом мы дадим этот ремень понюхать Ква-Ква, и пусть он покажет, какой заднице больше всего досталось.

При этом он многозначительно посмотрел на раскованного Лёню Коблица.

Но Жаб Жабыч отказался вести столь бесчеловечный эксперимент над людьми. А ребята с тех пор стали побаиваться этих нюхательных занятий.

Жаб Жабыч работал и работал с Ква-Ква. Он замучил несколько комплектов помогальщиков. Замучил Ква-Ква, сам замучился. Но что-то у него стало получаться.

Проверятельный визит состоялся очень скоро. Видно, генерал Медведев Георгий Пантелеймонович сильно был потрясён успехами Жаб Жабыча.

Неожиданно к дому Владика приехала походная военная машина с зелёным красным крестом на борту. Из неё вышел очень вежливый военный, позвонил в звонок калитки и передал папе Владика письмо:

Папа передал письмо-повестку Жаб Жабычу. Жаб Жабыч прочитал его и спросил:

— Сколько километров отсюда до питомника «Красная Звезда»?

— Десять, — ответил вежливый военный.

— Не надо машины, — сказал Жаб Жабыч. — Мы приедем своим ходом. Ждите нас в воскресенье, в удобное для нас время в шесть часов утра.

…В воскресенье, в очень удобное время в шесть часов утра, к воротам питомника «Красная Звезда» подъехала лёгкая велосипедно-колёсная тележка, запряжённая огромным чёрным терьером.

На коляске восседал чрезвычайно важный и серьёзный Жаб Жабыч, а чёрный терьер был, конечно, Ква-Ква.

Ворота для них раскрыли, и стало видно большое количество собак, приехавших на экзамен, и их владельцев. Собаки стояли, держа своих хозяев на коротких поводках, и видно было, что и те, и эти безумно волнуются.

Жаб Жабыч торжественно въехал на Ква-Ква на территорию питомника, где ему было велено сдать тележку и встать в общий строй.

И начались экзамены.

— Переходим к проверке ползучести, хождению по следу, и прыжкам через барьер! — суровым маршальским голосом приказал генерал Медведев.

Обе шеренги распались, и начались соревнования на ползучесть, хождение по следу и прыжки через барьер.

Ползучесть Барон, он же Ква-Ква, полностью провалил. Он умел ползать только по квадрату. Зато хождение по следу показал мастерское: ему дали понюхать кожаную куртку одного вольного сотрудника с пожарным уклоном, а самого сотрудника заставили влезть на тренировочную парашютную вышку.

И сказали Барону:

— Ищи!

Барон всё понял и во всю прыть через незакрытую калитку помчался на ближайший вещевой рынок. В первой же торговой палатке он схватил такую же точно кожаную куртку и с курткой в зубах примчался обратно в питомник.

За ним мчались все вещевики, челноки, охрана, мафия, милиция и просто любопытные. Как только они подбежали к питомнику, на них бешено зарычали «злые собаки. 100 шт.».

И все они: вещевики, челноки, охрана, мафия, милиция и просто любопытные, — все они с такой же скоростью убежали обратно на рынок.

Тогда вперёд выступил Жаб Жабыч и тихо сказал на ухо Барону-Ква-Ква:

— Ты не куртку ищи, а хозяина.

Барон всё понял. Он поднял вверх нос, понюхал воздух и безошибочно направился к парашютной вышке.

— Караул! — закричал вольноопределяющийся пожарный. — Он меня съест!

Пожарный стал быстро пристёгиваться к учебному парашюту, которого боялся, как огня. И когда Ква-Ква достиг последней площадки, сиганул вниз.

Прыжок ему засчитали как учебный, а Барону поставили ещё одну высшую оценку.

Через два дня семье Устиновых был нанесён неожиданный визит. Вернее, не всей семье, а только Жаб Жабычу.

Снова приехала военная машина с зелёным красным крестом, на борту. Из неё вышел военный ветеринар Ричард Жулицкий и попросил позвать Жаб Жабыча.

Увидев строгого доктора, Жаб Жабыч, как всегда, замер от ужаса, не подавая никаких признаков жизни.

Доктор испугался и решил сделать лёгкий укол Жаб Жабычу для стимуляции сердечной деятельности.

Жаб Жабыч как раз в это время пришёл в себя и открыл глаза. Увидев в руках доктора шприц, Жаб Жабыч снова замер. В этот раз на полчаса.

— Не надо уколов, — вмешался Владик. — Вы всё объясните мне, а я уже ему растолкую. Он как увидит что-то страшное, сразу замирает.

— У нас девушка пропала вольнонаёмная, — сказал доктор. — Зина Фуфайкина. Два дня её нет на работе. Её надо найти по следу.

— У вас же своих собак много тренированных, — сказал Владик.

— Много. Но мы не хотим, чтобы генерал об этом узнал. Её могут уволить, а она девушка хорошая. И выводильщица прекрасная.

— Всё. Едем, — решил Владик. — Давайте Жаб Жабыча погрузим в машину, чтобы время не терять. В дороге я ему всё объясню.

— А собака? — спросил доктор.

— Не беспокойтесь. Она от него ни на шаг.

Доктор Ричард долго вытирал Жаб Жабыча всеми возможными средствами: травой, листьями и даже своим белым халатом, чтобы он не выскальзывал. И наконец, погрузил его в автофургон.

Следом запрыгнул Ква-Ква и влез Владик. Машина тронулась.

Когда подъехали к воротам питомника «Красная Звезда», Жаб Жабыч уже очнулся. Он поздоровался с доктором Жулицким и сказал:

— Не беспокойтесь, я всё понял. Мы найдём вашу фуфайку.

— Не мою фуфайку, а Зину Фуфайкину.

— И Зинину фуфайку найдём.

— Послушайте, Жаб Жабыч, — сказал доктор Жулицкий. — Пропала девушка по имени Зина. Её фамилия Фуфайкина. Её надо отыскать. Она очень хорошая.

Жаб Жабыч снова всё понял. На этот раз правильно.

— Хорошо, дайте только нам с Ква-Ква что-нибудь понюхать Фуфайское.

Доктор вынул из кармана несколько платков с кружевами и подал их Жаб Жабычу На каждом платке была вышита надпись.

На первом:

На втором:

А на третьем:

— Почему здесь всегда четыре звёздочки? — спросил Владик.

— Потому, что я — капитан по званию, — ответил доктор Жулицкий. — А платки дарились мне.

Жаб Жабыч дал все эти платки понюхать Ква-Ква и сказал:

— Ищи!

После этого он передал поводок от собаки доктору и сказал:

— Вы идите и придерживайте его, чтобы я успевал. Если я сам возьму поводок, он потащит меня по дороге, как мешок с картошкой.

Доктор подвёл Ква-Ква к воротам питомника и повторил:

— Ищи!

Ква-Ква не спешил. Он вернулся к машине, ещё раз глубоко понюхал платки и только после этого уткнулся носом в землю и потянул ремень.

Кругом была непривычная обстановка и непривычная смешанная природа. С одной стороны асфальт и машины, с другой — высокие сосны и трава. Позади городские дома из бетона, впереди берёзовая роща с грибами.

Но Ква-Ква быстро взял себя в руки и стал работать. Сначала он привёл Владика, доктора и Жаб Жабыча к местной аптеке.

Капитан-доктор сразу кинулся внутрь. Он спросил у старой аптекарши:

— Скажите, была у вас такая девушка с кудряшками в военной форме?

— Зина Фуфайкина?

— Да. Зина Фуфайкина.

— Была вчера.

— И что она у вас купила? — спросил доктор.

— Успокаивающие капли, — ответила аптекарша.

— Много?

— Примерно стакан. Целый час капали.

— Это не опасно? — спросил доктор.

Он был доктор по собакам, а не по людям, и в успокаивающих каплях не разбирался. Собакам их не выписывали.

— Нет, это не смертельно, — успокоила его продавщица.

Доктор, Владик и Жаб Жабыч побежали дальше.

Ква-Ква привёл их к магазину «Экзотические продукты, фрукты и овощи». Для данной местности это был совсем необычный магазин, какой-то действительно экзотический, весь в пальмах.

— У вас Зина Фуфайкина была? — с порога закричал доктор.

— Зина?

— Зина.

— Фуфайкина?

— Фуфайкина.

— Купите у меня килограмм замороженных креветок, тогда скажу, — сказал молодой продавец, владелец магазина Андрей Верёвкин.

— А сколько они у вас стоят, эти креветки?

— Девять рублей пакет, — ответил продавец.

— Но это же втрое дороже, чем у нас в военгородке, — рассердился доктор.

— А не купите килограмм креветок, — заупрямился продавец, — ничего не скажу.

Делать нечего, доктор-капитан отсчитал ему девять рублей, и Андрей Верёвкин достал ему из большого холодильника пакет с креветками рыжего цвета.

— Была. Была у нас ваша Зина.

— И что у вас наша Зина купила? — спросил капитан.

— Килограмм миндальных орехов.

«Это же яд!» — подумал доктор.

Он знал, что многие виды животных, например куры, от миндальных орехов дохнут.

— Вперёд! — закричал он Ква-Ква.

Они с Жаб Жабычем и Владиком кинулись дальше.

Ква-Ква привёл их на стройку дачи. Два пожилых дядьки не торопясь клали кирпичи.

— Граждане, — крикнул доктор, — у вас Зины Фуфайкиной не было?

— Была у нас тут какая-то Зина, — ответили дядьки. — Или Маруся. Только не знаем, Фуфайкина или какая другая. Но точно, была.

— И что она тут делала?

— Ничего не делала. Два кирпича взяла в задумчивости и ушла.

— Куда ушла?

— Туда. К речке.

Ква-Ква повёл их дальше. Доктор Жулицкий бежал и думал: «Всё, это конец. С двумя кирпичами не шутят. С двумя кирпичами не всплывают».

Наконец они подбежали к речке.

На берегу на траве сидела печальная Зина Фуфайкина и при помощи двух кирпичей колола крепкие миндальные орехи.

Слезы капали из затуманенных синих Зинофуфайкиных глаз. Но ничего чрезвычайного или тревожного в её позе и занятии не было.

— Всё! — радостно сказал доктор Жулицкий. — Будет жить! Бежим обратно.

— Подождите, — вдруг сказал Жаб Жабыч. — Дайте прожевать.

— Что прожевать? — удивились Владик и доктор Ричард.

— Креветки, — ответил Жаб Жабыч. И он выбросил им для показа свой длиннющий язык, к которому были приклеены два пакета с креветками.

С тех пор Жаб Жабыча и его Барона, который Ква-Ква, зауважали не только свои семейные, но и посторонние, то есть суровые военные.

Жизнь тем временем текла своим чередом. Папа ходил на работу, мама в библиотеку, Владик в школу.

Жаб Жабыч занимался на дому. Он усиленно готовился к поступлению в юридический институт, изучал буквы и слоги.

Целыми днями он сидел и произносил: «Мама мыла раму!», «У Маши машина. У машины шины», «У Ромы папа. У папы мыло. Папа моет Рому. Роме моют попу».

Для милицейского отделения юридического института он уже читал неплохо.

И вот снова он срочно понадобился. В этот раз не машина приехала, а зазвонил телефон.

Как всегда, к аппарату первым прибежал Владик:

— Алло, кто это?

— Алло, — ответила трубка, — а кто это?

— Это Владик.

— А это Белый Дом. Мы звоним из Белого Дома по поручению господина Бурбосиса. Пригласите к аппарату господина Жаб Жабыча Голиццына.

Потрясённый господин Жаб Жабыч взял трубку. Вместе с ним взял параллельную трубку Павел Павлович: за Жаб Жабычем нужен был глаз да глаз. Он что-нибудь такое ляпнет Белому Дому, что потом год придётся оправдываться.

— Алло, Жаб Жабыч у телефона. Сам лично.

Из трубки раздалось:

— Мы звоним к вам по поручению господина Бурбосиса — начальника Белого Дома. И по рекомендации нашего депутата генерала Медведева — он главный по служебным собакам. У нас ЧП.

— Мы вас слушаем, — сказал папа Владика.

— С вами говорит майор Квазимодов. У нас чрезвычайное событие. Какой-то человек вошёл в здание Белого Дома с огромным рюкзаком за спиной. И в течение дня никто этот рюкзак из здания не выносил.

— Ну и что? — спросил удивлённый папа Владика.

— Как это «ну и что»? — ещё больше удивилась трубка.

— А так, — сказал папа. — Может, кто-то просто принёс в здание рюкзак колбасы и всю её съел.

— Где это вы видели, чтобы в здание вносили колбасу или что-нибудь другое? — сказал майор Квазимодов. — У нас в России из зданий всё только выносят. Например, у нас из здания недавно компьютер утащили и коробку с долларами. А тут целый рюкзак не вынесли, а ВНЕСЛИ.

Он с нажимом проговорил буквально каждую букву.

— А как вы об этом узнали? — спросил папа.

— Ночная телекамера показала. У нас и шахтёры бунтуют, и займы у иностранцев брать надо, а правительство заседать боится. Мы подозреваем, что это теракт.

— Теперь всё ясно, — сказал папа Устинов. — Только не всё понятно. Непонятно, почему вы к нам обратились? Ведь есть специальные собаки по взрывчаткам.

— Мы привозили сюда весь питомник «Красная Звезда», они ничего не нашли, — ответил майор Квазимодов. — Старший доктор капитан Жулицкий и начальник генерал Медведев сказали, что у вас есть какая-то универсальная собака Барон. И ещё у вас есть очень умный собаковод. Выручайте нас. А то у нас вся страна простаивает.

Папа очень толково объяснил Жаб Жабычу всю ситуацию, не торопясь и вводя его в каждую деталь. Он объяснил, что сейчас от Жаб Жабыча зависит судьба всей страны: всех шахтёров и учителей, всех рабочих и инженеров и даже всех космонавтов.

Это произвело впечатление на Жаб Жабыча. Он барски бросил:

— Хорошо, пусть присылают машину.

Потом подумал и весомо добавил:

— Такому человеку обязательно надо помочь.

— Почему? — удивился папа.

— Очень у него фамилия красивая.

— Красивая? — спросил папа. — Почему красивая?

— С «Ква» начинается, — ответил Жаб Жабыч.

Через час машина (роскошный чёрный «мерседес») прибыла за Жаб Жабычем и Ква-Ква.

Папа Устинов и Владик не рискнули пустить Жаб Жабыча в такой сложный рейс одного. Они тоже уселись на мягкие кресла и поехали.

…Когда они приехали к зданию Белого Дома, их суетливо встретил важный толстый майор. По повышенной пузатости он явно тянул на полковника.

Он несколько секунд ошарашенно таращил глаза на Жаб Жабыча, а потом взял себя в руки и сказал:

— Здравствуйте. Наконец-то вы приехали!

Он провёл папу, Владика, Жаб Жабыча и Ква-Ква в двери здания мимо волнующейся толпы министров всех мастей и всех отраслей, а также мимо невиданных ранее каких-то особых сине-зелёно-красных милиционеров.

— Начинайте работать, — предложил майор.

Но всё получилось не так, как он хотел. Жаб Жабыч первым делом попросил показать ему запись телекамеры.

— Зачем это? — удивился майор Квазимодов. — У нас есть образцы взрывчатки. Пусть ваша собака их нюхает. А когда нанюхается, пусть ищет сколько угодно.

— Делайте, что я велел! — неожиданно строгим голосом капитана Жулицкого приказал Жаб Жабыч.

И Владик даже удивился, услышав, как его голос был похож на голос военного доктора.

Охранному майору пришлось подчиниться. Он отвёл Жаб Жабыча и всю компанию в специальную комнату и сказал:

— Вот, смотрите сколько хотите.

В комнате стояли разные телефоны, радиопереговорные устройства, телекамеры. Не было ни одного цветка на подоконнике, ни одной картинки на стене, не было ровным счётом ничего лишнего, если не считать красно-сине-зелёного милиционера у входа.

Майор Квазимодов включил им видеомагнитофон, и Жаб Жабыч и папа с Владиком стали смотреть, что же случилось ночью и почему сумел просочиться в здание, где заседает правительство, какой-то неизвестный тип с колбасой или с взрывчаткой.

…Тут в дверях появился какой-то кособокий мужичонка с большой округлённой тяжестью за спиной.

Он подошёл к милиционеру, что-то тихо шепнул ему на ухо и не торопясь прошёл внутрь здания, слегка задев милиционера своим грузом.

Милиционер очнулся, очумело посмотрел вокруг и неожиданно быстрым шагом покинул пост, уйдя куда-то в сторону с экрана.

— Что он ему сказал, этот гражданин? — спросил Владикин папа.

— Этого никто не знает, — ответил майор. — Он как будто его загипнотизировал.

— А куда бросился этот милиционер? — спросил Жаб Жабыч.

— Кажется, в служебную комнату. А может быть, в туалет, — ответил майор Квазимодов. — Но там у нас камеры нет.

Жаб Жабыч и все стали смотреть дальше.

Дальше было совсем неинтересно. Через десять минут неизвестный дядька вышел из здания, но уже без рюкзака. А ещё через пять минут у дверей появился довольный и спокойный молоденький милиционер.

Всё это время Ква-Ква лежал на полу у ног Жаб Жабыча, вилял хвостом и смотрел на хозяина влюблёнными глазами.

Просмотр окончился.

Жаб Жабыч пропрыгал по комнате туда и сюда и объявил:

— Начинаем производственное совещание. Посмотрите, господин майор, чтобы нас никто не подслушивал.

Майор Квазимодов вышел из комнаты и, приложив ухо к двери, стал подслушивать сам.

— Самое главное — узнать, что он сказал милиционеру, — решил папа.

— Это не трудно, — ответил Жаб Жабыч. — Он сказал: «Пропусти, сынок».

— Как ты, Жаб Жабыч, это узнал? — удивился папа.

— Я давно умею читать по губам, — сказал Жаб Жабыч.

— Почему? — спросил папа.

В разговор вмешался Владик.

— Потому, что лягушки очень хорошо видят всё движущееся, — объяснил он. — У них глаза такие многослойные сетчатые. Они каждое движение ловят.

— Но я не понимаю, что это значит, — сказал Жаб Жабыч.

— Зато я понимаю, — ответил папа. — Он сказал: «Пропусти, сынок». Так всегда говорят человеку, когда предлагают ему выпить — «пропустить рюмочку». Наверное, в служебной комнате выпивали. И милиционер туда убежал.

— А что же он, этот дядька, нёс в рюкзаке? — спросил Владик.

— Это вовсе не рюкзак, — значительно сказал Жаб Жабыч.

— А что это? — спросил папа.

— Это мешок. Очень большой мешок, — объяснил Жаб Жабыч. — Я успел рассмотреть.

— Рюкзак или мешок, какая разница? — сказал папа. — Что это меняет?

— Всё меняет, — ответил Жаб Жабыч. — Значит, начинаем искать.

Он выстрелил своим длинным языком в дверь. Язык к ней приклеился, и Жаб Жабыч потянул дверь на себя.

Дверь открылась, и в комнату впал майор Квазимодов. Он качнулся два раза на полу, как пресс-папье, и быстро встал на ноги.

— Майор, — приказал Жаб Жабыч, — образцы мешковины сюда!

Квазимодов вытянулся в струнку и ответил:

— Есть!

Он не стал спрашивать: «При чём тут мешковина?» — он же всё подслушивал, — он молча вышел за дверь, но вскоре вернулся и доложил:

— Вертолёты и автомобили за образцами высланы!

Ещё через некоторое количество времени он снова доложил:

— Мешковина начинает прибывать!

Когда количество образцов достигло пяти, Жаб Жабыч сказал:

— Хватит!

Он поднёс к носу Ква-Ква все пять образцов и сказал:

— Нюхай.

Ква-Ква тщательно втянул в себя мешковинный запах и рванулся в сторону двери. Еле-еле Владик успел схватить его за поводок.

— Вперёд! — радостно закричал Жаб Жабыч и запрыгал вслед за собакой удивительно пружинистой собранной походкой. Все поспешили за ним. И майор Квазимодов тоже.

Ква-Ква сильно тянул поводок.

Сначала он бежал по длинному коридору первого этажа, на секунду останавливаясь и принюхиваясь у каждой двери. Потом, когда он обежал все комнаты на этом этаже, он направился на второй.

На втором пролёте лестницы Жаб Жабыч отстал. Он остановился и сказал Владику и Павлу Павловичу:

— Бегите вслед за собакой. Где она остановится и залает, тоже остановитесь. Стойте и ждите меня.

Второй этаж был чуть-чуть богаче первого. Ручки на дверях уже были не белые, а жёлтые, и перед каждой дверью лежал коврик.

Ква-Ква (он же по-военному Барон) делал на втором этаже то же, что и на первом. Он обнюхивал каждую дверь и каждую щель под дверью.

Почти за каждой дверью сигналил телефон, а то и два, но никто не поднимал трубку и не говорил: «Алло! Мы вас слушаем. Белый Дом на проводе».

На третьем этаже отстал майор Квазимодов.

Папа и Владик не отставали и сами не заметили, как оказались на четвёртом этаже.

Четвёртый этаж был заметно богаче всех других. Двери были помассивнее и подеревянней, жёлтые ручки были со стеклом, а ковёр бежал уже через весь этаж.

И вдруг Барон остановился возле большой ниши в коридоре. Это была ниша-комната с двумя письменными столами и с двумя телефонами на них. Очевидно, в ней помещались секретарши больших начальников.

Из ниши ковровые дорожки вели в две двери — № 990 и 991. Там висели таблички:

У письменного стола секретарши Трифонова Ц. Ц. Ква-Ква громко залаял.

— Стоп! — сказал папа Владику. — Иди за Жаб Жабычем и привези его в лифте.

Ква-Ква лаял на стол двери № 991 и царапал его лапами.

Папа внимательно посмотрел на имя на табличке. «Как же это понимать — Ц. Ц.? — подумал папа. — Цезарь Цезаревич, что ли?»

Тут подбежал майор Квазимодов с рацией в руках и припрыгал запыхавшийся Жаб Жабыч.

— У вас есть ключ от этого стола? — спросил папа майора.

— Какой ключ? Какой ключ? — закричал майор Квазимодов. — При чём тут ключ? — Он громко зарычал в рацию: — Минёров срочно сюда! Сапёров срочно сюда! Шахтёров срочно сюда!

— А шахтёры-то зачем? — удивился папа.

— Как зачем? — ответил майор. — Если здание взорвётся, всех придётся откапывать.

— Да не взорвётся здание, — спокойно сказал Жаб Жабыч. — Там за столом мешок с картошкой. Это даже я чую.

Все принюхались. И точно, от стола тянулся сыроватый запах картошки, смешанный с запахом мешковины.

Майор Квазимодов обошёл стол и увидел, и все увидели, что позади стола, под большим дубовым подоконником, рядом с мягким креслом для посетителей в углу стоял большущий мешок с картошкой.

Когда папа, Владик, Жаб Жабыч и Ква-Ква вернулись домой и рассказали всё маме, мама закричала:

— Минуточку, минуточку! У меня есть для вас один подарок-сюрприз. Если я только не выкинула его на помойку… Там ещё была выкройка летнего лифчика.

Она пошла в свою комнату для работы, долго шуршала разными газетами и журналами и наконец принесла им газету «МОСКОВСКИЙ БАЛАБОЛЕЦ».

Там была помещена такая статья:

— Вам всё понятно? — спросила мама.

— Всё, — сказал папа.

— А мне ничего не понятно, — сказал Жаб Жабыч.

— Это была гуманитарная помощь, — объяснил ему Владик. — Просто друзья этого дяди с Дальнего Востока прочитали заметку и прислали ему мешок картошки.

— Нашли чего присылать, — разочарованно сказал Жаб Жабыч. — Лучше бы они прислали ему мешок креветок.

На этом история с поиском взрывчатки не закончилась. Однажды за Жаб Жабычем снова прислали военную машину с зелёным крестом.

Из машины вышли инструктор Элеонора Филина, капитан доктор Ричард Жулицкий и сам начальник собачьего питомника «Красная Звезда» генерал (уже лейтенант) Медведев.

Они вежливо позвонили в звонок у калитки и попросили разрешения войти в дом.

Очевидно, намечался серьёзный разговор.

Мама и папа пригласили их сесть за стол.

— Скажите, — начал генерал Медведев, — вот этот Жаб Жабыч на каких правах живёт у вас?

— В каком смысле? — спросил папа.

— Ну, кто он у вас — домашнее животное? Или дальний родственник по африканской линии? Или это какое-то экспериментальное создание, результат генетических исследований?

— Это гражданин России! — торжественно сказал папа. — Зовут его Жаб Жабыч Голиццын-Сковородкин. По национальности он пип. У него даже паспорт есть.

— Если не трудно, покажите, пожалуйста, — сказала Элеонора Филина.

Папа принёс паспорт Жаб Жабыча. Все военные долго и внимательно рассматривали его.

— Значит, он вполне трудоустройчив? — спросил генерал Георгий Пантелеймонович.

— Безусловно.

— Вот мы и хотим его взять к нам на работу в питомник инструктором-дрессировщиком собак.

— А какое у него будет военное звание? — спросила мама.

— Положим, старшина, — сказала Элеонора Филина.

— Или прапорщик, — сказал Ричард Жулицкий.

— Или младший лейтенант, — сказал генерал Медведев.

— Да вы что?! — закричала мама. — Меньше чем на майора я вам его не отдам!

Военные переглянулись.

— А что вы думаете? — сказал папа. — Он же специалист мирового класса. Где вы ещё такого найдёте?

— Где он сейчас? — спросил генерал.

— К зимней спячке готовится, — ответил папа.

— Это ещё что такое? — удивился генерал.

— Он отчасти земноводный, — объяснил доктор Жулицкий. — Как все пипы. Это им свойственно.

Генерал Медведев задумался, а потом произнёс:

— Эта поправка не лучшая. Но всё равно главная работа с собаками у нас бывает летом. И на зарплате будет экономия.

— Значит, решено, — сказал он маме. — По рукам. Берём его на должность майора. Зовите сюда вашего пипа.

Жаб Жабыч и Владик пришли откуда-то из задворков. Причём Жаб Жабыч был весь в упаковочной стружке.

— Жаб Жабыч, — сказала мама, — эти люди тебе хорошо знакомы. Они предлагают тебе работу.

— Какую? — удивился Жаб Жабыч.

— В собачьем питомнике.

— Почему вы так говорите? — обиженно сказал генерал Медведев. — Не в собачьем питомнике, а в Министерства обороны Военном питомнике служебно-розыскных собак «Красная Звезда».

Жаб Жабыч почесал лапой за ухом, хотя ух (ушей) у него на голове не было видно. Посмотрел на Владика.

— Мы берём вас на должность майора.

Жаб Жабыч задумался.

— А чего это мы здесь разговариваем? — спросил генерал. — По машинам! Поехали в питомник.

Через два часа Жаб Жабыч был доставлен домой. На нём была военная фуражка. Китель с погонами, с маленькими собачками на них. Он был весь перекрещен кожаными ремнями. Он приложил лапу к фуражке и, улыбаясь во весь лягушачий рот, радостно сказал:

— Здравия желаю!

Папа с мамой пожали ему лапу, Владик обнял его, а Ква-Ква облизал ему весь нос под фуражкой. Нос Жаб Жабыча стал ещё мокрее, чем обычно.

Все были счастливы. Только мама была немного грустная.

Она тихо сказала папе:

— Как жаль, что он стал военным. Я думала, что с его помощью мы найдём библиотеку Ивана Грозного.

Президенту

Российской Федерации

Однажды в Подмосковье возникла мощная пространственная складка. Сильнее всего она захватила станцию Клязьма. Во многих домах замигали телевизоры, замолкли радиоприёмники и завыли собаки. Во всех санаториях погас свет.

Некоторое время пространство вокруг колебалось, как изображение в плохом телевизоре, потом всё прекратилось. И нигде ничего не изменилось. Только в одном доме, где жила девочка Катя Егорова, из неведомого мира выскочило неведомое существо размером с восемь вместе сложенных расплющенных кошек.

Существо проявилось сразу, вдруг, и некоторое время плавало по воздуху в комнате, как плавает в воде скат или как яркое пятно в глазу.

Оно поднималось вверх, спускалось вниз, всё исследуя и освещая пол рассеянным, но ярким светом; потом вдруг, словно в нём что-то выключилось, тяжело упало вниз.

И тут Катя смогла рассмотреть его, а этот представитель иного мира смог рассмотреть девочку.

Представитель был глубокого красного цвета, казалось, что он немного подсвечивается изнутри. Был он достаточно плоский и очень тяжёлый. Пол под ним поскрипывал.

У существа было много ножек.

Глаза у этого неведомого создания выдавливались изнутри, как два пальца из-под натянутой резины.

Существо засуетилось, забегало по полу, шевеля ножками, и направилось в угол кухни, где стояло стеклянное блюдце с молоком для кошки.

На молоко пришелец не обратил внимания, а блюдечко опрокинул, накрыл своей передней частью и быстро схрумкнул кусочек, как будто это был сахар.

— Ничего себе!

Дальше, кажется, очень довольный собой, пришелец стал исследовать квартиру. Он бегал повсюду на своих многочисленных ножках, как красный резиновый коврик из ванной.

И даже спустился в подвал.

Всё это время Катя в испуге сидела на столе, боясь сказать слово.

Наконец откусыватель блюдец вернулся из подвала на кухню.

В двух передних подковриковых лапах он держал пластинку каменного угля, которую нашёл в подвале, и с удовольствием ей хрумкал. (В этот сезон Кате с папой привезли очень неудачный уголь — сланцевый. И они никак не могли дождаться, чтобы уголь кончился.)

Тем временем Катя уже успокоилась и теперь лежала на столе на животе головой вниз.

— Эй, ты, — сказала она, — чего тебе надо?

Пришелец замер. Ему неудобно было смотреть на Катю, выворачивая вверх глаза, поэтому он отбежал в угол кухни, приподнял передние ножки и оттуда стал рассматривать девочку.

— Ты не кусаешься? — спросила Катя.

Существо молчало.

— Зачем ты блюдце ел?

Расплющенный пришелец по-прежнему молчал. Только цвет глаз у него менялся. Его глаза становились то голубыми, то зелёными, то фиолетовыми. Слава богу, они не были красными (ведь красный цвет — сигнал тревоги).

— Тебя можно потрогать? — спросила Катя.

В ответ неизвестный проскрипел что-то неразборчивое. И хотя Катя ничего не поняла по-пришельски, ей показалось, что он сказал:

— Да чего там! Трогай!

Он подошёл к ножке стола. Девочка протянула вниз руку и коснулась его. Он был твёрдый, словно каменный, и прохладный.

В ответ он потрогал Катю. Катя была нетвёрдой и тёплой.

Потом блюдцеед подал Катиной руке пластинку угля.

Катя поняла, что её угощают, она в свою очередь протянула углееду печенье со стола.

Он взял печенье, положил на пол и начал грызть. И вдруг заплевал во все стороны, как будто его угостили тухлой картошкой.

Катя протянула ему крышку от игрушечного заварочного чайничка. Крышка понравилась ему больше. Его челюсти на животе под головой заскрипели, будто там находилась машина для переработки мусора, и крышка моментально исчезла.

Знакомство состоялось.

Катя слезла со стола, подвесила крохотный чайничек на верёвочку и стала водить им перед носом камнегрыза.

— Пойдём погуляем.

Он послушно побежал за игрушкой, как котёнок за весёлой бумажкой.

Надо сказать, что Катя вместе с папой (без мамы) жили в небольшом доме на станции Клязьма. У них был участок в несколько яблонь.

Уже начиналась зима со снегом, но на некоторых деревьях яблоки ещё висели.

Пришелец не спорил. То ли он вообще был покладистым, то ли в том неизвестном мире, откуда он прибыл, он был домашним зверьком вроде котёнка или собаки, но он спокойно стал бегать за Катей, туда, куда она его звала:

— Кис! Кис!

— Кис, кис!

А Катина кошка Мурка в этот день исчезла, словно её корова языком слизнула.

Девочка провела гостя по всему участку и про всё рассказала. Он бежал по земле и по корням яблонь, легко изгибаясь, как резиновый коврик.

В углу участка он остановился, приподнял попу, и из него высыпалась кучка желтовато-красного песка.

— Понятно, — сказала Катя. — Это наши какашки.

Гость внимательно слушал Катю, не спорил и всё изучательно осматривал.

— Это собачья будка. Ты будешь здесь жить. Это сарай для кур.

Катя приоткрыла дверь в куриный закуток и включила лампочку. Пришелец наполовину всунулся туда, чем вызвал дикий гнев петуха. Петух немедленно долбанул его в темя. Вернее, в то место, где, по мнению петуха, у пришельца должно быть темя.

Камнегрыз отскочил и вдруг стал наливаться разными цветами, перебирая все цвета радуги. И когда он перешёл от тёмно-синего к светлофиолетовому, петух долбанул его ещё раз. И… упал, дрыгая ножками.

— Эй, ты! — сердито закричала Катя. — Зачем петуха убил?!.

Но на её радость петух быстро очухался и подобру-поздорову убежал в тёплый курятник.

Катя решила приготовить сюрприз для папы. Она подвела камнееда к собачьй будке и сказала:

— Залезай туда.

Он призасунулся в будку, покрутил в ней передними лапками и высунулся обратно.

— Туда надо залезать целиком, — сказала Катя. — Смотри.

Она забралась в будку с головой.

На пятый раз камнеед или, ещё лучше сказать, углегрыз понял, что от него хотят, и влез в будку целиком до кончика попки.

Потом Катя несколько раз залезала в будку сама, командовала себе: «Ап!», по этой команде вылезала и кланялась.

Резиновоковриковый пришелец с удивлением выпучивал на неё свои кристаллические глаза.

Наконец он понял эту задачу: забираться в собачью будку, по команде «Ап!» выскакивать из неё, приподнимать переднюю часть туловища и разводить передние лапки в стороны. (Как это делают в цирке гимнасты после сложного номера.)

Наступило шесть часов, и с работы, с электрички явился папа.

Катя встретила его у калитки:

— Папа, внимание! Смотри сюда. Ап!

Из будки со стуком выкарабкался углеед, приподнял переднюю часть туловища, а «ручки» развёл в стороны.

Папа тихонько присвистнул и опёрся спиной на забор. Он работал инженером на приборном заводе и сразу понял, какая сложная машина находится перед ним.

— Откуда ЭТО взялось? — спросил папа.

Катя молчала, не зная, что сказать.

Папа повторил вопрос:

— Откуда ЭТО взялось?

— Ниоткуда, — ответила Катя. — Из кухни.

— И откуда ОНО попало в кухню?

— Из воздуха попало. Сначала его не было, а потом оно появилось. Только это не ОНО, это — ОН.

— ОН не агрессивный, не опасный? — спросил папа настороженно.

— Нет, не агрессивный. Его зовут Камнегрыз. Он крышки ест и каменный уголь грызёт.

— Это пришелец, — сказал папа.

Он присел на корточки и осторожно потрогал Камнегрыза.

— Это представитель другой цивилизации. Последи пока за ним.

Он ушёл в свою комнату и срочно начал звонить по телефону. Слышно было из-за двери, как он толковал кому-то:

— Я не шучу… Настоящий инопланетянин… Сделан из силикона. Он может быть очень опасен… Он крышки ест…

Папа звонил главному инженеру своего завода, большому учёному, специалисту по ракетам Виктору Павловичу Дмитриеву. Причём звонил к нему домой, что служащим делать категорически запрещалось.

— Вы точно не сошли с ума? — сурово спрашивал Дмитриев папу. — У вас нет дня рождения?

— Я абсолютно в здравом уме, — отвечал папа, — и не имею такой привычки напиваться в будни. Я звоню вам, потому что не знаю, кому ещё я должен звонить. Но точно знаю, что появление инопланетянина — событие государственной важности.

Дальше папа продиктовал Дмитриеву свой адрес и вернулся к гостю.

С большим трудом папа втащил тяжеленного пришельца в дом, взгромоздил его на стол в кухне и, приблизив лицо вплотную, стал рассматривать.

Пришелец потянулся к папе, снял с папы очки и потащил их в рот. Он схрумкал бы их в минуту, если бы не Катя.

— Ты что? — сказала Катя. — Это же новые очки. Я тебе лучше старые принесу, разбитые.

— А что, он их ест? — спросил папа. — Он питается очками?

— И очками, и блюдцами, и чайными крышками, — ответила Катя.

Видно было, что все эти сведения папу не радовали.

В этот же день в квартире главного специалиста Научного института исследования космоса академика Гаврилова тоже раздался звонок. Директору НИИКа звонил Дмитриев.

— Николай Петрович, — сказал он, — не сочтите меня за сумасшедшего, но мне только что позвонил один мой инженер и сказал, что у него в доме пришелец.

— Какой ещё пришелец?

— Инопланетянин.

— Знаете что, не сочтите меня за невежу, — ответил Гаврилов, — но раз в неделю мне об этом обязательно сообщают, и каждый раз это бывает ерунда.

Дмитриев помолчал, потом произнёс:

— У нас оборонный завод, и наши инженеры люди серьёзные: так глупо они шутить не станут. И если я сейчас сам поеду туда и сам посмотрю это чудо, вы мне поверите?

— ВАМ я поверю, — ответил Гаврилов и повесил трубку.

Дмитриеву ничего не оставалось, как вызвать служебную машину.

Тем временем папа изучал Камнегрыза.

Он рассматривал его через большое увеличительное стекло. Камнегрыз через это же стекло рассматривал папу.

— Странная какая-то структура, — сказал папа.

И спросил:

— Интересно, о чём он сейчас думает?

— Я знаю, о чём он сейчас думает, — сказала Катя.

— О чём?

— Ой, какая вкусная эта круглая штука! Вот бы её съесть!

И точно, Камнегрыз потянулся к стеклу лапками.

— Нет, нет, — отвёл его лапки отец. — Катя, принеси гранёную стопку из буфета.

«Как же, дам я ему стопку, — подумала Катя. — Пусть очки лопает».

Она принесла старые папины очки, и Камнегрыз с удовольствием отгрыз кусочек.

Потом папа проверял Камнегрыза на магнетизм с помощью магнитной стрелки и магнита. Магнит к Камнегрызу не прилипал, и стрелка на него не реагировала.

И тут, как всегда это бывает зимой на Клязьме, выключили свет.

Папа стал суетиться, искать фонари, керосиновую лампу, но это не понадобилось. Камнегрыз вдруг засветился ярким, мягким красным светом, и всё в комнате стало видно.

— Ура! — сказал папа. — Вот бы нам так!

Мало того что в доме засветился Камнегрыз, на улице тоже появился яркий мигающий фиолетово-красный свет — это приехала машина Дмитриева с мигалкой. Её сопровождала машина милиции тоже с мигалкой, потому что Дмитриев по дороге заблудился и милиции пришлось его провожать. В общем, вышел целый фейерверк и дома, и на улице.

Как только Дмитриев вошёл на участок, он сразу сказал папе:

— Ну и забрался ты, Егоров, — дальше уже Ярославль и тундра начинаются. Давай, показывай твоего пришельца.

— Смотрите сколько хотите, Виктор Павлович, — папа показал рукой на светящегося Камнегрыза на столе.

Дмитриев подошёл к неведомому существу, протянул руку и чисто автоматически сказал:

— Дай лапу.

В ответ Камнегрыз потрогал тонкими ножками его пальцы и даже попытался откусить один ноготь. Очевидно, он поздоровался.

С первого взгляда Дмитриев понял, что папа сказал правду: это было неведомое раньше на Земле существо, пришелец из иного мира.

Он не стал терять времени даром и сразу позвонил главному специалисту по внеземным цивилизациям.

— Алло, Николай Петрович!.. Так вот, я прибыл к пришельцу. И точно вам говорю, что это пришелец. Что теперь будем делать?

— Опиши мне его, — попросил учёный.

— Похож на красный резиновый коврик. Точно цвет определить не могу, он весь светится. Много ног-щупалец. Наверху два выпученных глаза. Тяжёл, как будто из свинца. Доброжелателен.

— Выезжаю, — сказал директор НИИКа.

Как раз включили свет.

Скоро узенькая Клязьминская улица была забита машинами не хуже Ленинградского проспекта во время пробок.

Академик Гаврилов, главный инженер Дмитриев и Катин папа рассматривали Камнегрыза, а он рассматривал их.

— Существо явно не земного происхождения, — сказал Дмитриев.

— Я же вам говорил, — вставил папа.

— Хорошо бы на него капнуть кислотой или хотя бы уксусом, — высказался космический учёный.

«На тебя самого хорошо бы капнуть кислотой или уксусом», — подумала Катя, которая наблюдала за гостями в щёлку.

Они ещё порассматривали Камнегрыза, и космический директор решил:

— Ну что же, будем эвакуировать. Вы мне поможете?

Все согласились.

— Давайте поднимем его и отнесём в багажник.

Взрослые мужчины наклонились, чтобы поудобнее взять блюдцепоедателя. Пришелец был очень тяжёл, они с трудом оторвали его от стола.

Очевидно, Камнегрызу это не понравилось. Он вдруг мгновенно сжался и тут же разжался опять. Всех троих мужчин отбросило от стола, и они выронили пришельца из рук.

— Ого, да он дерётся! — сказал Дмитриев.

— Значит, не хочет уезжать, — понял папа.

— Но и оставлять его тоже нельзя, — сказал академик Гаврилов. — Неизвестно, что он здесь натворит.

— Давайте пока попьём чаю, — предложил Катин отец. — Катерина, ставь чайник.

Скоро чайник вскипел. Катя поставила на большой стол в комнате чашки, положила печенье, хлеб и порезанную колбасу.

Гости сели за стол. Один стул оказался свободным. Вдруг Камнегрыз перебрался к краю стола и перетёк на этот стул большой красной кляксой.

Со стула он стёк на пол и подбежал к Катиной ноге.

— И он, кажется, не лишён разума, — сказал Николай Петрович. — Мне кажется даже, что он полуразумный.

«Сам ты полуразумный», — подумала Катя про себя и незаметно погладила Камнегрыза под столом.

— Всё ясно. Будем при вас создавать лабораторию для его изучения, — решительно сказал академик.

Главная часть Института исследования космоса была в Новосибирске. В Москве был филиал института. Он был создан больше для контактов с зарубежными коллегами и для сбора информации, чем для работы.

Теперь решили открыть филиал в Клязьме.

Первым делом Катину дачу обнесли высоким непрозрачным забором и у входа поставили сердитую бабушку сторожиху.

Из Москвы привезли крупного учёного, специалиста по поведению животных (этологии), профессора Пузырёва Александра Павловича и прикрепили к Камнегрызу.

К профессору Александру Павловичу Пузырёву прикрепили младшего научного сотрудника — биолога Володю Кузикова с фотоаппратом и телекамерой.

К биологу Володе Кузикову прикрепили мастера, механика и сварщика, дядю Колю Спиглазова со сварочным аппаратом.

Вторым делом сварили огромную клетку для Камнегрыза. Вернее, обварили стальными прутьями утеплённый чердак и попросили Катю заманить его туда.

Камнегрыз никак не хотел заманиваться.

Крупный учёный сделал вывод:

— Он боится замкнутого пространства и высоты. Так и запишем.

— Он боится старой лестницы, — объяснила Катя. — У нас она однажды уже рушилась. Не надо записывать.

Тут же дядя Коля Спиглазов укрепил шаткую лестницу металлом, и Камнегрыз пошёл, точнее, полез вверх по лестнице за Катей.

Как только Камнегрыз вошёл в клетку, лаборант Володя Кузиков повесил на неё замок и сказал:

— Всё. Теперь мы в безопасности. Пусть он привыкает. Пойдём обедать.

Катя не пошла обедать. Она стояла у клетки, гладила пришельца по голове и говорила:

— Камнегрызик бедненький, накинулись на тебя.

Как только Камнегрыза заключили в клетку, работа вокруг него закипела.

Сначала развели дикую секретность. Академик Николай Петрович Гаврилов сказал:

— Появление пришельца — событие мирового масштаба. Надо внимательно изучить это явление со всех сторон. С биологической, химической, зоопсихологической. Мы должны быть очень осторожными: человечество впервые встретилось с полуразумными существами.

«Сам ты полуразумный, — подумала про себя Катя. — И тебя самого надо изучить со всех сторон».

Профессор Александр Павлович Пузырёв тоже изрёк важное:

— Изучить его и не умереть — вот наша задача.

— Почему умереть? — удивился папа.

— Потому что он может быть источником излучений, а также носителем мелких организмов типа блох или микробов.

«Сам ты источник излучений и носитель мелких организмов типа блох и микробов», — снова про себя подумала Катя.

Лаборант Володя Кузиков тоже внёс свою светлую мысль в эту научную дискуссию:

— За этим неземным существом нужен глаз да глаз. Он запросто может подавиться кирпичом и отбросить тапочки.

«Сам ты можешь подавиться кирпичом и отбросить тапочки, — решила про себя Катя. — Камнегрызик не такой дурак, чтобы тапочки отбрасывать».

Катю с папой, чтобы они не мешали, учёные решили переселить в Москву в отдельную квартиру.

Но папа под давлением Кати категорически отказался:

— Мы будем жить в гостевом домике.

И они переселились в маленький каменный сарай на участке, который обычно сдавали дачникам.

В сарае были печка и умывальник, а рядом деревянный туалет. Кате даже стало интереснее жить: они с папой устроились в домике, как в купе поезда дальнего следования. Всё было под рукой, любую книгу или чашку можно было достать, не сходя с места.

Учёные каждый день и каждый час работали с Камнегрызом. Они показывали ему карту звёздного неба, схему движения планет и просили показать, из какого созвездия он явился.

Камнегрыз таращил глаза, шевелил усами, пытался куснуть карту, но ничего показать не мог. Он просто не понимал, чего от него хотят.

— Не тянет, — говорил лаборант Кузиков.

— Слабоват, — соглашался с ним механик дядя Коля Спиглазов.

Потом перед пришельцем ставили разную еду: фарфоровые чашечки, креветки, кирпичи, макароны, разные минералы, ракушки, котлеты, карандаши, соль, пиво. Всё это учёные тщательно записывали и смотрели, что пришелец съел за ночь. Он выбирал и пробовал всё, но больше всего любил сланцевый уголь.

— Предпочитает пищу с наличием кремния, предварительно прошедшую плавку, — объяснял профессор Пузырёв.

И повсюду Камнегрыз оставлял небольшие кучки песка. Это очень раздражало академика Гаврилова.

— Миллионы Камнегрызов превратят планету в пыль. Энтропия[1] Земли упадёт до нуля, — мрачновато говорил он. — То есть поднимется до бесконечности.

— Сам ты упадёшь до нуля, — бормотала про себя Катя. Ей не нравилось, что Камнегрыза отделили от неё; она всё время ворчала.

Учёные включали разные звуки и смотрели, как Камнегрыз на них реагирует. Камнегрыз не реагировал никак. Только однажды, когда включили звук взлетающего самолёта, к Катиному папе прибежали соседи:

— Караул! Атака! — и попросились в подвал.

Учёные изучали, как расплющенный пришелец спит. И выяснили, что он спит половинами: одна половина спит, один глаз закрыт, а другая не спит, и второй глаз сверкает в темноте, как катафот[2] автомобиля.

Учёные пытались воздействовать на него кислотой. Камнегрыз взял склянку, кислоту выплеснул на пол, а склянку не торопясь съел.

Брызги от кислоты сделали дырки в ботинках лаборанта Кузикова. И он ругался всю вторую смену:

— Денег не платят, а ботинки расходуются!

— Ничего, ничего, — успокаивал его профессор Пузырёв. — Зато у тебя теперь ботинки проветриваются и ноги дышат.

— Я не лягушка, чтобы дышать ногами, — показывал свою учёность лаборант и сердито косился на Камнегрыза.

Учёные проводили всё больше и больше опытов с этим посланцем неведомого мира и всё больше запутывались.

— Наша главная задача, — произнёс однажды академик Гаврилов, — выяснить, кем является это инопланетное создание: живым разумным существом или хорошо организованным роботом. Или это вообще сложный биологический организм типа собаки или грызуна?

Катя проворчала про себя: «Сам ты сложный биологический организм типа собаки или грызуна».

И ещё она подумала так:

«А чего тут выяснять? Камнегрызик — он живой. Он очень живой. И хороший».

Катя часто спрашивала папу:

— Папа! Камнегрыз — он чей? Их или наш?

— Вообще-то он наш, — отвечал папа. — Потому что он явился к нам с тобой, может быть, даже с другой звезды. Но он и их, потому что он пришёл не только к нам, но и ко всему человечеству.

— Я — тоже человечество, — спорила Катя. — Мы бы без них лучше жили. Мы бы играли. Мы бы скорее всё про него узнали. А они его мучают, в клетке держат. Ему с ними плохо.

Камнегрыз заболел. Первой это заметила Катя.

Камнегрыз стал вялым. Часто ложился посередине клетки, разбросав ножки в стороны. Казалось, он делает усилие, чтобы оторваться от пола.

— Он совсем загрустил, ему одиноко в клетке сидеть, — сказала Катя. — Его надо выпустить на волю.

— Да ты что! — сказал папа. — Это же очень опасно. Лаборант Кузиков заметит. Или профессор Пузырёв. Они же с ума сойдут. Они же нас преступниками сделают.

— Почему?

— Потому что твой Камнегрыз планету съест.

«Лучше пусть он планету съест, чем ослабеет и умрёт», — подумала Катя и твёрдо решила устроить Камнегрызу побег.

Тем временем в доме Кати вдруг поднялась какая-то повышенная суета, начались телефонные звонки и разговоры вполголоса: стало понятно, что приедет большое начальство.

И вот, несмотря на большую секретность, уже вся Клязьма знала, что сюда собирается приехать президент.

А когда за ночь покрасили все заборы и заасфальтировали главную улицу, ни у кого сомнений не осталось.

Через два дня после начала суеты утром на маленькой Катиной улице завыли, заквакали сирены, замерцали синие мигалки — появился эскорт автомобилей.

— Едет! Едет! — кричал народ.

Весь посёлок был поставлен на уши. На всех крышах мгновенно появились дети и взрослые.

Всё руководство НИИКа высыпало на улицу к воротам. В доме не осталось ни души.

Катя поднялась наверх и увидела, что ключи от клетки торчат в висячем замке, а Камнегрыз в приплющенном состоянии лежит, вернее, полувисит около дверцы.

— Сейчас мы убежим! — сказала Катя.

Девочка быстро вытащила замок из ушек, ухватила Камнегрыза за край и, как тяжёлый резиновый коврик, вытянула из клетки.

Катя защёлкнула замок и вылезла из слухового окна на крышу веранды. С крыши по приставной лестнице они вместе с Камнегрызом ссыпались вниз.

Девочка направилась к гостевому домику, таща пришельца за край. Но в дом Камнегрыз не вошёл. Он упёрся лапками, зацепился у входа за порог и остался на улице греться на солнце.

Тем временем ворота открылись, и на участок въехала огромная президентская машина. Из передней дверцы выскочил охранник и стал открывать заднюю дверь для президента. Но дверца не открывалась — она упиралась в яблоню.

Водитель сдал назад. Но теперь в другую яблоню упёрлась открытая дверца охранника. Оставшиеся на зиму яблоки посыпались на снег.

Другие охранники приняли их за гранаты и начали метко по ним стрелять. Яблоки прямо в воздухе разлетались в мелкие брызги красивым салютом.

В общем, встреча получилась очень торжественной.

Тем временем Камнегрызик на солнце с каждой минутой набирался сил.

На него никто не обращал внимания, потому что он лежал абсолютным ковриком при входе в гостевой дом.

В конце концов президент вышел из машины и торжественно пошёл к дому.

За ним двинулись и научные сотрудники, но охранники преградили им путь:

— Ты кто?

— Академик Гаврилов.

— Проходи.

— Ты кто?

— Профессор Пузырёв.

— Проходи.

— Ты кто?

— Младший научный сотрудник Кузиков.

— Нечего тебе там делать.

— Как нечего? — заволновался Кузиков. — Как нечего? Да я, может быть, самый главный! Да все ключи у меня.

Он похлопал себя по карману и побледнел.

— Вот и стой со своими ключами здесь! — сказал охранник. — Понадобишься, тебя позовут.

Президент торжественно вошёл в дом. Потом он торжественно полез вверх по крутой шаткой лестнице на чердак, торжественно развернулся и… уставился в пустую клетку.

Вслед за ним протиснулись на чердак академик Гаврилов, профессор Пузырёв и вооружённый фотоаппаратом лаборант Кузиков, которому всё же удалось прорваться через охрану.

Все они одновременно вытаращили глаза.

— Ку-ку! — сказал академик Гаврилов.

— Ку-ку! — сказал профессор Пузырёв.

— Ку-ку! — повторил лаборант Кузиков.

Президент подумал, что так зовут пришельца, и тоже сказал:

— Ку-ку!

Они долго так могли куковать, потому что Камнегрыза в клетке не было. Он лежал на солнце и лечился.

— Временно скрылся в пространственной складке, — побледневшим шёпотом произнёс академик Гаврилов.

Вдруг крыша дома Егоровых начала скрипеть и прогибаться. Учёные с опаской посмотрели вверх.

— Не беспокойтесь, — сказал президент. — Это моя охрана. Очень активные ребята. Они повсюду: и внизу, и вверху. У них муха не пролетит.

И верно, мухи не было. Вместо мухи со страшным скрежетом кровельного железа, весь в пыли и опилках, свалился вниз огромный кусок обледенелого снега.

— Ложись! — скомандовал академик Гаврилов, и они вместе с Пузырёвым и Кузиковым рухнули на пол.

Президент не залёг. Он понял, что прежде чем ложиться, надо увидеть, что происходит.

Когда он понял, что на них валится крыша, полная охраны, он быстро и ловко скатился вниз.

— Выясните, что там случилось с крышей, — сказал президент начальнику охраны и сел в машину.

Потом он приказал, не обращаясь конкретно ни к кому:

— Прислать мне всё видео и все фотоматериалы, связанные с пришельцем, и описание всех контактов с ним!

Начальник охраны крикнул:

— В Кремль!

Улица сама собой мгновенно очистилась от мигалочных машин и зевак, и президентский легковой танк пулей вылетел из посёлка, волоча на бампере старую папину яблоню.

Вскоре на имя президента из Института исследования космоса пришло письмо на двух страницах с описанием контактов и фотографиями инопланетянина. В описании кратким языком телеграмм сообщалось:

Разумное существо в это время находилось под папиной кроватью в маленьком гостевом доме на участке Кати. И вовсе не собиралось продолжать опыты по установлению контакта с человечеством (в лице академика Гаврилова, профессора Пузырёва и лаборанта Кузикова). А вышеназванные учёные, наоборот, вовсю готовились к продолжению контактов с инопланетянином.

Как только дядя Коля Спиглазов починил крышу, а лаборант Кузиков подмёл пол и навёл порядок, сразу же был собран Учёный совет.

— Мы никому не должны сообщать о пропаже пришельца, — сказал решительный академик Гаврилов, — чтобы не допустить скандалов в прессе.

— И чтобы нас не лишили премии, — добавил профессор Пузырёв.

— А то и вовсе зарплаты! — вставил своё веское слово лаборант Кузиков. — Я и так в дырявых ботинках хожу.

— Значит, продолжаем исследования, — сказал Гаврилов. — Вы, профессор Пузырёв, садитесь и пишите отчёт о сегодняшней проделанной работе. Вы, лаборант Кузиков, немедленно вылетайте во Владивосток, в военный дельфинарий, и там устанавливайте связь с дрессировщиками дельфинов. Будете набираться у них контактного опыта.

Он осмотрел свой Учёный совет и продолжил:

— А вы, дядя Коля Спиглазов, получаете пять батонов колбасы и обходите всех местных жителей с целью выведать, не возникал ли где-либо в посёлке наш инопланетный Камнегрыз.

— Пять батонов будет мало, — сказал опытный дядя Коля. — Пока их всех обойдёшь!

— Вы же знаете, какое сейчас время, — ответил академик. — На науку денег не дают. Сэкономите на десерте.

— А если снова приедет президент, — спросил боязливый лаборант Кузиков, — и скажет: «Где же ваш знаменитый Кремнегрыз?» — что мы ответим?

— А то! — ответил профессор Пузырёв. — «Ох, вы знаете, он только что был здесь. Он сейчас в другом измерении. Он переместился. С ним это часто бывает».

И он уселся за папин письменный стол на первом этаже, чтобы писать отчёт о проделанной сегодня работе.

— Ну, хорошо, — говорил па-па. — Пролежит он ещё два дня у тебя под кроватью, а потом помрёт. Ты же сама говоришь, что ему нужно солнце.

— Не помрёт, — спорила Катя. — У нас есть кварцевая лампа.

— Слушай, — сказал тогда па-па, — а давай разместим его в теплице. Там и обогрев есть, и солнца много. И учёные его не увидят.

Крыша и стены в папиной теплице были покрыты специальной оборонной плёнкой и пропускали свет только в одну сторону. Папина теплица с внешней стороны сверкала, как зеркальная.

— Класс! — сказала Катя и сразу потащила Камнегрыза из-под кровати.

Обычно послушный Камнегрыз вдруг упёрся. И был прав, потому что в комнату залетел лаборант Кузиков.

— Ой, дайте соли! У нас эксперимент не идёт!

Эксперимент и правда не шёл. У них на обед было много огурцов из клязьминского растениеводства, а соли не было.

Получив соль, Кузиков удалился.

Тогда Камнегрыз вылез.

— Смотри, папа, — сказала Катя. — Он их мысли читает.

— Или у него обоняние хорошее, — предположил папа, — как у собак.

Катя взяла Камнегрыза за край и короткими перебежками протащила его в теплицу.

Место оказалось самым удачным. Учёные снаружи его не видели. А внутри уютно — сколько хочешь тепла и солнца.

Теплица была для Камнегрыза — как санаторий для членов правительства.

А когда солнце уходило, Камнегрыз ползком заходил в Катин маленький домик, и они с Катей как будто о чём-то шушукались нос к носу.

Лаборант Кузиков получил командировочное удостоверение, деньги на билет до Владивостока и никуда не поехал.

Что он, дурачок какой? Зачем лететь во Владивосток учиться контактному опыту, когда у них на Бакунинской свой дельфинарий открыли. И там работают четыре дрессировщика, один другого умнее.

Кузиков сначала установил контакт с дрессировщиками. Он стал водить одного из них обедать в ближайшее кафе.

Дрессировщик говорил, а лаборант Кузиков внимательно слушал.

— Контакт с новым экземпляром начинается с пищевых продуктов. Сначала перед дельфином кладут десять разнопородных рыб. И смотрят, какую породу он предпочитает: треску, севрюгу или кефаль. Допустим, это кефаль. Понимаешь?

— Допустим, это кефаль, — понимал Кузиков.

— Тогда начинается вторая часть контакта. Выясняется — какого размера требуется кефаль. И какая кефаль предпочитается — сырая или варёная. Допустим, сырая.

— Предположим, — допускал лаборант.

— С этого момента и начинается контакт. Ты кричишь ему: «Вася, Вася!» — и бросаешь кефаль. Он приплывает, ест её два кило — и вы уже в контакте. Он — твой друг.

— Ну, а как вы с ним разговариваете?

— Да никак!

— Ну, вот ты говоришь ему: «Прыгай вверх!» Это как происходит?

— А вот так, — махнул рукою вверх дрессировщик. — И всё.

— А вниз?

— Вот так! — махнул дрессировщик рукою вниз.

— Значит, ты с ним вот так разговариваешь?

— Да никак я с ним не разговариваю. Я ему руками показываю.

— Это и есть язык жестов?

— Ага. И старший дрессировщик так говорит.

Тогда лаборант Кузиков познакомился со старшим дрессировщиком.

— Главное в нашей работе что? — спрашивал он Кузикова.

— Что? — спрашивал Кузиков.

— Душевность. Ведь если ты дельфина обидишь, он вообще есть отказывается. На внутреннее питание переходит.

— И что, ничего не ест?

— Ничего.

«Совсем как у нас, — подумал про себя Кузиков. — Это же ведь чистая голодовка протеста».

— А чем его обидеть можно?

— Да чем хочешь. Ударь его. Назови дураком. Подсунь вместо рыбы дохлую крысу.

— Зачем?

— Так, вроде шутки. Неделю потом надо с ним мириться.

— Но за такие вещи надо наказывать!

— Вот и наш главный тоже так говорит.

Главный дрессировщик говорил Кузикову так:

— Чужая жизнь, уважаемый гражданин, — потёмки. Ничего мы про неё не знаем. Ведь мы даже не знаем, какими нас видит дельфин.

— Как так?

— Может, он нас вообще не видит.

— Почему?

— Очень просто. Чтобы жить, ему нужно хорошо видеть рыбу. Вот он и видит первым делом треугольную голову и хвост. И хвать её посередине! А у нас — ни треугольной головы, ни хвоста.

— Как же он тогда с вами общается? Ведь как-то он всё-таки вас видит!

— Как-то видит. Может, в виде чучела с глазами или в виде скелета. Главное, гражданин, — дельфинов надо любить. Просто как детей. Тогда всё и получится.

«Вам хорошо, — подумал про себя Кузиков. — Дельфины тёплые и живые. А у нас кто? Какая-то сковородка силиконовая на ножках, холодная и тяжёлая. Попробуй полюби её».

В общем, из командировки он вернулся не сильно обогащённый знаниями.

Как верно предполагал дядя Коля Спиглазов, колбасы для работы с местными жителями оказалось мало.

Ему едва удалось завязать первый контакт с местным умельцем — заборостроителем и мудрецом Степанычем Кривошеевым.

Слава богу, что Кривошеев заинтересовался проблемой, и скоро в инструментальном сарае соседней дачи-новостройки собрался целый небольшой совет аборигенов-мудрецов.

Несмотря на свою фамилию (Кривошеев), Степаныч был слегка искривлён в позвоночнике. Ещё он немного прихрамывал, но энергии он был невозможной. В свои шестьдесят он мог свободно залезть на дерево, чтобы снять упавшие электропровода. Или за час выкопать трёхметровую канаву для газа, и т. д.

— Вот, надо помочь человеку, — объявил тему заседания Степаныч. — У них пришелец пропал. Такой плоский и красный, на ножках. Как расплющенный таракан. Никто не видел?

Не видел никто.

Мудрец автомеханик Зарипов сказал, что у них на чердаке по ночам кто-то ходит.

Бывший пожарный Сергей Одиноков сказал, что вчера ночью, когда он, как обычно, исследовал посёлок на предмет что-нибудь стянуть, в одном дворе он наступил на кого-то и растянулся. Этот кто-то был плоский и скользкий.

— Это лужа была, — сказал аксакал[3] Кривошеев.

— И не лужа! Он меня за ногу укусил.

— Значит, собака.

— И не собака. Он не лаял, и не мохнатый. Вот, смотрите.

Все посмотрели и убедились, что укус был не собачий и не в ногу, а в ботинок. Кусок ботинка словно ножницами вырезали. Но ни на какие мысли этот укус мудрецов не навёл.

— В общем, вот что, — решил Степаныч, — не беспокойся. Вернётся твой пришелец. Побегает, побегает и вернётся. Никуда твой расплющенный таракан не денется.

— Почему? — удивился дядя Коля.

— Потому что лучше нашей Клязьмы нигде места нет. Смотри, какие у нас сосны — сплошной кислород! Тут одних санаториев туберкулёзных три штуки. Вон Саяр Хуснутдинов уехал: в Израиле был как еврей, и в Америке как татарин, и в Испании как украинец, а потом как миленький сюда вернулся — прорабом работает.

Все обещали быть бдительными и при случае сигнализировать.

На этом хурал[4] закончил свою работу.

А «расплющенный таракан», он же «силиконовая сковородка», у Кати буквально расцветал.

Выяснилось, что он прекрасно может бегать и прыгать на большие расстояния. Он поджимал под себя ножки и резко щёлкал ими. После этого он пролетал метров пять и мягко опускался на землю. Если бы он опустился на человека, то непременно сбил бы его с ног, потому что был очень тяжёлый.

Они с Катей всё лучше понимали друг друга. И что интересно, Камнегрыз за две минуты до появления учёных знал, что они появятся.

Однажды, когда в очередной раз к ним пришёл профессор Пузырёв просить хрен и горчицу для эксперимента, Камнегрыз лёг резиновым ковриком для ног у входа, подняв лапки вверх. Ничего не подозревающий Пузырёв стал вытирать об него ноги. Камнегрыз одновременно все лапки наклонил влево, и Пузырёв шлёпнулся на пол как подкошенный.

— Всё, — сказал после этого папа. — Переезжаем в город.

— Почему?

— Потому что из-за дурацких шуточек твоего Камнегрыза его скоро найдут. А потом заморят.

В городе у Кати с папой была двухкомнатная квартира с телефоном, ванной и мамой Наташей.

Вообще-то Катины папа и мама давно развелись. Нет, не развелись, а разъехались, потому что у каждого из них была своя жизнь.

Папа был размеренным инженером с твёрдым расписанием, а мама работала на телестудии костюмером днями и ночами. Из-за съёмок она часто возвращалась домой совсем поздно и долго не могла прийти в себя.

Папе это не нравилось. Он говорил:

— Телевидение или мы!

Они оба любили Катю и с неохотой передавали её друг другу.

— Это моя дочь!

— Нет, это моя дочь!

— Это моя дочь!

— Нет, это моя дочь.

— Нет, это моя дочь!

— Это моя дочь!

— Нет, это моя дочь!

— Я тебе её не отдам!

— Это я тебе её не отдам!

— Это моя дочь!

— Нет, это моя дочь.

— И всё-таки это моя дочь!

— И всё-таки это моя дочь! Телевидение или мы!

Катя жила с папой в Клязьме, потому что там была хорошая школа и потому, что у папы был постоянный рабочий режим.

Но иногда они подолгу все вместе жили в московской квартире. Особенно на каникулах.

Вот и сейчас Катя с папой решили спрятать Камнегрыза от глаз вездесущих учёных в Москве, чтобы учёные не заморили его окончательно.

Папа закатал Камнегрыза в трубку и запихнул в чемодан на колёсиках. Чемодан он с трудом дотащил до машины, и они с Катей умчались, оставив учёных одних заниматься изучением пришельца.

Они решили, что покрасят Камнегрыза в крупную клетку и будут говорить, что это бразильский броненосец, которого им дали на время из зоопарка.

— Здравствуйте, — сказала им мама. — Давно вас не было.

Мама открыла им дверь, как всегда не отрываясь от телефонной трубки.

— Я, Маша, тебе перезвоню, — сказала она в телефон. — Моя дочка приехала с мужем.

Она заобнимала, зацеловала Катю, а папу только чмокнула в щёку.

— А это что ещё за чемодан с гантелями? — спросила она.

— Он не с гантелями. Он с пришельцами, — ответил папа.

— С какими ещё пришельцами?

— С Камнегрызом, — сказала Катя.

Мама, оказывается, о Камнегрызе ничего не знала. Ни в газетах, ни по радио, ни просто так в народе никто ничего о пришельце не говорил.

Папа раскрыл чемодан, Камнегрыз со стуком выпал из него и радостно забегал по квартире, топоча всей тысячью своих тяжёлых ножек.

Мама ухватилась за папу:

— Ой! Что это?!

— Камнегрыз клязьминский кайнозойский, — ответил папа.

Камнегрыз, как водится, первым делом начал грызть кошачье блюдце на полу.

Кошка с шипеньем, в диком ужасе, в момент взлетела по оконной шторе под самый потолок.

— И эта жуть будет у нас жить? — спросила мама, внимательно присмотревшись к Камнегрызу.

— Будет, — ответил папа.

— Ни за что! — сказала мама. — Ни за что! Выбирайте — или он, или я!

— Мы выбираем его! — сказал папа.

— А я? — удивилась мама.

— А ты переедешь в Клязьму.

— Вот ещё! — сказала мама. — Никуда я не перееду. Он не кусается?

Когда папа и Катя съехали из Клязьмы, учёные вздохнули свободней.

В гостевом домике они сделали чаепитную, в большом доме на первом этаже — комнату отдыха, а наверху, на втором этаже, — новую модернизированную лабораторию по работе с пришельцами.

Работа у них продвигалась успешно, потому что никто им не мешал. Правда, была большая опасность, что газеты узнают об исчезновении пришельца и все работы закроют.

На ближайшем совещании академик Гаврилов указал правильный путь:

— Мы должны организовать утечку информации о появлении на станции Клязьма пришельца.

— Может быть, о пропаже? — не понял профессор Пузырёв.

— Именно о появлении.

— Зачем? — спросил профессор Пузырёв.

— Чтобы привлечь внимание общественности. Пойдёт волна публикаций о мировой сенсации в Клязьме. О совершенно небывалом событии, которого люди дожидались тысячелетиями! И нас так засекретят, что никого, кроме президента, к нам не пустят.

— А президент? — спросил лаборант Кузиков.

— Он так занят, что ему не до нас. Будем посылать ему отчёты. За работу, друзья!

Все занялись исследованиями.

Учёные использовали фотографии, видеоматериалы и результаты прежних экспериментов.

Первым делом в городе надо было придать пришельцу вид то ли домашнего животного, то ли радиоуправляемой игрушки.

Папа сходил в магазин, принёс пластилин, коричневую и красную краску в тюбиках, и они с Катей принялись за дело.

Сначала достали из домашней библиотеки том энциклопедии Брема. Нашли в нём картинку с южноамериканским броненосцем. Показали картинку Камнегрызу и стали его раскрашивать и облепливать пластилином.

Здесь им очень мама пригодилась. Она на телевидении много лет костюмером и гримёром работала.

— Надо на него ещё капроновую сетку набросить, — сказала мама, — чтобы всё крепче держалось.

Наконец операция по гриму закончилась, и Камнегрыза подтащили к зеркалу.

Он смотрел, смотрел на себя своими выпучивающимися из туловища глазами…

Потом произошло нечто неожиданное. Из него повалил дым.

— Ой, горит! Горит! — закричала мама. — Скорее поливайте его водой!

— Нет, не надо, — сказал папа. — А то может быть короткое замыкание. Пусть всё сгорит само собой. Ему не понравился грим, вот он и раскалился.

— Значит, у него есть эмоции, — сказала мама. — У нас на студии, когда актёрам делают неудачный грим, они тоже часто раскаляются и даже шипят.

Камнегрыза вытащили на балкон и держали там, пока всё лишнее на нём не сгорело и пока не приехала пожарная команда.

У Кати была очень хорошая мама.

Ну, не по всей Руси, но по всей великой Клязьме слух о Камнегрызе прокатился с быстротой молнии.

И покатился дальше по редакциям газет.

И началось… Интерес к посёлку Клязьма резко обострился. Папарацци — это такие противные люди с фотоаппаратами, которые лезут во все щели, — полезли во все щели.

Вокруг станции Клязьма стали прогуливаться военные атташе всех стран с сигарами и собачками на поводке.

— Здесь такой воздух! У моего Шаха совсем другое дыхание.

— А мой Цезарь, представляете, после местных прогулок стал спать даже днём. Мы с женой (майором разведки) решили снять дачу в этом месте на лето.

Соответственно, приняла меры и наша сторона. Забор вокруг Катиного дома был обнесён колючей проволокой. Сердитую бабушку-сторожиху заменил строгий милиционер в зеленоватой форме. Все служащие получили пропуска.

Папе и Кате тоже выписали пропуск. Ведь это был их дом, и там ещё были их вещи.

На обложке красного пропуска Кати было написано золотыми буквами: «Научный институт исследования космоса».

Внутри была наклеена её фотография и указаны её фамилия и должность: «Катерина Егорова — уборщица». Не делать же её научным сотрудником, а без пропуска её в собственный дом ни за что не пустили бы.

— Ну и что? — спросил папа. — Теперь моей дочери будут платить зарплату за то, что она убирается в собственном доме?

— Нет, — ответил лаборант Кузиков. — Единица у нас есть, а денег нет.

Сам папа прошёл как старший научный сотрудник, причём тоже без зарплаты, как общественник.

— Мы не можем увеличивать штат, — сказал старший Пузырёв. — У нас очень мало результатов. Вы можете помогать нам бесплатно, как патриот.

Папа подумал про себя: «Нет уж, спасибо. Видели мы этих бесплатных патриотов. Вы бы лучше меня оформили как космического ветеринара за деньги. Я же вам Камнегрыза вылечил».

Но он ничего не сказал, не хотел выдавать секретов.

Когда пространственная складка выбросила Камнегрыза в неизвестность, он долго летел, кружась и переворачиваясь, в темноте, пронизанной светом.

Наконец темнота выплюнула его в пространство, целиком забитое большим количеством прямоугольников и квадратов явно неорганического происхождения.

Такого он никогда не видел и не предполагал, что такое может быть.

Резкую смену температур он перенёс легко, а яркий свет и непривычные формы вокруг его напугали.

Камнегрызик с детства был спокойным и упрямым, поэтому он подавил испуг и приступил к исследованию незнакомого пространства.

Вдруг он услышал шум мыслей над собой и насторожился. Наверху, на горизонтальной плоскости, кто-то был. Это была Катя на столе.

Камнегрыз отбежал подальше, подогнул задние ноги, выпучил глаза на всю катушку и увидел девочку. То есть не девочку, а большое количество шаров, кругов, эллипсов и тощих палок.

Камнегрыз был слишком молод, он ещё не осознавал, кто он — робот или живое, самовоспроизводящееся существо. Но запах мыслей он чуять уже умел. И отличал агрессивные от добрых.

Здесь пространство было просто пронизано добром. И Камнегрыз решил про себя, что ни за что с ним не расстанется.

Время шло. Появились какие-то другие существа, другие многомерные фигуры.

Камнегрызик чувствовал себя то хорошо, то плохо, то очень плохо, то очень хорошо.

Когда к нему приближались две маленькие лепёшки (тапочки Кати), из которых кверху уходили два тонких столбика (ноги Кати), он чувствовал себя очень хорошо.

Когда приближались большие рыжие лепёшки (ботинки Катиного папы), из которых вверх уходили два высоченных кривоватых ствола (ноги Катиного папы), он чувствовал себя тоже прилично.

Но когда около него шлёпали все другие лепёшки (ботинки сотрудников института), он просто начинал заболевать.

Приятным лепёшкам он разрешал делать всё. Даже когда приятные лепёшки запихнули его в металлический ящик на колёсах и долго трясли на одном месте, а потом покрыли его спину какой-то горючей смесью, он не расстроился. Он быстро подпалил то, что ему не нравилось, и утих.

Особенно он любил, когда маленькие лепёшки исчезали, а напротив него появлялось нечто круглое, объёмное, с большими выпученными кругами. (Это было, когда Катя ложилась на пол и лежала лицом к лицу с Камнегрызом.) Тогда Камнегрыза охватывала волна удовольствия.

Он всё больше привыкал к странному миру, в котором оказался. И даже научился смотреть вверх вплоть до потолка. Для этого он скручивался в трубку, постепенно подгибая под себя заднюю часть. И рано или поздно выходило так, что он мог направлять глаза вверх и даже рассматривать лампочку.

Неожиданно упали цены на нефть. И всё сразу упало, кроме цен. Цены на товары, наоборот, выросли.

Выросли и очереди: за бензином, за продуктами, за дешёвой одеждой.

Прилавки ломились от кожаных курток, горных лыж и путёвок в Крым, но их никто не брал.

Начались разговоры о бесполезности президента и правительства.

Президент и правительство забеспокоились. Было созвано срочное заседание правительства под руководством главы государства.

— Что будем делать? — без всякого вступления начал президент.

— Надо бы срочно что-нибудь продать, — сказал министр железных дорог.

— Что продать?

— Что-нибудь ненужное. Например, Курильские острова — Японии. Они крохотные, там даже ни одной ветки железнодорожной нет.

— Пробовали, — сказал министр иностранных дел. — Ничего не получается.

— Почему? — спросил железнодорожный министр.

— Они говорят, если мы у вас их купим, мы тем самым признаем, что они — ваши. А они — наши.

— Больше нечего продавать? — спросил президент.

Все молчали.

— Есть одна идея, — сказал премьер-министр. — Продать инопланетянина.

— Как инопланетянина?

— А так. Им весь мир интересуется. А у нас — кому он нужен!

— Никому не нужен? — спросил президент.

Кабинет министров молчал.

— А много за него дадут?

— Огромные деньги. Это же жуткая научная ценность. Он миллиарды стоит.

— У понимающих.

— Как же мы его продадим? Это же позор на всю страну!

— Мы создадим совместный научный проект и передадим его как будто для всемирного ознакомления.

— Принято! Принято! Принято! — сказал президент.

Кабинет министров облегчённо вздохнул.

— Пусть этим займётся Министерство иностранных дел, — приказал президент. — Срок — один месяц. Господин Пастухов, займитесь.

Папа тупо, по-инженерному, изучал Камнегрыза. Если это робот, мыслящее компьютерное устройство, то должны быть какие-то вводы для поддерживания питания, клапаны, штекеры и соединительные швы.

Ничего подобного не было. Камнегрыз никак не подходил под разумный луноход.

Тем временем он сильно изменился. Стал подвижнее и живее. Прыжки его в длину увеличились, порой он даже умел немного пролететь над землёй. Иногда он катал Катю на спине. Его многочисленные ножки вытянулись, на их концах появились цеплятельные волосики. Он научился лазать по стене.

— Нечего его изучать, — сказала мама. — Я всё про него знаю. Это — больной ребёнок. Его родители отправили на Землю лечиться.

— Как?

— А так. У них там, на планете, огромная сила тяжести, а у него ножки слабенькие — его там размазывает. На Земле ему легче. Вот его и прислали к нам, как в «Артек».

— Почему именно к нам, на Клязьму?

— Потому что у нас, на Клязьме, самый здоровый климат. Потому что сосны у нас какие? Корабельные! Воздух какой? Озоновый. У нас одних туберкулёзных санаториев четыре штуки.

Тем временем мафиозные бандитские структуры, близко связанные с правительственными кругами, проведали, что пришелец является миллиардной ценностью. И наряду с учёными и с местными мастеровыми гениями они включились в поиски Камнегрыза.

Главным теневым структурщиком в Клязьме был уголовный авторитет Кудеяр Кудеярыч Вахрушев по кличке Куку. Когда-то он был бандитом и совершал разбойные нападения. Но теперь он стал другим: никаких нехороших дел. На это у него были приспешники — на воровском жаргоне их называют «быки».

Милиция ловила кого-нибудь из приспешников и спрашивала:

— Кто тебя послал на дело?

Приспешник отвечал:

— Куку.

Милиция переспрашивала:

— Кто-кто?

— Куку!

Милиция выходила из себя и говорила:

— Я тебе дам «ку-ку»! Я тебе дам такое «ку-ку»! Что ты у меня полчаса крякать будешь! И кукарекать!

Кудеярыч, как член правительства, ездил на трёх машинах сразу. И как член правительства знал всё, что происходит в стране. Он один из первых заинтересовался Камнегрызом.

Местные клязьминские бандиты навели двух кудеяровых «быков» на крупного учёного дядю Колю Спиглазова. Пожалуй, это были не «быки», а скорее «бараны», потому что они были слишком бестолковы.

По случаю отсутствия сварочных и слесарных работ дядя Коля стал являться на работу в научный филиал, то есть Катину дачу, в полном параде, даже при галстуке. В так как вид у него был солидный и лысый, его немедленно приняли за крупного специалиста.

И вот на подходе к калитке дядю Колю остановили два плотненьких типа с явным отсутствием мысли на лице. С такими лицами ходят студенты, которых приняли в институт без экзаменов за первый разряд по борьбе без правил.

— Ты учёный? — спросили типы.

— Учёный, — ответил дядя Коля.

Дядя Коля ответил так неспроста. В его ответ было вложено два смысла: тот, что дядя Коля — человек, учёный жизнью, и тот, что дядя Коля явно связан с научной работой. Чем дядя Коля чрезвычайно гордился.

— Требуется научная консультация, — сказали типы.

Они надели на голову дяди Коли потрёпанную спортивную сумку с верёвочками и быстро запихнули его в незаметную серую «Хонду» у забора.

После этого типы отвезли дядю Колю на большой, почти огромный дачный участок с соснами на окраине Клязьмы и выгрузили из машины. На участке при большом деревянном доме в три этажа стоял ещё маленький каменный домик на две семьи с погребом. Дядю Колю запихнули в этот погреб.

Один из «баранов» вытащил сотовый телефон из чехольчика и секретно сказал в трубку:

— Кудеярыч, всё о’кей! Птичка в подвале!

И дядя Коля сразу понял, что его похитили.

«С кого начинать?» — думал министр иностранных дел господин Борис Пастухов.

Мало того что он никогда не был светочем разума, — до сих пор ему как-то не приходилось торговать инопланетянами.

Он решил:

— Первым делом надо познакомиться с объектом торговли.

Он попросил учёных, работавших с пришельцем, выслать ему по факсу фотографии.

Фотографии его не обрадовали.

— Этот резиновый коврик для ног не потянет и на пару миллионов. Стоит ли суетиться?

Хотя министр Пастухов не был лучом света в тёмном царстве, у него было одно полезное качество — он очень любил советоваться. Он пригласил к себе для разъяснения научного консультанта министерства.

Консультантом работал его родной дядя профессор технических наук Милашевский Андрей Андреевич.

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром наш президент хочет продать это сомнительное изделие из космоса за два миллиарда долларов? — спросил Пастухов Милашевского.

Он показал фотографии пришельца со штампом: «Совершенно секретно». И с надписью: «Из министерства не выносить. Не копировать».

— Конечно, не даром, — сказал дядя.

— Почему?

— Да потому, что появление пришельца — может быть, самое главное событие в жизни человечества за все века.

— Как так?

— А так. Ты, Борис, сам посуди. Когда человечество ступило на Луну, это был самый важный шаг за всю историю людей. Шаг более значительный, чем строительство египетских пирамид, открытие Америки и создание атомной бомбы. Правильно?

— Ну, уж ты скажешь!

— И скажу. Человечество все века, все, все века смотрело на небо, на Луну и ломало голову: что там в небесах — дырка в три метра, полтонны сыра висит или это серебристый космический корабль, набитый лунатянами. Наконец, собравши все силы, человечество допрыгнуло до Луны — сделало первый шаг в космос.

— Понимаю, — сказал министр.

— Так вот, твой инопланетянин есть второй шаг в космос. Вернее, шаг ИЗ космоса к нам. Его появление означает переворот в научных исследованиях и в электронике. Схватываешь?

— Схватываю.

— Если это робот, — продолжал Милашевский, — то это новые технологии, новые научные разработки, новые металлы и сплавы. Если это живое существо — новый поворот в генетике, зоопсихологии, биохимии, биофизике, биосинтезе и так далее.

«Так, — думал Пастухов, — за каждое „био“ — по сто миллионов. За каждый переворот — по пятьдесят».

Настроение его из упадочнического постепенно перешло в сдержанно оптимистическое. Он приступил к подготовке переговоров.

А его дядя Андрей Андреевич Милашевский, в далёком прошлом князь, насупился. Ему не нравилось, когда его племянник разбазаривал народное достояние — будь то золото, бриллианты или иные какие нефтяные богатства.

Птичке, то есть дяде Коле Спиглазову, в погребе не чирикалось. Он с грустью ощупывал погреб и удивлялся, как плохо он построен. Можно сказать, халтурно.

Вентиляция ни к чёрту — камни обросли плесенью, деревяшки сгнили.

Даже огурцы в банках, стоящие на полках, его не радовали.

Когда на второй день его глаза основательно привыкли к темноте, дядя Коля оторвал от погребных досок одну, самую толстую, и методично стал колотить ею по крышке погреба.

Сверху на него сыпались опилки, земля и мусор. Радостного было мало.

Тогда дядя Коля, осерчав, стал бить доской по стенам со всей своей механиковской и сварщицкой силой. И вдруг одна стена продырявилась.

Дядя Коля стал колотить доской по краям дыры и скоро увидел подземный ход. Это был ход в другую половину погреба, потому что дом был на две семьи. Радостный дядя Коля из соседнего погреба полез вверх по маленькой лестнице. Он головой поднял крышку, поднажал — и она с грохотом откинулась.

Дядя Коля выбрался на твёрдый пол.

Механик и сварщик одновременно, в парадном костюме, засыпанном щепками и мусором, был похож на выходца с того света.

— Есть тут кто? — спросил дядя Коля.

— А как же! — ответил скрипучий старушечий голос. — Ещё как есть! Мы это уже проходили[5].

Глава 27 вынесена в Приложение для любознательных читателей, потому что немного тормозит развитие сюжета. (Прим. авт.)

Первое, что заметила Катя, общаясь с пришельцем, это то, что Камнегрыз не любит круглое.

Если ему на пути попадался мячик или пластмассовая кегля, он немедленно старался их расплющить.

А если круглый предмет не расплющивался, Камнегрыз сердился, менял цвета, трещал ножками и шумел всё больше. Приходилось мячик отбирать.

Он очень любил асфальт и совсем не любил песок. В песке его ножки тонули, он беспомощно лежал ковриком и, казалось, плакал.

— Вот ты однажды уйдёшь из дома, — говорила ему Катя, — и пропадёшь. Сто лет будешь лежать на песке.

Катя теперь в школу не ходила, но от этого ей было не легче. Папа задавал ей задание сам, хуже самого строгого учителя. А вечером проверял, что Катя выучила.

— Ну-ка, дочка дорогая, скажи мне, что ты запомнила о глаголах первого и второго спряжения. Доярки у нас доЯТ или доЮТ?

Катя отвечала ему:

— К глаголам первого спряжения относятся глаголы, которые на вопрос… окончанием на… Доярки у нас доЯТ.

— Что ж, — говорил папа. — Возможно, ты и права. А вот теперь скажи мне, прекрасное создание, что ты выучила о квадратных уравнениях. И чем квадратное уравнение отличается от круглого или, например, прямоугольного?

— А мы круглых уравнений не проходили! — говорила Катя.

— Да? — удивлялся папа.

— И мы не проходили, — говорила мама.

— Вот видишь, — спорила Катя. — А Камнегрыз круглое вообще не любит.

И она рассказывала папе о чудачествах Камнегрыза.

— Мне кажется, — сделал вывод папа, — что тебя уже можно включать в научную группу академика Гаврилова в качестве старшего научного сотрудника.

Однажды папа зашёл в комнату и увидел, что Катя сидит на полу, а Камнегрыз летает вокруг неё, как подводный электрический скат. А на нём сидят Катины игрушки: мишки всякие потрёпанные, Буратино.

— Это что? — удивился папа.

— Это мой ковёр-самолёт.

— И давно он у тебя летает?

— Сегодня первый день, — сказала Катя.

Тут вмешалась мама:

— Я же говорю вам, что это больной ребёнок. Он просто выздоравливает. Его для этого к нам и прислали. Дальше ещё и не то будет.

И верно. Дальше было и не то.

Кочерга у бабушки была припасена как раз для такого случая с прошлого раза и лежала у неё под подушкой. Поэтому ничего не понимающий дядя Коля Спиглазов получил кочергой по башке, по плечам и по спине в ту же секунду, когда заявил о себе.

Он закричал:

— Спасите, люди добрые! — и бросился бежать. Бабушка гналась за ним, колотя что было сил.

Он прибежал к большому деревянному дому. Его быстро впустили, бабушку отогнали и сказали:

— Ну, теперь колись!

Это были как раз те люди, которые посадили его в погреб.

Беседу с созревшим для разговора дядей Колей вёл сам Кудеяр Кудеярыч.

Одет он был просто, по-домашнему: васильковый смокинг, как у раннего Гоголя, кипенно-белая рубашка, галстук и лакированные туфли.

Он весь был в окружении хрусталя и салфеток.

Курил он самокрутку из самой дорогой газеты «Коммерсант».

— А ну-ка, расскажи нам о пришельце.

Дядя Коля стал рассказывать:

— Это тело кремниевой структуры иноземного происхождения. Магнитных линий на нём не обнаружено. Питается…

— Хрен с ним, с питанием! — остановил его Куку. — Ты проще расскажи: сколько он стоит, как он охраняется и кому его можно продать.

Дядя Коля стал говорить чистую правду: не стоит он ни копейки, потому что он исчез. Никак он не охраняется по той же причине. Но продать его можно долларов за триста академику Гаврилову и профессору Пузырёву.

Иначе их могут крупно разжаловать за раззявость.

— Что ты лепишь?! Что ты ерунду несёшь? — рассердился Куку. — Что ты кукарекаешь? А это ты читал?

Он сунул под нос дяде Коле свежую газету «Московский балаболец».

Дядя Коля с изумлением стал читать:

— Ну, что? — спросил Кудеяр Кудеярович. — Какие триста долларов за раззявость? Миллиарда не хочешь? Иди к своим и обо всём мне про это чучело докладывай. А то сгниёшь в этом подвале.

Когда Катин папа прочитал статью в «Московском балабольце», он забеспокоился.

И не только потому, что Камнегрыза могут продать Америке, а потому, что в последнее время Камнегрыз иногда начинал нервничать.

И каждый раз, после странного подёргивания Камнегрыза, можно было заметить каких-то странных пешеходов около подъезда Егоровых.

Однажды ночью папа с Катей решили вывести Камнегрыза во двор. Это было сделать нетрудно. Камнегрыз уже понимал язык людей не хуже собаки. Если ему говорили: «Иди сюда!» — он шёл сюда.

Если ему говорили: «Ходи тихо! Не тарахти ногами», — он тут же переходил на мягкий скок. То есть проблем с ним не возникало.

Папа погрузил пришельца в крепкую спортивную сумку, позвал Катю и, выйдя на улицу, вытряхнул Камнегрыза из сумки на асфальт.

Тут же к папе подъехали двое на потрёпанных «Жигулях» и спросили:

— Гражданин, где здесь находится музей-квартира композитора Чайковского?

Это были полустуденты бандитского типа, которые увозили дядю Колю Спиглазова для консультации в зиндан[6].

— Здесь нет такого музея.

— В нам говорили, что есть.

Ночные искатели музыкальных знаний вылезли из машины. Один тип стал отталкивать папу в сторону от газона, а второй приподнял Камнегрыза за бока и начал запихивать в папину сумку.

У типа ничего не вышло. Во-первых, он никак не ожидал, что Камнегрыз такой тяжёлый. Во-вторых, Катя укусила его за ногу.

Тип хотел отдрыгнуться от Кати, отцепить её, но тут Камнегрыз тоже укусил его, откусил ему носок ботинка, может быть, даже вместе с пальцем.

Тип завыл и запрыгал:

— Они кусаются!

В это время второй тип всё дальше отталкивал папу от газона и кричал:

— Девчонку бери! Девчонку тоже бери! Она будет его кормить.

Камнегрыз выбрался на твёрдый асфальт, приподнял «голову», осмотрелся — и вдруг все его многочисленные лапы щёлкнули, как щёлкает своей спиной жук-щелкунчик, и он взлетел вперёд и вверх.

Пришелец приземлился точно на спину второго типа, и они оба с треском упали на землю.

Только тип сильно расшибся, а Камнегрызу хоть бы что. Он всего-то сделал в асфальте выемку.

В это время первый бандит подбежал и стал ногой колотить Камнегрыза.

Камнегрыз всерьёз рассердился и начал наливаться разными цветами, приближаясь к фиолетовому.

Тип размахнулся, ударил пришельца ногой, но вдруг сам скорчился и рухнул на асфальт, дрыгая ногами. (Как тот самый Катин клязьминский петух два месяца назад.)

Папа быстро ссыпал Камнегрыза в сумку, взял Катю за руку и весь бледный ушёл домой.

— В чём дело? — спросила мама. — Почему вы так быстро вернулись?

— На нас был наезд.

— Какой наезд, почему?

— Какие-то уроды хотели отнять Камнегрыза.

— Зачем?

— Чтобы продать, разобрать на запчасти… — откуда я знаю!

— Может быть, это были секретные сотрудники? — спросила мама.

— Сотрудники на улице не нападают, сотрудники на дом приходят. Надо бежать!

Папа позвал Катю и маму в дальнюю комнату без телефона и сказал:

— Надо бежать, дочка! Надо бежать, жена!

— Да почему? Что не так? — спросила мама.

— А то. Сейчас мы за всю Землю отвечаем. За всех её людей. За наших и не наших. За американцев и китайцев. За афганцев, за курдов и за их детей.

— И всё из-за Камнегрызика? — спросила Катя.

— Да. Ты смотри, дочка, Камнегрыз живёт на Земле уже несколько недель. Никто его не обидел, не ударил, не замучил. Почему? Потому что мы его охраняем, спасаем. Если он завтра попадёт в руки к государству или к бандитам, это будет уже не разумное живое тело, это будет продукт, который можно продать или сдать за деньги напрокат. Только мы втроём на этой Земле можем дать ему приют. Можем сохранить этот тёплый кусочек космоса. И до последней минуты мы должны обеспечивать ему спокойствие и мир.

Мама и Катя внимательно слушали папу. Он никогда так серьёзно с ними не говорил.

— Дочка! Жена! Я не хочу, не желаю заниматься этим существом. У меня из-за него жизнь ломается. Но на одной стороне стоим мы, и Камнегрыз, и все жители Земли, а на другой — люди денег и политики. Если мы договоримся с Камнегрызом, договорится с ним вся Земля. Если с ним будут договариваться наши чиновники, они сделают всё, чтобы сорвать контакт. Они просто по-другому не умеют.

Выдержав паузу, папа продолжил:

— Это непонятное существо ничего плохого нам не сделало, а наши учёные его чуть не угробили. И мы должны, мы просто обязаны уберечь его и вернуть Камнегрыза его родителям. Даже если для этого нам придётся расстаться с работой, школой, с теплом и уютом.

Катя и мама поняли, что папа абсолютно прав. Они безоговорочно встали под его знамя.

Только мама сказала одну странную фразу:

— Можно бежать от людей, а можно бежать к людям.

Жизнь на Клязьме у сотрудников Института исследования космоса постепенно вошла в рабочую колею.

Все учёные выглядели поздоровевшими, отдохнувшими. Они тщательно отсматривали фотографии, проявленные Володей Кузиковым, и делали мировые открытия.

— Мне кажется, наш инопланетянин с какой-нибудь очень тяжёлой планеты, — сказал академик Гаврилов. — Я помню, на всех видеоплёнках он какой-то расплющенный.

Профессор Пузырёв захотел в этом немедленно убедиться, но вспомнил, что большинство плёнок было отослано в Кремль президенту.

Отослать что-либо в Кремль президенту всегда очень легко, а вот получить что-либо назад…

— Совсем не обязательно, что он с тяжёлой планеты, — спорил профессор Пузырёв. — Может, он расплющился в пространственной складке. Или его вытянула временная щель.

— Нам пора уже дать имя нашему инопланетянину, — сказал лаборант Кузиков.

— А чего там давать. Камнегрыз он и есть Камнегрыз, — сказал профессор Пузырёв.

— Нет, это неправильно. Любой новый вид имеет длинное прозвище, — сказал лаборант. — Например, синантроп китайский или кроманьонец французский.

— Вы что, забыли? Мы же давно президенту писали, что это Камнегрыз клязьминский кайнозойский, — твёрдо сказал академик Гаврилов. — Пусть так и остаётся.

Тут как раз явился крупный учёный — сварщик, слесарь и механик дядя Коля Спиглазов.

Его немедленно пригласили на заседание Учёного совета. Академик Гаврилов сурово начал:

— Ну что, где пропадал? Отчитывайся, мерзавец.

— Пропадал в подвале. И совсем я не мерзавец.

— В каком подвале?

— В бандитском. В зиндане. В двухкомнатном.

— Докладывай! — рявкнул академик. — Всё по порядку.

Спиглазов доложил всё по порядку. И про двух любознательных студентов с барановым уклоном. И про дозревательный подвал, и про бабушку с кочергой, и про страшного Куку.

— Час от часу не легче, — сказал лаборант Кузиков. — Теперь ещё и бандиты.

— Дурак, — возразил академик. — На них всё и спишем.

Тут их по телефону обрадовали:

— К вам едет министр иностранных дел.

Учёные забегали, заметались, не зная, как быть, но решительный Гаврилов быстро пришёл в себя:

— Ничего, сейчас как-нибудь выкрутимся. А потом прикажем Спиглазову сделать действующую модель.

Он велел затемнить клетку Камнегрыза и приготовить все видео и фотоматериалы.

Запудрить мозги Пастухову было нетрудно. Академик Гаврилов велел включить проектор с диапозитивами и стал объяснять:

— Это предмет кристаллическо-кремниевой структуры неизвестной до сих пор на Земле формы. Предмет явно мыслящий или сконструированный мыслящими существами.

— Как зовут этот предмет? — спросил Пастухов.

— Камнегрыз клязьминский кайнозойский, — ответил Гаврилов.

— А как вы зовёте его между собой?

— Никак, — ответил профессор Пузырёв.

— Ну, может быть, Шарик, Тузик там или Кремник? — спросил Пастухов.

— Мы же не в зоопарке, — сурово ответил Гаврилов.

Министр Пастухов был очень нетерпеливый. Ему надо было быстро решать проблему:

— Можно на него взглянуть?

— Вы же его видите, — показал Гаврилов на экран.

— А живьём?

— Мы ещё не решили, живое это существо или мыслящая машина.

— Так можно взглянуть?

— Чего там смотреть, — сказал дядя Коля Спиглазов. — Камнегрыз он и есть Камнегрыз. Он спит сейчас.

— В сон у него длится лунный месяц, — добавил ассистент Кузиков. — Там сейчас у него всё затемнено.

— Хорошо, — согласился Пастухов. — Пусть спит целый месяц. Но пока он спит, приготовьте мне полный отчёт по работе с пришельцем, все фотоматериалы и главное — перспективы, открывающиеся в результате этой работы в области биологии, биохимии, робототехники и прочем. Через неделю я вылетаю с этими материалами в Америку.

Когда Пастухов удалился, учёные устроили совещание.

— Пора сообщить о пропаже, — сказал академик Гаврилов. — Как только приедут американцы, нам сразу кранты.

— Вот когда приедут, тогда и сообщим, — возразил профессор Пузырёв.

— Мы можем сказать, что сложилась обратная пространственная складка, — предложил лаборант Кузиков, — и наш Кремник вернулся в мир иной.

— Мы много чего можем сказать, — сказал академик Гаврилов. — И всё это кончится тем, что нам предложат покинуть наши рабочие места.

На всякий случай он велел дяде Коле Спиглазову узнать, где находится главный клязьминский электрорубильник. Чтобы в любую минуту можно было выключить в Клязьме свет и имитировать прохождение пространственной складки.

Папа, мама и Катя находились на даче. Только не на папиной даче, а на старенькой маминой даче под Звенигородом.

Камнегрыз второй день не выходил из-под кровати. Не заболел ли?

Папа отодвинул кровать и закричал:

— Катя, Наташа, идите сюда!

Под кроватью было два Камнегрыза. Один новенький, мягкий и светлый, другой такой же, как и был.

— Ой, мама, — сказала Катя. — Новый Камнегрызик у нас родился.

— Никто у нас не рождался, — объяснил папа. — Он просто кожу сменил.

Кожа по тяжести ничем не отличалась от обновлённого Камнегрыза.

— Надо скорее дать ему угля, — сказала мама.

Послали Катю к соседу за углем.

— А зачем вам уголь? — спросил сосед старик Кузьмичев. — У вас печки ведь нету.

— А мы углём рисуем, — нашлась Маша. — Чёрное на зелёном.

И ей дали кусок угля.

— Не нравится мне этот любопытный старик, — сказал папа. — Он всё время к нам за забор заглядывает. Надо дальше бежать.

Тут мама повторила свою загадочную фразу:

— Можно бежать от людей, а можно бежать к людям.

— Это как так к людям? — спросил папа.

— А так. К людям на телевидение. Если мы заявим про Камнегрыза на телевидении на всю страну, он уже станет всенародным достоянием и его никто не тронет.

— А не испугается твоё телевидение? — спросил папа. — Наш Камнегрыз жутко засекречен.

— Конечно, испугается. Только им нужны сенсации. А засекреченный Камнегрыз — сенсация на весь мир — это как раз для них. Я всё устрою. Я договорюсь с Табуренко.

Никита Табуренко был самый рисковый обозреватель на ТВ. Когда Табуренко выступал, все хоть немного, но его слушали. Потому что каждый раз он приносил в эфир сенсацию. То он находил школьный дневник президента с двойками, то приводил в студию говорящую корову. А однажды на приёме в финском посольстве он начал интервью с патриархом со слов:

— Скажите, ваше святейшество, вы в Бога верите?

Мама часто гримировала Табуренко перед выступлением.

— Ну, тебя и арестуют при выходе с телевидения, — сказал папа.

— А мы при выходе подсунем им шкурку, — сказала Катя.

— Пожалуй, вы правы, — согласился папа.

Дядя Коля Спиглазов изготавливал действующую модель Камнегрыза.

Руки у дяди Коли, в отличие от головы, были золотые. И в классных материалах для конструирования не было недостатка. Ему немедленно предоставлялись и микромоторчики, и микроконтакты и любые шестерёнчатые механизмы.

По фотографиям Камнегрыза дядя Коля отлил мягкий пластмассовый корпус, один в один с оригиналом. По краям устроил множество ложных ножек. А внутри поместил сильный гусеничный двигатель из детского конструктора.

Задача перед дядей Колей была поставлена сложнейшая. Надо было сделать так, чтобы лже-Камнегрыз в один прекрасный день исчез, растворился, улетел на глазах у людей. Чтобы его не стало во что бы то ни стало.

А первую очередь в этом был заинтересован сам дядя Коля, потому что барановые студенты его просто задёргали.

— Ну что, учёный, где неведома зверушка?

А когда в лесу куковала ранняя весенняя кукушка, дяде Коле просто становилось плохо. Он вспоминал зиндан, бабушку с кочергой и холодные глаза депутата Кудеяра Кудеяровича — Куку.

Через некоторое время Камнегрыз дяди Коли уже ползал, разворачивался, набирал скорость и тормозил. Оставалось только включить в него электронику самонастраивания — и никто бы не отличил его от настоящего.

Выступления обозревателя Табуренко на телевидении всегда с интересом ждали не только зрители, но и сотрудники ТВ.

Когда выступал Табуренко, его слушали все. Ни одного слова не говорил он просто так, ни одной серьёзной сенсации не пропускал.

Его убрали уже из двух каналов за острые материалы, и он на волоске висел на третьем.

Но отказаться от сенсации с Камнегрызом Табуренко не мог. Он включил Камнегрыза в программу «Сенсации недели».

Свой обзор событий за неделю он начал со всяких усыпляющих мелочей:

— Генеральный прокурор России объявил…

— Главный таможенный комитет установил…

— Министр обороны издал приказ…

В потом вдруг сказал:

— Что там объявил генеральный прокурор или что там приказал министр обороны, не важно! Это всё пустое! Потому что у нас в студии Наталья Егорова. У неё на коленях инопланетянин!!!

— Здравствуйте, — сказала Катина мама.

— Жители Земли, смотрите! — воскликнул Табуренко. — Это существо неземного происхождения. Это пришелец. Разве вы встречали на Земле что-нибудь похожее? У него около двухсот ног. Это существо может разгрызать камни. Оно не агрессивно и разумно. Пожалуйста, Наташа, докажите это.

— Камнегрызик, — сказала Катина мама, — поздоровайся со зрителями.

Камнегрыз приподнялся на лапках и поклонился.

А Никита продолжал:

— Это существо может многое. Например, оно может висеть в воздухе.

Катина мама приподняла Камнегрыза над столом, и он действительно повис. Мама даже провела рукой под ним и над ним, чтобы показать, что никаких палочек и верёвочек нет.

— Оно может приветствовать вас! Оно может светиться!

Камнегрыз налился ярким малиновым светом.

— Уважаемые телезрители! — сказал Табуренко. — Уважаемые граждане страны! Мы присутствуем при событии века. Человечество впервые столкнулось с иным, совершенно неведомым проявлением жизни. Перед вами не теплокровное животное, не робот, а мыслящее, неагрессивное существо с другой планеты, а может быть, даже из звездной галактики.

Пока он всё это патетически говорил, Камнегрыз повернулся на столе так, что задний уголок его приблизился к очкам телеведущего. Он протянул одну заднюю ножку и быстро утащил очки под себя. И было видно на экране, как очки, постепенно перемещаясь, передвинулись к его передней части.

— Пришелец принадлежит всем нам, — продолжил ведущий, — и не только нам, россиянам, но всем людям нашей планеты. Принадлежит как гость. А государственные органы делают из этого военную и коммерческую тайну. Да, я не ошибся — именно коммерческую тайну. Под видом научного сотрудничества инопланетянина хотят продать американцам.

Тут по экрану пошли волны, замутнения и шумы. Заволновался и Камнегрыз. Он стал скручиваться в рулончик, что означало, что он чувствует опасность.

Мама подтащила Камнегрыза к краю стола, слила его в сумку и, пригибаясь от тяжести, вышла из студии.

Папа и Катя ждали её в холле у лифта.

— Нет, не опоздали, — вдруг сказал один барановый студент. — Смотрите!

Он показал на выходивших из телецентра Катю и папу с большой тяжёлой сумкой.

— Молодец, — сказал Куку. — Едем тихо сзади. Пришелец у них. Когда станет попросторнее, будем брать.

— Пришельца?

— И девчонку, чтобы он у нас не сдох.

Но просторнее не становилось. Все улицы у телевидения были забиты машинами, и бронированный джип едва поспевал за идущими пешком Катей и папой.

Вот уже метро. Катя и папа направились вниз.

— За ними! — приказал Кудеяр своим «баранам». — Взять пришельца!

«Бараны» бросились вниз в метро без всяких билетов. Расталкивая пассажиров, они стали догонять папу. Догнали его уже на эскалаторе и стали вырывать сумку.

Катя тут же укусила одного за руку. А папа не выпускал сумку. Люди вокруг заговорили:

— Безобразие! Среди бела дня человека грабят!

— И куда милиция смотрит?!

Один толстый дядька вдруг сказал:

— А мы сами куда смотрим?

И пассажиры, как бы нечаянно, стали оттеснять «баранов»:

— Эй, ты, бритый, чего толкаешься!

— А ну, отваливай! Не видишь, я спешу! Козёл!

— Сам козёл! Не видишь, я тоже спешу! Баран!

На пути у студентов постоянно возникали рюкзаки, сумки и усиленно неповоротливые тётки.

Так что скоро барановые студенты были оттеснены от папы и крепко прижаты к стенке эскалатора.

Папа протянул сумку нижним пассажирам и сказал:

— Передавайте дальше!

Сумка с пришельцем поплыла вниз! Люди говорили:

— Там вверху бандиты хотели отнять эту сумку у человека. Передайте её вниз дежурному. Внизу есть милиция.

— Ух, ты! Какая тяжесть!

Когда Катя, папа и два «барана» приехали вниз, их уже ждал милиционер с пистолетом и рацией.

— Дежурный наряд ко мне срочно! — сказал он в рацию и повёл всю группу в милицейскую комнату.

Впереди шли Катя с папой, за ними два «барана» с поднятыми руками. Последним шёл милиционер с сумкой и с пистолетом наголо.

В дежурке у милиционера было холодно и неуютно. Но зато там стоял телевизор. И какой-то, уже другой, обозреватель на экране говорил о невероятном событии — пребывании инопланетянина на ТВ и о задержании Катиной мамы.

— Так это же про нас, — сказал папа. — Вот же он — инопланетянин.

Папа приоткрыл сумку.

— Всё понятно, — сказал милиционер. — Я видел передачу про вас. Вы свободны.

И тихо добавил папе:

— Уходите отсюда быстрее, пока не приехал наряд.

— А мы? — спросили «бараны».

— А вы предъявите документы.

Оба предъявили справки с последнего места заключения.

Теперь уже с предпоследнего.

Когда академику Гаврилову передали шкурку Камнегрыза для изучения, он не очень-то обрадовался. В любую минуту правительственные лица могли у него спросить:

— А сам Камнегрыз клязьминский кайнозойский где?

Зато очень обрадовался дядя Коля Спиглазов. Он взял шкурку Камнегрыза, надел её на свой макет и сказал:

— Ну как живой!

Не долго радовался дядя Коля. Дело в том, что на чердаке дома через дорогу уже сидел барановый студент (очевидно, из нового набора) с биноклем в руках и очень внимательно следил за каждым шагом космических учёных.

Из подвала этого же дома вёлся подкоп под космическую науку. А владелец дома — Иван Романов — тихо сидел у себя на кухне, прикованный наручниками к батарее, и медленно наливался гневом.

Как только Катин папа пришёл на завод после телевизионных событий, к нему один за другим стали подходить сотрудники.

— Слушай, — сказал завлабораторией Говядин, — у меня есть дача в Лихоборах — закачаешься. Там тебя никто не найдёт.

— А что, будут искать?

— Ещё как будут.

Папа не очень верил, что его будут искать. Теперь уже вся страна за него.

И тут его вызвал Дмитриев. Он, как всегда, говорил в приказном тоне:

— Вот что, бери отпуск и поезжай ко мне под Переславль. У меня там в селе Троицком дом есть с десятью сотками. Там и телефон имеется у соседа, и камней полным-полно для твоего Камнегрыза. И электричества там нет. Пусть он светится.

— Откуда вы про свечение знаете?

— Да всё Останкино сейчас об этом гудит. А у меня там жена работает.

Так и оказались папа с Катей в большом доме под Переславлем. Ни маме, никому они даже и не звонили по телефону. И никто не знал, где они.

Между тем академик Гаврилов выступил с широким обращением к народу.

Он объяснил, что появление инопланетянина — чрезвычайно важное событие в пределах всей Земли.

— Это не личное дело одного человека, одной семьи. Инопланетянин — это всенародное достояние. И если кому-то что-то известно о появлении внеземного существа вот такого типа, — он показал фотографию, — или какого другого, надо немедленно звонить по телефону 1 234 554 321 и сообщать.

И многие люди записали этот телефон на клочке бумаги или на стене, ближайшей к телефонному аппарату.

Камнегрызик всё яснее и яснее понимал, что вокруг него сгущаются события. Но всей своей новой кожей он пока не ощущал прямой опасности, потому что всегда рядом с ним были близкие ему создания — Катя, мама, папа.

Приближалась весна. Камнегрызик пользовался любой возможностью поймать солнечный луч. Солнце явно шло ему на пользу. Он стал здоровее и веселее.

Он начал играть, кувыркаться через голову, скакать. Мог запросто взбежать вверх по стене до самого потолка. Он научился прятать Катины ботинки, книжки, игрушки, а потом, когда Катя ругалась на него, радостно их приносил.

Он научился смеяться. Смеялся он, перевернувшись на спину и болтая всеми своими двумястами ножками.

— Как жаль, что он не умеет говорить! — жалела Катя.

— Кто сказал, что он не умеет, — возразил папа. — Он живёт в более плотной среде и поэтому наверняка говорит щелчками и свистом, как дельфины. Нужна специальная аппаратура.

И папа стал постоянно ездить в Переславль за всевозможными усилителями и дешифраторами.

Особенно интересно сложились у Камнегрыза отношения с курами. Едва он располагался где-нибудь на солнышке погреться, как они немедленно его окружали и начинали клевать.

То ли они принимали его за плоскую сковородку с едой, то ли их привлекали пупырышки на его спине. Всё это напоминало народную игрушку, когда куры клюют дощечку из-за качающегося под ними грузика.

Особенно донимал Камнегрыза соседский петух размером почти с холодильник. Клюв у него был, как у хорошего ворона, и, очевидно, стальной. Потому что Камнегрыз после каждого его клевания даже подпрыгивал и шипел.

Видно, эта куриная агрессия сильно надоела Камнегрызу.

Как-то раз он залёг на самом видном месте на утрамбованной дороге и сделал так, что на его красноватой спине выступило большое количество светлых бугорков, чрезвычайно похожих на зёрна или на личинки.

Тут же возник огромный петух и закукарекал басом. На его вопли быстренько сбежался целый куриный симпозиум, и все соседские куры набросились на Камнегрыза.

Камнегрыз щёлкнул, дёрнулся слегка — и вдруг все куры, как по команде, упали на дорогу, дрыгая ногами. Последним отпал огромный холодильниковый петух.

Катя перепугалась и немедленно поволокла хулигана-Камнегрыза в дом, держа его за удобный край.

Тут же откуда-то выскочила крикучая соседка Татьяна Семёновна Частова и завела на весь посёлок песню, что её кур отравили.

— Что же это творят-то? Что же я есть теперь буду!

Но, увидев, что её куры очухиваются, и рассмотрев Камнегрыза получше, она поменяла версию:

— Какого-то ската лектрического привезли! Чего городские делают! Теперь хоть из дома беги!

Два этих постулата как-то не увязывались друг с другом, но деревня заинтересовалась событием.

Стали приходить соседские дети:

— А ваш скат настоящий?

— Нет у нас никакого ската.

— А можно его потрогать?

— Да нет у нас ската!

Но дети, как мухи, облепляли дом и заглядывали в окна и даже в двери. Очевидно, это были не деревенские застенчивые дети, а настырные городские.

Процесс пошёл.

И скоро слух о странном существе прошёл по всему великому селу Троицкому.

— Жди меня, дочь, я на часик сгоняю в город, — сказал папа.

Он постепенно набирал аппаратуру, и в домике получалась неплохая лаборатория.

Как только папа уехал, в небе вдруг загромыхал серебристый вертолёт.

Он приземлился на соседском огороде, и из него высыпала группа весёлых молодых десантников во главе с академиком Гавриловым.

— Николай Николаевич, Катя! — кричал он в мегафон. — Отдайте нам Камнегрыза! Это народное достояние! Он принадлежит всем!

«Сам ты народное достояние! — думала Катя. — Сам ты принадлежишь всем. А Камнегрызик принадлежит самому себе. И ещё своим папе и маме. Ничего я тебе не отдам».

— Камнегрызик, миленький, зови на помощь своих. Надо бежать! — закричала она.

Катя всегда считала — раз Камнегрыза прислали сюда лечиться, значит, обязательно будет родительский день и родители приедут его навещать.

Камнегрызик понял. Из середины спины у него возникли гибкие, но пружинистые щупальца-антенны, и с концов антенн полетели вверх перламутровые радужные кольца. Очевидно, это были сигналы.

— Мы ничего ему плохого не сделаем! — продолжал говорить Гаврилов. — Мы его только изучим!

«Изучайте свою кошку, — подумала Катя. — Или дядю Колю Спиглазова. А Камнегрызика я вам не отдам».

— Мы вас на ставку возьмём! — кричал Гаврилов.

В это время откуда-то из пространства возникли четыре плоских фигуры размером в четыре сплющенных кошки каждая. Но в отличие от Камнегрызика, по какой-то особой их уверенности, было видно, что это не дети, а взрослые экземпляры.

Словно четыре кусочка пазла, они обхватили Камнегрызика со всех сторон, подняли его вверх и, как письмо в почтовом ящике, все вместе исчезли в пространственной складке.

И хотя Камнегрыз скрылся, буквально растворился в пространстве, Катя почему-то твёрдо знала, что как бы далеко он ни был, он всё равно с ней рядом на всю жизнь. Он обязательно вернётся, и ещё не один раз. Это так же совершенно точно, как то, что родители навестят своих детей в пионерском лагере в родительский день. Она обернулась к спецназовцам и сказала:

— Тю-тю, дяденьки, вы опоздали!

Барановые студенты притащили модель Камнегрыза в дом к Кудеяру Кудеярычу вместе с дядей Колей Спиглазовым.

— Ну что, учёный! Расскажи-ка нам об этом экземпляре. Говори всю правду.

— О чём говорить, когда не о чем говорить! — повторил дядя Коля где-то услышанную умную фразу.

— Неужели вот эта штуковина стоит миллиард долларов?

Дядя Коля уже точно понял, что Кудеяру надо говорить правду или только правду. И он сказал правду:

— Вся начинка из магазина «Пионер» — за двести долларов. Остальное — настоящая шкурка. Она долларов на тысячу потянет. Наш Гаврилов лично заплатит. А то его с работы снимут.

Кудеяр начал исследовать модель Камнегрыза. Руки у него были цепкие и сильные. Он нажал на какое-то место в твёрдом панцире — и вдруг из него появились щупальцевые антенны, а из них полетели прозрачные радужные кольца. Слабые, как вчерашние мыльные пузыри.

Тем не менее вдруг из пространства выскользнули четыре неведомые на Земле фигуры. Они обхватили модель Камнегрыза с четырёх сторон и стали подниматься вверх.

Кудеяр Кудеярыч держал лже-Камнегрыза за края со страшной силой.

«Пазлы» поднялись вверх, не ощущая никакой тяжести. И постепенно стали исчезать в пространственной складке.

Они таяли и таяли в пространстве. И вместе с ними таял в пространстве цепкий и загребущий Кудеяр Кудеярыч.

Последними растаяли его чёрные лакированные ботинки.

— Что с ним будет? — спросили барановые студенты нового набора у дяди Коли Спиглазова.

— Он улетел на планету с большой силой тяжести, — ответил дядя Коля Спиглазов.

— Он к нам вернётся?

— Маловероятно, — ответил дядя Коля. — А если вернётся, то скорее всего, в виде коврика.

— Какого ещё коврика? — спросили барановые студенты.

— Я думаю, он будет небольшого размера. Что-нибудь два на восемь, — ответил крупный учёный дядя Коля Спиглазов.

На станции Клязьма, как и в прошлый раз, во многих домах замигали телевизоры, замолкли радиоприёмники и завыли собаки. Во всех санаториях погас свет.

Как же они это проходили? А вот как. Раньше этот каменный домик принадлежал одной семье — двум сёстрам бабушкам Чулковым. Елизавете Чулковой и её сестре Пелагее.

Когда бабушка Елизавета покинула наш мир, бабушку Пелагею Чулкову уговорили сдать одну половину дома студенту — сыну одного секретаря обкома одной из провинций.

Этот сын поступил в один московский институт, а в общежитии жить не захотел по причине широты свой натуры.

Юношу, стремящегося к знаниям, звали модным по тем временам именем — Леонид. Бабушка Пелагея, между нами говоря, была темновата и жадновата одновременно. В силу своей жадноватости она получила с жильца несколько тысяч рублей аванса, а в силу своей темноватости хранила их не в сберкассе, а под матрасом.

Между тем стремящийся к знаниям студент особенно к знаниям не стремился, а стремился к игре в карты. Однажды он сказал сам себе:

— До получения ежемесячного перевода от отца осталось двадцать девять дней, а денег нет.

Его охватил пессимизм. А у соседки бабушки, бабушки-старушки, лежали в это время никому не нужные несколько тысяч рублей.

Юный ум требовал найти способ исправить эту несправедливость.

И выход был найден.

Изобретательный первокурсник одолжил в институтской самодеятельности костюм чёрта и примерил его на себя. Он посмотрелся в кривое бабушкино зеркало и решил:

— Чертовски похож!

После этого он разобрал стенку, разделявшую погреб на два участка, и…

…однажды ровно в полночь возник из-за печки перед потрясённой чулочной бабушкой.

— Молилась ли ты на ночь, Пелагея? — закричал он противным козлиным голосом.

— Чёрт! Чёрт! — стала креститься испуганная бабушка.

— Молилась ли ты на ночь, Пелагея? — закричал он снова.

— Нет! — дрожаще ответила полувладелица дома.

— Плати религиозный штраф! Или заберу тебя в ад!

Бабушка в ад не хотела. Она по привычке стала причитать, что денег нет. Что она сирота круглая.

На что чёрт справедливо ей закричал:

— Да как ты смеешь мне так безбожно врать! Да ты же только что дом людям сдала.

Он очень строго втолковал ей, что если она немедленно не отдаст ему деньги, он сейчас же заберёт её бесценную душу в ад. При этом он страшно корчился и издавал неприличные звуки.

«Господи, что деется!» — с ужасом думала бабка Чулкова. Она с трудом разжала руки и вынула из-под матраса требуемую сумму.

Чёрт брезгливо взял деньги и пообещал в этот раз Пелагею не забирать.

— Но впредь, бабка, будь умнее!

Когда наутро бабушка Чулкова всё рассказала пессимистке соседке Долеевой Ларисе и слазила в погреб за грибами, перед ней разверзлась адская правда: грибов не было, а была дырка в соседнюю половину погреба!

На ноги поставили поселковую милицию. Милиция очень веселилась, обещала помочь, но обкомовского сына с деньгами так и не нашла. (Наверное, просто не искала.)

Вот почему бабушка Чулкова была тренированная и чертей не боялась.

В ту самую секунду, когда у станции Перхушково ночь переходила в утро, там приземлилась космическая ракета. Причём не наша. Из другой цивилизации.

Это из созвездия Брошенные Шарики прибыл космический дедушка — профессор Константин Михайлович, главный специалист по планете Зелёная Юла.

Зелёная Юла — так жители Брошенных Шариков звали нашу Землю.

В свою очередь Брошенные Шарики по-земному означает Стожары.

В этот ранний час зеленоюльцы, то есть земляне, спали. Профессор спустился по трапу, достал из кармана плоскую коробочку, вытащил несколько пилюль золотого цвета, проглотил их и отошёл в сторону.

И с ракетой стали твориться странные вещи.

Кто-то невидимый разбирал её на отдельные части и блоки.

Которые разделялись на совсем мелкие детали.

Ракета таяла на глазах.

Это была научная фантастика!

Мелкие детали складывались сами по себе.

Металл к металлу. Стекло к стеклу. Винтик к винтику.

А профессор в это время гудел. Так гудят трансформаторные будки!

Несметные дивизии комаров слетались на этот гул.

Из ракеты между тем получился склад.

Возникли бетонные столбы с табличками:

Ни один нормальный человек не решился бы подойти к этому складу. (Если он умел читать.) И довольный собой Константин Михайлович неторопливо зашагал в сторону ближайшего города. Не будем скрывать, это была Москва.

И не будем затуманивать: через три дня от ракеты Константина Михайловича не осталось ничего, кроме столбов и табличек. Потому что две старшие группы двух детских садов двух ближайших посёлков включились в сбор металлолома.

Это случилось на станции «Киевская». На одной из стеклянных дверей висела записка:

Записка держалась, прижатая с обратной стороны длинной метровской щёткой. И всем было ясно, что дверь не работает и что надо бежать в соседнюю. Только одному человеку было неясно. Он думал, что это щётка не работает. Что у неё нет хода.

Непонятливым человеком был дедушка. С одной стороны, пожилой и старенький. А с другой — какой-то совсем новенький, модный, нарядный. Как будто чуть-чуть пластмассовый.

«Это же космический везделёт! — думал он. — В палке набор батареек. Ворс — это дым из движков. На щётку надо садиться, палкой надо рулить».

Дедушка увлёкся. Достал коробочку с таблетками. Проглотил одну и загудел.

Дедушка был необычный. Он был специальный. Он прилетел на Землю в командировку. И, как всякий космический человек, он умел делать то, чего не умеют земляне.

Например, любой из нас может взять карандаш и написать слово «чашка» или может эту самую чашку нарисовать. А космический дедушка, проглотив золотую таблетку, мог создать такую чашку. Прямо у нас на глазах. Вместе с блюдцем.

Он мог создать чашку, ложку, трансформатор, моторный катер, космический везделёт-щётку, троллейбус, электричку, авианосец, стадион «Динамо», космическую ракету, автомат для продажи газированной воды и шесть вагонов канцелярских кнопок. Мог разобрать всё это на мелкие части, раскидать по всему городу, растворить в воздухе. Только нужно было проглотить золотую таблетку и сосредоточиться. Или десять таблеток.

Дедушка проглотил золотую таблетку и сосредоточился. И через две минуты «щётка» работала. На ней можно было летать, а в ближайшем радиомагазине с прилавка исчезли вдруг все микрорадиодетали и вся медная проволока. Но вернёмся к щётке.

Как у нас в каждой деревне или рабочем посёлке ребята и подростки постоянно шастают в разные стороны на мопедах, так и у них, в Брошенных Шариках, все жители с жутким треском носились на таких щётках по своим делам. И по магазинам.

Закончив работу, космический пришелец пошёл дальше. А к дверям метро «Киевская» подбежал начальник станции.

— Тётя Паша! — закричал он начальническим голосом. — Слетайте-ка вы в управление и передайте им заявку на пять километров перил. Наши-то совсем износились.

Начальник любил своё метро. И думал, что все должны любить его точно так же. Но у тёти Паши свои соображения. Она считала, что уборщица в рабочее время обязана разговаривать с дежурной, глазеть на народ, жутко отругивать приезжих с семечками. В крайнем случае, уж в совсем… может подмести пол… Но летать в управление… Уж избавьте. Это уж нахальство!

— Как же! — закричала тётя Паша. — Вот прямо сейчас сяду на щётку и полечу!

Тётя Паша была склочная и вредная женщина. И она любила демонстрировать свою скандальность. Она действительно тут же села на щётку, чтобы придать весомость своим словам, и… немедленно взвилась под потолок.

Нельзя сказать, чтобы тётя Паша была опытным летальщиком на щётках. Её бросало и вправо и влево, от люстры к люстре, и из одного конца станции в другой. В конце концов она врезалась в начальника, и они оба шлёпнулись на пол.

— Караул! — сказал начальник. — Уборщицы летают! — Он подобрал свою начальническую фуражку и тихо-тихо вышел из помещения своей любимой станции.

Тётя Паша была цела, а щётка сломалась. Из неё посыпались на пол батарейки и проволочки.

Тем временем пластмассовый дедушка Константин Михайлович подходил к самой центральной гостинице города.

Он прошёл через огромный прохладный вестибюль и встал около дежурной за барьером.

— Вы видите, — сказала она, — я занята.

Хотя она ничем не была занята.

— Я подожду, — согласился дедушка. — Вы делайте, делайте.

Хотя дежурная ну ровным счётом ничего не делала.

— Можете ждать. Только мест всё равно нет!

В ответ на это в руках у дедушки что-то затикало. Это он достал из кармана плоский такой приборчик — доброметр — и включил его. При помощи доброметра про человека можно было узнать всё. Надо было только переключатель ставить в положение «Смелость», «Эгоизм», «Гордыня», «Мудрость», «Трудолюбие» и др. и смотреть за отклонением стрелки. И слушать его тикание.

Ни мудростью, ни трудолюбием дежурная не отличалась. А «Жадность» показала самую большую. Приборчик даже задёргался в руках.

Тогда дедушка уронил на каменный пол серебряную монетку. Она задребезжала на весь вестибюль.

Женщина сразу встрепенулась.

— Ах, вы ещё здесь?! Я же сказала — мест нет.

— Эва! Уважаемая! — удивился дедушка. — А двадцать четвёртый номер? На шешнадцатом этажу? С окнами на шассу? Он же пустой!

— Да, сейчас он свободен. Но он забронирован для индийского раджи. Мы ждём раджу с месяца на месяц.

— Понапрасну ждёте. Раджа не приедет. Простудился на охоте. Вон видите, телеграмма лежит.

Дежурная удивилась:

— Откуда?

— Почтальонка принесла. Намедни.

Она повернулась и взяла в руки бланк.

Потрясённая дежурная полчаса смотрела на телеграмму. После этого она с ненавистью выписала квитанцию и подала её дедушке.

— Не вздумайте водить посторонних. Мы вас в два счёта выселим.

Дедушка взял бумажку и вошёл в лифт. Двадцать четвёртый помер на «шешнадцатом этажу» был, наверное, самым удобным в гостинице…

Вечером тётя Паша — уборщица из метро со станции «Киевская» — пришла домой со свёртком.

— Вот, — сказала она своим домашним, — любуйтесь.

Домашних было двое — муж и сын. Муж помалкивал, а сын сказал:

— Ну и чем тут любоваться? Отдельные сотрудники воруют отдельные орудия производства — щётки и палки.

— Щётки и палки! — возмутилась тётя Паша. — Где это вы видели такие щётки? И такие палки? — Она затрясла свёртком — и во все стороны посыпались батарейки, лампы, проволочки и всякая прочая радиомелочь.

Муж ничего не сказал, а сын тёти Паши был поражён. Он работал инженером на заводе секретной радиоаппаратуры.

Начнём с того, что Володь Удинцевых было два: Володя Удинцев — отец и Володя Удинцев — сын. Нас пока интересует Володя Удинцев — сын, т. е. Володя Удинцев — мальчик.

Он учился в четвёртом классе, но вполне мог бы сдать экзамен за восьмой.

Учение давалось ему легко и без труда. Впрочем, как и музыка, спорт, мытьё посуды, хождение по магазинам и воспитание огромной собаки Астры — чёрного терьера. (А главным образом, её пропитание.)

Всё это Володя делал сам, в гордом одиночестве, потому что его папа и мама ежегодно уходили в кругосветное плавание на корабле «Витязь» с научной экспедицией.

Они целый год кругосветно плавали на своём корабле, битком набитом научной радиоаппаратурой, искали радио- и всякую другую связь с иными космическими мирами, а Володя за них всё делал. И учился, и за квартиру платил, и собаку воспитывал, и на кооперативные собрания ходил.

В эти дни он готовил Астру к осенне-летнему сезону — учил собирать белые грибы. Он давал ей понюхать сушёный белый гриб и говорил:

— Астра, голос!

— Бах! — говорила Астра.

Сначала Володя научил Астру искать полезные ископаемые: золото, бриллианты и нефть. И она очень быстро отыскала ему в городе все бензоколонки, все ювелирные магазины, а также двух студентов иностранной африканской державы, с ног до головы увешанных кольцами и драгоценными перстнями. Поэтому сейчас он её срочно переучивал. Давал понюхать сушёный белый гриб и говорил:

— Астра, голос!

— Бах! — говорила Астра.

Потом он прятал пять грибов в разных местах: под кроватью, под столом, на телевизоре, в шкафу и на книжной полке — и командовал:

— Астра, ищи!

— Бах! Бах! Бах! Бах! — говорила Астра под кроватью, под столом, у телевизора, у шкафа и: — Бах! Бах! — говорила она, встав на задние лапы около полки с книгами.

Хотя грибы, как правило, не растут на книжных полках. Астра должна была понять основной принцип — грибы могут быть в самых неожиданных местах. И на них надо лаять.

…Двадцать четвёртый номер «на шешнадцатом этажу» был, наверное, самым удобным в гостинице. Окна его выходили на три разные стороны. Солнце влетало сюда в первые утренние секунды, а уходило, когда на улице внизу была уже поздняя ночь.

Дедушка спал. Вдруг внутри него зазвенел будильник. Он раскрыл глаза и нажал кнопочку на груди. Звон прекратился.

Константин Михайлович проснулся, соскочил с кровати и стал делать зарядку. При этом он сам себе не нравился, потому что скрипел.

Дедушка быстро соорудил себе маслёнку с машинным маслом и смазал коленки. Для этого он открыл маленькие пластмассовые лючки на ногах. Скрип прекратился.

Дедушка сёл к письменному столу. Взял блокнот и составил список дел. Он был таков:

Скоро горничный принёс завтрак на подносе и газету «Сельская жизнь».

Дедушка позавтракал, прочитал новости с полей и из-за рубежа. Он сделал зеркальный пульверизатор и напылил себе зеркало на внутренней стороне шкафа. Побрился. Спустился вниз в озеленённый вестибюль.

За стойкой администратора сидела вчерашняя кипящая ненавистью дама. За прошедшую ночь она не стала очаровательнее.

— Уважаемая, — обратился к ней дедушка. — Вы не отметите мне командировку?

«Уважаемая» даже не подняла на него глаза.

— Мне только надо печать поставить здеся. Что я прилетел вчера.

— Не знаю, когда вы прилетели… И к кому прилетели. И никакой печати «здеся» ставить не намерена.

«Если бы злость притягивала пыль, из этой дамочки получился бы отличный пылесос», — решил про себя дедушка и вышел на улицу.

Солнце заливало город прохладным золотом. Прохожие никуда не торопились. Все были весёлые и добродушные. И доброметр в кармане дедушки не тикал, не верещал, а весело так позванивал:

— Дзинь! Дзинь! Дзинь! Дзинь!

И каждый раз дедушка останавливался на звонок и расспрашивал прохожих.

— Что это за здание, уважаемые?

— Это родильный дом. Дети рождаются.

— Дзинь! Дзинь!

— А что здеся расположено за зеленью?

— Здесь детский сад пивоваренной фабрики. Вон дети прыгают. К ним машина пришла с мороженым.

И снова:

— Дзинь! Дзинь! Дзинь!

— А это что за здание такое, уважаемые?

— Это сама пивоваренная фабрика.

— А вот скажите: чему здеся так радуются?

— Здеся зарплату дают… А ты что, дед, интурист, что ли? Из Рязанских Соединённых Штатов? Или ты, дед, с луны упал? Откуда ты?

— Да почти шо с луны, можно сказать. А как вы, уважаемые догадались?

— Да всё ты звенишь да спрашиваешь. Звенишь да спрашиваешь.

И тут пластмассовый дедушка закричал сам себе: «Стой! Стой!»

Прямо перед ним стояла огромная доска с фотопортретами:

Константин Михайлович подошёл и стал внимательнейшим образом изучать всю доску. Он запоминал лица лучших люден, фамилии и места их работы. Люди были такие:

Владимир Удинцев. Кандидат технических наук, научный руководитель кругосветной экспедиции на корабле «Витязь».

Академики Булкин и Бутылкин. Преподаватели Московского Государственного Университета.

Товарищ Бетономешалкин. Контролёр-испытатель Центрального кефирного завода.

Гладков Геннадий Игоревич. Член Союза композиторов.

Сергей Залогуев. Сборщик высшего разряда Завода секретной радиоаппаратуры.

Григорий Борисович Карцев. Инженер Завода секретной радиоаппаратуры. Это был сын тёти Паши. Уборщицы из московского метрополитена.

(при помощи Серёжи Залогуева)

На Заводе секретной радиоаппаратуры все знали инженера Карцева. Он был молодым специалистом-общественником. Что-нибудь организовать, возглавить, на что-нибудь отозваться — он умел лучше всех. Он обожал в едином строю выходить на сбор металлолома или делать так, чтобы рабочие все как один осваивали садовые участки.

А в секретной радиоаппаратуре он не больно шибко разбирался. Ещё в институте, когда он был студентом, он не столько учился, сколько занимался общественной работой. Организовывал концерты художественной самодеятельности, походы за бесценной макулатурой, массовые протесты «против» или, наоборот, единодушные одобрения «за». И на изучение техники и аппаратуры времени не оставалось.

Вот сейчас сидел он в своём общественном кабинете на заводе и ломал голову над этой загадочной щёткой. Как она летает? Почему? И можно ли её починить?

Видел он радиопередатчики, радиолокаторы, радиолампы, но радио-летающих щёток не видел никогда.

Сын тёти Паши Григорий Борисович снял телефонную трубку и позвонил в сборочный цех самому молодому и способному сборщику Серёже Залогуеву:

— Слушай, Залогуев. Дорогой мой человечек! Дело есть чрезвычайной государственной важности. Зайди ко мне.

Залогуев быстро пришёл. Григорий Борисович встретил его на пороге:

— Дорогой мой человечек! Славный мой Залогуев. Вот это нам из генерального штаба передали. Захватили у империалистов. Летающее устройство для шпионов. Год над ним в генеральном штабе бились — не могли починить. Теперь по общественной линии нам передали. Чтобы мы в нерабочее время в порядке шефской работы щётку отремонтировали.

Залогуев внимательно слушал и на щётку смотрел. В отличие от тёти-Пашиного сына он отлично разбирался в технике. И абсолютно ничего не понимал в общественных линиях и империалистах.

— Ну что, Загогулин, сделаем? — спрашивал Карцев. — Выручим генеральный штаб нашей славной генеральной армии?

— Попробуем. — сказал Залогуев. — Можно я её в цех заберу?

— Ни в коем случае. Там среди рабочих могут оказаться шпионы. Будем работать здесь. В послерабочее время и совершенно секретно.

Почему? Почему?

Да потому что он считал, что эти транзисторы краденые!

Только не надо шуметь. Надо всё по порядку. А то скоро все запутаются. В вёдрах, транзисторах и Володях.

Дело в том, что Володя очень нуждался в деньгах. Ему необходимо было заплатить за два месяца за квартиру, плюс за кооперативный гараж, плюс за телефонные разговоры с Островами Зелёного Мыса, плюс за пять телеграмм в пять разных заграничных портов о том, что у него всё в порядке, плюс выделить деньги на ремонт цветного телевизора «Юность». Телевизор проработал недолго, но зато стоил дорого.

На Володином карманном калькуляторе это выглядело так:

156.80 + 8.00 + 227.30 + 8.50 + 5 + 225.00 =

А у Володи в наличии было всего 200.00. Родители на этот срок вообще-то оставили ему 250.00. Но Володя купил незапланированную оранжевую майку, чтобы можно было без опаски ездить на велосипеде по вечернему шоссе. Да и сам незапланированный велосипед в комиссионном магазине. А тут ещё объявился незапланированный ремонт телевизора «Юность».

Володя включил компьютер на столе в кабинете отца и изложил ему свои проблемы. На экране компьютера появился ответ:

«Возьмите деньги в банке!»

После этого Володя взобрался на раковину в кухне и снял с верхней полки большую стеклянную банку с надписью «Деньги». В банке был один рубль.

Выход у Володи Удинцева был только один — самому починить цветной телевизор.

Это был хороший выход. С одной стороны. А с другой — нехороший. Для ремонта нужны были транзисторы. И они были. Сосед Удинцевых по лестничной площадке Иосиф Сергеевич Залогуев принёс Володе их целое ведро. Кажется, всё прекрасно… Но дело в том, что транзисторы он унёс с Завода секретной радиоаппаратуры. (Где он работал вместе со своим сыном Серёжей Залогуевым.) И они были краденые, ворованные, что ли… Поэтому собака Астра сердито косилась на Залогуева.

— Чудак ты! — успокаивал мальчика старый сосед. — Эти штучки не ворованные.

— Как не ворованные?

— А так. Там их целая свалка на заводе. Когда приборы испытывают на долговечность, на температуру, их после испытания разбирают на части и смотрят, как что работало. А потом разобранные части на заводскую свалку везут. Я их на свалке и подобрал. Так что они не ворованные, милок. Это ведро — ворованное. Я с завода всё время ведра выношу.

— Почему ведра? Как ведра?

— А так. Я или краски наберу полное ведро и иду как маляр. Или земли с цветами возьму и шагаю, будто я садовник, милок. Сторожа меня и пропускают. А потом я краску вылью, а ведро продам. Я ведь, милок, пьяница.

Взгляд у собаки Астры смягчился.

Во время этого сложного психологически-воспитательного разговора раздался звонок.

Володя открыл дверь и увидел пластмассового дедушку.

— Здравствуйте, уважаемые, — сказал Константин Михайлович. — Скажите, уважаемые, Удинцев В. здеся проживает?

— Здесь, — сказал мальчик. — Это я.

— Мне, наверное, нужен ваш родитель. Взрослый Удинцев.

— Это мой папа. Они с мамой в плавании. Ещё не скоро вернутся. Но вы проходите.

Увидев, что пришёл гость, Залогуев Иосиф Сергеевич тихонько удалился, высыпав транзисторы из ведра на журнальный столик.

— Эва! Да тут есть неисправные! — сказал дедушка. — Сейчас мы их отсеем. — Он стал отбрасывать плохие триоды в сторону. Причём определял неисправность на ощупь, без приборов. — Бывалишные проводники. Старинушка, — добавил он. — У нас такие только на раскопках находят.

— А вы кто? — спросил мальчик. — Вы откуда?

— Я с космоса, — ответил дедушка. — Прилетел по делам. Охота познакомиться. Мы в Брошенных Шариках живём.

Володя сразу притащил большой звёздный атлас.

— А где ваши Шарики расположены?

— Вот здеся, по соседству.

— Так это же Стожары. Такое созвездие.

— По-вашему выходит Стожары, по-нашему Брошенные Шарики.

— Вам никто не поверит, что вы оттуда, — заявил мальчик.

— Почему ещё?

— Потому что даже свет оттуда идёт несколько тысяч лет.

— Так он, может, не спешит никуда. А я, может, очень торопился, к примеру.

— А почему вы так разговариваете странно? Будто вы — деревенский.

— А я и есть деревенский. Брошенные Шарики — это деревня такая в космосе. Городского типа.

— И там все так разговаривают?

— Нет, мы разговариваем не так. У нас ультразвуковое наречие. Тр… тр…….!!! Ясно?

— А где вы учились по-земному разговаривать? По-русски?

— По-русски? В селе Троицком под Переславом. Я там был на практике. Я будто бы студент заграничный был. Из булгахтерского института. И два месяца картошку собирал.

— И никто не догадался, что вы из космоса? — спросил Володя.

— Никто. Я ещё окрашен был в синий цвет. Будто я из Африки булгахтер. Меня туды на летающем блюдце забросили. А после через два месяца в обрат взяли.

— А можно спросить?

— Спрашивай, не жалко. Меня от этого не убудет.

— Зачем вы в этот раз на Землю прилетели?

— Я же толковал. Познакомиться охота. Дружбу установить с населением местности. Чтобы вы знали, что мы рядом живём. Что — суседи.

— Хорошо, — сказал мальчик. — Только мой папа вам ни за что не поверит. Он всю жизнь сигналы из космоса ловит. У него весь корабль «Витязь» радиоаппаратурой набит. И радиотелескопы есть, и электронные ловушки. Он любой сигнал заметит. Но если к нему домой придёт гражданин и скажет: «Здравствуйте, я из космоса. Из Стожар», — он будет считать, что его разыгрывают.

— А что, если я сделаю так? — спросил дедушка.

Он замер на стуле, уставил глаза в стенку и загудел. Из его глаз, как из кинопроектора, полились на стену два пучка белого света. На стене они слились в одно овальное пятно. И как на экране телевизора, стали возникать чёткие-пречёткие картины.

Сначала вид на Стожары из космоса. Потом постепенный наезд. Вид одного из ста жарких стожаровских солнц. Дальнейший наезд. Вид одной из планет. И всё цветное.

Планета из шарика превращается в глобус. Из глобуса в громадный шар. Вот один из материков в зелёном океане. Вот один из городов…

И всё цветное. Двигающееся, куда-то торопящееся…

Вдоль и поперек, вверх и вниз двигались разные машины. Всюду шастали прохожие на космических везделётных щётках. Странные летающие звери паслись на зелёных летающих клумбах. Велись грандиозные спортивные соревнования. Стояли очереди за газированной водой. Люди, звери, птицы, деревья, цветы, грибы. Как только появились грибы, собака Астра сказала: «Бах! Бах! Бах-бах!»

Никакой «Клуб кинопутешествий» не смог бы сравниться с этим зрелищем. И я, ребята, оставляю одну чистую страницу, чтобы вы сами, а ещё лучше ваши знакомые, взрослые художники нарисовали бы вам это потрясающее и любопытное зрелище.

— Ж-ж-ж-ж-ж!

«Этот клиент из двадцать четвёртого номера не иначе как колдун! — думал начальник отдела кадров тов. Карцев, он же муж тёти Паши, он же горничный на шестнадцатом этаже. — Вот здесь в ковре была дырка. Сейчас её нет».

— Ж-ж-ж-ж-ж!

«В ванной раковина отваливалась. Теперь стоит как влитая. Диван не скрипит. И радио, и вентилятор, и шторы — всё работает».

— Ж-ж-ж-ж-ж!

«Ну просто нечистая сила здесь поселилась!»

— Ж-ж-ж-ж-ж!

И под жужжание пылесоса он принял решение быть очень и очень осторожным!

Тов. Бетономешалкин — работник кефирного завода — был хороший человек. Его все любили — дети, лифтерши, сотрудники.

Он был такой глазастый, толстый, приветливый. До тех пор, пока его не назначили лучшим человеком города. Вот тогда-то и начались его неприятности. Его все стали узнавать.

Стоило ему чуть-чуть опоздать на работу, вахтёрша говорила:

— Что это? Товарищ Бетономешалкин, вы — лучший человек, а опаздываете.

Дочь Катерина постоянно делала замечания:

— Папа! Вот ты — лучший человек, а ботинки не почистил!

И даже соседка по дому сказала однажды:

— Очень странно! Вот вы — лучший человек, на доске висите, а ваша собака мою Пальму искусала!

В конце концов Бетономешалкин взорвался и прилетел в администрацию. К самому главе:

— Снимите меня с этой проклятой доски!

— Не имеем права! Это решение коллектива.

Глава был железный человек. Он решений не менял. Тем более решений коллектива. И фамилия у него была такая современная: товарищ Съездов.

— Я не лучший человек! — бушевал Бетономешалкин. — Я ботинки не чистил. Я деревья не посадил. Я маму из деревни не выписал. Моя собака Пальму покусала.

Глава обнял Бетономешалкина и сказал:

— Ну что же это вы? Лучший человек города, а так на себя наговариваете.

— Ах, так! — закричал Бетономешалкин. — А это вы видели? — Он вытащил из карманов бутылку кефира, четыре пакета молока и пять новеньких творожных сырков с изюмом. — Это я с производства унёс! Утащил! Мне их дали испытывать, и я забрал!

— Сегодня?

— Вот именно. Сегодня, когда мы все должны воспитывать нового человека!

— Стало быть, кефир сегодняшний, — продолжил глава. — Свежий. Вы не возражаете, если я его у вас отниму? Жена велела купить, а у меня не ни минуты свободного времени нет. В магазин выйти.

У Бетономешалкина пошли шары перед глазами. Он повернулся и вышел из администрации, проломив собою дверь.

Известный композитор Геннадий Игоревич был в это время в жутком настроении. Он лежал на жутком диване под жутким пледом с жуткой температурой 45 °C, но не расстраивался. Он играл на гитаре жуткий старинный гусарский романс против французов. Тем, кто не знает историю войны 1812 года, его слушать нельзя. Потому что там есть много непонятного. А кто знает историю, тот знает и романс.

Со временем секретные чернила меняли свои свойства. Секретность из них выветривалась, а текст проявлялся. Он был таким:

5) Выяснить, не появлялись ли на Земле агенты из злого чёрного созвездия Минус Миллиард? Или все неприятности, которые случаются на Земле, имеют земную основу?

— Эва как! — кипел пластмассовый Константин Михайлович. — Прилететь сюды из космоса невозможно! Быстрее света ничего не летает! Забили им головы.

Это он переживал после разговора с Володей Удинцевым.

— Теория относительности! Ерунда какая-то! Быстрее света, к примеру, летает яркий свет! А как быть с антисветом? А кто скажет, с какой скоростью летает темнота? Она в этом смысле поповаднее будет. Устарела ваша теория.

Тут он увидел администрацию.

— Эва! Надо отметить командировку!

Он прошёл к кабинету главы администрации товарища Съездова. Секретарша бросилась к нему наперерез.

— Вы к кому?

— К вашему начальнику, уважаемая. Охота командировку пометить. Он здеся?

— Нет, его здесь нет. Он на совещании в министерстве.

Дедушка вытащил коробочку и проглотил пилюльку. Посмотрел на дверь кабинета, и она в минуту прояснилась. Стало видно, что за столом сидит крепкий дядька лет шестидесяти и что-то пишет.

— Уважаемая, — сказал дедушка, — вы сообщили, что его нет. A он здеся находится.

— Понимаете, относительно кабинета и стола он здесь. А относительно посетителей его нет. Он на совещании в министерстве.

— Почему?

— Чтобы ему не мешали работать. Ему надо решить, что делать с карандашной фабрикой. Видите, как коптит небо. Всем нам жить мешает. И вам тоже, дедушка.

Константин Михайлович посмотрел в окно. Труба дымила.

— Так что никому не говорите, что его видели. А вы, наверное фокусник, иллюзионист?

— Относительно вас я — фокусник, — согласился дедушка. — А вообще-то относительно космосу — деревенские мы. Аккурат сельские.

Он раскланялся и вышел.

Серёжа Залогуев всё удивлялся на империалистов — как далеко ушли! У него от одной маленькой батарейки пять часов работал микропаяльник, а батарейка и не думала садиться. (То есть ослабевать…)

— Ну что, дорогой мой человечек? Скоро полетим, милый ты мой Загогулин? — говорил инженер Карцев. — Из генерального штаба всё звонят. Спрашивают.

И действительно, всё время раздавались звонки. Один важнее другого.

— Слушаю, товарищ генерал. Так точно, товарищ генерал. Ещё не обедали. Всё трудимся. Колбасы купил, товарищ генерал. Любительской триста грамм и сыра. А вы мне на картошку денег не давали, товарищ гвардии генерал. Это пусть маршал покупает… А я тут при чём? Если вам маршал по вечерам не является, вы ему на работу в генштаб жалобу накатайте. А то и просто мокрой тряпкой его, товарищ генерал, пару раз, огрейте. Это дисциплинирует.

— Ну как, починим? — спрашивал он после разговора у Залогуева.

— Раз из генерального штаба спрашивают, — отвечал Залогуев, — значит, починим. Я пока не понимаю, как она устроена. Я только чувствую, что это хорошая вещь. И всё присоединяю, как было.

Он паял. Младший Карцев приводил в порядок справки про металлолом. И время шло.

Когда работаешь, время незаметно летит и ничего не помнишь. Час прошёл, ещё час… Ещё сколько-то времени, не помню сколько. Ещё чего-то прошло. За окном высунулись и обратно засунулись звёзды, и тут Серёжа Залогуев сказал:

— Всё готово. Будем пробовать.

Он взял щётку, как берут деревянного коня, нажал выключатель и немедленно перекувырнулся в воздухе. Потом рванулся вверх и выскочил из пиджака. И носило его, и метало по комнате не хуже, чем тётю Пашу в своё время.

— Стой! — кричал тов. Карцев. — Стой, чёртов Залогуев! Я сейчас тебе руки-ноги пообломаю, дорогой мой человечек!

— Не могу! Не умею останавливать! — кричал в ответ Залогуев.

— Не надо было включать! — вопил Григорий Борисович, бегая за ним.

— Куда?! Куда?! — завопил он во весь голос, когда увидел, что Серёжа нацеливается вылететь в окно.

— В генеральный штаб! Работу показать!

— Я тебе покажу показать! Какой такой штаб?! Не дам! — Он ухватил Серёжу Залогуева за пролетающую штанину. — Назад!

Но получилось не назад, а вперёд. Неведомая страшная сила подхватила его, вытащила в окошко вместе с Серёжей и понесла над крышами города…

Пластмассовый дедушка отошёл от справочного бюро, держа в руках бумажку с адресом тов. Бетономешалкина:

Константин Михайлович сел в такси и отправился на эту улицу. Найдя среди всех домов дом 1100, а среди всех корпусов корпус 1200, он позвонил, в квартиру 1350. Дверь открыл глазастый упитанный мужчина.

— Здравствуйте, уважаемый. Мне охота увидеть товарища Бетономешалкина. Он кефир испытывает.

Глазастый мужчина сказал:

— Это я.

Он открыл дверь, стоя на четвереньках. Так он и стоял, чуть-чуть приподнявшись. На нём верхом сидела девочка. В руках он держал тряпку. Очевидно, он протирал пол. Работал телевизор. Что-то патриотическое играл приёмник. Что-то народное лилось из проигрывателя.

Из квартиры так и плеснуло теплом и уютом. Нет, не зря всё-таки любили товарища Бетономешалкина. Очень он был родной и обаятельный.

— Мы живём по соседству, — сказал дедушка. — Я из космоса. Давайте знакомиться.

— А почему вы ко мне пришли?

— Как же. Вы ведь, к примеру, лучший человек города.

— С чего вы это взяли?

— С Доски почёта.

— Вы всё перепутали, — возразил Бетономешалкин. — На этой Доске почёта меня нет.

— Как так нет?

— А так как нет. Проходите в квартиру.

Он провел дедушку в дом.

— Куда мне одежину повесить? — спросил дедушка.

— Никуда. Вы ненадолго.

Он вывел дедушку на балкон в кухне и снял большой бинокль с гвоздика.

— Смотрите.

Космический делегат взял бинокль и провёл по панораме города, пока бинокль не уперся в доску Почёта.

Волосы на голове пластмассового дедушки стали дыбом. Вместе весёлого, глазастого Бетономешалкина на доске висел мрачный дядя с усами, выходящими за рамки. С бородой. И фамилия у него была другая — Батономахалкин.

И работал он уже не на кефирном, а на кофейном заводе. Ничего себе!

Константин Михайлович растерялся, раскланялся и ушёл.

— Ну что? — спросил товарищ Бетономешалкин у дочки Катерины. — Правильно мы сделали, что всё перерисовали? Теперь нам никто замечаний делать не станет

— Папа, — сказала верховая девочка, — вот ты — лучший человек в городе, а по ночам по клумбам ходишь и к портретам усы подрисовываешь и бороды, и фамилии исправляешь.

— Караул! — тихо сказал Бетономешалкин, нет — Бетономехалкин с кефирного, вернее с кофейного завода.

— А он сказал, что он из космоса, — продолжала дочка. — Это откуда?

— Наверное, кинотеатр такой. Выступать для них надо.

— Некогда нам выступать, — сказала девочка, — у нас полы не везде ещё достаточно сверкают!

Пластмассовый дедушка был раздражён.

— Они не доверяют, что я из космоса! Они думают, что я обманщик какой!

Он позвонил по телефону Володе Удинцеву:

— Алло, это кто? Кто разговаривает?

— Это — Володя.

— А это я — Константин Михайлович беспокоит. С космосу. Больно поговорить есть охота.

— А вы приезжайте, — пригласил Володя.

— Лучше вы приезжайте. Мы здеся пообедаем. Поедим то есть.

Володя расспросил поподробнее, где они собираются обедать. Надел оранжевую майку и выехал в сторону центральной гостиницы.

Дедушка сидел за столиком и ждал. Никто к нему не подходил. За соседним столом сидели два толстых господина и обедали. Им всё время что-то подавали. На столе у них стояли полувялые астры. У дедушки на столе ваза была пустая.

Константин Михайлович достал таблетку из папочки, проглотил и внимательно посмотрел на вазу. И постепенно в ней стали прорисовываться тёмные прутья. Потом зелёные листья и красные бутоны.

В вазе появились сверхсовершенные полиэтиленовые розы. Совершенно как настоящие. Не отличишь. Только лучше.

Когда картина была дорисована, к столику подошла строгая заведующая и спросила:

— Постоялец, вы откуда приехали?

— Сюда?

— Ну да, сюда. К нам в гостиницу.

— С Переславу-Залесского.

— Вам цветы не положены.

Она взяла вазу и понесла на другое место. Но чем дальше она отходила от дедушки, тем больше розы теряли цвет. И когда она поставила вазу на отдельный маленький спецстолик, розы совсем исчезли. Ваза стояла, а роз не было.

Заведующая вытаращила глаза и пошла обратно. Цветы стали появляться. Она поставила вазу на место, бросила на стол к дедушке меню и ушла, ничего не поняв, но оставшись очень раздражённой.

Вошёл оранжевый Володя Удинцев. Он сел к дедушке. И оба стали ждать.

А вокруг маленького спецстолика кипела жизнь. Туда принесли салфетку, вилки, ложки. Поставили разные тарелки.

— Быстрее, быстрее! — говорила заведующая официанткам. — Сейчас он придёт.

— Он сейчас придёт, а мы уже здеся! — сказал Константин Михайлович

И вот, когда очередная официантка бежала к столику с очередным подносом, одна тарелка затормозила, остановилась в воздухе и приземлилась на дедушкин столик. И каждый раз то бутылка с водой, то жареная картошка с мясом, то подливка задерживались на месте, словно спотыкались, и прыгали на стол к Володе и к пластмассовому Константину Михайловичу.

«Охота узнать, — думал дедушка, — кто это придёт? И что так ему служат?»

— Здесь, наверное, будет обедать какой-нибудь важный иностранец, — сказал Володя. — Посол или президент. А может быть, африканский вождь.

Но вошёл небольшой очкастый Карцев. (Начальник над кадрами гостиницы, тёти-Пашин муж.) И все ещё больше забегали. Даже Володя заметил:

— Такой маленький, а все его боятся.

Все боялись Карцева, а он, совершенно ясно, опасался пластмассового дедушку. Он даже поклонился ему два раза издалека. И один раз на всякий случай Володе.

Тотчас же официантка бросилась к их столику.

— Что будете заказывать?

— Уже ничего, милая. Уже благодарствуем. Разве мороженое для мальчишки.

— Какое будете брать — апельсиновое, шоколадное, клубничное, сливочное, фруктовое, молочное, пломбированное, крем-брюле?

— Вот это, — остановил её дедушка. — Крем в руле.

Через минуту «крем в руле» был водворён на стол.

— Слушайте, молодой юноша, что я вам растолкую.

— Константин Михайлович, — попросил Володя, — можно я мороженое съем? Оно меня отвлекает.

— Ради бога! Ради бога! Вы ешьте. Кушайте. Я погожу.

Пока он ест мороженое, можно прочитать главу № 17.

Летающая щётка несла Залогуева и инженера Карцева над городом. Они пролетели мимо спящего небоскрёба гостиницы для интуриста. (Слава богу, что мимо!)

Их пронесло над широкой трубой карандашной фабрики. Оттуда шёл густейший чёрный дым. Из струи дыма они выбрались как два самых чёрных трубочиста.

Врезались они в стаю воюющих галок и ворон. И вылетели с карманами, набитыми воронами и галками.

И вдруг их швырнуло на какую-то огромную зелёную поляну.

— Ура! — закричал Карцев. — Да здравствует! Приземлились!

Но радовался он рано. Лужайка была нарисована на крыше какого-то чрезвычайно массивного высокого здания. Именно нарисована для маскировки.

И тогда Карцев понял, что это было за здание. Это был генеральный штаб. На крыше стояли зенитки, замаскированные под яблони. Лежали ящики со снарядами, замаскированные под ящики с яблоками. Все чердачные двери были заперты и опломбированы. А сами Карцев и Залогуев сильно смахивали на двух негритянских шпионов из Америки. Им даже не очень хотелось кричать и привлекать к себе внимание.

— Всё ясно! — сказал Григорий Борисович Карцев. — Это необитаемый остров. Я — Робинзон. А ты — мой Пятница.

Серёжа Залогуев изучал пломбы и ящики.

— Но если судьба не выкинула сюда несколько бочек с провизией, то людоедом буду я, — закончил свою тираду Карцев.

А вокруг кипел город. Ходили маленькие автомобильчики, и в опломбированные бинокли можно было видеть окна всех домов.

В том числе окна гостиницы для иностранных туристов.

— Итак, слушайте, молодой юноша, что я вам растолкую, — сказал Константин Михайлович…

И он растолковал, буквально по буквам Володе следующее:

— На свете есть созвездие Стожары. Жители этого созвездия несут в мир добро. И знак «+».

Но в космосе есть Чёрная Дыра. В ней живут существа со знаком «−». Когда они вылезают из Дыры, сеют кругом зло, зависть, гордыню, эгоизм.

Если встречаются два космосца… нет, космосчанина… или космича… в общем, если встречаются два жителя космоса с разными знаками, получается грандиозный взрыв. Какой произошёл в 1911 году на Тунгусской межкосмической конференции.

Теорию Чёрной Дыры на Земле разработали два академика — Булкин и Бутылкин. По-научному теория сводится к одной формуле:

Ж = QQ.

А по-простому формулируется так:

— Добро тянется к добру, а зло — к злу.

(Например, противный и вредный человек Карцев собрал в своей гостинице очень вредный обслуживающий персонал. Проще говоря, негодяев. А хороший человек научный руководитель экспедиции В. Удинцев (Володин папа) собрал у себя на корабле просто самых замечательных учёных и матросов).

В задачу созвездия Брошенные Шарики входило оттаскивание Зелёной Юлы, то есть Земли, от Чёрной Дыры.

Для первых контактов и разъяснений и был на Землю брошен пластмассовый дедушка Константин Михайлович.

Володя Удинцев был потрясён.

В этот вечер Карцев-старший — «маршал», с одной стороны, и Карцев-младший — «шеф генерального штаба», с другой стороны, во все глаза следили за пластмассовым дедушкой. Тёти-Пашин муж — в замочную скважину, тёти-Пашин сын — в бинокль (военный, ночной, 120-кратный).

Константин Михайлович не подозревал о слежке. Он был занят важным делом — выходил на связь с родными Стожарами.

Достал коробочку-папку, вынул золотую таблетку, проглотил и стал вырисовывать в пространстве перед собой контуры радио-свето-темното-передатчика сверхдальней связи.

И в голове у него возникли наушники с короткими дырчатыми антеннами, перед ним выстроился пульт настройки со всякими стрелками и лампочками, сбоку постепенно возник из ничего платиново-серебряный трансформатор для преобразования электрической энергии в космическую.

«Ну и техника, — думал Карцев-младший, лежа на животе на крыше генерального штаба и глядя в 120-кратный бинокль. — Чистый космос! Фантастика!»

«Ну и бесовщина! — считал Карцев-старший, стоя на четвереньках и глядя на выросшие рога через замочную скважину. — Просто бесовщина какая-то. Нечистая сила!»

Константин Михайлович сосредоточился, включил ручки пульта и стал передавать в космос сигналы. Это был почти свист, почти вой. Звуки понеслись над городом.

«Точно! Космическая связь!» — понял Карцев-младший, инженер, на своей крыше.

«Вот и завыл по-бесовски!» — решил Карцев-старший за своей замочной скважиной.

И в это время сначала в гостинице, а потом во всем городе погас свет.

Когда снова стало светло, можно было подвести итоги. Они были таковы:

1. Трест Горэнерго недосчитался многих тысяч киловатт электроэнергии.

2. В гостинице перегорели все предохранители, и очень многие постояльцы в темноте перепутали свои комнаты. А многие другие долго сидели в лифтах.

3. Тёти-Пашин муж в темноте надел чужое женское пальто. За что и схлопотал мокрой тряпкой по шее от разгневанной тёти Паши.

4. Константин Михайлович из космоса получил выговор за то, что он до сих пор не отметил на Земле командировку. В Брошенных Шариках дисциплина была строгая.

5. Все телевизоры в районе десяти минут не работали.

В эту тёмную ночь было принято много важных решений.

Карцев-старший и Карцев-младший по отдельности решили во что бы то ни стало раздобыть эти чёртово-космические пилюли.

Космический дедушка Константин Михайлович принял решение закончить пребывание на Земле и начать отбывание в холодную родную бесконечность.

Железный человек — глава администрации принял решение убедить администрацию закрыть к чёртовой матери карандашную фабрику, чтобы она не коптила город и народ. А всё грамотное население перевести на авторучки или пишущие машинки.

Такое решение скоро и было принято администрацией. Володя Удинцев принял решение готовиться к поездке в Брошенные Шарики. А отсюда вытекло решение усилить занятия математикой. А отсюда ещё одно — принять участие в главной городской математической олимпиаде.

Автор этой книги принял решение начать жизнь заново и стать другим человеком.

Хватит!

Константин Михайлович ходил от одного коска «Горсправки» до другого и «сумлевался»

— Я так про себя думаю, что я за человек? Bcю жизнь протрудился, а толку никакого нет. Особливо здеся, на Земле. До сих пор дружбу не наладил. Командировку не отметил. Про ненавистников из Чёрной Дыры ничего выведать не сумел.

В первом же киоске он получил адрес композитора Гладкова Геннадия Игоревича. С адресами академиков Булкина и Бутылкина выходила какая-то ерунда. Их категорически не выдавали.

— Ну почему?

— Такая инструкция.

— Дайте мне её посмотреть, уважаемая.

— Ни в коем случае. Она закрытая. Для сотрудников. Клиентам её читать нельзя. Можно только соблюдать.

Но дедушка упёрся. Он ходил от ларька до ларька и добивался правды.

— Нам не рекомендуют, — ответил пятый пожилой ларёк.

— Уважаемый, почему?

— Из-за того, что женщины академиками очень интересуются. И шпионы.

— Какие женщины? Какие шпионы?

— Женщины наши, а шпионы иностранные.

— Почему? Для чего? Зачем? — сыпал дедушка как пятилетний малыш на экскурсии.

— Потому что они очень много знают и очень много зарабатывают.

— Я, уважаемый, не шпиён и не женщина, — доказывал Константин Михайлович. — Я, может, просто ихний сродственник.

Интеллигентный пожилой ларёк пошелестел бумажкой:

— Про родственников ничего не сказано. Но раз вы родственник, вы и так должны знать адрес.

Константин Михайлович был сражён этим доводом. Он и отошёл, бормоча: «Может, мы потерялись сызмальства… дескать, нас какая-то сила развела… а что если, к примеру, нас война разбросала…»

Тут человек из ларька закричал вслед:

— Товарищ Булкин! Товарищ, Бутылкин!

Дедушка, сообразил, что это ему, раз он «сродственник». И вернулся.

— Я вам вот что посоветую.

И пенсионный ларёк объяснил дедушке. Что все академики, простые и военно-секретные, летом живут за городом. В академическом посёлке Мозжёнка около Звенигорода. Ехать на пятом автобусе от станции Перхушково до остановки «Военные ракеты».

— Поезжайте туда в субботу или в воскресенье. Обязательно застанете.

— Благодарствую, уважаемый. Чего мне надо заплатить?

— Десять копеек. Потому что адрес областной.

Человек взял у дедушки гривенник и дал бумажку с адресом. Любой шпион иностранной державы дал бы за эту бумажку много иностранных денег. Потому что остановка «Военные ракеты» наводит на размышления.

Пока пластмассовый дедушка доставал адреса лучших людей, начальник над кадрами гостиницы искал человека со стороны для одного очень важного дела.

Товарищ Карцев-старший задумал пробить из подсобного помещения шурф в стенной шкаф Константина Михайловича. Чтобы можно было ночью просунуть в шкаф руку и пошарить по карманам загадочного постояльца. До этого шкафа был метр бетона. Своих звать не следовало. И нужен был человек со стороны.

Он должен был обладать следующими качествами.

Первое. Быть прекрасным мастером. (Надо разобрать панель. Пробить ход шлямбуром. Не разворотить всю стенку. Заштукатурить края. И снова поставить панели на место.)

Второе. Человек должен плохо соображать. Дело чреватое и странное — дыра в соседний номер и прямо в шкаф?!! К чему бы это?

Третье. Человек должен дёшево стоить. Карцев не любил сорить деньгами. С каждым рублём он расставался как с жизнью. (Или как с любимой. Или как с любимой жизнью.)

Где же можно найти такого необыкновенного человека — хорошего мастера, глупого как пробка и не берущего больших денег? Только среди пьяниц.

И Карцев вышел на улицу искать нужного человека.

«Чем краснее нос, тем нужнее человек!» — считал он.

И надо же! Прямо на него шёл с работы сам Иосиф Сергеевич Залогуев.

Сразу было видно, что он умелец. Большой красный нос, возраст и общая доброжелательность в лице.

Старший Карцев ринулся навстречу ему и взял за руку.

— Кошмар! Наш отель строили югославы. Они забыли в дымоходе две бутылки водки. Рядом…. Они дребезжат. Что с ними делать? Разбить кирпичом сверху?

— Нет! — закричал пожилой Залогуев голосом Бориса Годунова из такой же оперы. — Ни в коем случае!

— Но до них почти метр бетона.

— Ну и что? Достанем. Я сейчас за зубилом сбегаю.

И он побежал. А Карцев бросился в магазин. Надо было в шкафу у бесовского постояльца поставить две посуды. Чтобы к ним пробивал микрометрополитен тов. Залогуев-старший.

Карцев решил сэкономить. Поставить две четвертинки.

— А то выпьет литр и отравится. Человека жалеть надо. Даже пьяницу. Человек — это звучит гордо.

А литр стоит дорого!

Почему К. Геннадий Гладков? Да потому что композитор.

Так вот К. Геннадий Гладков открыл дверь и увидел дедушку.

— Вы на меня не серчайте, что я к вам не позвонивши пришёл, — сказал Константин Михайлович. — Я давеча хотел ваш телефон узнать, а они не дали.

— Кто они? Враги? — спросил Гладков.

— Нет, эти. Со справочного киоску.

— Ну и бог с ними. Со звонками. Давайте без церемоний. Запросто. Я их не люблю. Вы на гитаре играете?

— Нет. Не доводилось мне.

— А из дерева рубите? Предметы культа?

— Тоже не доводилося.

— Ну и не расстраивайтесь. Чепуха! Я вас научу.

— Может быть, после? — неуверенно сказал дедушка. — Потому что я не просто так пришёл. Я ведь с космосу. Приехал познакомиться. Дружбу наладить. У нас созвездие Брошенные Шарики. Понимаете?

— Конечно, понимаю. Что ж тут непонятного? Ну и как у вас там в Шариках, всё в порядке? Все здоровы?

— Здоровы. Слава богу.

— А как дела со снабжением?

— Ничего, не жалуемся. Снабжают, Геннадий Игоревич.

— А как у вас с нотами, с песенками? С книжками?

— У нас нет книжек. У нас книжки в таблетках все.

Дрынь-дрынь-трень. Это гитара выпала.

— Как долго аккорд держит! До ужина будет звенеть. Ничего, пусть лежит. И что, их в аптеках продают?

— Кого в аптеках продают?

— Таблетки книжные.

— Зачем в аптеках? В магазинах таких таблеточных. Чай, не за деньги. Просто бери сколько хошь.

— А что? Это неплохо. Таблетку проглотил — и все стихи Пушкина у тебя в животе. Сиди и переваривай «Бориса Годунова», например. Так что ли?

— Выходит, что так.

— Как аккорд держит! Мы уйдём, а она звенеть останется. А музыка тоже в таблетках?

— Почему в таблетках? Музыка в шариках. В горошинах, то ись. Их надо в уши положить.

— Как в уши положить?! — вскричал К. Гладков.

— Просто. Положишь в уши и слушаешь. Эта горошина поёт.

— Танцевальная музыка в горошине, я понимаю. Но Бах!

К. Гладков поднял гитару и взял несколько аккордов:

— Белая гвардия всех сильней?.. Алгебра в таблетках, ради бога! Геометрия — сколько угодно! Поэзия — с трудом, но понимаю. Но музыка в горошинах!.. Что-то вы, папуля, не дотумкали. Недодумали, проще говоря.

— Вишь, это вы недодумали. Я, уважаемый, вот уже цельный день не могу адреса двух людей получить.

— Каких же людей?

— Обнакновенных. Академиков Булкина и Бутылкина.

— Зачем же говорить, что они академики? Надо быть ненормальным, вы бы ещё, папуля, сказали, что они из правительства. Нет, так у нас не пойдёт. Так мы к коммунизму не придём.

— А как пойдёт? — спросил Константин Михайлович.

— А так. Надо спрашивать адрес двух товарищей — Булкина и Бутылкина. Без титулов. Обычные рядовые граждане. Можно даже через справочное по телефону. Вот, попробуйте.

Дедушка стал набирать номер справочного.

— Что-то фамилии знакомые, — сказал Геннадий Игоревич. — Где-то я встречал эти созвучные имена. Они в футбол не играют?

Пока Константин Михайлович бился с телефоном, Гладков вспоминал, откуда он помнит эти фамилии.

Вскоре выяснилось, что гражданин Булкин живёт на улице имени Академика Бутылкина. Дом 15, квартира 3. А гражданин Бутылкин живёт на улице имени Академика Булкина. Дом. 3, квартира 15.

И ещё выяснилось, откуда композитор Гладков знает эти столь удачно сочетающиеся фамилии.

— Вот, смотрите. — Он протянул гостю серую бумажку. На ней было напечатано:

— Хотите быть вторым лицом? — спросил Геннадий Игоревич.

— Благодарствую. С охотою посмотрю на молодое поколение города.

Они договорились о встрече через четыре дня.

К. Геннадий Гладков пошёл провожать пластмассового дедушку до остановки.

— Уважаемый Игоревич, — спрашивал дедушка, — как же мне отметить командировку: никто не желает отмечать!

— Да суньте вы её в этот ящик! И всё! — сказал Гладков. Константин Михайлович сунул бумажку в автомат, пробивающий путевки шофёрам автобуса. Автомат клацнул. И на командировке появилось число, месяц, год и точное городское время — 15 часов 49 минут.

Дедушка ахнул и записал это в свой огромный космический опыт.

Внутренняя газета типа последних известий:

Володя Удинцев в оранжевой майке прикатил вовремя и стал высматривать велосипедного Константина Михайловича. Чёрная собака Астра была у ноги.

Константин Михайлович пришёл, велосипедами не охваченный.

— А где же ваш велосипед? — спросил мальчик.

— Вот здеся, — показал Константин Михайлович плоскую коробочку-папку.

Володя подумал, что в этой коробке деньги. А велосипед дедушка купит в магазине на станции. А что? Вполне разумно. И они поехали.

За окном менялись потрясающие коллекционные пейзажи. Иногда и просто рекламно-проспектные. Туристы пели песни и обнимались.

Станция Перхушково приехала очень быстро. Наша спецгруппа в составе двух человек, велосипеда и собаки Астры высыпала на перрон.

— Подождите здеся минутку, — попросил Константин Михайлович. — У меня в лесу секрет схоронен.

Володя с удовольствием уселся на лавке и стал смотреть на солнечный день. Собака Астра мотала по сторонам красным языком. Велосипед бросал во все стороны блики.

Вдруг из леса выскочил потрясённый Константин Михайлович.

— Караул! — кричал он. — Ракету украли!

Володя и Астра пошли на место происшествия. Велосипед остался сверкать.

— Здеся я ракету свою оставил космическую. И вот чего! — Он показал пустую поляну со строгими табличками:

— Астра, ищи! — приказал Володя.

Астра стала нюхать воздух. Потом подошла к ближайшей берёзе и громко сказала:

— Бах!

Там стоял потрясающий, коллекционный, как из дорогого супермаркета, белый гриб.

— Не то! — закричал Володя. — Ищи металл.

Он подобрал с земли какой-то золотой винтик и дал собаке понюхать. Астра взяла след. Володя и дедушка бросились за ней. Через километр они остановились около прекрасного летнего особняка на краю посёлка. У ворот висела табличка:

От детского сада с весёлым рокотом отходила грузовая машина, с верхом нагружённая ржавыми изделиями и сверкающими, почти самолётными деталями. На борту машины висел лозунг:

— Вот она, наша ракета! — сказал Володя Удинцев. — Её собрали.

— Но как же так, — шептал растерянный Константин Михайлович. — Там были такие сурьёзные таблички!

А вокруг кишели весёлые ребята. Они, как муравьи, тащили из разных мест разные сверкающие предметы.

— Они же маленькие, — сказал Володя. — Они читать не умеют. Им сказали — тащи всё блестящее и ржавое. Они и тащат. Хорошо ещё, что таблички оставили.

— Благодарствую за это!

Спецгруппа вернулась на станцию. А велосипед, оставленный у скамейки, там уже не сверкал.

— Всё ясно! — сказал дедушка. — Собрали!

Володя Удинцев решил, что в этот раз поработали не ребята. Но разочаровывать космического пришельца не стал.

— Что мы будем делать? — спросил он у дедушки.

— Поедем к академикам, молодой юноша. К учёным.

— А на чём?

— На валасипедах.

— Где же мы их возьмём?

— Сработаем!

И дедушка достал плоскую коробочку-папку.

Карцев-младший не отрывался от бинокля. И понимал, что давно уже пора вниз на землю.

— Ну что делать? Отвечай, дорогой ты мой Загогулин!

— Да не Загогулин я, а Залогуев, — отвечал Залогуев. — А делать надо вот что. Сейчас мы из этой чёртовой щётки смонтируем радиопередатчик.

— Ух ты! — воскликнул Карцев. — Ну и молодец ты, дорогой мой. За… то есть Га… то есть, дорогой ты мой человечек!

Именно поэтому в эту ночь с крыши генерального штаба полетели в пространство сигналы: SOS! SOS! SOS!

То есть в переводе с языка радио на обычный это значило:

«Спасите наши души! И побыстрее!»

— Как мы их сработаем? — озабоченно спросил Володя про велосипеды. — Купим?

— Зачем купим? Сработаем.

Константин Михайлович проглотил одну таблетку и загудел. И прямо на глазах изумлённого Володи в пространстве стал вырисовываться потрясающий «валасипед».

Он проступал из воздуха, как переводная картинка. И весь был сделан из разных металлов — золотые спицы, чёрные колеса, белая молочноватая рама и руль.

— А где же насос? — спросил мальчик.

— Он не нужен. Колёса цельносплошные.

Володя был потрясён. А собака Астра сказала: «Бах!» Потому что велосипедный звонок напоминал небольшой белый гриб.

Велосипед весил не больше портфеля.

— А второй? — спросил Володя.

— Счас будет второй. Куды он денется!

И точно. Второй не делся «никуды». И возник рядом. Такой же красавец. Просто как с выставки авиационной техники.

Между прочим, с машины, везущей космический металлолом, кое-что исчезло.

— Как это у вас получается?

— Эва! Вот эти таблетки, — объяснил пластмассовый дедушка. — Съешь её — и делаешь чево надо.

— Можно я попробую? Я бы сделал себе телескоп, — сказал Володя. — В нашей школе очень слабый. Я бы сделал большой… с фотоприставкой.

— Не выйдет. Ты, конечно, умственный. Только таблеток мало. Этому ещё научиться следоват. Чтобы так вот делать. Покуда выучишься, скоко времени пройдёт! Вот ведь чтобы написать како-то слово, надо сперва грамоту выучить. Так и тутти. Первоначала надо физику знать, алхебру, математику высчую. Вишь скоко. Потом уже и повадно будет, что хошь и делай.

Володя понял эту не «шибко» научно высказанную мысль. И отстал.

Они сели на «валасипеды» и тронулись. (Тронулись — в смысле поехали. Потому что от космических «изделиев» можно ждать что хошь.) Причём дедушка ни капельки не отставал. Шёл и шёл за Володей. Километр за километром.

Володя Удинцев, лёгкий как пружина, не уставал поражаться дедушке. С виду старый, а внутри как новенький.

А «валасипеды» так и цеплялись за дорогу. Легко шли по песку и гравию. И будто бы даже приспосабливались к силе ног. Сами меняли обороты.

Вот и Мозжёнка. Посёлок «Академиков Академии наук». Будка. «Посторонним вход воспрещён!»

Под запрещённым входом на стуле сидел старичок в ушанке. Рядом на земле стоял телефон.

— Уважаемый, — обратился к старичку Константин Михайлович. — Мне бы моих сродственников повидать.

— Это каких сродственников?

— Академиков Булкина и Бутылкина, — сказал Володя.

— Пал Андреича и Андрей Палыча, — сказал ушаночный дежурный. — Счас.

Он поскрёб по телефону:

— Алле? Шешнадцатый участок? С проходной звонют. Тут Пал Андреича и Андрей Палыча мущщина спрашивает — сродственник.

Пауза.

— Спасибо. Так и передам. — Он повесил трубку. — Они говорят — выехачи. Их прислужница говорит. В Москву собрались по делам. Счас здесь будут.

И верно. Послышался лёгкий шорох шин. Показалась чёрная «Волга».

— Это академик Булкин будет? — спросил дедушка.

— Нет. Это его жона поехачи, — ответил сторож.

Показалась вторая «Волга».

— А это академик Бутылкин?

— Нет. Тоже хозяйка поехачи. Жона его.

Следом вылетели лёгкие белые «Жигули».

— Стало быть, это Булкин? — спросил дедушка.

— Это сынок ихний. Лейтенант военный.

Вылетел ещё один белый жигуль.

— Это, значит, академик Бутылкин?

— Это дочка евонная. Лена. В институте преподаёт.

И тут раздался жуткий треск мотоцикла.

— А это, стало быть, внук академика Булкина? — спросил дедушка.

— Почему? Это и есть сам академик Булкин. Пал Андреевич. Вона.

И в ворота вынесся на мотоцикле человек, очень похожий на поэта Некрасова. В светлом хорошем костюме с галстуком.

Опять послышался треск. Ещё один мотоцикл подступал.

— А это внук академика Бутылкина?

— Почему? Это и есть сам академик Бутылкин. Андрей Палыч.

Вслед за первым вылетел второй мотоциклист. С носом бульбочкой, очень похожий на писателя Тургенева Ивана Сергеевича.

Константин Михайлович и Володя Удинцев ни с чем поехали в сторону дома. Прозевали.

Внутренняя газета, типа последних известий:

В зале сидели сто человек ребят — победителей городской математической олимпиады. Хоть они были и победители, но шумели и вертелись как ненормальные. (То есть, они шумели, как все нормальные дети. Но когда нормальные дети шумят, про них всегда говорят, что они шумят как ненормальные.)

Был четверг, 16 часов 00 минут. На сцене находились представители общественности. Это были преподаватели, руководители города. Корреспонденты. Композитор Гладков с «папулей». (Константин Михайлович проходил здесь как представитель сельской интеллигенции.) Космонавты. И, конечно, учителя.

Слово предоставили заместителю главы.

— Дорогие ребята, математики! Администрация и Управление торговли совместно с руководством университета приняли решение наградить каждого из вас памятным подарком. Это такой набор. В него входят: линейка математическая пластмассовая с бегунком, будильник электрический со знаком качества, набор цветных карандашей с формулами. И самое ценное — телевизор «Юность», цветной переносной малогабаритный транзисторный… — Это он произнёс по нарастанию, торжественно, как диктор Левитан… В зале поднялся радостный шум на грани ликования. А заместитель продолжал: — Транзисторный учебно-развлекательный… А проще говоря, с дефектом.

Радость несколько затихла.

— Здесь сидит главный инженер завода. Если мы отберём у них сто нормальных телевизоров, они разорятся. А с бракованными у них дела обстоят легче. Их завались… А находить в них неполадки некогда и сложно. Вам же, дорогие будущее учёные, будет и учёба, и игра! И знакомство с передовой, самой лучшей в мире радиотехникой.

— Ура! — завопили математики. И побежали хватать столь редкостные наборы. Специальные учебно-развлекательные.

Потом сказали космонавты:

— Ребята! Мы вас очень любим. Мы приглашаем вас всех в воскресенье в космический городок. Сюда будут присланы автобусы. Постарайтесь за эти дни не заболеть.

Ребята стали кричать «ура!» как ненормальные. Потом все представители и руководители извинились и ушли. На сцене остались трое: ведущий, сельский дедушка и композитор Геннадий Игоревич Гладков.

Ему и предоставили слово:

— Ну что, ребята, я не очень огорчён тем, что я здесь увидел. Даже более того, я просто обрадован. — Он взял со стола пачку работ.

— Прямо скажем, ребята математику знают и жутко в ней разбираются. Вот, к примеру, работа Вити Приходова. Это же просто быстрый и решительный Лагранж. А вот задачки, выполненные Юликом Бакировым. Смотрю и вижу — безупречный Коши. Листаю расчёты Мицельского Юрия и вспоминаю неторопливого Гаусса. За страницами Славы Леонова встаёт аккуратный Лобачевский. За Мариной Давыдовой я ясно вижу Ковалевскую. За Вячеславом Качаловым встаёт сам Лев Гущин. Короче, здесь есть и собственные Платоны, и быстрые разумом Ньютоны.

— Вы так хорошо знаете математику? — спросил Константин Михайлович.

— Понятия о ней не имею.

— А как же вы всех называете? Не ясно мне. Всех знаменитых?

— А вон кругом на стенках портреты висят. Я и шпарю. — Он снова обратился к детям: — Всё, ребята. Я кончил.

— А пластинки? — спросил ведущий. Это был электрик Васильев, исполняющий обязанности учёного секретаря. — Вы должны награждать ребят. Своими пластинками и песнями.

— Так давайте их скорее. Мои пластинки и песни. Будем награждать. Чего мы зря время теряем?

— А у нас их нет.

— И у меня нет.

— А как же быть? — потускнел секретарь. — Что же делать?

— Да, действительно. Как же быть? — почему-то радостно кричал Гладков. — Что же нам теперь делать?

Секретарь побежал к начальству выяснять. А композитор спросил, показав на сельского дедушку:

— Вы знаете, ребята, кто это?

— Знаем, — сказал Володя Удинцев. — Это Константин Михайлович. Он из космоса. Из созвездия Стожары.

— А знаете ли вы, тёмные и отсталые дети, что на Стожарах нет книг, а есть таблетки? Что у них всю Большую Советскую Энциклопедию можно прочесть, а по-нашему — съесть за обедом?

— Нет! — закричали ребята.

— А что народ там летает на щётках? Слышали?

— Не слышали!!!

— И что в Чёрной Дыре живут мерзавчики? Подозревали?

— Нет! — бушевали математики.

— Куда мы идём?! — сказал К. Гладков. — Ничего не знают! Итак, слово космическому гостю Константину Михайловичу! Просветите их, уважаемый дедушка!

— Молодые юноши! Я прилетел с космосу. Привёз вам приветы от своих. Мы хотим жить в дружбе.

Когда дедушка говорил, он вдруг пошёл по воздуху вверх. Словно перед ним образовалась лёгкая невидимая лестница. Он подошёл к высокому окну и задёрнул откуда-то появившуюся штору. Прошёл через весь зал над головами ребят к противоположному окну и зашторил его. В зале стало темно. Константин Михайлович включил свои глаза-прожекторы и стал показывать на доске фильм, который показывал Володе Удинцеву.

Вид на Стожары из космоса. Наезд на отдельный материк. На город. Светлый летний квартал. Весёлые люди на щётках. Разные диковинные звери, птицы, деревья, ягоды, грибы.

В этот раз собака Астра не сказала «Бах». Потому что она сидела на улице около космического велосипеда Володи Удинцева. Охраняла.

Как только видеолекция кончилась, дедушка сказал:

— Счас я дам вам открытки. Каждому. Их надо собрать. Налепить на стену, что ли. Тогда будет всё видать про нас. Но вам придётся потрудиться. Время потратить. Эти открытки не простые. Их ещё можно на патефон ставить там или радиволу. Они со звуком.

Дедушка подошёл к окну по невидимой лестнице и сказал:

— Усё. Бывайте!

И исчез в окне.

Открытки были непростые. Если их собрать вместе, получилась бы картина школьного городка из Стожар. И очень многое можно узнать по этой картине.

Сложенные вместе, они протянутся и оживут. И спортивный двор, и школьные классы проявятся и выступят цветными из небытия.

И можно будет рассмотреть всё: от антигравитационных ботинок на ногах ребят до различных формул, написанных на школьных досках. И, конечно, главную формулу

Ж = QQ.

Этими простыми буквами была записана главная теория из Брошенных Шариков, смысл которой сводился к тому, что всегда добро тянулось к добру, а зло — к злу.

Отыскался след Константин Михайлычев. Не совсем он исчез из университета, а бросился искать академиков Булкина и Бутылкина.

У входных дверей сидел вахтёр — дежурный. С красной повязкой.

— Уважаемый, — обратился к нему дедушка, — где здеся можно найти товарищей-граждан академиков Булкина и Бутылкина?

— Вы у меня не спрашивайте.

— Почему? Вы же здеся дежурите.

— Я не дежурю. Я исполняю обязанности дежурного. Я вообще-то повар. Это моя профессия.

— А настоящий дежурный куда делся? Он где?

— Он никуда не делся. Он за электрика работает. Он сейчас территорию обходит. На столбы лазает.

— А электрик-то где? Почему он сам не обходит? На столбы не лазает?

— Потому… Он тока боится. В электричестве не понимает. Зато он организатор хороший. Его у нас ответственным секретарем зачислили.

— А тот сиклитарь, который настоящий? Его куда дели?

— Его срочно в столовую поставили. Потому что там место было свободное. Он исполняет обязанности повара.

— А где же тот повар? Что с ним? Он заболел, никак? Или чего?

— С им ничего. Жив, здоров. Перед вами сидит. Тот повар и есть я.

— Благодарствую, уважаемый.

Пластмассовый дедушка был счастлив. Всё-таки он установил контакт с лучшими людьми города. Оставалось немногое. Только рассчитаться с гостиницей, отправить посылку Володе Удинцеву, увидеться с академиком Булкиным и евонным другом академиком Бутылкиным, подобрать себе материал для ракеты и кое-что ещё сделать по мелочам… И всё, можно двигать домой. В родные Шарики. За столом дежурного по этажу сидела строгая женщина. Она немедленно выписала счёт за номер.

— Уважаемая, — сказал Константин Михайлович, — где ж вы видели дырку на ковре?

— Как где? В вашем номере. Вы, небось, напились и дырку сделали.

— Нет у меня никакой дырки.

— Ишь чего говорит! Нет у него дырки! Пошли посмотрим.

В номере ковёр был цел.

— Где же дырка? — спросила растерянная горничная. — У всех была, а у него нет.

— А у меня нет. А у меня всё чинно-блинно. До свидания, уважаемая. Благодарствуйте!

В номере действительно всё работало. Всё было чинно-блинно. От раковины до вентилятора. И это испортило настроение дежурной на несколько долгих дней.

Сам Константин Михайлович отправился на почту и отправил Володе Удинцеву странный подарок — два не самых новых ботинка. Почтовая работница не хотела их принимать. Она кричала, что это позор. Кому такие нужны? И показывала ботинки очереди. Но очередь единогласно решила, что ботинки добрые и что их надо обязательно отправить. Что и было сделано.

Потом он кинулся домой к академику Булкину. Ему сказали, что Булкина нет. Уехал к своему другу академику Бутылкину.

Дедушка метнулся туда. Но выяснилось, что Бутылкина нет. Отправился на одноимённую с собой улицу к Булкину.

Короче, дело было мутное, и дедушка понял, что не судьба. Надо было вылетать в Шарики.

А двадцать восемь подъёмных кранов с чугунными чушками двигались в сторону карандашной фабрики. Ох, достанется ей! Прошёл час.

Двадцать восемь подъёмных кранов со страшной силой колотили трубу. Но без толку. Им не успевали подвозить чугунные бабы. Потому что труба стояла, а бабы разлетались вдребезги. И никто не решался позвонить главе и сказать, что его железное слово до сих пор ещё не сдержано.

— Сердечные, что это вы делаете? — спросил дедушка.

— Трубу рушим.

— И как рушится?

— Да никак не рушится. Сорок чушек разбили.

— А ну, дайте я встряну!

— Как встряну? Как встряну? Туда нельзя! — закричал крановщик.

— Отойди, милой! — сурово сказал дедушка. И пошёл к основанию трубы.

Крановщик включил сирену.

Константин Михайлович зашёл внутрь через низкую дверку и проглотил таблетку. Трубу стало шатать и гнуть в разные стороны. А в радиомагазинах в округе стали на глазах изумлённых продавцов исчезать конденсаторы, триоды, пентоды, выпрямители, усилители, генераторы высокой и низкой частоты и всякая прочая радиомелочь.

Труба изменялась с каждой проглоченной таблеткой и с каждой секундой всё больше. Дедушка аж раскраснелся от напряжения.

Но что-то не взлеталось Константину Михайловичу. Не хватало энергии. Не было ещё пары таблеток для взлёта.

Тем временем один из двадцати восьми подъёмных кранов озверел, тоже включил сирену и пошёл на трубу в психическую атаку.

— У-y-y-y, — выла сирена.

— А-а-а-а, — кричал машинист.

Непонятно как, но он раскрутил ядро вокруг крана и что было сил шлёпнул трубу.

И тут она поднялась. И к удивлению всех окружающих, медленно ринулась в воздух.

В чистое космическое небо.

Ядро психического крановщика сообщило ей недостающую энергию. Не стало карандашной трубы. Межгалактическая ракета уходила в даль на наших глазах.

Железное обещание железного главы было выполнено. Всё было чинно-блинно.

В заглавии этой главы, собственно, всё и написано. Только добавлю, что всё это произошло тихо и скромно. Надо ещё добавить, что Володя Удинцев был счастлив, а Карцев-младший не очень.

И ещё.

Володя Удинцев понял, откуда взялись ботинки-скороходы в русских народных сказках. И как они работают.

— Ну-с, папочка, — сказал Григорий Борисович, когда вернулся домой после допроса, — давай их сюда.

— Кого их? Куда сюда? — И завращал белёсыми глазами Карцев-старший.

— Космические таблетки, папочка. Из шкафа на шестнадцатом этаже.

— Не дам. Нос не дорос.

— Да я из тебя, дорогой ты мой человечек, душу вытрясу. Вместе с таблетками.

Дорогой человечек понял, что это будет сделано. Он быстро схватил из кармана валидольную капсулу и проглотил одну золотую пилюлю. Карцев-младший схватил вторую. И каждый задумался о своём.

Карцев-старший мысленно стал конструировать машину для печатания денег. Карцев-младший стал конструировать свою карьеру. Свои успехи по служебной линии.

Но, как уже говорилось, мало проглотить таблетки. Наглотаться таблеток каждый может. Надо было ещё уметь конструировать.

У Карцева-старшего вырастал посреди комнаты блестящий металлически-пластмассовый аппарат. Кривобокий и хромой. Но хромированный. Вот он готов. Впереди яркая красная кнопка. Так и просит: «Нажми меня!»

И нажал Карцев на неё. Затрещал аппарат. И вот она в руках конструктора, долгожданная тринадцатирублевая бумажка. Она выскочила легко и просто, как билетик из вокзального автомата.

Увидев цифру. Карцев позеленел. А когда он увидел портрет на этой денежной единице, он покрылся изморозью. Портрет был его — Карцева.

— Кто же это я получаюсь? — спросил он сам у себя. И сам же себе ответил: — Я получаюсь фальшивомонетчик. — И ещё он спросил сам себя: — Чем же мне это грозит? — И сам же себе ответил: — Тюремным заключением на очень долгие годы. Вплоть до расстрела.

Он взял утюг и стал превращать фальшивомонетную машину в утиль.

Карцев-младший, Григорий Борисович, размечтался о должностях, кабинетах и правительственных автомобилях. И стали вырастать на разных столах и подоконниках необычные телефонные спецаппараты. И синие, и белые, и зелёные, и красные, и хромированные. И стали они звонить и разными голосами приглашать на совещания в самые важные места: в мэрию, администрацию президента, в ООН и даже Всемирную Организацию Здравоохранения.

И ещё голоса задавали срочные и чрезвычайно опасные вопросы:

— Григорий Борисович, как быть? Америка настаивает на том, чтобы мы уменьшили военную мощь. Что, будем уменьшать?

Или:

— Григорий Борисович, есть мнение, что надо всю пшеницу в стране заменить сахарной свёклой. А в средней полосе выращивать верблюдов. Какие будут указания?

Младший Карцев перепугался. Отнял у отца утюг и тоже занялся избиением ни в чём не повинной техники.

И тут вошла метрополитеновская тётя Паша. И стало ей плохо. Она увидела валидольную трубочку и сунула таблетку под язык, чтобы сердце не остановилось. И стала думать: «Как же я это всё уберу? Господи Боже, помоги мне!»

И её вдохновение, озарение и многолетняя мечта осуществились. В комнате возник блестящий робот с веником и пылесосом. Он посмотрел вокруг и сказал усталым голосом:

— Бога нет, мамаша. Но мы вам поможем.

Гитара композитора Гладкова Геннадия Игоревича очень хорошо держала аккорд. Когда он в этот день вернулся домой, она всё ещё тихонько звенела.

Люди в городе спали. И все улыбались во сне.

Всё было чинно-блинно!

Хорошо!