Вашингтон, округ Колумбия, 12 января 1990 г.

Договор о ликвидации ракет малой и средней дальности (РСМД) был подписан 8 декабря 1987 года президентом Рональдом Рейганом и генеральным секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым. Соглашение положило конец существованию ракет малой (500-1000 км) и средней дальности (1000–5500 км) в арсеналах двух стран. Надзор за выполнением условий РСМД начался 1 июля 1988 года. Договор был ратифицирован сенатом с ошеломляющим превосходством 93 «за» и 5 «против». Это помогло преодолеть тактику задерживания и «разрушительные поправки» — все то, что организовал сенатор Джесс Хэлмз, республиканец из Северной Каролины, который яростно шел против ограничений арсеналов в любой их форме, особенно когда это касалось взаимоотношений между США и СССР.

Кажется, действующие уже 17,5 месяцев условия исторического договора не волновали Хэлмза и его сотрудников. Один из его приближенных, бывший офицер корпуса морской пехоты США и офицер ЦРУ Дэвид Салливан был серьезно заинтересован в разжигании сенаторского сопротивления против РСМД. Каждое письмо от Хэлмза правительству США было подготовлено Салливаном, нередко прибегавшим к тактичному использованию совершенно секретной информации, которой с ним делились соратники и коллеги из американской разведки.

У Салливана была далеко не простая карьера. Уже в 1978 году на посту сотрудника ЦРУ его засекли за передачей секретной информации Ричарду Пэлу, в то время помощнику непоколебимого противника РСМД, сенатора Генри Скупа Джексона (демократ от округа Вашингтон). Стэнсфилд Тернер, директор ЦРУ, ужаснулся, когда отдел перехвата Агентства национальной безопасности сообщил о проделках Салливана. Салливан успел уволиться из ЦРУ прежде, чем Тернер вышвырнул его. Однако, подобно присказке о кошке, у которой девять жизней, Салливан вскоре встал на ноги, быстро примкнув к сенатору Лойду Бенсону, а затем к Джессу Хэлмзу.

С умением Салливана докапываться до каждого изъяна в действиях РСМД сенатор Хэлмз продолжал активно противостоять разоружению. Он делал все, чтобы усложнить процесс ратификации РСМД. Чтобы прервать переговоры о разоружении между русскими и американцами, Хэлмз обвинял СССР в обходе условий договора.

Особенно он любил придираться к КаргоСкану (КаргоСкан). Это была новейшая рентгенографическая система сканирования объектов мощностью в 9 млн электрон-вольт. КаргоСкан был важным оборудованием американских инспекторов, которые следили за выполнением условий договора, находясь в СССР, подле главных ворот Воткинского машиностроительного завода. Затяжной процесс введения устройства в эксплуатацию сыграл на руку Салливану и Хэлмзу.

Устройство позволяло наблюдателям сканировать вторую ступень баллистической ракеты SS-25. Без КаргоСкана осмотр ступеней, заключенных в заводские контейнеры, был значительно труднее. Нужно лишь было убедиться, что русские не перевозили запрещенные ракеты SS-20. Первая ступень SS-25 была точно такой же, как и у SS-20. Только по второй ступени можно было понять, какая ракета перед наблюдателями.

Согласно договору, КаргоСкан можно было запускать не раньше, чем через полгода с момента подписания документов о ликвидации ракет. В реальности же КаргоСкан был готов к транспортировке в СССР только осенью 1989 года, отстав от графика на год. Фактически волокита с разработкой и применением деталей, споры по поводу технических характеристик устройства, долгий обмен информацией между сторонами — все это не позволяло Советскому Союзу официально сертифицировать аппарат и допустить его к работе, а это, в свою очередь, являлось подпиткой провокаций Салливана и Хэлмза против договора с Советами.

«Несмотря на мои повторяющиеся призывы, я был уведомлен о том, что устройство сможет начать работу не раньше 14 февраля 1990 года. Я также был уведомлен, что причина такого большого опоздания заключается в бесконечных вопросах от СССР о системах КаргоСкана. Это все делается, чтобы отложить дату запуска аппарата на поздний срок», — писал Хэлмз в письме президенту Бушу-старшему. В конце он не очень-то завуалированно заключал: «Я прошу вас очень серьезно отнестись к задержкам запуска КаргоСкана, которые были допущены Советским Союзом. Эти действия нужно использовать для того, чтобы не начинать процесс ратификации РСМД. Каждое такое письмо с нетерпением ждали в штаб-квартире Агентства по инспекциям на местах (OSIA)[3], специализирующегося на проверке соблюдения условий РСМД. Агентство подчинялось Министерству обороны США.

Я готовился к очередной командировке в СССР в середине января 1990 года, чтобы поехать в Воткинск и посетить комиссию по надзору выполнения Советским Союзом условий РСМД. Наблюдатели стояли у ворот цеха окончательной сборки, где русские собирали ракеты SS-25, чтобы потом направить в ракетные войска стратегического назначения СССР. Это должна была быть моя седьмая командировка в Воткинск с момента вступления договора в силу 1 июля 1988 года. Перед тем, как отправиться, мне выдали ценные указания, однако не упомянули про КаргоСкан. Теперь, по случайному стечению обстоятельств, я находился в нужное время в нужном месте, когда, наконец, благодаря успехам Америки и наблюдателей устройство должно было быть введено в эксплуатацию.

Во многом я был ответственен за задержку в транспортировке КаргоСкана в Воткинск. По началу разрешение использовать КаргоСкан существовало только в теории. Чтобы реализовать эту теорию, устройство нужно было собрать, провести испытания на специальном техническом заводе (T0SI)[4], который был расположен в Национальной лаборатории Sandia, что на военной базе Кёртланд, рядом с Альбукерке, Нью-Мексико.

В то время как это происходило, США и СССР вели переговоры в Женеве, чтобы сойтись на условиях работы КаргоСкана. 8 декабря 1988 года они наконец опубликовали меморандум о соглашении (МОС). Через неделю после подписания меморандума был установлен крайний срок, когда должен быть запущен КаргоСкан.

Однако нельзя было окончательно поставить точку в разрешении вопроса о введении устройства в эксплуатацию. Эта задача легла на плечи американских наблюдателей в Воткинске и их советских коллег. Большой проблемой был недостаток огромного количества важных документов. Для КаргоСкана, единственного в своем роде изобретения, не существовало специальных документов. Тяжелее всего в этой ситуации пришлось инспекторам: сроки, назначенные Sandia, общение с людьми, работавшими в разных компаниях, которые создавали детали КаргоСкана на заводе TOSI. Сверх этого нужно было вести переговоры с русскими, у которых возникали вопросы по поводу устройства. В результате документы вновь и вновь возвращали в Sandia для разъяснений.

Этот процесс замедлил введение в эксплуатацию КаргоСкана в Воткинске, так как Советы, пока сами не разобравшиеся с документацией, не могли просто так выдать разрешение на установку аппарата.

В июле 1989 г. КаргоСкан был официально готов отправиться в Воткинск для ввода в эксплуатацию. На апрель этого же года у меня была запланирована командировка для обучения управлением устройства.

В реальности это означало, что я не пройду полное обучение. Некоторые обстоятельства нарушали график тренировок, но какое-то время спустя оказалось, что я пройду полную подготовку на дежурного оператора КаргоСкана.

В начале июля 1989 года в моем кабинете в штаб-квартире Агентства по инспекциям на местах раздался телефонный звонок. На другом конце провода говорил полковник Дуг Ингланд, один из учредителей комиссии по надзору выполнения РСМД. «Собирай свои вещи. Мне нужно, чтобы ты полетел со мной в Альбукерке для ознакомления с КаргоСканом», — сказал он мне.

Самого Дуга не обучали, но ему нужно было провести финальную проверку устройства перед демонтажем, отправкой в Воткинск. Не понимая, что от меня требовалось, я просто следовал за Дугом, пока мы шли по заводу TOSI.

«Парни, учтите, что мы будем находиться в тысячах миль от КаргоСкана. Если он сломается, русские продолжат производить ракеты. Устройство должно функционировать идеально».

Работники лаборатории Sandia отвечали на резонные вопросы Дуга по, казалось бы, наизусть заученной методичке, каждый раз повторяя: «Не беспокойтесь. Устройство защищено от идиотов». Дуг моргнул глазами. Легкая улыбка пробежала по его ничего не выражающему лицу. «Да, — отвечал он. — А от морпехов оно защищено?» «Конечно», — ответил главный инженер.

Теперь я понял, почему меня с собой взял полковник. «Давай прогоним систему по всем ее этапам», — сказал он. «Капитан Риттер будет оператором». Я попытался возразить, так каку меня не было соответствующей компетенции, но работники лаборатории напрочь отвергли мои возражения: «Не беспокойтесь, просто следуйте инструкциям». «Оно же защищено от идиотов», — добавил Дуг, улыбаясь.

Я занял место за консолью и начал следовать сценарию, по которому вагон, перевозивший ракету, должен был быть просканирован устройством. Я следовал инструкциям, которые были написаны в руководстве по использованию, нажимая необходимые кнопки на клавиатуре.

Все шло хорошо до тех пор, пока Дуг не воскликнул: «У нас нарушение безопасной зоны. Один из работников фабрики неожиданно открыл ворота, он получит летальные дозы радиации».

Я просмотрел руководство до страницы «экстренных ситуаций» и затем, следуя все той же инструкции, отключил систему. Во время моих манипуляций компьютер неожиданно замер. Один из работников лаборатории Sandia занял мое место и попытался перезапустить систему, но это не помогло. Другие эксперты лаборатории собрались вокруг консоли, изучая то, что я сделал, сидя за ней минутами ранее.

Вскоре стало ясно, что моей вины в этом инциденте не было. Я все делал так, как было написано. Однако неисправность все равно была, и от нее нужно было избавиться. «Даже опытный оператор КаргоСкана вряд ли справился бы с этой неисправностью», — примерно такие фразы звучали в мое оправдание от работников лаборатории.

«В Воткинске нет места ошибкам, — серьезно произнес Дуг. Возможно, идиот не нажал бы на ту кнопку. Но морпехи… Морпехи следуют приказам и выполняют все так, как им заявлено. Вы сказали, что эта система защищена от морпехов, а на самом деле это не так».

На зависший компьютер у ученых ушло около месяца, пока разобрались, в чем дело, и это тоже поспособствовало задержке ввода аппарата в эксплуатацию, вопреки графику. Все это стоило бюджету миллионы долларов. Я выразил обеспокоенность, что мне потом влетит за эту осечку. Однако мои страхи исчезли после того, как Дуг и я покинули центр TOSI. «Мне всегда говорили, что, когда тебе дают тяжелую работу, отправь морпехов выполнить ее, — сказал Дуг. — А я всегда думал, что они — куча конского навоза».

Дуг посмотрел на меня и улыбнулся: «Они сказали мне, что КаргоСкан готов, поэтому я решил прислать морпеха». Он засмеялся: «Отлично поработал», и, усмехнувшись себе под нос, сказал: «Защита от морпехов, черт их побери».

Когда меня приняли на работу в Агентство по инспекциям на местах (OSIA), я должен был получить должность «аналитика разведки». Директор OSIA, генерал Ладжуа отменил эту должность. Оно и понятно, ведь единственной миссией этой структуры был контроль за выполнением договора РСМД.

Это не было связано с разведкой. Но и не означало, что OSIA не нуждалась в разведывательной поддержке. Нуждалась. Колледж военной разведки (DIG)[5], расположенный на военно-воздушной базе Боллинг и управляемый Разведывательным управлением Министерства обороны (DIA)[6], отвечал за организацию специальной подготовки инспекторов по распознаванию ракет и пусковых установок, которые предполагалось ликвидировать в соответствии с договором.

Аналогичным образом сотрудникам разведывательного штаба ЦРУ по контролю за вооружениями (ACIS)[7], ответственным за поддержку разведывательного направления в формировании политики контроля над вооружениями, было поручено проводить брифинги разведывательного сообщества относительно объектов, которые должны были быть проверены. Это включало составление схем предметов, которые инспектора имели бы при себе во время выполнения своей миссии.

Доктор Дэвид Осиас, сотрудник Разведывательного управления, был направлен в ЦРУ в качестве директора по контролю над вооружениями. У него был обширный опыт в анализе разведданных (в основном, в технических областях), связанных с контролем над вооружением, баллистическими ракетами и ядерным оружием. Он и его небольшой штат преданных своему делу аналитиков и руководителей разведки наблюдали за сотрудничеством Советов и OSIA в исполнении договора РСМД. Осиас и его сотрудники были с головой погружены в сложный процесс ратификации договора РСМД в сенате, а также в организацию брифингов для поддержки инспекционных структур агентства по инспекциям на местах (OSIA).

В рамках OSIA инспекционный отдел поддерживал хорошие отношения с разведывательным сообществом в целях оказания поддержки до проведения наблюдений.

Это резко контрастировало с инспекцией, ответственной за создание Воткинского инспекционного центра (VPMF) и организацию постоянного присутствия американских инспекторов, которые будут обслуживать центр контроля, частью которого был КаргоСкан, расположенный за воротами цеха окончательной сборки. Предварительная договоренность инспекции с отделом по контролю вооружений (ACIS) практически отсутствовала. Это было вызвано, скорее, объективной реальностью, чем организационными злоупотреблениями: персонал, назначенный в инспекцию, был слишком занят, пытаясь определить границы своей миссии и необходимую разведывательную поддержку от ACIS, если таковая вообще потребуется.

Однако некоторое сотрудничество все же существовало. Например, в мае 1988 года разведштаб по контролю за вооружениями (ACIS) направил группу инструкторов в Агентство по инспекциям на местах (OSIA), чтобы получить представление о том, что происходило в Воткинске. Такие брифинги были чрезвычайно деликатными; в меморандуме бывшего директора ЦРУ Вильяма Кейси начальнику ACIS от 19 декабря 1983 г. упоминалась неспособность разведывательного сообщества США выполнять эту важную задачу. Хотя особенности этих промахов были засекречены, они, по-видимому, были довольно значительными, чтобы привлечь внимание директора, который был обеспокоен не только «недостатками», но и затратами и сроками, связанными с устранением проблем.

Другой проблемой, с которой мы столкнулись при попытке узнать больше о Воткинске, было то, что во время брифинга мы все еще находились в наших временных офисах в здании штаба Береговой охраны. Это было запрещено для некоторых программ, связанных с контролем за вооружениями, имевших свои собственные классифицированные обозначения и уровни допуска. Таким образом, презентация ACIS была отдельным мероприятием с докладчиками, не говорившими напрямую о своих задачах.

Нам были предоставлены на время два секретных исследования, чтобы мы могли лучше ознакомиться с местом, которое собирались инспектировать. Одним из них было исследование, основанное на снимках, представленных британским Объединенным Центром воздушной разведки (JARIC)[8]. Сведения, содержавшееся в этом отчете, были, на удивление, подробными и, как оказалось, точными в отношении советского ракетного производства в Воткинске.

Другое исследование я сначала принял за фальшивку. Его подготовил независимый подрядчик Sierra Pacific. В нем рассматривались различные сценарии, по которым Советы могли под носом у инспекторов после окончательной сборки тайно вывозить ракеты с завода. Рассматривались два варианта. Первый предполагал прокладку туннелей, второй — использование дирижаблей, которые должны были летать под покровом ночи и вывозить ракеты с завода за пределы площадки, в нескольких километрах от нее, для доставки в наземные арсеналы и последующей транспортировки. Оба сценария оказались фантастическими, но само их существование подчеркивало степень, в которой недоброжелатели РСДМ стремились подорвать его жизнеспособность.

Существовали две основные разведывательные проблемы, связанные с наблюдением за ракетами, покидающими цех окончательной сборки Воткинского завода. Первая касалась возможного изготовления ракет SS-25, вторая — тайного производства SS-20. С точки зрения контроля изготовление SS-25 не являлось нашим делом. Предполагалось, что, как только такая ракета поступит в производство, Советы объявят о ней и предоставят достаточно технической информации, чтобы инспекторы могли отличить ее от SS-20.

Однако вторая проблема затрагивала сердце и душу нашей инспекционной миссии. В своем заявлении, сделанном в рамках Договора о ликвидации ракет средней и малой дальности, Советы представили подробную информацию о количестве ракет SS-20 в их арсенале. Согласно сообщениям прессы, опубликованным до ратификации договора, несколько аналитиков в разведывательном сообществе были возмущены количеством ракет, заявленным Советским Союзом — 650 штук, в то время как отдел по контролю вооружений (ACIS) счел это число правдоподобным, разведка Министерства обороны (DIA) считала, что Советы произвели более 1000 штук SS-20.

DIA также была источником предположений о возможности обмана, в том числе теории, строящейся на предполагаемом существовании тайных ускорителей для SS-20, предназначенных для запуска ядерных устройств в атмосферу над советской территорией. Предполагалось, что ракеты затем будут взорваны, создавая так называемый купол света, который уничтожит американские боеголовки при их повторном входе в атмосферу. Однако для того, чтобы эта теория сработала, Советам пришлось бы произвести до 350 дополнительных ракет SS-20 сверх заявленного количества. (Эта борьба стала политизированной, когда противники РСМД в разведывательном сообществе США, а их было много, огласили разведданные о «куполе света» сенату. Это побудило сенатора Джесси Хэлмза в январе 1988 г. написать письмо Вильяму Уэбстеру, директору ЦРУ, в котором он выразил свою обеспокоенность).

Чтобы лучше поддерживать миссию OSIA, ACIS направила группу поддержки в полевой офис — европейское учреждение Gateway (Ворота), расположенный в удаленном уголке базы ВВС США «Рейн Майн», за пределами Франкфурта, Западная Германия. «Ворота» представляли собой двухэтажное здание. Первый этаж включал в себя административные помещения. В них размещался персонал, который координировал работу по управлению советскими инспекциями, связанными с РСМД, по всей Европе. Однако для большинства инспекторов «Ворота» стали символом того, что находилось на втором этаже. Чтобы попасть туда, нужно было покинуть первый этаж здания, контролируемый OSIA, и снаружи подняться по лестнице, ведущей на второй этаж. Там, наверху, вас пропускали через запретную дверь, прежде чем вы входили в рабочее пространство службы поддержки отдела по контролю вооружений (ACIS).

Размещение ACIS на объекте «Ворота» было классической разведывательной операцией. Здесь аналитики поспешили собрать воедино всю секретную информацию о различных объектах в Советском Союзе, связанных с РСМД. Затем они помогли получить данные от инспекторов путем подведения итогов по их возвращении. Стены отдела ACIS были увешаны картами Советского Союза и фотографиями различной советской ракетной техники. По окончании инспекции были также выставлены памятные вещи, собранные во время различных миссий: офицерские фуражки, меховые шапки и различные значки (маленькие памятные булавки, к изготовлению и коллекционированию которых имели склонность Советы).

Объект «Ворота» все еще находился в стадии строительства, когда первая воткинская группа, членом которой был и я, собралась во Франкфурте в середине 1988 года. Поскольку мы еще не были «инспекторами», группа прибыла в Москву коммерческим рейсом «Люфтганзы». Обратный рейс был другим — мы улетали в ряду первых инспекционных групп на борту самолета ВВС США «С-141». К нашему возвращению «Ворота» превратились в центр, напоминающий по интенсивности своей работы пчелинный улей. Почти 100 % усилий было сосредоточено на подготовке следующей инспекционной группы и подведении итогов работы вернувшийся команды.

После возвращения я приложил немало усилий, чтобы подвести итоги поездки с персоналом «Ворот», однако впоследствии понял, что никто из сотрудников организации не имеет ни малейшего понятия о Воткинске и о том, что там сидят американские аналитики, контролирующие машиностроительный завод. Более того, они были удивлены моим присутствием у них, во Франкфурте. По возвращении в штаб-квартиру Агентства по инспекциям на местах (OSIA) я связался с Отделом по контролю над вооружениями (ACIS), интересуясь отсутствием поддержки. В ответ же мне сказали, что разведка США не считает, что миссия инспекции имеет большую разведывательную ценность, поэтому она не занимает важное место в списке их приоритетов, где доминируют краткосрочные миссии.

Будучи инспекторами, у нас не было приказа на «сбор разведданных» сверх разрешенных договором задач. От нас ожидали, что мы будем знать договор РСМД вдоль и поперек и следить за тем, чтобы Советы не нарушали свои обязательства по нему. Сбор дополнительных «разведданных» ограничивался нашей интуицией — если из логических соображений мы начинали подозревать что-то неладное, то это считалось честной игрой. Если же мы что-то делали для получения доступа к информации сверх того, что нам было разрешено договором, то это не приветствовалось.

Тот, кто думал, что «интуиция» была политическим прикрытием для тайных махинаций в стиле Джеймса Бонда, в реальности разочаровывался. За нарушение приказов нашего руководства виновника подвергали наказанию, иногда его вовсе освобождали от работы в качестве инспектора. Подобный пример произошел в июле 1988 года. Человек, в прошлом связанный с ЦРУ, собрал пробы воды в окрестностях цеха окончательной сборки Воткинского машиностроительного завода. Он ошибочно полагал, что эта вода содержала вылитые остатки твердого ракетного топлива. Когда инспектор попытался сдать образцы во Франкфурте, они были моментально уничтожены без дальнейших исследований, а человек был возвращен в свою организацию и отстранен от задания. Цех окончательной сборки в Воткинске был предназначен именно для сборки. Никаких производственных процессов, связанных с изготовлением твердого ракетного топлива, там не было.

Моя попытка раздобыть экземпляры боткинской заводской газеты «Вахта» — еще один пример самодеятельности в виде случайного сбора разведданных. В ACIS подозревали, что эта газета поможет понять, как функционирует Воткинский машиностроительный завод, включая названия и функции различных отделов внутри завода, личности сотрудников, назначенных в эти отделы.

Практически невозможно было найти экземпляры этой газеты в Воткинске. Я ходил в городскую библиотеку, пытаясь под предлогом интереса к русской истории получить доступ к архиву. Однако библиотекарь, хорошо разбиравшийся в оперативной работе, усомнился в необходимости предоставить мне текущие экземпляры газеты, если я, как раннее сказал ему, интересуюсь Гражданской войной в России.

Позже, пройдя по городу, я обнаружил, что копия газеты была вывешена на доске объявлений местного Дома культуры. Однако, когда я подошел на это место на следующий день, чтобы прочесть более предметно, обнаружил, что газета там уже не висит и больше не будет. КГБ, скорее всего, вышел на мой след. Копию заводской газеты я так и не получил.

Мне повезло больше, когда дело дошло до наблюдения за работой внутри цеха окончательной сборки Воткинского завода. После первых нескольких поездок я попытался официально сделать записи всех передвижений на заводе и за его пределами. Разумеется, все движения заносились в журнал, в котором записывались только тип транспортного средства (грузовик или ж/д вагон), идентификационный номер (номерной знак или номер ж/д вагона), а также дата и время действия. Я взял стандартный репортерский блокнот и начал записывать более конкретные детали, такие как содержание вагонов, покидающих объект, предметы на кузовах грузовиков, въезжающих на объект.

Я объяснил полковнику Джорджу М. Коннеллу свое намерение собирать эту информацию и просить других инспекторов собирать те же самые данные, когда я не нес дежурство. Он одобрил мою инициативу с оговоркой, что мы должны быть осторожны в наших наблюдениях и всегда держать журнал под контролем дежурного офицера. Он назвал проект «Великий американский роман» (сокращенно — GAN[9]), и все последующие журналы были помечены этим названием.

Я начал уделять внимание заводскому локомотиву и в рамках GAN отслеживал его перемещения внутри объекта, когда он двигался от здания к зданию, перевозя вагоны. Я сделал эти наблюдения, как находясь в здании временной инспекции, так и обходя периметр завода, после чего составил схему объекта. Затем я потратил бесчисленное количество часов (которых у нас было в избытке во время дежурства), сравнивая эти графики с прибытием и отъездом различных частей ракет, пока не появилась закономерность.

Завод ожил перед моим мысленным взором. Я визуализировал цикл сборки ракет, получая представление о том, каков был нормальный ритм работы цеха окончательной сборки Воткинского завода с точки зрения производства ракет SS-25. Таким образом, мне удалось выявить, что завод имел возможность производить в год около 60–65 ракет, при максимальной мощности — не более 80–85 штук. Я изложил эту информацию в официальном аналитическом документе и осенью 1988 года доставил его на оценку в ACIS.

Мой отчет вызвал бурю возмущений в разведывательных кругах. Масштаб производства ракет, который я определил, не являлся сам по себе спорным, будучи идентичным с отчетом Британского JARIC. Однако мой анализ был составлен, исходя из более актуальных данных, которые я собрал, лично наблюдая за прибытием и движением частей ракеты внутри завода, а также благодаря детальной хронологии движения вагонов в пределах завода, которую составил в период моего длительного пребывания там. ACIS настаивала на присоединении моего отчета к их общему анализу производственных мощностей Воткинска. Это делалось, чтобы доказать соблюдение Советами условий договора РСМД и благодаря моей работе ослабить доводы разведывательного управления Министерства обороны о том, что русские скрытно произвели до 350 незадекларированных ракет.

Мой отчет также привел агентство по контролю вооружений к пониманию, что деятельность боткинской инспекции была разведывательной. Поэтому они превратили воткинскую инспекцию в Офис управления по контролю договоров[10]. В период моих посещений штаб-квартиры Агентства по инспекциям на местах (OSIA) я вдруг осознал, что часто посещаю и отделы главного офиса ЦРУ, где тамошний персонал вместе с аналитиками подробно узнавали о моих наблюдениях. К этому времени мы обнаружили несколько ракет для визуального осмотра. Вследствие этого подробные чертежи, созданные в результате этих событий, вызвали большой интерес у парней из контроля вооружений (ACIS).

Людям из ACIS пришелся по душе мой отчет о процессе сборки ракет SS-25, чего нельзя было сказать о разведывательном управлении Министерства обороны (DIA), чьи наблюдения легли в основу предположений о существовании секретных ракетных сил SS-20. Спустя некоторое время после публикации ACIS моего отчета я был вызван в штаб-квартиру DIA на «мозговой штурм», организованный бригадным генералом ВВС, с участием полковников, подполковников и гражданских лиц разных возрастов. Эти люди оспорили мои выводы и потребовали, чтобы я внес корректировки. Я же дал им ясно понять, что отчет был составлен на основании моих собственных наблюдений на заводе Воткинска, что у них не должно быть проблем с восприятием отчета, факты остаются фактами, а что написано моим пером, нельзя вырубить топором.

Чуть позже бригадный генерал грубо сообщил мне, что я сую нос туда, куда не следует. Стратегические оценки, по его словам, четко проводились командами первоклассных специалистов под руководством превосходных начальников. Отчеты этих людей повлияли на оборонные бюджеты стоимостью, если не миллиарды, то миллионы долларов. Мои же наблюдения вне зависимости от их благонадежности, как он заметил, не стоили и выеденного яйца. Он справедливо усомнился в моем профессионализме: год назад я был младшим офицером роты разведывательного батальона полевой артиллерии морской пехоты США, не знавшим абсолютно ничего о том, что вообще такое советские межконтинентальные баллистические ракеты. А сейчас я прихожу с отчетом, который мог коренным образом изменить ход дел, касавшихся стратегического ядерного баланса двумя державами. Он заявил мне, что в интересах страны и в моих собственных интересах я должен отозвать отчет.

Разведка Министерства обороны сыграла на моем патриотизме и отсутствии опыта так, что я почти был готов согласиться с ее требованиями и отозвать документ до тех пор, пока не смогу подтвердить свои доводы дополнительной информацией. Но когда генерал сослался на мои интересы в этой ситуации, я воспринял это как угрозу: морского пехотинца внутри меня задели. Я напомнил всем, кто был в конференц-зале, что беседовал я с ними добровольно. Я добавил, что выполняю приказы только генерала Роланда Ладжуа, директора Агентства по инспекциям на местах (OSIA), и никого больше. Я также указал на свою принадлежность к морской пехоте, и «мои интересы» были исключительно прерогативой морской пехоты, которая сама сочла нужным устроить меня в OSIA. Извинившись, я покинул здание с убеждением, что моя короткая карьера инспектора по оружию была закончена.

У меня не было времени думать о противостоянии с разведывательным управлением Министерства обороны, поскольку я улетел в очередную командировку в Воткинск, которая началась на Рождество 1988 года и продлилась до конца января 1989 года. В течение первых двух недель января было выявлено заметное количество ракет SS-25, покинувших цех окончательной сборки — всего 9 штук. Эти ракеты были собраны к концу декабря 1988 года, но, возможно, из-за праздников их транспортировка была отложена. Мы не осматривали ни одну из этих ракет (это решение было принято ACIS, чьего сигнала мы ждали после того, как Советский Союз опубликует декларацию о ракетах). Исчезновение ракет, однако, избавило завод от всех деталей и частей ракет, позволив впервые с момента проведения инспекций оценить причинно-следственную связь между тем, что поступало на завод, и тем, что выпускалось.

Пока я находился в Советском Союзе, Дэвид Осиас не без помощи своего управляющего из Воткинска по имени Карен Шмукер инициировал процесс, в результате которого директор ЦРУ Уильям Уэбстер написал мне секретное благодарственное письмо. «То, что ты сделал для нас (ACIS) по договору РСМД, показало, чем увенчалась наша миссия: успехом или провалом».

Генерал Ладжуа вручил мне это письмо на тихой церемонии в оперативном центре агентства по инспекциям на местах. «Самоотверженность и абсолютный профессионализм, которые Вы проявили, действительно, впечатляют, — написал он в сопроводительном письме к награде. OSIA гордится Вашими достижениями и выражает благодарность за то отличие, которое ваши достижения приносят агентству». Благодарственное письмо ЦРУ было направлено высокопоставленным чиновникам в правительстве, а также было помещено в мое официальное досье в главном офисе Корпуса морской пехоты США.

В написанной от руки записке полковнику Коннеллу генерал Ладжуа заявил, что я заслуживаю похвалы за свои действия, но подчеркнул, что сбор разведданных должен проводиться очень аккуратно, так как это не входило в задачи OSIA.

Несмотря на благодарность директора ЦРУ, разведка Министерства обороны подставила под сомнение способность инспектора делать такие подробные наблюдения. Чтобы опровергнуть сомнения, OSIA направила нескольких аналитиков из разведки в Воткинск в качестве «краткосрочных» дежурных офицеров. Для OSIA это была беспроигрышная стратегия: они получили столь необходимое облегчение с точки зрения перераспределения обязанностей, в то время как аналитики Министерства обороны получили возможность увидеть Воткинск лично и подтвердить, что случайный сбор информации имел под собой реальную основу.

Однако у тех представителей разведывательного сообщества, кто подверг сомнениям мой отчет, был припасен в рукаве последний козырь. У OSIA был сейф с «Великими американскими романами» (ВАР), которые были замечены служебным персоналом, работавшим за пределами Воткинского центра сбора данных (ОСС)[11]. Чтобы подтвердить ценность разведывательных наблюдений инспекторов, ACIS заключила контракт с известной консалтинговой компанией по национальной безопасности — Международной корпорацией по развитию науки (SAIC)[12] на проведение детальной оценки данных, содержащихся в коллекции «Великих американских романов».

Я гордился усилиями, потраченными на то, чтобы сделать ВАР реальностью. К этому времени мы внедрили хорошо отлаженные процедуры, при которых весь дежурный инспекционный персонал записывал, все что видел, относительно движения на заводе и за его пределами. В результате получился бортовой журнал с большим объемом информации. С разрешения полковника Конелла я передал ACIS более дюжины томов ВАРов и стал ждать результатов.

SAIC работала с ВАР в течение нескольких месяцев. Затем, в конце лета 1989 года (после моего приключения с КаргоСканом в Нью-Мексико), меня вызвали на совещание в место, недалеко от аэропорта Даллеса (округ Колумбия), где ACIS отчиталась о результатах SAIC. Если коротко, то на более чем за $100 тыс. налогоплательщиков SAIC пришла к выводу, что информация, содержащаяся в ВАР, не представляет практической разведывательной ценности. SAIC считала, что данные были очень неполными, бессистемно составленными и слишком безобидными, чтобы быть кому-то полезными.

Результат меня возмутил. У меня было личное мнение о важности ВАР, как источника непроверенной информации, имеющего ценность для разведки. Теперь ACIS говорили мне, что это не так. Я спросил аналитика ACIS, что бы он хотел сделать со всеми томами ВАР, которые вернуло SAIC. «Это теперь твое, нам это больше не интересно», — получил я в ответ.

Я вернул тома ВАР в штаб-квартиру OSIA, где их положили в сейф. Хотя технически они не были засекречены, ACIS рассматривала их как секретные, поскольку они содержали наблюдения, которые были защищены в соответствии с условиями договора РСМД. Затем я собрал чемоданы и вернулся в Воткинск.

В течение следующих шести недель я просматривал копии ВАР, хранящиеся на столе дежурного офицера Воткинского инспекционного центра, изо всех сил стараясь соотнести то, что я видел въезжающим на завод, с тем, что выезжало с завода. Этот анализ осложнялся производством по меньшей мере двух ракетных систем — отдельной ракетной системы SS-25 и ПГРК «Курьер».

Определить, какие контейнеры с какой ракетой были связаны, оказалось непросто.

В начале октября у меня произошел аналитический прорыв. Я отследил, как на объект въезжал пустой контейнер, за которым последовали пять дополнительных вагонов с определенным набором контейнеров, которые я приравнял к одной ракете SS-25. В своих заметках я предсказал: «Ж/д вагон 368-98054 отправится 1 или 2 октября с SS-25 на борту».

2 октября 1989 года, в 13 часов дня, этот вагон покинул цех окончательной сборки с ракетой SS-25.

Используя аналогичную причинно-следственную методологию, я вычислил, что другой ж/д вагон, 368-99714, покинет завод 12 октября 1989 года, перевозя ПГРК «Курьер». В 21:20 все произошло именно так, как я предсказал.

Я использовал этот основанный на предсказаниях и причинно-следственной связи анализ во время всей моей командировки. Однако в данных был какой-то «пробел», который подразумевал, что я что-то упустил. Одна из сделанных мной корреляций заключалась в том, что ракеты SS-25 были отправлены в ж/д вагонах, которые соответствуют определенному числовому шаблону (368-98ХХХ), в то время как железнодорожные вагоны, используемые для перевозки «Курьера», по-видимому, имели свой собственный шаблон (368-99ХХХ). Моя самая большая проблема заключалась в том, что в цеху окончательной сборки была смесь частей ракет и вагонов, которые не подходили ни под одну из составленных мной моделей. Затем произошло нечто, что заставило меня усомниться во всем моем «аналитическом прорыве» — ракета SS-25 покинула завод в вагоне с номером 368-99ХХХ, который я раннее ассоциировал только с ж/д вагонами, перевозящими ПГРК «Курьер». К счастью, ACIS определила эту ракету для вскрытия, что позволило провести дальнейшее расследование.

Во время мероприятий по вскрытию контейнеров инспекторы могли увидеть переднюю часть ракеты SS-25, в поле их зрения попали третья ступень и ракетоноситель, передние и центральные части которого было видно. К этому времени каждый инспектор разработал свой собственный метод, чтобы найти то, что им нужно. Самым важным было подтвердить существование третьей ступени. Если у ракеты и была такая ступень, то, вероятно, это была ракета SS-20 (лишь просканировав вторую ступень с помощью КаргоСкана, сторонники жесткой линии, которые верили, что Советы могут создать сложные модели третьей ступени, чтобы скрыть незаконные SS-20, были по-настоящему удовлетворены).

Инспекторы затем просматривали мысленный список повторяющихся объектов для наблюдения: четыре устройства вектора тяги, центрирующие кольца и накладки, узоры заклепок и так далее. К этому времени я был назначен ответственным за обучение персонала, направленного в Воткинск, я объяснял правила контроля, составленные для вскрытия контейнеров. Существовала единая система сбора данных.

Как и прежде, при контроле за ракетами я использовал собственный алгоритм наблюдения и однажды обнаружил аномалию — металлическую полоску длиной примерно 18 дюймов (45,72 см), вставленную по центру модуля ускорения. Кажется, она была прикреплена к корпусу ракеты и ровно лежала рядом. К тому времени другие инспекторы преуспели в обучении; после нашего возвращения в центр сбора данных (DCC)[13] я описал то, что я наблюдал в ВАР, а затем попросил каждого из инспекторов, участвовавших во вскрытии контейнера, ознакомиться с этим. Каждый из них видел то же самое, что и я, и мы все согласились, что эта металлическая «полоска» никогда не наблюдалась на более ранних корпусах.

Во время моей командировки во Франкфурт я предоставил докладчикам из «Ворот» описание того, что было замечено. По возвращении в главный офис OSIA я был немедленно вызван ACIS в штаб-квартиру ЦРУ, чтобы предоставить информацию о моих находках. Выслушав меня и подробно изучив мой набросок «аномалии», Карен Шмукер отправил меня вниз по коридору на встречу со специалистом по телеметрии. Он предположил, что это может быть щелевая антенна, используемая для передачи телеметрии, которая пока что проходила испытания.

С этим предположением я направился в другую часть здания, где находилось управление анализа изображений (УАИ)[14], внутреннее управление ЦРУ по расшифровке фотографий. Там я поговорил с их аналитиком, главным по контролю ракетного полигона в Плесецке, где летом проходили испытания SS-25 и других ракет. У него был список видимых примет, которые означали, что ракету собирались испытать. Хоть беглый просмотр изображений не вызвал серьезных опасений, он поблагодарил меня за предупреждение — будет внимательнее следить за ситуацией в следующий раз.

Вернувшись в штаб-квартиру OSIA, я начал анализировать ВАР. Мой отчет показал, что я почти с абсолютной точностью предсказал тип ракет и их количество, собираемое в цеху окончательной сборки в Воткинске, а также определил дату, когда эти ракеты покинут завод. Проще говоря, я взломал систему производственных циклов объекта, за которым мы следили.

Я прибыл в Воткинск в начале января 1990 года и, подобно остальным сотрудникам Воткинского инспекционного центра, был погружен в проблему с КаргоСканом. Подготовка площадки для приема устройства велась с 1989 года. Тогда Советы залили 1000 тонн бетона, проложили более 1370 метров трубопровода и 5100 метров электропроводки, чтобы построить ангар площадью 230 кв. м, в котором должно было разместиться гигантское рентгеновское оборудование. Это здание должно было защитить тех, кто управляет КаргоСканом, от вредного рентгеновского излучения.

Модули, содержащие рентгеновские аппараты и вспомогательные системы, начали прибывать в начале октября 1989 года, а окончательное размещение оборудования состоялось 16 ноября. К началу января 1990 года монтаж и тестирование продвинулись настолько, что запуск КаргоСкана был признан безопасным. Группа специалистов по радиационной безопасности была направлена в Воткинск для проведения обследования, которое было завершено к 13 января 1990 года. На тот момент американская сторона сочла, что КаргоСкан достиг эксплуатационной готовности.

Была, однако, одна серьезная проблема — Советы считали, что установленная система не соответствовала спецификациям, изложенным в меморандуме о соглашении (МОС). Советский Союз посчитал, что площадь сканирования, предложенная инспекторами, превышала площадь, установленную в соответствии с МОС, и что ширина облучаемой области была больше, чем в МОС. Наконец, Советы отметили, что не существует способа удаления любого сделанного изображения, которое превышало спецификации, установленные Министерством обороны. И поэтому они не могут разрешить эксплуатацию КаргоСкана, пока эта процедура не будет доступна и согласована.

Советские и американские дипломаты, которые вели переговоры по МОС в декабре 1988 года, провели следующие 10 месяцев в Женеве, обсуждая чрезвычайно сложные вопросы, связанные с установкой и эксплуатацией КаргоСкана. Затем они сочли задачу слишком сложной и передали этот вопрос персоналу Воткинского завода и инспекторам OSIA, которые были уполномочены согласовывать частные процедуры для решения множества вопросов. Это означало, что персонал, которому первоначально было поручено выполнять лишь поверхностные задачи по техническому обслуживанию и базовой эксплуатации КаргоСкана в Воткинске, теперь отвечал за решение чрезвычайно сложных технических проблем, которые не были предусмотрены при подписании МОС.

В Воткинске были две категории инспекторов. Договор о РСМД позволял 30 инспекторам находиться на месте постоянно. OSIA отвечало за назначение пяти офицеров на эти вакансии, которые выполняли функции командиров объекта и его заместителей. Офицером OSIA, который хорошо знал, не только как работает КаргоСкан, но и технические детали и характеристики эксплуатации устройства в соответствии с договором о РСМД, был первый лейтенант Джон Сарториус. Джон неохотно взял на себя эту ответственность. Его предшественник, который должен был быть техническим руководителем и участвовать в технических обсуждениях, проводимых в Женеве, оказался не в состоянии выполнять эту задачу. Это побудило руководство OSIA назначить Джона, который, как обычно, превзошел все ожидания.

Другой категорией были гражданские служащие, нанятые компанией технического обслуживания Hughes[15] (HTSC) для обеспечения присутствия на месте 25 сотрудников, обслуживающих VPMF. Техническим руководителем HTSC на КаргоСкане был молодой инженер Сэм Израэлит, названный в должностной инструкции: «руководитель строительства». Сэм отлично работал в ходе монтажа КаргоСкана и был хорошо знаком с каждым аспектом системы, что делало его незаменимым специалистом для разрешения советских опасений. Ему помогал другой сотрудник компании Джим Люшер, кто не имел себе равных в знании технических особенностей КаргоСкана.

Сэм и Джон при поддержке Джима Люшера быстро стали мозговым центром, к которому обратились OSIA и HTSC вместе со своими советскими коллегами по разработке местных операционных процедур КаргоСкана. Во многом благодаря их усилиям КаргоСкан был признан готовым к эксплуатации к середине января 1990 года. Но возражения советской стороны помешали этому произойти.

Как и все остальные, Сэм и Джон находились под сильным политическим давлением, чтобы аппарат скорее заработал. Письмо сенатора Хэлмза от 12 января 1990 года тяжело сказалось на нас всех. Сэм и Джон полагали, что Советы были правы в своих претензиях, но инструкции их главного офиса OSIA предписывали, что нужно отмахнуться от советских опасений и вместо этого создать систему «местных договоренностей» и «временных процедур». Они бы создавали иллюзию, что США официально понимают опасения Советов, но на самом деле не решали обозначенные проблемы.

Это почти сработало. Направляемая Сэмом и Джоном экспедиционная группа во главе с начальником объекта, подполковником ВВС Марком Дьюсом постоянно встречалась со своими советскими коллегами, представляя проекты безопасной работы КаргоСкана, предлагая подробные технические обоснования для сохранения параметров, установленных США. Подчиняясь строгим инструкциям из штаб-квартиры OSIA, Марк настаивал, чтобы Советы согласовали общий график, чтобы понять порядок проведения осмотров, потому что уже в феврале 1990 года США намеревались просканировать первую ракету, которая покинет завод.

На встрече 31 января 1990 года Анатолий Томилов, начальник отдела 162 (подразделение завода, ответственное за коммуникацию с инспекторами), дал понять, что СССР не считают аппарат КаргоСкан работоспособным и что они отказываются допускать ракеты SS-25 к сканированию до тех пор, пока их опасения не будут сняты. Пытаясь достичь взаимопонимания, американцы вместе с русскими коллегами просканировали 6-осный вагон с муляжом ракеты SS-25. В ходе процедуры был продемонстрирован полный рабочий цикл устройства. В конце этой процедуры был подготовлен отчет, в котором было описано все необходимое для безопасной эксплуатации устройства, согласно МОС.

По завершении инспекции Марк Дьюс и Анатолий Томилов встретились и, достигнув взаимного соглашения, составили письменное соглашение, согласно которому КаргоСкан начнет работать с 9 февраля 1990 года, и любая ракета, покинувшая цех окончательной сборки, с этого дня пройдет сканирование, в соответствии с согласованными между двумя сторонами процедурами. В соглашении было сказано, что стороны в дальнейшем будут добиваться решения разногласий, касаемо сложных технических вопросов. Договор, составленный 2 февраля 1990 года, должен был вступить в силу спустя три дня — 5 февраля того же года.

Процедуры досмотра были организованы таким образом, что теперь дипломатам США и СССР нужно было заверить их, как единственно правильные и допустимые способы проверки ракет. После заверения можно было проводить дальнейшие консультации. Однако во время консультаций КаргоСкан уже будет введен в эксплуатацию. Любое изменение процедуры досмотра, а следовательно, и временная приостановка работы устройства, ложились на плечи дипломатов, которые должны были обеспечить внесение каких-либо поправок.

В то время, как Сэм и Джон изо всех сил пытались создать условия, при которых КаргоСкан можно было ввести в эксплуатацию, я продолжал следить за перемещением частей ракет по заводу. Я вскоре понял, что многое соответствовало образцу «аномалии», которую я наблюдал в ноябре прошлого года — SS-25 с предполагаемой модификацией антенны, отправленная в ж/д вагоне 368-99ХХХ. Согласно моим расчетам, у Советов было достаточно частей, чтобы собрать эти три «аномальные» ракеты, но, по-видимому, они откладывали их отправку по причине того, что я назвал нормальной реакцией завода на все, что происходило. В дополнение к трем «аномальным» ракетам, по моим оценкам, на заводе, либо на стадии завершения сборки, либо на стадии отправки, находилось несколько обычных ракет SS-25, а также, по крайней мере, один ПГРК «Курьер».

Наиболее вероятной причиной, почему КаргоСкан все еще не был запущен, казался спор о рабочем статусе устройства — с середины января 1990 года мы заявляли, что готовы сканировать следующую ракету, выезжающую с объекта. Советы, по-видимому, хотели избежать конфронтации и откладывали отгрузку любых готовых ракет с завода до тех пор, пока обе стороны не согласятся, что устройство действительно работает.

Но что-то было не так. Во время встречи с американскими инспекторами 31 января 1990 года Анатолий Томилов выразил обеспокоенность по поводу предстоящих американских проверок фактической второй ступени SS-25 с использованием КаргоСкана, заявив, что советской стороне должны быть показаны пределы допустимых погрешностей. Томилов отметил разницу между показателями КаргоСкана, и тем, какие показатели ракеты Советы вписали в МОС. Он хотел, чтобы обе стороны были готовы, если это произойдет.

Соглашение между Марком Дьюсом и Анатолием Томиловым о начале сканирования ракет 9 февраля привлекло мое внимание. Мне показалось, что Советы, благодаря этому соглашению создали окно, через которое не согласованные договорами ракеты могли быть отправлены из Воткинска, минуя проверку Кар-гоСканом. Это окно должно было открыться в полночь 5 февраля и закрыться в то же время 8 февраля.

Я был убежден: Советы не хотели, чтобы США проверяли КаргоСканом эти три «аномальные» ракеты, и поэтому воспользовались бы трехдневным промежутком между 6 и 8 февраля, чтобы вывезти их с завода. Я был уверен, что об этих опасениях следует сообщить в штаб-квартиру OSIA.

Однако мое сообщение не могло быть передано по телефонной линии центра сбора данных — Советы отслеживали каждое слово. Еще в 1988 году я установил с полковником Коннеллом «кодекс принуждения», согласно которому, если я произнесу определенную фразу по линии DCC, то поеду в Москву, где уже в посольстве буду использовать защищенную линию для связи. Данная процедура до этого дня никогда не использовалась. Набрав по телефону дежурного офицера полковника Коннелла, я после обсуждения рутинных дел употребил тайные слова. Коннелл не удивился моим словам, заставив меня задуматься о том, понял ли он, что я сказал.

Повесив трубку, я подошел к Марку Дьюсу и сказал, что мне нужно в Москву. Вообще мой полет был запланирован в конце месяца, а сейчас столь резкое решение означало, что я отправлюсь туда вместо кого-то. Вскоре Дьюс внес меня в список, и в ту же ночь я оказался в самолете Як-42, направлявшемся в столицу Советского Союза.

Как и обычно, сотрудник OSIA и инспектор HTSC прибыли в Москву вечером и заселились в гостиницу «Украина», расположенную в центре столицы, отложив работу в посольстве на воскресенье. Однако в этот раз не все шло по плану, потому после заселения я сразу направился в посольство США, находившееся в нескольких минутах ходьбы от гостиницы. Морской пехотинец, стоявший у ворот, узнал меня по фото на стене его охранной будки, бойко отдал честь и без вопросов впустил меня. «С возвращением, сэр, — сказал он. — Кто-нибудь скоро подойдет, чтобы сопроводить вас».

К моему облегчению полковник Коннелл действительно понял меня и позвонил заранее, организовав все так, чтобы меня довели до защищенного телефона. Морпех набрал внутренний номер посольства, и через минуту меня поприветствовал человек в гражданской одежде, который пожал мне руку, не представившись. Спустя несколько лестничных пролетов в здании меня подвели к двери, которую охраняли еще два морпеха. Это была дверь московской резидентуры ЦРУ и других секретных разведывательных подразделений, а поэтому самая охраняемая часть посольства. Внутри меня довели до специального помещения — «пузыря», внутри которого находились стул и стол с телефоном STU-III, подключенным к защищенной линии.

Надежно закрывшись в «пузыре», я набрал номер OSIA, затем активировал криптографический ключ, выбрав сигнал нужного уровня, на котором я мог вести разговоры под грифом «Совершенно секретно». На другом конце провода был полковник Коннелл. Я сразу перешел к делу. «У Советов есть три ракеты внутри завода, которые, по-видимому, отличаются как от SS-25, так и от секционного железнодорожного вагона» (термин «секционный ж/д вагон» был присвоен вагонам, перевозящим ПГРК «Курьер»),

Я сообщил полковнику о своих подозрениях, что ракета третьего типа будет отправлена из Воткинска, и что эта информация была раннее передана развед-штабу по контролю над вооружениями вместе со способами составления этого прогноза. «Я полагаю, что Советы могли бы воспользоваться окном, созданным соглашением о запуске КаргоСкана 9 февраля, чтобы вывезти эти ракеты».

Ссылаясь на советские заявления от 31 января, в которых Советы предположили, что результаты сканирования второй ступени с помощью КаргоСкана могут не соответствовать измерениям, предусмотренным в МОС, я сказал Коннеллу, что Советы, скорее всего, не захотят сканировать эти ракеты. «Если они не выведут эти ракеты к 9 февраля, тогда мы рассматриваем возможность кризиса, поскольку Советы, вероятно, захотят вывести эти ракеты без использования КаргоСкана». Я сделал паузу. «Просто предупреждаю, чтобы вы были в курсе».

Коннелл внимательно слушал. Я ожидал, что он спросит, как я пришел к таким выводам, и даже отчитает за игру в «Цыпленка», утверждавшего, что небо падает, когда это было не так. Вместо этого же Коннелл просто повторил то, что я ему сказал, спросил, хочу ли я еще что-нибудь добавить, а затем поблагодарил меня и повесил трубку. Он немедленно проинформировал генерала Ладжуа, а затем и ACIS.

К этому времени Воткинск стал важной разведывательный целью ACIS, которая привлекла главного эксперта Джона Дж. Берда, чтобы он возглавил команду аналитиков. Теперь его отдел назывался Центром контроля договоров[16]. Берд согласился, что Советы могут спешно вывести ракеты, о которых идет речь, из цеха окончательной сборки до того, как КаргоСкан начнет функционировать. Основываясь на этом согласии и с рекомендацией Коннелла, генерал Ладжуа принял решение отменить соглашение относительно даты начала работы КаргоСкана— 9 февраля. Было также решено, что Коннелл вылетит в Воткинск, чтобы лично выяснить масштабы проблемы, а также попытаться сохранить работу КаргоСкана в нормальном режиме.

Я бы не преувеличил, если бы сказал, что Советы были расстроены решением аннулировать соглашение о введении КаргоСкана в эксплуатацию 9 февраля. В строго сформулированном меморандуме, переданном инспекторам 7 февраля, Анатолий Томилов ясно дал понять, что в дальнейшем Советы намерены занять жесткую позицию в отношении разногласий в технических вопросах: «Я принял во внимание ваше устное заявление от 6 февраля 1990 года, что американский меморандум S02-Feb 90, подписанный вами (Марком Дьюсом) 5 февраля, является необоснованным».

Затем Томилов заявил, что затянувшиеся разговоры на недавних встречах относительно критериев функционирования устройства не продвинули нас вперед. Позже Томилов попросил американскую сторону предоставить предложения по разрешению существующих советских опасений. «Я надеюсь, что американская сторона приложит все усилия, подобно советской, чтобы первый цикл проверки с использованием аппарата КаргоСкан не привел к конфликтной ситуации». Единственным способом избежать такого исхода было «заключение соглашения о критериях успешной инспекции».

Но дело в том, что в глазах СССР подполковник Дьюс потерял всякое доверие как партнер по переговорам. В то время как Джон Сарториус, Сэм Израэлит и Джим Люшер продолжали работать над возможными решениями советских возражений, было ясно, что никакого прогресса ждать нельзя, пока полковник Коннелл не прибудет на место и не возьмет переговоры на себя.

Коннелл прибыл в Воткинск 14 февраля в рамках запланированной командировки в середине недели, в результате чего Марк Дьюс покинул свой пост, а его место занял подполковник Рой Питерсон. Чтобы сохранить мозговой центр OSIA для переговоров с Советами, Коннелл попросил Джона Сарториуса остаться в Воткинске на время его визита. Заменявший Джона капитан ВВС Стью О'Нилл, прибыл вместе с Коннеллом. Также в переговорах участвовали три опытных офицера — Джон, Стью и я. Это был редкий случай.

Полковник Коннелл прибыл с очень радикальными намерениями — США собирались настаивать на использовании КаргоСкана на следующей ракете, покидающей Воткинск. Если Советы не захотят создать ситуацию, в которой американская сторона будет вынуждена объявить договор «двусмысленным», создавая дипломатический кризис и расширяя возможности тех, кто лоббировал против успешной реализации договора РСМД, необходимо добиться определенного прогресса в решении подобных вопросов.

В ответ на то, что OSIA отправила полковника Коннелла, Советы прислали в Воткинск представителя оборонной промышленности Льва Кокурина для участия в переговорах. Вместе с готовностью работать с Роем Питерсоном для преодоления оставшихся спорных вопросов Советы также дали понять, что дух компромисса, который существовал 5 февраля, когда была заключена сделка между Марком Дьюсом и Анатолием Томиловым, больше не существует. Полковник Коннелл отметил, что обе стороны договорились ввести КаргоСкан в эксплуатацию 9 февраля, а это значит, что процедуры, которые были согласованы 5 февраля, должны оставаться в силе в настоящее время. Он спрашивал:

«Почему нельзя было проверить следующую ракету, покидающую завод с помощью КаргоСкана?»

Кокурин выразил свое удивление тем, что США не смогли выполнить соглашение от 5 февраля, учитывая акцент, который они сделали на том, чтобы заставить КаргоСкан работать. Кокурин заметил, что США намеренно создают условия, призванные помешать КаргоСкану начать работать, и манипулируют этими условиями, чтобы все выглядело так, как будто Советы были стороной, ответственной за несоблюдение договора.

Коннелл заявил, что в сделка подлежала окончательному рассмотрению и утверждению штаб-квартирой OSIA.

Здесь он был на удивление откровенен, сказав Кокурину о генерале Ладжуа, у которого «были опасения, что некоторое количество ракет может покинуть завод между датой соглашения (5 февраля) и 9 февраля, когда КаргоСкан должен был быть активирован». Коннелл снова спросил, почему, если у них было соглашение, которое позволило бы КаргоСкан функционировать к 9 февраля, они не могли бы просто использовать туже структуру соглашения сегодня и позволить американской стороне проверить следующую ракету, покидающую завод?

Кокурин в ответ отметил, что, когда США отказались от соглашения, оно было аннулировано. Что касается Советов, то они вернулись к исходной точке, и США должны были ответить на оставшиеся вопросы Советов, прежде чем КаргоСкан можно было объявить работоспособным. Перед завершением встречи первого дня Коннелл повторил свою первую мысль — США собирались настаивать на том, чтобы сделать снимок следующей ракеты, которая покинет завод, и, если советская сторона откажется, то у американской стороны не будет выбора, кроме как заявить о двусмысленности и начать соответствующие таким случаям процедуры.

В течение следующих трех дней Сэм Израэлит и Джон Сарториус провели серию, казалось бы, бесконечных встреч со своими советскими коллегами, чтобы решить оставшиеся вопросы. 16 февраля обе стороны провели повторную показательную инспекцию. 2 февраля 6-осный железнодорожный вагон, перевозивший пустой контейнер, который хотя и был меньше того, что использовался для ракеты SS-25, позволил использовать систему КаргоСкан в максимально реалистичных условиях. Одной из главных проблем, с которыми столкнулись Сэм и Джон, был тот факт, что, хотя договор РСМД и МОС не имели обратной силы, они имели дело с законами физики. Простое изменение языка МОС не могло решить проблемы, связанные с радиацией, энергией и соотношением времени и расстояния.

Сэм Израэлит получил разрешение обратиться к инженерам компании Varian, которая производила цифровые детекторы, используемые в системе визуализации КаргоСкана, чтобы решить проблему размеров сканирования и требований к мощности. После консультаций Сэм и Джон подготовили подробные схемы, чтобы научно обосновать позицию США. Несмотря на титанические усилия всех участников, к тому времени, когда полковник Коннелл должен был покинуть Воткинск вечером 19 февраля, стороны так и не смогли преодолеть разногласий в критических точках.

Заключительная встреча между американской и советской сторонами перед отъездом Коннелла оказалась бесполезной. В то время как Анатолий Томилов призвал к дополнительным техническим встречам для решения оставшихся нерешенных вопросов, Коннелл был очень прямолинеен в отношении позиций США: «КаргоСкан готов. США будут настаивать на том, чтобы иметь возможность проверить следующую ракету, покидающую завод, — сказал он. — Если Советы откажутся, это будет очень двусмысленно».

Признавая неизбежность такого исхода, Коннелл попросил Советы начать работу с инспекторами над конкретной формулировкой, которая должна быть включена в любой отчет об инспекции, содержащей неопределенность, связанную с КаргоСканом, чтобы уменьшить влияние «напряженного момента для обеих сторон». «Мы должны разрешить наши разногласия без эмоций», — заключил он.

Коннелл и его группа в тот же вечер уехали в Москву, взяв с собой Джона Сарториуса. Одно из последних указаний, данных Коннелом Рою Питерсону, состояло в том, чтобы начать разработку шаблонной формулировки, которая будет использоваться в случае, если в итоге появится неопределенность.

В последующие дни Сэм Израэлит делал все возможное, чтобы найти решение технических проблем, поднятых Советами. 27 февраля Анатолий Томилов представил окончательный список советских претензий. На следующий день 28 февраля Сэм Израэлит совершил то, что можно было назвать «tour de force»[17], отвечая на каждый вопрос Советов с большой точностью и техническими подробностями. Даже Анатолий Томилов был впечатлен, согласившись с тем, что многие решения, предложенные Сэмом, являются приемлемыми для Советов.

Но затем встреча приобрела несколько зловещий характер. Томилов повернулся к Рою Питерсону и прямо спросил его: «Считает ли американская сторона КаргоСкан работоспособным?» Питерсон ответил утвердительно.

Томилов заявил, что, несмотря на достигнутый прогресс, обе стороны, похоже, не смогли прийти к окончательному соглашению относительно КаргоСкана. Он отметил, что, хотя американцы соглашались на определенные вещи во время встречи, в конце концов, результат был одним и тем же — США настаивали на том, что КаргоСкан работает, а Советы утверждали, что это не так. «Возможно, мне придется сегодня вывезти ракету, чтобы решить эту проблему», — объявил Томилов. Он сказал Питерсону, что американской стороне нет необходимости продолжать тратить время на предоставление ответов на советские впоросы, поскольку в итоге они представляют собой немногим больше, чем просто предложения по решению проблем, созданных американской стороной.

На этой ноте заседание было закрыто, оставив американских экспертов в недоумении, блефовал ли Томилов насчет ракеты.

Четверг, 1 марта 1990 года начался почти так же, как и любой другой день, который происходил с тех пор, как США инициировали инспекцию завода еще в июле 1988 года. В 7 утра дневная смена со Стью О'Нилллом в качестве дежурного офицера сменила уходящую ночную смену. На объекте проходили проверки безопасности, открывались и велись журналы, а с советской стороной осуществлялся обмен списками дежурных. Постоянный поток транспортных средств въезжал и выезжал из главных ворот цеха окончательной сборки, каждое средство тщательно проверялось и регистрировалось инспекторами.

Нормальная жизнь прекратилась, когда в 14:20 советский дежурный офицер передал заявление, уведомляющее американских инспекторов о том, что 6-осный железнодорожный вагон с ракетой должен был выехать из цеха завода в 14:50.

Томилов, как оказалось, не блефовал. Стью уведомил Роя Питерсона об этом заявлении, а затем позвонил в штаб-квартиру OSIA в соответствии с утвержденной процедурой, проинформировав дежурного офицера о ракетном заявлении. Советы вывели десятки SS-25 с завода с тех пор, как начались проверки, и все без инцидентов. Этот случай, однако, мог привести к международному скандалу.

Поскольку США и Советы все еще работали над решением технических вопросов, касающихся работы КаргоСкана, Советы разместили 6-осный железнодорожный вагон с пустым контейнером в зоне действия устройства, чтобы помочь в измерительных испытаниях. Однако, если бы США использовали КаргоСкан для получения изображений заявленной ракеты, испытательный вагон необходимо было бы убрать. В 14:33 Стью официально обратился с этим запросом, но получил отказ от советского начальника смены. Стью уведомил Питерсона, который немедленно позвонил Советам и потребовал, чтобы испытательный вагон был убран в течение десяти минут. Советы не выполнили этого требования.

В 14:50 советские войска вывели 6-осный железнодорожный вагон с номером 368-99565 с завода. Когда я увидел номер, мое сердце подпрыгнуло, это была одна из «аномальных» ракет, которые, как я предсказывал, русские пытались вывезти, не подвергая проверке КаргоСканом.

Стью наблюдал за измерениями железнодорожного вагона и ракетного контейнера, который в нем находился, с помощью группы дежурных инспекторов, а затем уведомил Советы о своем намерении просканировать ракету, как это установлено условиями договора о РСМД с помощью КаргоСкана.

Советы отказались разрешить сканирование ракеты.

К этому времени штаб-квартира OSIA была информирована, и полковник Коннелл ожидал дальнейшего развития событий.

Поскольку Стью был занят координацией действий со штаб-квартирой OSIA, меня призвали помочь подполковнику Питерсону во взаимодействии с Советами. Для меня самым важным было сохранить спокойствие. Я встретился с советским начальником смены Евгением Ефремовым, с которым у меня были хорошие рабочие отношения со времен самых первых инспекций, проведенных в начале июля 1988 года (действительно, Ефремов пригласил меня к себе домой в канун Нового года чуть больше года назад, для встречи Нового года). Мы поприветствовали друг друга и быстро выяснили, что разворачивающиеся события находятся вне нашего контроля и что мы будем выполнять свою работу так, как нам было поручено, без всякой злобы по отношению друг к другу.

Первое, что мы сделали, это договорились переместить железнодорожный вагон в здание контроля, специально построенное Советами для проведения визуальных проверок ракет в контейнерах. Договор допускал проведение восьми таких инспекций в год. Перемещая вагон в инспекционное здание, я не брал на себя обязательство провести один из восьми выделенных визуальных осмотров — это было решение, принятое OSIA совместно с ASIS, как только их уведомили о том, что ракета покидает завод. Скорее всего, и Ефремов, и я понимали, что нам, возможно, предстоит долгое противостояние, и, учитывая снижение градуса, было разумнее сделать все по погоде.

В 16:00 часов я присоединился к Рою Питерсону на встрече с Ефремовым и Томиловым, где мы повторили нашу просьбу просканировать заявленный вагон с ракетами с помощью КаргоСкан. Советы отказались. В 6 часов вечера мы снова собрались и в течение следующих 45 минут тщетно пытались заставить Советы изменить свое решение.

В 7 часов вечера я сменил О'Ниллла на посту ночного дежурного. Почти сразу же я столкнулся с русскими, пытавшимися направить локомотив в инспекционное здание, где он, предположительно, должен был прицепиться к 6-осному ракетному вагону и покинуть помещение цеха окончательной сборки. По приказу полковника Питерсона я отказался включать зеленый свет на первом контрольно-пропускном пункте за воротами фабрики, удерживая «красный», я заставил локомотив остановиться.

Рой Питерсон продолжал встречу с Томиловым, чтобы убедить Советы разрешить использовать КаргоСкан для сканирования железнодорожного вагона с ракетами, но безрезультатно. Наконец, в 19:37 Томилов объявил, что Советы уберут вагон из здания инспекции через пять минут. Питерсон передал эту информацию Коннеллу, который сообщил Рою, что правительство США обратилось к советским властям в Москве с официальным запросом об отсрочке на 48 часов, чтобы этот вопрос можно было обсудить на более высоких уровнях. Томилов получил информацию и уехал советоваться со своим начальством.

2 марта, в 0:33, когда локомотив все еще стоял на светофоре, я связался с Ефремовым, чтобы спросить, каков ответ Томилова. Ефремов сообщил мне, что Томилов ушел домой ночевать. Я ответил Ефремову, что, по-видимому, в ту ночь не будет принято никакого решения относительно движения железнодорожного вагона, и что в интересах недопущения вмешательства в работу завода я предложил вернуть локомотив на объект и продолжить все железнодорожные перевозки, не связанные с ракетами. Ефремов согласился. Мы также договорились запереть и опечатать инспекционное здание, фактически оставив внутри вагон с ракетами до принятия окончательного решения.

48-часовая задержка превратилась в 72-, а затем в 96-часовую, и до сих пор ни из Москвы, ни из Вашингтона не поступило ни слова о том, как действовать дальше. Рой Питерсон, Стью О'Ниллл и я, сопровождаемые Сэмом Израэлитом, продолжали ежедневно встречаться с Томиловым, чтобы сузить круг вопросов, мешающих русским объявить КаргоСкан рабочим, но безрезультатно. До нас дошли слухи, что специальная делегация экспертов КаргоСкана и политиков, как с американской, так и с советской сторон, будет направлена в Воткинск где-то около 11 марта с целью разрешения вопросов, но от OSIA не было точной информации по этому поводу.

Я продолжал думать, что Советы собирались вывезти три «аномальные» ракеты, которые находились на заводе до того, как будет достигнуто какое-либо соглашение, чтобы не допустить их сканирования и избежать широкого обсуждения несоответствий, на которые 31 января указал Томилов. Однако, чем дольше мы находились в тупике, тем больше казалось, что Советы планируют дождаться прибытия предполагаемой делегации.

Затем, 7 марта, во время одной из наших обычных встреч, на которых обсуждалась судьба КаргоСкана, Томилов представил американской стороне меморандум с оглавлением «Усиление экономических санкций против американской стороны за задержку ракет SS-25, вызванную неготовностью системы КаргоСкан к процедурам проверки в соответствии с МОС».

В меморандуме подтверждалась советская позиция в отношении различных несоответствий, которые мешали им объявить КаргоСкан работоспособным. Затем в меморандуме говорилось, что Советы объявляют американскую сторону нарушителем договора РСМД, поскольку американские инспекторы препятствовали и задерживали работу осматриваемого объекта, «нанося значительный экономический ущерб Воткинскому машиностроительному заводу».

В меморандуме отмечалось, что, «поскольку в зоне инспекции в любой момент может находиться только одна ракета, [американская сторона] задерживает отправку шести дополнительных, которые были погружены в ж/д вагоны и готовы к отправке».

Это число соответствовало моим собственными расчетам, согласно которым у Советов было три «аномальных» ракеты (две внутри завода и одна — в зоне контроля окружающей среды), 4 обычные ракеты SS-25 и ПГРК «Курьер», готовый к отправке с завода (советские данные не включали «Курьер», который не считался ракетой по договору РСМД).

Далее в меморандуме было предупреждение для инспекторов США, что «экономические санкции в размере 165 000 руб. за каждую из семи задержанных ракет SS-25, не ограниченных условиями договора, будут применены к американской стороне для компенсации ущерба, причиненного Воткинскому машиностроительному заводу».

В ходе обсуждений, последовавших за вручением этого меморандума, Томилов отметил, что санкции, скорее всего, будут более жесткими — за каждый час задержки американцам будет выставлен счет в размере $1 000. Предложение выплатить штраф в любом размере было сразу отвергнуто Роем Питерсоном.

У меня было запланировано возвращение домой из Воткинска 8 марта. Это означало, что на месте не будет сотрудников OSIA, которые бы присутствовали на технических консультациях, происходивших с начала января 1990 года. Чтобы исправить это, полковник Коннелл приказал Джону Сарториусу вернуться в Воткинск после того, как он провел дома немногим более двух недель. Джон прервал свой отпуск и отправился обратно в Советский Союз.

Мы с Джоном пожелали друг другу всего наилучшего, когда наши пути пересеклись в аэропорту Ижевска. Джон отправился в Воткинск, в то время как я полетел в Москву, потом в США, прибыв в Вашингтон во второй половине дня 9 марта. Я связался с полковником Коннеллом, который готовился вылететь из США в Воткинск поздно вечером в субботу 10 марта, чтобы присоединиться к делегации КаргоСкан. «Ваша теория летит ко всем чертям», — сказал он мне, имея в виду мои прогнозы о трех «аномальных» ракетах, которые были украдены с завода, чтобы избежать проверки КаргоСканом.

Я указал на то, что ракета, находившееся в здании инспекции, была одной из «аномальных», сказав: «Я все еще верю, что СССР собирается вывезти эти ракеты до того, как КаргоСкан начнет функционировать».

«Но Томилов говорит, что у него есть семь ракет, готовых к отправлению. Неужели они попытаются вывезти все семь штук?», — уточнил он.

«Только у трех ракет есть «аномалии». Они вывезут эти три, оставив остальное на заводе», — ответил я.

«Время идет. Отправляйтесь домой. Наслаждайтесь вашими выходными. Увидимся, когда я вернусь», — сказал ни в чем не убежденный Коннелл.

Меня вызвали по пейджеру в 6 утра следующего дня, 10 марта. Я набрал указанный номер и попал в оперативный центр агентства по инспекциям на местах (OSIA). «Полковник Коннелл хочет, чтобы Вы приехали в офис, — сказал мне дежурный офицер. — В Воткинске наблюдается активность».

Всего за час до этого Советы объявили, что собираются вывезти вагон с ракетами из здания инспекции. На вопрос Роя Питерсона, почему Советы предпринимают эти действия, когда делегация КаргоСкана должна была прибыть через 2 дня, Томилов ответил, что Воткинский завод переживает финансовый кризис, так как не может выплатить своим сотрудникам зарплаты, пока ему не заплатят за произведенные ракеты. Этот платеж не произойдет до тех пор, пока ракеты не будут получены их заказчиком.

Такая акция спровоцировала активную деятельность: посол США в Советском Союзе Джек Мэтлок направил официальные протесты различным советским должностным лицам, а госсекретарь Джеймс Бейкер позвонил министру иностранных дел СССР Эдуарду Шеварнадзе. На месте инспекторы и Советы затягивали различные мероприятия, связанные с инспекцией. Это делалось, чтобы власти могли вмешаться в кризис, который достиг точки невозврата. Однако стало очевидно, что руководство Воткинского завода приняло решение вывезти ракеты без применения КаргоСкана. Это решение было поддержано Министерством оборонной промышленности, и ни Министерство иностранных дел, ни Министерство обороны ничего не могли с этим поделать. (Высокопоставленный представитель СССР в Специальной контрольной миссии, посол Стрельцов однажды пошутил, что «полномочия генерала Медведева [советского коллеги генерала Ладжуа] заканчиваются в аэропорту Ижевска [где инспекторы приземлялись перед отправкой в Воткинск]»).

Около полуночи 9 марта американские инспекторы под руководством Стью О'Ниллла начали процесс вскрытия контейнера внутри ж/д вагона и проведение визуального осмотра ракеты. После этого Стью еще раз попросил, чтобы ракета прошла через КаргоСкан, но Советы снова отказались. Были сделаны фотографии вагона, чтобы зафиксировать двусмысленность ситуации. Затем, ночью 10 марта в 2:23 вагон покинул Воткинский завод несмотря на протесты США.

«Это первая», — сказал я полковнику Коннеллу.

Позже в тот же день Советы объявили отправку еще двух вагонов с ракетами — 398-99730 и 368-99748 — оба с «аномальными» ракетами. Оба вагона покинули завод, без проверки КаргоСканом.

«Это вторая и третья».

Полковник смотрел на меня целую минуту, прежде чем покачать головой. «Хорошо, теперь я тебе верю», — сказал мне он. Позже он подкрепил это заявление язвительным комментарием в моем ежегодном отчете. «Аналитические способности высочайшего уровня, — писал он. — Превосходно использует данные из всех источников, делает убийственно точные прогнозы ближайших событий на советском предприятии по производству ракет».

Больше ни одна ракета не покинула завод. Коннелл вылетел в Москву той же ночью.

США и СССР находились в состоянии кризиса, и те, кто выступал против американо-советского контроля за вооружениями, такие как сенатор Джесси Хэлмз и Дэвид Салливан, вновь бросились спорить, как акулы на кровь. На кону стояли будущее договора о РСМД, а также жизнеспособность договора о сокращении стратегических вооружений. Возможность того, что человечество будет жить в мире, где угроза ядерного уничтожения не будет нависать подобно вездесущей чуме, казалось, рассеивалась на наших глазах.

Мы могли избежать этого кризиса, просто придерживаясь условий соглашения Марка Дьюса от 5 февраля. Но мы были там, чтобы выполнить работу, и эта работа включала проверку содержимого вагонов, способных перевозить запрещенные ракеты, когда они покидали Воткинский машиностроительный завод. Поскольку три ракеты, покинувшие завод, считались «аномальными», это сыграло бы непосредственно на руку таким людям, как Салливан и Хэлмз, которые считали, что инспекции не способны выявить советские нарушения.

«Доверяй, но проверяй» — больше, чем президентская шутка; для американских инспекторов в Воткинске это был образ жизни.

Москва, 23 декабря 1984 года.

В течение последних четырех лет это были уже пятые по счету похороны. Каждые такие похороны проходили согласно одному и тому же протоколу. В центре Колонного зала Дома союзов на катафалке, усыпанном цветами, стоял гроб с телом пожилого мужчины, на которое светил небольшой прожектор. Одетые в черное советские чиновники стояли в ряд по обеим сторонам, в то время как скорбящая толпа пришедших граждан медленно проходила мимо. Оркестр мягко и мелодично играл Патетическую симфонию Чайковского. Запах свежей весны, исходящий от свежих ветвей ели, наполнял зал. Приглушенным светом отдавали люстры, покрытые траурной креповой тканью.

Владимир Геннадьевич Садовников, старейший и почетный член Коммунистической партии Советского Союза, всегда приглашался на такие похороны. В свои 56 лет он был не просто инженером. Будучи директором Воткинского завода, он являлся частью элиты военных промышленников, возвысившихся на фоне социально-экономического развития страны в 1964 году, когда первый секретарь ЦК КПСС Хрущев был отправлен в отставку своим заместителем Леонидом Брежневым при помощи членов Политбюро.

Но это было 20 лет назад. Теперь те, кто был в заговоре против Хрущева, умирали один за другим. Алексей Косыгин, один из трех главных антихрущевских заговорщиков (другие два — Брежнев и Николай Подгорный) умер первым 18 декабря 1980 года в возрасте 76 лет. После него умер Брежнев 10 ноября 1982 года в возрасте 75 лет. После Брежнева на должность первого секретаря взошел Юрий Андропов, в прошлом глава КГБ. Однако Андропов успел пробыть на этой должности менее 1,5 лет, скоропостижно скончавшись 9 февраля 1984 года в возрасте 69 лет (потом пройдут шестые похороны

Подгорного, который умер 12 января 1983 года в возрасте 79 лет. Однако Подгорный в 1977 году был исключен Брежневым из Политбюро и, таким образом, не заслужил роскошных государственных похорон).

Разумеется, смерть стольких людей, в руках которых была сосредоточена государственная власть, вызвала опасения. Сам факт того, что следующий за Андроповым Константин Черненко был болен и скончался, будучи во главе страны, усилил беспокойство. Однако Садовников не беспокоился, когда посещал такие похороны, потому что вместе с ним был жив человек, который с момента получения должности министра обороны в 1976 году имел реальную силу в СССР — Дмитрий Федорович Устинов. Когда в 1977 году Брежнев пережил обширный инсульт, создавший ему серьезные трудности в принятии важных решений, Устинов был одним из тех людей, который управлял страной от его имени.

Но сейчас Устинов был здесь. Мертв.

Более 43 лет Устинов играл огромнейшую роль в делах Советского Союза. Вырванный из относительной неизвестности Иосифом Сталиным 9 июня 1941 года, тогда 32-летний директор Ленинградского завода «Большевик» получил предложение стать Народным комиссаром вооружения СССР. Это произошло спустя два дня после ареста предшественника Устинова Бориса Львовича Ванникова за «неисполнение должностных обязанностей (типичное обвинение для тех лет, потому что оно, как правило, не было подкреплено доказательствами). Когда меньше, чем через две недели началась война, молодой комиссар Устинов оказался в пучине событий, производя вооружение для армии, одновременно эвакуируя важные заводы, находившиеся под угрозой немецкого наступления, на восток Урала.

Успех в эвакуации и реорганизация советской оборонной промышленности позволили Устинову стать Героем Социалистического Труда. Также Устинов начал пользоваться доверием у Сталина (который называл его Рыжим из-за его рыжих локонов) и стал членом советской элиты. Более того, вынужденная передислокация советской промышленности радикально изменила структуру советских правящих кругов, потому что старые кадры были либо расстреляны, либо лишены своих должностей в результате войны и потому что появилось новое поколение, сформировавшееся в стремительно развивающемся тылу, которое кормило новую военную промышленность.

Вертикальная интеграция практически каждого аспекта существования в систему, которую возглавлял директор завода, сопровождалась аналогичной консолидацией власти в руках горстки людей, работающих в Москве, включая Дмитрия Устинова.

Именно Устинов снял Садовникова с поста главного инженера Ижевского механического завода в июне 1966 года, повысив его до директора Воткинского завода. Благодаря такому продвижению по службе Садовников стал одним из тех немногочисленных военных промышленников, добившихся успехов в послевоенные годы. Родившийся в Татарстане[18] в 1928 году, Садовников получил образование в Казанском авиационном институте в 1953 году перед тем, как его распределили на Украину, в Днепропетровск, где он работал в КБ Михаила Янгеля на Южном машиностроительном заводе (Южмаш). Он работал с ракетами класса «воздух — воздух». В 1958 году производство таких ракет перенесли на Ижевский механический завод в Удмуртии, и Садовников, будучи начальником бюро ракет класса «воздух — воздух», был переведен на работу туда. К 1960 году он организовал свое КБ и был повышен до должности главного инженера уже всего завода, должности, которая у него была перед тем, как Устинов отправил его в Воткинск.

Воткинский завод, основанный в 1759 году, находился в одноименном городе, расположенном в предгорьях Уральских гор, в районе 1300 км восточнее Москвы. С момента основания завод сначала был металлургическим, позже он стал промышленным центром, достигнув своего расцвета в середине XIX века благодаря инновациям в производстве стали. Позже, во время Второй мировой, он был крупнейшим военным производством, на нем работали заводы оборонной промышленности, эвакуированные из Киева в связи с наступлением немецкой армии.

Когда Садовников прибыл в Воткинск, завод был задействован в изготовлении двух типов ракет. Первой была вездесущая СКАД-Б[19] (Р-17), первоначально — детище Виктора Макеева, ракетного инженера, который создал новый класс баллистических ракет, производных от немецкой ФАУ-2 (V-2) времен Второй мировой, позже известной на Западе, как СКАД-А. Макеев руководил созданием различных прототипов СКАДа-Б в 1957–1958 годах, но Устинов принял решение отдать в распоряжение Макеева производство подводных баллистических ракет, и производство СКАДа-Б было передано с завода Макеева в Златоусте Воткинскому заводу. Это позволило Воткинску сделать прорыв в производстве баллистических ракет. Ракета СКАД-Б оказалась находкой для Воткинского завода. Испытания полетов ракет начались в 1959 году и в 1964 году СССР принял эту систему на свое вооружение. В течение следующих 25 лет Воткинский завод произвел тысячи таких ракет для нужд своей страны и на экспорт.

Для второго проекта по производству ракет Устинов привлек к делу инновационные работы ракет на твердом топливе инженера Александра Надирадзе. В прошлом Надирадзе был главным инженером КБ Владимира Челомея, где руководил разработкой ракет-носителей. Челомей, однако, был категорически против использования твердого ракетного топлива, ссылаясь на проблемы с надежностью и безопасностью. Когда проект мобильной твердотопливной ракеты, созданный Надирадзе, был одобрен Устиновым в 1961 году, Челомей воспротивился, и в распоряжение Надирадзе предоставили отдельное КБ, чтобы довести проект до конца. С тех пор Надирадзе стал крестным отцом советских твердотопливных баллистических ракет.

Новые ракеты Надирадзе, известные как «Темп-С» (на Западе их называли SS-12 SCALEBOARD), стали новым направлением в производстве ракетных комплексов. В связи с этим Надирадзе нуждался в собственном ракетном заводе, независимом от других соревнующихся между собой конструкторских бюро. Именно здесь сработал план Дмитрия Устинова по вовлечению Воткинского завода в ракетную промышленность в рамках создания «СКАДа-Б». 5 сентября 1962 года резолюция № 934–405 Совмина СССР, поддержанная самим Устиновым, дала Надирадзе официальное разрешение на полномасштабную разработку SS-12. В этой резолюции было также обозначено, что производство будет базироваться на Воткинском заводе.

Проект ракеты SS-12 принес Надирадзе большой успех. Его наградили орденом Ленина — высшая награда для гражданских лиц Советского Союза за их труд. Это признание распространилось на все учреждения, связанные с программой, включая Воткинский завод. Первое испытание ракеты прошло в марте 1964 года, и к 1967 году SS-12 была принята на вооружение Советской армии.

Однако эта ракета была средней дальности; Надирадзе еще предстояло ворваться в среду изобретателей межконтинентальных баллистических ракет. Пока это не произошло, и Надирадзе, и Воткинский завод были второстепенными игроками на арене советской промышленности.

Однако долго ждать такой возможности не пришлось. Решение Устинова поставить Садовникова во главе Воткинского завода было продиктовано тем, что Совмин СССР в марте 1966 года подписал постановление, разрешающее Министерству оборонной промышленности начать разработку, совместно с КБ Надирадзе, новой твердотопливной баллистической ракеты, которую Советский Союз назвал «Темп-2С», а на Западе, согласно НАТО, ее назвали SS-16.

Мало что известно о первых исследованиях и разработках того, что впоследствии будет называться ракетой SS-16. Однако сразу после постановления Совмина о начале этой программы Садовников был переведен из Ижевска в Воткинск, где он был назначен руководителем завода. Сначала ему поручили на окраине города построить новый специализированный цех по окончательной сборке ракет — там, где находился машиностроительный завод № 235. Новая ракета, задуманная Надирадзе, была больше, чем SS-12. Любая опасность, касавшаяся случайного пожара или взрыва, была слишком велика, чтобы организовать сборку внутри Воткинска.

Первое испытание SS-16 прошло 14 марта 1972 года на «Научно-исследовательском полигоне ракетно-космического вооружения Министерства обороны СССР», недалеко от поселка Плесецк, Архангельская область, примерно 800 км к северу от Москвы. Ракета должна была долететь до полигона Кура на полуострове Камчатка, преодолев 5700 км. Испытание было успешным. Воткинск получил свой первый крупный контракт, связанный с межконтинентальными баллистическими ракетами. КБ Надирадзе одержала первую серьезную победу в высококонкурентной среде производства советских баллистических ракет. 9 сентября 1976 года, в честь достижений в разработке межконтинентальной баллистической ракеты SS-16, Александру Надирадзе было присвоено звание Герой Социалистического Труда. Наряду с ним так же прославился и Владимир Геннадьевич Садовников, директор Воткинского завода.

Свой личный успех, приобретенный благодаря ракете SS-16, Садовников разделил с рабочими своего предприятия, награжденного вторым орденом

Ленина. А потом он пошел еще дальше и наградил семьи всех рабочих так, как мог только директор крупного военно-промышленного предприятия Советского Союза. Он впервые наладил поставки природного газа в город. Это была сложная операция, включавшая в себя как прокладку городских газопроводов, так и прокладку коммуникаций в дома. Воткинский завод покрыл все расходы, связанные с этой задачей.

В феврале 1977 года была решено соединить Воткинск с трубопроводом «Сияние Севера», по которому природный газ под высоким давлением поставлялся с Выхтылских газовых месторождений на севере России в Москву и далее в Минск. Это событие было знаменательным еще потому, что никогда такая сложная и опасная операция не выполнялась в СССР. Садовников, понимая, что существует вероятность несчастного случая, который приведет к гибели всей бригады, настоял на своем присутствии при проведении отвода — если люди собрались рисковать своими жизнями, чтобы обеспечить его город и его завод природным газом, то он разделит риск. Операция прошла без сучка и задоринки, и имя Садовникова почтенно произносилось в обществе жителей Воткинска.

Ни он, ни люди, живущие в Воткинске, не знали, что живут взаймы. Завод производил баллистические ракеты. Однако к 1977 году СССР и его заклятый враг, США, уже как 10 лет вели переговоры о системе контроля над вооружениями, которая ограничила работу завода и других подобных ему объектов, как на территории СССР, так и на территории США.

Этот дипломатический эксперимент поначалу дал сбой. 1 июля 1968 года американский президент Линдон Джонсон смог помочь продвинуть Договор о нераспространении ядерного оружия (NPT)[20], который был подписан США, Советским Союзом и еще 59 странами. Подписание договора породило еще более амбициозный диалог о контроле над вооружениями. 19 августа 1968 года СССР сообщил, что готов принять Линдона Джонсона в Москве на большом саммите, где контроль над вооружениями будет занимать центральное место в повестке дня. Днем позже советские танки въехали в Чехословакию, подавив попытки провести в этой стране реформацию. Действия в Чехословакии Джонсон назвал «агрессией». Саммит был отменен, а Джонсон ушел со своего поста в связи с его неосуществившейся мечтой о том, чтобы остановить гонку вооружений.

Преемник Джонсона Ричард Никсон вступил в должность, столкнувшись с теми же реалиями, сдерживавшими его предшественника, когда дело касалось американо-советского контроля над вооружениями во Вьетнаме, на Ближнем Востоке, в Китае. Все сомнения в срочности дипломатических переговоров испарились, когда в январе 1969 года Никсон был проинформирован о едином интегрированном оперативном плане (SIOP)[21] — план США в ведении ядерной войны. Столкнувшись с тем фактом, что у США был лишь один план войны, при претворении которого погибли бы 80 млн советских людей и столько же американцев, Никсон предпринял новые дипломатические усилия, кульминацией которых стали переговоры американцев и русских, друг напротив друга, в Хельсинки, 19 ноября 1969 года. Этот процесс вошел в историю, как переговоры по ограничению стратегических вооружений (SALT)[22].

С точки зрения Александра Надирадзе и Владимира Садовникова, переговоры представляли интерес в той мере, в которой они включали сложные теории о количествах и типах ракет, которые будут разрешены в арсеналах каждой страны. SS-16 с единственной боеголовкой находилась в невыгодном положении, поскольку эти формулы подсчета распространялись на ракеты, способные нести несколько боеголовок. (Хотя ее конструкция была спроектирована так, чтобы она могла доставлять три независимо нацеленные боеголовки, SS-16 была испытана только с одной боеголовкой и впоследствии оперативно размещена в той же конфигурации).

Более того, США предлагали прямой запрет на мобильные ракеты, что поставило бы SS-16 вне закона до того, как эти ракеты достигли бы эксплуатационной пригодности. В конце концов Советы и их американские коллеги согласились ограничить общее количество межконтинентальных баллистических ракет, которые могла иметь каждая сторона, однако оставили мобильные ракеты на столе переговоров. Это соглашение было кодифицировано 26 мая 1972 года, когда Ричард Никсон вместе с Леонидом Брежневым собрались во Владимирском зале Большого Кремлевского дворца, чтобы подписать временное соглашение по ограничению стратегических вооружений.

Временное соглашение SALT создало непредвиденные проблемы для Советского Союза. Недостаток в существующих структурах ракет средней дальности и неспособность советской оборонной промышленности предоставить какие-либо жизненно важные изменения сделали Советы уязвимыми для ядерных сил НАТО. Чтобы компенсировать это, СССР переустановил 120 ракет шахтового базирования, которые были направлены для прикрытия целей в Китае, направив их на объекты в Западной Европе. Тем не менее эти ракеты были межконтинентальными баллистическими, и поэтому их дальнейшее использование, согласно РСМД, ставило Советы в крайне невыгодное положение, когда дело касалось их общей стратегической силы.

Дмитрий Устинов находился в уникальном положении, чтобы инициировать политику в ответ на новую реальность, продиктованную временным соглашением SALT. Так, в 1971 году Надирадзе был уведомлен Устиновым о начале проектных работ по новой ракете средней дальности. Менее чем через год после подписания временного соглашения SALT, 28 апреля 1973 года, ЦК санкционировал полномасштабную разработку того, что должно было стать ракетой «Пионер», известной на Западе, как SS-20 SABER.

Факт, что SS-20 была создана на основе той же базовой технологии, что и SS-16, значительно упростил конструкцию и производство ракеты. SS-20 включал в себя первые две ступени SS-16, двигатель и боевую ступень т. н. «автобус». Учитывая сходство между ракетами, было принято решение использовать ту же мобильную стартовую платформу, что и для SS-16. Это значительно упростило монтажные работы, выполняемые в Воткинске, поскольку специальные инструменты и оборудование, используемые на SS-16, были совместимы с SS-20.

Программа летных испытаний SS-20 проводилась одновременно с заключительной фазой испытаний SS-16. В период с 21 сентября 1974 года по 9 января 1976 года было проведено 20 пусков с испытательного пускового комплекса в Капустином Яру (первый испытательный полет SS-20 состоялся на старом испытательном месте ракеты V-2 — намек на причины создания программы). SS-20 прошла все свои технические и эксплуатационные испытания, и в августе 1976 года был развернут первый полк этих ракет с 9 пусковыми установками. Одновременно с этим Воткинск начал серийное производство SS-20.

Решение об использовании SS-20 было принято после саммита во Владивостоке, состоявшегося 23–24 ноября 1974 года, между президентом Джеральдом Фордом (заменившим опального Ричарда Никсона, который в 1973 году вынужден был покинуть свой пост из-за последствий Уотергейтского скандала) и уже нездоровым Леонидом Брежневым. Срок действия временного соглашения SALT истекал в 1977 году, и как американская, так и советская стороны, стремились закрепить последующее соглашение SALT II, которое одновременно сохранило бы договоренности, достигнутые в первоначальном соглашении, и расширило бы сферу ограничения и сокращения вооружений. Хотя саммит Форда и Брежнева не привел к заключению нового договора, на нем состоялся обмен конфиденциальными меморандумами, в которых подробно излагались некоторые пункты соглашения, достигнутые на встрече во Владивостоке. Было отмечено, что соглашения вступят в силу в октябре 1977 года и останутся в силе до декабря 1985 года.

Дмитрий Устинов стремился повысить стратегическое значение SS-20, разрешив Надирадзе провести масштабную модернизацию, в результате чего, по сути, была создана совершенно новая ракета, известная как «Пионер УТТХ» (улучшенные тактико-технические характеристики), нечто большее, чем просто адаптация первых двух ступеней SS-16, как это было в случае с первоначальным вариантом SS-20. «Пионер УТТХ» имел новые ракетные двигатели, имеющие больший радиус, чем у прототипа; улучшенное наведение и управление, большую точность, чем у оригинального «Пионера».

Постановление Совета министров, разрешающее Надирадзе приступить к разработке «Пионера УТТХ», было подписано 19 июля 1977 года. К 1979 году Надирадзе и Воткинский завод были готовы начать испытания новой ракеты. Первый пуск состоялся в августе 1979 года, пуски продолжались до августа 1980 года, всего состоялось 10 полетов. «Пионер УТТХ» был принят на вооружение советскими ракетными войсками стратегического назначения в апреле 1981 года. Под руководством Устинова Садовников и Воткинский завод начали производство ракет по ускоренному графику. К концу 1981 года было произведено около 180 ракет, что являлось частью плана, предусматривавшего поставку более 600 «Пионеров» в Ракетные войска стратегического назначения к 1987 году.

В 1981 году работа над этой ракетой принесла Садовникову вторую золотую звезду Героя Социалистического Труда, а также еще один орден Ленина. Обе награды вручал сам Устинов. Более того, эти проекты укрепили отношения между Устиновым и Садовниковым. Министр обороны так часто приезжал в Воткинск, чтобы наблюдать за работой над этими ракетами, что на окраине города была построена специальная дача для Устинова и его окружения, чтобы отдыхать во время их пребывания в городе.

Даже в это время процветания Устинов стремился оградить Надирадзе и Воткинский завод от превратностей контроля над вооружениями. Избрание нового президента Джимми Картера в ноябре 1976 года положило конец господству Генри Киссинджера в области американского контроля над вооружениями. Генри был дипломатом с многолетним стажем, который работал в Белом доме при Никсоне и Форде в качестве госсекретаря и советника по национальной безопасности. Картер был заинтересован в продвижении контроля над вооружениями с Советским Союзом, что означало формализацию временных соглашений SALT-II, которые были заключены во Владивостоке еще в 1974 году, в форме договора.

В течение многолетних долгих и утомительных переговоров Устинов скрывал от общественности работу Надирадзе над мобильными ракетами, сопротивляясь всем попыткам США запретить их. Однако развертывание SS-20 затруднило эти усилия. В оценке ЦРУ советских ядерных сил 1976 года отмечалось, что «сходство между двумя системами затруднит для нас определение того, развертывают ли Советы межконтинентальные баллистические ракеты SS-X-16 с пусковыми установками SS-X-20 (обозначение «X», указывающее на ракетную систему, все еще в стадии разработки). Американские переговорщики, следуя примеру ЦРУ и опасаясь сценария «прорыва», при котором Советы должны были преобразовать существующие ракеты SS-20 в SS-16, способные нести межконтинентальные баллистические ракеты, указали, что единственный способ проверить соглашение SALT-II с использованием технических средств (т. е. спутников) — это соглашение Советского Союза с полным запретом SS-16 при гарантии, что любые наблюдаемые мобильные ракеты будут относиться только к разновидности SS-20.

Устинову ничего не оставалось, как согласиться с этим положением. Но он стремился сохранить как можно больше продукции Надирадзе и Воткинского завода. Его первое решение, противоречащее согласованным положениям договора SALT-II, который тогда находился в стадии разработки, состояло в том, чтобы сохранить ракету SS-16 в советском арсенале, хотя и в уменьшенном количестве — до 42 ракет, в отличие от 100 или около того ракет, утвержденных в соответствии с планом Центрального комитета. Несколько полков межконтинентальных баллистических ракет в районе Плесецка содержались в огромной секретности. Ракеты же, произведенные в Воткинске, были помещены на «боевое хранение». Мобильные пусковые установки для SS-16, которые должны были быть ликвидированы, согласно положениям SALT-II, вместо этого были перенаправлены в программу SS-20, поскольку они использовали один и тот же носитель.

Переговоры SALT-II, однако, открыли окно для проекта новой мобильной межконтинентальной баллистической ракеты. Бюро Надирадзе представило предложение по новой мобильной межконтинентальной баллистической ракете «Тополь» или SS-25 «Серп», которое было одобрено Совмином 19 июля 1977 года. Ракета SS-25 была усовершенствована по сравнению с SS-16 и была создана на основе той же технологии, что и ракета SS-16/SS-20, включив в себя многие усовершенствования, которые были внедрены в ракету «Пионер УТТХ». Однако договор SALT-II, по которому тогда велись переговоры, предусматривал запрет на развертывание новых ракетных систем. Устинову удалось включить в текст договора положение, допускающее разработку новой «легкой межконтинентальной баллистической ракеты» при условии, что ее тактико-технические характеристики не превышают 5 % от ракетной системы, которую она должна была заменить.

Признать, что SS-25 был продолжением семейства SS-16/SS-20, означало бы просто реанимировать проблему контроля, которая, в первую очередь, привела бы к запрету SS-16. Вместо этого Устинов обозначил новый SS-25, как RT-2РМ, указав, что он происходит от совершенно другой ракетной системы, RT-2M или SS-13 SAVAGE. В 1973 году бюро Надирадзе было поручено взять на себя модернизацию SS-13 от другого конструкторского бюро «Арсенал». В 1974 году Надирадзе включил многочисленные технологические инновации в модернизацию SS-13, особенно в конструкцию корпуса двигателя и состав твердого топлива, выпустив новую ракету, известную под советским обозначением РТ-2М. Эта модификация была произведена вне Воткинского завода, который в то время был полностью занят разработкой SS-16/SS-20. Обозначив, SS-25 как разновидность SS-13, афера Устинова сохранила SS-25 и гарантировала дальнейшее экономическое процветание Воткинска.

Ракеты означали деньги, а деньги означали, что Садовников мог продвигать интересы своего завода, его рабочих, их семей и других граждан Воткинска. Когда дело касалось оборонной промышленности, существовала огромная конкуренция за ресурсы государства, и не каждый завод или конструкторское бюро получали такую прибыль, как Воткинсий завод и бюро Надирадзе.

Причина их успеха отчасти заключалась в высоком качестве продукта. Но Воткинск также получал больше, чем положено по оборонным контрактам. В первую очередь это было потому, что Устинов финансировал проекты по своему усмотрению.

Садовников знал: в руководстве его страны понимали, что продукция заводов, таких как его, способствует обострению напряжения между США и СССР. Сам же Устинов был реалистом в отношении ядерного оружия. «Может ли кто-нибудь в здравом уме всерьез говорить о какой-либо ограниченной ядерной войне?» — цитировались слова министра обороны в выпуске «Правды» от 25 июля 1981 года. «Должно быть совершенно ясно, что действия агрессора мгновенно и неизбежно вызовут сокрушительный контрудар другой стороны. Никто, кроме совершенно безответственных людей не может утверждать, что ядерная война должна вестись по заранее принятым правилам, когда ядерные ракеты взрываются «по-джентельменски» над строго обозначенными целями и щадят население».

Но поддержка Устиновым развертывания ракеты SS-20 в конце 1970-х годов привела к ответу Америки — развертывание в Европе усовершенствованных крылатых ракет «Першинг II» и ракет наземного базирования, которые Советы рассматривали как экзистенциальную угрозу. «Американские «Першинг» и крылатые ракеты, запланированные к размещению в Европе, — заявил Устинов на встрече министров обороны стран Варшавского договора в октябре 1983 года, — являются частью стратегии достижения превосходства над странами Варшавского договора и нанесения первого ядерного удара».

Речь Устинова была произнесена в разгар ежегодных военных учений США и НАТО, известных как REFORGER («Возвращение войск в Германию»). Повторение этих учений в 1983 году, известных как «Осенняя кузница «83», было особенно масштабным, в нем участвовали десятки тысяч военнослужащих и тысячи единиц техники и самолетов. Они имитировали крупномасштабный конфликт с Варшавским договором, кульминацией которого стали двухнедельные командно-штабные учения, «Опытный лучник» (Able archer), имели чрезвычайно реалистичный сценарий: НАТО планирует применение ядерного оружия против стран Варшавского договора и Советского Союза.

Учения «Осенняя кузница «83» привлекли особое внимание Советского Союза. «Опасный характер военных учений США и НАТО в последние годы привлекает внимание», — сказал Устинов «Правде» 19 ноября 1983 года — через две недели после завершения Able Archer. «Эти учения характеризуются огромным размахом, и их становится все труднее отличить от реального развертывания вооруженных сил для агрессии».

Советский Генштаб разделял выводы Устинова, отметив в отчете о результатах операции, опубликованном 2 февраля 1984 года, что «в 1983 году [учения] проходили в таком масштабе и были так близки к реальной боевой обстановке, что… было трудно уловить разницу между отработкой тренировочных вопросов и фактической подготовкой крупномасштабной агрессии». В статье отмечалось, что учения 1983 года были репетицией «ограниченной ядерной войны», инициированной НАТО.

В замечаниях, опубликованных «Правдой», Устинов отметил, что Советский Союз не станет бездействовать перед лицом таких угроз. «Резкое обострение международной обстановки, — писал Устинов, — предъявляет еще более высокие требования к уровню подготовленности советских Вооруженных сил, к совершенствованию их управления и технического оснащения».

«Техническое оснащение» включало ракеты, произведенные Садовниковым на его заводе. Действительно, все советские ракеты SS-20 — детище Воткинского завода — были приведены в боевую готовность во время учений «Осенняя кузница». Начальник советского Генштаба маршал Николай Огарков находился на укрепленном подземном командном пункте во время заключительной фазы учений «Опытный лучник» и получал последние разведданные каждые шесть часов. Командующий советскими Ракетными войсками стратегического назначения маршал Владимир Толубко также наблюдал за учениями НАТО.

Советская доктрина, в то время известная, как «запуск под атакой», предполагала задействование всех советских стратегических ядерных сил для всеобъемлющего ответного удара в тот момент, когда будет сделан вывод, что против СССР было начато ядерное нападение. Этот удар бы накрыл Европу и Соединенные Штаты более чем 12 000 ядерных боеголовок, включая более 900 боеголовок мощностью 150 килотонн, которые несли более 300 мобильных пусковых установок SS-20, находившихся в то время на вооружении.

Однажды принятое решение о запуске дошло бы до советского ядерного арсенала в течение 30 секунд.

В середине июля 1982 года, перед «Осенней кузницей «83» и «Опытным лучником», американские и советские переговорщики по контролю за вооружениями сели друг напротив друга в Женеве, для предварительных переговоров о ядерных силах средней дальности (РСМД). Решение США разместить «Першинг-П» и крылатые ракеты в Европе в ответ на размещение советскими войсками ракет SS-20 явилось поводом для срочности этих переговоров. Однако атмосфера не была позитивной. Президент Рональд Рейган выдвинул новую переговорную позицию, основанную на предпосылке, что США откажутся от размещения своего оружия в Европе, если Советский Союз избавится от своего арсенала SS-20. Устинов в статье в «Правде», опубликованной накануне переговоров, отклонил это предложение. «Этот нулевой вариант, — заявил Устинов, — предназначен для того, чтобы принудить Советский Союз к одностороннему разоружению».

23 ноября 1983 года, когда переговоры зашли в тупик, советская делегация вышла из переговоров с США относительно сокращения ядерных сил средней дальности, что было поддержано Устиновым. Советы аналогичным образом прекратили свое участие в переговорах по Договору о сокращении стратегических наступательных вооружений (START)[23] 8 декабря 1983 года. Садовников следил за переговорами, будучи всегда готовым к любым событиям, которые могли повлиять на экономические интересы его завода. С прекращением переговоров о контроле над вооружениями Садовникову больше не нужно было беспокоиться — ракеты продолжали бы покидать производственный цех завода, и заказы на новые ракеты продолжали бы поступать.

Но кризис «Осенней кузницы «83» вынудил как США, так и СССР четко признать, что статус-кво был неустойчивым. Ракеты «Першинг II» начали поступать в Европу в ноябре 1983 года. Со скоростью, в девять раз превышающей скорость звука, ракеты могли поразить Москву в течение 6–9 минут после запуска. Будущий генеральный секретарь Михаил Горбачев сравнил это с «заряженным пистолетом, направленным нам в голову». Даже президент Рейган признал эту реальность, отметив в своем обращении к Генассамблее ООН 24 сентября 1983 года то, что США и Советскому Союзу необходимо «расширить процесс контроля над вооружениями, чтобы создать более широкий зонт, под которым он может действовать — «дорожную карту», если хотите, показывающую, к чему в ближайшие 20 лет или около того могут привести эти индивидуальные усилия».

Обычно вопросами, связанными с контролем над вооружениями, такими как подготовка ответа на заявление Рейгана, занимался Устинов. Но вскоре после выступления президента США министр обороны СССР заболел. В его отсутствие Министерство иностранных дел вышло вперед в вопросе контроля над вооружениями. В кулуарах дебатов Генассамблеи 1984 года президент Рейган встретился с министром иностранных дел СССР Андреем Громыко, в ходе которых они обсудили предложенную Рейганом концепцию «зонта» для переговоров по контролю над вооружениями. Два человека договорились начать работу над будущими встречами, и к 22 ноября 1984 года официальные лица США и СССР объявили, что возобновят переговоры по контролю за вооружениями в начале следующего года, 7 января 1985 года.

Кончина Устинова была внезапной и неожиданной. 27 сентября 1984 года он впервые председательствовал на вручении наград генеральному секретарю Черненко, которого Устинов лично наградил званием Героя Социалистического Труда. Затем Устинов посетил военно-политическое совещание, на котором пожаловался на болезнь, и был доставлен в больницу. У Устинова была диагностирована запущенная пневмония, которая переросла в сепсис. К декабрю было принято решение, что ему потребуется операция, но, как только врачи вскрыли его, то обнаружили множество проблем со здоровьем, включая склероз и другие признаки почечной недостаточности. Во время операции у Устинова началось сильное кровотечение, и в конце концов он скончался. Ему было 76 лет.

У подножия гроба Устинова лежали 40 красных бархатных подушек, на которых были разложены его медали и ордена: усыпанная бриллиантами маршальская звезда, медаль Героя Советского Союза и два ордена Героя Социалистического Труда, 11 орденов Ленина и десятки других медалей за службу советской стране на протяжении всей жизни.

Но для Садовникова Устинов был чем-то большим, чем просто россыпь медалей. Он был наставником, другом и источником жизненно важных для Воткинского завода контрактов на ракеты, предназначенные для Советской армии.

О смерти Устинова не было объявлено по обычным каналам. Вместо этого Михаил Горбачев, который в 1978 году стал самым молодым членом Центрального комитета Коммунистической партии в возрасте 47 лет и, по общему мнению, был очевидным наследником больного Константина Черненко (Горбачев председательствовал на заседаниях Политбюро в отсутствие Черненко), сделал заявление во время поездки в Соединенное Королевство, где он пытался улучшить отношения между двумя странами. «У нас произошла большая и трагическая потеря, — объявил он в заявлении, распространенном для журналистов. — Скончался министр обороны Дмитрий Устинов, наш старый друг и соратник по оружию».

Горбачев прервал свою поездку в Великобританию, чтобы вернуться в Москву на похороны Устинова. Однако перед отъездом он выразил свое разочарование нынешним состоянием отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами. «Особенно важно, — сказал Горбачев, — осознать, что гонка вооружений не может и не способна обеспечить безопасность государства».

Эти слова тяжелым грузом легли на плечи военных промышленников, таких как Владимир Садовников. Контроль над вооружениями существовал на протяжении всего его пребывания на посту директора Воткинского завода. Но теория разоружения всегда нивелировалась реальностью оборонных потребностей Советского Союза, которые, с точки зрения создателей баллистических ракет, были определены Дмитрием Устиновым. У Садовникова никогда не было причин сомневаться в своей уверенности в том, что пока Устинов является министром обороны, у Воткинского завода будет много работы.

Встреча 7 января 1985 года в Женеве между госсекретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Громыко состоялась согласно графику. Хотя между ними по-прежнему существовали разногласия, оба дипломата согласились, что нужно найти способ остановить гонку вооружений, включая возобновление переговоров о сокращении их соответствующих ядерных вооружений стратегической и средней дальности. Садовников и прежде слышал такие разговоры, но все же его завод продолжал производить ракеты.

Затем, 10 марта 1985 года скончался Константин Черненко. Владимир Садовников снова оказался в Москве, чтобы поприсутствовать на государственных похоронах. Обычно после смерти генерального секретаря Центральному комитету требуется несколько дней, чтобы объявить преемника. Так было и после смерти Брежнева, и после смерти Андропова. Однако в случае с Черненко о его замене было объявлено всего через 4 часа 15 минут после того, как общественность была уведомлена о кончине генерального секретаря.

В своей приветственной речи Михаил Горбачев ясно дал понять, что его приоритетом будет экономическое развитие Советского Союза. «Мы должны добиться решительного поворота в переводе национальной экономики на рельсы интенсивного развития, — объявил он. — Мы должны, мы обязаны достичь в короткие сроки самые передовые научно-технические позиции, самый высокий мировой уровень производительности общественного труда».

Эти слова мало что означали для Садовникова хотя бы по той причине, что Воткинский завод уже работал на высочайшем уровне научно-технических достижений, когда дело касалось производства баллистических ракет. Однако, когда он слушал речь Горбачева, стало ясно, что разработка, о которой говорил новый генсек, не включала в себя Воткинский завод и его ракеты. Горбачев сослался на возобновившиеся переговоры по контролю над вооружениями, которые тогда велись в Женеве. Горбачев заявил, что Советский Союз стремился «к реальному и значительному сокращению запасов вооружений, а не к разработке новых систем вооружений».

Воткинский завод как раз занимался разработкой «новых систем вооружений»; Горбачев теперь открыто говорил о том, чтобы покончить с делом всей жизни Садовникова, инженеров и рабочих, нанятых им, даже несмотря на то, что они были далеки от достижения соглашения, если действительно такие высокие цели могли быть достигнуты. Переговоры SALT затянулись на десятки лет, а масштабы работ на Воткинском заводе только увеличились. Соглашения SALT касались ограничений вооружений, а не сокращений, и их можно было проверить с помощью так называемых «технических средств» — спутников-шпионов и других средств дистанционного сбора информации. Сокращения были совершенно другим вопросом, требующим уровня проверки, недостижимого в прошлом — инспекции на местах, предполагающие американское присутствие, которые требовались США хотя бы по той причине, что Советы всегда принципиально возражали против этого. Не было никаких оснований полагать, что США смогут убедить Советский Союз согласиться на такой уровень вторжения в свой суверенитет в ближайшее время.

Но перемены витали в воздухе. В Женеве высокопоставленный посол США Макс Камплеман на переговорах выдвинул требование США о том, чтобы любой будущий договор о контроле над вооружениями между США и Советским Союзом включал инспекции на местах. Его советский коллега, посол Виктор Карпов не отверг эту позицию сразу. «Мы попытаемся заключить соглашение, которое будет проверяться двумя сторонами, не только Соединенными Штатами, но и Советским Союзом, — сказал Карпов журналистам позже. — Вы можете быть уверены в этом».

Комментарии Карпова были сделаны 12 марта 1985 года. Два дня спустя Михаил Горбачев произнес надгробную речь в честь Черненко, когда его тело было похоронено у стен Кремля, недалеко от того места, где прах Устинова был помещен всего за три месяца до этого. Когда гроб с телом Черненко был установлен лицом к кремлевскому Мавзолею, Горбачев и другие лидеры СССР поднялись на Мавзолей, чтобы засвидетельствовать свое почтение. В отличие от предыдущих церемоний погребения, последовавших за государственными похоронами, его не сопровождали военные. Это не могло не ускользнуть от внимания Садовникова и его коллег по цеху.

Для Воткинска это были бурные времена. В дополнение к продолжению интенсивного производства «Пионер УТТХ» Устинов перед своей смертью поручил Надирадзе и Воткинску разработать следующую модификацию этой ракеты, известную как «Пионер-3». Их должны были развернуть на советском Дальнем Востоке и направить на американские радары раннего предупреждения в Аляске и Северной Дакоте, на радар для сбора разведданных, расположенный на острове Шемья на Алеутских островах, и на базу подводных лодок США, расположенную в Бангоре, штат Вашингтон.

Совместно с проектом модификации «Пионер-3»/88-20 на Чукотке Надирадзе было поручено создать еще более совершенную ракетную систему, предназначенную для противодействия запланированному размещению в Западной Германии усовершенствованных ракет средний дальности Pershing-Il. Основываясь на второй и третьей ступенях ракеты «Тополь»/88-25 и используя распределительную шину с тремя боеголовками «Пионер-3»/88-20, Устинов представил новую ракету, известную как «Скорость», которая будет развернута в странах Варшавского договора с единственной целью — «Першинг II» и системы крылатых ракет средней и малой дальности наземного базирования, развернутые США.

«Скорость» существовала не только в теории — Надирадзе работал над этой идеей с 1982 года. 23 ноября 1983 года, основываясь на предварительной работе, Устинов распорядился, чтобы Надирадзе в кратчайшие сроки воплотил концепцию с чертежной доски в жизнь. Министерство обороны опубликовало технические и тактические требования к ракете в декабре 1983 года, и Устинов протолкнул разрешение через Совмин 9 января 1984 года. К апрелю 1984 года ВПК утвердил график производства и развертывания системы «Скорость». Бешеные темпы, с которыми ракета прошла путь концепции до утвержденной операционной системы — шесть месяцев — свидетельствуют не только о серьезности, с которой Устинов относился к необходимости реагирования на развертывание систем средней и малой дальности США, но и о его абсолютном авторитете, когда дело касалось вопросов обороны, особенно связанных с баллистическими ракетами.

Схема развертывания «Чукотка/Скорость» была уловкой Устинова для того, чтобы довести проблему ракет средней и малой дальности (РСМД) до конца. Одновременно угрожая западному побережью Соединенных Штатов и американским системам РСМД в Европе, Устинов надеялся заставить США вернуться за стол переговоров, где советское развертывание стало бы предлогом убрать американские системы РСМД. Цель состояла в том, чтобы вернуть военный баланс туда, где он был до того, как США развернули «Першинг II» и системы крылатых ракет средней и малой дальности наземного базирования в Европе. Это представляло собой опасную эскалацию, к которой Советы относились сдержанно.

Но Устинов единолично отдавал приказы, и не существовало ничего, что могло противостоять ему.

Параллельно с работой над проектом Устинова «Чукотка/Скорость» Надирадзе и Воткинский завод продолжали свои усилия в отношении межконтинентальных баллистических ракет SS-25. Первоначальные летные испытания ракеты SS-25 были проведены с испытательного полигона Капустин Яр 27 октября 1982 года. Испытания провалились. Надирадзе работал над устранением проблем, прежде чем провести вторые ракетные испытания в Плесецке 8 февраля 1983 года. Эти испытания уже были успешными, и массовое производство ракет SS-25 ожидалось в начале 1985 года.

На момент похорон Устинова Воткинский завод продолжал производить ракету SS-20 с годовым объемом в 65 единиц, а также ракету малой дальности, известную как «Ока», или SS-23 SPIDER, около 60 штук которых ежегодно сходили с конвейера. Но в разработке находились более новые проекты. В следующем году должно было начаться серийное производство SS-25; еще не успели высохнуть чернила на постановлении СССР № 696–213 от 21 июля 1983 года, касающегося проектирования еще более современной межконтинентальной баллистической ракеты «Курьер». Эта ракета была настолько секретной, что у НАТО не было для нее специального обозначения. Разработанная в результате консультаций с командующим РВСН В.Ф. Толубко, который следил за созданием в США малой межконтинентальной баллистической ракеты, известной как «Мидгетмен», ракета «Курьер» была построена на основе достижений в области технологий твердого топлива, имела мощные и легкие карбоновые двигатели, для которых использовалась современная твердотопливная смесь. Конструкторское бюро Надирадзе только что завершило концептуальную работу над этой ракетой, когда умер Устинов.

Нация похоронила своего героя и проявила соответствующий уровень уважения, переименовав город Ижевск в Устинов. Дмитрий Устинов за более чем 43 года работы на самых высоких уровнях советской оборонной промышленности накопил столько власти и влияния, что после его смерти образовался огромный вакуум. Из-за паралича, вызванного смертью Устинова в бесстрастной советской системе, Михаил Горбачев (который занял пост генерального секретаря в марте 1985 года после последовавших смертей Юрия Андропова и Константина Черненко) смог заполнить эту пустоту с относительной легкостью. Одним из его первых действий на посту генерального секретаря было назначение нового министра обороны Льва Зайкова. Зайков был бывшим директором завода военной промышленности и сам по себе способным политиком, занимавшим пост 1-го секретаря Ленинградского обкома КПСС.

Следующим шагом Горбачева было прекращение программы Устинова «Чукотка/Скорость», которую генсек счел излишне провокационной. Все приготовления к размещению «Пионера-3»/33-20 на Чукотке были приостановлены, и программа «Скорость» была остановлена. Надирадзе и Садовников продвигали эту программу стремительными темпами настолько, что к 1 марта 1985 года уже было изготовлено около 10 ракет «Скорость» и проведены первоначальные летные испытания. Испытание было неудачным — ошибка привела к отказу сопла после запуска. Но проблему легко устранили, и Надирадзе был уверен, что он вернет программу в нужное русло в кратчайшие сроки. Однако, как только Горбачев был проинформирован о ракете и ее назначении, он приказал прекратить все работы; девять оставшихся ракет «Скорость» и все опытные образцы пусковых установок были сданы на хранение.

Но самое большое изменение произвел сам Горбачев. При Устинове Политбюро наблюдало, пока тот разрабатывал варианты политики, которые впоследствии представлялись как свершившийся факт. Горбачев изменил ход событий, заранее договорившись с новым министром обороны Сергеем Соколовым и новым министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе о выработке согласованной политики, передав затем Зайкову полномочия решить этот вопрос бюрократическим путем.

Быстро стало ясно, что старая советская позиция по контролю за вооружениями и видение контроля над вооружениями Горбачевым — несовместимы. Горбачев публично отделял переговоры по РСМД от других и упрощал Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений путем прямого сокращения стратегических вооружений на 50 %. То, что он предлагал, не только противоречило согласованной советской позиции на переговорах, но и угрожало существующим крупным контрактам на поставки оружия.

Чтобы умерить энтузиазм Горбачева, Сергей Соколов предложил, чтобы Советский Союз завершил полное ядерное разоружение в течение 15 лет, полагая, что непрактичность такой позиции замедлит лихорадочный темп разоружения, на котором, казалось, настаивал Горбачев. К большому удивлению Соколова, тот принял эту идею, представив ее миру в речи 15 января 1986 года, где предложил «полное ядерное разоружение» к концу тысячелетия. Более того, приняв предложенную Соколовым пилюлю с ядом, Горбачев подорвал любые возражения Министерства обороны и военных, которые возникали против принятия Советами американской версии той же пилюли, но уже под названием «Нулевой вариант».

Теперь все было подготовлено для знаменитой встречи Горбачева с Рональдом Рейганом в Рейкьявике, Исландия, 11–12 октября 1986 года. Хотя саммит не принес ощутимых результатов, он дал Горбачеву шанс сформулировать основные политические инициативы, которые послужили основой для будущего договора о РСМД и Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений. Вскоре Горбачев бросил вызов США, сначала предложив ликвидировать все виды оружия РСМД в Европе, разрешив разместить к востоку от Урала (для Советов) и на территории США (для американцев) по 100 боеголовок. Самое удивительное, что Советы поддержали строгие процедуры проверки, включающие в себя инспекции на местах. После прохладного американского выступления Горбачев в марте 1987 года повысил ставку, предложив «Глобальный ноль» — всеобщий запрет в отношении ракет средней и малой дальности.

Советские военные были возмущены тем, что их исключили из обсуждений, приведших к появлению «Глобального нуля» в качестве советской политики. Они оказались в еще большем недоумении, когда в ответ на предложение «Глобального нуля» США, в свою очередь, согласились, но настаивали на том, чтобы был односторонний запрет на ракету малой дальности SS-23 (также произведенную на Воткинском заводе), включенную в список ликвидируемых систем вооружения. На встрече с официальными лицами США в Вашингтоне, округ Колумбия, в сентябре 1987 года Эдуард Шеварднадзе согласился с американскими требованиями и затем вернулся в Москву за согласием Горбачева. Дорога к успешному заключению Договора о РСМД была проложена — Советам и американцам осталось только договориться, как идти по этому пути вместе.

Для Садовникова приход Михаила Горбачева на советскую политическую сцену был глотком свежего воздуха. Садовников был избран депутатом 27 съезда КПСС, проходившего 25 февраля — 6 марта 1985 года в Москве. Это было первое крупное мероприятие Горбачева с тех пор, как он стал генеральным секретарем, и Садовников был без ума от него. «Он — второй Ленин». Он рассказал об этом своим коллегам по возвращении со съезда. Садовников был доволен способностью Воткинского завода справиться с новыми вызовами, возникшими после призыва Горбачева к реформам. В конце концов завод создал SS-20 в рекордно короткие сроки, с опережением графика, выпустив продукт высочайшего качества. Садовников чувствовал, что адаптация к формирующимся реалиям новой советской экономики — это всего лишь очередная задача, с которой умело справятся рабочие и начальство его завода.

Ракеты по-прежнему были крупнейшим источником дохода для завода. После обширной программы летных испытаний, включавшей 17 пусков (лишь четыре из них были неудачными), первые ракеты SS-25 были поставлены в Ракетные войска стратегического назначения в июле 1985 года. Ракеты SS-20 продолжали сходить с конвейера, и в то время, как Горбачев уничтожил схему развертывания на Чукотке, работа над последующим проектом «Пионер-3» продолжалась и была близка к началу летных испытаний. Бюро Надирадзе также проводило успешные испытания ракетных двигателей для системы «Курьер» на специальном артиллерийском полигоне в подмосковном Красноармейске.

В сентябре 1987 года Садовникову сообщили, что Горбачев планирует подписать договор с США, который ликвидировал бы не только ракету SS-20, но и SS-23. Это была сокрушительная новость для директора завода. В стенах его завода находились запчасти для примерно 36 ракет SS-20, которые никогда не будут доставлены заказчику. Хуже того, из Москвы пришли плохие новости: давний партнер Садовникова Александр Надирадзе скончался от сердечного приступа вскоре после того, как его проинформировали о ликвидации SS-20 из-за требований планируемого договора о РСМД.

В то время как смерть Надирадзе практически не повлияла на работу Воткинского завода (инженерные работы по поддержке ракет SS-20/SS-25 годами ранее были переданы заместителю Надирадзе Льву Соломонову, а заместитель Надирадзе Б.Н. Лагутин также взял на себя функции главного конструктора КБ), эмоциональные последствия потери человека, который был отцом некоторых самых передовых видов оружия Советского Союза, а также наставником

и другом Саловникова и других инженеров и конструкторов, были разрушительны. На похоронах Надирадзе Садовников выразил соболезнования своим коллегам — директорам заводов, чье разочарование в связи с предлагаемым договором о РСМД и его пагубными последствиями на их средства к существованию, было ощутимым.

В ноябре 1987 года Садовникову сообщили еще одну плохую новость. Участники переговоров поздно осознали, что первая ступень SS-20 была практически идентична первой ступени SS-25. Это создавало проблему при проверке, которую можно было решить только путем постоянного присутствия американских инспекторов по вооружениям за воротами цеха окончательной сборки. Ожидалось, что Договор о РСМД будет подписан во время запланированного визита Горбачева в Вашингтон, в декабре 1987 года. Это означало, что договор вступит в силу примерно через шесть месяцев после ратификации, и теперь Садовникову предстояло подготовиться к этому беспрецедентному вторжению инспекторов из страны, «врага номер один», в город и завод, которые он построил.

Договор о РСМД был подписан 8 декабря 1987 года. Сразу после этого Виктор Протасов, директор Центрального научно-исследовательского института специального машиностроения, производившего пусковые контейнеры для ракет SS-20 и SS-25, подал в отставку в знак протеста. Садовников подумывал о подобном протесте, но гордость и чувство долга, ответственности перед своими работниками заставили его остаться.

В феврале 1988 года Владимир Садовников отправился в Соединенные Штаты с двухдневным визитом на завод «Геркулес» в Магне, штат Юта, где производилась ракета «Першинг II». Согласно условиям Договора о РСМД, советским инспекторам будет разрешено осуществлять наблюдение за заводом «Магна» аналогично контролю, который будет осуществляться их американскими коллегами в Воткинске. Садовников был приглашен в «Магну», чтобы понять взаимный характер договора в надежде, что это поможет ему лучше подготовиться к приезду американцев.

Сам Садовников столкнулся с вызовом иного рода. Крепкий 57-летний директор завода всегда был воплощением крепкого здоровья. Но дрожь, которая недавно появилась в его руках, становилась все сильнее и сильнее. В конце концов, он согласился лечь в московский стационар, где врачи сообщили плохую новость — у него была болезнь Паркинсона. Для Садовникова этот диагноз представлял собой еще одну проблему. Он верил, что сможет преодолеть это, несмотря на предостережения врачей о том, что его симптомы только усугублялись.

Борьба с влиянием Договора о РСМД на его завод и жизни рабочих, которых он любил, как собственных детей, поставила Садовникова перед совершенно другой проблемой. Однако тем не менее он был готов бороться с ней. Изменения в оборонной политике были в порядке вещей, но время, доступное для подготовки к этому вызову, так и не нашлось, а терпение граждан, на которое он рассчитывал, давно испарилось. В то время, как Садовников изо всех сил пытался найти подходящую работу для тех, кто ранее выпускал SS-20 и SS-23, ему приходили письма от разгневанных рабочих, которые обвиняли его во всех своих бедах. Перестройка, нацеленная на восстановление советской экономики, была в самом разгаре. И все же никто, казалось, не знал, что именно это было и как этого предполагалось достичь.

Первый секретарь областного комитета Коммунистической партии, союзник Горбачева набросился на то, что последний назвал «старой гвардией» — тех управляющих, кто занимал свои должности со времен Брежнева, требуя их замены более молодыми кадрами. Садовников был упомянут по имени как один из тех, кому нужно было уйти. Министр оборонной промышленности Павел Финогенов лично выступил от имени Садовникова, недвусмысленно дав понять партии, что вопросы обороны ее не касаются. Критика, однако, потрясла Садовникова, заставив его усомниться во всем, чего он достиг своей жизни. Он всегда считал себя частью эшелона, возглавляющего борьбу за построение современного социалистического рая. Теперь те, чьим именем он творил, открыто подвергали сомнению дело всей его жизни.

Владимир Садовников вернулся из своего визита в «Магну», штат Юта, сломленным человеком. Америка, говорил он своим друзьям и семье, была «страной сказок». Недосказанным осталось осознание Садовниковым того, что «враг номер один», казалось, достиг того, над чем он работал всю свою жизнь и все же потерпел неудачу: невоплощенный рай для рабочих, наполненный всем, на что гражданин мог когда-либо надеяться и даже большим.

Садовников уволился с поста директора завода вскоре после своего возвращения. Было ли это осознанием того, что он не достиг своей цели, или того, что его слабеющее здоровье помешает ему помочь Воткинскому заводу пережить предстоящие трудные времена — или и то, и другое — его время в качестве руководителя Воткинска подошло к концу. Его отставка была официально принята в начале сентября. Городу и заводу, которые он лелеял и которыми управлял последние 22 года, предстояло столкнуться с американским присутствием и изменениями, без его участия в этом.

Я вырос, как дитя холодной войны, как побочный продукт семьи военных эпохи 1960-х и 1970-х годов. Среди моих самых ранних воспоминаний — ожидание на военной взлетно-посадочной полосе в 1964 году, когда мой отец высаживался из транспортного самолета, который доставил его домой после шестимесячной командировки в Измир, Турция. Там он служил офицером по техническому обслуживанию истребителей-бомбардировщиков F-100, когда они находились в состоянии боевой готовности. Самолеты были полностью заправлены и загружены ядерными бомбами, пилоты сидели в кабинах, ожидая сигнала, который отправил бы их на задание по атаке целей в Советском Союзе. Это было через год после Кубинского кризиса, когда Джон Ф. Кеннеди заключил не столь секретную сделку с Никитой Хрущевым о выводе ракет с ядерным вооружением класса «Юпитер» из Турции в обмен на то, что Советы выведут свои ракеты средней и меньшей дальности SS-4 и SS-5 с ядерными боеголовками с Кубы. Развертывание F-100 на авиабазе Сигле, недалеко от прибрежного города Измир, было частью попыток американцев по изменению потенциала ядерного удара, утраченного после демонтажа ракет «Юпитер» (также базировавшихся в Сигле).

Я не был осведомлен ни о геополитических, ни о военных реалиях, связанных с командировками моего отца — я узнал об этом позже, подслушав обрывки разговоров, которые он вел с моей матерью и другими офицерами. Все, что я знал, это то, что он уехал очень далеко. Год спустя он был снова направлен на этот раз на 12 месяцев в состав 10-й эскадрильи истребителей-коммандос («Тигры Скоши»), которые были ответственны за использование нового истребителя-бомбардировщика F-5C во вьетнамском конфликте. Я мало, что знал о Вьетнаме или о причинах, по которым моему отцу пришлось отправиться туда, но мне понравились красочная нашивка эскадрильи с головой ревущего тигра и демилитаризованные 20-миллиметровые пушечные снаряды, которые мой отец привез в качестве подарков для меня.

По возвращении домой мой отец был назначен в 94-ю эскадрилью истребителей-перехватчиков (FIS), подразделение «Шляпа на ринге», прославленное Эдди Рикенбекером, самым известным асом Америки во время Первой мировой войны. Они размещались на различных авиабазах, связанных с Североамериканским командованием противовоздушной обороны (NORAD), сначала на Пейн-Филд, в Эверетте, штат Вашингтон (На месте нынешней испытательной взлетно-посадочной полосы Boeing), а затем на базе ВВС Селфридж, за пределами Детройта, штат Мичиган. 94-я летала на сверхзвуковых перехватчиках F-106 «Дельта Дарт», вооруженных ядерными ракетами класса «воздух — воздух» «Джинн». Действуя с аварийных аэродромов на Аляске, истребители F-106 регулярно перехватывали советские бомбардировщики, пролетавшие над Беринговым морем. Во время войны им пришлось бы сбивать советские самолеты своими ракетами с ядерными боеголовками, прежде чем те смогли бы достичь своих целей в Соединенных Штатах.

В июне 1969 года мой отец был направлен с 94-й FIS в Осан, Корея, в рамках наращивания американской военной мощи в регионе в ответ на захват американского эсминца «Пуэбло» и последующее уничтожение северокорейцами разведывательного самолета ВМС США. На этот раз отца не было шесть месяцев, и этот факт врезался мне в память, когда я был вынужден наблюдать, как Нил Армстронг высаживается на Луну без него (большое дело для восьмилетнего мальчика, увлеченного космической программой США). Когда он вернулся домой, мы снова переехали. На этот раз на военно-воздушную базу Вюртсмит, новый дом 94-й FIS.

У меня сохранились отчетливые воспоминания о моей комнате в то время. Мои стены украшали два плаката в рамках, на одном из которых были написаны слова первой статьи Кодекса поведения США («Я американец, сражаюсь в силах, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь в их защиту»). На другом изображен силуэт Джона Ф. Кеннеди с надписью «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас. Спрашивайте, что вы можете сделать для своей страны». Мои родители не пытались промыть мне мозги — таковы были жизнь и реальность сопляка в то время. Я все больше узнавал мир, в котором жил — на моем столе лежала карта мира, на которой Северная Корея была обведена красным. Еще один красный круг был вокруг Аляски, где мой отец часто дислоцировался с самолетом оповещения. И Вьетнам тоже был обведен, потому что в 1970 году моего дядю Рика отправили туда солдатом армии США, где он принимал участие во вторжении в Камбоджу.

В 1971 году мы снова переехали, на этот раз на Гавайи. Впервые я столкнулся с реальными масштабами оппозиции войне во Вьетнаме, когда толпы антивоенных демонстрантов собирались у главных ворот различных военных объектов на острове Оаху, скандируя свои лозунги и насмехаясь над военнослужащими и их семьями, как они въезжали на базу и выезжали с нее. Контраст между действиями протестующих и службой таких людей, как мой отец, был, по моему юному разумению, разительным. Затем внезапно война закончилась; был объявлен «Мир с честью», и протесты прекратились.

Мы жили на военно-воздушной базе Хикэм, в здании времен Второй мировой, расположенном в так называемой «Зоне 19», рядом с главной взлетно-посадочной полосой. Находясь так близко к активной взлетно-посадочной полосе, я всегда был настороже к появлению новых и странных самолетов. Был ли это SR-71 «Блэкберд», самолет-разведчик U-2 или британский бомбардировщик «Вулкан», я фиксировал их прибытие и обязательно ехал на велосипеде к отдаленным парковочным зонам, где я подкрадывался поближе, чтобы сфотографировать их своим Kodak Instamatic. Затем, в начале 1973 года, начали прибывать некоторые новые самолеты. Война закончилась, и американские военнопленные возвращались домой. Я подражал одному из своих героев, Джону Уэйну, надев браслет с именем захваченного в плен американского пилота. Военнопленных партиями доставляли из Ханоя в Северном Вьетнаме на американские базы на Филиппинах, где их осматривали перед отправкой обратно в Соединенные Штаты. Их первой остановкой на американской земле была военно-воздушная база Хикэм. Моя мать взяла за правило приветствовать каждый самолет с возвращающимися военнопленными и всегда брала меня с собой в надежде, что я смогу встретиться с «моим» военнопленным (я так и сделал и смог вернуть ему «его» браслет). Было отрезвляющей реальностью обдумать тот факт, что некоторые из этих мужчин были разлучены со своими семьями в течение многих лет. Многословие Кодекса поведения нашло еще больший отклик после этого опыта. После того, как военнопленные вернулись домой, то же самое произошло и с самолетами — их были сотни. Эскадрилья за эскадрильей истребителей, истребителей-бомбардировщиков заполняли небо над военно-воздушной базой Хикэм, приземляясь на несколько дней, прежде чем отправиться обратно на материк. Это было потрясающее зрелище — физическое проявление американской военной мощи. Я был слишком молод, чтобы задумываться о том, что это могучее оружие войны возвращается из конфликта, который мы не выиграли. Эта реальность осозналась только позже. В течение этого времени мой отец часто отправлялся во Вьетнам, помогая наблюдать за «вьетнамизацией» войны.

Но в 1975 году все его усилия и усилия правительства США были сведены на нет, когда армия Северного Вьетнама захватила Сайгон и разгромила Юг. Показ по телевидению американских пилотов, избивающих запаниковавших южных вьетнамцев, и вертолетов, сбрасываемых с американского авианосца, палуба которого была забита беженцами, приобрели еще более личный аспект, когда в июне 1975 года мои родные привезли южно-вьетнамскую семью пожить с нами несколько недель — часть спонсируемой церковью программы по оказанию помощи беженцам при переселении. Месяц спустя южно-вьетнамская семья переехала в свой новый дом в Хьюстоне, штат Техас.

В октябре 1975 года мой отец получил приказ о развертывании Объединенной военной миссии Соединенных Штатов по оказанию помощи Турции (JUSMMAT)[24], которая в то время функционировала как крупнейшая группа военной помощи и консультирования в Министерстве обороны США. Турция была важным американским союзником, сражавшимся бок о бок с американскими войсками во время Корейской войны, и с момента вступления в Организацию Североатлантического договора (НАТО) в 1952 году обезопасила южный фланг трансатлантического альянса от восприятия советской угрозы. JUSMMAT находился в Анкаре, столице Турции. Базового жилья не было, поэтому мы сняли квартиру в центре города.

Если мое детство на Гавайях познакомило меня с некоторыми реалиями холодной войны в Юго-Восточной Азии, то мой опыт в Турции открыл мне глаза на аспекты этого конфликта в Европе. В то время как Вьетнам стал «горячим», унося жизни и сокровища американцев с невероятной скоростью, по большому счету это было всего лишь побочное явление. Главное событие между США и Советским Союзом произошло в Европе, где миллионы людей, поддерживаемые самой большой концентрацией современной военной техники в мировой истории, столкнулись лицом к лицу на длинном фронте, протянувшемся от Полярного круга на севере до полуострова Малая Азия на юге. Турция закрепила южный фланг этой линии противостояния.

К тому времени, когда моя семья прибыла в Анкару, отношения между США и их турецким союзником были испорчены. После военного переворота греческих офицеров в июле 1974 гола, целью которого было объединение Кипра с Грецией, турецкие военные предприняли десантную операцию, целью которой была защита турецкого населения Кипра. К августу 1974 года турецкая армия оккупировала около 40 % территории острова. В декабре 1974 года конгресс США ввел эмбарго на поставки оружия, запрещавшее продажу американской военной техники и другой военной помощи Турции, которое вступило в силу в январе 1975 года.

Мы жили «экономно» (то есть не на базе) в съемной квартире в шикарном районе Каваклидере, старом винодельческом районе, который был открыт для застройки в 1925 году двухэтажными жилыми домами, предназначенными для растущего класса государственных служащих. Мы арендовали первый этаж одной из таких квартир. А наши арендодатели (владельцы) жили на верхнем этаже. Остальная часть американского сообщества жила, как и мы, разбросанная по всему городу на арендованных квартирах. Мы все выучили турецкий (некоторые лучше других — я два года изучал турецкий язык в средней школе и получил квалификацию «переводчика» в местном отряде бойскаутов) и часто посещали турецкие магазины и рестораны.

«Сердцем» американского сообщества, однако, была авиабаза ВВВ США Балгат, на окраине Анкары, где размещались магазин (где мы могли приобрести ограниченное количество американских консервов и мяса), кинотеатр (где мы могли смотреть голливудские фильмы примерно через шесть месяцев после их выхода в США) и школа для 1-12 классов. Здесь также были охотничий клуб, конюшня для верховой езды, молодежный клуб, где дети могли собраться после школы, и множество спортивных площадок, которыми пользовались как дети, так и взрослые. База обслуживалась двумя «автобусными линиями» (в основном синим школьным автобусом ВВС), которые регулярно курсировали по двум маршрутам через город. В Балгате также находилась штаб-квартира организации, известной как TUSLOG[25] или Турецко-американская логистика, обозначение прикрытия для широкого спектра отдельных военных подразделений, или Dets[26], разбросанных по всей Турции. Некоторые из них базировались в Балгате. Как дети военных, мы все были знакомы с их работой, и поэтому миссии этих различных Dets были хорошо известны сплоченному американскому сообществу, где ничто не было тайным, даже секреты. Например, Det 4–1 был подразделением авиации и связи, которое поддерживало Det 4, сверхсекретную станцию электронного перехвата, работавшую недалеко от прибрежного города Синоп на Черном море. Она отслеживала советские сигналы и коммуникации, включая телефонные звонки и случайные космические запуски. Персонал из Det 4–1 регулярно и поочередно прибывал в Синоп и покидал его. Другое подразделение TUSLOG, Det 18, управляло сейсмической исследовательской станцией Бельбаси, расположенной за пределами Анкары. Здесь американские техники должны были следить за советскими подземными ядерными испытаниями, проводимыми на Семипалатинском испытательном полигоне, главном месте испытаний ядерного оружия Советского Союза, расположенном в Северном Казахстане.

А еще был Det 183, подразделение безопасности и поддержки ядерных боеприпасов ВВС, которое действовало на базе турецких ВВС Муртед. В Муртеде США хранили сотни ядерных бомб, которые предназначались для доставки к советским целям специально выделенными самолетами турецких ВВС. Существовала дюжина других отрядов TUSLOG со штаб-квартирой в Балгате, некоторые из них занимались более мирной работой, другие — строго засекреченной деятельностью, но все они были неотъемлемой частью масштабной программы американо-турецкого военного сотрудничества, которое с введением эмбарго на поставки оружия резко приостановилось.

Эмбарго на поставки оружия повлияло и на работу моего отца в JUSMMAT. В июне 1974 года, за месяц до турецкого вторжения на Кипр, Соединенные Штаты начали поставлять туркам новые усовершенствованные истребители F-4E Phantom II в рамках общеатлантической программы модернизации, направленной на замену устаревших истребителей F-100 Super Sabre в качестве основных носителей ядерного оружия Турции. Было заказано около 40 самолетов, большинство из которых было поставлено к моменту вступления эмбарго в силу в январе 1975 года. Однако из-за эмбарго были заморожены поставки запчастей и обучение обслуживанию самолетов, что чрезвычайно затруднило работу моего отца по консультированию турецких ВВС по вопросам технического обслуживания самолетов F-4E.

Мой отец также консультировал турецкие ВВС по поводу их истребителей F-5, некоторые из них пришлось утилизировать, чтобы другие продолжали летать. Турция закупила восемь F-5 в Ливии, чтобы сохранить общую боеспособность флота, что само по себе было нарушением эмбарго. Мой отец должен был следить за этими ливийскими самолетами, но по закону ему было запрещено помогать в их обслуживании и эксплуатации. Это небольшое надувательство только еще больше обострило отношения между американскими военными и их турецкими хозяевами.

Анкара была не единственным городом на турецкой земле с концентрацией американцев. Министерство обороны управляло четырьмя отдельными школами в Турции: в Анкаре, Инджирлике (Адана), Измире и Карамюрселе. В этих школах были прекрасные спортивные программы, с высоким уровнем участия детей, отчаянно нуждавшихся хоть в каком-то занятии. Практически каждые выходные в течение учебного года учащиеся-спортсмены ездили в зафрахтованных автобусах по всему полуострову Малая Азия, где их принимали соотечественники-американцы в рамках подготовки к соревнованиям между школами.

Таким образом, мы общались с детьми, чьи родители управляли массивной круглой антенной решеткой AN/FLR-9 «Wullenweber», диаметром 500 футов. Возведенная в Карамюрселе и прозванная «Слоновой клеткой» она следила за советскими коммуникациями. Она состояла из внешнего экрана, состоящего из 1056 вертикальных стальных проволок, которые поддерживали 96 120-футовых столбиков-башенок. «Слоновая клетка» буквально нависала над базой, где спортсмены-ученики играли в футбол, мини-футбол или бегали по пересеченной местности или легкоатлетической дорожке. От этого было никуда не деться.

В Измире мы играли против детей военнослужащих США, приписанных к сухопутным войскам союзников в Юго-Восточной Европе, главному командованию НАТО, ответственному за надзор за операциями как турецких, так и греческих вооруженных сил во время войны. И в Инджирлике мы столкнулись с детьми военнослужащих, которых можно было бы ожидаемо найти на любом крупном объекте ВВС США, где были размещены истребители, танкеры или ядерное оружие.

После двух, полных приключений, лет в Турции, в ноябре 1977 года мой отец получил новый приказ. На этот раз он был направлен в 17-ю воздушную армию, дислоцированную на военно-воздушной базе Сембах в Западной Германии. Если Турция давала доступ к некоторым из наиболее чувствительных разведывательных операций, проводимых США против советской цели, то Германия была на острие удара, если бы дело дошло до реальных боевых столкновений.

Сам Сембах располагался примерно в 2 милях (3,21 км) от оживленного аэродрома, с которого ВВС США использовали различные самолеты, включая легкие самолеты-разведчики, штурмовики и самолеты радиоэлектронной борьбы, а также тяжелые поисково-спасательные вертолеты. Эти самолеты присоединились к тысячам других из различных эскадрилий США и союзников, базирующихся в Западной Германии и других местах, которые постоянно заполняли немецкое небо, готовясь к войне с Советским Союзом, которой никто не хотел, но к которой все были готовы.

Сембах был всего лишь одним из полудюжины военных объектов США в крупном регионе Кайзерслаутерн западно-германской земли Рейнланд-Пфальц, где проживали около 75 000 американцев. Как и в случае с Турцией, моя семья решила жить «экономно», первоначально арендовав дом на одну семью в маленькой деревне Шаллоденбах, примерно в 13 км, или 8 милях, от города Кайзерслаутерн, где находилась американская средняя школа. Даже в таком отдаленном месте, как наша крошечная немецкая деревушка, подготовка к войне всегда присутствовала. Американские военные транспортные средства постоянно перемещались по дорогам, а грузовики перевозили людей и бронетехнику на нескончаемую серию военных учений, в том числе на те, в ходе которых американские танки и бронетранспортеры маневрировали на фермерских полях вокруг Шаллоденбаха.

Не проходило и дня без того, чтобы кто-нибудь не столкнулся с одной или несколькими военными колоннами, пересекающими немецкие дороги и высокоскоростные шоссе. Осенью темп военной активности увеличился на порядок, поскольку армия США провела ежегодные учения REFORGER (Возвращение войск в Германию), в ходе которых с баз в Соединенных Штатах были переброшены десятки тысяч американских военнослужащих, которые затем должны были присоединиться к заранее подготовленной военной технике. В ходе репетиции их миссия заключалась в укреплении НАТО в случае советского нападения.

Советская угроза была реальной. Каждый взрослый американец, живший в Западной Германии в конце 1970-х годов, был знаком с Фульдским ущельем на границе Гессен-Тюрингии и западно-германского города Франкфурт-на-Майне. Здесь военные эксперты НАТО ожидали, что Советы нанесут свой главный удар, если начнется война. Первоначальную атаку должны были провести четыре дивизии 8-й гвардейской армии, за которыми последуют еще четыре дивизии 1-й гвардейской танковой армии, которые завершат продвижение к реке Рейн (предполагалось, что Советы смогут достичь реки Рейн за 72 часа).

На их пути стояли бронированный кавалерийский полк и две пехотные дивизии, принадлежащие армии США; холмы вокруг Шаллоденбаха представляли собой одну из последних линии обороны для этих американских подразделений. Миссия американских войск состояла в том, чтобы замедлить советское наступление на срок, достаточный для переброски подкреплении из Соединённых Штатов (эти учения REFORGER, как оказалось, были спланированными). Это была гонка наперегонки, и большинство людей, живших в то время в Западной Германии, верили, что США проиграют, если не применят тактическое ядерное оружие, чтобы остановить советское наступление.

Проблема ядерного оружия стала очень личной, когда летом 1978 года моя семья переехала из Шаллоденбаха в деревню Марнхайм, примерно в 21 миле, или 34 км к востоку от Кайзерслаутерна. Марнхайм примыкал к деревне Вейрхоф, где моя мать работала медсестрой в расположенной там военной клинике. Клиника Вейрхоф обслуживала часть армии США, связанную с близлежащим складом специального оружия Кригсфельд, также известным как Норт-Пойнт, где хранилась основная часть тактического ядерного оружия армии США в Европе. Всем было известно, что Кригсфельд станет одной из самых приоритетных целей для Советов, если начнется война. Те, кто жил и работал в окрестностях Вейрхофа, шутили, что их дом был «эпицентром» советского ядерного удара.

Для большинства американских граждан, живших в Западной Германии, советская угроза была абстрактной, гипотетической, лишенной содержания. Мы знали, что она существует, но не могли взглянуть ей в лицо. Ближе всего к реальной конфронтации большинство из нас подошло через фантазии «шпион против шпиона», которые мы представляли себе, сдавая экзамен на получение водительских прав. На стене испытательного центра были развешаны плакаты с изображением ярко-желтого номерного знака, украшенного советским флагом и словами «Если вы увидите такой номерной знак», за которыми следовали подробные инструкции по сообщению. Любое транспортное средство с таким номерным знаком принадлежало Советской военной миссии связи, состоящей из советских офицеров, дислоцированных в Западной Германии, которым было разрешено ездить по определенным районам для наблюдения за вооруженными силами других оккупационных держав (США, Франции и Великобритании). Кайзерслаутерн был районом, представляющим особый интерес для Советов, и на самом деле военные неоднократно видели транспортные средства советской миссии, курсирующие по западно-германским проселочным дорогам.

Был и другой способ увидеть советскую угрозу, вблизи и лично. С момента окончания Второй мировой войны бывшая столица Германии Берлин находилась под контролем четырех крупных держав, каждая из которых контролировала свой «сектор» города. Три «сектора», принадлежащие союзникам (США, Франции и Великобритании), совместно именовались Западным Берлином, в то время как советский сектор назывался Восточным Берлином. В 1961 году Советы построили стену вокруг западных секторов, отрезав их от Восточного Берлина и Восточной Германии. Единственный путь в Западный Берлин и из него был по воздушным или наземным коридорам, одобренным Советами.

За время моего пребывания в Западной Германии мне удалось дважды съездить в Западный Берлин, один раз на автомобиле и один раз на поезде. В обоих случаях мне удалось встретиться лицом к лицу с советскими солдатами, когда они оформляли мои документы. Они были очень профессиональны, соблюдая строгую дисциплину при взаимодействии с американцами, с которыми они сталкивались, включая меня.

Пересечение границы между Западной и Восточной Германией (КПП «Альфа») и Восточной Германией и Западным Берлином (КПП «Браво») было похоже на сцену из фильма с пограничными укреплениями, сторожевыми вышками и заборами с колючей проволокой, патрулируемыми вооруженными солдатами в сопровождении больших служебных собак породы немецкая овчарка. В Западном Берлине я посетил КПП «Чарли» (пункт пересечения границы между

Западным и Восточным Берлином) и осмотрел Берлинскую стену. С другой стороны были сторожевые вышки, на которых стояли вооруженные советские и восточно-германские солдаты, которые смотрели на меня в свои бинокли.

Детство в Турции и Западной Германии помогло привить мне представление о реальности советской угрозы и укрепило меня в желании вступить в армию, чтобы я мог занять свое место в качестве части американского щита, который защищал Европу и Соединенные Штаты от бедствий советского коммунизма. После окончания американской средней школы Кайзерслаутерна в 1979 году я поступил на службу в армию США именно для этого. Первоначально я подавал заявление в Военную академию США в Вест-Пойнте, но получил отказ. Армия предоставила мне возможность посещать подготовительную школу Военной академии Соединенных Штатов (USAMAPS)[27], расположенную в Форт-Монмуте, штат Нью-Джерси, где я провел следующий год обучения, понимая, что, если буду хорошо учиться, мне дадут назначение в Академию.

Хотя мои результаты тестов были хорошими, мне стало ясно, что мы с армией не очень-то ладим. Безудержный расизм, вопиющее употребление наркотиков и несколько вялый подход к военной службе — вот некоторые из вещей, которые меня отталкивали. На базе был отряд морской пехоты, и я вспомнил, какое впечатление на меня произвели их выправка и дух. Я навел справки о переводе в Корпус морской пехоты после окончания Вест-Пойнта, и, когда мне сказали, что это будет невозможно, я решил уволиться из USAMAPS, оставить армию и поступить в гражданский колледж, где я затем буду добиваться назначения в Корпус морской пехоты.

В конце концов, дело дошло до того, что я нашел колледж, в котором обязательным условием была программа изучения русского языка. Я планировал поступить в морскую пехоту с единственной целью — противостоять советской угрозе, и я твердо верил в пословицу: «Знай своего врага так, как ты знаешь себя». В материалах для приема, которые я просмотрел, указывалось, что один из них был доступен в колледже Франклина и Маршалла в Ланкастере, штат Пенсильвания. Я подал заявление — меня приняли. Но как только я приехал в кампус, то обнаружил, что программа изучения русского языка была распущена за год до моего приезда. Не испугавшись этого, я обратился к декану факультета за разрешением создать свою собственную программу изучения русского языка, составив академическую программу, которая примерно отражала то, что я искал. Объединив курсы истории, государственного управления и экономики, я после еще одной петиции добился, чтобы колледж восстановил программу изучения русского языка как раз вовремя, чтобы я смог получить два года языковой подготовки на уровне колледжа. В итоге я специализировался на российской истории, завершив ее с отличием (моя дипломная работа исследовала исторические корни советской военной доктрины, прослеживая их вплоть до царских времен).

Я также выполнил свое обязательство вступить в Корпус морской пехоты, записавшись на Курс командиров взводов (PLC)[28] — учебную программу из двух шестинедельных учебных курсов, один летом между вторым и предпоследним курсами («Курс для юниоров»), а другой между младшим и выпускным годом («Старший курс»). Занять свое место на желтой разметке на асфальтовой стоянке в Кэмп Апшур в Куантико, штат Вирджиния, в то время как орущие сержанты-инструкторы выводят вас из автобуса, — это то, что любой, кто испытал это на себе, никогда не забудет. То же самое относится и к бегу с препятствиями, которые включали в себя ужасный Квигли (заполненный препятствиями ров, содержащий жидкое болото незабываемого зловония и столь же непривлекательной консистенции, через которое кандидатам в офицеры приходилось проходить) и небольшие упражнения по руководству подразделениями, которые проверяли физические и умственные способности в экстремальном состоянии. Когда я заканчивал каждую из своих курсов PLC, я высоко держал голову. Я имел на то право.

По окончании колледжа в мае 1984 года я был произведен в младшие лейтенанты, а позже в том же году был направлен в Базовую школу (TBS)[29] в Квантико на шестимесячную программу обучения, предназначенную для превращения всех офицеров морской пехоты, независимо от их возможных военных специальностей, в лидеров, способных командовать взводом (более 30 морских пехотинцев) в бою. В 1985 году, когда я учился в TBS, я опубликовал статью об антисоветском сопротивлении в Центральной Азии, основанную на некоторых исследованиях, которые я провел для своей дипломной работы с отличием в Soviet Studies, престижном академическом журнале. Именно благодаря моей академической степени, моей работе в TBS и этой статье о советских исследованиях я смог ходатайствовать перед штабом Корпуса морской пехоты об отмене обычного трехлетнего срока службы в вооруженных силах для офицеров, желающих поступить на службу в разведку.

Я получил приказ явиться в Боевой центр военно-воздушных сил Корпуса морской пехоты в 29 Палме, Калифорния. Мое первое назначение было в штаб G-2 (разведка) 7-й десантной бригады морской пехоты (МАВ)[30], компонента Корпуса морской пехоты Сил быстрого развертывания (RDF)[31]. Мне еще предстояло пройти официальную разведывательную подготовку, и сотрудники G-2 понятия не имели, что делать со свежеиспеченным лейтенантом с практически нулевым опытом. Мне было поручено обновить основной план действий в чрезвычайных ситуациях для развертывания 7-й МАВ в регионе Ближнего Востока. В то время двумя основными угрозами, к которым мы готовились, были возможность иранского наступления, которое прорвало иракские линии и угрожало Кувейту, а также советское вторжение в Иран с целью получения контроля над иранскими портами вдоль Персидского залива. Основываясь на моей работе по обновлению планов разведки на случай непредвиденных обстоятельств, впоследствии мне было поручено отслеживать советские операции в Афганистане и события в ирано-иракской войне.

Летом 1985 года 1-я дивизия морской пехоты, которой была подчинена 7-я МАВ, провела свои ежегодные командно-штабные учения (которые были сосредоточены на функционировании персонала, без развертывания реальных боевых подразделений), на этот раз отвечая на имитацию советского вторжения в Иран. Я отчетливо помню, как наблюдал за ходом сражения на карте из командной палатки — создание плацдарма морской пехоты в Иране, продвижение вглубь страны и первоначальный контакт с советскими войсками. Я также вспоминаю, как Советы в конце концов прорвали наши позиции и наблюдали за принятием решения, которое привело к разрешению применения тактического ядерного оружия морской артиллерией с целью остановить советское наступление. Учения закончились, когда был произведен выстрел 8-дюймовым тактическим ядерным снарядом. Когда я спросил, что будет дальше, мне ответили: «Ничего, война закончилась. Советы ответили массированным ядерным контрударом, и мы все мертвы».

Вскоре после этих учений меня отправили в Вашингтон, округ Колумбия, для участия в так называемой «Неделе советской военной мощи», конференции, организованной Разведывательным управлением Министерства обороны (DIA) для ознакомления офицеров военной разведки со всех служб с советской угрозой. Конференция совпала с выходом в 1985 году глянцевого издания «Советская военная мощь», выпущенного DIA, которое было заполнено фотографиями, схемами и иллюстрациями, изображающими советские вооруженные силы во всей их красе. Я покинул конференцию под должным впечатлением от мощи советского противника и полностью посвятил себя задаче победить его на поле боя.

После завершения моей официальной подготовки в качестве офицера разведки я был переведен в 5-й батальон 11-го полка морской пехоты — то самое подразделение, которому во время учений на командном пункте прошлым летом было поручено запустить ядерный артиллерийский снаряд, который инициировал имитацию ядерного Армагеддона. После регистрации командир, суровый подполковник по имени Ник Карлуччи задал мне вопрос о том, какой я ожидал увидеть свою роль в батальоне. Я дал ему школьный ответ: «Разведка управляет операциями, сэр».

«Вы действительно в это верите?» — спросил он.

«Да, сэр», — был мой наивный ответ. Я покинул его офис с задачей подготовить ежегодный учебный план, основанный на реальной угрозе, основанной на разведданных. «Ваш предшественник был освобожден от должности за то, что не оправдал высоких ожиданий командира», — сказал мне старший офицер, майор Киблер. Я был полон решимости не последовать его участи.

Стрелять, двигаться, общаться — вот основные задачи морской артиллерии. Нам нужно было выполнить эти задачи быстрее и эффективнее, чем наш враг, или умереть. Я изучал тактику и операции советской артиллерии и обучал огневые батареи стандартам, которым они должны были соответствовать в бою, чтобы выжить перед лицом такой угрозы. Я подключил радары обнаружения целей и отследил исходящие артиллерийские снаряды, выпущенные огневыми батареями 5/11 до их исходной точки, составив график имитации контрбатарейного огня на основе этих разведданных. Если огневая батарея все еще была на месте, когда мои имитированные снаряды попадали в цель, то она считалась уничтоженной. Командир батальона отнесся к этому неодобрительно.

Я отправился в Национальный учебный центр армии США в Форт-Ирвин, куда ехал вместе с «силами противника», обученными и организованными для ведения боевых действий в качестве советского мотопехотного полка. Когда они вступали в крупномасштабный бой «лоб в лоб» с подразделениями армии США, я наблюдал за ними, поскольку «Советы» неоднократно побеждали своих американских коллег подавляющей огневой мощью и массой. Основываясь на этих наблюдениях за играми, я знал, что морские пехотинцы не могли продержаться против Советов и рассчитывать на долгое сопротивление. Поэтому я работал с персоналом S-3 (операции) над созданием тренировочных учений, где мы учились вести бой, постоянно перемещаясь, прощупывая, отступая, атакуя и контратакуя, чтобы измотать и в итоге победить врага.

Я находился в 29 Палме, Калифорния, где располагался Центр воздушно-десантных войск Корпуса морской пехоты, специализирующийся на общевойсковой подготовке. В 29 Палме была огромная тренировочная площадка, которую при тщательном планировании можно было использовать в своих целях для имитации того, на каких расстояниях нам пришлось бы действовать, если бы нас отправвили воевать на Ближнем Востоке. Я часто координировал действия с пехотой, бронетехникой, легкой бронетехникой и авиацией, чтобы превратить простое батальонное упражнение с боевой стрельбой в полковое общевойсковое сражение, которое разворачивалось бы на сотни миль, подчеркивая реалистичность на каждом уровне. Я оттачивал свои навыки в управлении вспомогательным вооружением, посещая курсы военно-морских воздушных наблюдателей, где я научился вызывать артиллерию, вести артиллерийский огонь и оказывать непосредственную поддержку с воздуха, управляя с заднего сиденья OV-10 Bronco.

Я знал, что как артиллерийский батальон, способный нести ядерное оружие, мы станем главной мишенью для советских сил специального назначения — Спецназа, которым было поручено выследить нас и убить, прежде чем мы сможем быть использованы в ядерной роли. Чтобы лучше подготовиться к этому, я получил квалификацию инструктора по использованию многоцелевой интегрированной лазерной системы поражения, или MILES, применяемой армией в Национальный учебный центр для максимально точного воспроизведения боевых действий в реальном времени, а затем обучил личный состав батальона использованию этой системы. Система MILES позволяла наземным силам вступать в боестолкновения с применением стрелкового оружия и вспомогательных вооружений.

Оружие стреляло холостыми патронами, которые, в свою очередь, активировали лазерную систему, прикрепленную к оружию, «выстреливая» лучом в сторону цели. Каждый морской пехотинец был оснащен датчиком, который обнаруживал входящие лазерные лучи и, если было установлено, что лазерный луч поразил со смертельным исходом, включал сигнал тревоги, указывающий, что рассматриваемый морской пехотинец «мертв».

Затем я организовал свой собственный советский OPFOR — в данном случае взвод Спецназа, используя морских пехотинцев из штаб-квартиры и батареи обслуживания, разведчиков из 3-го танкового батальона и снайперов-разведчиков из 1-го батальона 4-го полка морской пехоты, которые должны были вступить в бой с батареями батальона с лазерной поддержкой. Я сделал все возможное, чтобы повторить советскую тактику, отправив патруль на автомобилях в тыл с помощью вертолета, а затем проводя агрессивное патрулирование и разведку, чтобы обнаружить, идентифицировать, сблизиться с подразделениями морской артиллерии и уничтожить их, прежде чем они смогут выполнить свою ядерную миссию.

Благодаря подобным тренировкам я смог перевести крупнейший на Западе самоходно-артиллерийский батальон с тактики времен Вьетнама в воплощение того, как должно выглядеть передовое подразделение огневой поддержки, ориентированное на маневренную войну. Я всегда буду гордиться своими результатами.

В армии все рано или поздно заканчивается, и к концу 1987 года мое время в 29 Palms истекло. В моем годовом отчете, в графе о предпочтительном назначении, я написал «любая морская пехота». Я хотел быть на передовой в любой будущей битве, а это могло произойти только в том случае, если тебя назначат в передовое подразделение. В декабре 1987 года мне сообщили, что меня направляют в 11-е десантное подразделение морской пехоты (для специальных операций), где я должен был служить помощником S-2. Я был в восторге от этого назначения, поскольку оно поставило бы меня на острие удара в случае любой реальной непредвиденной ситуации, которая могла бы возникнуть.

Я знал, что мой командир позвонил моему куратору в штаб-квартире Корпуса морской пехоты, сказав ему, что мои таланты будут потрачены впустую на флоте и что мне следует дать назначение в интересах национального значения. В то время не было таких вакансий для первого лейтенанта, и казалось, что моя работа в качестве S-2A 11-го MAU[32] была обеспечена, но я ошибался. 19 января 1988 года Штаб Корпуса морской пехоты утвердил штатное расписание подразделения Корпуса морской пехоты для того, чтобы оно стало Инспекционным агентством на местах (OSIA). (Это было за целую неделю до официального создания агенства)

Два дня спустя, 21 января, мой приказ о назначении в 11-й MAU был заменен новым приказом, согласно которому я должен был отправиться в Вашингтон, округ Колумбия, и явиться в штаб Корпуса морской пехоты не позднее 7 февраля. Все, что мне сказали в то время, было то, что это назначение имело какое-то отношение к Договору о РСМД, который был недавно подписан президентом Рейганом и генеральным секретарем Михаилом Горбачевым. На следующий день, 22 января, в мои приказы были внесены поправки, на этот раз указывающие, что я должен был явиться в Агенство ядерной обороны для несения службы в OSIA в качестве аналитика разведки, и что я должен был явиться к коменданту береговой охраны не позднее 4 февраля.

В промежутках между переводом из 5-го батальона 11-го полка и сбором своих вещей я провел время со своим хорошим другом Полом Марксом, который был офицером разведки 3-го танкового батальона и кто, как и я, был зациклен на борьбе с советским врагом и его уничтожении. Мы читали новостные репортажи о Договоре о РСМД и пытались понять, какую работу я мог бы выполнять. Я ничего не знал о баллистических ракетах, и мы оба согласились, что моя полезность в качестве инспектора будет в лучшем случае минимальной. Должностная инструкция предназначалась для «аналитика разведки», поэтому лучшее, что мы смогли придумать, это то, что я буду отвечать за отслеживание запасов советских ракет. Мы оба размышляли о конце эпохи, отмечая, что, если бы Договор о РСМД работал так, как планировалось, вероятность американо-советской военной конфронтации была бы значительно снижена. «Ну, — пошутил Пол, — если ты не можешь застрелить их, по крайней мере, обними их до смерти».

Какое-то время казалось, что мне могут отказать даже в этом назначении. Когда я прибыл в Агенство ядерной обороны, мне сказали, что должности аналитика разведки больше не существует. У принимающего офицера не было никакой дополнительной информации, и он сказал мне, что я узнаю больше о том, в чем будет заключаться моя работа, когда зарегистрируюсь в OSIA во временном офисе в старой штаб-квартире береговой охраны в центре Вашингтона, округ Колумбия. Однако, когда я прибыл в Баззарде-Пойнт (где располагалась штаб-квартира береговой охраны), мне сказали, что OSIA еще не существовало. «Ты рано, — сказали мне. — Ты должен был быть здесь в понедельник (8 февраля)».

Я вышел из штаб-квартиры береговой охраны холодным февральским утром, морской пехотинец без работы, без принимающей организации и понятия не имеющий, во что он только что ввязался.

В сентябре 1987 года новый член делегации США по РСМД в Женеве, ученый по имени Стэн Фрейли представил на рассмотрение Советов проект инспекционного протокола. Примерно за год до этого Стэн Фрейли был назначен офицером связи между Национальной лабораторией Sandia (частью комплекса лабораторий по ядерному оружию Министерства энергетики) и управлением проверок Министерства обороны. Его первой задачей было написать проект инспекционного протокола по РСМД, в котором рассматривались различные технологии контроля над вооружениями, разрабатываемые в то время в Sandia. Этот проект был приложен к проекту Договора о РСМД, представленному делегацией США в Женеве в марте 1987 года. Однако фактический протокол не был передан Советам из-за опасений со стороны американцев, посчитавших это бессмысленным до тех пор, пока Советы не дадут понять, что они серьезно относятся к заключению договора.

В сентябре 1987 года этот этап был пройден. Фрейли был направлен в Женеву, где занял пост председателя американо-советской рабочей группы по Инспекционному протоколу Договора о РСМД. В это время Фрейли поделился своим проектом протокола инспекции с Советами (хотя, как тот позже признал, он был «переписан Комитетом до того, как Советы увидели его»).

Обычно Советы ждали месяцы, прежде чем ответить своим собственным встречным предложением. На этот раз, однако, они ответили в течение недели, заявив, что были готовы отработать американский проект. Немногим более двух месяцев спустя инспекционный протокол был готов — восемь страниц тщательно проработанного текста, каждое слово которого было проверено и перепроверено рабочей группой перед утверждением.

Ключевые элементы режима проверки, разработанного Стэном Фрейли и представленного Советам в сентябре 1987 года, включали:

— Требование о том, чтобы все ракеты РСМД и пусковые установки находились в согласованных районах или в объявленных транзитных зонах между такими районами в период сокращений.

— Подробный обмен данными, обновляемыми по мере необходимости, о расположении средств ракетной поддержки и операционных ракетных баз, о количестве ракет и пусковых установок на этих объектах и базах, а также о технических параметрах этих ракетных систем.

— Уведомление о перемещении ракет и пусковых установок между заявленными объектами.

— Базовая инспекция на местах для проверки уничтожения количества ракет и установок.

— Последующая краткосрочная инспекция заявленных объектов в течение периода сокращений для проверки остаточных уровней до тех пор, пока все ракеты не будут ликвидированы.

— Краткосрочные обязательные проверки определенных объектов в США и СССР, на которых может быть осуществлено производство запрещенных ракет.

— Отдельная проверка уничтожения, чтобы убедиться, что, когда объект деактивирован и удален из списка заявленных, он, действительно, прекратил свое существование, согласно Договору о РСМД.

До назначения в канцелярию министра обороны Фрейли занимал должность руководителя отдела систем проверки и технологий национальной лаборатории Sandia и был руководителем программы, известной как комплекс технической инспекции на местах (TOSI). Подразделение Фрейли участвовало в выполнении контракта с Министерством обороны по изучению и разработке потенциальных методов проверки договоров о контроле над вооружениями. Несмотря на то, что на момент подписания контракта в 1983 году переговорный процесс по РСМД был приостановлен. Усилия Фрейли сыграли важную роль в создании уверенности среди американских переговорщиков в том, что положения о строгой проверке, предусмотренные Договором о РСМД, могут быть выполнены, по крайней мере, с технической точки зрения.

Стэн Фрейли и остальные участники переговоров по РСМД были заложниками политики — если политики в Вашингтоне, округ Колумбия, были склонны поддерживать контроль над вооружениями, то перспективы успешного заключения договора были хорошими; в противном случае гонка вооружений продолжалась бы. Политики необязательно были политиками, хотя на них сильно влияли политические тенденции. К тому времени, когда Рональд Рейган был избран президентом, политическая тенденция отходила от понятия, поддающегося проверке контроля над вооружениями, а сообщество по контролю над вооружениями в США было расстроено новостями о несоблюдении Советским Союзом соглашений SALT I и SALT II.

Этот негатив доминировал в мышлении тех политиков, перед которыми отчитывался Стэн Фрейли. Особенно это касалось директора управления проверок в канцелярии помощника министра обороны по политике международной безопасности. Салли К. Хорн и ее заместителя Джорджа У. Лука. Салли Хорн была выпускницей 1968 года колледжа Пембрук, она начала свою карьеру в правительстве в отделе политических планов управления по вопросам международной безопасности Министерства обороны. Специалист по российским делам, Хорн начинала как аналитик, постепенно продвигаясь вверх, чтобы стать сотрудником Специальной исполнительной службы.

Джордж Лук был бывшим коллегой Фрейли. Получив докторскую степень по физике элементарных частиц в университете Пердью в 1977 голу, Лук присоединился к лаборатории Sandia, где провел следующие девять лет, занимаясь вопросами ядерной безопасности. Прежде, чем занять должность заместителя Хорн в 1987 году, он покинул Sandia в 1986 году и провел год в качестве частного консультанта по проверке контроля за вооружениями, участвуя в работе комиссии совета по оборонной науке, которая помогла определить цент производства ракет для проверки.

И Хорн, и Лук жили в эзотерическом, причудливом мире, где доминировали наука и математика. Здесь расчеты, такие как «уравнение проверки», использовались для оценки ожидаемых преимуществ, которые могли бы побудить Советы нарушить соглашение о контроле над вооружениями. В этом уравнении такие факторы, как «преимущество, воспринимаемое Советами, если они успешно избежали обнаружения» (BS) и «невыгодное положение для Советов, если нарушение было раскрыто» (DS), рассматривались как поддающиеся количественной оценке понятия. Как BS, так и DS включали военные и экономические выгоды и риски. При расчете вероятность того, что Соединенные Штаты обнаружат нарушение, обозначалась через «Р», а «Е» означало бы ожидаемое преимущество успешного нарушения соглашения для Советов. Соответственно, «проверочное уравнение» можно было бы символически записать следующим образом:

Когда было принято решение относительно того, какая организация возьмет на себя ведущую роль в проверке исполнения на местах положений Договора о РСМД, было замечено, что эта работа с самого начала должна выполняться правильно, иначе она провалится и приведет к срыву многолетних переговоров о контроле за вооружениями.

Задача создать организацию для выполнения положений недавно подписанного Договора о РСМД была простой. 15 января 1988 года президент Рейган подписал директиву о национальной безопасности 296, предписывающую министру обороны создать новое агентство, занимающееся контролем за исполнением договора через инспекции на местах. 26 января 1988 года — через семь дней после того, как президент подписал директиву 296 — заместитель министра обороны Уильям X. Тафт 4-й учредил OSIA в качестве отдельного оперативного учреждения Министерства обороны, ответственного за выполнение Договора о РСМД. Директор отчитывался перед заместителем министра обороны по закупкам, а исполнительный комитет, состоящий из председателя объединенного комитета начальников штабов и заместителей министра обороны по закупкам и политике, обеспечивал надзор и руководство.

Решение возложить ответственность за проведение инспекций на местах на Министерство обороны не было окончательным. Целевая группа из десяти человек, созданная в начале декабря 1987 года под эгидой объединенного комитета начальников штабов, отвечала не только за определение структуры инспекционного агентства на местах, но и за то, кто будет им управлять. Выбор пал на Министерство обороны, а вернее на агентство по контролю над вооружениями и разоружению (ACDA)[36], входящее в состав Госдепартамента.

Масштабы операций, предусмотренных Договором о РСМД, означали, что ACDA со штатом менее 190 человек будет перегружена задачами по выполнению договора, требующими в несколько раз большего числа посвященного в дело персонала. Новой инспекционной организации потребовались специалисты по Советскому Союзу, переводчики и эксперты по различным системам вооружений РСМД, указанным в договоре, имеющие навыки, подходящие для Министерства обороны. ACDA получила вспомогательную роль в виде должности заместителя директора, но директором нового агентства должен был стать военный офицер.

Новая инспекционная организация нуждалась в людях, и, в отличие от организационной структуры, их нельзя было создать простым росчерком пера.

«Инспектор по вооружению» не являлось описанием работы, существовавшей в Министерстве обороны в начале 1988 года. Американские вооруженные силы заканчивали десятилетнюю войну во Вьетнаме, последствия которой все еще находили отклик среди тех, кто был завербован или привлечен к работе в 1960-х и начале 1970-х годов. Война в Юго-Восточной Азии была неотъемлемой частью более масштабного проекта по сдерживанию Советского Союза, обычно называемого холодной войной, и менталитет холодной войны, построенный на предпосылке, что Советскому Союзу необходимо противостоять, проникал в ряды вооруженных сил США.

Холодная война имела свои идеологические корни в знаменитой «длинной телеграмме» Джорджа Кеннана от 22 февраля 1946 года, где он определил Советский Союз как долгосрочного идеологического противника Соединенных Штатов. Позже этот подход был закреплен Полом Нитце в документе 68 Совета национальной безопасности 1950 года, в котором советская угроза была сформулирована в резких выражениях, и предлагалась политика, которая отвергала разрядку и сдерживание в пользу активного ослабления советского влияния по всему миру. По иронии судьбы Нитце впоследствии стал первым главным переговорщиком по Договору о РСМД. Его знаменитая «прогулка в лесу» 1981 года со своей советской коллегой Юлией Квицинской подчеркнула его приверженность поиску решения проблемы ракет средней дальности в Европе. Корейская война вдохнула жизнь в документ 68, и ее политические формулировки повлияли на решение о вмешательстве в Юго-Восточную Азию.

Американский опыт во Вьетнаме совпал с массовым расширением ядерных стратегических возможностей как США, так и Советского Союза, а также снижением обычных возможностей США в Европе. Поскольку США перешли от «горячей» войны в Юго-Восточной Азии к холодной войне в Европе, им необходимо было восстановить силы, обладающие набором навыков, необходимых для противостояния советской угрозе в оперативной серой зоне, которая существовала между активной подготовкой к войне и самой войной.

Эти воины холодной войны были уникальными в истории вооруженных сил США — мужчины и женщины, которые готовились к наихудшему сценарию, живя в мире, не знающем последствий своих действий, последствий того, что им когда-либо придется нажать на пресловутую ядерную кнопку.

Большинство из них были вовлечены в классический способ ведения войны — служили в пехоте или управляли танками, артиллерией, бронемашинами, самолетами и другим современным оружием, которое пришлось бы использовать, если бы началась война. Но была и другая категория воинов холодной войны, чьи должностные инструкции были более практичными, если дело касалось советской угрозы, — иностранные региональные офицеры. Их война велась вдали от обычного поля боя. Они занимались сбором разведданных и получали из первых рук информацию о Советском Союзе и его возможностях. Затем они информировали лиц, принимающих военные и политические решения на самых высоких уровнях американского правительства. Именно из этого поколения воинов холодной войны должен был быть создан новый класс американских военнослужащих — «инспекторы по оружию».

Чтобы возглавить это новое поколение, Министерство обороны выбрало одного из величайших воинов холодной войны и всех времен — бригадного генерала Роланда Ладжуа. Ладжуа поступил в армию США в 1958 году, в отличие от большинства своих сверстников, он получил офицерский чин, после окончания университета Нью-Гэмпшира по специальности государственное управление. Он был переведен в разведывательное подразделение, специализирующееся на психологических операциях. Как и большинство военнослужащих его поколения, он дважды был в командировках во Вьетнаме в качестве ротного командира, был награжден медалью «Бронзовая звезда» за доблесть.

Именно на этом этапе своей карьеры Ладжуа начал отдаляться от большинства. Будучи капитаном, Ладжуа был отобран для обучения русскому языку и окончил Лингвистический институт Министерства обороны в 1968 году, прежде чем провести два года в институте перспективных исследований России и Восточной Европы армии США (USAIAREES)[37], уникальной школе для офицеров всех родов войск, которые готовились стать офицерами внешней разведки по советскому направлению.

Эта программа была относительно новой, она выросла из так называемой программы подготовки специалистов по иностранным регионам (FAST)[38]. Когда Ладжуа поступил в институт в 1968 году, он сделал это в рамках программы FAST, в своем статусе офицера по психологической войне. FAST также поддерживал программы атташе. В 1969 году программа была пересмотрена, при этом аспекты вопросы разведки продолжались под рубрикой FAST. Была сформирована новая программа офицеров военной помощи (МАОР)[39] для удовлетворения региональных военно-политических потребностей командования. В 1973 году эти две программы были объединены в недавно созданную программу специалистов по иностранным делам, которая была разработана для подготовки квалифицированных кадров по всему миру.

В качестве офицеров иностранных зон (FAO)[40] обычно отбирались капитаны или майоры, которые уже достигли успехов в своей профессиональной области, соответствующей их званию (это обычно означало, что они служили по крайней мере на должностях ротных командиров и окончили военное училище). Квалифицированные кандидаты затем проходили шестимесячный базовый курс FAO, прежде чем перейти к трехэтапной программе, включающей языковую подготовку, получение ученой степени, относящейся к определенному географическому региону, а затем стажировку за рубежом в стране или регионе специализации, которая позволит погрузиться в культуру и язык. Те FAO, которые были отобраны в качестве советских специалистов, обычно проводили год в Лингвистическом институте, проходя базовый курс русского языка, а затем еще один-два года в аспирантуре, получая степени магистров в соответствующих областях. Многие предпочли поступить в Военно-морскую аспирантуру, которая была расположена совместно с институтом в Монтеррее, Калифорния.

Именно на этом этапе их подготовка отличалась от других специальностей FAO. Обычно студента FAO направляли в интересующую страну, где он погружался в культуру и язык посредством путешествий и работы. Учитывая плохое состояние отношений между США и Советским Союзом, этот вариант был недоступен специалистам по Советам. Вместо этого их отправили в Институт перспективных исследований России и Восточной Европы армии США (USAIAREES)[41] на уникальную программу, разработанную для погружения в культурную и лингвистическую жизнь.

USAIAREES начал свою работу в 1947 году как полевой отряд «R». Программа, спонсируемая военным министерством, предназначалась для того, чтобы предоставить офицерам-специалистам по СССР в рамках программы FAST захватывающий языковой и культурный опыт до их отправки в Москву в качестве помощника атташе или в Потсдам, Восточная Германия, в группу американских военных наблюдателей, прикрепленных к Группе советских войск в Германии. В программе широко использовались советские перебежчики, которые вместе с настоящими учеными из Соединенных Штатов преподавали курсы и обеспечивали социальное взаимодействие, все время говоря по-русски. В 1967 году ответственность за подразделение «R» была передана штабу армии США в Европе (USAEUR)[42] и переименована в институт перспективных исследований России и Восточной Европы армии США.

Капитан Ладжуа получил звание майора, окончив USAIAREES в 1971 году, и получил степень магистра истории в Университете Колорадо. Затем он поступил в армейский командно-штабной колледж, который окончил в 1973 году.

Следующее назначение Ладжуа задало тон всей его карьере — он был направлен в Москву, где служил помощником военного атташе США в посольстве. Ладжуа следовал за легендарным Сэмюэлем Воаном Уилсоном, который в звании бригадного генерала служил военным атташе в Москве с 1971 по 1973 год. Ладжуа, как и Уилсон, знали русский как родной и отличались глубоким пониманием и верной оценкой российской и советской истории. Уилсону удалось установить прочные отношения со старшими офицерами советского военного командования, и информация, которую он получил в результате этих контактов, была чрезвычайно ценной для политиков США, когда они работали над улучшением американо-советских связей и заключали новые соглашения о контроле над вооружениями. Уилсон также одновременно занимал должность начальника резидентуры ЦРУ в Москве, подчеркивая тесные отношения между этим агентством и системой военных атташе.

Майор Ладжуа служил в Москве с 1973 по 1976 год. Ни он, ни кто-либо из его коллег-атташе не были высланы из Советского Союза за это время, что свидетельствовало либо о хорошей деловой репутации с их стороны, либо об ограничительных требованиях к отчетности со стороны разведывательного сообщества США (учитывая внимание, уделяемое Советскому Союзу американскими лицами, принимающими решения). В отличие от своих коллег из ЦРУ, военным атташе обычно не поручали тайный сбор разведданных (если только их статус военного атташе сам по себе не был прикрытием для назначения в качестве тайного сотрудника ЦРУ; двойной статус Сэмюэля Уилсона, как военного атташе и начальника резидентуры ЦРУ был исключением). Когда атташе по вопросам обороны попадали в беду, то это обычно происходило из-за несанкционированной фотосъемки, получения нежелательных секретных документов или поездок в запрещенные зоны. По большей части работа военного атташе заключалась в том, чтобы держать глаза и уши открытыми в надежде на случайное знакомство с чем-то интересным или вовлекать своих советских коллег в разговор, надеясь добиться того же. Ладжуа завершил свое турне в Москве без происшествий, что является признаком успешной командировки.

Ладжуа был повышен и покинул Москву в звании подполковника и направился в Западную Германию, где принял командование USAIAREES, высшей школой для РАО по СССР. Программа, которую Ладжуа возглавил в 1976 году, была в неудовлетворительном состоянии. Основной проблемой была языковая квалификация студентов, прибывавших из Лингвистического института Министерства обороны, которая была неизменно низкой. Поскольку вся учебная программа в USAIAREES преподавалась на русском языке, это означало, что у остальной части учебной программы института и у самого персонала приходилось отнимать драгоценное время на то, чтобы обучать отдельных лиц минимальному уровню владения языком, необходимому для окончания программы. Студенты FAO, практически уверенные в завершении программы сразу после начала обучения, имели мало мотивации для изучения трудного языка. Работая с Министерством обороны и Лингвистическим институтом (DLI), Ладжуа стремился создать минимальный стандарт лингвистической компетентности, которому должен был соответствовать студент FAO, чтобы окончить DLI, а затем и USAIAREES — плохая успеваемость больше не допускалась. (Позже, когда ему понадобилось пополнить ряды FAO по СССР, чтобы удовлетворить свою потребность в инспекторах в OSIA, это ужесточение лингвистических стандартов окупилось).

В то время как он изо всех сил пытался исправить языковые недостатки, присущие советской программе FAO, Ладжуа также был призван наблюдать за реорганизацией USAIAREES, перейдя из подчинения USAEUR в подчинение разведывательному командованию армии США (INSC0M)[43]. Эта реорганизация была завершена в октябре 1978 года, и USAIAREES был переименован в институт армии США по России (USARI)[44]. С новым именем пришло и новое отношение с финансированием.

Высокопоставленный сотрудник дипломатической службы США Филипп Браун, который посещал USARI в 1977–1978 годах, вспомнил инцидент, когда его и нескольких военных офицеров отправили в Москву с ознакомительным визитом. По возвращении офицеры пожаловались на качество отеля и еды, с которыми они столкнулись. По словам Брауна, Ладжуа тогда сорвался. «Я отправил вас туда не в туристическую поездку, — сообщил Ладжуа офицерам, о которых шла речь. Я послал вас туда понаблюдать, и если все было не очень-то удобно, то это именно то, что вы должны были для меня выяснить!»

К тому времени, когда Роланд Ладжуа перестал быть руководителем USARI, он оставил неизгладимый след в программе обучения русскому языку вооруженных сил США, установив стандарт качества, который будет определять советскую программу FAO на долгие годы.

Подполковник Ладжуа вернулся в регулярную армию в 1979 году, приняв командование 1-м батальоном психологических операций, расположенным в Форт-Брэгге, Северная Каролина. Его назначение совпало с развертыванием его подразделения в помощь кубинским беженцам в 1980 году. С 1980 по 1981 год Ладжуа вернулся в академические круги, сначала в качестве научного сотрудника в Военном колледже армии США в Карлайле, штат Пенсильвания, а затем в Гарвардском университете в Кембридже, штат Массачусетс.

После Гарварда Ладжуа, к настоящему времени дослужившийся до звания полковника, вернулся в Москву в 1981 году уже в качестве военного атташе в посольстве США.

Когда Роланд Ладжуа в последний раз приезжал в Москву, в воздухе витала разрядка, и обе страны действовали соответственно. К 1981 году разрядка закончилась, и холодная война бушевала так же сильно, как и прежде. Москва была передним краем боевых действий, районом, где бойцы вступали со своим врагом в противоборство разведок, контрразведок и шпионов.

Задачей атташе была джентльменская игра, в которую играли с использованием особого набора правил, участники игры были прикрыты дипломатической неприкосновенностью, делая все возможное, чтобы получить доступ к секретам другой стороны. Если кого-то из них ловили, то расплатой была высылка. И поскольку правила игры включали строгую взаимность, иногда, даже если вас не ловили, вас все равно высылали.

Часто это игра была грубой, каждая из сторон пыталась нанести другой поражение. До прибытия Ладжуа в Москву два помощника армейского атташе, майор Джеймс Холбрук и подполковник Томас Спенсер, были направлены на Украину для наблюдения за советской активностью в Прикарпатском военном округе. Разведывательное управление Министерства обороны, которое руководило программой атташе, уделяло первостепенное внимание отслеживанию реакции СССР на разворачивающуюся ситуацию в Польше, где набирало силу движение «Солидарность». Холбрук и Спенсер отправились в город Ровно, где забронировали номер в гостинице. Во время трапезы в ресторане отеля и Холбрук, и Спенсер заболели болезнью, которая, как полагают, была вызвана наркотиками, введенными в их пищу работникам КГБ с целью вывести их из строя, Холбрук и Спенсер разошлись, а позже Холбрук оказался в своем номере с проститутками, подосланными КГБ, чтобы сделать компрометирующие его фотографии. Внезапно появился советский полковник, которого Холбрук знал по своей предыдущей работе в американской военной миссии в Потсдаме, и предложил Холбруку помочь выйти из сложившейся ситуации. Холбрук отказался. Он и Спенсер были задержаны на несколько часов и лишены доступа к средствам связи, КГБ оказывал давление на американцев, чтобы склонить к сотрудничеству. Атташе были впоследствии освобождены и вернулись в Москву, где сообщили об инциденте. Позже оба были отправлены обратно в Соединенные Штаты.

Американцам потребовался год, чтобы нанести ответный удар. В феврале 1982 года генерал-майор Василий Читов был объявлен персоной нон грата и выслан из Соединенных Штатов «за деятельность, несовместимую с его дипломатическим статусом». Читов возглавлял канцелярию военного атташе советского посольства. Он договорился о встрече с гражданским служащим частной компании, занимающейся заключением секретных военных контрактов. Встреча должна была состояться в торговом центре в столичном районе Вашингтона, округ Колумбия. Сотрудник оказался информатором, работающим на ФБР, чьи агенты были на месте происшествия, когда Читов завладел тем, что ФБР назвало «секретными документами». После погони на автомобиле, в ходе которой Читов пытался скрыться от ФБР, он был остановлен и арестован.

Исход дела зависел от удачи. В марте 1983 года Ричард Осборн, первый секретарь экономического отдела посольства США отправился на прогулку вместе со своей семьей в московский парк. Он нес с собой портфель. Внутри портфеля был спрятан миниатюрный комплект спутниковой связи, который ЦРУ, настоящий работодатель Осборна, хотело предоставить доверенным советским агентам, чтобы они могли напрямую общаться с ЦРУ, минуя рискованные личные встречи с офицерами ЦРУ в Москве. Осборн тестировал устройство, убеждаясь, что оно функционирует надлежащим образом, прежде чем передать его агенту. Однако КГБ засек сигнал во время предыдущих испытаний и следил за Осборном на случай, если он попытается повторить попытку, Осборн был пойман с поличным, устройство спутниковой связи было изъято, а незадачливый первый секретарь выслан из Советского Союза.

Что связывало Осборна с Ладжуа? Тайное устройство связи, которое тестировалось, ранее было отправлено в Москву для использования Дэвидом Рольфом, помощником военного атташе, работающим непосредственно на Роланда Ладжоя. Однако работа атташе Рольфа была прикрытием для его настоящей работы, в качестве сотрудника ЦРУ. Рольф руководил Адольфом Толкачевым, одним из самых важных и полезных шпионов ЦРУ. Связь с Толкачевым была сложной, и в 1982 году штаб-квартира ЦРУ хотела, чтобы Рольф обучил Толкачева использованию новой системы спутниковой связи. Но когда Рольф достал его для теста, из-за которого Осборна поймали, система дала сбой, что побудило Рольфа отправить его обратно в Лэнгли для исправления. Почему КГБ поймал Осборна, но не смог поймать Рольфа, можно только догадываться — удача, мастерство, простая прозорливость. Рольф работал на Ладжуа, и, если бы его поймали, ему пришлось бы чертовски дорого заплатить.

Если позиция Москвы была жесткой, то последующее назначение полковника Ладжуа было еще более жестким. Миссия военной связи Соединенных Штатов, или USMLM[45], была одним из самых легендарных подразделений в истории американской разведки. В марте 1947 года советские и американские власти заключили соглашение Хюбнера-Малинина, которое учредило миссию военной связи Соединенных Штатов. В соответствии с соглашением, базирующиеся в Потсдаме, Восточная Германия, 14 американских военных наблюдателей получили право передвигаться по всей советской зоне оккупации в Восточной Германии без сопровождения, за исключением районов, обозначенных как «места дислокации воинских частей».

Путешествуя группами по 2–3 человека, известными в просторечии миссии как «туры», офицеры (все прошедшие подготовку в советских FAO) и рядовые (отобранные из рядов Берлинской бригады, часто из подразделений специального назначения за их мастерство вождения автомобилей и хладнокровие) путешествовали в мощных седанах с целью наблюдения и фотографирования советской военной активности. «Поездки, — позже прокомментировал Ладжуа, — на самом деле были не чем иным, как открытыми мобильными наблюдательными пунктами, бороздящими ГДР (Германскую Демократическую Республику) в поисках полезной в военном отношении информации. Поиск, конечно, не был полностью случайным».

USMLM был национальным ресурсом по сбору разведданных, и туры должны были получать требования о сборе от национальных разведывательных агентств, а также от различных командований военных разведок, расположенных в Европе. Военная техника, боевой порядок, возможности и все остальное, имеющее военную ценность, были честной игрой для этих подготовленных профессионалов. У Советов была аналогичная команда, которой было поручено следить за американскими войсками в Западной Германии, поэтому вопросы взаимности удерживали противоборствующие стороны от закрытия миссий.

Но это не означало, что Советы облегчали членам миссии проведение их туров, отнюдь нет. «Получить взбучку» (термин, используемый членами миссии для описания поимки Советами во время работы в запрещенных районах) было не очень приятным происшествием. Машины команд были протаранены советскими грузовиками, в засаду попали советские спецназовцы, которые вытащили их из машин и избили, в них стреляли. Смерть одного из офицеров USMLM, армейского майора по имени Артур Николсон, от рук Советов оказалась определяющим моментом в турне полковника Ладжуа в качестве командующего USMLM.

24 марта 1985 года майор Николсон вместе со своим водителем, опытным штаб-сержантом по имени Джесси Шатц, были вовлечены в обычную поездку по советскому танковому учебному центру близ Людвигслуста, Восточная Германия. Николсон вышел из своей машины, чтобы осмотреть гаражи, принадлежащие советскому мотострелковому полку. Советский часовой застал Николсона врасплох и выстрелил ему в спину, когда тот пытался убежать обратно к своей машине. Николсон истек кровью до смерти, пока часовой держал Джесси Шатц на мушке.

Полковник Ладжуа в сопровождении подполковника морской пехоты Лоуренса Келли, его заместителя и опытного водителя-сержанта прибыл на место стрельбы, положив начало кризису, который продлится месяц между США и Советами из-за того, что американцы назвали убийством, а Советы — неудачным, но вполне оправданным инцидентом. Смерть Николсона от рук советского часового привлекла к работе USMLM международное внимание и тем самым сделала имя Роланда Ладжуа нарицательным. В последующие месяцы Ладжуа помогал руководить реакцией США на стрельбу, регулярно встречаясь со своими советскими коллегами, чтобы должным образом определить вину, добиться возмещения ущерба семье Николсона и гарантировать, что подобное никогда больше не повторится.

Несмотря на чувство трагической потери, вызванное смертью майора Николсона, члены USMLM продолжали свои поездки и продолжали получать «взбучки». Это была реальность, которую даже полковник Ладжуа испытал на себе. 13 июля 1985 года Ладжуа был пассажиром автомобиля USMLM, отправленного для наблюдения за ежегодными летними военными учениями Группы советских войск в Германии — «Союз 85». Учения начались 6 июля, и в них приняли участие около 50 000 военнослужащих вместе с бронетехникой, артиллерией и ВВС. Предыдущие учения «Союз» проводились исходя из предпосылки, что советские войска «контратаковали» с подготовленных оборонительных позиций. «Союз 85» был другим — впервые советские войска начали учения по наступлению, что по большому счету могло означать только одно — они готовились к вторжению в Западную Германию. С точки зрения разведки, учения «Союз 85» представляли огромный интерес. Поездки USMLM прочесывали Восточную

Германию в поисках чего-либо, что могло бы дать представление о том, как Советы вели войну. Как командир USMLM, Ладжуа руководил с места действия.

После того, как он понаблюдал за некоторыми моментами учений «Союз 85», автомобиль Ладжуа, с символами принадлежности к USMLM, выехал на шоссе, по которому автомобилям USMLM не было запрещено передвигаться, и обогнал советскую военную колонну. Советский 5-тонный грузовик «Урал» отделился от колонны и на большой скорости последовал за автомобилем Ладжуа. Заботясь о безопасности, Ладжуа приказал своему автомобилю USMLM, которым управлял Джесси Шатц, съехать на обочину, чтобы пропустить советский грузовик. Но грузовик резко затормозил, врезавшись в заднюю часть машины Ладжуа, которого швырнуло внутрь автомобиля USMLM. Он сильно ушиб скулу и сломал нос.

Топливный бак автомобиля USMLM был пробит и из него тек бензин, но автомобиль проследовал к зданию миссии в Потсдаме, за ним следовала машина Советской армии. Полковник Ладжуа вышел и, все еще истекая кровью, вступил с советским водителем в горячую дискуссию о его навыках вождения транспортного средства. Советское командование позже извинилось перед полковником Ладжуа и взяло на себя полную ответственность за аварию — беспрецедентный шаг. Этот инцидент подчеркнул, насколько опасной была миссия USMLM, как будто те, кто был свидетелем смерти майора Николсона, нуждались в каком-либо напоминании.

Ладжуа закончил свою службу в USMLM, был повышен до бригадного генерала и отправлен в Париж, где, как ожидалось, должен был завершить свою работу в качестве военного атташе — вершина карьеры офицера внешней разведки. А потом зазвонил телефон, и один из самых опытных военных экспертов Америки по Советскому Союзу понял, что его вызвали в еще одно турне по передовым рубежам американо-советских отношений, на этот раз в качестве директора новейшей организации Министерства обороны — в инспекционное агентство на местах.

Я прибыл в Баззарде Пойнт утром 8 февраля и обнаружил группу примерно из 40 офицеров из различных родов войск, слоняющихся по большой пустой комнате. Будучи первым лейтенантом, я был младшим среди присутствующих и одним из четырех морских пехотинцев. Там было много капитанов, а остальные были майорами, подполковниками и полковниками. Я забился в угол и держал рот на замке.

Через несколько минут зал оживился, и вошел бригадный генерал Роланд Ладжуа. Он произнес краткую приветственную речь, а затем сразу перешел к делу — по его словам, нам предстояла большая работа, но было очень мало времени, чтобы ее выполнить. По словам Ладжуа, это был личный проект президента, и взоры нации и всего мира были прикованы к нам. Ладжуа поднял копию текста Договора о РСМД. «Это ваша Библия, — сказал он. — Вам нужно знать это вдоль и поперек». Затем Ладжуа пробежался по списку того, что он хотел сделать, и я увидел, как различные офицеры сделали заметки. Ближе к концу своей презентации он указал на пустой офис. «Это то место, где я буду работать. Мы проводим операцию по всему миру. Мне понадобится карта на стене, на которой будет показан район наших операций».

Затем он отправился на одно из бесчисленных координационных совещаний высокого уровня, на которых ему пришлось присутствовать в эти первые дни. Остальные офицеры собрались в группы (многие явно знали друг друга по предыдущим заданиям) и разошлись по разным кабинетам, которые они уже заняли для себя. Вскоре в комнате никого не было, кроме меня. Я понятия не имел, что я должен был делать. Я посмотрел на пустую стену в том, что должно было стать кабинетом генерала Ладжуа, и меня осенило: я достану ему карту.

Я нашел справочник и посмотрел адрес картографического агентства Министерства обороны. В течение часа я прибыл в его главный офис и попросил поговорить с кем-нибудь, кто занимается производством. Пришел армейский полковник, и я проинструктировал его о том, что мне было нужно — специальный продукт, показывающий весь Советский Союз и Европу, на котором каждое инспекционное место будет снабжено комментариями. Он был на удивление благосклонен. Когда он спросил меня о том, кто будет платить за это, я сказал ему, что OSIA, и он и глазом не моргнул. Затем я спросил его, когда это можно будет сделать, и он сказал, что на это уйдут месяцы. Я спросил его, есть ли у него какие-нибудь общие крупномасштабные карты интересующего района, которыми я мог бы воспользоваться, пока будет готовиться карта, и он принес мне около дюжины свернутых аэронавигационных карт. «Вам придется вырезать и склеить их вместе, — сказал он, — но это должно помочь до тех пор, пока мы не подготовим ваш специальный продукт».

К тому времени, как я вернулся в Баззарде Пойнт, все уже разъехались на весь день. Я разложил карты на полу и начал разрезать и склеивать их вместе, пока у меня не получилась одна гигантская карта, которую я приклеил скотчем к стене Ладжуа. К тому времени, как я закончил, было уже около полуночи, поэтому я нашел местечко на полу, свернулся калачиком и заснул. Утром меня разбудил армейский подполковник по имени Том Брок. «Ты спал здесь?» — недоверчиво спросил он. Я сказал ему «да» и указал на карту, прежде чем он успел спросить, из-за чего я здесь провел ночь.

Как раз в это время генерал Ладжуа вошел в свой кабинет. Он бросил взгляд на карту на стене, развернулся и вошел в главную комнату. «Кто, черт возьми, повесил это на мою стену?» — спросил он, повысив голос. Том Брок посмотрел на меня с намеком на улыбку на лице, приподняв бровь.

«Я сделал, сэр». Я шагнул вперед.

«Кто вам сказал это сделать?» — рявкнул Ладжуа.

«Вы, сэр».

«Я не давал таких инструкций», — сказал он.

Я посмотрел ему в глаза. «Сэр, там, откуда я родом, если командующий говорит, что ему нужна карта на стене, это единственный приказ, который он должен отдать. Вы сказали, что вам нужна карта района операций. Я достал вам карту».

Ладжуа посмотрел на меня, затем на карту, а затем снова на меня. «Я думаю, мне лучше следить за тем, что я говорю перед морскими пехотинцами». Он вернулся в свой кабинет, оставив меня стоять там с Томом Броком, который смеялся. (Позже, когда из картографического агентства Министерства обороны позвонили и спросили о выставлении счетов, у кого-то хватило предусмотрительности отменить мой первоначальный запрос на изготовление карты).

«На кого ты работаешь?» — спросил меня Брок. Я сказал ему, что понятия не имею, очевидно, меня не было в новой организационной структуре. «Ты хоть немного говоришь по-русски?» — спросил он.

Я сказал ему, что два года изучал русский язык в колледже, но в то время играл в футбол и пил пиво. Том Брок рассмеялся над этим. «Мы можем закрыть на это глаза. Как насчет того, чтобы стать инспектором?»

«Да, сэр, — сказал я без малейшего колебания. — Я бы с удовольствием».

Другой армейский подполковник подошел к Тому Броку и мне и представился как Пол Нельсон. Том рассказал историю о карте, и Нельсон тоже рассмеялся. «Мы могли бы использовать такого рода мотивацию и инициативу», — сказал он. Они отправили меня домой принять душ и переодеться, приказав доложить им позже в тот же день.

Что я узнал, так это то, что Тому Броку и Полу Нельсону было поручено вместе с подполковником морской пехоты по имени Лоуренс Келли разработать оперативные требования для проведения инспекций на местах. Они обладали большой гибкостью, когда дело доходило до выбора членов команды, и, похоже, мне было суждено стать членом либо команды Брока, либо команды Нельсона. Это, сказал я себе, было именно тем, что я хотел сделать.

Позже в тот же день я нашел двух подполковников и представился. Разведывательное управление Министерства обороны (DIA) поручило разработать курс для инспекторов, и мне сказали отправиться на военно-воздушную базу Боллинг, где располагалась штаб-квартира DIA, и установить связь с людьми, проводившими курс. Едва я прошел по коридору, как подполковник морской пехоты Лоуренс Келли приказал мне остановиться. «Вы лейтенант Риттер?» — резко спросил он.

Я ответил утвердительно, после чего он продолжил говорить со мной уже по-русски. Слова вылетали из него очень быстро. Я не был готов к этому, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы хоть чуть-чуть понять, что он изъясняется по-русски, не говоря уже о том, чтобы понять, что он говорит. Келли имел заслуженную репутацию лучшего русского лингвиста в вооруженных силах США. Он также говорил так быстро, что получил дословное русское прозвище «пулемет», или «machinegun», если переводить на английский.

Примерно через 30 секунд прослушивания я прервал Келли, сообщив на своем лучшем, настоянном на пиве русском языке второго курса колледжа, что я его не понимаю, и не мог бы он, пожалуйста, повторить и говорить помедленнее. Его глаза вспыхнули неподдельным гневом. «Ты ни черта не знаешь по-русски, не так ли?»

«Я этого не говорил, сэр», — ответил я.

«Мы не можем допустить, чтобы ты ставил в неловкое положение Соединенные Штаты и Корпус морской пехоты, — огрызнулся Келли. — Ты не квалифицирован как лингвист, и как таковой не квалифицирован для работы в инспекционной группе. И пока я здесь, ты не ступишь ногой в Советский Союз в качестве члена этой организации».

Я вернулся туда, где были Том и Пол, и сообщил им, что произошло. Подполковник Нельсон усмехнулся. «Ну, полковник Келли курирует языковую квалификацию, и мы не можем обойти его. Договор будет действовать еще какое-то время. Совершенствуйте свои языковые навыки, и мы найдем способ привлечь вас в команду».

И вот так я снова стал безработным.

Подполковник Келли был прав; основываясь на стандартах, которые были определены генералом Ладжуа, я не был квалифицирован. Руководители групп должны быть созданы по образцу самого Ладжуа — FAO, специализирующиеся на СССР, имеющие формальную лингвистическую подготовку, ученые степени в соответствующей области, выпускники USARI в Гармише и, по крайней мере, имеющие одну стажировку за плечами, предпочтительно в USMLM в Потсдаме или в качестве помощника атташе в Москве. Как позже отметил Лоуренс Келли, «начальники групп были независимыми руководителями патрулей, с которыми у вас было бы очень мало контактов после их развертывания и на которых вы должны были безоговорочно полагаться. Вы должны были обучить их, насколько это было возможно, дать им адекватное руководство, объяснить специфику договора, заставить их выполнять всю работу, которая для этого требовалась».

И Пол Нельсон, и Том Брок были выпускниками советской программы FAO, причем Том окончил USARI в 1974 году, а Пол — в 1983 году. Том был старше, пехотный офицер, который служил во Вьетнаме в составе исследовательской и оперативной группы (SOG), весьма засекреченного подразделения спецопераций, проводившего тайные миссии в Лаосе и Камбодже. Он пришел в OSIA из штаба помощника начальника штаба по разведке, где планировал и руководил официальными визитами иностранных высокопоставленных лиц в Соединенные Штаты.

Пол Нельсон был выпускником Вест-Пойнта, отслужившим в корпусе адъютантов, пока не стал офицером, специализирующимся по СССР. Первое ознакомительное турне Пола было с USMLM, где он служил под началом генерала Ладжуа и приобрел репутацию активного собирателя разведданных. После ухода из USMLM Пол был переведен в советский отдел в разведывательном управлении Министерства обороны, где курировал усилия по сбору информации против советской 40-й армии в Афганистане. И Том, и Пол были выбраны генералом Ладжуа в качестве руководителей основной инспекционной группы для OSIA.

Были и другие руководители групп, всего около 20 человек, отобранных для первоначального периода наблюдений. Предполагалось, что 10 сотрудников будут входить в постоянный штат, в то время как 10 других будут «резервными» руководителями групп, после базового периода проверки, они будут привлекаться по мере необходимости. Это были чрезвычайно компетентные люди, такие как подполковник Томас Вайкофф, выпускник USARI и ветеран USMLM, который служил с Ладжуа в Потсдаме, и подполковник Джон Ломанн, выпускник USAR1 1981 года.

А еще был подполковник Лоуренс Келли, он же «пулемет». У меня были неприятные чувства к этому человеку в течение нескольких недель после моего «увольнения» по его милости. Я видел в нем пилота и мазохиста, чья компетенция сводилась к преодолению гравитации за счет налогоплательщиков, разговорам по-русски, и не более того. Я никогда так не ошибался.

Ларри Келли был умен — он окончил Принстонский университет по специальности «Региональные исследования России», проучился один семестр в Ленинградском государственном университете. Он был храбрым, служил в корпусе морской пехоты, прежде чем стать морским пилотом, летавшим на самолете А-4 «Скайхок» во время штурмовых операций во Вьетнаме. Он неплохо летал и даже получил квалификацию летного инструктора. Ларри Келли не уклонялся от наземной службы в Корпусе морской пехоты, был передовым авиадиспетчером и офицером связи с морской пехотой, участвовал в боях.

Будучи капитаном, Ларри Келли в качестве советского FAO прошел необходимую подготовку в DLI и USARI, прежде чем получить степень магистра в области изучения русского языка в Джорджтаунском университете. Практику в FAO он прошел в качестве переводчика горячей линии президента Вашингтон — Москва. В 1983 году майор Келли был переведен в USMLM в срочном порядке, заняв место капитана морской пехоты, который имел несчастье во время командировки наехать на советского офицера и убить его, что привело к его исключению из миссии.

Получив звание подполковника во время пребывания в Потсдаме, Келли приобрел выдающуюся репутацию, ему не было равных как лингвисту.

«Мы не были ковбоями», — позже вспоминал Ларри Келли о своем опыте с USMLM, — но мы действительно вели себя нагло». Эта наглость имела свою цену. Келли служил заместителем полковника Ладжуа и был в этой должности, когда он и Ладжуа отреагировали на убийство майора Николсона. После того, как полковник Ладжуа и Ларри Келли провели несколько часов в напряженном противостоянии с советскими властями, Ладжуа вернулся в Западный Берлин со штаб-сержантом Шатцем, водителем майора Николсона. Подполковнику Келли пришлось провести ночь в одиночестве в морге, стоя на страже тела майора Николсона и все это время отбиваясь от советских попыток провести вскрытие.

На следующее утро, когда прибыла американская военная машина скорой помощи, Келли сопровождал останки павшего офицера, когда их перевозили обратно в Западный Берлин, где ждали семья Николсона и коллеги. На мосту Глинике между Потсдамом и Западным Берлином (более известном как «Мост шпионов» за его роль в обмене шпионами времен холодной войны) Келли остановил машину скорой помощи и заменил одеяло, прикрывавшее тело Николсона, американским флагом.

Как только я узнал истинный характер этого офицера морской пехоты, я больше никогда не сомневался в его решении исключить меня из команды Нельсона-Брока. Дело в том, что я не был квалифицирован, и мне пришлось принять эту реальность. С такими людьми, как Ларри Келли, идущими впереди, у меня была полная уверенность в том, что OSIA сможет выполнить свою миссию в течение сложного периода базовой инспекции и после нее. Однако мое мнение не имело никакого значения. Генерал Ладжуа так и сделал, и именно поэтому Ларри Келли был выбран им для того, чтобы возглавить первую базовую инспекционную группу OSIA в Советском Союзе 1 июля 1988 года.

Моя работа в Советском Союзе в качестве инспектора, по иронии судьбы, началась из-за того, что подполковник Келли бесцеремонно отставил меня с поста инспектора по оружию. После того, как меня «уволили», я несколько недель мотался по OSIA, пока организация пыталась найти подходящее для меня место. Существовали два основных препятствия, которые необходимо было преодолеть, по крайней мере, с точки зрения иерархии агентства. Во-первых, звание младшего офицера; первый лейтенант просто не имел никакого влияния нигде. Во-вторых, у меня буквально не было опыта, который сделал бы меня полезным на такой напряженной политической арене, как Вашингтон, особенно когда дело касалось совместного подбора персонала и управления проектами.

Генерал Ладжуа попытался привлечь меня к своему личному штабу в качестве сотрудника по специальным проектам, но быстро понял, что мой ранг мешает добиться чего-либо значимого — меня должен был сопровождать майор или подполковник, чтобы заставить окружающих слушать меня, так почему бы не нанять майора или подполковника, чтобы хоть как-то начать? Меня передали майору Полу Трахану, оставшемуся от JCS, который был занят информированием конгресса об организации миссии OSIA в ожидании слушаний по ратификации в сенате. Я многому научился, посещая брифинги и встречи с различными сотрудниками сената. Однако мой недостаток опыта снова помешал, поскольку я был неспособен авторитетно отвечать на вопросы об OSIA и ходили разговоры о том, чтобы вернуть меня в Корпус морской пехоты.

В начале апреля меня вызвали в кабинет генерала Ладжуа, где представили полковнику Дональду МакНиколлу, офицеру контрразведки ВВС США из управления специальных расследований (OSI). Организация OSIA запросила заместителя директора по контрразведке, который был бы предоставлен Федеральным бюро расследований (ФБР). На эту должность был выбран Эд Карран, старший специальный агент ФБР с большим опытом работы с Советами, но он мог прибыть только через месяц. Полковник МакНиколл был назначен заместителем Каррана, но ему пришлось вернуться в Западную Германию, чтобы завершить свой переезд в Вашингтон. Мне поручили замещать полковника МакНиколла, пока он был в отъезде — короче говоря, меня назначили ответственным за контрразведку в OSIA.

Не думаю, что еще кто-то смотрел на это таким образом, когда мне давали такую должность. Предполагалось, что мной заполнят дыру, что я буду дежурным офицером, отвечающим на звонки и принимающим сообщения, пока большие дяди не вернутся домой. Однако, хотя я, возможно был младшим по званию, и мне, возможно, не хватало соответствующего опыта в Вашингтоне, но я был офицером морской пехоты, а это означало, что, если возникнет задача, она будет выполнена, несмотря ни на что.

Зазвонил телефон. Звонил и снова звонил. Казалось, у всего мира были вопросы по поводу того факта, что кучка советских людей вот-вот появится на американской земле, и звонившие хотели знать, что от них ожидают по этому поводу. Звонило командование разведки и безопасности армии США (INSCOM); звонило Агентство национальной безопасности (АНБ); звонила служба расследований Министерства обороны (DIS), все они ожидали, что у меня будут ответы, и мне буквально не к кому было обратиться за помощью — я действительно был сам за себя.

Время, проведенное с Полом Траханом, сыграло мне на руку в будущем. Присутствовав на ряде брифингов в сенате, я был погружен в подробности организации OSIA и фактов миссии, на основе которых я смог начать формулировать ответы на поставленные вопросы. Я начал посещать собрания не как прихлебатель, а как руководитель OSIA, что больше познакомило меня с реальностью, в которой, как ожидалось, будет работать OSIA. Я присутствовал на встрече в Госдепе с Федеральным авиационным агентством (FFA)[46], где были выработаны процедуры для того, чтобы советские самолеты могли быстро и без помех входить в воздушное пространство США. Я проводил контрразведывательные обследования секретных производственных объектов в Сан-Диего, где влияние советских инспекторов на их работу обсуждалось с директорами заводов и офицерами их военной программы. Я помогал составлять планы решения проблем, которые, как ожидалось, возникнут, когда советские инспекторы наконец прибудут. Я встретился с официальными лицами из ФБР и АНБ, чтобы разработать протоколы для проверки советского инспекционного оборудования, которое будет доставлено советскими инспекторами, и я написал первый проект основных элементов информации контрразведки, которые будут использоваться по всей стране в отношении советских инспекций, согласно Договору о РСМД. Это было головокружительно для первого лейтенанта, который еще вчера служил в Корпусе морской пехоты.

Переломным моментом стала моя встреча с разведывательной службой Министерства обороны. Договор о РСМД допускал присутствие не более 30 инспекторов для проведения инспекций системы контроля периметра (PPM) в Воткинске. Из них пять планировалось набрать из военного персонала OSIA или другого правительственного персонала. Остальные 25 должны были являться гражданскими подрядчиками. Эти подрядчики требовались для функционирования инспекции, но к концу апреля контракт на выполнение этой задачи еще не был заключен. У нас заканчивалось время, чтобы набрать достаточное количество квалифицированного персонала, обучить его и пройти проверку службой безопасности, если мы собирались уложиться в жесткие сроки, установленные договором для осуществления. Поскольку договор, как ожидалось, вступит в силу 1 июля 1988 года, было ясно, что OSIA потребуется задействовать базовые инспекционные группы из 10 человек на основе ротации, чтобы удовлетворить потребности в рабочей силе для первоначальных проверок. Это было приемлемо в первые дни проверки. Но как только начало привозиться специализированное оборудование, предусмотренное для постоянной эксплуатации объекта, временных инспекторов необходимо было заменить подготовленным гражданским техническим персоналом.

США никогда не сталкивались с подобной проблемой контрразведки — 30 американцев, вовлеченных в важную работу по проверке соблюдения контроля над вооружениями, живущих и работающих в центре Советского Союза (который считался враждебной угрозой) более чем в 700 милях (1126,54 км) от ближайшего посольства США. Агент DIS убедил меня в необходимости всестороннего процесса проверки перед приемом на работу, включая проверку на полиграфе контрразведывательного уровня, для всех гражданских контрактников, которых, как ожидалось, должны были направить в Воткинск. Обычный срок для процесса отбора, подобного предусмотренному, занимал месяцы. Требовалось, чтобы это было сделано за недели. Вместе мы проработали детали, необходимые для ускорения этих усилий.

Мои встречи с DIS заставили меня задуматься о том, что делается в отношении американского военного персонала, который будет направлен в Воткинск. Во всяком случае, этот персонал подвергался большему риску, чем гражданские лица, учитывая их деликатное прошлое. Я запланировал встречи со старшими агентами контрразведки из АНБ и INSCOM, чтобы обсудить этот вопрос. Их рекомендация заключалась в том, чтобы я организовал параллельный процесс проверки для всего военного и правительственного персонала, назначенного в Воткинск, включая проверку на полиграфе контрразведывательной службы.

Первым препятствием, с которым я столкнулся, была безопасность — я должен был держать существование такой программы в секрете, исходя из теории, что, если Советы узнают о ней, они смогут найти способы победить ее. Я организовал встречи в Пентагоне на уровне помощника заместителя министра обороны, чтобы создать то, что было известно, как Специальная программа доступа, или SAP, для моего еще не определенного плана поддержки боткинской контрразведки. Я убедил Пентагон в необходимости срочности, и SAP был утвержден менее чем за неделю — беспрецедентное достижение в то время. Затем, работая с экспертами по полиграфу из АНБ и INSCOM, я разработал план поддержки полиграфологов, который требовал, чтобы весь персонал, направляемый в Воткинск, проходил проверку перед допуском к работе, а также и случайные проверки на детекторе лжи во время несения службы. Этот план был также одобрен в рамках SAP.

Последней частью моего плана поддержки контрразведки была встреча с помощником заместителя министра обороны по закупкам, который курировал работу OSIA, и просьба, чтобы Министерство обороны выделило дополнительные три должности на полный рабочий день в OSIA для сотрудников контрразведки, которые будут направлены под прикрытием в агентство для поддержки миссии в Воткинске. По крайней мере, один из этих офицеров должен был постоянно находиться в Воткинске, и все это должно было быть выполнено в рамках SAP. Это тоже одобрили.

Полковник МакНиколл вернулся в Вашингтон, за ним вскоре последовал Эд Карран. Я кратко проинформировал их обоих о том, чего я достиг в их отсутствие, и они были одновременно впечатлены и огорчены.

«Кто еще знает об этом?» — спросил меня Эд Карран.

«Кроме людей в Пентагоне, которые одобрили это, и вас двоих? Никто», — ответил я.

«Даже генерал Ладжуа?»

Мой отрицательный ответ поверг их в шок. «Что ж, — сказал Карран, — его необходимо проинформировать».

Было принято решение — чтобы спасти меня от военного трибунала в упрощенном порядке — что сначала Ладжуа будет введен в курс Карраном и Мак-Николлом, а затем я буду привлечен к ответу на любые вопросы. Но был еще один человек, которого нужно было проинформировать: Дуг Энглунд, один из главных в Директорате проверок. Дуг только что вернулся со второго этапа технических переговоров в Вене, Австрия, где вопросы, касающиеся проверок, все еще улаживались между США и Советами. Другой полковник по контролю Джордж Коннелл был занят рассмотрением вопросов, поднятых во время этих переговоров, и поэтому был недоступен.

Я не присутствовал, когда Карран информировал Ладжуа и Энглунда, но позже мне сказали, что встреча прошла не очень хорошо. Энглунд хотел, чтобы меня уволили, и весь мой контрразведывательный план просто спустили в унитаз. Карран, однако, смог указать, что я оказал услугу OSIA, добавив три дополнительных места для персонала в организационную структуру, которая, как все начинали понимать, была критически не доукомплектована персоналом для миссии, которую агентство собиралось предпринять. Ладжуа принял волевое решение — поскольку программа проверки на полиграфе была одобрена помощником заместителя министра обороны по закупкам, который технически был его начальником, это нельзя было игнорировать. Он, Энглунд и Коннелл, и каждый из них прошли бы проверку на детекторе лжи, после чего Эд Карран тихо свернул был программу.

Затем меня пригласили в кабинет Ладжуа, который был достаточно сердечен, однако Дуг все еще кипел — это было не тем, что хотелось бы испытать первому лейтенанту.

«Мне сказали, что я должен поблагодарить вас за то, что вы предоставили мне три дополнительных вакансии для инспекции», — огрызнулся Дуг.

Я ответил утвердительно.

«Чудно, — ответил он. — Я возьму их, но при одном условии: ты будешь занимать одну из этих должностей, будешь работать на меня. И я буду знать все, что ты задумал»

Ладжуа и Карран согласились, и вот так я стал новым сотрудником Директората инспекций.

Инспекция была детищем OSIA. При назначении руководителей групп, которые должны были проводить базовые проверки, ликвидацию, закрытие и инспекции, генерал Ладжуа обратился к тем офицерам, которых он знал и которым доверял.

Учитывая предполагаемое постоянное присутствие американских инспекторов в Воткинске, инспекция была укомплектована в соответствии со стандартами подводных лодок ВМС, с концепцией «Синей» и «Золотой» команд, одна из которых находилась в Воткинске, а другая — в Вашингтоне. Эти команды менялись каждые шесть недель путем ротации. Для этой работы Ладжуа нужны были два опытных полковника, и у него на примете были как раз подходящие люди.

Дуг Энглунд окончил Университет Миннесоты в 1962 году по специальности «Международные отношения». Будучи офицером-артиллеристом, Дуг отслужил два срока службы во Вьетнаме, прежде чем его назначили «советским» офицером. Окончив курс русского языка DLI, Дуг получил степень магистра по русским исследованиям в центре русских, восточно-европейских и евразийских исследований при Канзасском университете в 1973 году. Следующей остановкой Дуга был Гармиш, Западная Германия, где он провел два года, совершенствуя свои языковые и культурные навыки в Институте перспективных исследований России и Восточной Европы армии США, который окончил в 1975 году.

С 1976 по 1979 год Дуг служил в Москве помощником военного атташе. Именно здесь он впервые встретился с Роландом Ладжуа (последний год Ладжуа в Москве совпал с первым годом Дуга). Энглунд и Ладжуа сразу же поладили, особенно после того, как Дуг выругался на безупречном разговорном русском языке в адрес упрямого советского книготорговца, который отказался продать американцам энциклопедию, которую они хотели. Дуг и Роланд вышли из книжного магазина с энциклопедией в руках, и отношения с книготорговцем были налажены.

Московская командировка Дуга состояла из стандартных приключений, с которыми сталкивается большинство военных атташе, с посещениями отдаленных уголков Советского Союза, перемежающимися светскими раутами в посольстве США. Но именно события 26 августа 1977 года определили московский опыт Дуга. В тот вечер пожар вспыхнул на восьмом этаже посольства США, где находится экономический отдел. Морская пехота из охраны энергично боролась с огнем, но возраст здания в сочетании с бессистемными изменениями конструкции, в виде скрытых отсеков и щелей в потолке и стенах, позволили огню быстро распространиться. Вскоре шестой, седьмой и девятый этажи также были охвачены пламенем. Были вызваны советские пожарные, которые вскоре начали тушить огонь на нижних этажах.

Когда огонь начал распространяться на десятый этаж, где находились офисы военного атташе и ЦРУ, посол США отказал Советам в доступе. «Пусть это сгорит», — сказал он, зная о секретных бумагах и оборудовании, которые там содержались. Но несколько американцев, включая начальника резидентуры ЦРУ и сотрудников офиса военного атташе, отказались эвакуироваться, оставшись для охраны секретных материалов до тех пор, пока они не будут должным образом уничтожены.

Одним из этих людей был Дуг Энглунд, который помог организовать для тушения пожара морскую пехоту. Охранники сначала боролись с огнем. Позже, когда посол США согласился на просьбы Советского Союза направить пожарных для борьбы с огнем на верхних этажах, Дуг сопровождал вновь прибывших пожарных, когда они получали доступ к наиболее важным помещениям посольства США.

Эта вторая волна пожарных, хотя и компетентных, была перемежена офицерами КГБ (легко узнаваемыми по их совершенно новому противопожарному снаряжению), которые сочетали тушение пожара с поиском секретных материалов. Благодаря героическим и изнурительным усилиям Дуга и других сотрудников военного атташе пожар, в конечном счете, был потушен, а секреты посольства сохранены.

В какой-то момент во время пожара Дуг присел отдохнуть в то, что оказалось лужей кислоты от расплавленных батареек. Он получил болезненный ожог ягодиц. Это ранение в сочетании с усилиями по борьбе с пожаром и защите секретных материалов принесло Дугу «Солдатскую медаль», высшую награду армии за героизм в небоевом инциденте.

После Москвы Дуг окончил Армейский командно-штабной колледж и начал подготовку к назначению военным атташе в Венгрии, когда он оказался в центре массовой волны взаимных высылок дипломатического персонала между Советским Союзом и США. Хотя технически Дуг не был объявлен персоной нон грата, ему было отказано во въезде в Венгрию, и он не смог занять свой пост. Когда был подписан Договор о РСМД, Дуг занимал должность главы внешней разведки в штабе армии в Пентагоне. Когда в феврале 1988 года генерал Ладжуа предложил ему должность директора по инспекциии, Дуг ухватился за этот шанс.

К Дугу в качестве второго директора по инспекции присоединился полковник Корпуса морской пехоты Джордж Мердок Коннелл. Джордж был моложе Дуга на год, окончив Университет Святого Бонавентуры в Олеане, штат Нью-Йорк, в 1963 году. К 1965 году Джордж был во Вьетнаме, служил командиром взвода в роте «Чарли» 1 — го батальона 9-го полка морской пехоты — знаменитых «Ходячих мертвецов», названных так из-за большого числа жертв, понесенных в боях во Вьетнаме (747 морских пехотинцев и приданных им санитаров ВМС погибли в боях в составе 1/9, что является самым высоким показателем для любого подразделения, проходящего службу во Вьетнаме). Джордж завершил свою годичную командировку, азатем вызвался на продление, чтобы иметь возможность командовать ротой в бою.

Именно во время этой длительной поездки Коннелл получил Серебряную звезду, третью высшую награду страны за героизм, возглавив комбинированную атаку пехоты и бронетехники, чтобы спасти отделение морской пехоты, которое было отрезано и окружено северными вьетнамцами. Сопровождающие танки были остановлены рельефом местности и огнем противника, в результате чего Коннеллу, который был ранен в руки и плечо, пришлось продолжать атаку, используя только пехоту, которой он командовал. Приказав своим морским пехотинцам «примкнуть штыки», Коннелл возглавил атаку, лично убив шестерых врагов, прежде чем изгнать их с поля боя и спасти окруженный отряд.

После службы во Вьетнаме Коннелл продолжал командовать морскими пехотинцами, прежде чем получил степень магистра в Университете Северной Каролины и прошел подготовку в качестве разведчика по советскому направлению. Коннелл учился в USARI в Гармише с 1977 по 1979 год (редкое двухлетнее обучение для морского пехотинца), проведя там свой первый год под командованием Роланда Ладжуа. После Гармиша Коннелл переехал в Москву, где с 1980 по 1982 год служил помощником военно-морского атташе. Роланд Ладжуа прибыл в Москву в качестве военного атташе в 1981 году и в течение одного года имел возможность наблюдать Джорджа Коннелла в действии.

Атташе может потратить целую командировку на сбор информации и написание разведывательных отчетов, которые практически не влияют на командование; предоставляемая информация либо дублирует данные, полученные из других, часто более качественных, источников информации, либо просто настолько тривиальна, что не представляет интереса ни для кого, кроме самого преданного своему делу аналитика, для которого каждая деталь не является слишком маленькой. Количество атташе всегда известно, а это значит, что они действовали открыто, и КГБ постоянно держал их под наблюдением. Это делало практически невозможным для атташе получение доступа к такого рода важным областям, где находилась информация, представляющая наибольший интерес. Для того, чтобы атташе получил возможность собирать ценную информацию, требовался ум в сочетании с агрессивными инстинктами и в довершение ко всему еще и немного удачи. Джордж Коннелл обладал всеми этими качествами. В начале 1981 года Джордж и британский военно-морской атташе смогли сделать подробные фотографии советской подводной лодки класса «Альфа» на завершающей стадии производства. Советская атомная ударная подводная лодка класса «Альфа» изменила правила игры. Обладая титановым корпусом и приводимым в действие компактным ядерным реактором со свинцовым охлаждением, «Альфа» могла двигаться быстрее и погружаться глубже, чем любая подводная лодка, имеющаяся на вооружении США, что вынудило ВМС США и Королевский флот потратить миллионы долларов на разработку датчиков и оружия для борьбы с новой угрозой.

Подводная лодка «Альфа» была изготовлена на судостроительном заводе «Судомех 196», расположенном в западной части Ленинграда, на южном берегу Невы. Экраны безопасности, построенные Советами, расстроили американских фотографов-переводчиков, поскольку они не позволяли спутникам получить четкое изображение того, что происходило внутри строительного здания. Джордж и его британский коллега смогли ускользнуть от наблюдения КГБ, проникнуть на борт пригородного парома, маршрут которого проходил мимо объекта «Судомех 196», подняться по трубе корабля и заглянуть через экран безопасности, когда паром проплывал мимо, сделав несколько снимков подводной лодки «Альфа» крупным планом.

Фильм, сопровождаемый отчетом, подготовленным двумя атташе, был отправлен соответствующим разведывательным службам через дипломатического курьера. Полученные снимки были бесценны, они предоставили военно-морской разведке США и Великобритании изображения крупным планом, которые позволили им разработать усовершенствованные датчики, способные отслеживать подводные лодки «Альфа» и высокоскоростные торпеды, способные их уничтожить. В холодной войне, бушевавшей тогда между двумя странами, разведданные, собранные Коннеллом и его британским коллегой против подводной лодки «Альфа», буквально изменили баланс сил в пользу США и НАТО. Не так уж много атташе могут сделать такое заявление.

Коннелл уехал из Москвы в 1982 году и поступил в Национальный военный колледж. Позже, после повышения до полковника, Коннелл был назначен в Военно-морскую службу уголовных расследований (NCIS)[47], где он занимал должность заместителя директора. Коннелл возглавлял расследование в отношении сержанта морской пехоты Клейтона Лоунтри, охранника морской пехоты посольства США в Москве, обвиняемого в предоставлении секретных документов КГБ после того, как его шантажировали за незаконные романтические отношения с русской женщиной, которая контролировалась Советами. Одним из его последних дел в NCIS было участие в качестве обвинителя в суде над Лоунтри. Как и Дуг Энглунд до него, когда генерал Ладжуа позвонил ему и предложил должность директора по инспекции, Джордж без колебания согласился.

Работа на Коннелла и Энглунда была упражнением в противоречиях. Эти два человека были противоположностями, когда дело касалось стилей руководства и подходов к решению проблем. Джордж двигался быстро, до такой степени, что казался неистовым (но он не был таким); Дуг был более методичным, до такой степени, что казался вялым (и он тоже не был таким). Для кого-то вроде меня, оказавшегося посередине между этими двумя разными личностями, все могло бы стать очень интересным, очень быстро.

К счастью для меня, первоначальная враждебность Дуга по отношению ко мне была компенсирована непосредственной близостью Джорджа. Возможно, полковник Коннелл увидел часть себя в молодом лейтенанте, который был под его началом, или, возможно, это был просто один морской пехотинец, присматривающий за другим. Может быть, в нем было немного и того, и другого. Дело в том, что Джордж Коннелл стал моим наставником с первого дня нашей встречи, уделяя время тому, чтобы я был проинформирован о том, что происходит, и предоставляя мне возможность учиться на ошибках, если я не совершал одну и ту же ошибку дважды. Дуг и Джордж потратили большую часть своего времени на подготовку к техническим переговорам с Советами, где обсуждались конкретные технологии и методики инспектирования, связанные с инспекцией. По возвращении в Баззарде-Пойнт был собран штат опытных FAO, чтобы поддержать полковников и превратить теорию в реальность. Одним из первых FAO, поднявшихся на борт, был капитан-лейтенант ВМС Чарльз (Чак) Майерс.

Командир Майерс был принят на службу в 1972 году, после получения степени по русскому регионоведению в колледже Экерд. Чак специализировался на радиоэлектронной борьбе на подводных лодках, что, учитывая его знание русского языка, означало: он участвовал в некоторых из самых засекреченных операций военно-морского флота по сбору разведданных на подводных лодках, проведенных в начале — середине 1970-х годов, большинство из которых остается секретными по сей день. Чак учился в военно-морской аспирантуре, которую окончил с отличием в 1982 году. В 1985 году он получил степень магистра по русскому регионоведению в Джорджтаунском университете. Обладая умом инженера и упорством подводника, Чак быстро погрузился в сложности системы инспекцией, которую собирались установить в Воткинске.

К Чаку присоединились майор ВВС Марк Дьюс, который ранее служил инструктором на историческом факультете Академии ВВС США, и армейский майор Чарльз (Барретт), Хавер и Ричард Курасевич. И Хавер (75-й класс), и Курасевич (74-й класс) были выпускниками Вест-Пойнта; Рич стал офицером артиллерии, в то время как Барретт поступил в пехоту, где получил квалификацию и служил воздушно-десантным рейнджером (достижение, которое само по себе говорит о многом). Оба мужчины поступили на программу FAO одновременно, окончив DLI до получения степени магистра (Рич из Военно-морской аспирантуры, Барретт из университета Джона Хопкинса). Они были одногруппниками в USARI, окончив его в 1985 году, прежде чем оба были назначены в 6-й батальон психологической войны (воздушно-десантный), базирующийся в Форт-Брэгге, Северная Каролина.

Задачей 6-го батальона было распространение пропаганды с помощью радиопередач и листовок. Поскольку Европа была включена в зону его операций, для FAO, специализирующихся в области СССР, таких как Рич и Барретт, она стала центром их усилий. Штабы американской разведки в Европе в то время были сосредоточены на оценке надежности и потенциала сопротивления сил Варшавского договора, особенно в отношении Польши и Чехословакии. Оценки производились на ежеквартальной и ежегодной основе.

Опыт как Рича, так и Барретта был ценен для поддержки этих усилий, именно поэтому армия направила в подразделение квалифицированных советских специалистов FAO. Но оба мужчины мечтали о самых выгодных назначениях в USARI — должностях помощника военного атташе в посольстве США в Москве или назначении в USMLM. Когда армии было поручено предоставить двух майоров для инспектирования в Советском Союзе, и Рич, и Барретт были назначены на эту должность. Оба с радостью согласились.

По сравнению с подготовкой, проводимой руководителями групп в Инспекционном управлении, они сосредоточились на изучении технических деталей систем РСМД, которые должны были быть ликвидированы в соответствии с договором. Также необходимо было провести имитационные инспекции для оттачивания оперативных навыков работающих на местах офицеров. Работа, выполняемая в области инспекции, казалась обыденной — логистика и гражданское строительство обычно не ассоциируются с большими приключениями.

Инспекторы, готовившиеся к Базовым инспекциям, точно знали, что они делают, каждая деталь была прописана в тексте договора. С другой стороны, их коллеги по инспекции работали в условиях, когда очень мало было известно о специфике того, что они будут делать в Воткинске. Этот прыжок в неизвестность в итоге стал проверкой их навыков в качестве советских FAO, как ни на какой другой работе в OSIA.

Организационная структура управления инспекций предусматривала назначение двух полковников и четырех офицеров в звании майоров и подполковников. Позже это число было увеличено до пяти. Ожидалось, что офицеры будут полностью квалифицированными «советскими» офицерами FAO, со всем необходимым формальным образованием, лингвистической подготовкой и опытом работы. В организационной структуре не упоминались офицеры ротного уровня (лейтенанты и капитаны) просто потому, что предполагалось, что младший персонал не будет обладать необходимой подготовкой и опытом для соответствия стандарту FAO.

Учитывая, что никто не мог быть принят в программу подготовки кадров FAO даже до тех пор, пока не стал по крайней мере старшим капитаном, это предположение было вполне обоснованным. Чего в таблице не было учтено, так это того факта, что во время холодной войны существовала другая категория советских специалистов — фронтовые операторы и профессионалы разведки, которые занимали рядовые и младшие офицерские звания. Для них подготовка к войне означала столь же близкое знакомство с советской угрозой, а в некоторых случаях и большее, чем у многих полевых командиров FAO.

Директорат по контролю был уникален в OSIA тем, что в него вошли различные сотрудники, чье присутствие сыграло важную роль в успехе миссии по контролю. Однако это произошло не из-за предусмотрительного планирования специалиста по кадрам, а, скорее, из-за случайной удачи, которая часто выпадает организациям во времена потрясений и переходных процессов.

В Директорате по контролю я был в значительной степени рыбой, вытащенной из воды. Назначенные туда полевые офицеры — Барретт Хавер, Рич Курасевич, Чак Майерс и Марк Дьюс — были по уши погружены в подготовку к операциям инспекции с того момента, как присоединились к OSIA. В то время как у меня было поверхностное представление о том, что такое инспекция, из моего времени с Полом Траханом, грандиозность задачи и невероятные детали, которые были задействованы, стали очевидны только тогда, когда я вошел в их рабочее пространство. Четыре офицера полевого ранга были довольно дружелюбными, но у них буквально не было свободного времени, чтобы втолковать мне, что они делают. Я сел за отведенный мне стол и изо всех сил старался быть полезным.

Менее чем за шесть месяцев до этого я был офицером разведки артиллерийского батальона общей поддержки в составе морской пехоты. До этого я служил в разведывательном штабе экспедиционной бригады морской пехоты. Я ничего не знал о контроле над вооружениями, баллистических ракетах или объединенном штабном планировании. Моя работа заключалась в том, чтобы облегчить задачу Корпуса морской пехоты по сближению с врагом — в данном случае с Советской армией — и уничтожению его с помощью огневой мощи и маневра. Больше двух лет моим единственным занятием было уничтожение советского врага. Теперь мне было поручено помочь в реализации нового договора, призванного снизить напряженность и способствовать миру с тем же советским врагом, не как офицеру разведки, специальность, по которой я был квалифицирован, а, скорее, как офицеру контрразведки, для чего у меня не было никакой формальной подготовки или соответствующего опыта. Это был странный новый мир для меня.

Вскоре после того, как я прибыл, к инспекции присоединился еще один человек — первый лейтенант ВВС США Стью О'Ниллл. Стью был завербован полковником МакНиколлом во время его последней поездки в Западную Германию. В то время Стью был направлен на военно-воздушную базу Рамштайн, где он выполнял обычные задачи в составе приписанного к ней отдела специальных расследований. МакНиколл искал опытных полевых офицеров или старших капитанов в области контрразведки, которые говорили бы по-русски и хотели бы работать на него в OSIA. Он потерпел неудачу и собирался вернуться в Вашингтон, округ Колумбия, с пустыми руками, когда столкнулся со Стью. Как и я, Стью изучал русскую историю в колледже (в его случае в Университете Аризоны), а также немного знал русский язык на уровне колледжа. Для полковника Мак-Николла этого было достаточно, и вскоре Стью получил приказ присоединиться к OSIA.

Когда мне сообщили, что Стью присоединится к инспекции в качестве одного из трех офицеров контрразведки, я не знал, как он выглядит. Это, конечно, был не тот мужчина, которого я представлял. Мой отец был кадровым офицером ВВС, поэтому я знал все тонкости того, как должна выглядеть форма ВВС. Иностранные прыжковые знаки и «Солдатская медаль» (высшая награда за героизм, не связанный с непосредственным боем, выдаваемая армией США) не были в списке того, что должен носить первый лейтенант ВВС: также не было медали за совместную службу и медали за армейскую благодарность. Они были у Стью.

Резюме Стью было для специального агента OSIA столь же впечатляющим, сколь и странным. Несмотря на то, что Стью был назначен на должность контрразведчика в OSIA, его прошлое было связано со спецназом армии США. Но не просто какое-то подразделение спецназа — Стью был приписан к одному из самых засекреченных подразделений в истории армии США — 39-му отряду спецназа, или отряду «А», Берлинской бригаде.

Отдел «А», как подразделение широко известное немногим избранным, кто знал о его существовании, было одной из самых уникальных организаций эпохи холодной войны. Базирующийся в американском секторе оккупированного Берлина отдел «А» должен был выполнять функции городского партизанского отряда «оставаться в тылу» на случай, если Советы когда-либо вторгнутся в город и оккупируют его. Люди, отобранные для отдела «А», были экспертами в партизанской войне (шпионаж, убийства, саботаж, пропаганда и боевые действия небольшими подразделениями), нетрадиционной войне (создание и управление движением сопротивления или мятежом в запрещенной зоне), борьбе с терроризмом (нейтрализация террористов и их сетей), прямых действиях (кратковременные точные наступательные действия, направленные на достижение конкретной цели) и специальной разведке (тайный сбор разведданных с использованием нестандартной методологии во враждебной среде). Члены отряда «А» действовали под прикрытием не как граждане США, носили гражданскую одежду и использовали неамериканское оружие и снаряжение.

Члены отряда «А» считались экспертами в своей области — их боевая подготовка в ближнем бою позже была адаптирована Delta Force (отрядом «Дельта») в качестве стандарта, а центральное разведывательное управление и Британская специальная разведывательная служба (MI6) использовали опыт подразделения в тайном проникновении/эксфильтрации и агентские методы при разработке своих собственных операций. Даже Миссия военной связи в Потсдаме опиралась на опыт сотрудников отдела «А», используя их в качестве водителей во время поездок по сбору разведданных в Восточной Германии. Как отметил подполковник Том Вайкофф, ветеран USMLM и руководитель группы OSIA: «Если и был недостаток в привлечении сержантов из Сил специального назначения, так это то, что у них не было страха. Быть преследуемым или обстрелянным одиноким расстроенным советским солдатом или машиной было ничем по сравнению со многими вещами, которые они пережили. С другой стороны, они были действительно круты в самых нестандартных ситуациях».

Стью был воплощением крутости.

Обученный на боевого инженера до перехода в спецназ, в отдел «А» Стью был назначен в Шестую команду, где он углубился в сложные и разнообразные миссии, которые ему было поручено выполнять. На современной фотографии изображен мужчина с огромной копной непослушных рыжих волос, такими же пышными усами и бакенбардами цвета бараньей отбивной. Хотя Стью немного говорил и понимал по-немецки, его ирландское происхождение указывало на оперативное прикрытие иного характера. Были получены паспорта, которые были переработаны в соответствии с тайной личностью, а также соответствующие немецкие удостоверения личности и сопроводительная документация. Стью стал экспертом по проникновению в Восточную Германию и тайным действиям в тени советских военных. Как инженеру ему было поручено выполнять различные задания по подрыву, связанные с нетрадиционными методами ведения войны, взрывая широкий спектр целей, предназначенных для того, чтобы усложнить жизнь советским оккупантам.

Стью также был опытным оператором в области борьбы с терроризмом, мастером в смертоносном искусстве ближнего боя и спасения заложников. Именно этот набор навыков позволил Стью принять участие в операции по спасению заложников в Иране в апреле 1980 года. История о том, как иранские студенческие активисты захватили посольство США и взяли его обитателей в заложники, хорошо известна; роль, которую сыграл отряд «А» в попытке спасти этих заложников, неизвестна. С самого начала кризиса с заложниками в Иране потенциальная спасательная миссия страдала от отсутствия действенных оперативных разведданных. Отдел «А» смог предоставить пару квалифицированных сборщиков разведданных, которые были обучены действовать под гражданским прикрытием и которые знали, какая информация будет жизненно важна для спасательной миссии и как ее собирать. Эти люди прилетели в Тегеран, провели несколько дней, осматривая иранскую столицу и представляющие интерес объекты, прежде чем улететь с бесценными разведданными, которые сделали спасательную миссию жизнеспособной.

По состоянию на апрель 1980 года в Тегеране в заложниках находились 52 американца, 49 из которых были изолированы на территории посольства США. Задача по спасению этих заложников выпала на долю элитного подразделения специального назначения армии США, 1-го оперативного отряда сил специального назначения «Дельта», более известного как «Дельта Форс» (Delta Force). Но были еще три американских дипломата, содержавшихся в отдельном учреждении — Министерстве иностранных дел Ирана (МИД). Силам «Дельта» не хватало людей для одновременного проведения спасательных работ в обоих местах, и поэтому Пентагон обратился к отряду «А» с просьбой предоставить команду, способную выполнить задание в Министерстве иностранных дел. Стью был выбран в качестве члена этой элитной группы.

После тщательной подготовки Стью и другие члены группы «А» вылетели в Египет, где присоединились к подразделению «Дельты» и другим американским сотрудникам специальных операций, участвовавшим в освобождении. Трагедия, которая впоследствии развернулась в Desert One — прекращение спасательной миссии из-за того, что слишком много вертолетов получили механические повреждения, возникшие при полете через мощную песчаную бурю, и столкновение одного из этих вертолетов с транспортным самолетом С-130 на земле, что привело к взрыву и пожару, в результате которых погибли восемь спасателей. Это запечатлено в истории.

Стью и другим солдатам, наблюдавшим за катастрофой в режиме реального времени, быстро стало ясно, что не все выбрались из потерпевшего крушение самолета. Один из членов экипажа С-130 оказался в ловушке горящего пламени и звал на помощь. Оператор «Дельты» побежал обратно внутрь горящего самолета, чтобы спасти летчика, но огонь охватил обоих. Увидев это, Стью вбежал в то, что к этому времени уже было полностью охвачено пожаром, и оттащил обоих мужчин в безопасное место, сильно обжегшись в процессе. За этот поступок Стью был награжден Солдатской медалью. (Стью и другие участники спасения были награждены медалями за совместную службу и медалями за гуманитарную службу за их усилия; Стью всегда шутил, что последние должны сопровождаться боевой буквой «V»),

Позже Стью уволился из армии, чтобы поступить в колледж. Во время учебы он оставался в армейском резерве, служа в резервном подразделении спецназа. Он перенес серьезную травму плеча во время тренировки, которая помешала его возвращению в спецназ после окончания учебы. Вместо этого Стью поступил на службу в ВВС, а затем прошел подготовку на специального агента в Управлении специальных расследований и получил приказ отправиться в Рамштайн, Германия, где его нашел полковник МакНиколл.

Теперь полковник Энглунд оказался в затруднительном положении. У него были заполнены две из трех служебных анкет для контрразведки, которые на бумаге якобы помогали справиться с нехваткой персонала в Управлении инспекций. Проблема заключалась в том, что ни Стью, ни я не владели русским языком в достаточной степени, чтобы быть полезными в Воткинске. В то время как Стью, по крайней мере, мог достоверно выполнять задачи офицера контрразведки (в отличие от меня, у которого не было никакой подготовки или квалификации в этой области), последнее, чего Дуг Энглунд хотел — или в чем нуждался — в Воткинске нужен был офицер контрразведки. Он искал людей, знакомых с русским языком и культурой, способных быстро усваивать сложные задачи, предусмотренные договором, и воплощать их в реальность на местах в отдаленном месте, в центре Советского Союза, — задача, которая потребовала бы широкого взаимодействия с советским персоналом, использующим русский язык. Ни Стью, ни я не подходили под это описание.

Третья должность контрразведчика должна была быть заполнена армией. Вместо того, чтобы ждать, пока армейская кадровая система пришлет ему клона Стью и меня, Дуг решил лично участвовать в процессе отбора, сделав несколько телефонных звонков, чтобы найти кого-то, кто хотя бы обладал некоторыми навыками, которые он искал в качестве заместителя командира участка в Воткинске.

В середине июля 1988 года, после моего возвращения из первоначальной командировки в Воткинск, Дуг попросил меня провести телефонное собеседование с кандидатом на третью должность в контрразведке. На другом конце провода был первый лейтенант армии США Джон Сарториус, который в то время заканчивал свою официальную подготовку в качестве офицера разведки в Форт-Уачука, штат Аризона.

Я приложил к этому все свои усилия в Корпусе морской пехоты. «Вы офицер контрразведки?» — спросил я. На другом конце провода последовало легкое колебание, прежде чем ответить. «Я обучен контрразведке».

Проверено.

«Вы говорите по-русски?» Голос на другом конце провода взорвался потоком сложных славянских звуков, которые, как подсказал мне мой мозг, на самом деле были русским языком.

Проверено.

«Есть ли у вас какой-либо соответствующий опыт?» Снова легкое колебание на другом конце провода. «Я был ранее завербован и служил в Западной Германии».

«Какую работу вы выполняли?» — спросил я, пробуя глубже. «Я не могу сказать вам по этой линии, — сказал он. — Но это касалось русского языка».

Секретные беличьи штучки; должно быть, это хорошо.

Проверено.

Завершив свое подробное собеседование перед приемом на работу, я спросил Джона, когда он может приступить к работе.

«Полковник Энглунд связывается с моим начальником отделения, чтобы получить приказы о сокращении, как только я закончу свою школу».

Стало ясно, что Дуг уже принял решение, и я был там только для того, чтобы поставить галочку в блоке «контрразведка».

Проверено.

Моя первая встреча лицом к лицу с Джоном была полной противоположностью, по впечатлению, моей встрече со Стью. Я вернулся в Воткинск в конце июля и заканчивал шестинедельную командировку, когда Джон прибыл для своей первоначальной ротации в Воткинске. Я готовился к пробежке на 3 мили (4,8 км), и Джон спросил, может ли он присоединиться ко мне. «Ты не отстанешь?» — спросил я, как может только офицер Корпуса морской пехоты, презирающий всю остальную «неморскую» жизнь. Джон сказал: «Да». Я осмотрел его с ног до головы и пришел к выводу, что он не мог.

Я был прав насчет забега — я оторвался от старта, и он так и не догнал меня. Но это было не из-за отсутствия попыток. Это произвело на меня впечатление — в этом парне не было никакого стремления бросить курить. И вскоре стало очевидно, что Джона отправили в Воткинск ни в коем случае не для того, чтобы заниматься физкультурой. Его также не послали выполнять роль офицера контрразведки — единственной подготовкой, которую он получил в контрразведке, были вводные курсы, которые он прошел на базе Уачука (в защиту Джона, он сказал правду во время нашего интервью — отчасти).

Джон обладал сочетанием лингвистических навыков, исторической и культурной осведомленности и необузданным аналитическим талантом, что делало его идеальным инспектором. Он не был прирожденным боевым лидером, но это была не та работа, для которой его привлекли. Что он действительно делал, так это подавал пример, устанавливая стандарты совершенства и внимания к деталям, которые заставляли простых смертных, таких как я, изумленно моргать в стороне. Джон мог прочитать текст, связанный с договором, и сразу определить, какие части имеют отношение к делу, какие части содержат двусмысленности, и предложить ряд вариантов того, как разрешить двусмысленности, все из которых были бы жизнеспособными. Этот талант был отточен прошлым, которое, как и все мы, было сформировано реалиями холодной войны.

После окончания средней школы в 1977 году Джон завербовался в армию, где прошел подготовку оператора перехвата русского языка. После окончания Института языка Министерства обороны Джон был направлен в Западную Германию, на полевую станцию Аугсбург, сверхсекретный объект для перехвата

сообщений, находящийся в ведении АНБ, но укомплектованный сотрудниками армейской разведки.

Полевая станция «Аугсбург» управляла гигантской круглой антенной решеткой «Вулленвебер», известной как AN/FLR-9, частью глобальной сети аналогичных радаров, известных как «Железный конь», отвечающих за обнаружение и перехват высокочастотных сообщений. Работа Джона, как русского лингвиста, заключалась в прослушивании советских сообщений через границу в Чехословакии и Восточной Германии, пытаясь собрать разведданные, которые были бы полезны лицам, принимающим военные решения — некоторым из наиболее строго засекреченных работ, выполненных военной разведкой в то время. Джон служил в Аугсбурге в конце 1970-х и начале 1980-х годов, где он с отличием выполнял свои обязанности.

Ближе к концу своего призыва в 1983 году Джон убедил армию предоставить ему стипендию ROTC, которую он использовал, чтобы закончить последние два года обучения в колледже Калифорнийского университета в Беркли по специальности «Русский язык и литература». Джон воспользовался семестровой программой обучения за границей в Ленинграде, где он еще больше погрузился в советскую культуру и русский язык. После окончания учебы в 1985 году Джон отложил прием на работу в пользу получения ученой степени. Он переехал в Вашингтон, округ Колумбия, где получил степень магистра в области изучения русского региона в Джорджтауне, работая полный рабочий день в Центре военно-морского анализа (CNA), частном аналитическом центре, который специализировался на изучении текущих тенденций в развитии советского военно-морского флота. В конце концов армия догнала Джона, отправив его на службу. Именно там его нашел Дуг Энглунд, на полпути к окончанию базового курса офицера разведки.

Что делало присутствие офицеров роты, таких как я, Стью и Джон, в Воткинске примечательным, так это тот факт, что нас там не должно было быть. Мы просто не подходили под модель, предложенную генералом Ладжуа, когда он использовал специалиста по советским иностранным делам в качестве стандарта для инспектора OSIA. Однако инспекции по контролю объектов не были похожи ни на один другой аспект миссии OSIA. Для тех, кто готовился к отправке в Воткинск, назначение казалось очень похожим на сбивающее с толку путешествие по кроличьей норе, в некую неструктурированную страну фантазий, которую презирает большинство военных офицеров. «Советские» FAO должны были сыграть важную роль в Воткинске, хотя бы по той причине, что они должны были установить структуру и дисциплину в ситуации, которая, предоставленная самой себе, могла легко выйти из-под контроля. Но была также роль и для тех младших офицеров, которые, поскольку мы были достаточно молоды и дерзки, чтобы не знать ничего лучшего, приняли хаос как новую норму и процветали.

Положения Договора о РСМД были ясны — в Воткинск в любой момент времени будут допущены не более 30 инспекторов по программе. Военные офицеры, назначенные в Директорат по инспекциям, были официальным лицом Инспекционного агентства на месте и как таковые отвечали за все вопросы, касающиеся осуществления договора. Однако они были в явном меньшинстве, когда речь заходила об общем укомплектовании инспекции. Целевая группа JCS с самого начала осознала, что специализированный характер работ, связанных с установкой, эксплуатацией и обслуживанием объекта в Воткинске, требует набора навыков, которые нелегко воспроизвести в диапазоне доступных военных специализаций. Если инспекция будет укомплектована чисто военным контингентом, то затем необходимо будет создать новые кодексы военной специализации, а также подготовку и просвещение, необходимые для поддержания их на карьерной основе. Это был не тот вариант, который когда-либо серьезно рассматривался. Вместо этого Целевая группа JCS выбрала военных офицеров, которые контролировали работу гражданских подрядчиков.

Поскольку демонстрационный комплекс TOSI эксплуатировался на основе контракта ВВС, управляемого Отделом электронных систем (ESD), Целевая группа JCS приняла решение о том, что ESD будет управлять контрактом для гражданского персонала на установку, эксплуатацию и обслуживание центра в Воткинске, по крайней мере, до тех пор, пока он не будет запущен в эксплуатацию, в это время ответственность за управление контрактом перейдет к OSIA. Поскольку демонстрационный комплекс TOSI, по сути, должен был быть выведен из Sandia и перенесен в Воткинск, ожидалось, что Sandia сыграет ключевую роль в общем процессе, включая поддержку OSIA в первоначальной установке и эксплуатации оборудования TOSI и обучении гражданских подрядчиков на демонстрационном объекте TOSI, как только контракт был заключен.

Сотрудники ESD и Sandia, участвовавшие в этой работе, не были инспекторами по оружию. Они не были специалистами в российской области. Они были техниками, учеными, логистами и менеджерами, которые населяли таинственный мир контрактов Министерства обороны и управления программами. И все же из-за сжатых сроков, связанных с выполнением договора (Воткинский контракт был заключен только 16 июня 1988 года, за две недели до начала инспекционной деятельности 1 июля), эти «неинспекторы» будут направлены в Воткинск, где будут выполнять функции технических экспертов и наблюдателей. Их роль была непреднамеренной, их вклад неоспорим.

В июле 1988 года, после моей первоначальной ротации в Воткинск, я сопровождал полковника Коннелла в поездке в Лонг-Бич, Калифорния. Целью нашего визита была встреча с руководством и персоналом компании Hughes Technical Services Company (HTSC). HTSC получила контракт на установку, эксплуатацию и техническое обслуживание Системы инспекций в Воткинске. И полковнику Коннеллу, и мне было поручено помочь создать ощущение необходимости спешки в связи с тем, что HTSC — OSIA запланировала три ротации инспекционных групп с коротким уведомлением в Воткинск для обслуживания инспекции, до которого гражданские подрядчики доехали в середине августа. К тому времени, когда мы с полковником Коннеллом уложились в этот крайний срок, до его окончания оставался месяц.

Мне было поручено проинформировать персонал HTSC, командированный в Воткинск, о реальной жизни внутри Советского Союза. В общей сложности для боткинского проекта были наняты 34 человека, из которых не более 25 будут находиться в стране в любой момент времени. Они будут работать поочередно в течение девяти недель, после чего у них будет трехнедельный перерыв перед возвращением в Воткинск. HTSC действовала как дочерняя компания подразделения вспомогательных систем Hughes Aircraft Company, и первоначальный состав персонала, отобранного для миссии в Воткинске, был набран из рядов Вспомогательных систем. Джим Сондерс был назначен генеральным менеджером того, что называлось «Программой технической инспекции на местах» (TOSI). Джерри Портер, сотрудник HTSC, был выбран на должность менеджера сайта TOSL

Портер был ответственен за подбор своей команды. Когда HTSC был выбран для боткинского проекта, более 300 сотрудников из фирмы Hughes подали резюме. Портер искал «терпеливых, разумных» кандидатов и делал «большой акцент наличности людей», которых он в итоге выбирал. Человеческий фактор возобладал над техническими знаниями.

Во время пребывания в Лонг-Бич у меня была возможность встретиться с несколькими членами команды Портера: Халом Лонгли, Гэри Титселлом, Скоттом Йодером, Джимом Люшером, Джимом Стюартом, Джерри Ильдефонсо, Хиеном Трангом, Тимом Кубиком, Марком Романчуком, Анджело Маврорасакисом, Джо О'Хара, Зои Халулакос, Биллом МакКлелланом, Джимом Халлом, Сэмом Израэлитом, Энн Мортенсон и другими. Портер хорошо поработал — все они были очень презентабельными и высокопрофессиональными. Но они были программистами, инженерами, техниками, специалистами по коммуникациям, операторами оборудования, менеджерами и лингвистами. Они не были иностранными офицерами, специалистами по разведке или какой-либо другой профессиональной категорией, которую я привык ассоциировать с термином «инспектор OSIA» в течение предыдущих пяти месяцев. Более того, после того как я проинструктировал их, мне стало ясно, что они не имели ни малейшего представления о том, во что им предстояло ввязаться.

И все же они, по сути, стремились принять в этом участие. «У всех них есть чувство причастности к истории, — сказал Джерри Портер о своей команде. — Они готовы на жертвы».

В течение предстоящих месяцев и лет им придется пойти на большие жертвы во имя осуществления Договора о РСМД. И, поступая так, они творили историю.

«Договор важнее цифр», — заявил президент Рональд Рейган в комментариях, сделанных совместно с генеральным секретарем Михаилом Горбачевым сразу после подписания Договора о РСМД 8 декабря 1987 года. «Мы прислушались к мудрости старого русского афоризма. И я уверен, что вы знакомы с этим, господин генеральный секретарь, хотя мое произношение может вызвать у вас трудности. Звучит он так: «Doveryai no proveryai — доверяй, но проверяй».

Горбачев посмотрел на Рейгана и улыбнулся. «Вы повторяете это на каждой встрече», — сказал он.

«Мне это нравится», — ответил Рейган, тоже улыбаясь, прежде чем продолжить свои подготовленные замечания.

«Это соглашение содержит самый строгий режим проверки в истории, включая положения для инспекционных групп, фактически проживающих на территории друг друга, а также несколько других форм инспекции на местах».

Чуть менее чем через семь месяцев, 1 июля 1988 года, работники Агентства по инспектированию на местах были готовы превратить теорию в реальность.

Большинству из тех, кто в то время следил за ходом работы нового агентства, был неизвестен тот факт, что небольшая передовая группа из пяти специалистов — они еще не были инспекторами — была направлена в Воткинск для проведения обследований на месте и предварительной координации с советским заводским персоналом, который будет способствовать внедрению в том месте инспекций по организованному периметру главных ворот (PPM). Возглавляемый капитан-лейтенантом ВМС Чаком Майерсом передовой отряд Воткинска включал в себя майора армии Ричарда Курасевича, другого офицера OSIA по контролю главных ворот, майора Тимоти Паркера, инженера из Подразделения электрических систем ВВС США (ESD), Маргарет Гомес, инженера-строителя из

MITRE Corporation, работающего c ESD, и меня, сотрудника морской пехоты, без видимой квалификации, который выделялся среди других, как белая ворона (вот вам и поддержание «оперативного прикрытия» — Советы с первого дня определили меня как офицера разведки).

Нас разместили вместе с сопровождавшей нас советской делегацией из Москвы на даче покойного министра обороны Дмитрия Устинова, в помещениях, которые были как удобными, так и приятными. В течение следующих двух недель мы разрабатывали детали, связанные с предстоящим размещением до 30 американских инспекторов в отдаленной части Советского Союза, которая обычно не принимала иностранных посетителей.

В то время как четыре эксперта трудились над техническими деталями, связанными с предстоящими проверками, мне было поручено решать вспомогательные нетехнические задачи, такие как сортировка инфраструктуры медицинской поддержки, доступной в Воткинске для инспекторов. Хоть это повлекло за собой визит в местную больницу и встречи с персоналом, мне также пришлось смириться с реальностью того, что территория вокруг Воткинска была заражена клещами, которые переносили смертельный штамм клещевого энцефалита. По-видимому, каждый год заражались десятки местных жителей, кажется, и некоторые — с летальным исходом. Вакцины приобретались и выдавались инспекторам. Я также был ответственным за то, чтобы временное жилье для инспекторов — гостиница строилась на иронично названной улице Дзержинского (в честь основателя советского КГБ Феликса Дзержинского) — было приготовлено заранее. Я справился с этим обязательством.

Но по большей части я просто смотрел и слушал, пытаясь узнать, как можно больше о людях, которые будут доминировать в моей жизни в течение следующих двух лет, и о месте, которое они называли домом. Особенно выделялись три человека: Анатолий Томилов, тихий директор в очках того, что в советское время называлось отделом 162, отделом сотрудничества с Инспекционной группой США, и два его заместителя — Александр Мерзляков, миниатюрный парень, полный нервной энергии, который отвечал за социальную жизнь инспекторов, и Вячеслав Лопатин, неразговорчивый человек-медведь, который отвечал за установку инспекционного оборудования на Воткинском заводе.

Пока мы трудились в Воткинске, остальная часть OSIA готовилась к выполнению того, что должно было стать наиболее интенсивной фазой инспекций на местах, согласно Договору о РСМД — базовому инспекционному периоду. Базовые инспекции были лишь одним из пяти видов контроля на местах, указанных в Протоколе об инспекциях соглашения о РСМД. В течение 60 дней инспекторы направлялись на каждый инспектируемый объект, указанный в тексте договора, с целью проверки количества находящихся там объектов, ограниченных договором, а также их технических характеристик. Эти инспекции имели решающее значение для создания базовых данных («исходных данных»), на которых будут основываться все последующие проверки.

Следующим видом инспекции была Инспекция по уничтожению, в ходе которой инспекторы отслеживали, как страна, в которой они находятся, справляется со списыванием объектов, ограниченных договором, так, чтобы их дальнейшая эксплуатация была невозможна. В соответствии с договором уничтожению подлежали шесть различных советских ракетных систем: SS-20, SS-12, SS-4, SS-5 и крылатая ракета SSC–X-4.

Третьим типом инспекции была тщательная проверка, проводимая в течение 60-дневного периода, который начинался, как только объект считался свободным от всех запчастей или орудий, ограниченных договором. Цель тщательной проверки состояла в том, чтобы подтвердить это.

Если инспектирующая сторона пожелала повторно посетить указанный объект по какой-либо причине, обычно связанной с опасениями по поводу нарушения договора, то тогда она могла провести инспекцию четвертого типа, известную как «Кратковременная инспекция», которая действовала по строгой системе квот. По истечении 60-дневного периода, если у инспекторов отсутствовали нарекания, начинались Завершающие инспекции.

Пятым и заключительным видом проверки, указанным в протоколе, были инспекции по организованному контролю периметра главных ворот. Эта задача возлагалась на нас, в Воткинске.

Для 200 инспекторов по оружию OSIA, организованных в 20 групп по десять инспекторов в каждой, Протокол инспекций был их библией. Они тренировались, используя его положения в качестве своего стандарта, и были ограничены четырьмя углами положений договора. Работа, которую они выполняли, была сложной, напряженной и важной, но не было места для интерпретации или отклонений — то, что было записано на бумаге, было законом (то, что было написано пером, нельзя было вырубить топором), касающимся как инспекционного оборудования, так процедур проверки и всего остального.

Первая базовая инспекция РСМД была проведена группой Келли, названной в честь ее руководителя, подполковника Лоуренса Келли. Генерал Ладжуа сопровождал эту команду. Объектом их инспекции была ракетная операционная база SS-20 в Речице, Белоруссия. Инспекция была проведена в строгом соответствии с Протоколом, и через два дня команда Келли вернулась на главную военно-воздушную базу Рейн, Западная Германия, готовясь к новому заданию. Другие базовые инспекционные группы проводили операции в аналогичном темпе.

Еще одним видом базовой инспекции была «специальная инспекция», целью которой была проверка технических характеристик каждой системы вооружений РСМД. Командующий ВМС Джон К. Уильямс, который служил с генералом Ладжуа в Москве в качестве военно-морского атташе, был назначен руководителем этих инспекций. В течение лета 1987 года он посетил различные объекты, используемые Советами для ликвидации различных ракет и пусковых установок, запрещенных Договором о РСМД, исследуя случайно выбранную ракету, пусковую установку и сопутствующее оборудование. Отчеты этих процедур были стандартом, на основе которого работали все остальные инспекции.

Командир Уильямс в Капустином Яру 22 июля 1988 года возглавил первую инспекционную группу по ликвидации, где он провел необходимые технические измерения ракеты SS-20 и пускового контейнера, прежде чем ее уничтожили. Вскоре последовали другие аналогичные Инспекции по ликвидациям.

9 августа 1988 года Советы ликвидировали первую пусковую установку SS-20 на ракетной базе в Сарнах на Украине под бдительным присмотром команды Уильямса, которая в очередной раз провела измерения, требуемые для специальной инспекции.

Договор о РСМД позволял Советам проводить особый вид ликвидации, известный как «запуск на уничтожение». Во время этих процессов телеметрия не разрешалась, и пусковые контейнеры должны были быть уничтожены под контролем OSIA сразу после запуска. Первые советские ракеты SS-20 были уничтожены путем запуска на Читинском и Канском ракетных полигонах в Сибири 25 августа 1988 года. 72 ракеты SS-20 были уничтожены таким образом в течение первых шести месяцев действия договора.

Мало-помалу, ракета за ракетой, пусковая установка за пусковой установкой, и угроза, которую когда-то представляла ракета SS-20, была устранена в соответствии с положениями Договора о РСМД. Другие ракетные системы также были ликвидированы, но ни одна из них не снизила градус международной обеспокоенности так, как SS-20. Договор о РСМД сделал свое дело — угроза Европе и НАТО была устранена.

Почти.

Заключительной и наиболее важной инспекцией, необходимой для подтверждения того, что ракета SS-20 больше никогда не будет угрожать европейскому миру и безопасности, был организованный контроль по периметру главных ворот (PPM), или РРМ еще не проводилась. Здесь инспекторы OSIA должны были убедиться, что запрещенные ракеты SS-20 не были тайно изготовлены и отправлены с Воткинского завода под видом разрешенных межконтинентальных баллистических ракет SS-25.

Но здесь протокол осмотра Стэна Фрейли, так тщательно разработанный комитетом путем переговоров, дал сбой. Этого никогда не должно было случиться — это была всего лишь демонстрация теории, разработанной как переговорная уловка, чтобы свести Советы к «нулю». Только когда на заключительных этапах переговоров по договору, которого очень хотели обе стороны, возник вопрос о сходстве между первыми ступенями ракет SS-20 и SS-25, РРМ был вновь введен в качестве решения проблемы. В спешке с подписанием Договора о РСМД технические детали, касающиеся осуществления инспекций РРМ в Воткинске, были опущены, поскольку участники рассчитывали на серию технических переговоров, которые будут проведены до вступления договора в силу в качестве механизма для завершения процедур инспекций.

К концу третьей сессии, в мае 1988 года, стало ясно, что остается еще много деталей, которые необходимо проработать. Было решено, что эти вопросы будут урегулированы специальной комиссией по проверке, или SVC, специальным органом, созданным Договором о РСМД для разрешения любых споров, которые могут возникнуть в ходе его осуществления. В отличие от своих коллег, работающих в Базовых инспекционных группах, каждое действие которых было подробно описано в Протоколе инспекции, наблюдатели главных ворот действовали практически с чистого листа, пытаясь реализовать положения об инспекции параллельно с переговорами, которые их определяли. Это отсутствие определения привело к одному из самых интересных и сложных событий в истории осуществления контроля над вооружениями — созданию боткинской системы контроля главного входа.

1 июля 1988 года первый отряд Воткинска перешел в передовой контингент инспекционной группы по контролю главных ворот. Мы разобрались с условиями проживания команды, организовали временные инспекционные помещения на заводе, провели предварительное обследование территории в рамках подготовки к круглосуточной работе по контролю и разработали первоначальные протоколы патрулирования периметра и первичных инспекционных операций. И вот, ровно в полночь 30 июня, мы стали первыми американскими инспекторами по РСМД на советской земле. В то время как генерал Ладжуа, полковник Энглунд, подполковник Келли и другие инспекторы и наблюдатели главных ворот готовились к посадке на самолет, который доставит их из Западной Германии в Москву, Передовая группа перебиралась с дачи Устинова во временные помещения для инспекций и завершала подготовку ко встрече с остальными членами группы по их прибытии позже в тот же день. Это было благоприятное начало.

У нас было шесть месяцев с момента вступления в силу, чтобы запустить систему контроля — до полуночи 1 декабря 1988 г. Однако практически вся система контроля была заложником продолжающихся дискуссий SVC в Женеве. Для досмотра допускались: надежная рулетка, блокнот, бумага и ручка, а также целеустремленный взгляд, принадлежащий опытному инспектору. Их у нас было в избытке, и мы планировали сразу пустить их в дело.

По данным Советов, с Воткинского завода по сборке ракет выходили только два типа вагонов, которые могли перевозить предметы, ограниченные договором. Первым был 6-осный железнодорожный вагон с регулируемой температурой, используемый для перевозки ракет SS-20 и SS-25 и, возможно, других «контейнерных» объектов, производимых заводом (признание, сделанное Советами во время технических переговоров в Вене в мае 1988 года). Другой представлял собой 4-осный железнодорожный вагон для перевозки запчастей системы. От завода окончательной сборки ракет вела только одна железнодорожная ветка. Советы установили совместное временное инспекционное здание, состоящее из сборных строительных прицепов чешского производства, которые стояли рядом с этой железнодорожной линией сразу за воротами завода. До тех пор, пока у нас там стояли инспекторы, ничто не выходило без нашей проверки, если того требовали обстоятельства.

Первоначальная группа наблюдателей за воротами, возглавляемая полковником Энглундом (который был главным по наблюдению на месте) и включающая Марка Дьюса и Стью О'Ниллла (дежурные офицеры OSIA), двух представителей Sandia (Фрэнк Мартин и Кен Истесунд) и инспекционную группу РСМД в составе 10 человек (команда Гайлер, возглавляемая подполковником Дугласом Гайлером), прибыла в Воткинск около 11 часов вечера 1 июля после долгого дневного перелета с главной военно-воздушной базы Рейн в Москву на самолете С-141 Starlifter ВВС США. После приземления в московском аэропорту Шереметьево инспекторы пересели на авиалайнер «Аэрофлота» Ту-152 для перелета в Ижевск, а затем автобусом отправились в Воткинск к своему новому временному месту жительства на улице Дзержинского, 20.

Временная система контроля (светофоры, наружное освещение и переносные дорожные весы) попала к инспекторам только 3 июля, но сотрудники службы безопасности завода указали, что оборудование не будет выдано инспекторам, пока оно не будет тщательно осмотрено советскими таможенниками, которые прилетят из Москвы. Тем временем новые инспекторы импровизировали, установив за главными воротами завода картонный знак размером 18 х 36 дюймов (45,72 х 91,44 см) с надписью «Стоп» на английском и русском языках, написанный от руки. Они начали создавать отдел в чешских убежищах, который служил совместным временным центром контроля главных ворот, до тех пор, пока не были достроены более постоянные сооружения. (Советы находились в процессе строительства здания, в котором разместились бы их сопровождающие, в то время как американский объект, известный как Центр сбора данных, или ОСС, готовился в Sandia для транспортировки в Воткинск).

Команда Гайлера вскоре установила график, в котором подгруппы из трех инспекторов работали посменно — две 12-часовые ночи, два 12-часовых дня, за которыми следовали два выходных дня. Дежурные сотрудники OSIA работали по 12 часов, 24 часа в сутки, если позволяла рабочая сила, в противном случае смена продолжалась, если это было необходимо, иногда растягиваясь до 24–36 часов. И даже в нерабочее время требования к работе сохранялись — было бесчисленное множество «задач», связанных с запуском режима проверки, который отнимал каждый час бодрствования, не потраченный на смену. Жалоб не было, каждый человек, присутствовавший в Воткинске, был волонтером, тщательно отобранным для занимаемой должности. На групповой фотографии, сделанной советским сопровождающим с помощью камеры инспектора «Полароид», изображена группа улыбающихся инспекторов, которые смешались со своими советскими коллегами, собравшимися у входа во временное укрытие по контролю главных ворот.

Самой захватывающей частью первых дней контроля ворот было патрулирование периметра, которое проводилось два раза в день с произвольными интервалами. Советы запросили уведомление за 90 минут, чтобы они могли собрать группу сопровождения и уведомить войска внутренней безопасности, которые охраняли периметр фабрики, о том, что американцы будут разгуливать за пределами заводских стен. Это было то, на что инспекторы охотно согласились — мы не хотели, чтобы взвинченный охранник стрелял в нас из травки. Вокруг фабрики не было установленной пешеходной дорожки. То, что сошло за тропинку, в лучшем случае оставляло менее 20 см видимого следа, а в худшем — просто высокую траву и кусты, кишащие клещами.

Дикая растительность скрывала многочисленные выбоины, которые представляли постоянную опасность (действительно, один из инспекторов из команды Гайлер сильно подвернул лодыжку, наступив в одну из них). Советская практика перебрасывания строительного мусора через стену также привела к тому, что повсюду были разбросаны различные столбы, провода и бетонные блоки. Более 50 % пути по периметру проходило через то, что лучше всего описать как болото, а на других участках были большие поваленные деревья, канавы и крутые склоны, которые вели вниз к глубоким оврагам.

С инспекционной точки зрения патрулирование периметра было бесполезным занятием — всем, кто делал это, было до боли очевидно, что никакие предметы, ограниченные договором, не смогут проскользнуть через стену периметра. Действительно, ранние базовые инспекционные группы, которые дополняли отряд контроля главных ворот, были единодушны в рекомендации исключить это требование договора как излишнее. Но не могло быть «контроля главных ворот и периметра» без «периметра», поэтому он оставался, хотя бы для того чтобы успокоить политические чувства экспертов по контролю над вооружениями в Вашингтоне, округ Колумбия.

С завода сходили железнодорожные вагоны, в том числе несколько 4-осных версий «системного компонента». Железнодорожный вагон обычно тянулся одним локомотивом, соединенным с меньшим «буферным» вагоном, прикрепленным к большему 23,5 метровому 4-осному железнодорожному вагону. Советы объявили этот вагон достаточно длинным, чтобы перевозить предметы, ограниченные договором, но пустым. Поезд останавливался на выходе с завода, инспекторы измеряли длину и ширину вагона с помощью ручной рулетки, а затем просили советские власти открыть вагон, чтобы они могли заглянуть внутрь и подтвердить, что в нем действительно не перевозился предмет длиной 14 метров или длиннее.

Наибольшее волнение, вызванное этими ранними проверками, произошло 9 июля, когда одна из инспекторов группы Гайлер Дианна Дикарло была остановлена начальником заводской охраны Вячеславом Лопатиным, который был озадачен маленьким персональным дозиметром, используемым для проверки уровней радиационного облучения, который носила мисс Дикарло. Дозиметры были выданы команде Гайлера в соответствии с Договором по управлению контролем (ТММО)[48] в Рейн-Майне перед их отъездом 1 июля.

Хотя это был приемлемый предмет для базовых проверок, дозиметр не был одобрен при контроле главного входа, поэтому г-н Лопатин попросил мисс Дикарло снять его перед входом в вагон. Она так и сделала, и дозиметр был возвращен ей, как только она вышла. Однако в пересказе история разрослась, и вскоре поползли слухи о том, как Лопатин силой отобрал дозиметр у Дикарло, что привело к официальному расследованию, которое, как только факты были собраны и оценены, быстро опровергло небылицу. (Это также привело к тому, что базовые группы оставили свои дозиметры во время поездки в Воткинск.)

Команда Гайлер отбыла после двухнедельной командировки, и ее заменила команда Готро (возглавляемая полковником армии США Эндрю Готро, который был арендован OSIA у Военного колледжа армии США). Не успела команда Готро прибыть, как их, так сказать, бросили в огонь — 15 июля первый 6-осный терморегулируемый железнодорожный вагон, перевозивший ракету SS-25, покинул завод. Дежурным офицером OSIA по этому знаменательному событию был Стью О'Ниллл, который вместе с членами команды Готро быстро окрестил ракету «Питтсбург». Десять дней спустя с завода вылетела вторая ракета, которую команда Готро прозвала «Де Мойн». (Барретт Хавер был дежурным офицером OSIA для этой инспекции).

Процедура проверки 6-осного железнодорожного вагона была такой же с точки зрения измерения размеров 4-осного железнодорожного вагона. Однако шестиосный железнодорожный вагон содержал ракету в пусковом контейнере, который заполнял внутреннюю часть вагона с небольшим количеством свободного места. Было решено, что два инспектора в сопровождении трех советских специалистов (два заводских сопровождающих и переводчик) проведут внутреннюю инспекцию, которая включала в себя измерение контейнера с ракетой. Ведущий инспектор протискивался вниз по стенке контейнера для ракет, держась за свернутую рулетку, в то время как второй инспектор оставался в задней части ракеты, держась за «нулевой» конец рулетки. «Советские сопровождающие, — сообщил Барретт Хавер после инспекции 25 июля, — удерживали на ракете прямые края с каждого конца… Оба конца ракеты были плоскими, без препятствий, что делало процесс очень простым». Инспекторы были удовлетворены тем, что измерение было точным.

Измерение диаметра контейнера было более сложной задачей, как с точки зрения стесненных условий в задней части железнодорожного вагона, где располагалась передняя часть ракеты, так и с точки зрения геометрии самого пускового контейнера, что затрудняло получение точных измерений. «Проблема, — отметил Барретт Хейвер, — заключается в искажающем эффекте на прямых краях», создаваемом наличием опорного кольца на передней панели контейнера, из-за чего прямые края, используемые для измерения, отклонялись под углом, добавляя около 2 см к диаметру контейнера. Советы не были в восторге от этого эффекта, и поэтому цифры были представлены как измеренные. Однако, проводя эти измерения, инспекторы и их советские сопровождающие быстро обнаружили, что во внутреннем конце вагона недостаточно места для размещения пяти человек. Решение состояло в том, чтобы советский переводчик следовал последним, в результате чего он не мог видеть, что происходит, но мог слышать, как говорят другие, и быть услышанным, если понадобятся его услуги.

Эффект клаустрофобии от пребывания внутри заполненного ракетами железнодорожного вагона был реальным. Как только инспектор входил в вагон через боковую дверь в задней части вагона, он или она поворачивали направо через небольшой проход, а затем сталкивались лицом к лицу с устройством помощи при разгоне пускового контейнера. Салон вагона был тускло освещен, а в воздухе пахло смазкой и свежей краской. Советы не хотели, чтобы инспекторы прикасались к пусковому контейнеру, поэтому им пришлось спускаться по вагону, откидываясь назад на борт вагона и перетасовывая тележку для ракет, на которой находился пусковой контейнер (тележка на колесах была прикреплена к вагону лебедкой с помощью набора направляющих, установленных на платформе, на полу железнодорожного вагона). Это была не та задача, на выполнение которой нужно было надевать свои лучшие воскресные наряды — инспекторы часто выходили с проверки ракет в пятнах масла и порванной одежде. Но это была работа, для выполнения которой их послали, и никто из тех, кому предложили возможность осмотреть ракету, не отказывался от нее.

Если проверка передвижной межконтинентальной баллистической ракеты, которая в итоге могла быть нацелена на американский город, не была достаточным приключением, Советы нашли способ сделать инспекции еще более увлекательными. «Любопытный инцидент произошел ночью 2 августа, — доложил Чак Майерс в штаб-квартиру OSIA. — Нас заранее уведомили, что в 21:30 четырехосный вагон достаточной длины покинет завод без ракеты».

Когда инспекторы заглянули внутрь вагона, они были поражены (как и их сопровождающие), увидев, очевидно, пусковую канистру SS-25 (предположительно, пустую). После некоторого замешательства сопровождающие заявили, что машина выезжала просто для того, чтобы развернуться на железнодорожной станции и отправиться прямо обратно на завод. Так и было сделано (с двумя американскими инспекторами в поезде все время, пока он был вне завода).

Позже в беседах с Анатолием Томиловым, начальником отдела 162, Чак Майерс получил объяснение о том, как и почему произошло это событие. «4-осные и 6-осные вагоны должны быть доставлены на завод в определенном направлении, — сказал Томилов, — но железнодорожникам все равно, и иногда их везут не в ту сторону».

Процесс загрузки ракеты в пусковой контейнер, а затем загрузки пускового контейнера на 6-осный железнодорожный вагон представлял собой миниатюрный балет, проводимый в нескольких цехах по всему заводу, соединенных железной дорогой. 4-осный железнодорожный вагон въезжал бы с пустым пусковым контейнером, который затем извлекался бы из железнодорожного вагона и подготавливался для установки ракеты. Если бы 4-осный вагон въехал не в ту сторону, этот процесс не мог бы состояться, поэтому вагон пришлось бы отвести на площадку для разворота за пределами завода, где он был бы возвращен лицом в правильном направлении. В это время контейнер должен был быть загружен ракетой, затем помещен на специальную тележку, а затем загружен в 6-осный железнодорожный вагон. Однако, если бы 6-осный железнодорожный вагон был поставлен лицом в неправильном направлении, его также необходимо было бы развернуть, прежде чем можно было бы загрузить канистру и тележку. Таким образом, на самом деле для одной ракеты могли потребоваться две операции разворота — редкое, но неслыханное явление.

Советы были очень обеспокоены тем, что американские инспекторы расценят это как нарушение договора и сообщат об этом по дипломатическим каналам. Чак Майерс вместе с полковником Коннеллом указали, что, хотя о событии необходимо будет сообщать так, как оно произошло, отчет об инспекции будет исправлен, и не будет заявлено о «двусмысленности договора» (самое серьезное обвинение, которое может быть выдвинуто инспекторами на местах). В конце концов были установлены процедуры для проведения ремонтных операций, когда Советы заявляли о необходимости развернуть вагон и покинуть завод. Затем инспекторы поднимались на борт буферного вагона и сопровождали соответствующий локомотив и железнодорожный вагон, когда они спускались к зоне разворота, выполняли необходимый маневр и возвращались к заводским воротам, где поезд останавливался, а инспекторы высаживались. При использовании этих процедур отпала бы необходимость проверять содержимое железнодорожного вагона, поскольку с точки зрения проверки объект на самом деле не покидал завод.

Что делало этот опыт еще более интересным, так это тот факт, что советские железнодорожные войска, сопровождавшие грузы с ракетами, также ехали в буферном вагоне, поэтому инспекторам приходилось стоять бок о бок с вооруженным солдатом, который, несмотря на приказ не разговаривать, часто улыбался. И, конечно же, произошло неизбежное. «Во время разворота, — иронично отмечалось в одном еженедельном отчете, — возвращающийся поезд не остановился, чтобы выпустить инспекторов; они и их сопровождающие были доставлены на завод. Затем поезд снова тронулся, чтобы высадить ошеломленных американцев и их встревоженных сопровождающих».

Была еще одна вариация этой темы — забракованный стартовый контейнер. Основываясь на опыте 2 августа, было очевидно, что пусковой контейнер SS-25 был отправлен на завод окончательной сборки с прикрепленной крышкой. Но 25 октября 4-осный железнодорожный вагон выехал с завода с открытым и пустым пусковым контейнером, крышка которого лежала на полу железнодорожного вагона. Это не было поворотным моментом, пусковой контейнер, по-видимому, не прошел проверку перед сборкой и возвращался производителю. Поскольку ракеты не было, Советы забыли заявить, что в железнодорожном вагоне находился объект, достаточно большой, чтобы вместить предмет.

Сначала Советы не хотели, чтобы инспекторы измеряли длину и ширину канистры, поскольку она была явно пуста. Но после напоминания о том, что пусковой баллон SS-20 был пустым или иным образом подпадал под действие договора, необходимо было измерить пустой пусковой баллон, чтобы подтвердить, что это был пусковой баллон SS-25 (разрешенный), а не пусковой баллон SS-20 (запрещенный). Процедуры проверки были скорректированы с учетом этой новой ситуации.

Во время технических переговоров в Вене в мае 1988 года Советы указали, что Воткинск также производил «другие канистровые изделия, которые можно было перепутать с предметами, подотчетными договору». Договор разрешал инспекторам проверять все, что равно или превышает SS-20 без ее передней части, которая, как было согласовано, составляла 14 метров. Чего инспекторы не знали, так это того, что Советы продолжали производство и испытания малой межконтинентальной баллистической ракеты «Курьер», которая была отправлена с завода окончательной сборки в стандартном 6-осном железнодорожном вагоне с регулируемой температурой. Для инспекторов объект был либо предметом, не ограниченным договором, который их не касался, либо предметом, ограниченным договором, который их касался.

27 июля ракета «Курьер» в пусковом контейнере была отправлена из Воткинска в 6-осном железнодорожном вагоне с регулируемой температурой. Он был заявлен как предмет длиной менее 14 метров, что означало, что инспекторы не могли осмотреть его содержимое. Однако, чтобы подтвердить это, им необходимо было измерить фактическую емкость. Контейнер «Курьера» имел больший диаметр, чем контейнер SS-25, что не позволяло инспекторам проникать внутрь вагона для проведения измерений.

Полковник Коннелл внедрил решение, в соответствии с которым инспекторы вычитали пустое внутреннее пространство (10,5 метра) из внешней длины вагона (23,5 метра), что обеспечивало максимальную длину рассматриваемого предмета в 13 метров, что было меньше порогового значения для проверок, установленного договором. Инспекторы полагали, что с помощью этой процедуры они выполнили требования, изложенные в Договоре о РСМД, касающиеся определения «путем визуального наблюдения или измерения размеров» того, что на борту железнодорожного вагона не было предметов, ограниченных договором.

Однако политики в Вашингтоне, округ Колумбия, потребовали, чтобы емкость была измерена, что поставило в затруднительное положение инспекторов и Советы. Было ясно, что контейнер, о котором идет речь, не был 14 метров в длину. Проблема заключалась в том, что, как только инспекторы осмотрели канистру, возникла очевидная необходимость подтвердить путем прямого измерения, что она действительно была меньше 14 метров. Это повлекло бы за собой изъятие Советами канистры из железнодорожного вагона, что было бы небезопасной и совершенно ненужной мерой.

30-31 августа делегация американских экспертов по проверкам из пяти человек во главе с Джорджем Луком, который к этому времени был назначен представителем министра обороны в Специальной комиссии по проверке (SVC), посетила Воткинск. Хотя их заявленная цель состояла в том, чтобы узнать больше о конкретных конструкционных материалах, используемых в железнодорожном вагоне, поскольку они имели отношение к предлагаемому устройству радиографического отображения КаргоСкан, которое тогда обсуждалось в SVC, это также позволило Луку, который выдвинул возражение против процедуры, введенной полковником Коннеллом в отношении проверки контейнера для ракет «Курьер», 27 июля более тщательно расследовать процедуру осмотра вагона от первого лица, о котором идет речь.

В конце концов было достигнуто решение, согласно которому Советы установили брезентовый кожух, отделяющий пусковой контейнер от остальной части железнодорожного вагона. Когда кожух был на месте, фактически не было канистры, которую нужно было измерять, поскольку ни одна не могла быть исследована. Затем инспекторы просто повторили методику измерения, которая использовалась ранее. «Мы проинспектировали первые разделенные железнодорожные вагоны на этой неделе [16 ноября], — доложил полковник Энглунд в штаб-квартиру OSIA, — и приняли процедуры проведения этих проверок». Вагоны отделены брезентовым экраном, который полностью закрывает экранированную часть вагона — от борта до борта и от пола до потолка». Для записи измерений и расчетов, выполненных инспекторами, использовался специальный рабочий лист. «Отгороженное пространство должно быть однозначно меньше 14 метров, — отметил Энглунд, — учитывая, что наша точность измерений, по-видимому, находится в пределах 2 см, я бы предположил, что любое закрытое от осмотра пространство, которое составляет 13,8 метра или меньше, можно однозначно считать меньше 14 метров».

Инспекторы США в Воткинске умело продемонстрировали свою способность эффективно выполнять требование договора о контроле за вывозом с Воткинской фабрики предметов достаточно больших, чтобы содержать объект, ограниченный договором. Однако один из многочисленных вопросов осуществления договора, с которым столкнулись инспекторы, заключался в том, как выполнить положения договора о проведении измерении ракеты SS-25 внутри ее пускового контейнера, «чтобы убедиться, что ракета или ракетная ступень не являются БРНБ средней дальности [Баллистической ракетой наземного базирования] или самой длинной ступенью такой БРНБ, и что ракета имеет не более одной ступени, которая внешне похожа на ступень существующего типа БРНБ средней дальности.

Когда вопрос о проверке соответствия на заводе в Воткинске впервые обсуждался в Женеве после советского заявления о сходстве между первыми ступенями ракет SS-20 и SS-25, Советы первоначально предложили, чтобы инспекторы просто открыли одну из каждых 30 ракет, чтобы покинуть Воткинск, где в качестве достаточной меры можно было визуально наблюдать внутреннюю часть пускового контейнера. Американская сторона отвергла это, отметив, что частота вскрытия ракетных контейнеров должна быть увеличена до 12 в год (был достигнут компромисс по числу восемь), и что есть процедура измерения ступеней ракет, разработанная для подтверждения того, что вторая ступень SS-25 не была первой ступенью, и у нее те же размеры, что и у второй ступени SS-20.

Советы, однако, усложнили это решение, настаивая на том, что ракета, однажды вставленная в пусковой контейнер, не может быть извлечена для измерения, отметив, что «система» SS-25 (т. е. ракета, загруженная в контейнер) рассматривалась как запечатанный патрон. Советы первоначально предложили, чтобы измерение можно было провести, вставив «палочку» в открытую канистру, но затем отказались от этой идеи, как только их технические эксперты отметили, что это может быть ракета. США выступили с предложением, согласно которому инспекторы, используя лазерное дальномерное оборудование, которое бы устанавливалось вне открытого контейнера и, как таковое, обеспечивало бы метод измерения «без рук». Это тоже было отвергнуто Советами. Обе стороны согласились с тем, что конкретика того, как измерять ракету поэтапно, будет оставлена для технических разговоров, которые состоятся после подписания договора.

После подписания договора Советы поручили главному конструктору ракеты SS-25 Льву Соломонову найти решение требования об измерении второй ступени ракеты SS-25. Соломонов сконструировал устройство, предназначенное для установки внутри ракетного контейнера, содержащего ракету SS-25, которое затем можно было использовать для получения желаемых результатов. Было решено, что Советы предоставят американцам модель устройства для измерения ступеней вместе с макетом, который будет использоваться для калибровки аппарата. Они должны были быть отправлены в Национальную лабораторию Sandia, расположенную на военно-воздушной базе Кёртланд, недалеко от Альбукерке, штат Нью-Мексико, где ученые и техники оценивали бы их полезность.

Советы отправили устройство в США в начале июня 1988 года, погрузив его на борт коммерческого авиалайнера, направлявшегося в аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке, где его должны были передать на С-141 Starlifter ВВС США, который доставит его ожидающим в Sandia инженерам. Ящик был запечатан и считался дипломатически неприкосновенным. Однако не было никакой предварительной договоренности с таможней США, агенты которой быстро изъяли ящик и отказались разрешить его пересылку до тех пор, пока ящик не будет открыт и его содержимое не будет тщательно изучено.

Полковник Коннелл и генерал Ладжуа были вовлечены в бурную дискуссию о том, как справиться с этой ситуацией, когда я прибыл во временные офисы OSIA, расположенные в штаб-квартире береговой охраны в Баззарде-Пойнт, и направился к офисным помещениям премьер-министра. Полковник Коннелл заметил меня и классическим жестом морской пехоты, рукой-ножом, указал в мою сторону. «Лейтенант Риттер! — крикнул Коннелл. — Оставайтесь на месте. Не двигаться!» Я выполнил его инструкции, в то время как двое мужчин исчезли в кабинете генерала Ладжуа.

Несколько минут спустя по коридору широкими шагами прошел полковник Коннелл. «Отправляйтесь в Национальный аэропорт, — сказал он. — Садитесь на шаттл до аэропорта Кеннеди. Когда вы прибудете, пройдите в зону приема грузов United Airlines. Позвоните мне с телефона-автомата — тогда я дам вам дальнейшие инструкции».

Эти приказы были достаточно просты. Я поехал в Национальный аэропорт, но обнаружил, что парковка переполнена. Обогнув терминал, я заметил пустое место перед главным зданием. Единственная проблема заключалась в том, что на нем была пометка «Зарезервировано для судьи Верховного суда». Я все равно припарковался там и нашел местного полицейского. «Я здесь по официальному делу, имеющему решающее значение для национальной безопасности Соединенных Штатов, — сказал я. — Я припарковался здесь. Не буксируйте мой автомобиль». На мне была форма морского пехотинца Чарли — рубашка цвета хаки поверх зеленых парадных брюк, я использовал жесты с рукой-ножом, характерные для корпуса морской пехоты, чтобы убедить его в своей точке зрения. «Без проблем», — сказал полицейский.

Я подбежал к стойке трансфера Pan Am. «Мне нужно попасть на следующий рейс до аэропорта Кеннеди», — сказал я клерку за стойкой. Она посмотрела на терминал, в сторону выхода. «Они только что закрыли выход на наш текущий рейс, — сказала она. — Следующий рейс будет через час».

«Я занимаюсь делами национальной безопасности. Мне нужно быть на этом рейсе», — сказал я, указывая на теперь закрытый выход, используя руку-нож в качестве акцента.

Должно быть, было что-то в моем взгляде, тоне моего голоса и продолжающемся использовании жеста, что произвело на нее впечатление. Она сняла телефонную трубку, что-то сказала и повесила трубку, взяв мою кредитную карту, выданную OSIA, и выписав мне билет. «Они доставят самолет обратно к выходу для вас. Удачи!»

Я побежал к выходу и обнаружил, что дверь в шлюз открыта и оттуда выглядывает сбитая с толку стюардесса. Я показал ей свой билет, и она отступила в сторону, чтобы пропустить меня на борт самолета. Всякое притворство благоразумия было утрачено, потому что пилоты и несколько десятков пассажиров уставились на меня, когда я занимал свое место.

По прибытии в аэропорт Кеннеди я вышел из терминала Pan Am и направился к терминалу приема грузов United Airlines, где нашел телефон-автомат и позвонил полковнику Коннеллу. «Я здесь, сэр, — сказал я. — Что дальше?»

Инструкции Коннелла были краткими. «На Объединенном грузовом терминале есть деревянный ящик. Он содержит материалы, не подлежащие дипломатической неприкосновенности. Он был изъят американскими таможенниками. Вы должны забрать этот ящик. Ни при каких обстоятельствах он не может быть вскрыт и проверен таможней. На летном поле, перед объединенным грузовым терминалом, стоит самолет ВВС С-141. Вы должны погрузить этот ящик на С-141 и отправить этот самолет в пункт назначения. Понятно?»

Я так и сделал и сказал об этом. «Тогда выполняй свою миссию». Я вошел в таможенную зону объединенного грузового терминала, где обнаружил таможенного агента, сидящего за столом. Я представился и сказал, что пришел по поводу ящика, который был изъят. «Мне все равно, даже если они пошлют сюда всю чертову морскую пехоту, — воскликнул таможенник. — Я не выпущу этот ящик, пока он не будет осмотрен».

Мои инструкции предоставляли нулевую свободу действий для переговоров. «Я не думаю, что вы понимаете серьезность ситуации», — сказал я.

«О, я знаю. Я не думаю, что вы понимаете, как работает таможенный досмотр», — ответил таможенник.

Он был прав — я не имел ни малейшего представления. Все, что я знал, это то, что он не мог осмотреть содержимое этого ящика. Звонить полковнику Коннеллу только для того, чтобы сообщить то, что он, очевидно, уже знал, тоже не было вариантом. Это было время смириться или заткнуться. Я потянулся за бумажником и вытащил визитную карточку полковника О'Ниллла, с которым полковник Коннелл познакомил меня за несколько дней до этого. Полковник О'Ниллл работал научным консультантом в администрации президента, и на его визитной карточке было четко обозначено «Белый дом».

Я положил карточку на стол, чтобы таможенник мог прочитать, что на ней написано. «Мы можем решить это легким путем, — сказал я, — или трудным. Видите ли, содержимое этого ящика относится к Договору о ракетах средней и малой дальности. Этот договор — личное детище президента Рональда Рейгана. Захватывая этот ящик и угрожая открыть его, вы подвергаете договор риску». «Самый простой способ, — сказал я, — заключается в том, что вы отдаете мне ящик таким, какой он есть, и я продолжаю заниматься своими делами».

Я поднял трубку телефона на его столе. «Трудный путь заключается в том, что я звоню в Белый дом, называю им ваше имя и объясняю им, как вы лично пытаетесь испортить Договор о РСМД. Затем Белый дом позвонит начальнику таможни, который затем позвонит вам, и вам придется объясниться перед своим боссом. Я не знаю, какую карьерную траекторию вы себе представляете, но я не думаю, что это тот телефонный звонок, который вам действительно нужен».

Я не блефовал о звонке. Однако я не знал, ответит ли полковник О'Ниллл на мой звонок, и если да, то произойдет ли какое-либо из действий, которые я только что изложил. Мой рот, скорее всего, выписывал чеки, которые я не смог бы обналичить.

Таможенник не сказал ни слова, поэтому я начал набирать номер телефона с комом в горле, пытаясь сообразить, что бы я сказал, если бы ответил полковник О'Ниллл. Таможенник протянул руку и положил палец на рычаг, завершая вызов. «Послушайте, возможно, из этого есть выход, — сказал он. — Вы готовы взять на себя полную ответственность за содержимое этого ящика?»

Я указал, что готов. Таможенник порылся в ящиках своего стола и извлек документ. Он заполнил соответствующие разделы с подробным описанием рассматриваемого товара, а затем передал его мне, указав, где я должен напечатать свое имя, дату и поставить свою подпись. После заполнения таможенник вручил мне копию документа и указал на ящик. «Это все ваше, — сказал он. — Уберите это отсюда».

С-141 был припаркован у ангара, поэтому я подошел к нему и поднялся в кабину пилотов. Вскоре пилот и начальник экипажа вышли и присоединились ко мне в ангаре. Я указал на ящик. «Это ваш груз, — сказал я. — Вам нужно доставить его к месту назначения». Начальник экипажа вручил мне еще несколько бланков на подпись, передавая груз под их контроль и ручаясь за сохранность его содержимого. Я все еще понятия не имел, что содержалось в ящике. Как только все было закончено, команда вывела вилочный погрузчик, и я наблюдал, как ящик грузили в самолет. Затем я вернулся на склад, где мне предстояло дождаться, пока С-141 оторвется от земли и отправится в путь.

Примерно через пять минут ко мне подошел начальник экипажа. «У нас проблема, — сказал он. — Движение переполнено, и мы не сможем отбыть в течение нескольких часов». Я спросил, могу ли я поговорить с пилотом, и начальник экипажа отвел меня туда, где был припаркован самолет, и вручил мне гарнитуру и микрофон, которые были подключены к самолету через пуповину.

Еще в апреле, до того, как меня направили в контрразведку, я сопровождал майора Трахана, человека, ответственного за информирование конгресса и агентств США по вопросам реализации Договора о РСМД, на встречу в Государственном департаменте с Федеральным управлением гражданской авиации (FAA) по поводу полетов, связанных с договором. Я напомнил, что для обеспечения того, чтобы все связанные с договором воздушные суда не подвергались ненужным задержкам, был установлен специальный позывной «INFO 001». Любому воздушному судну, назначенному таким образом, будет предоставлен приоритет перед другими воздушными судами.

«Мне нужно, чтобы вы переназначили свой самолет на позывной INFO 001»

«По чьему распоряжению?» — спросил пилот.

«По моему», — ответил я, назвав ему свое имя и звание.

Через минуту пилот вернулся ко мне. «Я не знаю, что за черную магию вы только что применили, но нам разрешен немедленный взлет!»

Я вернул гарнитуру начальнику экипажа, который поднялся на борт С-141. Через несколько минут он выруливал на взлетно-посадочную полосу. Я наблюдал, как повсюду самолеты прерывали посадку, а другие самолеты застывали на месте на рулевых дорожках. Самолеты были скоплены в небе над аэропортом Кеннеди, и все борта на восточном побережье перешли на режим ожидания, их планы полетов внезапно были нарушены. Таким образом, не обремененный конкуренцией С-141 поднялся в воздух и направился к военно-воздушной базе Кёртланд. Моя миссия была завершена.

Я направился к телефону-автомату возле объединенного грузового терминала и позвонил полковнику Коннеллу. «Ящик погружен на С-141. Он не был проверен таможней. С-141 в воздухе», — доложил я. Коннелл был доволен. «Послушайте, сэр, — продолжил я, — там может быть несколько взъерошенных перьев…».

«Ни о чем не беспокойтесь, — сказал Коннелл, прерывая меня. — Вы сделали свою работу. Генерал Ладжуа будет доволен. Возвращайтесь домой».

Я так и сделал, сев на автобус Pan Am обратно в Национальный аэропорт и обнаружил свою машину там, где я ее оставил, без штрафов за парковку. Я поехал обратно в Баззарде-Пойнт и направился в офис премьер-министра. В коридоре меня перехватил лейтенант — коммандер Майерс. «Доложите непосредственно полковнику Коннеллу», — сказал он.

Оказалось, что за то время, которое мне потребовалось, чтобы долететь из Нью-Йорка в Вашингтон, округ Колумбия, весь ад вырвался на свободу. Звонили из Белого дома и спрашивали, почему лейтенант ссылается на его полномочия. Федеральное авиационное агентство также звонило, требуя узнать, почему какой-то лейтенант переназначает военные самолеты позывными, предусмотренными договором, до того, как договор вступил в силу. Полковник Коннелл передал мне все это, пока я стоял по стойке смирно перед его столом. Я изо всех сил пытался найти слова, которые могли бы объяснить, почему я сделал то, что сделал, вспоминая более раннее предостережение генерала Ладжуа о том, что «когда вы оправдываетесь, то вы проигрываете».

Я не мог произнести ни слова. «Генерал Ладжуа был очень зол, — сказал Коннелл. — Он хотел вашу голову на блюде. Я напомнил ему, что он был тем, кто разрешил вам отправиться в Нью-Йорк, и что он определил условия вашего задания. Все, что вы делали, это подчинялись приказам и выполняли миссию. Браво Зулу («Хорошо сделано»), А теперь идите домой. К завтрашнему дню все успокоится».

Я повернулся, чтобы выйти из его кабинета. «Да, кстати, — добавил Коннелл. — Вы должны полковнику О'Нилллу пиво, я бы не советовал вам снова использовать этот трюк. Одного раза было более чем достаточно».

Только позже я узнал, что в ящике, который я спас, был прибор для измерения ступеней ракет советского производства. Если бы ящик был вскрыт таможней, его пришлось бы вернуть в Советский Союз и отправить новый, что на несколько месяцев сократило бы возможности досмотра в США. Коннелл лично вложил средства в это устройство, и мое вмешательство в его таможенную очистку и оперативную транспортировку помогло сохранить то, что в то время было важной частью технологии проверки, проводимой инспекторами в Воткинске.

Однако к июлю 1988 года американские инспекторы были в Воткинске, но устройства для измерения ступеней, над которым все еще работали в Sandia, там не было. Но даже если бы у нас был под рукой этот аппарат, все равно оставались бы препятствия, которые необходимо было устранить, прежде чем проводить инспекцию ракеты. В ходе бесед с представителями Воткинского завода, проведенных передовой группой в июне, нам сообщили, что ракете SS-25 требуются особые условия температуры и влажности, прежде чем можно будет открыть пусковой контейнер для осмотра. Кроме того, вес крышки канистры (80 кг) требовал специального оборудования для безопасного снятия. Аналогичным образом громоздкий характер устройства для измерения уровня требовал наличия устойчивой платформы для его использования. Эти условия, отметили заводские чиновники, будут соблюдены только в том случае, если на месте инспекции будет построено специально здание. Однако предполагалось, что строительство будет завершено не ранее 1 декабря 1988 года.

Советы спросили, готовы ли американцы отказаться от вскрытия канистр до тех пор, пока здание не будет завершено, или, если американские инспекторы согласятся на визуальный осмотр без измерительного устройства сцены, то, вероятно, можно было бы принять меры для этого. Мы сообщили об этом разговоре в штаб-квартиру OSIA, которая передала его Специальной комиссии по проверке, собравшейся в Женеве для решения многочисленных технических вопросов, связанных с инспекциями по контролю, которые остались, однако, нерешенными.

Во время инспекций ракет SS-25, получивших прозвища «Питсбург» и «Де Мойн», 15 и 25 июля, соответственно, были проведены необходимые измерения, позволившие инспекторам убедиться, что пусковой контейнер был достаточно большим, чтобы вместить ракету SS-25. Однако лишенные возможности либо визуально осмотреть внутреннюю часть контейнера и измерить содержащуюся в нем ракету, либо сделать рентгенографическое изображение ракеты, инспекторы не смогли определить, содержал ли контейнер разрешенную SS-25 или запрещенную SS-20.

И американцы, и Советы понимали неадекватность нынешней договоренности. Во время инспекции ракеты «Де Мойн» 25 июля Советы указали, что они будут готовы начать вскрытие пусковых контейнеров SS-25 для внутреннего осмотра начиная с 9 августа, и поинтересовались, будут ли США готовы использовать устройство для измерения ступени в тот момент. Исполняющий обязанности начальника участка Чак Майерс сообщил Советам, что у него нет информации о состоянии измерительного устройства ступеней, но повторил советскую позицию, выдвинутую во время визита передовой группы, о том, что инспекторы могут просто провести визуальный осмотр без него, что будет учитываться при восьми ежегодных открытиях, разрешенных в соответствии с договором.

10 августа посольство США в Москве направило Советам результаты технической оценки Sandia устройства для измерения ступеней. Технические специалисты провели физические модификации, которые, по их мнению, лучше облегчат его функции, предусмотренные договором. Советы, рассмотрев американские предложения, возразили против этих модификаций, отметив, что они допускают измерения сверх тех, которые требуются по договору для отличия второй ступени ракеты SS-25 от второй ступени ракеты SS-20. Советы предложили провести демонстрацию немодифицированного устройства, которое находилось на Воткинском заводе, во время одной из восьми ежегодных инспекций по вскрытию канистр, разрешенных договором. Одновременно Советы подготовили временные процедуры для вскрытия контейнера с ракетой для визуального осмотра без использования устройства для измерения ступени. Эти процедуры были представлены американским инспекторам 16 августа.

В тот же день самолет С-5 Galaxy ВВС США приземлился в московском аэропорту Шереметьево. На борту находилось 28 поддонов с оборудованием для технического осмотра весом около 160 000 фунтов (72 574,78 кг) и модифицированный Sandia измерительный прибор для ступеней. Оборудование, включая этот самый прибор, было распределено на четыре советских самолета Ил-76, которые вылетели в аэропорт Ижевска 18–19 августа. Там поддоны были перевезены грузовиком на сельскохозяйственный склад рядом с Воткинским заводом, где их осмотрела команда из десяти советских таможенников в период с 20 по 23 августа.

24 августа Советы отгрузили ракету SS-25 с Воткинского завода. Инспекторы заявили, что они будут просить Советы открыть канистру для осмотра. В то время как командир полигона Дуг Энглунд надеялся убедить Советы использовать модифицированное устройство для измерения ступеней, «палочки и зеркала», при первом запуске ракеты техническая документация, сопровождающая модифицированное устройство для измерения ступеней, еще не была переведена на русский язык, а сами модификации нуждались в одобрении Льва Соломонова, главного конструктора SS-25, прежде чем устройство можно будет использовать.

Советы переоборудовали вагонный сарай, расположенный на железнодорожной ветке в стороне от главного пути, ведущего на завод, чтобы он служил временным инспекционным зданием до тех пор, пока не будет завершено строительство постоянного здания. После осмотра и измерений баллона, которые проводились за воротами завода, Советы перевезли железнодорожный вагон, внутри которого был баллон с ракетой, в здание временной инспекции. Два инспектора ехали с ракетой в поезде, в то время как остальная команда вместе с заводскими чиновниками была доставлена в железнодорожный ангар на советском автобусе. Сняв крышку с контейнера, Советы позволили инспекторам во главе с Дугом Энглундом и вездесущим Стью О'Нилллом приблизиться на расстояние четырех метров к открытому контейнеру, чтобы провести свои наблюдения.

«Ракета, — отметил полковник Энглунд в своем отчете, — по-видимому, имела три ступени, причем передняя часть была прикреплена к третьей ступени. Ракета с передней частью находилась на одном уровне с торцом контейнера со снятой крышкой». Легкость, с которой проводилась инспекция, в том числе степень, в которой инспекторы могли заглянуть в контейнер, а также любезный подход, принятый Советами, были очевидны для всех. С точки зрения проверки визуального наблюдения было достаточно, чтобы убедиться, что ракета внутри пускового контейнера была трехступенчатой SS-25, а не двухступенчатой SS-20.

Однако нерешенным вопросом, требующим решения, был вопрос об измерениях, предусмотренных договором. Американцы настаивали на использовании устройства, модифицированного Sandia, в то время как Советы считали, что оригинальная конструкция Соломонова подходит для этой задачи. В случаях технических разногласий, подобных этому, договор предусматривал вмешательство Специальной контрольной комиссии (SVC). Таким образом, вопрос об устройстве для измерения ступени был направлен в Женеву и передан в руки дипломатов, которые к началу октября решили, что наилучшим способом продвижения вперед является проведение «эксперимента» в Воткинске с использованием реальной ракеты SS-25 в инспекционных условиях.

Делегация SVC прибыла в Воткинск 11 октября и провела свой «эксперимент» на следующий день, 12 октября. После серии обсуждений практических аспектов, связанных с проведением эксперимента, делегация подождала в стороне, пока будут выполнены формальности инспекции, предусмотренной договором. Советы заявили американским инспекторам о своем намерении покинуть вагон с ракетой, после чего вагон уехал с территории завода, и дежурные инспекторы измерили как вагон, так и канистру с ракетой, которые в нем находились. Только после завершения инспекции делегация SVC вступила во владение, и вагон был перемещен во временное инспекционное здание, где заводской персонал подготовил его для эксперимента с измерительным устройством.

«Эксперимент» не удался, несмотря на все усилия его участников. Был первый момент легкомыслия, когда полковник Коннелл, один из двух инспекторов по контролю в составе американской делегации (другим был Джим Стюарт, сотрудник Hughes), спросил, что он видел, заглядывая внутрь открытого контейнера, и ответил, не проявляя никаких эмоций, «Ч-и-к-а-г-о». После этого эксперимент превратился в череду несбывшихся ожиданий.

Американскую делегацию убедили в том, что на стыке двух ступеней будет установлена блестящая металлическая полоса, которую можно будет использовать в качестве ориентира при определении длины. Вместо этого полоса была закрашена, что исключило ожидаемый визуальный сигнал и затруднило команде поиск ориентира на ракете. Более того, хотя обе стороны согласились с тем, что устройство для измерения ступени работало последовательно, американцы хотели провести несколько измерений с интервалом в 5 см по всей длине ступени, чтобы подтвердить ее диаметр, в то время как Советы предпочли одно измерение зазора между ракетой и контейнером.

«Мы немного обеспокоены, — писал полковник Коннелл в еженедельном отчете OSIA, — что требования к точности потребуют дополнительного оборудования и сложных процедур, которые ужасно усложнят внутренние проверки и его трудно воспроизвести в точности. Этот процесс должен быть максимально удобным для пользователя».

В конце концов обе стороны согласились с тем, что устройство для измерения ступени в том виде, в каком оно разработано в настоящее время, было недостаточным для задачи повторного измерения длины ступени на ракетах, хранящихся в пусковом контейнере. Советы указали, что выявленные недостатки могут быть устранены с помощью второго устройства, которое Лев Соломонов был готов произвести. Было решено, что вопрос о сценическом измерительном устройстве будет возвращен в Женеву, где продолжатся обсуждения с целью поиска взаимоприемлемого решения.

По предложению полковника Коннелла отчет об инспекции содержал следующие комментарии: «Длина и диаметр не были зарегистрированы, поскольку вскрытие канистры не было проверкой. Вскрытие контейнера и измерения должны были определить эффективность устройства для измерения второй ступени ракеты SS-25. Этот эксперимент был проведен по просьбе Специальной проверочной комиссии в Женеве. Этот эксперимент не входит в согласованное количество вскрытий восьми канистр в год».

24 октября Воткинский завод обратился к американским инспекторам с вопросом о состоянии устройства для измерения уровня, поскольку оно повлияло на продолжающееся строительство здания постоянной инспекции. Для использования устройства необходимо было сконструировать «стабильную платформу», но точные размеры такой платформы зависели от того, как устройство будет использоваться, и будет ли задействовано второе устройство. Американцы ответили, что им ничего не известно, кроме того, что были проблемы с устройством, которое было отправлено обратно в Sandia для повторной оценки.

1 ноября члены советской делегации SVC во главе с послом Стрельцовым посетили Воткинск, где они встретились с представителями как инспекционной группы, так и завода во время поездки, которую полковник Энглунд, высокопоставленный американский представитель, назвал «сбором информации». Среди других тем посол Стрельцов посетовал на то, что вопрос об устройстве для измерения сцены не был удовлетворительно решен до завершения второй сессии SVC. Решения о технической пригодности устройства в качестве средства проверки придется ждать до нового года.

Сага о «палочках и зеркалах» на какое-то время подошла к концу.

В течение первых четырех месяцев после своего прибытия инспекторы по контролю выезда из главных ворот, работая совместно со своими советскими коллегами из отдела 162, продемонстрировали уровень профессионализма и креативности в противостоянии сценариям инспекций, которые не рассматривались при подписании Договора о РСМД. Реальность заключалась в том, что эти инспекторы, вооруженные лишь блокнотом и измерительной лентой, смогли проявить добросовестность и незаурядное суждение при выполнении своих обязанностей, которые в случае с Воткинской операцией заключались в обеспечении того, чтобы ни одна запрещенная ракета SS-20, замаскированная под разрешенную SS-25, не покинула завод.

Если бы участники переговоров по РСМД просто договорились о том, что каждый пусковой контейнер SS-25, покидающий объект, будет открыт для визуального осмотра, вопрос о проверке соблюдения договора был бы снят на этом этапе. Этому не суждено было сбыться. Вместо этого инспекторам OSIA была поставлена задача установить и внедрить конструкцию TOSI, которая, по своей сути, была несовместима с фактическими операциями в Воткинске, что стало совершенно очевидным для инспекторов, когда они готовились к выполнению договора.

Советы заявили, что для перевозки объектов, достаточно больших, чтобы содержать предметы, ограниченные договором, использовались только железнодорожные вагоны. «Может случиться так, — отмечалось в документе контроля выезда из главных ворот, подготовленном в апреле 1988 года, — что любой железнодорожный вагон, достаточно длинный, чтобы вместить [объект, ограниченный договором] также будет достаточно тяжелым, чтобы вместить [объект, ограниченный договором], и, таким образом, неизменно будет подвергаться визуальному осмотру его внутренней части». Принятие этой реальности исключило бы необходимость установки инфракрасных измерительных приборов и железнодорожных весов.

Но даже вопрос о взвешивании ракетного контейнера с самого начала был сопряжен с непрактичностью. «Хотя Договор позволяет нам взвешивать ракетный контейнер, — отметили сотрудники контроля выезда из главных ворот в своем аналитическом документе, — неясно, возможно ли это, учитывая советское объяснение их процедур загрузки ракет». Во время технических переговоров Советам был задан вопрос о том, как они планируют облегчить взвешивание ракетного контейнера. К тому времени, когда в июле наблюдатели начали размещаться в Советском Союзе, ответа получено не было.

Рентгеновский снимок КаргоСкана также оставался открытым вопросом. «Нам нужно определить, как рентгеновский снимок будет использоваться для адекватного измерения параметров заявленных ракет и какие параметры будут измерены, — говорилось в документе. — Советы предложили свою собственную версию оборудования, не наносящего ущерба, которое не позволяет ракете проникать внутрь и, таким образом, выглядит поддельным».

Гражданский контрактный персонал HTSC, которому было поручено установить, эксплуатировать и обслуживать систему контроля выезда из главных ворот в Воткинске, не был готов к обоснованию в Советском Союзе до августа 1988 года (действительно, на момент написания статьи контракт даже не был заключен). Вместо того, чтобы ждать, пока будет набран и обучен соответствующий персонал, OSIA решило провести временную операцию по контролю, чтобы «продемонстрировать решимость США осуществлять свои договорные права» и «дать нам возможность изучить наши процедуры контроля и предоставить подрядчику бесценную информацию, чтобы помочь ему подготовиться к установке оборудования для постоянного контроля и в создании подробных и стандартизированных операционных процедур».

Было признано, что «первоначальные и промежуточные операции будут значительно ограничены, поскольку более сложные устройства измерения и визуализации, запланированные для постоянного объекта, не будут доступны с самого начала». Первоначальная группа инспекторов привезла с собой набор временных датчиков, которые были установлены на Воткинском заводе, чтобы обеспечить дистанционное наблюдение за выходом, расположенным примерно в 300 метрах от главных ворот завода, несмотря на то, что Советы уведомили американцев, что выход предназначен только для экстренного использования, и что «среднее количество транспортных средств, проходящих через съезд на ежемесячной основе, равно нулю». Вместо того чтобы устанавливать оборудование, в котором явно не было необходимости, инспекторы и советский заводской персонал приняли решение просто перекрыть запасной выход, оставив Воткинскому заводу окончательной сборки только один выезд — главные ворота.

Инспекторы также привезли временные светофоры и камеры видеонаблюдения, которые устанавливались на главных воротах, до момента подвоза полного комплекта оборудования для контроля, включая инфракрасное

профилирующее оборудование, весовые весы, индукционные петли, системы управления движением и интегрированную систему видеонаблюдения, вместе с достаточным освещением, чтобы обеспечить 24-часовые операции, могли бы быть доставлены вместе с Центром сбора данных (DCC), который служил бы мозговым центром операций контроля выезда из главных ворот. Поставка этих материалов предусматривалась поэтапно: в первый день было доставлено промежуточное оборудование для контроля, затем материалы первой фазы (оборудование для контроля объекта без DCC), затем вторая фаза (DCC), за которой следует третья фаза (рентгеновская установка КаргоСкана).

Даже на бумаге план выглядел чересчур амбициозным. «Ни один план, — гласит старая военная аксиома, — не выдерживает первоначального контакта с врагом». Что касается развертывания системы контроля выезда из главных ворот завода Воткинска, то это сработало в полную силу. Установка временного оборудования оказалась намного сложнее, чем предполагалось. Советы очень щепетильно относились к устанавливаемым устройствам за воротами секретного военно-промышленного объекта. Интеграция теории инспектирования с советской действительностью также была проблемой.

20 июля руководитель технического сопровождения завода Вячеслав Лопатин дал Фрэнку Мартину, представителю Sandia, ответственному за установку временной системы контроля, разрешение на установку светофоров в нужном месте. Это было выполнено.

«Железнодорожный инспектор прибыл позже, — отметил Мартин, — чтобы сказать, что от рельса до ближайшей части светофора требуется зазор не менее двух метров… [мы] переместили свет на 18 миллиметров южнее». Но установка огней только усилила беспокойство инспектора. «Позже в тот же день из здания выехала машина, но не остановилась, — сообщил Мартин. — Советский сопровождающий жаловался, что причина, по которой машина не остановилась, заключалась в том, что не работали светофоры. Конечно, они не работают, установка будет только завтра. Назад к картонной вывеске!»

Питание было подключено к светофорам 22 июля. Однако только 29 июля было подано питание на вышки, на которых были установлены камеры видеонаблюдения и освещение. Даже здесь советское недоверие было в изобилии. Лопатин наблюдал, как включили питание на видеомониторе, подключенном к камере видеонаблюдения. Громоотвод на башне не позволил бы передать сигнал. Фрэнк Мартин убрал громоотвод, и сигнал нормализовался. «Если бы это действительно был громоотвод, — заметил Лопатин, — он бы выполнял свою функцию».

Демонстрационный комплекс TOSI был спроектирован для автономного использования, при этом датчики передавались обратно на удаленное предприятие, где люди-наблюдатели активировали бы свет и ворота из центра управления данными, расположенного в сотнях, если не в тысячах миль от контролируемой фактической фабрики. В Воткинске с контролерами, работающими непосредственно на месте и способными проводить ручные измерения, интегрированная система — датчики присутствия транспортных средств (индукционные петли), светофоры и семафорные ворота, а также оборудование для измерения размеров транспортных средств (автомобильные и железнодорожные инфракрасные профилировщики) и система наблюдения, состоящая из фиксированного положения, направленные вниз видеокамеры и освещение — была не только чрезмерно сложной, но и по большей части излишней.

Ричард Трембли, офицер по логистике, назначенный в Подразделение электронных систем ВВС США (ESD), который отвечал за доставку системы контроля с демонстрационного объекта TOSI в Воткинск, отметил в статье, которую он написал для Технологического института военно-воздушных сил, что планировщики TOSI предполагали, что «будет разрешено очень немногим американским инспекторам постоянно находиться на объекте». Поэтому система контроля должна была быть достаточно автоматизированной. Разработка продолжалась в отсутствие конкретных требований пользователя. Когда договор был подписан и ратифицирован, у обеих сторон было примерно шесть месяцев на создание средств контроля. Короткое время выполнения заказа привело к принятию решения о развертывании системы в Sandia, несмотря на то что она находилась в стадии разработки. Это решение усложнило планирование логистики, поскольку было проделано очень мало работы по разработке спецификаций материалов, чертежей и технических данных, необходимых для создания логистической поддержки системы.

Трембли взял интервью у Майка Эмбри, логиста Hughes из Альбукерке, который отвечал за получение оборудования TOSI от Sandia и интеграцию его в систему управления логистикой Hughes в рамках подготовки к развертыванию в Воткинске (Hughes взял на себя обязанности по контракту на объекте Воткинска в середине августа; задержки, вызванные проблемами; что касается выдачи советских виз, то большинство инспекторов Hughes не выезжали из страны до конца августа). Как заметил Эмбри, «[Sandia] объединила множество деталей, чтобы создать конечный продукт. И он был передан нам очень быстро, чтобы уложиться в график отгрузки. Они давали нам предметы и говорили: «Это называется» независимо оттого, какая номенклатура использовалась. Мы взяли его и записали на бумаге как полученное, просто для отчетности, и оно отправилось в Воткинск немедленно, но без какой-либо документации, подтверждающей, что это было на самом деле».

Оборудование для контроля первой фазы было доставлено в Ижевск 18–19 августа на борту четырех самолетов Ил-76 «Аэрофлота». Оно было доставлено на местный склад, который был арендован Воткинским заводом для этой цели, оборудование было осмотрено советскими таможенниками, прежде чем быть переданным инспекторам.

«Проблема!» Полковник Энглунд отчитался перед штаб-квартирой OSIA 22 августа в заявлении, которое будет повторено в ближайшие недели и месяцы. «У нас нет полного набора абсолютно новых чертежей местности!» Без чертежей Советы на стройплощадке во главе с Лопатиным оспаривали каждое решение о размещении светильников и камер, что, в свою очередь, задерживало рытье траншей и прокладку силовых кабелей.

Советы также были обеспокоены сложностью системы контроля. То же самое было и с командирами участков OSIA. «Идея упрощения, по-видимому, пустила корни», — отметил полковник Коннелл в отчете, отправленном в штаб-квартиру OSIA. К 4 сентября полковник Энглунд рекомендовал OSIA отказаться от профилировщика рельсов, отметив: «Это не уменьшит нашу рабочую нагрузку по проверке (но увеличит нагрузку по техническому обслуживанию), и оно не будет таким надежным и точным, как ручные измерения, которые мы сейчас проводим». Короче говоря, Энглунд заметил: «Профилировщик рельсов будет значительно дороже, сложнее в обслуживании, чем ручные системы, которые мы сейчас используем, но в то же время будет менее точным и гораздо менее надежным».

Политики в Вашингтоне, округ Колумбия, опровергли его опасения — профилировщик рельсов будет установлен в соответствии с проектом. Так же поступил и дорожный профилировщик, который пришлось переместить со своего первоначального места, когда Советы указали, что это помешает строительству их постоянного здания для операций сопровождения.

В то время как инспекторы боролись с проблемой сортировки и установки системы контроля первого этапа, они одновременно боролись с проблемой взвешивания вагонов. Формулировка текста Договора о РСМД была довольно конкретной: «право взвешивать». Проблема была не в словоблудии, а, скорее, в способе исполнения. Оказалось, что взвесить железнодорожный вагон, груженный ракетой, на работающем заводе по сборке ракет было практически невыполнимой задачей.

Составители договора, по-видимому, не согласовали свои действия с заводчанами Воткинского машиностроительного завода, когда разрабатывали текст договора, предусматривающий взвешивание вагонов. Этот момент был совершенно ясен техническим экспертам с завода во время первого этапа технических переговоров, которые отметили, что ракетный контейнер был закреплен на тележке, которая, в свою очередь, была вкатана в железнодорожный вагон с помощью рельсов, встроенных в вагон. Единственным способом получить доступ к баллону был открытый конец ракетной шины, что делало невозможным взвешивание баллона с ракетой. Советы отметили, что, если ракету нужно было взвесить, то это должно было быть сделано во время загрузки в пусковой контейнер, который, в свою очередь, был загружен в железнодорожный вагон. Этот тезис был подтвержден полковникам Коннеллу и Энглунду во время майского визита в Воткинск, когда Советы устроили им экскурсию по заводскому складу хранения рельсов и установленным там рельсовым весам.

Во время передовой партийной миссии в июне 1988 года технические специалисты Воткинского завода предложили считать «достаточно тяжелыми» только специальные вагоны, предназначенные для перевозки контейнеров с ракетами, поскольку они были единственными достаточно большими для этого. Они также предложили, чтобы метод, используемый для определения веса контейнера для ракет, был получен путем первого взвешивания пустого железнодорожного вагона, а затем взвешивания его после того, как он был загружен контейнером для ракет. Советы предложили использовать советские железнодорожные весы типа, показанного Коннеллу и Энглунду во время их майского визита, предполагая, что эти весы будут установлены на железнодорожной ветке, которая будет построена в поддержку постоянного инспекционного здания, предназначенного для визуального осмотра ракет. Чак Майерс, глава передовой группы, уклонялся от этих предложений, ожидая вместо этого официальной позиции США, которая будет выработана в ходе переговоров Специальной контрольной комиссии, проходящих в Женеве. Вопрос о том, где будут располагаться железнодорожные весы и какие весы будут использоваться, все еще оставался нерешенным к моменту прибытия инспекторов в Воткинск в июле.

К удивлению инспекторов, Советы продолжали подготовку к установке железнодорожных весов — их собственных. Уже 18 июля полковник Коннелл отметил, что фундаментов, которые Советы начали устанавливать, «может оказаться недостаточно, если будут использоваться не советские железнодорожные весы». «Советские железнодорожные весы, — заметил Коннелл, — уже закуплены и находятся на месте. Обе стороны ждут решения от американской стороны». Возможно, самым важным, сообщил Коннелл, было советское обещание, что «они не пустят железнодорожный вагон, который могли не выпускать [товар, ограниченный договором] с завода, если весы советского производства сломаются…, если будут использоваться весы американского производства, и они сломаются, это проблема США, и вагоны будут продолжать покидать завод». Коннелл, ничего не услышав в ответ из штаб-квартиры OSIA, затронул этот вопрос в отчете от 29 июля: «Я надеюсь, что вы все решите использовать советские весы, если заявление здесь о поломках, о которых мы сообщали ранее, является официальной советской позицией».

Со своей стороны, полковник Энглунд не одобрял использование железнодорожных весов. «На мой взгляд, вопрос о том, чьи весы использовать, не так важен, как вопрос о том, как эти весы должны использоваться, — написал Энглунд ответ в штаб-квартиру OSIA 12 августа. — Однако согласованные процедуры взвешивания еще не разработаны и, возможно, не будут разработаны в течение некоторого времени. По этой и другим причинам я по-прежнему считаю, что лучшее решение проблемы взвешивания — это вообще избежать ее, открыв все достаточно большие вагоны. После почти полуторамесячных проверок многих вагонов, в которых явно не было предмета, достаточно большого, чтобы быть SS-20, Советы должны были заметить, что наши проверки были относительно ненавязчивыми».

Вопрос о железнодорожных весах оставался в подвешенном состоянии в течение оставшейся части лета и в начале осени. Советы продолжили строительство бетонного фундамента, на котором должны были быть установлены весы — внутри здания, защищенного от воздействия окружающей среды (ЕРВ), которое должно было использоваться для инспекций ракет. Это создало проблему доступа инспекторов к весам, а также калибровки весов (инспекторы теряли контроль над весами, когда железнодорожный вагон с ракетой был доставлен в ЕРВ, и крышка была снята со стартового контейнера). Как и все другие проблемы, связанные с масштабированием железных дорог, эта проблема была направлена в Женеву для решения SVC.

А затем, без предупреждения, проблема железнодорожных весов была решена. 1 ноября во время визита членов советской делегации SVC глава делегации, посол Стрельцов уведомил полковника Энглунда о том, что SVC в Женеве решила отказаться от всех весов, автомобильных и железнодорожных. Похоже, что SVC все-таки подслушивал.

Следующей задачей, стоявшей перед инспекторами, была установка Центра управления данными — ОСС. Проблема, связанная с попыткой быстрого развертывания средства разработки TOSI и одновременного преобразования его в средство контроля выезда из главных ворот Воткинска без предварительного надлежащего документирования всего, будет преследовать инспекторов. «Отсутствие документации по-прежнему является проблемой, — отметил полковник Энглунд в середине ноября. — Как и ожидалось, ни один из ожидаемых технических материалов для Центра сбора данных не поступил во время ротации 3 ноября. Советы говорят, что они не могут должным образом инспектировать ОСС до тех пор, пока ими тщательно не будет изучена эта детальная информация и что, если она не будет получена в ближайшее время, технические проверки придется соответственно отложить».

Джерри Портер, менеджер сайта Hughes, далее плакался 19 ноября, что «вся необходимая информация о кабеле еще не получена от [Sandia]».

Даже когда документация действительно поступила, существовала проблема передачи материалов Советам. «Проблема, — отметил Марк Су Ху, — возникла в том, что у нас нет официальной процедуры передачи чертежей Советам». Билл Лангемайер, инспектор Hughes, ответственный за отслеживание документации в Воткинске, разработал временную форму для документирования таких переводов. Этот вопрос обсуждался с полковником Энглундом 16 ноября. «С согласия полковника Энглунда, — отметил Су Ху, — было решено передать чертежи, находящиеся в файлах Hughes, используя форму и процедуру передачи, разработанные Биллом Лангемайером».

Но даже этой процедуры оказалось недостаточно. «Ключ к убеждению мистера Лопатин, что наше оборудование должно быть одобрено для установки, — это документация, — отметил Роб Седерман, представитель ESD на местах, в отчете о состоянии от 21 ноября. — Это все еще главная задержка, связанная со строительством».

Седерман подчеркнул важность документации, когда дело дошло до установки DCC. «Если подробная документация (т. е. электрические схемы) по DCC не поступит сюда до прибытия груза первой фазы, — заявил Седерман, — Советы указали, что будут задержки».

Но документы не поступили во время ожидаемой ротации инспекторов.

«Телефонный звонок Рону Мойе [инженеру Sandia] показал, что чертежи были фактически переданы Элу Глоу из Hughes (в Альбукерке), — сообщил Марк Су Ху. — Я понял из разговора с Чаком Биазотти (поваром Hughes!), который пришел по ротации, что ему должны были отдать чертежи, но он их так и не получил».

Ситуация с документами достигла критической точки. «И полковник Энглунд, и я начали находить ненасытные советские требования о все большем количестве бумаг утомительными, — отметил полковник Коннелл в меморандуме генералу Ладжуа от 14 декабря. — Я рекомендую вам подчеркнуть, что [в соответствии с проектом Меморандума о соглашении] технические проверки нашего оборудования для контроля предшествуют подписанию совместной инвентаризации, и как только эта инвентаризация будет подписана, «мы имеем право начать установку и использование оборудования…». После подписания совместной инвентаризации бремя доказательств ложится на Советы, чтобы установить, что в конкретной части оборудования есть что-то неприемлемое. Это фундаментальный тупик, который мы должны преодолеть».

Чтобы добиться именно этого, 16 декабря Коннелл встретился с Томиловым, начальником отдела 162 и непосредственным начальником Вячеслава Лопатина. Сочувствуя озабоченности Коннелла, Томилов был непреклонен в настаивании на приемлемой документации. «Советская сторона должна быть убеждена, что установка оборудования соответствует документации, — сказал Томилов, — и хотя американская сторона предоставила Советам много чертежей отдельных элементов системы, она не предоставила общего функционального описания». Томилов заявил, что Советы должны иметь общее функциональное описание системы, чтобы определить, какие чертежи отсутствуют, чтобы они могли запросить их.

Советская сторона, отметил Томилов, шла навстречу американской стороне, несмотря на отсутствие сопроводительной документации. Убежища DCC, которые были задержаны в Москве в ожидании проверки, могли быть проверены в Воткинске, «если бы они сопровождались полной документацией». В заключение Томилов напомнил Коннеллу, что «документация для системы контроля на объекте постоянной инспекции в Воткинске до сих пор не получена».

Полковник Коннелл сказал Томилову, что, по его мнению, инспекторы 21 ноября предоставили копию «функционального описания оборудования TOSI» и что этот документ должен дать Советам представление об общей функции системы TOSI. Томилов пообещал разобраться, действительно ли был предоставлен этот документ, и заранее извинился за возникшее недоразумение.

Как оказалось, вина была не на советской стороне. В комментарии для протокола к меморандуму от 16 декабря, документирующему встречу с Томиловым, дежурный офицер OSIA отметил, что «хотя обзор системы «Функциональное описание оборудования TOSI» фигурирует в списке документов, уже переданных Советам, они, возможно, на самом деле никогда его не получали. На собрании в США, которое последовало за встречей с Советами, Кубик, инспектор [Hughes], отвечающий за контроль документов, заявил, что на самом деле он никогда не передавал документ Советам, но думал, что это сделал полковник Энглунд. Телефонный звонок полковнику Энглунду показал, что он не предоставлял документ Советам. «Теперь у них есть копия, и мы ждем их реакции».

Как отметил Томилов, убежища ОСС застряли в Москве в ожидании документации, которая позволила бы провести инспекцию. Это было, наконец, сделано 6 декабря, и к 7 декабря Советы были готовы доставить убежища в Ижевск для дальнейшей транспортировки в Воткинск.

Первоначальные укрытия ОСС были спроектированы компанией Sandia исключительно в демонстрационных целях. Когда демонстрационный комплекс TOSI был выбран для развертывания в Воткинске, подразделение электронных систем (ESD) ВВ США взяло на себя ответственность за управление приобретением и развертыванием шести убежищ ISO, которые составляли ОСС. Однако при настройке укрытий для использования в составе ОСС новая конструкция исключала использование четырех верхних угловых точек крепления для подъема контейнеров, что означало, что их можно было перемещать только с помощью устройства, называемого распорной планкой, которое позволяло поднимать укрытие с нижних угловых точек крепления. Однако распорная планка была несовместима с крановой системой, используемой «Аэрофлотом», и как таковой ESD позаимствовала шесть мобилизаторов М1022 у 101-й воздушно-десантной дивизии в Форт-Кэмпбелле, штат Кентукки. Эти мобилизаторы были спроектированы для крепления к укрытиям ISO, чтобы их можно было буксировать как прицеп, и как таковые идеально подходили для установки DCC в советский самолет и извлечения из него.

7 декабря два инспектора встретились с первыми двумя укрытиями DCC ISO (Выходное укрытие и грязевая комната), когда они прибыли в Ижевск на борту советского самолета Ил-76. Согласно отчету, предоставленному OSIA одним из них, капитаном Патриком Риццуто, специалистом по транспорту из ESD, попытка переместить DCC из Москвы в Ижевск едва не обернулась катастрофой. Это чуть не убило инспектора, а также чуть не повредило или разрушило соответствующие укрытия DCC. Советский экипаж, по словам Риццуто, «очень спешил, постоянно пытаясь ускорить нас». Советы хотели, чтобы инспекторы подняли первое укрытие, не закрепляя его и не выравнивая самолет. Инспекторы отказались, отметив, что это позволило бы укрытию свободно катиться и, «вероятно, привело бы к разрушению укрытия». Только после того, как советский экипаж выровнял самолет, инспекторы подняли укрытие. Но Советы все еще в спешке начали снимать Мобилизатор с самолета без присмотра американцев и воткнули его в землю. «Мобилизатор был наконец освобожден, — отметил

Риццуто, — но только после того, как мы прикрепили цепь и использовали грузовик, чтобы повернуть колеса мобилизатора. Это могло повредить мобилизатор и было сделано только в крайнем случае».

После накачки воздушных амортизаторов на втором мобилизаторе Советы пренебрегли устранением провисания троса лебедки, который использовался для снятия укрытия с самолета. Прежде чем кто-либо из инспекторов понял, что происходит, «Мобилизатор/укрытие свободно катился к концу самолета, быстро ускоряясь примерно на 10–15 футов (3–4,5 м), прежде чем трос лебедки резко остановил его». Комбинация Мобилизатор/укрытие, отметил Риццуто, весила более 14 000 фунтов (6350 кг), и, если бы она не остановилась, она бы «вышла из-под контроля с торца самолета и упала на летное поле, причинив значительный ущерб задней части грузового отсека самолета и, вполне вероятно, повредив укрытие и прикрепленный к нему мобилизатор, не подлежащий ремонту».

Джим Халл, сотрудник Hughes, стоял с советским летчиком между мобилизатором и бортом самолета. Халл, по словам Риццуто, пожертвовал своей личной безопасностью, чтобы помочь советскому экипажу выбраться из надвигающегося укрытия. Без преувеличения, я утверждаю, что, если бы трос лебедки провис еще хотя бы на шесть дюймов (15,24 см), мистер Халл был бы серьезно ранен и, возможно, даже убит».

Потребовалось пять часов, чтобы доставить комбинацию Мобилизатор/ укрытие в Воткинск, двигаясь медленно, чтобы избежать потери контроля на холмистых, обледенелых дорогах. Каждый час колонна съезжала на обочину для проверки безопасности всего оборудования, прежде чем, наконец, благополучно прибыла к главным воротам.

Четыре дня спустя Риццуто, к которому на этот раз присоединились два инспектора Hughes, вернулся в Ижевск, чтобы получить оставшиеся четыре укрытия ISO, входящие в состав комплекса DCC. По прибытии Риццуто отметил, что первые два убежища уже были на летном поле, Советы прибыли и выгрузили их, не дожидаясь американцев.

«Советский экипаж, — сообщил Риццуто, — без согласия США, указаний или официальных инструкций неправильно эксплуатировал мобилизаторы, не имея воздушного компрессора для накачки воздушных амортизаторов, чтобы обеспечить необходимый зазор между грузовой палубой самолета и дном укрытия. После того, как укрытия были загружены, советская наземная команда затем неправильно отбуксировала один мобилизатор и укрытие за другим, используя точку крепления, которая должна использоваться только тогда, когда мобилизаторы не несут груза. (Точка крепления не предназначена для поддержки дополнительных 10 000 фунтов (4535 кг) приюта.)» Риццуто осмотрел как приюты, так и мобилизаторы. «Был относительно незначительный ущерб одному укрытию и одному мобилизатору», — отметил Риццуто. В конечном счете он решил, «что было бы безопасно перевезти их обратно в Воткинск».

Последние два убежища ISO прибыли позже в тот же день и были выгружены без происшествий. Впоследствии все четверо были доставлены к главным воротам без происшествий.

Четыре модуля, составляющие DCC, были установлены 16 декабря. К 30 декабря монтаж кабелей, стоек и компьютерного пола в DCC близился к завершению. Критически важные электронные компоненты прошли стендовые испытания на инспекторском складе и были готовы к установке после подключения питания к DCC. Но задержки в доставке и монтаже оказались фатальными для графика работ; DCC не был готов к заселению и работе до весны, когда погода улучшилась и можно было выполнить окончательную установку.

Установка рентгеновского аппарата КаргоСкан также представляла собой проблему. Весь вопрос КаргоСкан был отложен в Женеве, где SVC продолжала бороться с проблемой эксплуатационных и технических параметров системы. Оказавшись заложниками дипломатов, ни инспекторы, ни их советские коллеги в Воткинске мало что могли сделать. Полковник Энглунд советовал OSIA не отправлять какое-либо оборудование, связанное с КаргоСкан, до тех пор, пока не будет завершена подготовка площадки к его приему. По состоянию на середину ноября у инспекторов, похоже, был полный комплект планов подготовки площадки для КаргоСкан. Однако Энглунд не был уверен, что планы создания фонда были окончательно доработаны, поэтому он воздерживался от передачи документов Советам до тех пор, пока не сможет подтвердить, что это действительно было сделано. Однако он инициировал предварительное обсуждение с Советами вопроса о строительстве. «Советы, — отметил Энглунд, — указали, что они будут готовы начать к началу года». Но, как сообщил Энглунд: «Я уже был поставлен в тупик их первым вопросом — сколько кубометров бетона потребуется. Кроме того, в поисках этой информации я нашел примечание, в котором говорится: «Весь бетон должен быть класса с2 в соответствии со спецификацией 19757-С-005*; похоже, у нас нет этой спецификации».

Были еще более фундаментальные проблемы, связанные с КаргоСкан. Сэм Израэлит, инженер компании Hughes, ответственный за установку и эксплуатацию КаргоСкан, в середине декабря предупредил полковника Коннелла, что с подготовкой к доставке аппарата в Воткинск не все в порядке. Первым вопросом было обучение техническому обслуживанию. КаргоСкан, подчеркнул Израэлит, не является системой «под ключ». «Возможно, за несколько часов можно обучить кого-то правильно управлять системой и делать рентгеновский снимок объекта, — объяснил он в записке полковнику Коннеллу, — но это не дает ему права обеспечивать уход и техническое обслуживание системы в изолированной части Советского Союза».

Израэлиту сказали, что перед отправкой системы КаргоСкан в Воткинск он и другие критически важные сотрудники Hughes пройдут специальный двухнедельный учебный курс, который позволит обучаемому человеку справиться «с 80–90 % проблем, которые могут возникнуть». Из-за изменений в расписании и политического давления, оказываемого на Sandia с целью развертывания КаргоСкана, курс подготовки специалистов был отменен. «Без этого курса, — отметил Израэлит, — надежное обслуживание системы не может быть гарантировано…, мы вводим потенциальный кошмар технического обслуживания в систему контроля выезда из главных ворот».

Другая проблема заключалась в документации для КаргоСкана — по словам Израэлита, поставщики, похоже, «не желали предоставлять какую-либо документацию, официальную или неофициальную, касающуюся рентгенографической части системы в режиме реального времени». Sandia говорила Hughes, что «предоставленной документации было достаточно». Но, только что пережив фиаско с документацией в DCC, Израэлит не был так уверен.

Не было никаких сомнений в том, что OSIA не выполнило предусмотренное договором требование о введении в эксплуатацию функционирующего объекта контроля в Воткинске к 1 декабря 1988 года. Оглядываясь назад, можно сказать, что эта цель всегда была слишком далекой, особенно учитывая тот факт, что США пытались превратить то, что было не более чем демонстрационной концепцией, в оперативную реальность, которая включала в себя развертывание интрузивных непроверенных технологий на секретном военно-промышленном объекте, расположенном в одном из самых отдаленных районов Советского Союза. То, что инспекторы по контролю, работая вместе со своими советскими коллегами, достигли столь многого за столь короткое время, было данью их совместной приверженности духу, если не букве, Договора о РСМД.

Для задержек, с которыми столкнулись в Воткинске, были законные причины, и почти все они находились вне контроля OSIA. Несмотря на всю нашу напряженную работу с момента вступления договора в силу, факт заключался в том, что, когда 1988 год перешел в 1989 год, инспекторы в Воткинске, казалось, проигрывали свою борьбу за эффективное выполнение положений Договора о РСМД.

Оказалось, что российская погода была одной из самых больших угроз, с которыми столкнулись американские инспекторы в Воткинске. Когда мы впервые приехали в Воткинск летом 1988 года, нас встретила смесь жары и влажности, и больше всего нас беспокоили клещи и чистота нашей питьевой воды. Июль был отмечен сочетанием жары и дождей. Геология главных ворот не способствовала эффективному дренажу, что привело к болотообразным условиям по периметру завода, которые угрожали разрушением бетонной стены, ограждавшей территорию завода, и создавали неопределенную почву для инспекторов, которые патрулировали периметр завода дважды в день — каждый день. Мухи, комары и клещи процветали в этой среде, а инспекторы — нет. Когда июль перешел в август, солнечных дней стало меньше, чтобы компенсировать дожди, и Воткинск, как и вся Россия, оказался во власти страшной распутицы, или сезона грязи. Богатая почва вокруг Воткинска превратилась в тяжелое, липкое болото, которое было столь же всепроникающим, сколь и всеобъемлющим.

«Дождь и грязь на этой неделе абсолютно убедили меня в том, что нам нужно добавить еще одну секцию в здание постоянного контроля выезда из главных ворот, — писал полковник Коннелл в еженедельном отчете, отправленном в штаб-квартиру OSIA 6 августа 1988 года. — У нас повсюду грязь, и нам приходится подметать полы четыре или пять раз в день…без этого, я думаю, мы довольно быстро приведем в порядок остальную часть здания».

Дождь продолжал идти, и грязь становилась только хуже. Движение было борьбой. Грязь следовала за инспекторами повсюду, до такой степени, что мы воображали, что можем даже почувствовать ее вкус в еде, которую мы ели. «Нынешняя асфальтированная дорога настолько покрыта слоем грязи в несколько дюймов, что нет никаких свидетельств того, что дорога вообще заасфальтирована», — заметил Марк Су Ху, инженер из Sandia. Затем погода изменилась: 22 сентября выпал первый снег, а на следующий день лужи воды, скопившиеся по всему участку, замерзли. Инспекторы были проинформированы о том, что из-за проблем, связанных с программным обеспечением, DCC не будет отправлен до середины декабря. Джерри Портер попытался объяснить реальность этого решения своим боссам в Калифорнии: «Во временном здании нет отопления, крыша протекает, балка начинает пробивать пол в коридоре, водонагреватель не работает, а под ним стоит большое ведро для сбора протечек, а в туалете так холодно, что команда терпеть не может им пользоваться».

Однако первые заморозки в конце сентября принесли долгожданное облегчение от грязи. Но температура продолжала падать. К 21 октября землю уже покрыл снег. По словам Марка Су Ху, усиление мороза было очевидным. «Телефонные столбы и столбы забора, — заметил он, — отклонены от вертикали на целых 15 градусов».

Мы все видели зернистые фотографии, сделанные Рэймондом Ф. Смитом, исполняющим обязанности заместителя главы миссии посольства США в Москве в то время, во время его визита в Воткинск 4 и 5 февраля 1988 года (Смит впоследствии стал первым заместителем директора по международным переговорам OSIA); снег и тепло одетые люди были общей темой повсюду. Но смотреть на изображение — это одно, а испытать холод на себе — совсем другое. Американские инспекторы начали надевать зимнюю одежду, чтобы лучше справляться с ситуацией. Их советские коллеги на заводе смеялись над ними. «У вас хорошая осенняя одежда, — сказали они. — Но это не зимняя одежда. Вот увидите».

Когда октябрь сменился ноябрем, а ноябрь превратился в декабрь, открылась истинность слов Советов. «Погода в Воткинске в это время года, — написал Фред Кэмпбелл, представитель ESD, в отчете из своей штаб-квартиры, — настолько холодная, что может быть опасной. Если ESD пошлет другого представителя на замену мне, этот человек должен быть готов встретить холод так, как он или она никогда себе не представляли».

К началу декабря сильный холод побудил Дэвида Пирсона, ассистента врача из Hughes, подать запрос на «видеозапись гипотермии, обморожений и других медицинских проблем в холодном климате, чтобы я мог использовать их в обучающих мероприятиях по повышению осведомленности о здоровье по этим темам».

Задача установки технологически продвинутого инспекционного центра в удаленном зарубежном месте была достаточно сложной. Добавление экстремальных зимних условий сделало это еще более важным. На Воткинском заводе условия были жестокими. Инспекторы работали в сокращенные смены, устанавливая различное оборудование, используемое в процессе инспекции, прежде чем вернуться в отапливаемое сооружение для обогревания. Один из них получил легкое обморожение кончиков пальцев, несмотря на усилия Дэвида Пирсона. Советы были вынуждены использовать отбойный молоток с гидравлическим приводом, чтобы пробивать мерзлую почву, чтобы можно было вырыть ямы и залить бетонные основания для фонарей и камер. Силовые и медные кабели, которые вручную протягивались по подземному трубопроводу, не были рассчитаны на такие экстремальные температуры; не были рассчитаны и трансформаторы, используемые с DCC, которые вышли из строя почти сразу после включения питания.

Ноги инспекторов первыми ощутили воздействие холода. Зимняя температура в Воткинске в среднем составляла минус 30 градусов по Фаренгейту. Ботинки Sorrel, выпущенные HTSC, перестали обеспечивать тепловую защиту при температуре около минус 20 градусов по Фаренгейту; пароизоляционные ботинки «Микки Маус», выпущенные правительством для военнослужащих из OSIA, были еще менее эффективными. «Трудно оставаться на улице больше часа», — писал Коннелл.

Некоторые инспекторы, в том числе и я, стали приобретать русские валенки ручной работы, известные как валенки, которые можно было приобрести у продавцов в городе Воткинске. «Лейтенант Риттер и Джерри Портер (руководитель участка Hughes) большую часть времени носят валенки», — отметил полковник Коннелл в своем еженедельном отчете в штаб-квартиру OSIA в середине декабря, — и утверждают, что у них самые теплые пальцы ног в городе». Увидев хорошую вещь, Коннелл попросил, чтобы ему было предоставлено право купить пару валенок для каждого дежурного офицера OSIA в качестве предмета униформы.

«Головные уборы, — продолжил Коннелл, — это другое дело. Теперь каждый здесь носит свою собственную версию теплой шапки; результат явно неоднородный, а иногда и причудливый». Полковник Коннелл носил меховую шапку Советской армии, приобретенную во время его поездки в Москву в качестве атташе; я носил меховую шапку советской морской пехоты, купленную в советском военном магазине в Москве. Джим Стюарт, сотрудник Hughes, победил нас обоих — на нем был советский теплоизоляционный чехол, приобретенный у советского военно-строительного подразделения, помогавшего строить комплекс контроля. Коннелл призвал к единообразию путем адаптации к местным нормам. «Мало того, что есть некоторая мудрость в том, чтобы носить то, что сами Советы сочли лучшим и теплым решением, — отметил Коннелл, — но мы также будем меньше похожи на существ из космоса».

И так случилось, что холодным декабрьским днем, когда дневной свет угасал, стайка «явно неоднородных» американских инспекторов, одетых в «причудливый» ассортимент шляп для защиты от холода, собралась в снегу по колено за пределами Воткинского машиностроительного завода, чтобы сделать групповую фотографию, которая определила их дух и преданность миссии, о которой мало кто из американцев знал, и важность которую еще меньше могли когда-либо начать понимать.

Полковник Коннелл, организатор этой экспедиции, вручил группе большой американский флаг, который в последний раз развевался над Капитолием США, подарок Джека Кемпа, министра жилищного строительства и городского развития в администрации Рейгана. Инспекторы развернули флаг, гордо демонстрируя перед собой звездно-полосатый флаг, его яркие красные и синие цвета резко контрастировали с ослепительно белым цветом русской зимы. Советский фабричный рабочий, ошеломленный разворачивающимся перед ним зрелищем, сделал снимок, запечатлев этот момент навсегда.

Сфотографироваться было неотъемлемой частью совместного опыта, радикально расходившегося со всем, что собравшиеся инспекторы когда-либо делали раньше или думали, что когда-либо будут делать. 21 инспектор на фотографии представлял собой разношерстную группу, состоящую из представителей разных слоев общества, но объединенную общим опытом той первой зимы в Воткинске. Для подавляющего большинства присутствующих их пути никогда бы не пересеклись с другими, если бы не Договор о РСМД и его уникальные требования к контролю. В их резюме перечислялись различные наборы навыков: лингвисты, инженеры, ассистенты врачей, фельдшеры, техники, менеджеры, повара и военные офицеры.

Однако они были гораздо большим, чем просто коллекцией прошлого опыта, они были человеческими существами с именами, которые, в свою очередь, были прикреплены к лицам, которые излучали уникальную индивидуальность и характер тех, кто участвовал в контроле выезда из главных ворот в то время и в том месте в истории:

Зои Халулакос, Рик Мартин, Рут Бергер, Дейв Пирсон, Фред Кой, Чак Биазотти, Джерри Портер, Мэри Джордан, Рой Питерсон, Чак Майерс, Дейв Ланге-майер, Барретт Хавер, Хэл Лонгли, Марк Романчук, Грег Робинсон, Джим Халл, Джерри Ильдефонсо, Скотт Йодер, Джим Стюарт, Сэм Израэлит, Джордж Коннелл и я. Мы работали бок о бок с десятками других инспекторов, которые сменяли друг друга на месте, о котором мы все знали.

С коллегами-инспекторами мы собрались в Воткинске в уникальное время не только в истории Воткинского центра контроля главных ворот, но и в истории Соединенных Штатов и Советского Союза. Несмотря на сильный холод, царивший в тот декабрьский день 1988 года, реальность заключалась в том, что холодная война, определявшая американо-советские отношения на протяжении предыдущих 43 лет, оттаивала, символом этих новых отношений стало это самое место, где мы сфотографировались в условиях холодной русской зимы. Инспекционные положения Договора о РСМД были рассчитаны на 13 лет — до 1 июля 2001 года. Объект, который мы строили, должен был функционировать в течение всего срока действия инспекционной фазы Договора о РСМД и, если потепление в отношениях продолжится, распространяться на новый Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ). Мы были пионерами в том, что должно было стать новым рубежом контроля над вооружениями сверхдержав — инспекцией на месте, которая определила бы проверку соблюдения будущих договоров и соглашений. Наша работа представляла собой стандарт, на котором будут основываться и оцениваться все будущие инспекции на местах. Однако постоянство нашего наследия скрывало быстротечность момента, запечатленного на фотографии. «Явно неоднородный» персонаж, выставленный на всеобщее обозрение, отражал пограничную реальность, которая будет — действительно, могла существовать только один раз. Воткинский объект, примерно в декабре 1988 года, был диким, необузданным Востоком контроля над вооружениями, местом, где инспекторы и инспектируемые в равной степени писали правила игры, поскольку она разыгрывалась перед ними. Это было переходное время для обеих сторон — инспекторы медленно втягивались в структурированную нормальную жизнь, которая всегда следовала по пятам за всеми первопроходцами, а граждане и рабочие Воткинска приспосабливались к новой политике перестройки и гласности, которую продвигал Михаил Горбачев, что помогло не только заключить Договор о РСМД, который привел американских инспекторов в их среду, но и проявилось в изменении социальных, политических и экономических реалий, которые определяли их жизнь.

Фотография инспекторов, держащих флаг на снегу, захватила воображение всех, кто ее видел, и положила начало концу свободного выбора одежды, который определял инспекторов в то время. Встревоженный тем фактом, что инспекторы, с визуальной точки зрения, медленно превращались в советских клонов, штаб-квартира OSIA отклонила просьбу Коннелла приобрести местные ботинки, шляпы и пальто и вместо этого обязалась закупить одежду, соответствующую поставленной задаче, гарантируя, что в будущем все инспекторы будут тепло одеты и выглядеть как американцы.

Воткинск, как и весь остальной Советский Союз, переживал свой собственный переходный период. Это был город с одним заводом, построенный на базе Воткинского машиностроительного завода и ракет, которые он производил. Ракета SS-20 уже более десяти лет была источником жизненной силы завода и, как следствие, самого города. Договор о РСМД покончил с ракетой SS-20 и тем самым вырвал экономическое сердце Воткинска. Даже когда процесс инспектирования превратился в определенную рутину, город, принимавший инспекторов, плыл по течению в хаосе общегосударственных социально-экономических преобразований, которых никто не ожидал и к которым он был плохо подготовлен.

На момент своего открытия 17 октября 1961 года Кремлевский дворец съездов предназначался для проведения государственных встреч большой важности, таких как съезды Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), а также других официальных мероприятий, торжественных собраний и театральных представлений. Команда, ответственная за проектирование и строительство этого грандиозного проекта, возглавляемая главным архитектором Москвы М. В. Посохиным, была удостоена Ленинской премии в 1962 году за свои усилия. С внешней облицовкой белым мрамором и внутренней, сочетающей в себе красный гранит, мрамор, фигурный туф и ценные породы дерева, дворец был столь же красив, сколь и функционален. Занимая около 40 000 куб. м пространства, он вмещал зрительный зал, рассчитанный на 6000 человек, а также банкетный зал, в который помещались 4500 человек. Чтобы никто из присутствующих на мероприятии не забыл об эгалитарных корнях Советского Союза, занавес зала заседаний состоял из чеканного панно с портретом Владимира Ленина.

Открытие дворца было приурочено к созыву 22-го съезда КПСС; все последующие съезды, включая 27-й в 1987 году — первый съезд Михаила Горбачева на посту генерального секретаря — проводились во дворце. Дворец также служил вторым домом для всемирно известного Большого театра. В течение многих лет сам Спартак, Владимир Васильев, украшал сцену дворца вместе со своей женой, всемирно известной балериной Екатериной Максимовой. В 1988 году знаменитая пара вместе с другими известными танцорами-солистами ушла из Большого театра из-за творческих разногласий. Это подготовило почву для еще большей встряски, поскольку Михаил Горбачев, обеспокоенный ситуацией в Советском Союзе, созвал 19-ю Всесоюзную конференцию КПСС с 28 июня по 1 июля 1988 года, которая должна была пройти во Дворце съездов.

Созыв партийных конференций не был обычным явлением. Действительно, последний из них состоялся в феврале 1941 года, накануне ожидаемой войны с нацистской Германией. Конференции во всех отношениях равны конгрессам с точки зрения представительства и функций. Однако нормальная работа КПСС осуществляется через посредство съезда, который с 1961 года по партийным правилам должен был созываться раз в пять лет. Однако Всесоюзная конференция может быть созвана, если в этом возникнет необходимость, например, по неотложным вопросам реализации партийной политики, как это определено ЦК КПСС.

Как генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачев обладал огромным влиянием на Центральный комитет и как таковой имел возможность выдвинуть ему идею проведения конференции. Проблема, с которой столкнулся Горбачев, однако, заключалась в том, что его целью было не укрепление КПСС, а, скорее, использование конференции для продвижения плана реструктуризации, который значительно ослабил бы партийный секретариат, который Горбачев справедливо считал препятствующим его общей политике перестроечных реформ. В этом свете Горбачев нацелился на ограничение власти второго секретаря Егора Лигачева, который возглавлял Секретариат во время его еженедельных заседаний и при этом держал руку на пульсе советского управления.

Власть Секретариата в то время трудно переоценить. Хотя его официальный мандат был довольно узким — «руководить текущей работой, главным образом в подборе кадров и проверке выполнения партийных решений», на практике Секретариат взял на себя широкие исполнительные обязанности, включая составление политических рекомендаций Политбюро, способность решать, какие вопросы будут вынесены на рассмотрение Политбюро для принятия окончательного решения, надзор за выполнением политики через работу различных отделов и контроль через партийную номенклатуру за отбором персонала для работы на ответственных должностях. Если и был какой-то орган, ответственный за сдерживание перестройки, то это был Секретариат. И человеком, руководившим этим сдерживанием, был глава Секретариата Егор Лигачев.

Горбачев впервые поднял вопрос о «возможности» проведения партийной конференции на январском пленуме КПСС 1987 года, сославшись на необходимость пересмотра хода выполнения решений 27-го съезда КПСС и «обсуждения вопросов дальнейшей демократизации жизни партии и общества в целом». В своей речи перед пленумом Горбачев отметил, что перестройка возможна «только через демократию и благодаря демократии», заявив, что демократизация советского общества как такового была «неотложной задачей, требующей внимания партии».

В то время как Политбюро выразило свою поддержку предложению Горбачева, Центральный комитет хранил молчание, что свидетельствует об общем отсутствии поддержки реформ Горбачева среди его членов. Однако, несмотря на эту сдержанность, Центральный комитет согласился созвать 19-ю Всесоюзную конференцию КПСС в июне 1988 года для обсуждения вопросов, намеченных Горбачевым.

Это согласие со стороны Центрального комитета не означало поддержки реформ среди его членов. Во всяком случае, верно было обратное. Горбачев намекнул на этот обструкционизм в речи, произнесенной в Смольном институте в Ленинграде 13 октября 1987 года, в которой он предупредил своих политических оппонентов, что им нужно «уйти с дороги», если они не могут поддержать его реформы. Символизм расположения адреса Горбачева был безошибочен: Смольный институт был тем местом, где Владимир Ленин провозгласил Советскую власть 7 ноября 1917 года. Горбачев, провозгласив силу Перестройки, нацелился не только на активных противников, но, что более важно, на «пассивных лидеров», которые стали «пассивными наблюдателями» с позицией «выжидай и смотри». Здесь он явно имел в виду Лигачева.

Горбачев был не единственным человеком, разочарованным медленными темпами реформ. Вскоре после вступления в должность генерального секретаря в 1985 году он начал набирать единомышленников в свое ближайшее окружение, чтобы они помогли осуществить его программу реформ. Одним из этих людей был бывший начальник строительства, ставший первым секретарем ЦК КПСС по Свердловской области Борис Ельцин. Горбачев назначил Ельцина руководителем строительства в Центральном комитете КПСС, а затем первым секретарем Московского городского комитета КПСС, что сделало его, по сути, «мэром» Москвы, а затем назначил членом Политбюро без права голоса.

Такой быстрый приход к политической власти, казалось, устраивал Ельцина, который быстро заработал себе репутацию, уволив коррумпированных московских чиновников. Популярность Ельцина была оценена не всеми, особенно это касалось коммунистов старой школы, состоявших в группе Центрального комитета, возглавляемой Егором Лигачевым. После того, как Ельцин невежливо предложил внести существенные изменения в проект речи, с которой должен был выступить Горбачев по случаю 70-летия Октябрьской революции (Ельцин считал, что мотивация к созиданию реформ в речи Горбачева отсутствовала), Лигачев выделил его из-за критики его поведения в качестве руководителя КПСС из Москвы. Уязвленный этой критикой и кажущимся безразличием Горбачева Ельцин пошел на беспрецедентный шаг— вышел из состава Политбюро. Горбачев, застигнутый врасплох, попросил Ельцина пересмотреть свою отставку или, в качестве альтернативы, отложить ее до окончания празднования Октябрьской революции.

Вместо этого Ельцин публично объявил о своей отставке во время пленума КПСС 21 октября 1987 года, взяв слово, чтобы произнести речь, в которой резко критиковалась роль Егора Лигачева в сдерживании программы реформ Горбачева в целом и его собственных усилий по реформированию Москвы в частности, действия, которые привели к его отставке. Горбачев, который председательствовал на слушаниях, затем передал слово Лигачеву, который опроверг обвинения Ельцина и вместо этого назвал Ельцина неудачником, когда дело дошло до надзора за делами Москвы. В течение трехчасового периода Ельцину пришлось выдержать гнев всего руководства Центрального комитета, 22 члена которого по очереди политически потрошили бывшего «мэра Москвы».

Получив возможность ответить, Ельцин отказался отступать, вместо этого продолжив свою атаку на Лигачева и потребовав, чтобы народу Советского Союза рассказали правду о реальности перестройки, чтобы искоренить то, что Ельцин назвал «ложным оптимизмом». Затем слово взял Горбачев и попросил Ельцина отменить свою отставку. Ельцин отказался. Затем Горбачев присоединился к другим членам Центрального комитета в нападках на Ельцина. Ельцин, заявил Горбачев, был скор на критику, но при этом не предлагал никаких собственных решений. Обвинив Ельцина в «личных амбициях» и «политическом авантюризме», Горбачев осудил его действия, которые он сравнил с тем, что тот поставил себя выше страны и партии.

Действия Ельцина действительно были беспрецедентными в современной советской истории. Со времен Троцкого ни один член ближайшего окружения

Коммунистической партии не осмеливался бросить вызов тем, кто находится у власти, таким публичным образом. Центральному комитету потребовалось несколько недель, чтобы решить, как реагировать на выпад Ельцина. Впоследствии их решение стало судьбоносным.

11 ноября 1987 года ЦК КПСС провел пленум, на котором рассматривалась вспышка гнева Ельцина 21 октября. После продолжительного осуждения со стороны коллективного органа, включая Горбачева, который назвал выходку Ельцина «политически незрелой» и «ошибочной», Ельцин был лишен поста первого секретаря Московского Центрального комитета КПСС. Затем он был назначен на должность первого заместителя председателя Госстроя СССР в должности министра. На пленуме ЦК КПСС, состоявшемся 18 февраля 1988 года, Ельцин был официально выведен из состава Политбюро. 24 мая Егор Лигачев, казалось, забил последний гвоздь в крышку политического гроба Ельцина, объявив, что Ельцин был лишен членства в Президиуме Верховного Совета СССР.

Но Ельцин еще не закончил. С 29 мая по 3 июня Горбачев принимал президента США Рональда Рейгана в Москве. Целью этого московского саммита было укрепление американо-советских отношений, тем самым придавая смысл призывам Горбачева к реформам во внешней политике и политике национальной безопасности. 30 мая Ельцин проявил себя, дав интервью Би-би-си, в котором он возобновил свою атаку на Егора Лигачева, обвиненного в провале любых значимых реформ, проводимых в Советском Союзе. Когда его спросили, следует ли отстранить Лигачева от должности, Ельцин ответил: «Да». Горбачев был вынужден сделать перерыв в саммите, чтобы публично заявить, что об отстранении Лигачева не может идти и речи, отметив, что этого вопроса «не существует». Несуществующим был этот вопрос или все же существующим, однако Лигачев счел своим долгом прокомментировать обвинения Ельцина, заявившего в речи, произнесенной 4 июня, что он «глубоко предан перестройке».

Критика Ельцина задела за живое так, что он и не мог в то время предположить. Когда в середине мая 1988 года Горбачеву стало ясно, что в советско-американских отношениях не будет серьезных прорывов, таких как заключение Договора о сокращении стратегических вооружений, Московский саммит стал простым политическим театром, а Горбачев переключил своих политических советников на более сложную проблему предстоящего 19-го Всесоюзного собрания — Профсоюзной партийной конференции. Оба лидера действительно ратифицировали Договор о РСМД на церемонии подписания 1 июня, но это была простая формальность. С точки зрения Горбачева, неспособность американцев одобрить его «новое мышление» в области политики безопасности и, в частности, их отказ от его плана преуменьшить значение использования «военных средств» для решения проблем не только нанесли ущерб его усилиям по реструктуризации советской внешней политики, но также и помешали его усилиям по реформированию советской внутренней политики.

Дело в том, что существовала реальная оппозиция предложениям Горбачева о реальной реформе советской системы. Несмотря на предостережения Горбачева, никто из несогласных с брежневским периодом политической и экономической стагнации, которые все еще занимали верхние ряды КПСС, не был готов просто «освободить дорогу». Инициативы Горбачева душились из-за бездействия властей. Простое доведение этой реальности до сведения тех, кто ее творит, не повлияло на желаемые изменения.

Если 19-я Всесоюзная партийная конференция должна была иметь хоть какой-то шанс продвинуть желаемые Горбачевым изменения, ему нужно было бы заполнить конференцию делегатами, которые поддержали его политику перемен. Одной из проблем, с которыми столкнулся Горбачев, было убедить основную часть членов КПСС, которые единодушно поддерживали усилия Горбачева по реформированию слабеющей советской экономики, что существует прямая связь между экономическими и политическими реформами, и невозможно иметь одно без другого.

Лигачев организовал закулисную атаку на усилия Горбачева по проведению политических реформ. Возможно, самым публичным проявлением его усилий стало письмо с критикой реформ Горбачева, опубликованное в «Советской России», официальном печатном органе Верховного Совета и Совета министров РСФСР. Это письмо, написанное Ниной Александровной Андреевой, преподавателем Ленинградского технологического института имени Ленсовета, и озаглавленное «Я не могу отказаться от своих принципов», было игрой на увещеваниях Горбачева на Февральском пленуме Центрального комитета 1988 года о том, что «мы не должны отказываться от принципов ни при каких обстоятельствах». В своем письме Андреева предприняла яростную атаку как на гласность, так и на перестройку, сравнив тех, кто продвигал эту политику, с «притворщиками» прошлого, которые вмешивались в работу действительно исторических личностей. (Письмо Андреевой представляло собой решительную защиту Сталина и сталинизма, отвечая на вопрос о том, против кого именно Горбачев действовал под таким предлогом.) Чтобы письмо Андреевой одобрили к публикации, оно было подвергнуто нескольким редакциям, выдвинутым Центральным комитетом КПСС, чьи усилия лично контролировал не кто иной, как Егор Лигачев.

Письмо Андреевой было по замыслу предназначено для мобилизации сторонников партии в оппозицию программе реформ, провозглашаемой Горбачевым. Приближались выборы, чтобы определить, кто будет представлять партию на 19-й Всесоюзной партийной конференции, и Лигачев, используя уважаемую партийную газету, такую как «Советская Россия», в качестве платформы для критики реформ Горбачева, посылал четкий сигнал преданным партии людям о том, какую позицию она должна занимать в этих вопросах.

Если письмо Андреевой было направлено на то, чтобы подорвать Горбачева, то все провалилось. В то время как автор получил определенное признание среди сторонников жесткой линии, его публикация и лежащий в ее основе посыл были осуждены Горбачевым на последовательных заседаниях Политбюро, где он отчитывал Лигачева за его действия. Официальная газета КПСС «Правда» получила задание осудить письмо Андреевой в статье на первой полосе, опубликованной 5 апреля 1988 года. Вмешательство не могло произойти слишком рано; за три недели, прошедшие между публикацией в «Советской России» и статьей в «Правде», Лигачеву удалось поставить под сомнение идею гарантии необратимости перестройки.

На встречах, предшествовавших созыву 19-й Всесоюзной партийной конференции, Горбачев ясно дал понять, что конференция представляет собой критический рубеж в истории перестройки. Конференция, заявил Горбачев, должна рассматриваться как представляющая момент, когда «мы, наконец, перережем пуповину от командно-административной системы и от всего наследия сталинизма». «Особенно важно, — отметил Горбачев, — сказать это, учитывая «Ниночку» [Андрееву]. Она и другие, подобные ей, должны услышать это с трибуны. Слово «необратимый» становится устаревшим. Ребенок-перестройка уже родился. Перинатальный период закончился. Его дальнейшее развитие будет зависеть от чистоты пеленок и новизны его игрушек».

Основываясь на силе опровержения «Правды», позиции Горбачева в отношении гласности и перестройки стали массовыми как раз вовремя, чтобы повлиять на выборы делегатов 19-й Всесоюзной партийной конференции. Для участия в конференции были отобраны около 5000 делегатов, в том числе первый заместитель председателя Госстроя СССР. Борис Ельцин, опальный бывший член Президиума без права голоса, был избран делегатом от Карельской КПСС. Его споры с Горбачевым и Лигачевым по поводу медленных темпов реформ еще не были закончены.

После смерти Иосифа Сталина в 1953 году Георгий Маленков занял пост председателя Совета министров Советского Союза. Новый советский премьер быстро воспользовался привилегиями руководства, приказав построить поместье в Одинцовском районе Москвы на фундаменте здания XIX века. Известное как Ново-Огарево, поместье все еще строилось, когда в 1955 году Никита Хрущев отстранил Маленкова от власти.

Строительство, однако, продолжалось, и после завершения Ново-Огарево было передано государству для использования в качестве госдачи, или «государственной дачи», для государственных гостей, а также рабочего места для различных правительственных комитетов. В июне 1988 года Ново-Огарево было занято группой близких советников Михаила Горбачева с целью доработки повестки для 19-й Всесоюзной партийной конференции, а также вступительной речи Горбачева, которая должна была задать тон политике перестройки в будущем.

Жители Ново-Огарево были «кто есть кто» из советских инсайдеров — Анатолий Чернаев, главный советник Горбачева по внешней политике; Александр Яковлев, известный историк и советник Горбачева; Вадим Медведев, ведущий партийный идеолог и экономист; Анатолий Лукьянов, однокурсник Горбачева по юридическому факультету и ранее политический союзник; Георгий Шахназаров, сотрудник международного отдела Центрального комитета, выбранный Горбачевым в качестве штатного советника; и Иван Фролов с Валерием Болдиным, два из трех личных секретарей Горбачева. В дни и недели, предшествовавшие 19-й Всесоюзной партийной конференции, они установили 12-13-часовой рабочий день, начиная с 10 утра с прибытием Михаила Горбачева в помещение. Вместе они подготовили сотни страниц докладов о предполагаемых Горбачевым реформах советской политической системы, которые затем были направлены в Политбюро для рассмотрения и комментариев. В результате этого процесса возникла основа для речи, с которой Горбачев должен был выступить на конференции, одной из самых важных в его политической карьере и в истории Советского Союза.

Прежде чем можно было произнести речь, были проведены бюрократические процедуры, которые должны были выполняться многими из тех же людей, которых Горбачев стремился вытеснить. Горбачев открыл конференцию ровно в 10 утра, сообщив, что на ней присутствовал 4991 из 5000 делегатов, а затем председательствовал на выборах нового Президиума конференции из 112 человек. Затем Горбачев передал слово Егору Лигачеву, который выполнил оставшуюся часть бюрократической работы, были избраны дополнительные органы конференции, а повестка дня конференции и процедуры, которым необходимо следовать, были проголосованы и одобрены делегатами. Как только эти задачи были выполнены, Горбачев вернулся на трибуну.

Когда члены Центрального комитета сидели позади них, а со сцены на него сверху вниз смотрел лик Ленина, Горбачев повернулся лицом к вновь избранным делегатам конференции. «Мы сталкиваемся со многими сложными вопросами, — начал он. — Но какой из них является решающим? По мнению Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, важнейшей задачей является реформирование нашей политической системы».

Конечно, такого согласия со стороны Центрального комитета не было, только слова его генерального секретаря, который готовил свою речь в уединении Ново-Огаревской дачи.

«Центральный комитет, — продолжал Горбачев, — изложил свою линию в тезисах конференции. Мы не собирались давать готовые ответы на все вопросы. Мы полагали, что в ходе обсуждения возникнут новые идеи и предложения, и что конференция примет их во внимание. Тогда его решения действительно стали бы коллективным достижением всей партии и народа».

«Мы» в этом отрывке на самом деле было «он» в единственном числе. Это был решающий момент для Горбачева. Он либо поднимется, либо упадет в зависимости от силы этой речи.

«Из этого следует, что политическая цель нашей конференции состоит в том, чтобы всесторонне и критически проанализировать период после апрельского пленума Центрального комитета 1985 года и 27-го съезда Коммунистической партии Советского Союза, обогатить стратегию и уточнить тактику наших изменений, а также определить пути, средства и методы, которые позволили бы обеспечить неуклонное продвижение и необратимость нашей перестройки, и делать это в духе ленинских традиций и со ссылкой на имеющийся опыт».

Затем Горбачев перешел к обсуждению вопросов, которые в первую очередь занимали умы большинства советских граждан, — улучшению снабжения продовольствием.

«Опыт показывает, — отметил Горбачев, — что кратчайший и наиболее надежный способ достижения желаемого объема производства продовольствия является повсеместное внедрение арендных соглашений и других эффективных норм организации и стимуляции труда. Это ключевой элемент нынешней аграрной политики.

Результаты, достигнутые коллективами, имеющими арендные или контрактные соглашения, доказали, что урожайность сельскохозяйственных культур и продуктивность животных могут быть повышены за относительно короткое время, что производительность труда может быть существенно увеличена, что потери могут быть сокращены, и что сельскохозяйственная продукция может быть хорошего качества. Именно этот опыт, товарищи, дает ответ на главный вопрос: как скоро страна сможет решить продовольственную проблему. Все зависит от того, насколько быстро мы сможем заинтересовать людей и продвинуть работу договорных и арендных коллективов, от того, насколько широко мы вовлечем фермеров в этот процесс и сделаем их настоящими хозяевами на ферме».

Далее генеральный секретарь затронул вопрос об изменениях в управлении экономикой. Здесь он не был таким комплементарным. «Мы сталкиваемся с неприкрытыми попытками извратить суть реформы, наполнить новые управленческие формы старым содержанием. Слишком часто министерства и ведомства отступают от буквы и духа закона о предприятиях, в результате чего, как признают многие экономисты, он выполняется не в полной мере».

Посредством реализации Закона о государственных предприятиях, который вступил в силу в январе 1988 года, Горбачев и его советники надеялись создать финансовые стимулы для предприятий и побудить их проявлять больше инициативы и независимости в своей экономической деятельности. Основная идея закона заключалась в том, чтобы дать возможность каждому государственному предприятию, независимо от размера, самостоятельно распоряжаться своей долей бюджетных ассигнований, без каких-либо указаний из Москвы. Горбачев считал, что если бы заводы были свободны распоряжаться своим собственным бюджетом и устанавливать цены на производимую ими продукцию, то было бы больше стимулов для повышения общей производительности и прибыльности. Однако претворить теорию в жизнь оказалось непросто.

По словам Горбачева, планы предприятий на текущий год были не более чем переработанными вариантами деятельности предыдущего года, «при этом прежняя система обязательных производственных квот фактически поддерживалась под видом государственных заказов. «Это, — заметил Горбачев, — не что иное, как злоупотребление со стороны министерств в отсутствие необходимого контроля или в некоторых случаях результат попустительства со стороны Госплана и постоянных органов Совета министров СССР».

Горбачев осудил стремление руководителей предприятий достичь так называемых целевых показателей «валового выпуска» «с помощью государственных заказов на производство товаров, которые не пользуются спросом». Эта практика, заявил Горбачев, «полностью противоречит духу реформы, она сводится к сохранению методов управления, которые загнали нашу экономику в тупик».

Затем Горбачев обратил свой взор на внешнюю политику, которую, по его признанию, не обошли стороной старые командные модели управления. «Иногда случалось, — заявил Горбачев, — что даже жизненно важные решения принимались узким кругом людей без коллективного, всестороннего изучения или анализа, а иногда и без надлежащих консультаций с товарищами». То, что Горбачев сказал дальше, должно было заставить каждого члена Советской армии и военной промышленности сесть и слушать.

«В ответ на ядерный вызов нам и всему социалистическому миру необходимо было достичь стратегического паритета с Соединенными Штатами Америки, и он был достигнут. Но, концентрируя огромные средства и внимание на военном аспекте противодействия империализму, мы не всегда использовали политические возможности, открывшиеся в результате фундаментальных изменений в мире, в наших усилиях по обеспечению безопасности нашего государства, снижению напряженности и содействию, взаимопониманию между народами. В результате мы позволили втянуть себя в гонку вооружений, что не могло не сказаться на социально-экономическом развитии страны и ее международном положении.

По мере того, как гонка вооружений приближалась к критической точке, наша традиционная политическая и общественная деятельность в интересах мира и разоружения начала на этом фоне терять свою убедительность. Говоря еще более прямо, не нарушая логики этого курса, мы действительно могли бы оказаться на грани военной конфронтации».

«Что было необходимо, — заключил Горбачев, — так это не просто уточнение внешней политики, а ее решительная перестройка».

Что общего у всех этих трех тем, обсуждавшихся Горбачевым — снабжение продовольствием, управление экономикой и формулирование внешней политики, — так это то, что они были побочным продуктом распадающейся политической системы. Таким образом, радикальное реформирование этой системы стало приоритетом конференции. Участники конференции, заметил Горбачев, были вынуждены признать, что на определенном этапе политическая система, сложившаяся в результате Октябрьской революции, претерпела серьезные деформации. Это сделало возможным всемогущество Сталина и его окружения, а также волну репрессивных мер и беззакония. Командные методы управления, возникшие в те годы, оказали ужасное влияние на различные аспекты развития нашего общества. В этой системе коренятся многие трудности, с которыми мы сталкиваемся по сей день.

Этот комментарий был прямым ударом по попытке Егора Лигачева через статью, опубликованную в «Советской России» и приписываемую Нине Андреевой в марте 1988 года, вдохнуть жизнь обратно в культ Сталина. Горбачев был решительно настроен против.

Существующая политическая система оказалась неспособной защитить нас от роста явлений застоя в экономической и социальной жизни в последние десятилетия и обрекла реформы, предпринятые в то время, на провал. Пока функции экономического управления все больше концентрировались в руках партийно-политического руководства, роль исполнительного аппарата в то же время непропорционально возрастала.

Этот аппарат, заявил Горбачев, «начал практически диктовать свою волю как в экономической, так и в политической сфере. Именно эти управления и другие административные структуры занимались исполнением принятых решений и своими действиями или же бездействовали, определяли, что будет, а чего не будет… это стало универсальным правилом, согласно которому орган, принимающий решения, не несет экономической ответственности за последствия своих действий».

Результатом, отметил Горбачев, стала «чрезмерная правительственная централизация общественной жизни». Признавая, что функции государства были велики при социализме, Горбачев подчеркнул, что, «по замыслу основоположников марксизма-ленинизма, функции управления должны быть расширены не за счет усиления власти, основанной на своевольном управлении и принуждении, но, прежде всего, за счет повышения роли демократического фактора и вовлечения широких слоев населения из людей в администрации».

Для достижения этой цели Горбачев наметил семь конкретных задач, призванных выяснить, какие качества нынешней политической системы выдержали испытание временем, а какие нуждаются в замене.

Во-первых, необходимо сделать все, чтобы вовлечь миллионы и миллионы людей в управление страной на деле, а не на словах.

Во-вторых, необходимо придать максимальный размах процессам саморегулирования и самоуправления общества, а также создать условия для всестороннего развития инициативы граждан, представительных органов власти, партийных и общественных организаций, трудовых коллективов.

В-третьих, необходимо наладить механизм беспрепятственного формирования и выражения интересов, воли всех классов и социальных групп, их координации и реализации во внутренней и внешней политике Советского государства.

В-четвертых, должны быть созданы условия для дальнейшего свободного развития каждой нации и народности, для укрепления их дружбы и равноправного сотрудничества на принципах интернационализма.

В-пятых, социалистическая законность, правопорядок должны быть радикально усилены, чтобы исключить любую возможность узурпации власти или злоупотребления ею, чтобы эффективно противостоять бюрократии и формализму и надежно гарантировать защиту конституционных прав и свобод граждан, а также выполнение их обязанностей по отношению к обществу и государству.

В-шестых, должно быть проведено строгое разграничение функций партийных и государственных органов в соответствии с ленинской концепцией Коммунистической партии как политического авангарда общества и роли Советского государства как инструмента управления народом.

Наконец, в-седьмых, необходимо создать эффективный механизм для обеспечения своевременного самоомоложения политической системы с должным учетом меняющихся международных и внешних условий, системы, способной ко все более энергичному развитию и внедрению принципов социалистической демократии и самоуправления во все сферы жизни.

Это были нетривиальные задачи, и их выполнение потребовало бы глубокой приверженности всех участников, чтобы довести дело до конца. Горбачев делал акцент на том, чтобы рядовой гражданин отождествил себя с глобальной миссией, увидел не только потенциальную выгоду от проведения необходимых реформ, но, что более важно, осознал свой долг — играть активную роль в осуществлении государственных преобразований.

«В настоящее время, — заявил Горбачев, — люди в разных местах говорят и пишут, что перестройка до них не дошла; они спрашивают, когда это произойдет. Но перестройка — это не манна небесная. Вместо того, чтобы ждать, когда ее откуда-то принесут, ее должны осуществить сами люди в своем городе или деревне, в своем трудовом коллективе. Сегодня, как никогда, нужны дела, поступки, а не разговоры о перестройке. Многое здесь зависит от наших кадров, от руководителей на районном, городском, областном, республиканском и всесоюзном уровнях.

Но не только лидеры виноваты в том, что у нас все еще есть много мест, где перестройка стопорится. Известно, что указывать обвиняющим пальцем на ответственных людей — это самое простое, что можно сделать, и у нас это очень распространено. Эту привычку можно как-то понять, когда социальная атмосфера в стране, деятельность партийных и государственных органов не создали должной основы для того, чтобы люди занимали активную гражданскую позицию. Но сейчас, товарищи, все радикально меняется, и многие люди энергично включились во все процессы перестройки. Поэтому мы должны задать прямой вопрос людям, которые упорно жалуются и указывают пальцем на тех, кто у власти, на «вышестоящих»: что вы сами сделали для перестройки?»

Это было для Горбачева эквивалентом инаугурационной речи Джона Ф. Кеннеди, произнесенной 20 января 1961 года, в которой он, как известно, сказал: «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас; спросите, что вы можете сделать для своей страны». Это был момент индивидуального расширения прав и возможностей, предназначенный для 4991 делегата, сидевшего в актовом зале Кремлевского дворца съездов, которые смотрели на Горбачева и членов Центрального комитета, сидящих позади него.

Горбачев считал, что для того, чтобы дать людям возможность действовать, как личности, в интересах перестройки, необходим свободный обмен идеями без страха наказания.

«Я хотел бы особенно сделать акцент на политических свободах, которые позволяют человеку выражать свое мнение по любому вопросу. Реализация этих свобод является реальной гарантией того, что любая проблема, представляющая общественный интерес, будет обсуждаться со всех сторон, и все “за” и “против” будут взвешены, и что это поможет найти оптимальные решения с должным учетом всех разнообразных мнений и реальных возможностей. Короче говоря, товарищи, то, о чем мы говорим, — это новая роль общественного мнения в стране. И нет необходимости бояться нового, нетрадиционного характера некоторых мнений, нет необходимости слишком остро реагировать и впадать в крайности на каждом шагу дебатов».

В этом свете Горбачев разъяснял такие вопросы, как «свобода совести», эвфемизм для обозначения свободы вероисповедания. «Все верующие, — заявил Горбачев, — независимо от религии, которую они исповедуют, являются полноправными гражданами Советского Союза. Подавляющее большинство из них принимают активное участие в нашей производственной и гражданской жизни, в решении проблем перестройки. Закон о свободе совести, на данный момент находящийся в разработке, основан на ленинских принципах и учитывает все реалии сегодняшнего дня».

Горбачев выступил по вопросу о правах личности и необходимости того, чтобы советская правовая система «гарантировала строгое соблюдение прав граждан на неприкосновенность их честной жизни, жилища, тайну телефонной связи, почтовой и телеграфной переписки. «Закон, — сказал Горбачев, — должен надежно защищать достоинство человека».

Горбачев отметил, что у того, что можно перетерпеть, существуют пределы. Абсолютное уважение к закону шло рука об руку с расширением демократии и гласности. «Демократия, — сказал Горбачев, — несовместима ни с распутством, ни с безответственностью, ни со вседозволенностью». Были и другие красные черты. «Как вы знаете, — заявил Горбачев, — в последнее время мы не раз сталкивались с попытками использовать демократические права в недемократических целях. Есть некоторые, кто думает, что таким образом можно решить любые проблемы — от перекройки границ до создания оппозиционных партий. Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза считает, что такие злоупотребления демократизацией в корне расходятся с целями перестройки и противоречат интересам народа».

Для достижения этой цели, по словам Горбачева, перед конференцией была поставлена задача «восстановить всю полноту власти советов народных депутатов». Полумеры не годятся, отметил Горбачев. «Мы должны подойти к проблеме комплексно и выработать кардинальное решение», руководствуясь единственным принципом: «ни один вопрос, касающийся государства, экономики или социальной структуры, не может быть решен, с обходом (общественных) советов. Экономическая, социальная и этническая политика партии должна осуществляться прежде всего через советы народных депутатов как органы народного управления».

Создание советов народных депутатов рассматривалось как основной механизм для вливания новой политической крови в отупевшую советскую систему. И чтобы убедиться, что эти новые советы не попадут в ловушку застоя, в которую попали их предшественники, Горбачев предложил ограничить депутатский срок службы. «Мы были свидетелями того, как многие респектабельные и способные лидеры исчерпали свой потенциал, проработав на одном и том же посту в течение десятилетий, — сказал Горбачев, — и стали мертвым грузом, обузой, все еще занимая высокий пост». Чтобы предотвратить это, Горбачев предложил, чтобы все избранные и назначенные должностные лица были ограничены сроком пребывания в должности не более двух сроков.

Для достижения этих целей Горбачев от имени Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза представил на рассмотрение конференции следующие предложения:

— Представительство трудящихся в высшем эшелоне власти должно быть расширено путем обеспечения участия общественных организаций, уже включенных в советскую политическую систему. Таким образом, 1500 депутатов будут избраны от территориальных и национальных округов, а еще 750 депутатов будут избраны на съездах или пленарных заседаниях руководящих органов партийных, профсоюзных, кооперативных, молодежных, женских, ветеранских, академических, художественных и других организаций. Эти депутаты, избранные на пятилетний срок, будут составлять новый представительный высший правительственный орган, известный как Съезд народных депутатов Союза Советских Социалистических Республик. Съезд будет созываться ежегодно для принятия решений по наиболее важным конституционным, политическим и социально-экономическим вопросам страны.

— Съезд народных депутатов избирает из числа своих членов двухпалатный орган Верховного Совета СССР, состоящий примерно из 500 членов, который будет рассматривать и решать все законодательные, административные и контрольные вопросы и направлять деятельность подотчетных ему органов и советов более низкого уровня. Это будет постоянно действующий высший правительственный орган, подотчетный Съезду народных депутатов.

— Пост председателя Верховного Совета СССР будет учрежден для повышения роли высших представительных органов и всей системы Советов народных депутатов, укрепления правовой основы государственного управления и улучшения представительства Советского Союза в мировых делах. Президент избирается тайным голосованием Съездом народных депутатов СССР и будет полностью подотчетен ему. Председателю Верховного Совета СССР предоставляются достаточно широкие полномочия государственной власти, включая возможность осуществлять общее руководство разработкой законодательства и основных социально-экономических программ, принимать решения по ключевым вопросам внешней политики, обороны и национальной безопасности, председательствовать в Совете обороны, вносить предложения о выдвижении председателя Совета министров СССР и выполнение ряда других обязанностей, традиционно связанных с президентством.

— Должен быть Президиум Верховного Совета СССР, которым в своей работе руководил бы председатель Верховного Совета. В состав президиума входят два старших вице-президента (один из которых является председателем Народного Центрального комитета СССР), 15 вице-президентов (по одному от каждой союзной республики), а также председатели палат, постоянных комиссий и комитетов Верховного Совета.

В течение следующих трех дней конференция стала свидетелем дебатов, беспрецедентных в современной советской истории. Около 261 делегата подали заявки на выступление на конференции, но только 65 из них были выбраны самим Горбачевым, чтобы выразить свое мнение. Большинство выступавших на конференции выразили не только похвалу и поддержку перестройки, но и резко осудили некомпетентность партии и государства. Но даже у этих сторонников было предупреждение для Горбачева — если в ближайшее время не будут проведены подлинные реформы, терпение народа иссякнет, и они тоже отвернутся от него.

Мишенью стала и советская пресса. Многие партийные чиновники, в том числе те, кто громогласно поддерживал перестройку, придерживались глубоко враждебных взглядов на проблему гласности применительно к прессе. Сам Горбачев дал прохладную оценку советской прессе, заявив, что «местная пресса медленнее продвигается по пути перестройки и еще не полностью раскрыла потенциал гласности и демократии».

Несмотря на все эти неудачи, к четвертому и последнему дню конференции казалось, что Горбачев был на пути к тому, чтобы заручиться поддержкой своей программы реформ собравшимися делегатами. Но затем после финального шквала речей, некоторые из которых называли Бориса Ельцина по имени, Горбачев вышел на трибуну и объявил, что время для выступлений истекло. По-видимому, Ельцину ранее сказали, что ему будет разрешено выступить на конференции в попытке ходатайствовать о своей реабилитации, а Лигачеву, в свою очередь, было разрешено подготовить ответ. Горбачев, понимая, что любой обмен мнениями между Ельциным и Лигачевым будет носить негативный характер и как таковой отвлечет внимание от целей конференции, решил пресечь потенциальную проблему в зародыше.

Ельцин не потерпел бы ничего подобного. Сжимая в руке заготовленную речь, он, пройдя через зал, остановился перед трибуной, на которой стоял Горбачев, и громко потребовал, чтобы ему дали возможность выступить на конференции. Горбачев и присоединившийся к нему Лигачев пошептались между собой, прежде чем предоставить трибуну Ельцину.

Ельцин начал критиковать конференцию за то, что она, по сути, собралась слишком поздно, слишком мало людей посетило ее. Ельцин утверждал, что партия отстала в перестройке, и никакие предложения Горбачева не смогут преодолеть это. Он назвал высокопоставленных членов Центрального комитета, обвинив их в коррумпированности и нежелании поддерживать реформы. Также он напал на тех, кто атаковал его, отметив, что ему не за что извиняться, и потребовал собственного оправдания. Большинство делегатов сидели в ошеломленном молчании. Другие перешептывались между собой, в то время как некоторые шипели прямо на Ельцина.

Когда Ельцин закончил, слово взял Лигачев, чтобы ответить. Большая часть его речи была посвящена нападкам на Ельцина, но здесь действия Лигачева привели к обратным результатам, если не из-за содержания его презентации, то, скорее, из-за самой ситуации, в которой второе лицо государства, член ЦК, опускается до уровня ожесточенной перепалки с кем-то, кто являлся мелким партийным чиновником.

«Дорогие товарищи! — заявил Лигачев. — Мы не должны молчать из-за того, что коммунист Ельцин выбрал неправильный путь. Оказалось, что человек обладает не созидательной, а разрушительной силой. Его оценка процесса перестройки, подхода и метода работы были объявлены в партии несостоятельными и ошибочными». Речь Ельцина, по словам Лигачева, «указывает на то, что вы, Борис, не сделали правильных политических выводов». Лигачев обратился к бывшему члену Политбюро напрямую: «Борис, ты не прав!»

В выступлении Лигачева вообще отсутствовали какие-либо слова в поддержку Горбачева или его программы реформ. Вместо этого Лигачев выступил с несколькими завуалированными угрозами в адрес генерального секретаря, намекая, что его послужной список в период застоя, предшествовавший его приходу к власти, был открыт для критики, и предполагая, что Горбачев обязан своим нынешним положением самому Лигачеву, после того как Лигачев заявил, что пленум Центрального комитета в марте 1985 года, который избрал Горбачева на пост следующим генеральным секретарем, мог бы закончиться с другим результатом, если бы не действия Лигачева и нескольких старых членов партии, на кого нацелился Горбачев своими реформами.

Вражда Ельцина и Лигачева вынудила Горбачева изменить свою заключительную речь на конференции. Вместо того чтобы сосредоточиться на достижениях конференции, Горбачев вместо этого атаковал Ельцина за его прошлые и нынешние действия. Не было бы ни оправдания, ни прощения. Что касается Горбачева, то дни Бориса Ельцина как политической силы прошли.

Горбачев не получил от конференции всего, чего хотел, но он обеспечил один пункт из повестки дня, который для той политической реформы, к которой он стремился, имел наибольшее значение — его предложение о создании Съезда народных депутатов было одобрено. 19-я Всесоюзная партийная конференция в конце концов предоставила как Горбачеву, так и политике перестройки, которую он воплощал, мандат на продолжение. Это был мандат, который он полностью намеревался выполнить.

В июле 1988 года Горбачев снова собрал свой внутренний круг советников на гостевой даче в Ново-Огарево, чтобы подготовить свои следующие шаги. Получить одобрение 19-й Всесоюзной партийной конференции на реализацию идеи формирования Съезда народных депутатов — это одно, а воплотить это одобрение в реальность — совсем другое. На пути Горбачева стояли Егор Лигачев и множество коммунистов старой гвардии, которые заполняли Секретариат Коммунистической партии. Как второй секретарь Лигачев имел возможность использовать партийный аппарат, чтобы замедлить или остановить любые реформы, которые Горбачев смог протолкнуть через Политбюро. Простое устранение Лигачева противоречило бы духу перестройки и гласности. Горбачеву нужно было отодвинуть в сторону старого коммуниста.

Для достижения этой цели советники Горбачева провели общую реструктуризацию Секретариата, создав шесть ориентированных на политику партийных комиссий, которые должны были заменить по форме и функциям существующих членов Центрального комитета и Центральной ревизионной комиссии. Комиссии, которые соответствовали основным внешним и внутренним секторам советской политики, привели к ликвидации власти и влияния партийного секретариата. Так как там было больше членов Секретариата, чем комиссии, предлагаемая реорганизация потребовала от нескольких высокопоставленных партийных чиновников обязательного выхода на пенсию, в то время как другие были вынуждены соглашаться на более мелкие назначения. Конечным результатом этой реорганизации была нейтрализация оппозиции запланированной Горбачевым программе реформирования партии.

Реорганизация Горбачева была объявлена на сентябрьском пленуме ЦК КПСС 1988 года и впоследствии принята без изменений. Одним из наиболее важных изменений стал перевод Лигачева на пост главы комиссии по сельскому хозяйству, тем самым лишив его какой-либо роли в общеполитических дискуссиях. Освободившись таким образом, Горбачев приступил к публикации подробных предложений по созданию Съезда народных депутатов 2 октября 1988 года. Основываясь на этих предложениях, на заседании Верховного Совета в конце ноября 1988 года он смог получить одобрение поправок к Советской Конституции 1977 года, разрешающих создание Съезда народных депутатов, на основании которых был принят новый закон о избирательной реформе, устанавливающий дату выборов депутатов для этого созыва. Новый съезд был назначен на 26 марта 1989 года.

«Удивительно, как быстро люди приспосабливаются ко всему новому, — писала Эльвира Быкова в номере журнала «Ленинский путь» от 6 июля 1988 года. — Если бы в июле 1987 года кто-нибудь сказал нам, что через год Воткинск станет местом, где будут жить и работать американские граждане, это было бы воспринято как неудачная шутка или проявление бессмысленной фантазии». Быкова, главный редактор «Ленинского пути», официальной газеты горкома и обкома ЦК КПСС, городского и областного советов, а также народный депутат Удмуртской Автономной Советской Социалистической Республики, взялась за перо, чтобы написать статью «Американские эксперты в Воткинске» на основе интервью, которое она сама провела в здании временной инспекции за главными воротами Воткинского машиностроительного завода. «Там собралась большая часть смены», — отметила Быкова, над которой взял шефство полковник Дуг Энглунд, чей русский язык, по ее словам, был «довольно хорошим и свободным!»

«Ленинский путь», основанный в сентябре 1930 года, относительно поздно появился в сфере распространения информации в Воткинске. В разгар Гражданской войны в России, когда Воткинск был практически стерт с лица земли в результате боев между Красной и Белой армиями, жена Владимира Ленина Надежда Крупская заметила, что несчастный город был «отрезан от остального мира». После окончания боевых действий была восстановлена почтовая связь, а затем телеграфная и телефонная. В 1924 году в Воткинске появилось первое радио, которое находилось в клубе имени В.И. Ленина. В 1927 году в городе был построен ретрансляционный центр радиовещания, и через несколько лет в эксплуатации находилось около 200 радиоприемников.

Созданный в тени великих чисток 1930-х годов «Ленинский путь» служил основным средством распространения государственной пропаганды. Тот факт, что Воткинск превратился в засекреченный военный район, только усилил необходимость распространения культуры прессы, осознающей свой долг перед партией и необходимость сохранения государственных секретов. Михаил Горбачев, отвечая на полемику вокруг публикации письма Нины Андреевой в «Советской России», сослался на «средства 1937 года», опровергая ее послание. Подразумеваемый образ государства, навязывающего прессе железную дисциплину, был очевиден всем, кто его слышал; подавление прессы было тем, чего Горбачев стремился избежать. Тот факт, что так много его современников отождествляли себя с дисциплиной прессы еще в апреле 1988 года, подчеркивал, насколько хрупкими были отношения между принципами гласности (открытости), проводимыми Горбачевым, и реальностью жизни в советской глубинке.

Комментарии Быковой намекали на существование этой истории. «Ленинский путь» был больше, чем местной газетой маленького городка — это был официальный орган местной Коммунистической партии. Как таковой, он сыграл важную роль в подготовке жителей Воткинска к приезду американских инспекторов и переменам, которые предвещала эта «бессмысленная фантазия», ставшая явью.

«Мы верили, — писала Быкова о Договоре о РСМД, — в его ратификацию и провели подготовку к приему представителей другой стороны». Эти приготовления включали две рабочие встречи, о которых «Ленинский путь» уже сообщал, включая подробное описание жилья инспектора на улице Джержинского, 20, где американцам было предоставлено «все для нормального отдыха» для того, «чтобы помочь иностранцам адаптироваться к незнакомым условиям».

Но Быкова говорила о еще большей миссии. «Вероятно, не будет преувеличением, — писала она, — сказать, что мы, жители Воткинска, находимся в наилучшем положении, чтобы дать [американцам] общее представление о нашем образе жизни и показать им, какие мы замечательные, добрые, миролюбивые и гостеприимные люди. Как и везде, у нас есть несколько недостатков, но больше всего у нас есть чувство национального достоинства и скромности, доверие к человеческим идеалам и уважение к традициям других, а также открытость и сердечность».

Говоря о встрече с американцами, Быкова отметила, что «нам еще многое предстоит узнать друг о друге». С этой целью она призвала обе стороны «никогда не забывать, что мы являемся представителями двух держав, которые несут ответственность за судьбу мира, которые были призваны оправдать надежды других людей».

Нет более сложной задачи, чем возложить на свои плечи ответственность за то, чтобы служить информационным мостом, призванным способствовать взаимопониманию между двумя бывшими врагами. В течение следующих двух лет Эльвира Быкова и сотрудники «Ленинского пути» показали, что они более чем справляются с этой задачей.

Любопытство по поводу американского присутствия в Воткинске не ослабевало. 26 ноября 1988 года Эльвира Быкова нанесла ответный визит на Воткинский завод окончательной сборки в сопровождении других журналистов из «Советской Удмуртии» и «Комсомольской Удмуртии» (органов Удмуртского Центрального комитета Коммунистической партии и Комсомола соответственно) и удмуртского литературного журнала «Молот». Быкову и ее коллег очень интересовали впечатления американцев о Воткинске и Советском Союзе. На вопрос, чему американцы научились у своих советских коллег, инспекторы ответили, что «мы все чувствуем, что вносим личный вклад в решение глобальных проблем, потому что впервые в истории человечества сокращается ядерное оружие, и мы в этом принимаем участие».

Советские журналисты засыпали инспекторов вопросами об американской политике, образе жизни и культуре, прежде чем спросить об их впечатлении от жизни в Советском Союзе. Последний вопрос был, пожалуй, самым важным: «Видели ли вы какие-либо признаки перестройки в Советском Союзе и можете ли вы привести нам какие-либо конкретные примеры?»

«Определенно, — отвечали инспекторы. — Изменения очень заметны. Прежде всего, гласность широко распространена, и в советской прессе обсуждаются вопросы, которые не могли быть затронуты всего четыре года назад».

В этом ответе остался недосказанным тот факт, что американские инспекторы стали ненасытными читателями советской прессы, особенно «Ленинского пути», местной газеты Эльвиры Быковой. В то время как инспекторы активно взаимодействовали с жителями Воткинска, встречаясь со студентами, преподавателями и другими общественными группами, эти встречи, хотя и были очень приятными, но были чрезвычайно скучными, обмен мнениями был таким же ванильным, как и безобидные вопросы, которые советские репортеры задавали инспекторам. Но на страницах «Ленинского пути» инспекторам дали представление о том, какой на самом деле была жизнь в Воткинске, о трудностях, связанных с новыми переменами, которые в первую очередь привели американцев в Воткинск. Как выяснили американцы, преобразования, вызванные перестройкой и гласностью, не привносили в жизнь страны только лишь беззаботность и удовольствия.

«В связи с сокращением ракет средней дальности, — отмечала официальная газета Президиума Верховного Совета «Известия» в статье, опубликованной в декабре 1988 года, — предстоит огромная и более важная реконструкция. Сборочный цех, рядом с которым расположена американская инспекционная группа, является лишь одним из подразделений Воткинского заводского объединения. Зачем обманывать самих себя? Ценная продукция завода определяет, как валовой доход, так и, традиционно, уровень производительности труда».

Еще в январе 1987 года автор этой статьи, журналист Альянс Сабиров отмечал, что на Воткинском сборочном заводе находилось 36 ракет SS-20 на различных стадиях сборки. «Теперь производство остановлено». Это была новая экономическая реальность, с которой столкнулся Воткинск, с которой американцы только познакомились, чтобы пройтись по страницам советской прессы. «Как и чем можно заменить маленькие цифры? За счет чего мы должны исправить экономическую ситуацию?»

«Воткинский машиностроительный завод, — писал Сабиров, — основал город Воткинск. По сей день он остается главным источником городского процветания… в рядах его региональных структур, высококвалифицированных и, конечно же, высокооплачиваемых рабочих кадров…легко ли предвидеть снижение зарплат? Смогут ли [рабочие], как было написано в одной газете, «с радостью и легким сердцем» отказаться от настоящих привилегий?» Сабиров отметил, что прекращение производства SS-20 серьезно подорвало рентабельность

Воткинского завода. «Фонд заработной платы остался нетронутым, но объем промышленного производства сократился. В целом город отстает от запланированных показателей развития на десятки миллионов рублей, и эта цифра растет».

Сабиров процитировал Юрия Черткова, главного инженера Воткинского завода, который искал решения проблемы перевода продукции завода с оборонного производства на гражданское. «У нас есть опыт организации выпуска гражданской продукции, — сказал Чертков. — Например, высокоточные токарные станки с автоматизированным управлением — это своего рода обрабатывающий центр. Мы также производим оборудование для пищевой промышленности». Затем Чертков обратился к двум гражданским изделиям, которыми завод был наиболее известен. «За короткий промежуток времени было выпущено более миллиона небольших популярных стиральных машин «Фея». Наши детские коляски также пользуются большим спросом».

Год назад такое заявление чиновника было бы напечатано без вопросов. Но это была эпоха гласности и перестройки. Итак, Сабиров теперь задал очевидный вопрос. «Я не знаю (это остается секретом), во что обошлась публике одна ракета SS-20, — писал он, — но для достижения эквивалентной стоимости потребовалось бы легендарное количество этих колясок». Сабиров продолжил: «Трудно ли переключиться с ракет на товары повседневного спроса, которые необходимы для наших магазинов? Адаптировать уникальное оборудование не так просто (если это вообще возможно), а также сложно переобучить людей».

Воткинск, заметил Сабиров, «похож на бедного родственника, который привык протягивать руку перед своим богатым родственником. В настоящее время у города нет общего плана развития. В Комиссии по городскому планированию отсутствует Департамент экономического развития. Мясокомбинат находится в плачевном состоянии… не хватает детских садов, школ, больниц… Чего уж говорить, например, о концертном зале?»

Для американских инспекторов вопросы, поднятые Сабировым, были бы незаметны, если бы не их доступ к советской прессе. Гласность открывала дверь в реалии перестройки, бородавок и всего остального. Медовый месяц закончился, и наступила реальность. Это явление, как узнали американцы, имеет два пути. «Вот заслуживающий внимания факт, — заключил Сабиров. — Для того, чтобы гарантировать нормальные условия жизни американской инспекционной группе в Воткинске, были построены четыре новых здания, в то время как с заливкой фундамента одного единственного здания для советских специалистов не спешили. По-видимому, считается нормальным, что наши люди, которым дали работу не менее важную, чем американцам, должны долгое время обходиться без предметов первой необходимости».

В моде была «экономика разоружения», побочный продукт реформаторского мышления, появившегося после 19-й Всесоюзной партийной конференции. 20 августа 1988 года газета «Правда» опубликовала статью известного экономиста Алексея Киреева, в которой экономика разоружения определялась как «изучение последствий сбалансированного и пропорционального сокращения военных бюджетов, осуществления конверсии военного производства, ограничения и запрета международной торговли оружием и передачи из ресурсов, сэкономленных в результате разоружения, в процесс преобразования». Советские партийные чиновники рассматривали активы военно-промышленного комплекса как средство оживления умирающей гражданской экономики. Оптимистичные прогнозы предполагали, что к 1995 году около 60 % производственных мощностей оборонной промышленности будет переведено на производство потребительских товаров.

Но реальность заключалась в том, что сама советская оборонная промышленность нуждалась в системных реформах, прежде чем можно было подумать о том, чтобы она оказала какое-либо положительное влияние на гражданские экономические показатели. Это было особенно верно в Воткинске, городе, экономика которого была полностью связана с работой Воткинского машиностроительного завода. На Воткинском заводе работали одни из самых квалифицированных рабочих и инженеров Советского Союза, эксплуатировавшие самое технологичное оборудование, в котором использовалось сырье высочайшего качества. Чтобы компенсировать затраты на производство дорогих, технологически продвинутых ракет, Воткинский завод получил обширные денежные субсидии от центрального правительства, связанные со способностью завода выполнять «план» или, как отметил Горбачев в своем вступительном слове на 19-й Всесоюзной партийной конференции, необходимость измерения успеха по «валовой продукции».

На пике своей ракетной производительности в 1987 году Воткинский машиностроительный завод выпускал около 157 современных ракет в год (30 SS-23, 65 SS-20 и 62 SS-25). Дополнительные контракты на более старые ракеты «СКАД» также выполнялись в объеме нескольких сотен ракет в год. На производство каждой ракеты SS-23 требовалось примерно 6820 часов, причем время почти равномерно распределялось между операциями на главном заводе в центре Воткинска и операциями на заводе окончательной сборки, который контролировался американскими инспекторами. Эти цифры были больше для SS-20 (7000 часов) и SS-25 (7200 часов). Общее количество часов, затраченных Воткинским заводом на производство ракет в 1987 году, составило около 1 105 600 (204 600 для SS-23, 455 000 для SS-20 и 446 000 для SS-25). Одним росчерком пера Рейган и Горбачев ликвидировали около 659 600 часов производительности, что составляет более 60 % годового дохода Воткинского завода.

Внезапное появление Договора о РСМД застало всех врасплох, особенно менеджеров и директоров Воткинского завода. Эта секретная, узкоспециализированная работа, необходимая для изготовления и сборки баллистических ракет, была такова, что для производства SS-23, SS-20 и SS-25 использовалась одна и та же рабочая сила. Эти специалисты должны были бы оставаться на месте, учитывая, что Воткинский завод все еще производил ракету SS-25. Их статус не изменился, а это означает, что их заработная плата по-прежнему субсидировалась из государственных средств. Чего, однако, не хватало в этом учете, так это дохода, получаемого от количества произведенных ракет — завод платил рабочей силе 40 % сверху от суммы, заработанной от предыдущей производительности.

Хотя Альянс Сабиров не знал, стоимость производства одной ракеты SS-20 (в то время это было государственной тайной) составляла около 165 000 советских рублей (около $217 000 в 1986 году или $516 000 в 2020 году). Рентабельность Воткинского завода, когда речь шла о производстве ракет, составляла около 3,3:1 — на каждый потраченный рубль завод приносил в 3,3 раза больше прибыли. Воткинский завод тратил на производство SS-20 около 3 100 000 руб. в год, получая более 10 261 000 руб. дохода, тем самым получая прибыль в размере более 7161 000 руб. Аналогичные показатели прибыли существовали и для ракет SS-25, при этом прибыль от SS-23 была несколько ниже.

Однако концепция прибыли, используемая Воткинским заводом, мало похожа на концепцию прибыли, поскольку она применима к подлинной рыночной экономике. Цена одной ракеты, произведенной на Воткинском заводе, была продиктована командно-административными процессами, связанными с бюрократией оборонной промышленности, которая использовала четко определенный набор правил установления цен для военного производства. Именно эти правила, а не реалии рыночных сил определяли уровень цен.

Эти уровни цен, в свою очередь, отражали расчеты конечного использования, в отличие от расчета по сектору происхождения; то есть стоимость ракеты, поставляемой в Ракетные войска стратегического назначения, отражает только стоимость продукта, отправленного в пункт конечного спроса (конечного использования), а не включает затраты, понесенные в течение производственного цикла ракеты (сектор происхождения). В то время как система ценообразования, используемая Советами, пыталась компенсировать это, добавляя к цене конечного использования ракеты стоимость компонентов (на которые приходилось около 70 % от общей цены ракеты), цена компонентов все равно отражала только их стоимость конечного использования в качестве отгруженных с соответствующих заводов в Воткинск.

Суть заключалась в том, что цена, используемая бюрократией советской оборонной промышленности, не соответствовала фактической стоимости ракеты, которая была намного выше той, что взималась. Цены, установленные Министерством обороны, были установлены произвольно, без учета фактических затрат. Это могло быть сделано благодаря свободному потоку субсидий, которыми пользовались заводы оборонной промышленности, такие как Воткинск. Одна из крупнейших из этих субсидий была получена не за счет снижения себестоимости продукта, а, скорее, за счет снижения затрат производителя, что в случае Воткинска означало затраты на рабочую силу и материалы. Предоставляя без взимания надбавки рабочую силу самого высокого качества на Воткинском заводе, бюрократия оборонной промышленности фактически снизила стоимость трудовых затрат, которые были задействованы в производстве ракет. Таким образом, цена ракеты стала практически несущественной, поскольку именно субсидии от центральной бюрократии, а не фактическая стоимость ракеты, определяли стоимость производства ракет.

Руководители завода изо всех сил старались приспособиться к новым обстоятельствам, но проблемы были непосильными. Чтобы компенсировать потерю доходов в результате закрытия производства SS-23 и SS-20, Воткинский завод разработал план реорганизации, согласно которому стоимость невоенного производства увеличивалась на 33 %, что на 15 % компенсировалось потерей рабочей силы. Но существовали суровые реалии, которые необходимо было преодолеть — рабочая сила была разделена между двумя предприятиями (основным заводом в центре города и заводом окончательной сборки), и, учитывая специализированный характер работ, выполняемых на заводе окончательной сборки, только заводы в центре города могли быть реорганизованы.

Даже там переход от операций, связанных с ракетами, к гражданскому производству потребовал от завода изменения и корректировки технологических процессов и оборудования, а также освоения новых технологий. Для достижения этой цели примерно 5 % рабочей силы должны были пройти полное переобучение — процесс, реализация которого заняла шесть месяцев и обошлась бы более чем в 500 000 руб.

Даже там, где считалось, что завод обладает потенциальным преимуществом, например, в производстве станков с числовым программным управлением VM-501 (усовершенствованные токарные станки), вскоре наступила реальность. Завод подсчитал, что трудозатраты на единицу продукции для производства VM-501 в точности повторяют трудозатраты на ракету SS-23 (аналогичные задачи, на которые потребовалось 5133 часа для VM-501 и 6820 часов для SS-23). Однако конкретные процессы и операции были технологически непохожи, предполагая использование различных материалов и деталей разной формы. Рабочие, которые ранее работали на линии по производству ракет, должны были пройти переподготовку, чтобы приобрести новые навыки.

Воткинский завод вложил значительные средства в концепцию переоборудования ВМ-501 и планировал произвести около 160 единиц в 1989 году для экспортных целей. Но когда Воткинский завод попытался представить VM-501 на международных выставках, они не нашли интереса со стороны иностранных покупателей — компьютерная система управления VM-501 не соответствовала международным стандартам. ВМ-501 не был самым совершенным токарным станком, выпускавшимся Воткинским заводом, — они использовались при производстве ракет и поэтому считались государственной тайной. В то время как завод стремился разработать более современный токарный станок VM-503 PMF4 для экспортного рынка, он все еще находился на стадии проектирования.

Любые надежды на то, что VM-501 послужит для закрепления оборонных разработок в Воткинске, рухнули.

Являясь основным источником дохода, основанного на прибыли, в Воткинском регионе, Воткинский машиностроительный завод оказал огромное влияние на социальное развитие города и его окрестностей. «Закон о государственном предприятии» предписывал Воткинскому заводу создать Фонд социального развития, средства для которого вычислялись из прибыли завода. Этот фонд был дополнительно разделен на две категории: фонд заработной платы и фонд социальной деятельности.

Фонд заработной платы использовался для оплаты труда работников Воткинского завода и основывался на «средней заработной плате» в размере 400 руб. в месяц. Повышение индивидуальной заработной платы производилось в зависимости от занимаемой должности и уровня индивидуального опыта. Деньги для повышения зарплаты брались из фонда заработной платы. Рабочие также получали денежные стипендии за работу в Уральской экономической зоне, но это оплачивалось государством. Короче говоря, среднестатистический боткинский рабочий получал повышение заработной платы на 60 % за работу на Воткинском заводе. Падение прибыли Воткинского завода, вызванное прекращением производства SS-23 и SS-20, привело к истощению фонда заработной платы, что вынудило центральное правительство вмешаться и гарантировать, что государственные субсидии будут продолжаться до 1990 года, после чего завод будет нести ответственность за 100 % заработной платы работника.

Сам фонд социальной деятельности был разделен на три категории: фонд производства, науки и техники, фонд социального развития и фонд материального стимулирования. Фонд производства, науки и техники финансировал капитальные вложения в завод и как таковой играл решающую роль в любой реструктуризации усилий, предпринимаемых заводом для удовлетворения потребностей оборонной конверсии.

Фонды социального развития и материального стимулирования оказали наибольшее влияние на повседневную жизнь работников и их семей. Из этого фонда оплачивались жилищное строительство, уход за детьми и другие коммунальные услуги, а также расходы, связанные с отпуском работников и их семей. Фонд материального стимулирования предоставлял кредиты работникам, которые в них нуждались.

Из-за общего падения прибылей, вызванного осуществлением Договора о РСМД, фонд заработной платы быстро истощился. Чтобы иметь возможность продолжать платить своим работникам, Воткинский завод привлекал средства фонда социальной деятельности, что серьезно повлияло на множество проектов социального улучшения, предпринятых заводом. В результате это негативно сказалось на инфраструктуре города Воткинска и области. Дороги не ремонтировались, проекты развития были отложены, а отпуски отменены.

Боль, которую испытывали работники Воткинского машиностроительного завода, ощущал каждый житель города и области, таково было влияние завода на регион. В районе Воткинска были три других крупных экономических гиганта — производственное объединение радиотехнических технологий (ПО-РТО), Управление разведки нефти и газа (НГДУ) и Конструкторское бюро (КБ). Как и Воткинский завод, эти три предприятия поддерживали фонды социальной деятельности, которые использовались для развития тех районов города, за которые на них была возложена ответственность. В прошлые годы неравенство в прибылях Воткинского завода означало, что он играл важную роль в развитии города — действительно, доминирующую роль. Он не зря был известен как «город, построенный Садовниковым» (бывшим генеральным директором Воткинского завода). Но Садовников был на пенсии, а Воткинский завод теперь был практически банкротом. Воткинск находился в эпицентре социально-экономического кризиса, который быстро превращался в политическую проблему.

Политика в Воткинске, как и во всем остальном Советском Союзе, вращалась вокруг верховенства единственной политической партии — Коммунистической партии Советского Союза. В Воткинске партия осуществляла свое руководство через три органа: городской комитет партии (горком), городской исполнительный комитет (горисполком) и Коммунистическую лигу молодежи (комсомол). Лица, занимавшие эти посты, были выбраны из самых широких слоев боткинского общества, выдвинутые органами Коммунистической партии на различных заводах, предприятиях и организациях. Правительство Воткинска отвечало за повседневную деятельность города и области и не играло никакой роли в коммерческой деятельности своих заводов-резидентов. Таким образом, учитывая его огромное экономическое присутствие, Воткинский завод играл огромную роль в составе и функционировании Коммунистической партии и, как следствие, правительства Воткинска. У него не без причины сложилась репутация фабричного городка.

Теперь, после экономического коллапса, вызванного реализацией Договора о РСМД, и изо всех сил пытаясь удовлетворить требования рынка, навязанные политикой хозрасчета, проводимой в период перестройки, Коммунистическая партия Воткинска оказалась под давлением населения, которое, вдохновленное понятиями демократизации и открытости, начало обретать свой голос. Чаще всего средством для того, чтобы их голос был услышан, были страницы газеты Эльвиры Быковой «Ленинский путь», которая к концу 1988 — началу 1989 года начала публиковать статьи, отражающие экономическую реальность, с которой столкнулся Воткинск, в которой курс партии подвергался критике. Когда было объявлено о проведении выборов для создания нового съезда народных депутатов, «Ленинский путь» Быковой оказался в эпицентре политической бури, на страницах которой развернулась неслыханная борьба за политическую власть, за которой могли проследить (прочитать) все жители Воткинска.

Среди этих жителей были американские инспекторы, которые с момента своего прибытия подписывались на «Ленинский путь» и другие региональные газеты и журналы. Советский Союз переживал беспрецедентные исторические перемены, и американские инспекторы имели уникальную возможность наблюдать за их развитием в режиме реального времени.

10 февраля 1989 года местные органы Коммунистической партии, профсоюзы и комсомол собрались для обсуждения реализации нового советского закона о выборах, касающегося выборов в Съезд народных депутатов. Для целей этих выборов Воткинск был классифицирован как «Воткинский национально-территориальный избирательный округ № 662». Собравшиеся чиновники рассмотрели кандидатуры пяти человек, представленных Коммунистической партией, на две должности в избирательном бюллетене, из которых один человек будет выбран тайным голосованием. Были отработаны два кандидата — Ангелина Протопова, главный агроном колхоза «Восход», и Григорий Новиков, начальник отдела радиотехнической организации. Оба были убежденными коммунистами, обладавшими солидными полномочиями в соответствующих областях знаний.

В то время американские инспекторы все еще находились в своих временных помещениях на улице Дзержинского, 20, и ездили на работу в Центр контроля выезда из главных ворот Воткинского завода. Это было очень напряженное время для инспекторов, и долгие дни оставляли мало времени для досуга. Экземпляры «Ленинского пути» скапливались в DCC непрочитанными. Это была лишь случайность, что один из переводчиков HTSC Зои Халулакис прочитала объявление об отборе кандидатов и обратила на него мое внимание. Как студент, изучающий российскую/советскую историю, я был поражен представившейся возможностью стать свидетелем исторического момента — первых в советской истории оспариваемых выборов.

Мой подход к этому был, как обычно, бессистемным. Мы с Зои внимательно следили за еженедельником «Ленинский путь», который затем просматривался на предмет чего-либо, относящегося к делу. В документе были опубликованы соответствующие биографии кандидатов, а также краткое изложение их предложений. Мобильные агитационные группы, предоставленные Коммунистической партией, будут разъезжать по улицам города в фургонах, оснащенных рупорами, транслируя соответствующие заслуги каждого кандидата. В свободное время я бродил по тем же улицам, пытаясь застать мобильные пропагандистские подразделения в действии, и иногда мне это удавалось.

Выборы были назначены на воскресенье, 26 марта. Избирательные участки открывались в 8 утра и закрывались в 8 вечера. «Ленинский путь» опубликовал подробную информацию о логистике выборов: избирательные участки должны были быть созданы в специально отведенных «агитационных центрах», или агитпунктах, по всему городу. Каждый агитпункт охватывал один или несколько участков, которые, как и их американские аналоги, основывались на уличных адресах. Участки также существовали в местных колхозах (коллективных хозяйствах) и совхозах (коллективных фабриках), окружающих город. Каждый участок был обозначен названием, таким, как Партизанский, Урицкий и Ленинградский, что соответствовало названию доминирующего рабочего поселения, расположенного внутри его границ (например, Партизанский рабочий поселок, расположенный рядом с жилыми помещениями американцев). Голосование по Партизанскому и Урицкому участкам должно было проводиться в школе № 10, расположенной в нескольких минутах ходьбы.

26 марта я работал в дневную смену, затем поужинал, прежде чем вернуться в жилые помещения. Ночь была холодная, и никто не хотел выходить на улицу. Ничуть не смутившись, я надел пальто, валенки и советскую военную меховую шапку и направился в школу № 10, чтобы понаблюдать за ходом выборов.

Жители Воткинска по-прежнему прибывали на избирательный участок с паспортами в руках (необходимый документ для голосования) и сообщали об этом тройке избирательных чиновников от Коммунистической партии, которые проверяли документ, подтверждали, что человек находится на нужном участке, найдя его или ее имя на центральной табличке в реестре. Если все было верно, выдавался бюллетень и избирателя отводили в отдельную кабинку, где он тайно голосовал. Закончив, избиратель складывал бюллетень, выходил из кабинки и под бдительным присмотром тройки опускал бюллетень в урну для голосования. Акт был завершен, документы избирателя были проштампованы, и избиратель получал бюллетень, или купон, который можно было обменять на пакет с труднодоступными продуктами питания.

Выдача бюллетеня — это то, к чему я не был готов. В ходе бесед с местными избирателями стало очевидно, что это была нормальная часть советских выборов, механизм для того, чтобы попытаться получить голоса избирателей. Некоторые из бюллетеней представляли собой купоны двойной или тройной стоимости, в зависимости от того, голосовали ли муж и жена вместе или голосовали как часть большой семьи. Я был не единственным, кого система сбила с толку; было замечено, что многие избиратели покидали избирательный участок, не забрав свои бюллетени. Когда к ним обратились, некоторые не знали, что ими можно воспользоваться, а другие сказали, что процесс оскорбляет их, что это, по сути, взятка и, как таковая, ниже их достоинства.

Тройке стало неловко из-за того, что я слонялся без дела, но она оставила меня в покое, пока в избирательный участок не прибыла группа явно пьяных избирателей. Была вызвана милиция, и настоечных на алкоголе негодяев увели. Вскоре после этого милиция вернулась с городским чиновником (это оказался заместитель мэра), который попросил меня уйти. Сполна понаблюдав за происходящим, чтобы понять, что это все из себя представляет, не желая устраивать сцену, я подчинился. Перед уходом я спросил чиновника, могу ли я взять один из предвыборных плакатов, стопка которых лежала на столе рядом с тем местом, где сидела тройка. Он взял один и с улыбкой протянул мне.

Я вышел тем же путем, что и другие избиратели, пройдя мимо класса, расположенного рядом с выходом из здания. Там я остановился, чтобы оценить, что было в «подарочном пакете»: многочисленные банки с крабовым мясом, рыбой, говядиной и ветчиной, овощные консервы и конфеты. Бюллетень также давал право предъявителю приобрести со скидкой высококачественную колбасу и буханки хлеба; ничего из этого не входило в норму рациона. Товары со скидкой были приобретены в то время, когда был получен пакет с товаром. Чиновник, заметив, что я все еще околачиваюсь в этом районе, послал милиционера вежливо попросить меня убраться.

В течение следующих нескольких дней я обсуждал выборы с многочисленными жителями Воткинска. Перестройка. Появление свободной прессы зажгло политическую искру в некоторых, но далеко не во всех. Большинство людей, с которыми я разговаривал, выражали чувство беспомощности перед лицом новой советской системы, правлению которой они не доверяли и которую не понимали. Апатия по поводу выборов была широко распространена, и почти все, включая тех, кто был взволнован голосованием, не понимали, за что они голосуют.

Более того, роль и функции Съезда народных депутатов не были полностью осознаны. Эльвира Быкова и ее коллеги из «Ленинского пути» делали все возможное, чтобы просвещать и информировать, но новая открытость, хотя и вселила в некоторых энергичное стремление к реформам, похоже, деморализовала многих других, открыв им долгую историю лжи и обмана со стороны советского руководства. На данный момент ситуация не ухудшилась полностью; это было больше связано с потерей доверия к системе, которую многие когда-то считали непогрешимой. Это было трудно объяснить, но у Советов в Воткинске была почти детская вера в то, что партия никогда их не предаст. Гласность опровергала данное представление, и это причиняло боль. Среднестатистический житель Воткинска, казалось, больше никому и ничему не верил.

Даже с учетом этого негатива, когда избирательные участки закрылись в 8 часов вечера, около 84,4 % квалифицированного электората отдали свои голоса — неслыханный уровень участников для американских выборов, которые имели предыдущий опыт использования плодов избирательной демократии. Несмотря на это, ни один из кандидатов не получил большинства голосов (избирателям было разрешено проголосовать против обоих кандидатов, что многие, по-видимому, предпочли сделать). Новые выборы были назначены на 14 мая. Я должен был вернуться домой по ротации 6 апреля. Казалось, что выборы пройдут без любопытного американского инспектора, который наблюдал бы за ними.

25 апреля Джон Сарториус прибыл в Воткинск, чтобы начать свою шестинедельную командировку. Джон был опытным аналитиком по советским делам, проведя некоторое время в Центре военно-морского анализа (CNA), занимаясь именно этим. Уходя, я оставил копию отчета, который подготовил на основе своих наблюдений в день выборов, в полевом офисе OSIA в Европе (FOE). Джон бросил на него один взгляд и понял две вещи: во-первых, это была увлекательная тема, а во-вторых, он мог бы лучше передать советский взгляд. По прибытии он объединился с Энн Мортенсен, другой переводчицей HTSC, и вместе они приступили к проекту, в котором статьи, опубликованные в «Ленинском пути», использовались в качестве основы для анализа выборов, который они назвали «Перестройка в глубинке».

Первый отчет, подготовленный в результате этого сотрудничества, опубликованный 8 мая, подготовил почву для повторных выборов, запланированных на 14 мая. На этот раз в конкурсе участвовали четыре кандидата, но только двое были признаны жизнеспособными: Г.Ф. Новиков, начальник отдела РТО, и А.К. Рыбаков, заместитель генерального директора по экономическим вопросам Воткинского завода. Новиков проводил агрессивную политику реформ, стремясь «ликвидировать дефицит государственного бюджета в течение пяти-восьми лет путем сокращения военных расходов». Он также предложил программу, направленную на перевод части военной промышленности на производство потребительских товаров.

Рыбаков, который вышел из «жаркого» процесса выдвижения кандидатов на Воткинском заводе, в результате которого он победил пятерых других кандидатов, включая недавно назначенного генерального директора А. Пальянова, баллотировался на платформе, построенной на сбалансировании государственного бюджета, правовых реформах и акценте на проблему национальностей. Он также предложил, как отметили Джон и Энн, «передать контроль над предприятиями, производящими потребительские товары, местным советам, заявив, что центральные учреждения должны управлять теми отраслями, которые определяют техническое развитие национальной экономики в целом». Воткинский завод, конечно, был одной из таких отраслей, и поэтому предложение Рыбакова не изменило бы ни одного аспекта его нынешней экономической модели.

«Рыбаков в некотором роде защитник окружающей среды», — отметили авторы, выступая за переработку отходов и развитие «экологически чистых промышленных процессов» как наилучшего средства предотвращения загрязнения. Эта проблема вернется, чтобы преследовать его в будущем.

Социальный рост женщины в рабочей среде, укрепление местной и региональной автономии, когда речь заходит о распределении товаров, произведенных в Удмуртской Республике, и распределении средств, полученных от продажи этих товаров, были общими темами. «Кандидаты обещают, — писали авторы, — добиваться полномочий тратить деньги — на улучшение бытовых услуг, местных дорог и строительство жилья».

«Местные власти, — написала пара, завершая свой первый выпуск, — похоже, обеспокоены тем, чтобы население было знакомо не только с кандидатами и их платформами, но и с механикой повторных выборов». «Ленинский путь» опубликовал статьи, объясняющие, почему необходимы повторные выборы, а также рекомендации по голосованию и обращению с бюллетенями.

Второй номер журнала «Перестройка в глубинке», опубликованный 24 мая, поставил точку в вопросе о том, кто будет представлять Воткинский национально-территориальный избирательный округ № 662 на Съезде народных депутатов. «Выборы в Воткинске на Съезд народных депутатов СССР наконец завершились», — сказал Джон, и Анна написала: «И кандидат Григорий Федорович Новиков победил».

Но это было нелегкое путешествие для Новикова. Избирателям, отмечают авторы, «пришлось совершить три отдельных похода на избирательные участки, чтобы избрать Новикова своим представителем». Повторные выборы, назначенные на 14 мая, не привели к победе большинства. Согласно статье 60 нового закона о выборах, был необходим третий тур голосования, назначенный на 21 мая; Новиков победил, набрав 74,3 % голосов.

Тот факт, что Новиков победил оппозиционного кандидата от Воткинского машиностроительного завода, был замечательным результатом, особенно с учетом того, что он выступал за конверсию оборонной промышленности, и, как отметили авторы «Перестройки в глубинке», «единственная подушка, которую он предлагает тем, чья работа может пострадать, — это предоставление государственных субсидий как временной меры для поддержания средней заработной платы работника во время переоснащения».

Одной из причин этого расстройства была растущая апатия среди избирателей. Только 76,6 % избирателей, имеющих право голоса, приняли участие в выборах 21 мая, и это число еще больше сократилось — до 72,2 % — во время третьего, и последнего, голосования. Передовицы газет публично выражали беспокойство по поводу того, что явка избирателей на повторное голосование 21 мая будет низкой, писали Джон и Энн и указывали на то, что город и район вряд ли могут позволить себе провести Съезд народных депутатов 25 мая без присутствия местного представителя.

В то время как Эльвира Быкова и ее сотрудники «Ленинского пути» делали все возможное, чтобы кампания была сосредоточена на проблемах, в конце концов, как отметили Джон и Энн, «Новиков и Рыбаков использовали репутацию своих организаций, чтобы помочь повлиять на потенциальных избирателей». Это была битва между Воткинским машиностроительным заводом и Радиотехнической организацией, и последняя победила. Репутация Рыбакова как «фабричного человека» в итоге причинила ему боль. И он, и Новиков вели кампанию на платформе борьбы с загрязнением окружающей среды, но, как отметили Джон и Энн, «доверие к обещаниям Рыбакова пострадало, потому что Воткинский завод ежедневно сбрасывает нефтепродукты в реку Вотка». Рыбаков также баллотировался, выступая против повышения цен. Но, как указывалось в статье в «Ленинском пути», «Рыбаков, заместитель директора Воткинского завода по экономическим вопросам, разрешил увеличить цену на детские коляски завода с 37 до почти 80 руб.».

«Общее мнение жителей Воткинска, — отмечают авторы, — по-видимому, сводилось к тому, что, если дело дойдет до драки, интересы Воткинского завода перевесят любые обещания, данные Рыбаковым избирателям во время предвыборной кампании. Как выразился один житель Воткинска: все, что нужно сделать Пальянову [генеральному директору Воткинского завода], это свистнуть — и Рыбаков прибежит».

Второй выпуск «Перестройки в глубинке» закончился этой оценкой:

Подавляющая победа Новикова дает ему политический мандат в Воткинском районе, хотя способность отдельных народных депутатов (и Съезда народных депутатов в целом, если на то пошло) осуществлять программы и добиваться изменений на местном уровне еще предстоит выяснить. Если он надеется на успех, Новикову придется быстро восстанавливать отношения с Воткинским заводом. Несмотря на то что его кандидат потерпел поражение на выборах, Воткинский завод по-прежнему является самой мощной политической и экономической силой в регионе, и Новикову придется работать с ним для достижения своих целей. [Примечание: В интервью после выборов Новиков подтвердил, что отношения между Воткинским заводом и РТО ухудшились за несколько недель до выборов.]

Два выпуска «Перестройки в глубинке», посвященные выборам в Съезд народных депутатов, предоставленные Джоном и Энн в результате совместного исследования и анализа, были сочтены бесценными дипломатами в посольстве США в Москве, в чьи обязанности входило следить за политическим пульсом Советского Союза. Дополнительные выпуски, без сомнения, были бы восприняты аналогичным образом, если бы не одна иная причина, кроме того, что Эльвира Быкова и сотрудники «Ленинского пути» нашли свой голос и выпускали такую прозорливую журналистику, которая вызвала бы зависть у любого из их американских коллег.

Джон и Энн, как и все инспекторы, вскоре столкнулись с чрезвычайной сложностью попыток вывести КаргоСкан в онлайн-работу, что затруднило написание дополнительных выпусков «Перестройки во внутренних районах». Но наследие проекта «Перестройка в глубинке» продолжало жить еще долго после того, как память о выборах, которые его мотивировали, исчезла. Превращение «Ленинского пути» из приятного, но простого рупора местной Коммунистической партии в интеллектуальное и зондирующее средство, с помощью которого американские инспекторы могли лучше видеть и понимать реальность, окружающую людей, среди которых они жили, сделало его популярным товаром как среди инспекторов, так и среди дипломатов. Энн Мортенсен, Зои Халулакис и другие переводчики HTSC взяли за правило переводить наиболее актуальные статьи из еженедельных выпусков, помещая их в специальную папку на компьютере DCC, чтобы заинтересованные инспекторы могли лучше информировать себя. Копии были сделаны и предоставлены посольству США и другим заинтересованным сторонам в правительстве США. Эти статьи стали «обязательным чтением» для любого серьезного наблюдателя того, как осуществлялась перестройка во внутренних районах Советского Союза.

Я был одним из тех «заинтересованных инспекторов». Я вернулся в Воткинск в конце мая, как раз вовремя, чтобы стать свидетелем второго тура выборов 21 мая. Однако моя просьба посетить избирательный участок была отклонена. Лишенный возможности лично наблюдать советскую демократию, я вместо этого обратился к информативному анализу Джона и Энн «Перестройка в глубинке», а также к другим статьям из «Ленинского пути», опять же любезно предоставленным Джоном и Энн, которые освещали открытие Съезда народных депутатов. Содержащаяся в нем информация была поучительной. В интервью «Ленинскому пути» через три дня после созыва первого заседания Съезда народных депутатов новоизбранный Григорий Новиков выразил свое недовольство тем, как развивались события на сегодняшний день. «Я крайне недоволен, — сказал депутат от Воткинска, — что съезд был, по сути, не подготовлен к работе… время делегата тратится впустую из-за плохой организации».

Разочарование Новикова, однако, не вылилось в недоверие к Съезду — отнюдь. «У меня есть основания полагать, что конкретные резолюции обязательно будут приняты, потому что депутаты потребовали изменения повестки дня именно с этой целью… В конце концов, главная причина, по которой мы собрались, — оправдать надежды людей».

Если жители Воткинска были равнодушны к выборам, которые привели к Съезду, то они не были таковы в отношении работы самого Съезда. В письме за письмом в «Ленинский путь» надежда, которую люди возлагали на работу депутатов, была выставлена на всеобщее обозрение всему Воткинску. «Многие люди откладывают свои личные дела и следят за прямыми трансляциями из Кремлевского дворца съездов, — сказал один из авторов письма, добавив: — Мне кажется, что выступления некоторых делегатов были неожиданными как для аудитории, так и для руководства страны». Другой автор письма, секретарь парткома, отметил, что «мы все удовлетворены тем, как проходит этот съезд народных депутатов. Прямые теле- и радиопередачи и широкий обмен мнениями пользуются широкой поддержкой населения».

В другом письме, от пары машинистов, написанном от имени «рабочих сектора 4, цеха 5, производственного объединения «Воткинский завод», говорилось, что «мы с интересом следим за конгрессом. На наш взгляд, депутаты впервые фактически работают, а не просто единогласно «одобряют» подготовленные резолюции. Люди открыто говорят и спорят, и это хорошо». И еще один отметил: «Совсем недавно было невозможно представить, что в Кремлевском дворце съездов состоится откровенная дискуссия о самых насущных проблемах нашего общества. Или что с трибуны будут произноситься непредвзятые речи, некоторые из которых даже адресованы лидерам партии и правительства… если только это не будет остановлено кем-то могущественным до того, как это породит правду».

«Национальный парламентский форум имеет открытый и демократический характер», — заметил другой автор письма.

Впервые за много лет мы являемся свидетелями споров и дискуссий.

Поскольку мы к этому не привыкли, мы рассматриваем дебаты по процедурным и другим вопросам как искусственные и бесполезные.

Поэтому было предложено отменить прямые трансляции из Дворца конгрессов. Лично я выступаю против этого. Прямо сейчас людей невозможно оторвать от экранов телевизоров, и я думаю, что это наглядно демонстрирует их сознательность и желание участвовать в значимых и исторических событиях, происходящих в стране.

Из этого хаоса в конце концов был восстановлен порядок. Горбачев пошел на просчитанный риск, настаивая на создании Съезда народных депутатов. Выборы, состоявшиеся 26 марта, показали хрупкость власти Коммунистической партии, ее монополия на власть была оспорена, а часто и свергнута. Даже кандидаты от Коммунистической партии, которые баллотировались без сопротивления, не смогли набрать достаточно голосов, чтобы объявить о победе, не сумев преодолеть 50-процентный порог.

Присутствие самого Горбачева на съезде было фактической гарантией — он был выбран в качестве одного из 100 делегатов, выделенных КПСС, и его избрание возглавить Съезд было также гарантировано. В меньшей степени это касалось избрания избранного им заместителя — его однокурсника по юридическому факультету Анатолия Лукьянова. Но после жарких дебатов это тоже произошло. Все шло по плану… почти.

Борис Ельцин вышел из конфронтации с Егором Лигачевым на 19-й Всесоюзной партийной конференции с нетронутой репутацией человека, противостоящего авторитетам, но его будущее как политической фигуры было под вопросом. Горбачев, например, хотел, чтобы Ельцин навсегда ущел из политики. Однако 26 марта Ельцин был избран представителем по особым поручениям от

Москвы, набрав более 6 млн голосов, что составляет около 92 % от общего числа поданных голосов. Однако, несмотря на его обширные лоббистские усилия, казалось, что Ельцина собираются исключить из главного политического органа нового конгресса — Верховного Совета.

«Я думаю, что Ельцин — это история», — написал в своем дневнике за 28 мая Анатолий Черняев, советник Горбачева по внешней политике. «Похоже, что в данном случае он сделал большую часть работы сам — его слабоумие стало более очевидным на встречах и на конгрессе. Возможно, люди, которые создавали миф и использовали его слабоумие, поняли, что они не продвинутся с ним далеко, как только станут необходимы реальная работа и ответственность».

Не все разделяли оценку Черняева. Григорий Новиков, депутат от Воткинского национально-территориального избирательного округа № 662, рассказал «Ленинскому пути»: «Я голосовал за тех, кого хотел видеть у власти, независимо от того, кого поддерживал президиум или те, кто сидел вокруг меня. В частности, — добавил он, — я последовательно поддерживал Бориса Николаевича Ельцина на выборах в Верховный Совет». Но Ельцин был вытеснен старой гвардией, ему было отказано в месте в высшем политическом органе. В былые годы такой результат был бы окончательным. Но это была эпоха перестройки, и старые правила больше не применялись.

«Было еще одно событие, которое произошло 29 мая и, вероятно, никого не оставило равнодушным, — продолжил Новиков. — Это была просьба депутата Казанника уйти из Совета национальностей и избрать на его место Ельцина. Я думаю, что решение Казанника было правильным. За Бориса Николаевича проголосовало около 6 млн человек. Пусть Борис работает».

Алексей Казанник, юрист из Сибири, был избран членом Верховного Совета. Он был реформатором и, как и Григорий Новиков, сторонником Ельцина. Столкнувшись с реальностью, что Ельцину не дали получить место в Верховном Совете, Казанник отказался от своего собственного. Но жест Казанника был почти напрасен. Когда сибирский законодатель встал и объявил о своем решении перед собравшимся конгрессом, Михаил Горбачев, застигнутый врасплох, предложил передать жест Казанника на рассмотрение юридической комиссии. Сотни депутатов разразились свистом и шипением, заставив Горбачева отступить.

Будучи далек от того, чтобы исчезнуть с политической сцены, Ельцин воспользовался собственной политической игрой Горбачева против коммунистической старой гвардии, чтобы возродиться. Он вернулся, более сильный, чем когда-либо, и — благодаря вмешательству Казанника — в хорошем положении, чтобы бросить вызов Горбачеву в будущем.

«Перестройка, — заявил Горбачев в своей вступительной речи на 19-й Всесоюзной партийной конференции, — это не манна небесная — вместо того, чтобы ждать, когда ее откуда-то принесут, ее должны осуществить сами люди в своем городе или деревне, в своем трудовом коллективе».

Была ли это Эльвира Быкова и сотрудники «Ленинского пути», документировавшие ветер перемен в Воткинске, или Борис Ельцин, атаковавший из ворот в Москве, «народ» прислушался к призыву Горбачева. Теперь вопрос заключался в том, переложит ли Горбачев эту ответственность на плечи других, будет ли он доволен тем путем, который они выбрали?

Для американских инспекторов в Воткинске, сидящих на местах в первом ряду, которые они получили благодаря Договору о РСМД, борьба за будущее перестройки во внутренних районах станет частью их повседневной жизни в ближайшие недели и месяцы, когда Воткинск и остальная часть Советского Союза вступят в схватку с новой реальностью.

Воткинск, 31 декабря 1988 г., — мы собрались в вестибюле на первом этаже помещений американской инспекции, расположенных на улице Дзержинского, 20, в районе Березовка, близ Воткинска. Специально построенное. Оно было возведено заводом для размещения около 30 американцев, отправленных в Воткинск для выполнения Договора о РСМД. Здание увеличило список жильцов с тех пор, как американцы впервые заселились 1 июля 1988 года. Теперь, примерно шесть месяцев спустя, несколько советских семей называли это здание своим домом, в том числе офицер КГБ из Москвы, который следил за взаимодействием американцев и русских, проживавших в бывшем закрытом городе Воткинске (Советы не знали, что нам известен этот маленький факт, однако мы были в курсе). Но главными резидентами оставались 30 американских инспекторов, которые отвечали за установку и эксплуатацию инспекционной установки для контроля периметра выезда из главных ворот за пределами завода по окончательной сборке ракет, расположенного примерно в 5 милях (8 км) к северу от города.

«Вестибюль» был немногим больше, чем фойе, которое соединяло вход с лестницей, ведущей на верхние этажи здания. Рядом с лестницей стоял деревянный стол, за которым сидел один из так называемых «социальных сопровождающих» — молодых англоговорящих выпускников университетов, нанятых для оказания помощи Воткинскому заводу в организации досуга инспекторов во внеслужебное время. Эти сопровождающие подчинялись московскому офицеру КГБ и должны были готовить «отчеты о деятельности инспекторов». Второй сопровождающий сидел на деревянном стуле рядом со столом. Обычно их работа заключалась в том, чтобы регистрировать вход инспекторов в здание и выход из него, а также оказывать любую другую помощь, если это необходимо, когда дело касалось взаимодействия с местным населением.

Однако в этот вечер — 31 декабря, в канун Нового года, — все было по-другому. Инспекторы собрались, чтобы поприветствовать Деда Мороза и Снегурочку (их сыграли два советских фабричных работника, одетых соответствующим образом), которые пожелали инспекторам благополучного Нового года, раздав 12 написанных от руки приглашений встретить праздник в доме одного из заводских сопровождающих. Мне и трем инспекторам Hughes было вручено приглашение от Игоря Ефремова, одного из руководителей смены Воткинского завода окончательной сборки.

Я посмотрел на адрес в приглашении: улица Мичурина, 1. Я посмотрел на часы: 10:15 вечера. В приглашении говорилось, что мы должны были прибыть в 10:30 вечера. Я раздал одобренные «представительские» подарки, приобретенные Инспекционным агентством на месте для подобных ситуаций, а затем в сопровождении своих подопечных направился к выходу. Мы вышли на улицу, и нас сразу же встретил леденящий до костей холод — температура в Воткинске в это время года в среднем составляла около 20–30 градусов ниже нуля (от минус 4 до минус 22 градусов по Фаренгейту).

Я вытащил потрепанный экземпляр «Воткинска за 6 рублей в день», ксерокопированного путеводителя по центральной части города, подготовленного командой Киркпатрика во время их двухнедельной командировки в августе 1988 года, до прибытия инспекторов Hughes. Руководство было настолько подробным, что его копия была изъята КГБ в Москве в качестве «доказательства» американского шпионажа. (Позже он был возвращен с извинениями, как только Советы поняли, что они конфисковали.)

«От отеля, — отметил гид, — в Березовку (*Birchville>) ведут три тропинки: плотина/мост возле пруда; паровая труба с плоской поверхностью для ходьбы из листового металла (самый близкий и сложный маршрут в условиях сырости и грязи); и, может, 1-я улица (самая грязная и пыльная, в зависимости от сезона)».

Я выбрал маршрут № 2 — «трубу». Мы прошли по пешеходным дорожкам из листового металла, пересекли замерзший пруд, где стебли камыша торчали изо льда, как руки скелета, и сразу же оказались на улице Мичурина, застроенной кирпичными многоквартирными домами, залитыми снегом и льдом, в которых жили семьи сотен работников Воткинского завода.

В зданиях также находились многочисленные магазины, с которыми мы, инспекторы, познакомились за последние несколько месяцев. В доме № 9 по улице Мичурина располагались «хороший книжный магазин, библиотека и почтовое отделение». Персонал книжного магазина, по словам гида, был «довольно дружелюбным и услужливым». В доме № 3 находился «лучший хлебный магазин с наилучшей репутацией среди инспекторов — иногда попадался банановый хлеб». Здесь также находился магазин скобяных изделий и хозяйственных товаров, содержимое которых казалось нам очень знакомым.

Пунктом назначения был дом № 1 по улице Мичурина, квартира 48. Мы точно рассчитали время нашего путешествия, и ровно в 10:30 я постучал в дверь. Игорь Ефремов сам открыл ее и пригласил нас войти. Нас встретили его жена, дети и скромная новогодняя елка, или вечнозеленое дерево, украшенное так же, как рождественская елка в Соединенных Штатах.

Я был назначенным лингвистом для этой группы американских инспекторов, что означало, что большая часть общения между нашими советскими хозяевами и их американскими гостями состояла из ужасного грамматически неправильного русского языка, сильно акцентированного жестами и тщательно выговариваемого английского, в ошибочном убеждении, что, если я буду говорить медленно, все каким-то образом поймут.

Несмотря на препятствия, связанные с моим плохим русским языком, вечер прошел в теплой атмосфере товарищества, Игорь и его жена показали себя идеальными хозяевами, угостили нас сладостями и праздничным настроением, а также преподнесли каждому из нас продуманный подарок. Мы поздравили друг друга, когда ровно в полночь начался Новый год. Это был действительно особый случай. Было бы трудно примириться с тем фактом, что гости Игоря находились в Воткинске, чтобы наблюдать за ракетами, которые когда-то производил советский руководитель смены, и которые, когда будут завершены и доставлены своим заказчикам в советских вооруженных силах, нацелят на Американские города.

Мое знакомство с угрозой, которую представляет для инспекторов клещевой энцефалит, началось в самом начале моего пребывания в Воткинске, во время нахождения там первой группы в июне 1988 года. В дополнение к проверке того, чтобы у прибывающих инспекторов была крыша над головой по прибытии, мне также было поручено убедиться, что существует план оказания медицинской помощи в случае чрезвычайной ситуации. Пока другие члены передовой группы обсуждали со своими советскими коллегами капризы системы контроля выезда из Воткинского завода, меня отправили в заводскую больницу, расположенную на северной окраине города. Там я встретился с главным врачом Владимиром Швецовым, который организовал для меня экскурсию по учреждению и провел брифинг об услугах, доступных инспекторам.

Больница представляла собой современное, хорошо оборудованное (в основном благодаря восточногерманскому оборудованию) учреждение на 600 коек и четыре основных отделения. Хотя в больнице было хирургическое отделение с шестью операционными, Швецов дал понять, что в случае серьезной чрезвычайной ситуации с участием американского инспектора его задачей было стабилизировать состояние пациента и транспортировать его в одну из крупных больниц Ижевска. Для этой цели у него были машины скорой помощи, и при необходимости он мог вызвать специально оборудованные вертолеты из Ижевска для воздушной транспортировки.

Основными заболеваниями, лечившимися в больнице, были единичные случаи гепатита и клещевого энцефалита. Другие инфекционные заболевания не были широко распространены и очень редки. Самой большой проблемой, неоднократно подчеркивал Швецов, были клещи. Штамм энцефалита, который они переносили, был уникальным для Советского Союза и был сконцентрирован в районе Воткинска. Регион буквально кишел ими. («Они падали с деревьев», по словам доктора.) Май был худшим месяцем, за ним шел июнь. После этого клещи впадали в спячку, и к августу они исчезали.

Хотя лишь немногие из клещей были переносчиками болезни, каждый год заражались сотни людей, и несколько человек умирали, в основном дети и пожилые люди. Для борьбы с этим заболеванием власти Воткинска проводили ежегодную кампанию иммунизации, используя вакцину, полученную из антител, содержащихся в крови инфицированного человека, пережившего болезнь. Прививки не были обязательными, но большинство населения, знакомое с опасностью, которую представляют клещи, предпочло привиться. Кампания иммунизации началась еще в январе, чтобы гарантировать, что каждый, кто хочет сделать прививку, сможет ее получить. Для выработки иммунитета потребовалось около 8–9 недель, поэтому вакцина должна быть введена в последний раз в конце февраля.

Швецов дал несколько брошюр о клещах и информацию о вакцине и предупредил меня быть осторожным при походе в лес или поле. «Это очень серьезная проблема, — сказал он. — Даже если вы выживете, болезнь может вывести вас из строя на всю жизнь».

Я поверил доктору на слово, проинформировав других членов передовой группы об угрозе клещей и подготовив меморандум для штаб-квартиры, предупредив всех, что это проблема, которую необходимо решить. Процедуры проверки предусматривали пешее патрулирование по периметру фабрики несколько раз в день по местности, казалось бы, специально созданной для клещей. По словам Швецова, сезон клещей подходил к концу, и без вакцины мы, инспекторы, мало что могли сделать, кроме как поддерживать ситуационную осведомленность с помощью агрессивной программы самоконтроля каждый раз, когда мы отправлялись на прогулку в лес.

Я сообщил об опасности, которую представляют клещи и клещевой энцефалит, Чаку Майерсу, который немедленно обратился к Советам с просьбой предоставить нам образец вакцины, используемой Воткинской фабрикой для защиты своих сотрудников от риска заражения. 22 июля 1988 года во время встречи с полковником Коннеллом Анатолий Томилов передал обещанный образец вакцины, который впоследствии был доставлен обратно в штаб-квартиру OSIA для дальнейшей оценки.

Проблема клещей, однако, уменьшалась. Хотя инспекторы снимали клещей со своей одежды во время патрулирования периметра, проведенного в начале июля 1988 года, к августу клещи исчезли. OSIA консультировалась с доктором Эрнестом Такафуджи, специалистом по борьбе с болезнями Отдела консультантов по профилактике и военной медицине Управления генерального хирурга армии США, о том, как лучше всего бороться с угрозой клещевого заболевания в Воткинске.

Проведя некоторые поверхностные исследования, которые показали, что российский вирус весенне-летнего энцефалита является близким родственником центрально-европейского штамма клещевого энцефалита, полковник Такафудзи смог найти запас австрийской вакцины, Fruhsommer-Meingoencphalitis (FSME-IMMUN), который, хотя и не одобрен Агентством Министерства здравоохранения и социальных служб США (FDA) для употребления в Соединенных Штатах, использовался Государственным департаментом США для вакцинации персонала, расположенного в европейских регионах, где центральноевропейский штамм ТВЕ считался эндемиком (видом, распространение которого ограничено определенным районом). Некоторое количество этой вакцины было закуплено и отправлено в Воткинск через посольство США в Москве.

Однако, когда 28 июля 1988 года доктор Дэн Кнодель, один из временных инспекторов, назначенных в Воткинск, вскрыл упаковку вакцины, он обнаружил, что срок годности вакцины истекает 8 июля 1988 года. Хотя срок годности истек, доктор Кнодель оценил, что она все еще будет иметь некоторую степень эффективности, и запросил у штаб-квартиры OSIA дополнительные указания о том, как действовать дальше. В конечном счете было решено не использовать просроченную вакцину. Вместо этого OSIA обратилась к полковнику Такафудзи за дополнительными указаниями о том, как наилучшим образом обезопасить инспекционный персонал США от угрозы ТВЕ весной 1989 года.

Доктор Такафудзи назначил доктора Келли Макки из Отдела оценки заболеваний Военно-медицинского исследовательского института инфекционных заболеваний армии США (USAMRIID) ведущим специалистом по расследованию проблемы вакцины против туберкулеза. Майор Макки, в свою очередь, связался с доктором Алексисом Шолоковым из Института Солка, который, в свою очередь, связался с доктором М.Ф. Балаяном, заместителем директора Института полиомиелита и вирусного энцефалита, входящего в состав Академии наук в Москве.

Вместе эти люди, проконсультировавшись с другими лицами, знакомыми с вакцинами против туберкулеза, определили, что, хотя в Советском Союзе имелись три разные вакцины, которые, как считалось, обладали высокой степенью эффективности против российского вируса весенне-летнего энцефалита, юридические проблемы, связанные с использованием этих вакцин на гражданах США, были слишком велики, чтобы их можно было преодолеть в необходимое время.

Вакцина FSME-IMMUN, с другой стороны, уже была тщательно исследована USAMRIID до такой степени, что уже был подготовлен проект протокола для использования вакцины американским персоналом. Вакцина, вводимая с помощью двух внутримышечных инъекций с интервалом в 1–3 месяца, обеспечивала защиту в 95 %, при этом не сообщалось о серьезных побочных эффектах. Полковник Такафудзи в меморандуме, подготовленном для OSIA 18 января 1989 года, рекомендовал OSIA внедрить программу добровольной вакцинации для всего инспекционного персонала США, направленного в Воткинск, на основе информированного согласия вакцинируемых. В поддержку этой программы д-р Такафудзи заявил, что OSIA следует внедрить программу отбора проб крови для всего вакцинированного персонала, а также анкету, которую должен заполнить вакцинированный персонал, если будут отмечены какие-либо побочные эффекты.

OSIA заказала 150 доз вакцины FSME-IMMUN, и был разработан протокол, по которому вакцину мог вводить Hughes во Франкфурте или ассистент врача на месте в Воткинске. К 22 апреля 1989 года, в начале сезона клещей, 39 из 42 инспекторов получили первую прививку, а 9 из 42 штатных инспекторов была сделана вторая инъекция (включая меня). Трое инспекторов отказались от вакцины, а остальные 30 должны были получить вторую прививку, когда они вернутся в Воткинск.

Однако в истории с клещами была еще одна глава. Еще 8 марта 1989 года полковник Такафудзи встретился с полковником Коннеллом и другими заинтересованными сторонами по поводу подготовки, проводимой в отношении содействия плану вакцинации против туберкулеза для американских инспекторов, командированных в Воткинск. В качестве отступления доктор Такафудзи отметил, что было бы полезно, если бы «образец клеща, сохраненный в изопропиловом спирте», был выслан из Советского Союза для «экспертизы». Марк Дьюс принял к сведению эту просьбу и впоследствии передал ее мне для выполнения.

Я уехал из Воткинска в начале апреля 1989 года, когда погода была еще слишком холодной для того, чтобы клещи рыскали по периметру Воткинска. К тому времени, когда я вернулся в начале мая, клещи уже не на шутку разгулялись. «Как и ожидалось, — отмечалось в статье от 8 июля 1989 года «Совет врача: подробнее о клещевом энцефалите», опубликованной в «Ленинском пути», — в этом году было очень много клещей, переносящих энцефалит. Во время контрольных обследований клещей было поймано в несколько раз больше, чем в предыдущие годы. «Чем больше клещей, тем больше вероятность заражения этой болезнью». «Число людей, укушенных клещами, увеличилось, — говорилось в статье. — Многие люди заразились этим заболеванием или подозреваются в его наличии». Этот факт был подкреплен следующей статистикой: «Число детей, страдающих от укусов клещей, также выросло: со 184 в 1988 году до 253 в этом году».

Проблема с клещами в Воткинске была очень серьезной.

Я ждал до конца мая, чтобы провести сбор «урожая» в виде клещей. Чтобы выполнить свою миссию, я надел один из белых комбинезонов, используемых для устранения статического электричества во время вскрытия ракетных контейнеров, в надежде, что белая ткань обеспечит достаточный контраст, чтобы любые клещи, которые могут прицепиться к моей персоне, были легко идентифицированы и впоследствии удалены. Затем я продолжил ходить по периметру, стараясь натыкаться на как можно больше кустов и высоких зарослей травы. Когда я вернулся, Джоан Полька, ассистентка врача Hughes, работавшая в то время на месте, ждала меня с парой пинцетов и стеклянным флаконом, наполненным изопропиловым спиртом, в руке.

Моя миссия привлекла внимание как инспекторов, так и Советов, которые с изумлением наблюдали, как Джоанна удаляла клещей с моего комбинезона — всего 48 штук, так много, что ей пришлось достать второй флакон со спиртом, чтобы удержать их всех. Позже, когда я удалился в ванную, чтобы провести необходимый самоанализ после патрулирования, я обнаружил нескольких «аутсайдеров», которые пробили мою защиту и чувствовали себя как дома на моем теле. Они были безжалостно убиты.

Джоанна завернула флаконы с клещами в пузырчатую пленку, которую затем положила в маленькую картонную коробку без опознавательных знаков, которую я взял с собой, когда уезжал из Воткинска в конце июня. Я держал картонную коробку в кармане пальто на протяжении всего путешествия, при посадке во Франкфурте, а затем в Вашингтоне, округ Колумбия. На следующее утро после моего возвращения я сам поехал в Форт-Детрик, на родину USAMRIID, и представился доктору Келли Макки.

Майор Макки не присутствовал, когда полковник Такафудзи высказал свое мнение о желательности получения реальных образцов клещей из Воткинска, и был ошеломлен, когда я достал две ампулы, содержащие 48 боткинских клещей. «Как вы притащили это сюда?» — спросил он, но еще больше побледнел, когда ему сказали, что они были пронесены вручную через международные границы и таможенный (и сельскохозяйственный) контроль без каких-либо деклараций. «Мы не можем принять это, — сказал он. — Вы нарушили множество американских и международных законов, привезя это сюда. Зачем вам делать что-то подобное?» Майор был явно расстроен.

«Мне было приказано», — ответил я, все еще протягивая флаконы майору.

«Кто приказал?» — спросил Макки.

«Насколько я понимаю, приказ исходил от самого полковника Такафудзи». Майор Макки смотрел на меня долгую минуту, затем протянул руку и взял флаконы. «Этого, — сказал он, — не может быть».

За все время пребывания американских инспекторов в Воткинске не было ни одного случая заражения клещевым энцефалитом инспекторов. Эффективность вакцины FSME-IMMUN в сочетании с процедурами самоконтроля, установленными инспекторами, стала ключевым фактором такого успеха.

12-километровая (7,5 мили) поездка от нашего дома на улице Дзержинского, 20, до завода окончательной сборки ракет заняла около 30 минут. Советы предоставили фургон «рафик» и водителя, который добросовестно доставлял утреннюю смену на место инспекции, а ночную забирал домой, с остановками в обе стороны в кафе «Космос» на завтрак. Вечером он повторил процесс, на этот раз остановившись на ужин в кафе «Космос». «Рафик» также доставлял инспекторов в ресторан на обед и на полуночные трапезы. И так продолжалось день за днем.

Чтобы добраться до места инспекции, фургон направлялся на север от района Березовка в сторону базы снабжения по добыче нефти и газа и мимо кладбища, спрятанного среди больших деревьев. С множеством старых православных крестов и выветрившихся надгробий он выглядел как сцена прямо из романа Тургенева.

За базой снабжения по добыче нефти и газа дорога пересекалась с шоссе восток-запад (немногим больше двухполосной полосы асфальта). Поверните налево, и вы отправитесь во внутренние районы Удмуртской Республики, в сторону областного центра Шаркань. Наш «рафик» всегда поворачивал направо, к реке Каме, Уральским горам и городу Перми. Слева от нас были березовые рощи, расположенные среди полей полевых цветов, справа — ряд одноэтажных кирпичных зданий, представлявших различные промышленные предприятия, которые поддерживали город Воткинск, в том числе мясокомбинат, запаха которого в разгар лета было достаточно, чтобы вывернуть желудок у самого сильного.

Вскоре дорога превратилась в круговое движение. Сверните на первый съезд, и можно будет вернуться в город Воткинск. Проследуйте по второму, и вскоре вы окажетесь на пересечении реки Камы и въедете в город Чайковский. Третий съезд был наш, через поля ржи и высокой травы, где паслось рассеянное стадо крупного рогатого скота, за которым присматривали пастухи верхом на лошадях, заставлявшие своих подопечных двигаться, поглаживая их спины плетеными кожаными кнутами.

Поля ржи доминировали в пейзаже вдоль этого участка дороги, будь то яркая свежая зелень только что посеянного урожая в мае и июне, тускло-желтые созревающие стебли в июле и августе или блестящий янтарь полей перед сбором урожая в сентябре. В ветреные дни, когда ветер, солнце и тень объединяются, создавая море жидкого движения из волн зерна, трудно было бы не поддаться гипнозу от чистой красоты и спокойствия пейзажа.

Вскоре зерно уступило место картофельным полям, которые, в свою очередь, уступили место реке Сиве, на берегах которой часто можно было увидеть припаркованных местных жителей, которым посчастливилось иметь машину, устраивающих пикник со своей семьей. Здесь располагалась деревня Гавриловка. Это была причудливая деревня, состоявшая в основном из старых деревянных изб или бревенчатых домов. Ее население в основном работало в соседнем колхозе «Мир».

После пересечения реки Сивы дорога повернула на восток, по правую сторону дороги раскинулись гигантские поля ржи, а по левую — растущий лес из берез и елей. Через несколько километров шоссе пересекло железнодорожное полотно, сигнализируя о приближении к левому повороту на дорогу, которая змеилась через лес деревьев, прежде чем в конце концов уступить расчищенной территории, на которой располагался цех окончательной сборки, где находится система контроля по периметру.

Мы, инспекторы, совершали эту поездку дважды в день. Весной и летом поездка была волшебной. Наступила осень, погода ухудшилась; пошли дожди, а вместе с ними и печально известная распутица, или сезон слякоти, который довольно скоро превратился в суровую сибирскую зиму. Ландшафт стал однородно-белым из-за снегопадов глубиной в несколько футов, а дороги были покрыты постоянным слоем заснеженного льда, который часто испытывал шипованные шины и цепи на «рафике», поскольку водитель изо всех сил старался не съехать в кювет.

Во время сильного снегопада «рафик» замедлялся до ползания, водитель вглядывался сквозь быстро бьющиеся дворники на ветровом стекле, пытаясь разглядеть дорогу сквозь снежную пелену. Такие условия приводили к многочисленным дорожно-транспортным происшествиям. К счастью для американских инспекторов, ни один из них не имел прямого отношения к транспортному средству, в котором они ехали. Однако одна из этих аварий привела к тому, что «рафик» был вынужден выбрать альтернативный маршрут от завода обратно в Воткинск.

«Этот маршрут, — написал я в последующем отчете, — предполагал движение к запасному выезду и поворот на самодельную снежную дорогу, которая существовала через соседнее фермерское поле», отметив, что «эта дорога совпадала со следами транспортных средств, которые существовали в том же районе летом и осенью». Дорога соединяла цех окончательной сборки ракет со станцией, расположенной примерно в 3 км отсюда.

«Дорога представляла собой немногим больше одной полосы движения, состоящей из пары колей, образованных проезжающими автомобилями. «Рафик, — отметил я, испытывал значительные трудности при прохождении маршрута, поскольку снег, скапливающийся в центре трассы, часто тормозил автомобиль, значительно замедляя его и заставляя сильно раскачиваться взад-вперед».

Каким бы трудным ни был транзит, он дал мне возможность оценить проходимость маршрута, который был отмечен в анализе Pacific Sierra, предупреждающем о возможном использовании туннелей и дирижаблей для скрытого вывоза ракет SS-20 с завода. Этот опыт опроверг обе эти теории.

В марте земля начала оттаивать, превратившись в море грязи, прежде чем в мае она затвердела, и мы вернулись к сказочной обстановке, которая изначально встретила нас, когда мы приехали в июне 1988 года.

Почти сразу после прибытия американских инспекторов в июле 1988 года Анатолий Черненко и его строительная группа начали закладывать фундамент для строительства трех жилых и одного административного здания, которые после завершения строительства должны были стать постоянным жильем инспекторов. Названные в честь известных президентов США прошлого (Вашингтон, Джефферсон и Линкольн были жилыми единицами, в то время как Рузвельт Франклин, не Теодор, был административным зданием). Это были солидные сооружения, построенные для того, чтобы их обитатели оставались в тепле и сухости в самую ненастную погоду.

К концу августа 1988 года строительство продвинулось достаточно далеко, чтобы Дуг Энглунд в сопровождении Джерри Портера и других сотрудников Hughes смог провести экскурсию по общежитию в Вашингтоне. «Это здание находится дальше из всех четырех, — написал Дуг в меморандуме от 28 августа. — У него есть крыша, установлены все окна, установлена сантехника, а стены оштукатурены».

Усилия Черненко и его людей не остались незамеченными. «Мы все были весьма впечатлены качеством работы и количеством места, которое у нас будет», — сообщил Дуг. Согласно графику работ, строительство зданий планировалось завершить к середине декабря 1988 года. Черненко, однако, полагал, что он будет выполнен досрочно. «Наш опыт общения с ним, — благосклонно заметил Дуг, — предполагает, что он, скорее всего, прав».

Здания, однако, были пусты. Прежде чем американские инспекторы смогли заселиться, их нужно было обставить мебелью. В то время как Советы предлагали поставлять высококачественную мебель отечественного производства, Дуг Энглунд был за то, чтобы Hughes закупил мебель у европейского поставщика и отправил ее в Воткинск. «Очевидно, что нашим главным приоритетом здесь является создание места постоянного контроля и проведение инспекционной миссии, — написал Дуг. — В то же время, однако, мы должны уделять должное внимание тем другим видам деятельности, которые также имеют крайние сроки. Следовательно, я считаю, что нам нужно быстрее и тщательнее сосредоточиться на наших требованиях к мебели».

Однако желание Дуга Энглунда использовать европейского поставщика вступило в противоречие с видением Джорджа Коннелла о том, что американское жилье в Воткинске выполняет представительскую роль, позволяя инспекторам возможность преподнести свою страну в максимально позитивном свете своим советским коллегам. Вместо того чтобы просто закупать мебель на европейском рынке, Коннелл обратился к услугам дизайнера интерьера Houghton Group, который связал Коннелла с известной компанией по производству мебели высокого класса, расположенной в Северной Каролине. Когда Дуг возразил против сложности и дороговизны этого предприятия, он был отвергнут генералом Ладжуа, который поддержал представительское обоснование.

В течение следующих нескольких месяцев OSIA занимался заключением творческих контрактов на приобретение первоклассной мебели, включая освещение, картины, декоративные растения и ковровые покрытия. После приобретения мебель должна была быть разобрана, упакована, а затем перевезена в СССР, где должна была быть получена инспекторами, проверена Советами, а затем собрана заново и размещена в соответствующих местах. Это была огромная административная и логистическая задача, с которой умело справились Барретт Хавер и Ричард Курасевич. На месте Джерри Портер и Билл Лангемайер разыграли продолжающуюся монтажную драму с участием DCC, КаргоСкана и вытягивания кабеля с учетом трудоемких требований по обустройству их будущих жилых и рабочих помещений.

В отличие от укрытий DCC ISO и мобилизаторов М-1022, которые были доставлены в Ижевск на советском самолете Ил-76 после пересадки с американского самолета в Москве, поставки мебели должны были быть осуществлены непосредственно из Северной Каролины через Германию и далее в Ижевск на самолете С-141 ВВС США. «Американская сторона, — писал Барретт Хавер в меморандуме Анатолию Томилову от 2 января 1989 года, — признает, что перевозка такого количества груза через аэропорт, который никогда ранее не использовался американскими самолетами, будет очень сложной задачей».

Первый С-141 должен был приземлиться в Ижевске 4 января 1989 года с вилочным погрузчиком и K-loader, специализированным транспортным средством, используемым для перевозки паллетных грузов между погрузочными рампами и самолетом. Чтобы помочь Советам лучше организовать прием этого самолета и его груза, я был направлен в аэропорт Ижевска 2 января 1989 года, чтобы встретиться с директором аэропорта и организовать хранение и безопасность американских грузовых транспортных средств в отапливаемых условиях, дабы предотвратить замерзание масла и топлива. Эта встреча прошла хорошо, и первый С-141 прилетел без происшествий.

Прибытие С-141 в Ижевск вызвало настоящий ажиотаж: местные советские СМИ отметили удивление местных жителей при появлении «необычно приземистого самолета без окон, выкрашенного в странный темно-зеленый цвет с черными пятнами», хвостовая часть которого «была украшена звездами и полосами американского флага». Всего было запланировано 12 полетов, которые должны были состояться в три волны по четыре рейса в каждой. В то время как военно-воздушные силы предоставили персонал, который наблюдал за фактической разгрузкой самолета, персонал Hughes отвечал за разборку поддонов с коробками, в которые была упакована разобранная мебель. Их команда имела меткое название — «команда горилл» (некоторые из коробок были довольно тяжелыми).

К 20 января 1989 года Джордж Коннелл смог доложить в штаб-квартиру OSIA, что «все основные предметы мебели были расставлены по назначенным местам. Все растения нашли свой дом (и действительно добавляют приятный штрих!)». Решение нанять дизайнера интерьера и приобрести мебель у высококлассного американского продавца оказалось правильным. Как отметил Коннелл, «все инспекторы в восторге от своей мебели, а Советы поражены ее качеством».

Были некоторые предметы мебели, поврежденные при транспортировке, которые необходимо было отправить обратно и заменить, а также постельное белье неправильного размера, но это будет исправлено в ходе последней волны рейсов, запланированных на конец февраля 1989 года. Советы направили «комиссию» технических инспекторов во главе с полковником Волковым в Воткинск с целью обеспечения того, чтобы все отправленные материалы были разрешены для использования инспекторами в соответствии с условиями Договора о РСМД и всех необходимых приложений к нему. 30 января 1989 года Советы представили американским инспекторам меморандум о результатах этих инспекций. «Все оборудование было физически осмотрено в период до 30 января 1989 года советской стороной и было передано американской стороне в соответствии с существующими соглашениями, за исключением телевизоров, принципиальное использование которых в жилых помещениях не было согласовано». Телевизоры, о которых идет речь, всего их было три, поместили в комнату под двойным замком «до решения вопроса об их использовании».

Документ был подписан Вячеславом К. Лопатиным, заместителем начальника по технической безопасности 162-го отдела.

Лопатин был бельмом на глазу у инспекторов с самого первого дня работы. Его взаимодействие с Фрэнком Мартином во время установки муляжа ворот стало легендой среди инспекторов. В меньшей степени его скрупулезная требовательность к документации была вызвана не столько тем, что он был неправ, делая это, сколько тем, что мы не были готовы к такому уровню проверки, а соблюдение требований Лопатина замедляло сроки завершения строительства, которое проходило под огромным политическим давлением.

За последние семь месяцев инспекторы прониклись неохотным уважением к Вячеславу Лопатину и той роли, которую он выполнял. Его настойчивое требование, чтобы все, что мы делаем, соответствовало каждой букве договора, было правильным подходом, защищавшим инспекторов в той же степени, что и его собственную сторону. Более того, Лопатин был по-настоящему хорошим человеком. Его часто видели в компании его сына, в котором он души не чаял.

Однако по мере того, как инспекторы начали вторгаться на Воткинский завод окончательной сборки, имя Лопатина все чаще становилось синонимом неприятностей. Изъятие телевизоров было всего лишь симптомом более широкой паранойи, которая существовала среди Советов в целом и Лопатина в частности, когда дело касалось истинных намерений инспекторов. Эта паранойя, как вскоре обнаружили инспекторы, распространялась не только на материалы, которые были доставлены в Воткинск, но и на те самые жилые помещения, в которые инспекторы готовились переехать.

США всегда планировали установить телефонные линии, соединяющие каждую комнату в жилых помещениях и административном здании с DCC. Это позволило бы обеспечить мгновенную связь и подотчетность между инспекционной группой. Советы, в принципе, одобрили эту концепцию и разрешили установку оборудования, связанного с телефоном, в декабре 1988 года. И все же, когда американские инспекторы попытались проложить телефонные линии со второго этажа каждого здания вниз в подвал, а затем обратно через этаж в каждую комнату, им не дали этого сделать по приказу Лопатина, который утверждал, что подвалы были закрыты для инспекторов.

На встрече Джорджа Коннелла и Анатолия Томилова Коннелл спросил, почему, если здания, о которых идет речь, были дипломатически неприкосновенны, как указано в договоре, Лопатин препятствовал доступу в подвалы? Томилов ответил, что в то время как фактические жилые и рабочие помещения в строящихся Советами зданиях, на самом деле, дипломатически неприкосновенны, подвалы и территория, окружавшая эти здания, не попадали под эту категорию. Томилов указал, что согласно соответствующим Женевским протоколам, регулирующим присвоение дипломатической неприкосновенности, районы с дипломатическим иммунитетом должны быть ограничены/ограждены. Американская сторона, отметил он, отказалась разрешить возведение забора вокруг квартир/кварталов и, как таковая, отказалась от каких-либо претензий на подвалы и на прилегающую территорию. Коннелл моментально отверг советскую позицию.

На следующий день, 12 января 1989 года, Анатолий Томилов вручил Джорджу Коннелу акт, или официальный документ, передающий контроль над зданиями Вашингтон, Джефферсон, Линькольн и Рузвельт американской стороне. Акт передал все новые сооружения, «за исключением подвалов этих зданий», американцам.

Коннелл отказался подписать документ, заявив, что ему нужно будет проконсультироваться со своим начальством в Вашингтоне, округ Колумбия. Возникший в результате спор должен был перерасти в серьезное дипломатическое противостояние, результатом которого стало бы то, что американские инспекторы остались на улице Дзержинского, 20, откуда они совершали длительные поездки туда и обратно на «рафике» в Центр контроля Воткинского завода.

Вопрос о неприкосновенности подвалов вскоре перерос в полномасштабный дипломатический инцидент: посольство США в Москве обратилось к советскому Министерству иностранных дел, и 24 января США подняли его в качестве вопроса на Специальном комитете по проверке. 26 января Анатолий Томилов, явно смущенный разногласиями вокруг этого вопроса, обратился к Джорджу Коннеллу с компромиссным предложением: американские инспекторы могут переехать в свои новые помещения, а подвалы будут эксплуатироваться по принципу совместного доступа, пока вопрос не будет решен по дипломатическим каналам.

Однако, прежде чем Коннелл смог согласовать предложение Томилова со штаб-квартирой OSIA, весь вопрос о неприкосновенности подвалов был изъят из рук инспекторов США и местных советских властей, когда SVC официально занялся этим вопросом. 30 января делегация США в SVC представила своим советским коллегам официальный документ с изложением позиции, в котором говорилось, что в тексте Договора о РСМД четко указано, что жилым помещениям инспекторов, включая любые подвалы, должны быть предоставлены неприкосновенность и защита, подобно помещениям дипломатических агентов, в соответствии со статьей 30 Договора о РСМД Венской конвенции о дипломатических отношениях от 18 апреля 1961 года.

В американском документе утверждалось, что вопрос о неприкосновенности подвалов обсуждался во время технических переговоров, состоявшихся в мае 1988 года в Вене, Австрия. Затем Советы согласились, что их доступ в подвалы будет осуществляться только по приглашению американских инспекторов, аналогично тому, как советским пожарным был предоставлен доступ в посольство США в Москве. Американцы отвергли советские требования о том, чтобы США подписали Акт, отменяющий статус неприкосновенности подвалов, и запрашивали, чтобы Советы разрешили инспекторам немедленно занять свои новые помещения.

Советы в своем ответе сделали несколько очень красноречивых замечаний, первое и главное из которых заключалось в том, что советские строительные нормы ограничивали то, какая деятельность могла происходить в подвалах, где находились «линии связи, защищающие жизнь». Более того, Советы подчеркнули реальность того, что «все жизненно важные линии связи для жилых помещений американских инспекторов подключены непосредственно к Воткинскому заводу, который осуществляет производство средств, не попадающих под инспекцию в соответствии с Договором о ракетах средней и малой дальности. Для советской стороны это вызывало серьезные опасения, связанные с соблюдением надлежащих операционных процедур».

Советы отозвали свое требование к американцам подписать Акт и вместо этого предложили, чтобы доступ к подвалам жилых помещений США управлялся с помощью принципа «двойного ключа», который позволил бы Советам выполнять свои юридические требования в отношении технического обслуживания, утверждая при этом уровень контроля и доступа США.

Этот ответ был приятен Дугу Энглунду, который сменил Джорджа Коннелла 31 января 1989 года. Как и Джордж, Дуг был поражен необходимостью как можно скорее переселить инспекторов из их временных помещений в новое жилье. Дуг неоднократно сообщал о своей позиции в штаб-квартиру OSIA в течение первых трех недель февраля, но в ответ получал лишь молчание.

Во время этой кампании по написанию писем Билл Герц, используя информацию, предоставленную сотрудником сенатора Джесси Хэлмза Дэвидом Салливаном, опубликовал статью в выпуске Washington Times от 24 февраля 1989 года, которая внесла путаницу в продолжавшиеся в то время деликатные переговоры о происхождении подвалов. В статье, озаглавленной «Советы хотят получить доступ к подвалам инспекторов», цитировался неустановленный американский чиновник, который заявил, что США оспаривают советское требование разрешить доступ в подвал американских квартир в Воткинске. Далее этот чиновник заявил, что главной проблемой была безопасность подвалов от «электронного и акустического подслушивания КГБ». В статье говорилось, что американские инспекторы предположили, что их жилые помещения не были безопасными, потому что «их построили Советы». Однако, разрешив Советам доступ в подвалы, «агенты КГБ, сопровождающие американских инспекторов, получили бы возможность внимательно следить за всеми выводами и решениями, касающимися соблюдения Советским Союзом Договора о РСМД».

Весь ад вырвался на свободу. Когда посольство США отправило статью по факсу, американские инспекторы из вежливости предоставили своим советским коллегам копию. Советы, однако, приняли статью за официальный меморандум США, и начальник Анатолия Томилова Александр Соколов, специальный помощник генерального директора Воткинского завода по вопросам Договора о РСМД, потребовал немедленной аудиенции у Дуга Энглунда. После того как Дуг объяснил, что факс был всего лишь статьей, а не официальным документом, и это не отражало официальной позиции правительства США, Соколов успокоился.

То же самое, однако, нельзя было сказать о советском Министерстве иностранных дел, которое 23 января направило неофициальный документ в посольство США в Москве, протестуя против утечки конфиденциальной информации в американские СМИ американскими официальными лицами. В соответствии с разделом IX Меморандума о договоренности вся деятельность Специальной контрольной комиссии должна была оставаться конфиденциальной. Путем утечки подробностей полемики о подвале, которая в тот момент рассматривалась SVC, США нарушили свои обязательства.

Любая надежда на своевременное разрешение ситуации была еще больше отброшена назад, когда 1 марта 1989 года генерал Ладжуа во время дачи показаний в подкомитете палаты представителей по иностранным делам по контролю над вооружениями, международной безопасности и науке заявил, что позиция США по вопросу о жилье инспекторов в Воткинске заключалась в том, что, как только США завладеют зданиями, они сделают это «от чердака до подвала», при этом вся структура будет пользоваться неприкосновенностью. Генерал Ладжуа далее заявил, что советским инспекторам, работникам на советском объекте контроля в Магне, штат Юта, не будет разрешено занимать свои постоянные помещения до решения этого вопроса.

Кризис с подвалом быстро выходил из-под контроля. Статья Билла Герца в Washington Times в сочетании с показаниями генерала Ладжуа перед конгрессом привнесли нежелательный элемент политики, который, если позволить ему разрастись, может сорвать прогресс, достигнутый в создании Центра контроля в Воткинске. Чтобы выйти из тупика, Государственный департамент 7 марта 1990 года представил Министерству иностранных дел СССР новый документ с изложением позиции, в котором, хотя и повторялось, что США «не могут согласиться с каким-либо ограничением своего договорного права на полную неприкосновенность своих постоянных жилых помещений в Воткинске», заявлялось, что «США готовы разрешить немедленный доступ» в подвалы жилых помещений «по запросу». В заключение он призвал «Советский Союз пересмотреть свою позицию по этому вопросу».

10 марта советское Министерство иностранных дел направило свой ответ. Отметив «готовность американской стороны гарантировать немедленный доступ в подвалы указанных помещений советского персонала технической службы для проведения планового осмотра и работ по техническому обслуживанию системы водоснабжения, канализации и т. д.», Советы заявили, что больше не будут «настаивать на организации доступа в подвалы по принципу «двойного ключа». Таким образом, Советы дали понять, что американским инспекторам необходимо было занять жилые помещения в Воткинске «в кратчайшие возможные сроки».

Это предложение было принято США.

Оставался, однако, вопрос о советской безопасности. Генерал Ладжуа совершил трехдневный визит в Воткинск 14–16 марта 1989 года. На встрече с советскими официальными лицами 16 марта вновь был поднят вопрос о жилье в инспекторов. Генерал Медведев, командующий советским центром по сокращению ядерной опасности, организации — партнера OSIA отметил, что проблема была решена к удовлетворению всех сторон, и что Воткинскому заводу потребуется некоторое время, возможно, до двух недель, чтобы изучить последствия предоставления безопасного доступа инспекторов в подвалы, в которых есть инженерные коммуникации, поставляемые непосредственно с завода. В порядке, который, по-видимому, обеспечивал прикрытие для этой работы, начальник Черненко 11 марта осмотрел жилые помещения и отметил несколько «несоответствий», которые, по его мнению, должны быть исправлены до передачи зданий американцам.

Последствия комментариев генерала Медведева стали ясны утром 17 марта 1989 года, когда Дуг Энглунд в сопровождении Стью О'Нилла прибыл на объект контроля и попытался провести инспекцию жилого сектора, но обнаружил, как потом он сообщил генералу Ладжуа в меморандуме, что «весь жилой сектор был оцеплен».

«Вход на территорию перед зданием Вашингтона, — отметил Дуг, — был огорожен, а у главного входа поставлена охрана. Все остальные проходы были точно так же оцеплены».

Дуг и Стью О'Нилл в сопровождении Зои Халулакос встретились позже тем же утром с Вячеславом Лопатиным, чтобы обсудить ситуацию. «Лопатин — сообщил Дуг, — сказал, что он поинтересовался причинами закрытия, и ему сказали, что «специальные службы» прибыли, чтобы выполнить необходимую работу по обеспечению безопасности, обсуждавшуюся во время [встречи генерала Ладжуа и генерала Медведева], и что жилой сектор будет закрыт примерно на трехнедельный период». Отдел 162, добавил Лопатин, не знал, что это произойдет.

Советская паранойя не была беспочвенной. Рассматривая склонность спецслужб США к техническому шпионажу, местное отделение КГБ в Воткинске знало о недавнем примере установки ЦРУ устройства для «удаления информации из подземных кабелей связи», которые были установлены на «телефонном кабеле оборонного предприятия», подобном тем, что тянулись из подвалов жилых помещений США в сторону Воткинского завода окончательной сборки ракет. С другой стороны, фантазия КГБ о борьбе шпиона со шпионом, стремящегося подслушать разговоры американских инспекторов, чтобы получить представление об американском подходе к проверке контроля над вооружениями, была всего лишь выдумкой.

Реальность заключалась в том, что Советы были по праву обеспокоены предоставлением американцам неограниченного доступа к тем самым типам коммуникационных кабелей, которые ЦРУ ранее пыталось технически использовать. Работа советских «спецслужб», по-видимому, была сосредоточена на защите кабелей связи и питания от любого технического шпионажа со стороны американской команды, которая в то время ввозила буквально тонны очень сложной электроники, большая часть которой оставалась плохо задокументированной с точки зрения назначения и возможностей.

Чтобы не вызвать у Советского Союза опасений, что американская инспекционная группа пытается скрыть что-либо, касающееся ее деятельности на месте, всем инспекторам были даны инструкции ни при каких обстоятельствах не пытаться обнаружить какие-либо подслушивающие устройства или иные технические средства наблюдения, которые могли быть установлены Советами. Прежде всего каждый инспектор был проинформирован о том, что все, что он или она делали или говорили, находясь в Советском Союзе, вероятно, собиралось советской разведкой. Поскольку мы предполагали, что существует постоянное техническое наблюдение, то, следовательно, не было никакой необходимости искать его.

Наиболее важным, однако, был тот факт, что успех Договора о РСМД и других соглашений о контроле над вооружениями в будущем зависел от крохотного количества доверия со стороны каждой стороны к тому, что другая заключила соглашение добросовестно. Таким образом, нам, инспекторам, было запрещено предпринимать какие-либо действия, которые отклонялись от буквы и намерения договора. Мы не были шпионами, и поэтому нам не следовало вести себя подобным образом. Если кто-то, не обученный искусству ведения контртехнологического наблюдения, начинал искать советские «жучки», Советы бы раскрыли это, имели бы все основания подозревать, что затевалась нечестная игра.

Молодые, интеллектуально любопытные американцы, какими бы они ни были, однако, некоторые из сотрудников Hughes пренебрегли этими инструкциями и использовали устройство определения местоположения гвоздей для «сканирования» стен подвала Линкольна, который был в процессе преобразования в покер-рум/неофициальную сауну одним из наиболее предприимчивых инспекторов из Hughes. Неизбежно было обнаружено «устройство», и в стене была пробита дыра, чтобы выставить жучок напоказ с целью фотографирования. Когда сотрудникам местной контрразведки стало известно об этой деятельности, мы немедленно пресекли ее, сообщив об инциденте по цепочке командования. В то время как первоначальная склонность генерала Ладжуа состояла в том, чтобы немедленно уволить вовлеченных лиц, возобладали более спокойные решения, и каждый был отпущен с резким предупреждением, сделанным лично полковником Коннеллом.

Инспекционная группа США в последний раз покинула улицу Дзержинского, 20, 4 апреля 1989 года. Переезд в новые помещения прошел без сучка и задоринки, и вскоре инспекторы привыкли к новому распорядку жизни рядом с советским ракетным заводом 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. В то время как до 4 апреля любой инспектор на месте по умолчанию находился на дежурстве, Советы приняли более расслабленную позу, когда дело дошло до передвижения инспектора и ношения опознавательных значков. Теперь, когда большая группа американцев якобы не при исполнении служебных обязанностей жила рядом с секретным военно-промышленным объектом, Советы, возглавляемые не кем иным, как Вячеславом Лопатиным, попытались установить хоть какой-то контроль.

Было решено, что инспекторы начнут носить свои бейджики с фотографией и именем с 1 июня 1989 года. Советы также настаивали на том, что, хотя инспекторы могли свободно перемещаться в свои жилые помещения, административное здание Рузвельт и обратно по своему усмотрению, любой инспектор, входящий в «техническую зону» (т. е. в DCC, на склад или в любую другую часть объекта контроля), должен сначала уведомить советскую сторону, которая либо обеспечит сопровождение, либо даст инспектору разрешение на прохождение без сопровождения. Эти процедуры вскоре вступили в противоречие с американской трудовой этикой, в соответствии с которой инспекторов вызывали из якобы их свободного времени, чтобы они реагировали на требования начальника участка или менеджера участка по мере их возникновения. Разочарование Советов было ощутимым, когда инспекторы были вызваны для оказания помощи в монтажных работах, приняв профиль работы, в соответствии с которым они работали в течение последних десяти месяцев, и направляясь непосредственно в то место, где они были необходимы. Как и ко всему новому, к советским ограничениям на передвижение требовалось некоторое привыкание, но к концу апреля 1989 года количество ежедневных нарушений значительно сократилось (хотя они и не были устранены).

Еще одной проблемой, проявившейся вскоре после переезда в новые кварталы, стало состояние периметра вокруг Воткинского завода окончательной сборки. Летом и осенью 1988 года инспекторы несколько раз поднимали вопрос о трудном переходе по болотистой, неровной и заваленной мусором местности. Однако с приходом зимы этот вопрос временно стал спорным, и вскоре инспекторы и их советские сопровождающие надевали лыжи для того, что, по общему мнению, было быстрым и приятным походом по периметру. Однако с апрелем наступило неизбежное таяние, и снова пришлось идти по тому, что при хороших условиях было трудным путем, а при влажных и грязных условиях — опасной тропой.

Случилось неизбежное. Один из инспекторов Hughes сильно подвернул лодыжку во время патрулирования периметра. Когда инспекционная группа подняла этот вопрос со своими советскими коллегами, их опасения были быстро учтены. Соколов же добавил, что обе стороны страдали от сложившейся климатической ситуации. Чтобы заставить Советский Союз отреагировать, инспекторы попытались включить протест в ежемесячный отчет о проверке, сославшись на небезопасные условия по периметру завода как на «аномалию договора», или нарушение.

Эта тактика сработала, и в обмен на согласие американской стороны отказаться от официальной жалобы Советы согласились получить отчет от инспекторов с перечислением конкретных требуемых улучшений.

Мне было поручено провести этот опрос. В своем отчете Дугу Энглунду я рекомендовал проложить пешеходную дорожку шириной примерно в один метр по большей части периметра с использованием гравия или приемлемого заменителя. Я отметил, что цель гравийной тропы состояла в том, чтобы «предоставить американским инспекторам и их советским сопровождающим поверхность для ходьбы, которая не позволяет им соприкасаться с клещевой травой или кустарником. В более болотистых районах я рекомендовал построить приподнятую дорожку, состоящую из «деревянных досок, установленных друг с другом, что обеспечивает непрерывную пешеходную поверхность шириной в один метр по всей длине». Я также выделил несколько областей, где необходимо убрать мусор, и еще одну, где следует установить перила, чтобы инспекторы и сопровождающие не падали с крутых склонов.

Советы получили отчет и пообещали внести требуемые улучшения.

Дипломатия — сложное дело для тех, кто не обучен искусству переговоров, компромиссов и отказа от обязательств. Сотрудникам дипломатической службы требуются годы, чтобы развить этот набор навыков. Сотрудники иностранных подразделений проходят достаточно формальную подготовку, подкрепленную некоторым практическим опытом в посольствах, чтобы действовать самостоятельно. Однако офицерам ротного ранга, прибывшим прямиком из морской пехоты флота, никогда не следует поручать ничего, хотя бы отдаленно требующего дипломатической утонченности. Я служил живым, дышащим примером в этом деле.

В октябре 1988 года генерал Ладжуа впервые посетил Воткинский центр контроля. Его сопровождал советский коллега генерал-майор Медведев, командующий Советским центром по уменьшению ядерной опасности. Ближе к концу его визита Советы устроили обед в честь генерала Ладжуа на даче Устинова. Я был старшим лейтенантом, обычно слишком младшим, чтобы участвовать в таком собрании, но поскольку в то время в Воткинске было еще два офицера морской пехоты (полковник Коннелл, командир участка, и подполковник Аль-Шивли, начальник штаба генерала Ладжуа), генерал Медведев подумал, что это будет хорошая идея пригласить третьего морского пехотинца.

Обед был скромным, очень приятное светское мероприятие. Я молча сидел на своем месте, вдыхая, как мне казалось, разреженный воздух живой дипломатии. Бокалы были наполнены, и тосты произносились участниками последовательно, начиная с генералов, по порядку старшинства, заканчивая самым низким человеком на тотемном столбе — мной.

Мой русский был ужасен, и я просто предполагал, что они пройдут мимо меня, но генерал Медведев настоял на том, чтобы услышать, как «один из морских пехотинцев генерала Ладжуа расскажет о жизни в Воткинске». В то время я проводил значительное время, наблюдая за Анатолием Черненко и его строительной группой, когда они выполняли свои различные задачи на стройплощадке. Черненко был прирожденным лидером среди мужчин, и каждое утро перед началом работы он собирал вокруг себя своих солдат для ободряющей речи, которая неизменно заканчивалась приветствиями типа «Раз, два, три… Зае…!» Я спросил Черненко, что это значит, и он ответил мне: «Сильная работа».

Я начал рассказывать историю команды Черненко и о том, как они были живым воплощением духа договора — усердно трудились во имя общего блага. Напротив меня сидел сам Черненко, который более чем заслужил место за столом. Когда я начал говорить, его лицо расплылось в улыбке, он кивал головой, когда я говорил добрые слова о нем и его людях.

Однако, когда я упомянул о его утренней бодрой речи, в его поведении произошла заметная перемена, которая еще больше сменилась выражением крайнего ужаса, когда я закончил свой тост.

«Итак, в честь духа совместной работы, которым до сих пор отличался опыт РСМД в Воткинске, — сказал я, поднимаясь на ноги, — я хотел бы позаимствовать фразу, которой мистер Черненко научил меня, мотивируя своих людей каждое утро».

Я посмотрел на генерала Ладжуа, затем на генерала Медведева. Лицо Черненко исказила гримаса, глаза были зажмурены.

«Джентельмены/господа, Зае…!»

В комнате воцарилась тишина, поскольку я чувствовал на себе взгляды всех русскоговорящих американцев и самих русских, пронзающие меня насквозь.

Генерал Ладжуа уставился на меня, его глаза сузились, а затем перевел взгляд на полковника Коннелла, у которого был разинут рот.

Меня спас раскатистый смех генерала Медведева, который растопил лед, и вскоре все советские люди откинулись назад, хохоча в свое удовольствие. Генерал Медведев встал, его глаза слезились от смеха, и поднял свой бокал.

«Я выпиваю за это, — сказал он. — Зае…!»

Генерал Ладжуа поднялся на ноги вместе со всеми остальными и пронзил меня буравящим взглядом, повторяя: «Зае…».

Обед закончился, и мы направились к машинам, которые должны были отвезти нас обратно в Центр контроля. Генерал Медведев пожал мне руку, все еще смеясь. То же самое сделали Черненко и Лопатин. Генерал Ладжуа избегал меня, и полковник Коннелл повел меня к ожидавшему «рафику».

«Вы хоть понимаете, что вы сказали?» — спросил он.

«Да, сэр, — ответил я. — Черненко сказал мне, что это означает «сильная работа».

«Что ж, — ответил Коннелл, — я просто хочу, чтобы вы знали, что вы первый человек из тех, что я когда-либо видел, который произносит тост за советского генерала, говоря ему, чтобы он пошел на…».

Это было последнее официальное мероприятие, на котором я присутствовал вместе с генералом Ладжуа.

После дипломатической борьбы за неприкосновенность американских кварталов в Воткинске вопрос о советских кварталах в Магне, штат Юта, был поднят взаимно. Взаимность определяла большую часть работы в обоих местах, причем каждая сторона была чувствительна к тому, обращались ли с одной стороной иначе, чем с другой. 18 апреля 1989 года советские власти должны были переехать в свои новые, специально построенные кварталы в пригороде Солт-Лейк-Сити под названием Уэст Джордан.

Из-за внимания, которое кризис с подвалами привлек к проблеме жилья для инспекторов, высокопоставленная делегация США была направлена для обеспечения присутствия на церемонии перерезания ленточки. Дейв Пабст, ветеран дипломатической службы, сменивший Рэя Смита на посту заместителя директора по международным переговорам, присутствовал в качестве старшего сотрудника OSIA. Генерал Ладжуа приказал полковнику Коннеллу направить офицера с опытом работы в Вокинске для сопровождения мистера Пабста. Как единственному доступному офицеру, мне дали эту работу. «Никаких речей», — сказал мне Коннелл перед моим уходом.

Церемония прошла нормально, и когда пришло время людям высказаться я, как и было приказано, исчез на заднем плане. Затем нас пригласили в советскую каюту перекусить. Я обнаружил, что сижу за столом с главой советской команды, полковником Лебедевым, и парой других советских инспекторов. Я часто бывал в Магне, где работал над вопросами, касающимися контрразведки и взаимности, и хорошо знал советских инспекторов. Им было интересно узнать о жизни в Воткинске, и я начал потчевать их военными историями, почерпнутыми из моего опыта работы.

За столом сидели и другие люди, представители американского персонала, приписанного к Магне, и посторонние высокопоставленные лица, приглашенные на церемонию перерезания ленточки. Пока я говорил, одна маленькая женщина средних лет слушала с напряженным лицом. «Я не думаю, что вам следует говорить об этом», — сказала она в какой-то момент, когда я обсуждал досуг в Воткинске.

Я не узнал в этой женщине никого из моего подчинения и в любом случае подумал, что она шутит, поэтому продолжил. Она снова вмешалась. «Вы обсуждаете политический вопрос, — сказала она. — Я думаю, вам следует остановиться».

Я посмотрел на нее, затем обвел взглядом стол. Я был одет в мою униформу альфа и выглядел как офицер морской пехоты. «Извините, мэм, но я не знаю вас. Этот джентльмен, — сказал я, кивнув в сторону полковника Лебедева, — хотел поговорить с кем-нибудь о том, на что похожа жизнь инспектора в Воткинске». Когда я оглядываю сидящих за столом, мне кажется, что я здесь единственный человек, который служил инспектором в Воткинске. Таким образом, я отвечаю на его просьбу. Соответственно, я бы попросил вас любезно не совать свой нос в мои дела».

Женщина, взволнованная, встала и ушла. Я продолжил свой рассказ, к счастью для Советов.

Позже, когда я бродил по советской территории, ко мне подошел Дэйв Пабст с обеспокоенным выражением лица. «Вы сказали Салли Хорн, чтобы она не лезла не в свое дело?» — спросил он.

Салли Хорн была директором по проверке оказания помощи министру обороны в политике международной безопасности и одним из самых резких критиков OSIA. Я никогда не встречался с ней раньше и сказал об этом мистеру Пабсту.

«Ну, вы больше не можете так говорить». Дейв выглядел смущенным. «Снаружи стоит машина. Она доставит вас обратно в ваш отель. Вы должны сесть на первый самолет обратно в Вашингтон, округ Колумбия. Мисс Хорн больше не хочет, чтобы вы были частью этой делегации».

Я сделал, как было приказано. По прибытии в офис контроля полковник Коннелл приветствовал меня с улыбкой. «Ну, вы персона нон грата у Салли Хорн», — сказал он мне. — Но это не всегда плохо. Это означает, что мы можем оставить вас там, где вам самое место».

Я вернулся в Воткинск в начале мая 1989 года. Моя репутация человека, которому нельзя доверять в коктейльном бизнесе, накладывалась на репутацию того, кто может выполнить самые сложные задачи. Таким образом, я был одновременно ошеломлен и польщен, когда Дуг Энглунд, который в то время исполнял обязанности начальника участка, вручил мне папку, обложку которой украшало лицо посла США в СССР Джека Мэтлока. «Посол приедет на наш День открытых дверей 10 июня, — сказал он, имея в виду нашу собственную церемонию перерезания ленточки в честь переезда инспекторов в новые помещения. — Вы отвечаете за то, чтобы это случилось». Он держал папку несколько секунд, пристально глядя на меня, прежде чем передал ее:

«Не облажайтесь».

Одним из первых уроков, которые я усвоил, было то, что посол СЩА — это большое дело. Это было особенно верно в отношении человека, командированного в Советский Союз в один из самых критических периодов в отношениях двух стран. Любое перемещение посла внутри страны пребывания также является очень важным делом, требующим огромной координации и соблюдения дипломатического протокола.

Мой первоначальный проект плана, предусматривающий «отправку посла Мэтлока в Воткинск утром 10 июня», был быстро отброшен. Американский посол впервые приезжал в Удмуртскую Республику — ранее закрытый регион. Идея о том, что его визит ограничится посещением простой церемонии открытых дверей в Воткинском центре контроля главных ворот, обсуждалась посольством США с самого начала.

К счастью, у OSIA было секретное оружие в виде Подразделения по осуществлению контроля над вооружениями, или ACIU, которое постоянно базировалось в посольстве США в Москве. В возглавляемый подполковником армии Кеном Китингом штат ACIU также входили другой армейский офицер, майор Стив Фримен, офицер ВВС капитан Сэнди Шмидт и сотрудник Государственного департамента Эйлин Мэллой. Кен Китинг и его команда ACIU совершили чудеса, помогая облегчить транспортировку оборудования и материалов через Москву в Воткинск, и всегда были готовы содействовать инспекторам во время еженедельных «почтовых рейсов» в Москву. Я быстро научился полагаться на них, когда дело дошло до помощи в координации графика посла Мэтлока во время его запланированного двухдневного визита в Удмуртскую Республику.

Стало ясно, что посол Мэтлок прибудет в Ижевск 9 июля, за день до церемонии. Причиной этого был простой дипломатический протокол, требовавший, чтобы посол встречался с местными высокопоставленными лицами, в которых, как оказалось, недостатка не было. Посла Мэтлока в аэропорту встретит делегация, в состав которой войдут председатель Президиума Верховного Совета Удмуртской Республики, председатель Совета министров наряду с первыми и вторыми секретарями тех же и подобных им структур. Затем его отвезут в областной комитет (обком) Коммунистической партии, где состоятся дальнейшие представления и церемонии. День посла завершится серией встреч в Ижевском университете, за которыми последует ужин на Государственной даче в Ижевске, где посол и его сопровождающие проведут ночь.

Большая часть этого была формальным планированием, которым занималось посольство США. Моя работа ограничивалась получением имен руководителей, вовлеченных с советской стороны, чтобы посол мог быть должным образом подготовлен к встрече с ними. К счастью, мой коллега с советской стороны на этом мероприятии, Александр Соколов, проходил аналогичную тренировку, и мы смогли обмениваться записями, что позволило мне информировать его о планах посла, которые он передавал по своей цепочке командования, а он, в свою очередь, помогал мне с личностями советских важных персон, которые должны были встретиться с послом Мэтлоком. Вся эта информация была передана дальше в ACIU, который затем координировал работу с группой планирования посла.

Мне также было поручено составить список гостей из местных Советов, которых мы, инспекторы, хотели бы пригласить на наш день открытых дверей. К июню 1989 года мы прожили в Воткинске почти год, за это время у нас появилось множество друзей в общинах Воткинска и Ижевска. В первых обсуждениях с Дугом Энглундом и Джерри Портером мы согласились, что 200 гостей — это, вероятно, предел, с которым можно справиться ответственно. Мы также договорились, что по многим причинам (включая тот факт, что Воткинск оставался закрытой зоной) многие из приглашенных нами людей не смогут присутствовать. Соответственно, мы разослали приглашения примерно 250 людям, как индивидуальные поименные, так и так называемые «блочные» приглашения различным организациям и образованиям.

Оказалось, что все, кого мы пригласили, согласились. А поскольку многие приглашения для частных лиц также включали супругов и детей старше пяти лет, к тому времени, когда я закончил сопоставлять принятые приглашения, оказалось, что мы рассматриваем более 325 гостей. Вот тут-то мне, как человеку, ответственному за планирование Дня открытых дверей, стало интересно.

Самая большая проблема, с которой мы столкнулись, заключалась в том, что, разослав приглашения, мы теперь не могли отменить их без значительной потери лица, с чем никто из инспекционной группы США не хотел сталкиваться. Более того, любое такое затруднение усугубилось бы громким визитом посла Мэтлока, который вызвал бы значительное освещение в прессе. Пресса, несомненно, узнала бы об отмененных приглашениях и сделала это историей визита посла. Было бы трудно найти лучший способ вызвать гнев посла, чем поставить его или ее в неловкое положение во время громкого дипломатического визита.

Если бы мы придерживались расширенного списка приглашенных, то столкнулись бы с такой же трудной задачей, как невозможность обеспечить достаточное количество еды и напитков на мероприятии (очень неловко) и потеря контроля над толпой (так же неловко). Как морской пехотинец, я был уверен, что смогу собрать воедино достаточное количество мер по контролю, чтобы избежать переполнения места проведения встречи. Однако, когда дело дошло до еды, мы были ограничены имеющимися у нас припасами, которых, как неоднократно отмечал наш шеф-повар Чак Биозотти, было достаточно только для 200 человек.

С момента прибытия инспекторов в июле 1988 года достаточное количество поставок, как по количеству, так и по качеству, было проблемой. Первоначально Советы заключили контракт с местным заведением, кафе «Космос», на обслуживание инспекторов, до тех пор, пока мы не сможем переехать в наш комплекс на Воткинском заводе окончательной сборки ракет, где у нас будут своя столовая и шеф-повар на полный рабочий день.

Персонал кафе «Космос», возглавляемый парой общительных поваров по имени Галина и Ирина, подавал инспекторам три комплексных приема пищи в день (завтрак, обед и ужин), а также полуночный ужин для тех инспекторов, которые находились на ночном дежурстве. Еда была искусно приготовлена и, когда были доступны припасы, состояла из вкусных блюд русской кухни (мне особенно нравились бефстроганов и курица по-киевски). Даже когда запасы подходили к концу (что часто случалось), дамы старались обойти эту ситуацию. В один печально известный период, когда мяса было мало, Галина и Ирина готовили рыбные омлеты, которые звучали точно так же, как и на вкус. Увидев разочарование на лицах Галины и Ирины, когда многие инспекторы отослали свои тарелки обратно, оставив омлет нетронутым, я сделал все возможное, чтобы заказать вторую порцию, на что потребовалась вся моя морская дисциплина, чтобы съесть ее с самозабвением, с застывшей на лице улыбкой. Радость в глазах двух поваров стоила такой жертвы.

Затем произошло неизбежное — в кафе «Космос» поступил заказ на мясо, которое дамы тут же использовали для заправки своих омлетов отборными кусочками. Каждому инспектору, который сел за стол, кроме меня, подали вкусный мясной омлет. С большой помпой Галина и Ирина вынесли рыбный омлет, приготовленный специально для меня, потому что он мне так понравился. И когда я закончил с первым, они достали второй. Следующие несколько месяцев я ел рыбные омлеты, потому что так и не смог набраться смелости и сказать двум советским поварам простую правду: блюдо было ужасно.

Однако кафе «Космос» всегда было временным решением более серьезной проблемы, как накормить инспекторов. Поскольку, по предварительным оценкам, американские инспекторы должны были занять свои постоянные помещения где-то в середине декабря 1988 года, поиск готового источника качественных продуктов питания в достаточных количествах, которые можно было бы доставить свежими в Воткинск, стал проблемой. После долгих переговоров инспекторам в конце концов удалось разработать деликатную рецептуру, в которой определенные продукты (яйца, молоко и некоторые овощи) закупались на месте, на Воткинской фабрике, другие поставки доставлялись из Москвы по контракту с Внешпосылторгом (советская организация, которая управляла дипломатическим гастрономом в Москве), а остальные предметы были приобретены Hughes через систему военных комиссариатов во Франкфурте, Западная Германия, и доставлены ротационными рейсами.

Учитывая сложность такого устройства, меню должно было быть спланировано заранее, и заказы делались соответствующим образом. Как неоднократно отмечал Чак Биозотти, шеф-повар Hughes, в процессе планирования визита посла Мэтлока система не была разработана для того, чтобы в последнюю секунду накормить 320 с лишним ртов в одном месте. Нам с Чаком быстро стало очевидно, что у нас серьезный дефицит поставок. После исчерпания всех возможностей, включая организацию коммерческого рейса для доставки продовольствия из невоенных европейских источников, наконец стало ясно, что нам придется довольствоваться тем, что у нас было под рукой. К счастью, на месте был создан 30-дневный запас продовольствия на случай критических перебоев с поставками в одном или нескольких наших магазинах. Было решено, что для поддержки Дня открытых дверей Hughes будет разрешено использовать эти резервы для приготовления пищи достаточного качества и количества, чтобы удовлетворить потребности Дня открытых дверей, при условии, что OSIA проследит, что эти запасы продовольствия будут пополнены на следующем доступном рейсе снабжения.

Все еще оставалась проблема с тем, как эта еда будет приготовлена. Основной задачей Чака было обеспечить трехразовым питанием команду из примерно 30 голодных инспекторов. Это само по себе было задачей на полный рабочий день.

Даже когда мы добавили к услугам Чака Тима Кубика, одного из руководителей строительства, и трех других сотрудников Hughes, у нас не было достаточно времени, чтобы одновременно готовиться к Дню открытых дверей и продолжать кормить инспекторов по три раза в день.

В последний момент я обратился за помощью в кафе «Космос» и к услугам Галины и Ирины. Возможно, моя «любовь» к их рыбным омлетам покорила их. Две дамы согласились помочь нам, возобновив трехразовое питание, которым мы наслаждались, когда жили на улице Дзержинского, 20, в течение трех дней, предшествовавших Дню открытых дверей. Галина и Ирина также согласились помочь с приготовлением отдельных блюд для запланированного фуршета, используя свои собственные запасы продуктов, дополненные теми, что предоставил Чак. Втроем они сделали шведский стол на Дне открытых дверей одним из лучших, которые когда-либо подавались в Воткинске.

Пока Чак разбирался с кулинарными аспектами визита посла, я обратился к вопросу о том, как собираюсь организовать это мероприятие. У нас была значительная делегация очень важных персон (VIP-персон), которая должна была прибыть на место, и организовать их визит было бы непросто. Но когда вы добавляете еще 300 с лишним постоянных гостей, вероятность того, что День открытых дверей превратится в хаос, становится очень большой. Инспекционная группа США, а следовательно, и Соединенные Штаты, должны были быть полностью представлены сотням людей, на жизни которых так или иначе непосредственно повлиял опыт Договора о РСМД. Они могли покинуть День открытых дверей либо впечатленными нашим профессионализмом, либо встревоженными нашей некомпетентностью.

Я быстро понял, что моими лучшими союзниками в этом деле были сами Советы, особенно сопровождающие из отдела 162. Они находились в центре внимания не меньше нас, и поэтому нам было выгодно, чтобы это мероприятие прошло гладко. Я запланировал серию встреч с Александром Соколовым, чтобы обсудить, как нам лучше всего работать вместе. Это оказалось случайностью. Соколов контактировал с должностными лицами Коммунистической партии Удмуртии по поводу потребностей и желаний их должностных лиц, а я контактировал с ACIU по тому же поводу, что и посол Мэтлок. Но оказалось, что удмуртские коммунисты не контактировали с посольством США, и наоборот. Таким образом, мы с Соколовым служили специальным каналом связи между двумя организациями, помогая синхронизировать графики с ожиданиями.

Я проинформировал Соколова о некоторых личных деталях посла Мэтлока — никаких предпочтений, когда дело касалось еды, но он действительно предпочитал Кампари с содовой водке и был любителем как красных, так и белых вин, а также минеральной воды. Я вручил Соколову биографический справочник, подготовленный посольством США в Москве, и подчеркнул тот факт, что посол США был опытным экспертом по Советскому Союзу, настолько, что считал советские исследования своим «хобби». «Все аспекты его поездки в Удмуртскую Республику будут интересны ему, — сказал я Соколову. — Вы буквально не можете ошибиться в составлении повестки дня».

Это была самая легкая часть. Однако, как только мы с Соколовым составили конкретную повестку Дня открытых дверей, нам обоим стало ясно, что у инспекторов США недостаточно персонала, чтобы безопасно и эффективно управлять потоком людей на месте. Более того, учитывая необходимость эффективной коммуникации, нам нужны были люди, владеющие как английским, так и русским языком. «Нам нужна помощь ваших переводчиков», — сказал я Соколову. «Сколько?» — спросил он. «Все».

Он и глазом не моргнул.

Посол Мэтлок прибыл в Ижевск 9 июня. В аэропорту его встретили Дуг Энглунд и Барретт Хавер. Чак Майерс остался на объекте контроля в Воткинске в качестве исполняющего обязанности начальника участка. Мы со Стью О'Ниллом по очереди несли вахту в качестве дежурного офицера. Но ни в тот день, ни на следующий с завода не должно было быть выпущено ни одной ракеты. Вместо этого американские инспекторы и их советские коллеги занялись превращением жилого помещения инспекторов в крупномасштабную приемную. Мы установили 21 столик (предоставленные советской стороной), которые служили местом для напитков. Мы выгрузили еще около дюжины бочек, которые выполняли роль мусорных баков.

Мы обустроили площадку, установив платформу для ораторов, подиум и акустическую систему, а также оградили канатами специально отведенную зону для VIP-персон, как на открытом воздухе во время выступлений и церемонии перерезания ленточки, так и в помещении, когда фуршет был открыт.

Но самым важным аспектом нашей подготовки была репетиция экскурсий. Я назначил некоторых инспекторов в качестве экскурсоводов. Каждый из них был в паре с советским переводчиком. Как дневной дежурный офицер, я отвечал за проведение VIP-экскурсии. Как только она была завершена, дополнительные проводились каждые 30 минут, причем первая, не относящийся к категории VIP, началась в 16:30, а последняя в 17:30. В дополнение к экскурсиям мы разместили группы инспекторов и советских переводчиков в фойе каждого жилого блока, а также на первом и втором этажах административного здания, чтобы помочь контролировать поток людей и отвечать на любые возникающие вопросы. У нас было две команды, назначенные для выполнения этой задачи, с пересменкой, запланированной на середину экскурсии. Я ознакомил всех участников с их шагами, подчеркнув как специфику их соответствующих задач, так и сроки.

Мне пришлось переучиваться с точки зрения стиля руководства. Как морской пехотинец, я привык отдавать приказы и получать их без колебаний. Но здесь я имел дело не с морскими пехотинцами. Персонал Hughes, хотя и подчинялся субординации OSIA, когда дело касалось инспекционной деятельности, все же он не работал ни на меня, ни на кого-либо из других назначенных военных офицеров. Они получали свои заказы от менеджера. Многие из них были ветеранами заданий в отдаленных районах и гордились своей независимостью. Проще говоря, они были самомотивированными личностями, которые плохо реагировали на прямые приказы. Что касается Советов, то я был гостем в их стране. Более того, они оказывали мне услугу. Последнее, чего они хотели, — это чтобы ими командовал какой-нибудь властный придира.

Я быстро обнаружил, что быть прямым, не напористым и обладать хорошим чувством юмора есть формула успеха. Мы должны были сделать все правильно. Но мы также должны были уметь работать вместе. К тому времени, когда закончилась репетиция, я думаю, все участники согласились, что мы нашли правильный баланс. Никто из инспекторов Hughes не угрожал ударить меня по лицу, и химия между инспекторами и их советскими коллегами никогда не была лучше.

После стольких приготовлений настоящий День открытых дверей казался прогулкой в парке, хотя это было не так, при любом напряжении воображения. Группа посла прибыла ровно в 13:00 и была препровождена в специально отведенный для этого VIP-зал на втором этаже здания Рузвельта. Чак Майерс и Стью О'Нилл курировали управление VIP-персонами. Барретт и Дуг остались с послом и его группой (в которую, помимо Стива Фримена, Кэти Шмидт и Эйлин Мэллой из ACIU, входил постоянный представитель посольства в Государственном департаменте по контролю над вооружениями, сотрудник дипломатической службы по имени Керри Кавано).

Моя работа заключалась в том, чтобы управлять всем остальным. План предусматривал, что советские гости должны начать прибывать в 14:00, и поэтому я планировал, что билетеры будут на своих местах к 13:50. Как оказалось, первые советские гости начали прибывать около 13:37. К счастью, билетеры были наготове и быстро заняли свои места, гарантируя, что управление транспортным потоком и контроль толпы будут выполнены без сбоев. Советские VIP-персоны прибыли на нескольких черных седанах, а их пассажиров быстро увели в зону приема VIP-персон. Постоянные гости прибывали на автобусах, и казалось, что все они прибыли одновременно. Благодаря усердной работе билетеров место приняло эту волну человечества организованно.

В течение следующих пяти часов произносились речи, устраивались представления, а толпе, которая изнывала под жарким летним солнцем, подавали еду и напитки. На небе не было ни облачка, что позволяло гостям увидеть это место во всей его красе. Мы познакомили как VIP-персон, так и обычных гостей с техническим мастерством DCC, в мельчайших деталях объяснив природу нашей миссии и то, как каждая единица оборудования поддерживает эту миссию. В каждом из четырех зданий инспекторов на стене у входа была установлена картина с изображением тезки здания и медная табличка с подробным описанием аспектов их биографии, что вызвало многочисленные вопросы и дискуссии между инспекторами и их советскими гостями. (Оглядываясь назад, можно сказать, что назвать здание в честь Милларда Филлмора было бы пиар-катастрофой.) И все без исключения советские люди были впечатлены качеством обстановки. Настойчивость Джорджа Коннелла в выборе дизайнера интерьера действительно принесла свои плоды.

Не успели мы опомниться, как все было кончено. Группа посла отбыла, за ней последовали советские высокопоставленные лица, затем советские гости. Мы, оставшиеся позади, как инспекторы, так и советские граждане, с удивлением смотрели на теперь пустые помещения комплекса инспекторов, которые всего час назад были заполнены толпой из более чем 400 человек, что почти на 80 человек больше, чем мы планировали. Но у всех было вдоволь еды, и никто не остался голодным. И было достаточно прохладительных напитков для всех. Мероприятие, по нашему общему мнению, имело огромный успех.

После того как мы закончили уборку, я воспользовался моментом, чтобы собраться в столовой, где был накрыт шведский стол. Теперь там было пусто — толпа прикончила остатки еды Чака, Галины и Ирины. Я был так поглощен организацией мероприятия, что не потрудился поесть в течение всего дня, и мой живот урчал.

Дверь на кухню открылась, и появился Чак вместе с Галиной и Ириной, которые остались, чтобы помочь убрать (снаружи ждал «рафик», чтобы отвезти их в кафе «Космос»), Каждый из них нес по тарелке с едой. «Мы оставили немного для тебя, — сказал Чак с улыбкой. — Ты это заслужил».

Чак поставил тарелку с котлетами и мясным ассорти. Галина подала салат. Ирина, которая была последней, поставила третью тарелку с рыбным омлетом. Я посмотрел на Чака, затем на двух советских дам, с трудом подбирая слова. Прежде чем я успел заговорить, все трое расхохотались на мой счет — Чак посвятил дам в мой секрет. Подыгрывая ему, я схватил вилку и отправил в рот большой кусок омлета. «Очин вкусна», — сказал я, потирая живот.

Так оно и было.

В ту ночь, сидя в DCC в качестве ночного дежурного офицера, у меня было время поразмыслить о событиях дня. Я пропустил различные встречи с послом Мэтлоком (включая беседу только спичными инспекторами), но присутствовал на официальной части церемонии, которую Дуг Энглунд начал с приветственной речи. «Когда я впервые приехал в Воткинск в мае прошлого года, — заметил Дуг, — это место представляло собой пустое поле. Сегодня, когда обе стороны многое сделали, мы открываем прекрасно построенный жилой комплекс и инспекционное рабочее место. Труд, вложенный в это, как вы можете видеть, отличается высочайшим качеством и отражает серьезное внимание обеих сторон к выполнению Договора. Но что еще более важно, — добавил Дуг, — мы построили это вместе. С самого первого дня мы работали в духе сотрудничества». Дуг упомянул, что случались некоторые трудности, которые были разрешены «без раздражения». Затем Дуг поприветствовал толпу. «Количество людей, присутствовавших здесь, также является признаком того, что многое было достигнуто в различных областях. Мы благодарны за теплоту и искреннюю дружбу, с которыми нас здесь встретили».

Посол Мэтлок выступил следующим с подготовленными замечаниями. Он поблагодарил Советы за качество жилых помещений. «Открытие деревни, — сказал он, — важно не только для американских специалистов и их советских коллег. Это показывает всем, что выполняется очень серьезный договор об уничтожении ракет». Посол Мэтлок отметил, что День открытых дверей предоставил ему возможность впервые посетить Удмуртию. «Я рад, — заключил он, — что испытываю ваше доброе гостеприимство. Я могу любоваться красотой этого района и лучше познакомиться с жителями республики».

Последовали другие речи, с которыми выступили различные советские официальные лица, а также вице-президент Hughes Ричард Маннхаймер. Предпоследняя речь была произнесена генералом Медведевым, командующим Советским центром по уменьшению ядерной опасности. «Два года назад, — сказал генерал, — мало кто на земле предположил бы, что в Воткинске или в Магне, возле ворот ракетных заводов, группы специалистов будут наблюдать за выходом продукции».

«Более того, — продолжил он, — сам посол вряд ли рискнул бы оказаться в Удмуртии, у ворот такого завода. Тем не менее сегодня это реальность».

Но лучшей речью, на мой взгляд, была последняя, произнесенная начальником Анатолия Черненко А.М. Демидовым. «Мы строили эти здания с большим удовольствием, — сказал он. — Необходимость возникла на основе успешного политического диалога лидеров наших стран. На всех этапах строительства царило полное взаимопонимание, что позволило нам лучше узнать друг друга. В прошлом году здесь были посажены деревья дружбы с мистером Джерри Портером». «В этих домах, — заключил он, — пусть будет тепло зимой и прохладно летом».

На следующий вечер мы пригласили советских переводчиков и сопровождающих, которые помогали нам на Дне открытых дверей, в здание Рузвельта на вечеринку в их честь. Чак Биазотти приготовил несколько закусок, и у нас были ведра, полные ледяной содовой и пива, чтобы запить их. Кто-то принес белого котенка по имени Вася, который был подарен американцам во время Дня открытых дверей детьми Воткинской музыкальной школы — традиционный русский жест, гарантирующий, что никакие несчастья не постигнут нас в наших новых домах. Котенок быстро нашел дорогу к еде, что вызвало требование Чака убрать его из комнаты.

Около 8 часов вечера один из инспекторов Hughes подвесил к потолку диско-шар, а другой взял на себя роль диджея, включив музыку из импровизированной звуковой системы. Мебель была убрана из центра главной комнаты, и в течение следующих нескольких часов американцы и советские люди устраивали старомодную танцевальную вечеринку.

Я провел большую часть вечера, распространяя информацию, не забывая поблагодарить всех без исключения людей, причастных к успеху Дня открытых дверей, как американских, так и советских. Затем я отошел в дальний угол и откинулся на спинку стула, потягивая пиво и наблюдая за празднеством. Вскоре я заметил чье-то присутствие поблизости и, оглянувшись, увидел неуклюжую фигуру Дуга Энглунда с пивом в руке, когда он сел рядом со мной.

«Салли Хорн не знала бы, что об этом думать», — сказал он, указывая туда, где молодые советские и американские мужчины и женщины танцевали, разговаривали и наслаждались жизнью.

«Никто бы не знал», — ответил я.

Дуг усмехнулся, сделал глоток пива и кивнул. «Нет, я думаю, вы правы, — сказал он. — Но это их проблема».

Он посмотрел на меня и улыбнулся: «Зае…!»

Я поднял свое пиво в ответ:«3ае…!»

29 апреля 1989 года министр обороны Дик Чейни появился в новостной программе CNN «Эванс и Новак», где он обсуждал политическую ситуацию в Советском Союзе, и в частности, трудности, с которыми столкнулся Михаил Горбачев в реализации своих инициатив по перестройке и гласности. В интервью, которое было записано накануне, Чейни сказал: «Мое личное мнение заключается в том, что задача, которую он [Горбачев] поставил перед собой, пытаясь коренным образом реформировать советскую систему, неосуществима. Если бы мне пришлось гадать сегодня, — продолжил Чейни, — я бы предположил, что он в конечном счете потерпит неудачу. То есть он не сможет реформировать советскую экономику, чтобы превратить ее в эффективное современное общество. И когда это произойдет, его место, скорее всего, займет кто-то, кто будет гораздо более враждебен, чем был Горбачев, с точки зрения своего отношения к Западу».

Комментарии Чейни выставили на всеобщее обозрение то, о чем втайне думали чиновники национальной безопасности в недавно пришедшей к власти администрации президента Джорджа Буша-старшего, но о чем в интересах дипломатии не высказывались. Белый дом Буша изо всех сил пытался сформулировать официальную позицию по поводу того, как он относился к Горбачеву и перестройке: невежливые комментарии Чейни заставили их действовать немедленно. 1 мая по рекомендации советника по национальной безопасности Брента Скоукрофта президент Буш публично заявил, что его администрация «хотела бы, чтобы перестройка увенчалась успехом».

Для Горбачева и его ближайшего окружения одной из самых насущных проблем, стоящих перед перестройкой, был вопрос экономической реформы, который, в свою очередь, повлек за собой проблему контроля расходов на оборону. На встрече с пленумом Центрального комитета в 1989 году Горбачев подчеркнул опасность неконтролируемых расходов на оборону, отметив, что, хотя 11-й пятилетний план, охватывающий 1986–1990 годы, предусматривал 40-процентное увеличение расходов на оборону, национальный доход, по прогнозам, вырастет всего на 22 %.

В красноречивом разговоре между госсекретарем США Джеймсом Бейкером и министром иностранных дел СССР Эдуардом Шеварднадзе во время поездки Бейкера в Москву в начале мая 1989 года госсекретарь США призвал своего советского коллегу «опубликовать свой оборонный бюджет, чтобы, когда вы объявите о сокращении на 14 или 19 %, мы знали, какова была исходная точка, с которой вы начали работу».

«Ну, вы знаете, мы тоже хотели бы знать эту информацию, — ответил Шеварднадзе. — Ия думаю, что нам придется выяснить и раскрыть это, потому что от нас потребуют что-то сказать по этому вопросу Съезду народных депутатов»

Внедрение гласности, казалось, было проблемой даже для самого высокопоставленного советского руководства.

Контроль над расходами на оборону был главным политическим императивом Михаила Горбачева. Он уже привел дело в движение, когда в заявлении перед Генассамблеей ООН 8 декабря 1988 года пообещал сократить численность советских вооруженных сил на 500 000 человек, вложив сэкономленные деньги в советскую гражданскую экономику. Этот шаг был предпринят одновременно с выводом Советских войск из Афганистана, который был завершен в феврале 1989 года, положив конец десятилетнему злоключению, которое стоило тысячи советских жизней и миллиардов долларов.

США отнеслись к советским заявлениям как к бессмысленным политическим жестам. Госсекретарь Рональда Рейгана Джордж П. Шульц отреагировал на заявление Горбачева в ООН, отметив, что даже после сокращений СССР сохранит превосходство в важных категориях и что «предстоит провести много переговоров», прежде чем США и Советский Союз достигнут военного баланса. А когда ему сообщили о намерении СССР вывести войска из Афганистана, заместитель директора ЦРУ Роберт Гейтс выразил свои сомнения, отметив, что «то, что съел медведь, никогда не выплевывается».

Еще одной областью, на которой Горбачев делал большой акцент, когда речь заходила о сокращении советских расходов на оборону, был контроль над вооружениями. Договор о РСМД проложил путь к еще большему сокращению соответствующих стратегических ядерных арсеналов как США, так и Советского Союза, но к концу руководства администрации Рейгана переговоры по Договору о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ) зашли в тупик из-за учета крылатых ракет воздушного базирования. В качестве примера того, как гласность трансформировала процесс принятия решений в СССР, советский научно-исследовательский институт авиационных систем направил письмо ключевым лицам, принимающим решения в области обороны, в котором обосновал, что Советам было бы лучше придерживаться позиции США. Более того, советскому Министерству иностранных дел было предложено взвесить этот вопрос, и впоследствии оно взяло на себя ведущую роль в подготовке новой советской переговорной позиции, которую Советы были готовы представить, как только переговоры по Договору СНВ возобновятся после установки новой президентской администрации Джорджа Буша-старшего.

Советы были воодушевлены, когда во время первой встречи Бейкера и Шеварднадзе в Вене, Австрия, в марте 1989 года Бейкер сообщил своему советскому коллеге, что пересмотр администрацией Буша переговоров по СНВ продвигается и можно ожидать, что он будет завершен к концу апреля. Но апрель подошел к концу, и все, что получили Советы, — это мрачный прогноз Дика Чейни, побудивший Шеварднадзе пожаловаться своим помощникам: «Неужели американцы ничего не хотят сделать, чтобы помочь нам? Неужели это мы должны делать все ходы? Мы предпринимаем эти огромные шаги, и все, что мы слышим из Вашингтона, — это еще больше! Еще! Вы должны делать больше!»

Столкнувшись с нулевыми доказательствами какой-либо политической инициативы, исходящей из Вашингтона, Горбачев взял дело в свои руки. Во время своей встречи с Джеймсом Бейкером в Москве в начале мая 1989 года Горбачев заявил, что готовится объявить об одностороннем выводе 500 советских баллистических ракет малой дальности из Восточной Европы. Для Бейкера заявление Горбачева не могло быть более неприятным. В тот самый момент США были втянуты в политический спор со своими союзниками по НАТО по поводу будущего ракетной системы малой дальности «Лэнс», оснащенной ядерным оружием. США стремились модернизировать существующие силы из 88 ракет, базирующиеся в Западной Германии. Западно-германское правительство не только категорически выступало против любой модернизации «Лэнс» на своей территории, но и настаивало на его полной ликвидации.

Горбачев сказал Бейкеру, что это первоначальное разоружение не должно рассматриваться США как политически мотивированное, а, скорее, как первый шаг в ликвидации всех ядерных сил малой дальности в Европе, включая ракету «Лэнс». Бейкер, однако, рассматривал инициативу Горбачева именно так — политически мотивировал точку зрения, которую разделяли Брент Скоукрофт и другие в Белом доме Буша.

Посол США в Советском Союзе Джек Мэтлок настаивал на том, чтобы новая администрация Буша использовала возможности, созданные гласностью и перестройкой, и при первом же случае провела встречу на высшем уровне с Горбачевым. Однако Бейкер, Скоукрофт и другие советники президента воспротивились, вместо этого подтолкнув его отреагировать на инициативу Горбачева своей собственной инициативой, в данном случае предложением о реализации проекта «Открытое небо», впервые выдвинутой при администрации президента Дуайта Эйзенхауэра в конце 1950-х годов. Американская инициатива была встречена с тревогой со стороны Советов.

Визит Джека Мэтлока в Воткинск 9-10 июня был периодом изолированного затишья в бурном море американо-советских отношений. К концу месяца посол США был вызван обратно в Вашингтон, округ Колумбия, для проведения консультаций. В то время как он был обеспокоен медленными темпами, предпринятыми администрацией Буша в разработке и подготовке к реализации советской политики, Мэтлока еще больше беспокоило то, что он считал растущей уязвимостью Михаила Горбачева перед теми самыми силами нестабильности, которые были развязаны его политикой гласности и перестройки. На обратном пути в США Мэтлок записал шесть ключевых вопросов, на которые необходимо было ответить в связи со сложившейся обстановкой.

Сначала Мэтлок обратился к выборам в Совет народных депутатов. Горбачев назвал эти выборы поворотным моментом. «Он прав?» — спросил Мэтлок. Он отметил, что еще слишком рано говорить об этом. Но выборы высвободили силы, которые, если им не предоставить надлежащую политическую программу, могли бы восстать и бросить вызов верховной советской власти. Горбачеву нужно было быть осторожным.

Во-вторых, насколько опасно то, что Мэтлок назвал «негативными тенденциями»: пустые полки в магазинах, дефицит бюджета, этнические и национальные волнения. С точки зрения посла, это действительно было очень угрожающе, особенно если они могли вылиться в единственный источник гнева и разочарования. Опять же, Горбачеву нужно было бы действовать осторожно.

В-третьих, Мэтлок поставил под сомнение жизнеспособность Горбачева как советского лидера в течение следующих пяти лет. И если бы Горбачев был свергнут, какие силы свергли бы его? Посол полагал, что выборы в Верховный Совет и назначение Горбачева главой этого органа практически гарантировали, что он переживет свой пятилетний срок. Худшая угроза исходила бы от самого Съезда народных депутатов и его способности свергнуть Горбачева на следующих выборах.

В-четвертых, каковы были бы последствия отстранения Горбачева от власти? Мэтлок считал, что это трагедия для советского народа, но не для Соединенных Штатов.

В-пятых, существует ли организованная оппозиция перестройке? Мэтлок отметил, что с местной и региональной точки зрения произошел некоторый откат. Но на национальном уровне перестройку по-прежнему принимали с распростертыми объятиями. Однако это может измениться, если условия не улучшатся.

И, наконец, пункт шестой — смирятся ли аппаратчики Коммунистической партии с собственной кончиной? Не по своей воле, заключил Мэтлок, отметив, что им, возможно, не дадут выбора.

Размышляя над своими шестью пунктами, выходя из самолета в Вашингтоне, округ Колумбия, Джека Мэтлока осенило: укрепляющие стержни [советской] империи могут вскоре распасться.

Опасения посла США были поддержаны некоторыми присутствовавшими на Съезде народных депутатов. Когда было принято решение ограничить количество речей, которые могли быть произнесены, чтобы не парализовать процесс риторикой, несколько депутатов обиделись. Один из них, Т.Х. Гдлян, представитель 25-го территориального округа Москвы, добивался публикации своей речи, чтобы его голос не был заглушен. Речь Гдляна была опубликована в номере журнала «Радиотехнолог» от 3 августа 1989 года. (Позже советские власти согласились опубликовать тексты всех речей, которые не разрешалось произносить. Публикация речи Гдляна в «Радиотехнологе» была произведена до принятия этого решения и как таковое представляло собой момент журналистской честности и мужества, типичных для времен перестройки.)

«Анализ состояния сегодняшних дел, — писал Гдлян, — приводит нас к выводу, что страна находится не в предкризисном состоянии, о котором мы часто слышим на официальном партийно-государственном уровне, а скорее в глубочайшем кризисе в области экономики, политики, идеологии, законности и морали».

Общество лихорадит, оно приближается к грани распада и разрушения. Возникает определенная ситуация, когда «верхние эшелоны» проявляют нерешительность и непоследовательность в поиске выхода из созданного ими тупика, а «нижние эшелоны» не хотят мириться с существующей, явно ненормальной, ситуацией. Такая нестабильность и социальная напряженность не могут продолжаться долго и должны быть урегулированы, по нашим оценкам, в течение одного, максимум двух лет. Если мы, представители народа, не будем знать, как изменить преобладающие деструктивные тенденции в общественно-политической сфере, то мы неизбежно придем к установлению режима единоличной власти, то есть к диктатуре или даже к хаосу и анархии.

Социальная напряженность, описанная депутатом Гдляном, возможно, проявилась среди его избирателей в Москве, но Воткинск описанная Гдляном «лихорадка» еще не охватила. Было, однако, общее недомогание, которое одолело граждан. Согласно статье «В городском комитете КПСС», опубликованной «Ленинским путем» 28 июля 1989 года, когда Воткинская городская коммунистическая партия собралась в том месяце, чтобы обсудить результаты первых шести месяцев «новых условий управления», наложенных перестройкой на общую производительность экономики, результаты были решительно смешанными. Несмотря на то что было выполнено 104 % плана продаж и вложено 105 % запланированного капитала, эти показатели были достигнуты в большей степени за счет производительности труда, которая была на 126 % выше, чем в предыдущем году, а не за счет эффективных управленческих операций.

Цифры были обманчивы. Многие промышленные предприятия не выполнили свои планы, и в результате возникли перебои в предоставлении платных услуг населению Воткинска. Строительные проекты отставали, и только четыре из десяти запланированных проектов были завершены. Более того, впечатляющие показатели продаж были достигнуты почти исключительно за счет увеличения продаж алкогольных напитков. Как отметили в городском комитете партии, «население продолжает испытывать трудности с получением многих товаров. Существует много недостатков в том, как жителям Воткинска предоставляются потребительские и коммунальные услуги».

В другой статье «Ленинского пути», опубликованной 1 августа 1989 года и озаглавленной «Мы и перестройка», отмечалось, что в центре города Воткинское производственное объединение установило большое сооружение, предназначенное для демонстрации пропаганды в поддержку политики о перестройке. По словам члена комиссии, направленной для оценки эффективности пропаганды Коммунистической партии среди городского населения, пропагандистский стенд «состоит примерно из двадцати панелей, которые провозглашают Советскую власть сверху, снизу, справа и слева».

Однако член комитета отметил: «Содержание пропаганды явно не соответствует тому, что можно увидеть в этом районе или даже на самих панелях. «Моя фабрика — моя гордость!» — объявляет один из них, не обращая внимания на то, что в ней есть дыры. «Политика партии — это наша политика!» — произносит другой, и слова подчеркнуты, но табличка заржавела. «Качество — гарантия прогресса», — утверждает третий, но он зарос сорняками. Вся конструкция, — заметил член комитета, — очень похожа на сказочного великана, красивого и могучего, за исключением того, что его ноги запутались в сорняках и он не может двигаться вперед к тому месту, куда его зовет плакат «Прогресс».

Здесь, по словам местного репортера, было живое проявление «негативных тенденций» Джека Мэтлока, предвестника того самого «срыва и разрушения», о котором предупреждал депутат Гдлян. Министр обороны Дик Чейни предсказал неспособность Михаила Горбачева успешно реализовать свои инициативы по перестройке. В Воткинске точность этого прогноза проявлялась перед американскими инспекторами, которые ежедневно общались с населением города. Эта близость и понимание трудностей, с которыми столкнулась советская власть в достижении высоких целей, продвигаемых перестройкой, стали смущать местных советских чиновников.

«Инспектор — это не турист», — сказал однажды генерал Ладжуа советскому репортеру. Тем не менее жизнь работника Инспекционного агентства на местах, находящегося в Советском Союзе, не была ни сплошной работой, ни игрой. В том же интервью Ладжуа отметил, что инспекционная группа, в состав которой он входил, завершила свою работу и должна была посетить концерт в местном соборе. Другие инспекционные группы осматривали достопримечательности в различных местах, куда они направлялись, если позволяли время и обстоятельства.

Но, в конце концов, инспектор — это не турист. С другой стороны, контроль был другим. Согласно протоколу об инспекциях Договора РСМД, «инспекторам, осуществляющим инспекционную деятельность в соответствии с пунктом 6 статьи XI договора (т. е. инспекциям по контролю выезда из Воткинского завода), разрешается перемещаться в пределах 50 км от места инспекции с разрешения сопровождающего внутри страны и, по мере необходимости инспектируемого сторона, должна быть сопровождена внутри страны. Такое путешествие должно быть предпринято исключительно в качестве досуга».

Похоже, что в соответствии с положениями Договора о РСМД инспекторы были, по сути, туристами.

Несмотря на то, что досуг был правом, предусмотренным договором, с самого начала американские инспекторы столкнулись с реальностью, заключавшейся в том, что они были размещены в отдаленном уголке Советского Союза, который до их прибытия был закрыт для всех иностранцев. Регион не был ни подготовлен к приему 30 американских инспекторов, ни оборудован для обеспечения чего-либо большего, чем случайный туризм самого элементарного характера. Во время первых переговоров между генералами Ладжуа и Медведевым о проведении досуга в Воткинске, состоявшихся в мае 1988 года, даже советской стороне мешали как отсутствие соответствующих карт (советский генерал имел доступ только к туристической карте), так и полномочия — Воткинск был исключительной компетенцией Министерства оборонной промышленности.

Передовой отряд США, который находился в Воткинске с 19 июня по 1 июля 1988 года, должен был лучше понять, чего можно ожидать от инспекторов, которые будут жить во временных помещениях в центре Воткинска. Советские сопровождающие с Воткинского завода очертили «свободную от сопровождения» зону в центре города, где инспекторы могли свободно передвигаться самостоятельно и где можно было проводить личную фотосъемку без каких-либо ограничений, кроме полного запрета снимать военные или военно-промышленные объекты и места. Завод в центре города Воткинска располагался к востоку от зоны, свободной от сопровождения, и был хорошо виден инспекторам, которым при съемке было дано указание расположиться так, чтобы завод не находился на заднем плане каких-либо изображений.

В первые несколько недель инспекторы в полной мере воспользовались предоставленным им доступом в Воткинск. Все изменилось утром 18 июля, когда Советы сообщили инспекторам, что из-за «учений по гражданской обороне» американцы не могут покидать свои помещения без сопровождения и что любая фотосъемка запрещена. Ограничения были еще более ужесточены 19 июля, когда Советы проинформировали инспекторов, что им потребуется предварительное уведомление за 24 часа, чтобы инспектор мог обойти Воткинск, фактически положив конец существованию зоны, свободной от сопровождения.

Суть проблемы, по-видимому, заключалась в информации, полученной Советами об обращении с советскими инспекторами со стороны американского внутреннего сопровождения в Магне, штат Юта. Полковник Энглунд расследовал этот вопрос и действительно обнаружил, что советские инспекторы подвергались чрезмерно ограничительному режиму сопровождения: не менее восьми американских сопровождающих сопровождали каждую советскую группу, которая путешествовала в пределах их 50-километровой зоны отдыха. Также было введено полное ограничение на личную фотосъемку. Полковник Энглунд немедленно потребовал, чтобы американские сопровождающие изменили свои процедуры. Для реализации этого потребовалось время, которое заставило американское правительство побеспокоиться по поводу национальной безопасности и необходимости координации действий с различными ведомствами, когда дело доходило до изменения мер безопасности.

28 июля, когда я был на дежурстве на временном объекте, я разговаривал с полковником Энглундом о ситуации в Магне. Услышав, что советские инспекторы были очень довольны их организацией досуга, я позвонил Вячеславу Лопатину. Лопатин был тем, кто взял на себя инициативу по введению ограничений времяпрепровождения американских инспекторов. Затем я связался с Магной, штат Юта, и установил прямой контакт Лопатина с главой советской инспекционной группы. Когда он повесил трубку, Лопатин выразил свое удовлетворение обращением США с советскими инспекторами в Магне и сказал мне, что он постарается обеспечить, чтобы к обращению с американскими инспекторами в Воткинске Советы подходили таким же образом.

29 июля все ограничения были сняты, и условия вернулись к тем, какими они были, когда американские инспекторы впервые прибыли в Воткинск. Вопрос о взаимности должен был стать деликатным в будущем, поскольку обе стороны с пониманием относились к любым ограничениям договорного права на досуг для своих соответствующих инспекционных групп. Действительно, одной из моих постоянных задач после возвращения в США была поездка в Магну, штат Юта, чтобы ознакомиться с американскими процедурами сопровождения там для того, чтобы убедиться в отсутствии навязывания Советам чего-либо, что могло бы вызвать негативную реакцию у американских инспекторов в Воткинске.

За день до снятия ограничений полковник Коннелл в сопровождении Барретта Хавера и двух инспекторов из команды Готро (одна из инспекционных групп из 10 человек, которые помогали комплектовать объект контроля до тех пор, пока не могли быть привлечены инспекторы Hughes) встретился с городским исполнительным комитетом Воткинска. Встреча состоялась по приглашению Советов, которые были искренне заинтересованы в том, чтобы найти способы лучше познакомить американских инспекторов с жителями Воткинска. До этого времени, за исключением случайных контактов, все взаимодействия между американскими инспекторами и Советами осуществлялись на официальной основе. Горисполком был заинтересован в том, чтобы положить этому конец, дав инспекторам зеленый свет для взаимодействия с жителями Воткинска на гораздо менее ограничительной основе. Также он дал инспекторам многочисленные рекомендации относительно того, какие организации были бы восприимчивы к встрече с американцами.

Встреча инспекторов с горисполкомом открыла двери Воткинска для американцев. Инспекторы быстро установили тесные отношения с американским и английским клубами нескольких местных школ, в том числе с местным музыкально-педагогическим институтом. Инспекторы собирали грибы в местном лесу под бдительным присмотром своих сопровождающих, которые следили, чтобы американцы не взяли случайно какой-нибудь вредный гриб. Инспекторы посещали фильмы и театральные представления, а в начале сентября начали появляться на еженедельных танцах на открытом воздухе, проводимых во Дворце культуры, которые они посещали до середины октября, когда холодная погода положила конец празднествам.

Инспекторы посетили службы в местной православной церкви и, в знак того, что времена действительно «меняются», посетили рок-концерт и недавно вышедший фильм, оба из которых содержали обнаженную натуру, отклонение от нормы для консервативного советского общества. Когда температура упала, Советы превратили спортивный стадион в центре Воткинска в каток под открытым небом. Многие инспекторы приобрели коньки в местных магазинах и присоединились к жителям Воткинска, которые либо неторопливо катались на удивительно гладком льду, либо пробовали свои силы в хоккейных играх с местной молодежью.

Американцы также начали свои отношения с Клубом международной дружбы школы № 10. После встречи, на которой советские хозяева приготовили вкусный шведский стол, учителя и некоторые старшие ученики пригласили инспекторов на игру в баскетбол, что вызвало своего рода соперничество (Советы победили) и побудило американцев организовать баскетбольную команду, способную представлять Соединенные Штаты с честью. В конце концов баскетбольная команда США приобрела достаточную известность (после разгрома команды школы № 10 со счетом 168:72), чтобы получить вызов на игру с чемпионами города Воткинска. Инспекторы потерпели поражение перед толпой, собравшейся только в зале, со счетом 73:45. Однако они отметили, что большая часть их основного состава не присутствовала, и попросили провести матч-реванш, который был проведен. Позже, в полном составе и перед большой толпой, инспекторы напустили на себя гораздо более респектабельный вид, показательно проиграв 97:91 в овертайме.

В середине октября, в результате изменения политики, отражавшей улучшение отношений между американскими инспекторами и их советскими хозяевами, город Ижевск был открыт инспекторам для осмотра достопримечательностей и общественных мероприятий. Город Ижевск, находящийся якобы за пределами 50-километровой зоны отдыха, предлагал больший спектр развлечений, чем Воткинск. Мы поспешили сообщить об этом изменении мнения американским сопровождающим в Магне, которым было предложено найти подходящие места для советских инспекторов, находившихся за пределами 50-километровой зоны. Во время своего первого визита американские инспекторы были приглашены на экскурсию в музей Ижевского завода, где они посетили магазин «Охота» и изучили дробовики ручной работы, которые, по словам Советов, американские инспекторы могли приобрести по цене от 500 до 1000 руб. Несколько инспекторов выразили заинтересованность в покупке дробовика, создав совершенно новую «задачу» для персонала в США, поскольку необходимо было согласовать с Государственным департаментом и ATF процедуры импорта огнестрельного оружия из Советского Союза.

Явно осознавая, что инспекторы завоевывали население Воткинска, 7 ноября 1988 года Советы пригласили делегацию США для участия в параде в честь Октябрьской революции 1917 года, которая привела большевиков к власти (революция произошла 25 октября по «старому» календарю). Инспекторам было предоставлено место рядом с официальным надзорной трибуной, расположенной рядом с памятником Ленину в центре Воткинска. Характер Воткинска как города с одним заводом был наглядно продемонстрирован тем фактом, что более часа потребовалось различным подразделениям Воткинского машиностроительного завода, чтобы пройти мимо. Близость, которой наслаждались инспекторы и горожане, проявилась на публике, поскольку многие люди — родители школьников, с которыми мы подружились, новые друзья и случайные знакомые — спонтанно вышли из рядов участников марша, чтобы преподнести американским инспекторам цветы и воздушные шары.

Но моментом, который укрепил отношения между американскими инспекторами и жителями Воткинска, стало участие команды инспекторов в конкурсе талантов, организованном «Клубом веселых и изобретательных людей». Противоборствующей стороной была сборная команда, набранная из комсомола городских организаций торговли и бытового обслуживания. Приглашение было продлено 12 ноября, что дало американцам скудную неделю на то, чтобы готовиться к соревнованиям, которые были запланированы на ночь на 19 ноября.

Джон Сарториус взял на себя ведущую роль в организации команды, в которую вошли Мэри Джордан (лингвист Hughes, которая была избрана капитаном команды), коллеги-инспекторы Hughes Тим Кубик, Гэри Титселл, Фред Кой, Джим Стюарт и Энн Мортенсон, к которым присоединились Марк Дьюс и Роб Седерман из OSIA/ESD. Поскольку мероприятие должно было проводиться исключительно на русском языке, американцы обратились за помощью к Советам, которые предоставили трех англоговорящих сопровождающих: Марину Хатиашвили, Михаила Иванова и Бориса Невзорова. Дуг Энглунд был приглашен в состав «жюри» из пяти человек, которые судили мероприятие. Мероприятие проходило в театре «Победа», который вмещал 500 человек. Для этого мероприятия были только стоячие места: толпа, по оценкам, превысила 800 человек, заполнивших смотровую площадку, а еще сотни остались стоять снаружи, не имея возможности войти.

Советская команда явно состояла из опытных ветеранов прошлых соревнований, и они преуспели в импровизационных аспектах соревнований, где капитанам команд и их представителям было предложено спонтанно реагировать на ситуации, представленные им организатором мероприятия. Даже в официальной части соревнования советские спортсмены выступили хорошо, обрушив на публику пародии, в которых высмеивались как русские, так и американцы. Например, в одной советской «загадке» какие-то трое мужчин, одетых как испанские исследователи, приняли решительную позу, глядя на горизонт. Американская сторона не смогла дать ответ, который гласил: «Это строители готовятся начать строительство Воткинского парка отдыха и культуры». В другой советской пародии изображался американский инспектор по имени «полковник Энглунд», бродящий по улицам Воткинска под усиленной охраной, «осматривающий» все, но явно не обращающий внимания на все, что происходит вокруг него, включая торговцев черного рынка и проституток. Американская сторона ответила собственными сценками, в том числе с инспектором, пытающимся выучить русский язык. («Я сбежал из сумасшедшего дома», «очень хорошо» и «ты прекрасна, как пожарная машина» были среди фраз, которые бедный студент, изображенный Фредом Койем, сумел произнести, к счастью для толпы). Американцы также снесли дом демонстрацией того, как инспекторы пытались управлять стиральной машиной «Фея» (местное воткинское изделие), Советов, вывозящих контрабандой детские коляски с младенцами с фабрики под бдительным присмотром инспекторов (опять же, ссылка на местное воткинское изделие), и инспекторов, раздетых до трусов в русской бане, которые били друг друга тяжелыми русскими вениками, причиняя очевидную боль, в то время как Марк Дьюс стонал: «Ты уверен, что делаешь это правильно?» (Русские бани были известны своей практикой легкого поглаживания спины участников березовыми ветками, чтобы стимулировать кровоток.)

Финальный американский номер, по словам Дуга Энглунда, «был убийственным — исполнение песни The Beatles «Yesterday», к которому присоединилась большая часть аудитории, за которым последовала зажигательная версия «Подвоткинских вечеров» (интерпретация традиционной русской народной песни «Подмосковные вечера»), в которой говорилось о вербовке в Калифорнии, где были только «песок, солнце, пляжи», и приезде в Воткинск, где были только «холод и снег, только снег да снег».

В доме не было ни одного сухого глаза.

«Советская команда, — написал Дуг в отчете о событиях вечера генералу Ладжуа, — имела явное преимущество в уровне своих художественных достижений». Тем не менее сборная США выиграла со счетом 334:328, основываясь на том, что Дуг описал как «чистую энергию и реакцию толпы». «Но, — отметил Дуг, — это было действительно мероприятие, в котором были только победители: дружеские отношения, которыми мы наслаждались с другой командой как до, так и после мероприятия; талант и помощь, оказанные участвующими советскими сопровождающими; и искренняя и непосредственная теплота, продемонстрированная советской аудиторией, — все это свидетельство к тому факту, что то, что вышло из этого события, неизмеримо больше, чем то, что вошло в него. Обе стороны имеют полное право гордиться тем, что было сделано очень, очень хорошо».

Менее чем через неделю американские инспекторы приняли 85 советских граждан, состоящих из коллег с Воткинского завода и их семей, а также различных членов городского правительства Воткинска и общественности, с которыми инспекторы сблизились за первые несколько месяцев пребывания в Советском Союзе, на то, что было объявлено как «Первое ежегодное воткинское празднование Дня благодарения» в главном обеденном зале кафе «Космос». Шеф-повар Hughes, Чак Биазотти, работал с персоналом кафе, чтобы приготовить восхитительную русскую закуску, а также традиционную американскую индейку. Мероприятие прошло с большим успехом.

По мере того как ноябрь переходил в декабрь, отношения между американскими инспекторами, их коллегами на Воткинском заводе и жителями Воткинска только улучшались. Внимание средств массовой информации росло, и инспекторы и их работа в Воткинске стали сюжетной линией, которой советская пресса не могла насытиться. Интенсивный социальный график в сочетании с тесными рабочими отношениями, примером которых является участие советских лингвистов в конкурсе комедий, которое еще больше сблизили инспекторов и их социальное сопровождение. Инспекторы начали приглашать сопровождающих на «видеовечера» в общей комнате их временного жилья, где по просьбе Советов были показаны «Доктор Живаго», «Унесенные ветром» и «Взвод». (Выбранный американцами фильм «Доктор Стрейнджлав» был менее хорошо воспринят Советами, которые не могли понять, как история ядерной войны между США и Советским Союзом может рассматриваться как комедия.)

В отличие от заводских рабочих, ставших сопровождающими по договору, которые работали в Центре контроля, советские социальные сопровождающие были почти все из других мест, кроме Воткинска. В основном это были недавние выпускники колледжей, которые изучали английский язык и отбывали свои два года обязательной службы в обмен на бесплатное образование. Хотя большинство из них были набраны из Москвы, некоторые приехали из Ижевска, а также из других региональных университетских систем. Многих привлекла перспектива тесного сотрудничества с американцами (некоторые полагали, что они поедут в Соединенные Штаты в рамках своей работы). Никто не ожидал, что их отправят в Воткинск, и жизнь в таком отдаленном месте была для них таким же шоком, как и для американских инспекторов. В то время как обе стороны изначально были несколько сдержанны в отношении работы в непосредственной близости с людьми, которых они были обучены рассматривать как потенциально враждебных (Советы должны были сообщать о своих взаимодействиях с американцами в Первое управление [безопасности] Воткинского завода, который действовал под наблюдением местного КГБ, в то время как американцы были инструктированы обращаться с советскими социальными сопровождающими (почти исключительно привлекательными молодыми женщинами как с вероятными агентами сексуальной ловушки, известными как «Ласточки»), в конце концов здравый смысл взял верх, и, насколько это позволяли правила борьбы с братанием, строго соблюдаемые как американской, так и советской сторонами, отношения между американскими инспекторами и советскими социальными сопровождающими стали дружелюбными, если вообще не дружескими.

7 декабря Советская Республика Армения пострадала от землетрясения, в результате которого погибло от 30 до 50 тыс. человек и еще 130 000 получили ранения. Сотни тысяч остались без крова, а беженцев отправили в общины по всему Советскому Союзу, где им было предоставлено временное убежище. В рамках усилий по оказанию помощи армянским беженцам, которые были отправлены в Воткинск, местные власти организовали 17 декабря субботник, или рабочий праздник. Свободные от дежурства американские инспекторы пожертвовали на это свое время и труд, в дополнение к сбору более 700 руб. (около 1120 долларов США) в виде добровольных взносов. Доброжелательность, вызванная этим жестом, была огромной.

Подполковник Рой Питерсон сделал свою первую поездку в Воткинск незабываемой, организовав инспекторский хор, который провел дни и недели, предшествовавшие рождественским праздникам, угощая различных советских зрителей традиционными рождественскими гимнами. Выступления были сделаны перед городским торговым советом, различными школами и в канун Рождества на рынке под открытым небом, где жители Воткинска вежливо наблюдали, как инспекторы пробирались через репертуар праздничной классики.

26 декабря Советы из отдела 162 принимали инспекторов США на совместном праздновании Рождества и Нового года в кафе «Космос», на котором присутствовали более 100 человек. Советы накормили своих американских гостей прекрасным ужином, а затем развлекли их играми, песнями и танцами. Дед Мороз (советский Санта-Клаус, которого играл один из заводских рабочих) появился, чтобы передать подарки инспекторам, прежде чем отправиться на объект контроля, где он встретился с дежурным американским персоналом (как дежурный офицер в ту ночь, я могу засвидетельствовать о том, насколько желанным был этот визит).

Как и в случае с Соединенными Штатами, Рождество было волшебным временем для советских граждан Воткинска. В каждой школе для детей было организовано тщательно продуманное рождественское представление (инспекторы были приглашены посетить некоторые из них). 30 декабря Воткинская городская дума открыла «Город-сказку» — небольшую деревню ледяных скульптур, установленных специально для детей на главной площади в центре Воткинска. Дюжина инспекторов, включая меня, посетили это открытие и обнаружили, что наш внутренний ребенок раскрепостился, когда мы играли с детьми среди искусно вырезанных статуй. А в канун Нового года Советы открыли свои дома для инспекторов, чтобы встретить Новый год в духе дружбы, которой никто не мог себе представить, когда договор был подписан чуть больше года назад.

Как отметил английский поэт Джеффри Чосер в своем произведении «Троил и Крисейда», «всему есть конец, в том числе и хорошему». Этот вечный афоризм в полной мере применим к безмятежному периоду американо-советских отношений в Воткинске, который длился с августа по декабрь 1988 года. 2 января 1989 года в досуге США была нажата кнопка «пауза», поскольку американские инспекторы применили подход «вся команда без исключений», когда дело дошло до получения поставок мебели для постоянных жилых помещений США, которые в то время близились к завершению за пределами Воткинского завода окончательной сборки ракет. Когда полтора месяца спустя дела на рабочем фронте пришли в норму, Советы 162-го отдела были заметно менее восприимчивы к просьбам США о проведении досуга.

Зона «без сопровождения» в центре Воткинска продолжала существовать, как и было объявлено. Однако Советы ясно дали понять, что, как только американские инспекторы покинут свои временные помещения и переедут в постоянное жилье, примыкающее к объекту контроля, доступ в город Воткинск будет предоставляться «по запросу», и потребуется советское сопровождение.

Запросы на проведение досуга за пределами зоны «без сопровождения», известные как заявки, подавались в письменном виде по крайней мере за 24 часа до прибытия Советов, которые затем организовывали транспорт и сопровождение по мере необходимости. Советы собрали список регулярных занятий, таких как плавание, посещение тренажерного зала, и просьбы США об этом почти всегда удовлетворялись (исключение составляли случай, когда заведения были закрыты).

Заявки для других пунктов назначения, таких как город Чайковский (в радиусе 50 км для разрешенных туристических поездок, но расположенный в Пермской области, в отличие от Удмуртской Республики, и поэтому требующий дополнительной координации), требовали уведомления за 48 часов или более, но почти всегда предоставлялись.

Первым признаком наличия проблемы стало то, что группе инспекторов было отказано в обычной просьбе поужинать в баре Ivrus Grotto. Ivrus, ресторан-клуб, который открылся в сентябре 1988 года, стал постоянным местом пребывания инспекторов (действительно, инспекторы организовали несколько званых обедов в там в честь различных краткосрочных инспекционных групп, которые пополнили штат сотрудников на месте в сентябре-октябре 1988 года). Строительство Ivrus частично спонсировалось Воткинской фабричной ассоциацией и располагалось в районе Первого поселка, где находилось несколько общежитий, используемых неженатыми рабочими Воткинской фабрики, включая всех социальных сопровождающих, из которых Ivrus надеялся привлечь постоянную клиентуру.

Созданный по образцу аналогичного заведения в городе Казани, Ivrus представлял собой модернистский ресторан, стены которого были сконструированы так, чтобы выглядеть как интерьер пещеры. Ресторан, рассчитанный примерно на 40 человек, предлагал относительно уютный ужин, состоящий из этнических армянских блюд, таких как шашлык (кусочки баранины и/или курицы, насаженные на шампуры), люля-кебаб (мясной фарш, который подается на шампурах) и хашлама (армянское рагу из баранины). Еда была дорогой по сравнению с другими заведениями, но отличалась высоким качеством, была безупречно приготовлена и представлена.

Здесь же были ухоженный бар, где клиенты могли приобрести напитки, и отдельная комната для танцев. Танцпол можно было превратить в видеозал, где посетители могли бы перекусить, просматривая последние выпуски. В то время как инспекторов привлекло меню, еще больший интерес вызвал тот факт, что в Ivrus всегда была оживленная толпа местных жителей, которые придавали ему очарование, что делало его привлекательным местом для инспекторов, ищущих разнообразия в своей рутине. К середине февраля 1989 года, когда вопросы с доставкой и установкой мебели были взяты под контроль, несколько инспекторов подали заявку поужинать в Ivrus. Заявка была отклонена. Когда спросили о причине отказа, Советы ответили одним словом: «хулиганство».

Местные власти отслеживали рост уровня преступности и приписывали это бандам праздной молодежи, которые любили собираться в так называемых «видеозалах», где под видом просмотра фильмов занимались так называемым «антиобщественным поведением» — пили, курили и употребляли наркотики, что привело к мелким кражам, кражам со взломом и нападениям. Чтобы бороться с таким поведением, советские власти закрыли «видеозалы», что, в свою очередь, означало упразднение одного из самых прибыльных видов деятельности ресторана Ivrus. С исчезновением видеозаписей Ivrus начал привлекать все более пристальное внимание толпы, состоящей из разочарованных молодых мужчин и женщин, которые напивались в баре и мешали другим посетителям. Ivrus, по мнению советских властей, превратился из первоклассного места в передовую современной преступности. Соответственно, советские власти закрыли его для инспекторов. Опасения по поводу хулиганства побудили Советы ограничить свободу доступа инспекторов, которой они ранее пользовались по всему Воткинску, для более контролируемых и сдержанных встреч. Инспекторы, естественно, воспротивились этим новым ограничениям, и отслеживание количества забракованных заявок стало задачей для дежурных сотрудников OSIA. Проблема отклоненной заявки даже приобрела личный аспект — после того, как мне было отказано в разрешении наблюдать за выборами 21 мая, я сообщил об инциденте полковнику Энглунду, который решил обострить вопрос, официально запросив у Советов объяснения, почему моя просьба была отклонена. Советы, по-видимому, обиделись на жалобу, и я обнаружил, что мои личные заявки были навсегда отклонены, в том числе встреча, которую я назначил местной портнихе, собиравшейся сшить платье для моей жены. Было объявлено перемирие, поскольку обе стороны готовились к Дню открытых дверей и визиту посла Мэтлока. Но проблема отклоненной заявки продолжала тлеть, ожидая только подходящего момента, чтобы поднять свою уродливую голову.

Есть русская поговорка: «Не знаешь, где найдешь, где потеряешь», которая лучше всего отражает роль судьбы в великой схеме вещей. Это справедливо и в отношении досуга американских инспекторов в Воткинске. В январе 1989 года Ричард Макгиббон, специалист по технологиям верификации, нанятый Национальной лабораторией Sandia, находился в Воткинске, помогая с установкой средства контроля выезда из главных ворот Воткинского завода. Ричард вместе с другими инспекторами взял интервью у советского журналиста, который процитировал комментарий Ричарда о боткинском «море снега», замечание, которое касалось того, что Ричард назвал очень позитивным опытом в Советском Союзе.

11 марта 1989 года он испытал сильную боль в груди во время выполнения своих обязанностей в Центре контроля. Дейв Пирсон, дежурный помощник врача Hughes, решил, что состояние Ричарда было достаточно серьезным, чтобы попросить Советы эвакуировать его на машине скорой помощи в Воткинскую заводскую больницу в центре города. Там советские врачи быстро оценили, что Ричард нуждается в специализированной помощи, которую можно было оказать только в Ижевском кардиологическом центре. Дейв Пирсон в сопровождении Зои Халулакос ехал с Ричардом в советской машине скорой помощи, когда его перевозили в Ижевск, и оставался с ним, пока его осматривал штат опытных кардиологов.

Было быстро решено, что Ричарда необходимо будет эвакуировать с медицинской точки зрения на военный объект США в Ландштуле, Германия, для лечения. Пока прорабатывались детали его транспортировки, Ричард оставался под пристальным наблюдением ижевских кардиологов, которые провели спасительное нехирургическое вмешательство для стабилизации состояния Ричарда, чтобы его можно было перевезти в Германию. К 15 марта 1989 года состояние Ричарда улучшилось до такой степени, что он мог путешествовать под наблюдением врача. Самолет С-9 Nightingale Medivac ВВС США, базирующийся на авиабазе Рейн-Майн в Западной Германии, вылетел прямо в аэропорт Ижевска, где Дейв Пирсон и ижевские кардиологи передали Ричарда на попечение медицинской бригады ВВС США. Ричарда доставили на авиабазу Рамштайн, где его встретил Майк Уилкинг, местный представитель Hughes, базирующийся во Франкфурте, который сопроводил Ричарда в военный госпиталь Ландштуль. Позже Ричард полностью выздоровел, хотя ему так и не суждено было вернуться в Воткинск.

Сердечный приступ Ричарда Макгиббона привел американских инспекторов к контакту с целой группой людей, с которыми в противном случае у нас никогда бы не было возможности встретиться, — врачами и медсестрами Ижевского кардиологического центра. Учитывая характер работы Ричарда, нам нужно было постоянно следить за ним. Это означало, что в кардиологическом центре Ижевска у нас были два инспектора из США на постоянной основе, работающие по 12 часов в смену. Большую часть этого времени Ричард находился под действием седативных препаратов, так что нам ничего не оставалось, как ждать у его постели, пока за ним ухаживали советские медицинские работники. Мы узнали врачей и медсестер по именам, но поскольку они были непревзойденными профессионалами, а мы никогда не могли оставить Ричарда, у нас не было возможности для расширенных бесед, которые обычно происходят, когда люди находятся рядом друг с другом.

Когда Ричарда благополучно погрузили в санитарную машину 0–9 и отправили домой, мы, инспекторы, вернулись к своему обычному графику работы. Мы нашли время, чтобы выделить работу одной из советских сопровождающих, Аллы Зотовой, которая оказывала великолепную лингвистическую поддержку на протяжении всего пребывания Ричарда в Ижевске. Инспекционная группа США обычно довольно сдержанно хвалила работу наших советских коллег перед их руководством, опасаясь, что это может привлечь нежелательное внимание со стороны советских служб безопасности, которые могли бы прочитать злой умысел за нашей похвалой. Но работа Аллы за это время была поистине исключительной, настолько, что мы нарушили нашу собственную политику, написав официальное письмо с признательностью за поддержку, которую она оказывала как американским инспекторам, так и советским кардиологам.

Письмо было подписано и доставлено, и мы решили оставить дело Макгиббона в прошлом. Однако через неделю после отъезда Ричарда из Ижевска мы получили приглашение от доктора Евгения Одиянкова, главного кардиолога Ижевского кардиологического центра, посетить прием, «чтобы лучше узнать друг друга». Я довел это приглашение до сведения Дуга Энглунда, который подумал, что это неплохая идея — прийти на прием. Мы отправили заявку в отдел 162, которая была одобрена.

Дуг Энглунд повел группу шести инспекторов в Ижевск, где доктор Одиянков и его сотрудники ждали нас в вестибюле Центра. Это было очень вежливое, мрачное мероприятие — до неловкости. Мы обменялись любезностями. Мы сидели в тишине. Доктор Одиянков, чувствуя настроение, наклонился к Дугу Энглунду. «Наш лидер, господин Горбачев, объявил войну алкоголю. Как хорошие коммунисты, мы должны поддерживать нашего лидера. Вы присоединитесь к нам в этой борьбе?»

Перед приездом мы с Дугом поговорили об алкогольной политике и о том, что по этому поводу считает OSIA. Как резидент контрразведки, он обратился ко мне за адекватной интерпретацией. «Только дипломатические тосты», — был мой ответ.

После того как доктор Одиянков заговорил, Дуг посмотрел на меня: «Похоже, мы в безопасности». Я кивнул. Дуг повернулся к доктору Одиянкову и заявил, что с удовольствием поддерживает воздержание.

Улыбка на лице доктора Одиянкова растянулась от уха до уха. «Да, в свое время. Но сначала есть борьба. Как солдат, вы это понимаете». Доктор Одиянков подал знак своим сотрудникам, которые достали несколько ящиков, полных бутылок водки. «У нас много врагов, которых нужно убить!»

С этого момента вечер пошел под откос — я помню, как меня привели в зал, где группа играла рок-музыку, а персонал, в том числе много милых женщин — врачей и медсестер, ждали, чтобы потанцевать. Другие инспекторы, в том числе две женщины-переводчицы, попали в аналогичную засаду. С дипломатической точки зрения это дело имело большой успех. С точки зрения контрразведки, особенно учитывая безудержные нарушения антиалкогольной политики OSIA, встреча с кардиологами была катастрофой.

Когда несколько недель спустя мы получили второе приглашение присоединиться к доктору Одиянкову и его сотрудникам для поездки на лодке Кардиологического центра по реке Каме, Дуг посмотрел на приглашение с трепетом. Мы оба согласились, что будем настороже, если повторится водочная засада, в которую мы попали в Кардиологическом центре. После того как мы с Дугом в сопровождении четырех других инспекторов расселись по своим местам и судно тронулось, доктор Одиянков задал нам следующий вопрос: «Мы, Советы, гордимся продуктом нашего труда. Здесь армянский коньяк самый лучший. Но на Западе «Хеннесси» — любимый бренд».

Доктор Одиянков достал две бутылки: одну армянского коньяка, другую «Хеннесси». «Мы уважаем ваше мнение и просим вас помочь нам решить этот вопрос», — Дуг посмотрел на меня. Это был всего лишь один тост. Какой вред может с нами случиться? Я кивнул.

Бокалы были наполнены. Мы их осушили и объявили о нашей готовности вынести решение. «Не так быстро», — сказал доктор Одиянков. «Проблемы такого масштаба требуют интенсивных исследований. Окончательное решение ждет опустошения бутылок!»

Бокалы были наполнены еще два раза, и в этот момент у нас закружилась голова и мы с Дугом вынесли единодушный вердикт: армянский коньяк был намного лучше.

Намек на улыбку доктора Одиянкова: «Идеально! Потому что у нас просто случайно оказался его ящик, который в честь признания этой советской победы над Западом должен быть съеден!»

После этого момента моя память затуманилась…Я вспоминаю деревню, шашлык, баню и то, как меня избили до полусмерти березовыми ветками. Я помню головную боль.

Таким образом, из несчастья Ричарда Макгиббона родилась прочная дружба между американскими инспекторами и мужчинами и женщинами Ижевского кардиологического центра. Инспекторы регулярно совершали поездки в Ижевск, чтобы пообщаться с врачами и медсестрами, хотя и в гораздо более цивилизованной и сдержанной манере, чем при первой дикой встрече. Мы также регулярно плавали вверх и вниз по реке Каме на их лодке, ловили рыбу и наслаждались пикником на открытом воздухе в большой компании.

14 июня 1989 года Дуг Энглунд встретился с Александром Соколовым и Анатолием Томиловым, чтобы обсудить то, что в итоговом меморандуме для протокола было описано как «множество нерешенных вопросов». Это была первая предметная встреча между американской и советской сторонами после Дня открытых дверей и визита посла Мэтлока. Одной из целей Дуга на этой встрече было оценить текущее состояние американо-советских отношений в Воткинске. Несмотря на успех Дня открытых дверей и вылазки с врачами и медсестрами, в остальном отношения между инспектором и инспектируемым, казалось, застряли на том же прохладном уровне, который существовал до этого события. Если это действительно так, Дуг надеялся выяснить, почему.

Первый вопрос, поднятый Дугом, касался тестов качества воды, используемой инспекторами на объекте контроля. Дуг представил это как проблему растущей политической чувствительности — советская пресса расспрашивала американских инспекторов об использовании ими импортной воды во время Дня открытых дверей. Но реальность такова, что у инспекторов были законные опасения по поводу здоровья, когда речь заходила о воде, поставляемой им.

Американские инспекторы были обеспокоены качеством воды с того момента, как они прибыли в Воткинск в июле 1988 года. В качестве меры предосторожности инспекторам было дано указание кипятить воду перед употреблением в ожидании результатов тестов, проведенных на пробах воды, которые были взяты во временном жилищном объекте, в районе места, где проводился контроль, и в роднике рядом с временным жилищным объектом, используемым инспекторами в качестве источника воды. Эти первоначальные образцы были взяты также и доктором Райаном, который выполнял обязанности врача со 2 по 15 июля 1988 года в составе команды Гилер. Доктор Райан проверил образцы медицинскими властями на авиабазе Рейн-Майн в Западной Германии, которые обнаружили, что во всех трех случаях вода была загрязнена многочисленными «неспецифическими культурами», которые можно было устранить кипячением воды.

Полковник Коннелл, в то время командовавший на месте, был недоволен методологией, используемой при отборе и оценке образцов, и приказал провести повторный отбор проб, который был взят из Воткинска доктором Кноделем, заменившим доктора Райана, когда команда Готро сменила команду Гилера в середине июля 1988 года. Эти образцы были оценены лабораторией гигиены окружающей среды ВВС США на авиабазе Линдсей, Западная Германия, которая также обнаружила, что вода загрязнена культурами, которые можно удалить кипячением.

В то время как вторая проба воды была отправлена из Воткинска в августе 1988 года, OSIA получила результаты только в середине декабря 1988 года. Задержка привела к отправке третьей пробы воды, взятой из водопроводных кранов, которыми пользовались американские инспекторы на объекте в начале декабря. Hughes взял на себя ответственность за этот тест, который был заключен по контракту с компанией Battelle Europe для анализа. В отличие от результатов, полученных в двух предыдущих образцах, в образце Баттелле были обнаружены высокоопасные концентрации полихлорированных дифенилов, или ПХД, искусственного химического вещества, устойчивость которого к экстремальным температурам и давлению сделала его популярным для использования в электрооборудовании, таком как конденсаторы и трансформаторы, а также в качестве гидравлической жидкости и смазочных материалов. ПХД были запрещены в Соединенных Штатах в 1979 году из-за опасности, которую они представляли как для здоровья человека, так и для окружающей среды. Однако Советский Союз продолжал широко использовать это химическое вещество, что объясняло присутствие ПХД в пробе воды Баттелле на уровне 85,5 части на миллиард, что значительно превышает стандарт в 1 часть на миллиард, действовавший в то время в Министерстве обороны для грунтовых вод (этот стандарт с тех пор был пересмотрен до 5 частей на миллиард).

Поскольку ПХД нельзя было удалить из воды кипячением, американские инспекторы были немедленно уведомлены о необходимости прекратить потребление воды на объекте. Были приняты меры по отправке в Воткинск достаточного количества бутилированной воды и безалкогольных напитков, чтобы обеспечить каждого инспектора двумя литрами воды и двумя банками газировки в день, до тех пор пока на объекте контроля не будет установлена система фильтрации воды.

Чтобы спроектировать систему фильтрации воды для конкретных условий водоснабжения, компания Battelle попросила использовать специальный набор для тестирования воды и сбора проб, которые затем будут использоваться их персоналом для точной настройки конкретных требований к фильтрации. После консультаций с Анатолием Томиловым полковник Коннелл решил, что все будущие пробы воды будут проводиться совместно с Советами, и распорядился доставить два тестовых набора, один из которых будет возвращен Battelle для оценки, а другой будет передан Советам для их собственного независимого анализа. Отбор проб проводился под наблюдением заводского персонала, а американский образец был отправлен с выездной ротацией в апреле 1989 года. Однако этот образец был изъят советскими властями в Москве, которые заявили, что образцы были собраны в нарушение договора, несмотря на то что они были собраны совместно с персоналом завода в Воткинске.

Когда американские инспекторы опротестовали этот захват советским офицерам из Центра по уменьшению ядерной опасности, им сообщили, что вопрос о пробах воды в Воткинске относится к компетенции Министерства оборонной промышленности, а не Министерства обороны. Когда инспекторы указали, что пробы воды были взяты в присутствии и с разрешения персонала с Воткинского завода — дочернего предприятия Министерства военной промышленности — им было сказано обсудить этот вопрос с руководством завода. Начальник 162-го отдела Анатолий Томилов был проинформирован о ситуации и выразил удивление. Однако, как только он связался со своим начальством в Москве, он промолчал по этому вопросу, сказав только, что этот вопрос будет решаться его начальством. (Очевидно, со стороны КГБ были опасения, что пробы воды могут раскрыть секреты, касающиеся производственных процессов, используемых на заводе окончательной сборки ракет, в некоторых из которых использовались ПХД. Советский образец был изъят властями для последующей оценки.)

Теперь, примерно два месяца спустя, Дуг Энглунд давил на Томилова и Соколова, требуя ответа. Вопрос о разрешении Министерства промышленности на экспорт изъятых проб воды в настоящее время является спорным, поскольку пробы, которые были собраны с использованием специализированных наборов, требующих охлаждения, давно испортились. Однако, даже если бы были доставлены новые комплекты и взяты новые образцы, для продолжения работы США требовалось одобрение Министерства оборонной промышленности. Сначала Соколов отрицал, что ему что-либо известно о пробе воды, находящейся в распоряжении Советов; позже он изменил свою позицию, отметив, что местная советская лаборатория не может провести анализ на наличие ПХД. Томилов пообещал, что займется расследованием этого вопроса, когда посетит Москву на следующей неделе. Тем временем Дуг сообщил Советам, что инспекционная группа начнет предварительную подготовку к установке системы очистки воды на кухне Рузвельта — шеф-повару Hughes нужна была питьевая вода в достаточном количестве, чтобы обеспечить участок свежеприготовленными блюдами.

Затем полковник Энглунд перешел к перечислению дополнительных областей, в которых недавнее советское сотрудничество было менее чем удовлетворительным. Еда была одним из таких случаев, когда Воткинская фабрика прекратила поставки обещанных продуктов питания, вынудив инспекторов самостоятельно совершать покупки на рынках города. Другим вопросом была безопасность — еще в апреле Советам был предоставлен список рекомендаций относительно улучшения периметра вокруг завода окончательной сборки ракет.

Сначала Соколов отрицал, что когда-либо получал такой список (хотя я лично вручил его ему). Когда его спросили, Томилов признал, что Советы получили список, но отметил, что они мало что могли сделать, поскольку большинство рекомендаций требовали расходования ресурсов, которые не были запланированы. Затем Томилов ехидно заметил, что, если американская сторона не удовлетворена этим ответом, они должны поднять этот вопрос на SVC, или же выполнить свою предыдущую угрозу сослаться на несоблюдение Советского Союза как на аномалию договора в следующем ежемесячном инспекционном отчете.

Почувствовав растущий гнев Дуга, вмешался Соколов и предложил американской и советской сторонам провести совместную расширенную инспекцию периметра на следующий день, 15 июня, где можно было бы обсудить конкретные возможные улучшения. Мне было поручено возглавить эту инспекцию, в ходе которой были сделаны те же рекомендации, которые были выдвинуты в апреле. На этот раз, когда советский заводской персонал присутствовал, чтобы засвидетельствовать озабоченность инспекторов, сообщение, казалось, дошло до них. Еще раз была сформирована рекомендация по улучшению контроля по периметру и Советы пообещали уделить ей должное внимание.

Наконец, Дуг поднял вопрос об отклоненных заявках. Он начал с того, что попросил объяснить причину отказа Советского Союза разрешить мне присутствовать на самых последних выборах, состоявшихся 21 мая. Соколов ответил, что это произошло из-за вмешательства заместителя мэра Кулемина, который возражал против моего присутствия. Затем Дуг поднял вопрос об отказе инспекторам в разрешении посетить Дом моды. Г-н Томилов в ответ подробно рассказал о трудностях получения назначения портного в Советском Союзе.

Затем Дуг поднял вопрос о туристических поездках в целом — с упразднением бывшей зоны «без сопровождения» в городе инспекторам было отказано в посещении объектов, которые раньше можно было посещать без проблем. Даже такая рутинная вещь, как поход в город за хлебом, для инспекторов стала трудной. Томилов отметил, что власти города сочли многие районы города закрытыми для инспекторов, в том числе районы, которые не имели никакого отношения к Воткинскому заводу. Во многих случаях Советам требовалось уведомление более чем за 24 часа, чтобы принять меры, необходимые для предоставления доступа инспектору. Если запрос инспектора не предоставлял достаточно времени для получения разрешения, в нем немедленно отказывалось.

Затем Советы представили Дугу список собственных жалоб, в основном касающихся проведения инспекций на объекте контроля. Советы настаивали на возможности проверки программного обеспечения, используемого в DCC, построчно на уровне исходного кода, отмечая, что от этого в конечном счете зависит дальнейшая работа DCC. Дуг ответил, отметив, что это вопрос для SVC и что он передаст советские опасения в штаб-квартиру OSIA для принятия мер. Затем Томилов пожаловался на перемещение инспекторов из жилых и административных зданий в то, что он назвал «технической зоной», — ЦОД, склад и объект КаргоСкан. Томилов настоял на том, чтобы Советы получили контроль над значками инспекторов, гарантируя, что дежурные инспекторы должны будут сначала зарегистрироваться у них, прежде чем выполнять свою работу. Дуг отверг это предложение наотрез. Вопрос о передвижении инспекторов на месте останется серьезным вопросом в обозримом будущем.

Дуг покинул встречу с растущим чувством тревоги по поводу траектории американо-советских отношений в Воткинске. Его опасения только усилятся в ближайшие дни и недели.

По мере приближения первой годовщины прибытия американских инспекторов в Воткинск встал вопрос о том, как лучше отметить это событие. С точки зрения американских инспекторов, было сочтено, что наилучшим способом сделать это было бы перенести традиционное празднование Дня независимости с 4 июля (которое приходится на вторник) на 1 июля (суббота) и рассматривать это событие как совместный праздник. Предварительная координация была проведена между инспекторами США и отделом 162 как с точки зрения времени и места проведения празднования, так и с точки зрения того, кого инспекторы планировали пригласить на мероприятие (в основном, сокращенный список гостей Дня открытых дверей). Затем, 22 июня, советский начальник смены сообщил дежурному офицеру США, что могут возникнуть проблемы с США относительно празднования Дня независимости.

Когда Дуг Энглунд присоединился к генералу Ладжуа и Джорджу Коннеллу в Москве для встречи с Советским центром по уменьшению ядерной опасности и официальными лицами Министерства оборонной промышленности по поводу расходов по договору, Чак Майерс в сопровождении Барретта Хавера (который курировал планирование мероприятия) взял на себя инициативу по проработке вопроса о Дне независимости с Александром Соколовым (Томилов также был в Москве на конференции по договорным расходам). Соколов открыл встречу, заявив, что, как только Воткинский завод узнал, что американцы планируют провести еще одно мероприятие в их жилом комплексе, они направили эту информацию в Министерство оборонной промышленности для получения указаний. Соколов утверждал, что завод добивался разрешения разрешить советским гражданам, которые не были сотрудниками, доступ к тому, что Советы все еще считали секретным военным объектом. Министерство оборонной промышленности в ответ заявило, что на торжествах может присутствовать только персонал, непосредственно работающий на заводе окончательной сборки ракет. Запрет для неаффилированных лиц распространялся даже на семьи заводских служащих.

Для Майерса и Хавера советский запрет на посещение посторонних был неприемлемым. Уважая необходимость обеспечения безопасности Воткинского завода, вопрос о посещении был вопросом взаимности — советским инспекторам в Магне разрешалось приглашать в свои жилые помещения любого, кого они хотели, при условии, что они заранее уведомляли американских сопровождающих. Майерс отметил, что выбор места для жилья был сделан Советами, и поэтому им придется найти способ обойти эту проблему.

В качестве альтернативы проведению празднования в американском жилом комплексе Соколов вместо этого предложил инспекторам рассмотреть либо Дом культуры, либо дачу Устинова, оба из которых могут быть предоставлены советской стороной без каких-либо проблем, Майерс ответил, повторив, что это не вопрос практических соображений в той же степени, в какой это было принципиальным вопросом, — американским инспекторам должно быть разрешено приглашать в свой жилой район кого они захотят, при условии, что они заранее уведомят Советы. Такова была договоренность в Магне, и инспекторы были полны решимости применить ее и к ним. Соколов отметил, что вопрос доступа на территорию завода был принципиальным и для Советов.

Обе стороны отложили встречу, согласившись, что планирование празднования Дня независимости будет продолжаться в ожидании окончательного решения Министерства оборонной промышленности. На вопрос о том, как лучше отпраздновать первую годовщину прибытия американских инспекторов в Воткинск, Майерс согласился с Соколовым в том, что на даче Устинова следует организовать небольшое мероприятие для генерала Ладжуа, генерала Медведева и избранного числа других участников.

Однако, когда Чак Майерс сообщил Дугу Энглунду и генералу Ладжуа о советской позиции, ограничивающей доступ советских граждан, приглашенных американскими инспекторами, в жилищный фонд США, генерал Ладжуа в ответ отменил запланированную встречу на даче Устинова и вместо этого предложил ему и генералу Медведеву выступить с замечаниями по поводу годовщины на праздновании Дня независимости в четверг 1 июля. Эта информация была передана Александру Соколову 25 июня вместе с повторным запросом о принятии решения о том, будет ли разрешено присутствовать на праздновании советским гостям, не связанным с заводом, приглашенным американскими инспекторами.

28 июля Советы отреагировали официальным решением Министерства оборонной промышленности. «Завод, — говорилось в решении, — который использует в своей деятельности взрывоопасные смеси, исходя из своей безопасности, не может допустить присутствия предложенного вами обширного контингента гостей на территории, принадлежащей объекту и непосредственно прилегающей к нему. Мы предлагаем вам сократить список гостей, исключив тех людей, которые не имеют никакого отношения к деятельности завода». Решение, изложенное в меморандуме, подписанном Анатолием Томиловым, завершилось повторением предложения об использовании Дома культуры в качестве подходящего места для проведения празднования Дня независимости.

Барретт Хавер связался с полковником Коннеллом, который в тот вечер находился в Москве в ожидании обратного рейса в Ижевск. Коннелл принял решение продолжить празднование Дня независимости в жилом районе США, как и планировалось, даже с урезанным списком гостей. Он указал, что первым делом утром необходимо встретиться с Томиловым, чтобы обсудить этот вопрос.

Встреча Коннелла с Томиловым прошла не очень хорошо. Советы повторили директиву Министерства оборонной промышленности, указав, что у них нет гибкости в этом вопросе. После встречи Коннелл составил меморандум для генерала Ладжуа, который все еще находился в Москве. «Были даны намеренно расплывчатые ответы, — писал Коннелл, — когда его спросили, является ли это универсальной политикой, которая распространяется на всех посетителей жилищного фонда США. Очевидно, что вероятность принятия ответных мер в Магне (мы просим вас рассмотреть) не ускользнула ни от г-на Томилова, ни от г-на Соколова. Я посоветовал мистеру Томилову, — продолжил Коннелл, — что оба советских варианта (т. е. использование дачи Устинова или Дома культуры) были неприемлемы и далее заявили, что вместо этого американские инспекторы будут отмечать 4-е число самостоятельно во вторник».

Коннелл рекомендовал «советской стороне спланировать какую-нибудь скромную церемонию в ознаменование завершения первого года работы».

Коннелл знал, что генерала Ладжуа будут сопровождать генерал Медведев, Лев Кокурин (чиновник Министерства оборонной промышленности, прикомандированный к SVC), г-н Рыненко из Московского института термодинамики (конструкторское бюро Надирадзе) и полковник Лебедев, бывший руководитель советской инспекционной группы в Магне. Любое нарушение запланированного графика мероприятий будет расценено как позор для Советов, что, как надеялся Коннелл, шокирует их и заставит принять меры по изменению политики Министерства оборонной промышленности.

Преобладали более спокойные головы. Генерал Ладжуа после консультаций с генералом Медведевым решил отправиться в Воткинск 30 июня, где он и его группа проведут ночь в американском жилом комплексе. Следующий день будет посвящен встречам с советскими и американскими инспекторами, включая откровенное обсуждение проблем. Ладжуа надеялся, что, разоблачив высшее советское руководство в мелочности спора вокруг Воткинского завода (особенно полковника Лебедева, который слишком хорошо понимал последствия взаимности), можно будет оказать давление, чтобы добиться изменения отношения.

1 июля пришло и ушло. Празднование Дня независимости прошло, как и планировалось, с участием примерно дюжины советских работников с завода. Генерал Ладжуа и генерал Медведев выступили с заявлениями по случаю годовщины прибытия американских инспекторов в Воткинск. Но в то время как в американском жилом комплексе все атрибуты празднования были выставлены на всеобщее обозрение, с красными, белыми и синими флагами, развешанными по всему участку, это была всего лишь видимость, прикрывающая более широкую дисфункцию, которую нельзя было объяснить только советской мелочностью.

Дело в том, что за прошедший год Советский Союз изменился, и не в лучшую сторону. Давление, вызванное силами перестройки, тяжелым бременем легло на жителей Воткинска и на Советский Союз в целом. Их жизнь была полна неопределенности, и присутствие американских инспекторов, чтобы лично засвидетельствовать в такой интимной манере дискомфорт, который это вызывало, только вызывало негодование.

Альфред Адлер, известный австрийский психотерапевт, наиболее известный как основатель школы индивидуальной психологии, как известно, заметил: «Видеть глазами другого, слышать ушами другого, чувствовать сердцем другого. На данный момент это кажется мне приемлемым определением того, что мы называем социальным чувством».

В августе 1988 года, когда я только что вернулся из своей второй командировки в Воткинск, ко мне обратился командующий ВМС Кенделл Пиз, сотрудник OSIA по связям с общественностью. «У меня есть репортер из «Бостон Глоуб», который хотел бы сделать репортаж о Воткинске, — сказал Пиз. — Вы и майор Хавер были назначены добровольцами».

Ветеран РАО провел для нас с Барреттом краткий инструктаж о том, что мы могли и чего не могли сказать. «Не лгите, — сказал он. — Но и не сдавайте контору. Чем меньше, тем лучше». Он оставил нам этот последний совет. «Это все еще холодная война. С Советами мы в дружеских отношениях, но мы не друзья».

Получившаяся в результате статья, написанная Томом Эшбруком и озаглавленная «Наши люди в Воткинске», была опубликована в «Бостон Глоуб» 31 августа 1988 года. Это была, мягко говоря, заказная статья в позитивном ключе. Командир Пиз просмотрел статью с улыбкой на лице.

«Отлично, — сказал он. — Просто правильный баланс хорошего самочувствия и банальности».

Я не думал об этом интервью почти год спустя, когда просматривал перевод статьи «Ленинский путь», находясь на дежурстве в DCC. В статье, озаглавленной «Что пишут о нас в Америке: «Свободная пресса». Свободная от стереотипов?», опубликованной 11 августа 1989 года, рассматривалось, как Советы, и в частности жители Воткинска, изображались в американской прессе.

«Представьте на мгновение, — говорилось в статье, — что вы — среднестатистический американец, пьющий утренний кофе в своем собственном доме где-нибудь в пригороде Вашингтона, округ Колумбия. В ваших руках утренняя газета, которую вы читаете уже много лет и которой вы привыкли доверять. Ну а теперь, что нового? Опа, — восклицала статья, — это выглядит интересно!»

Хотя между США и СССР установились мирные отношения, кремлевские шпионы по-прежнему представляют угрозу безопасности США. Рекордное число советских студентов, туристов, бизнесменов и эмигрантов путешествует по США, и таким образом увеличивается число потенциальных шпионов.

В газетной статье, на которую ссылался «Ленинский путь», цитировался агент контрразведки ФБР. Другие эксперты, в том числе бывший сотрудник Совета национальной безопасности, цитировались как изображающие перестройку не более чем прикрытием для усиления советского шпионажа.

Статья продолжалась: «Ты садишься в свой «форд» и выезжаешь на шоссе. На заправочной станции к вам подбегает смышленый молодой парень, разносчик газет, и протягивает последний выпуск Washington Times… и вдруг — бац! «Советы хотят проникнуть в подвалы инспекторских объектов. Как ты можешь этого не читать?»

Далее в статье «Ленинского пути» приводилась точная цитата из истории Билла Герца, включая отрывок, в котором советские сопровождающие в Воткинске были названы агентами КГБ. Затем в статье объяснялась реальность, стоящая за историей с подвалом. Но это не имело значения — прототип американского читателя газет имел доступ только к тому, что он прочитал в американской прессе. «Ну, как вы говорите, — заявляла статья «Ленинского пути», — после всего этого можно ли не быть уверенным во мнении, что русское коварство не знает границ?»

Затем статья стала личной, процитировав мое интервью, данное Тому Эшбруку всего год назад. «Они знают, кто я такой и что я из себя представляю», — сказал лейтенант Риттер о своих официальных советских хозяевах. «Они не задают нескромных вопросов, они не пытаются узнать что-либо о моем прошлом. Они просто спрашивают меня, например: «Пять лет назад была холодная война, а теперь вы в Воткинске. Что вы об этом думаете?»

«Чтобы все не выглядело слишком хорошо, — отмечалось в статье «Ленинский путь» Риттер быстро подчеркнул, что у него «очень строгие инструкции относительно того, как далеко могут зайти их отношения с советскими гражданами. Согласно нашим инструкциям, мы можем поддерживать нормальные, надлежащие отношения с советскими гражданами, быть вежливыми и обходительными, но обособленными и сдержанными, — сказал лейтенант Риттер. — Мы ни при каких обстоятельствах не можем дружить с советским народом».

Я знал, что цитата была точной, но, когда я прочитал ее в печати через год, я съежился. То же самое должен чувствовать каждый советский человек, прочитавший это.

«Это понятно, — заключала статья «Ленинского пути», — долг есть долг. Но ведь принято отплачивать за искренность и сердечность тем же. Могли ли все улыбки, рукопожатия и добрые слова быть «в соответствии с инструкциями?» На самом деле не хочется так думать».

Шокирует при виде того, как человек обозревается глазами другого.

Впервые с тех пор, как я начал работать в Воткинске, совесть заставила меня рассмотреть нынешнее состояние отношений с советской точки зрения. То, что я увидел, было некрасиво. Американцы, казалось, не обращали внимания на реалии советского существования. Мы жили жизнью изобилия, ни в чем не нуждаясь, но при этом жалуясь на все. Мы были достаточно дружелюбны и гораздо более искренни, чем предполагалось в статье «Ленинского пути». И мы были профессионалами. Но нам не хватало определенной серьезности — недостаток внимания, уделяемого вопросу документации для DCC, планам протягивания кабеля, и КаргоСкан более чем доказал это.

Для Советов в Воткинске опыт реализации Договора о РСМД был в буквальном смысле экзистенциальным кризисом. Экономическая, социальная и политическая жизнь боткинской общины оказалась под угрозой из-за мероприятий по разоружению, проводимых в период перестройки. Каждый день приносил борьбу за выживание, каждое утро — дорога в неизвестность. Для американцев каждый день в Воткинске был просто еще одним днем в офисе. Такое безразличие со стороны их американских коллег должно было со временем вызвать отвращение у наших советских коллег, особенно если искренность людей, с которыми вы работали, была под вопросом.

В конце концов, все, чего добивались Советы, — это их индивидуальная целостность как людей и качество их труда. Им не понравились эти атрибуты комфорта, к которому привыкли американцы, и их жизни не хватало той предсказуемости, которой требовали американцы. Но у них действительно была гордость, как за себя, так и за свою организацию — Воткинский машиностроительный завод. Им было поручено успешно выполнять Договор о РСМД, и если судить по этому поручению, то они идеально справлялись со своими обязанностями.

В то время как Советы и американцы готовились к возможной установке КаргоСкана в Воткинске, вновь возник вопрос об устройстве для измерения ступени (SMD). Факт оставался фактом: с точки зрения соблюдения договора, без КаргоСкана единственным сдерживающим фактором, которым располагали американские инспекторы против любой тщательно продуманной советской схемы мошенничества, были восемь возможностей вскрытия контейнеров, предусмотренных договором. Однако даже здесь инспекторы были ограничены тем, что они могли наблюдать. Единственным поддающимся проверке средством подтверждения того, что инспекторы, рассматривающие вторую ступень, могли разглядеть в темной глубине открытого пускового контейнера размеры, заявленные Советами, было использование устройства измерения ступени (SMD).

После неудачного эксперимента с SMD в Воткинске 12 октября 1988 года прототип SMD был возвращен в Москву, где SVC занялся вопросом о том, как устранить несоответствия в его конструкции и функциях, которые были выявлены в ходе испытаний. Отсутствие связи между SVC и персоналом — американским и советским — в Воткинске было одновременно красноречивым и мучительным. Советские чиновники в Воткинске перестали спрашивать о статусе SMD, и 10 мая 1989 года начальник отдела 162 Анатолий Томилов представил пересмотр существующих процедур проверки «для ракеты SS-25 в контейнере с открытой крышкой», подчеркнув, что «это не разрешается прикасаться к контейнеру или ракете руками или любым другим предметом». Командующий участком OSIA в то время Марк Дьюс отметил в ответ, что советская процедура «должна учитывать возможное использование устройства для измерения ступени, затрагивающего как ракету, так и контейнер» и представил измененную формулировку на этот счет.

Ни одна из сторон не знала, каков был статус SMD. Это изменилось в июле 1989 года. SVC, казалось, был готов продвигаться вперед по этому вопросу, и делегация во главе с Кеннетом Хаком прибыла в Москву для консультаций с советской делегацией во главе со Львом Соломоновым, главным конструктором ракеты SS-25. Джон Сарториус и Билл Лангемайер были прикреплены к делегации США, чтобы представить точку зрения инспектора.

В течение месяца обе стороны встречались в конференц-зале в здании штаб-квартиры Московского института теплотехники, обсуждая технические детали изменений, вносимых в SMD. Обе делегации тесно сотрудничали со специалистами АО «Оптика», структуры, которая специализировалась на производстве, управлении и тестировании оптических приборов, в том, что касается контроля качества и вопросов безопасности, связанных с установкой лампочек, питаемых от электричества напряжением 220 Вольт, в контейнер, загруженный несколькими действующими ступенями ракет на твердом топливе. К середине августа объединенная команда SMD достигла соглашения о конфигурации и процедурах, которые можно было бы протестировать на реальном SS-25.

21 августа 1989 года объединенная делегация во главе с Геком и Соломоновым отправилась в Воткинск, где позже в тот же день локомотив покинул территорию завода, таща за собой 6-осный вагон, в который была погружена SS-25. Как и в случае с предыдущим экспериментом SMD, железнодорожный вагон и ракета были подвергнуты стандартному протоколу осмотра, прежде чем их отправили в инспекционное здание с экологическим контролем, где команда советских инженеров сняла крышку с ракеты. Как и в случае с предыдущим экспериментом, вскрытие ракетного контейнера не учитывалось в восьми случаях, разрешенных договором в год.

Главный конструктор ракеты SS-25 и множество других советских и американских специалистов по контролю над вооружениями (включая Джона Сарториуса и Билла Лангемайера) столпились на бетонной инспекционной площадке, одетыми в специальные антистатические комбинезоны, с антистатическими перчатками на руках и антистатическими ботинками на ногах. Каждый человек на стенде прошел через процесс прикосновения к специальному заземляющему стержню, предназначенному для устранения любого остаточного статического заряда, который мог накопиться. Сказать, что Советы были обеспокоены опасностями, связанными со случайной детонацией из-за воздействия на твердое топливо статического заряда, было бы преуменьшением.

Когда ракета была открыта, объединенная группа по оценке SMD включила SMD-устройство, подключив его к стандартной советской розетке на 220В, которая питалась от завода. Лампочки, которые были прикреплены к SMD для освещения внутренней части пускового контейнера и внешней части второй ступени ракеты, загорелись, и устройство медленно и очень осторожно было вставлено в ракетный контейнер, при этом наблюдатели внимательно следили за его ходом. Примерно в середине процесса установки на заводе произошел скачок напряжения, из-за которого лампочка на части SMD, уже вставленной в ракетный контейнер, взорвалась с громким хлопком.

Звук битого стекла, оседающего в углублениях снаряженной ракетной канистры, мог быть услышан каждым членом объединенной группы по оценке, когда они коллективно затаили дыхание, ожидая взрыва, который отправил бы их на верную гибель. Примерно через 30 секунд раздался русский голос: «Ну, ребята, мы все еще живы!»

SMD был извлечен из пускового контейнера, и объединенная группа по оценке удалилась из здания инспекции, контролируемой окружающей средой, оставив заводским техникам задачу убрать беспорядок, который они устроили. Делегация с Джоном и Биллом на буксире вернулась в Москву на следующее утро, не приблизившись к решению относительно пригодного для использования SMD, но очень-очень повезло остаться в живых. Проблема SMD была вновь передана на разрешение SVC, оставив КаргоСкан в качестве единственного средства постоянной проверки, когда дело дошло до определения того, принадлежала ли вторая ступень ракет, выходящих из Воткинска, SS-20 или SS-25.

Сага о КаргоСкане распалась на два отдельных повествования, одно из которых касалось трудностей, с которыми столкнулись США при подготовке системы к отправке в Советский Союз, а другое — борьбы между инспекторами и их советскими коллегами при подготовке объекта контроля к его приему. Ответственность за сборку, тестирование и подготовку КаргоСкана к доставке в Воткинск лежала на подразделении электронных систем ВВС США (ESD), которое заключило контракт с проектом технической инспекции на местах (TOSI), осуществляемым Национальной лабораторией Sandia. Тестирование началось 10 февраля и было завершено 3 апреля.

Одна из проблем, с которой столкнулось ESD, заключалась в том, что задержки с вводом в эксплуатацию КаргоСкана привели к дефициту бюджета. По оценкам ESD, для завершения доставки в Воткинск системы радиографической визуализации, способной выполнять задачи, предусмотренные договором, потребуется $11,6 млн. Однако было выделено лишь $6,2 млн из финансирования, в результате чего дефицит составил $5,4 млн. Был привлечен министр военно-воздушных сил, чтобы помочь выжать деньги из различных агентств. Проблема финансирования стала еще более острой, когда после завершения тестирования КаргоСкана было принято решение не демонтировать его до тех пор, пока не будет согласована фактическая дата отгрузки. Необходимо было выделить дополнительное финансирование для поддержания работоспособности КаргоСкана, чтобы можно было обучить персонал OSIA и Hughes.

График был сдвинут еще дальше, когда Советы во время заседания SVC в Женеве заявили, что они не смогут проинспектировать КаргоСкан и одобрить его передачу в Воткинск, пока не получат дополнительную информацию и документацию, включая руководства по эксплуатации, функциональные описания аппаратного и программного обеспечения, блок-схемы и исходный код. Дело еще больше осложнялось тем фактом, что на изготовление такой документации не было выделено никаких денег, что вынудило руководителя программы ESD подполковника ВВС Джона Совича модифицировать существующие контрактные транспортные средства как для Национальной лаборатории Sandia, так и для компании технических служб Hughes. Совичу удалось расширить описание работ, чтобы позволить начать работу по подготовке необходимой документации как в Sandia, так и на месте в Воткинске. Это, конечно, стоило еще больших денег, которые ОУР не заложил в бюджет.

К августу 1989 года документы, запрошенные Советами, были подготовлены и переданы их делегации в Женеве. Делегация США предложила Советам направить группу экспертов в Sandia для участия в полномасштабной демонстрации работы КаргоСкана в качестве заключительного шага, необходимого перед демонтажем системы и отправкой ее в Воткинск. Советы отклонили предложение о полномасштабной демонстрации, вместо этого настаивая на демонстрации программного обеспечения в Москве в течение недели с 15 по 21 сентября 1989 года. По завершении демонстрации программного обеспечения Советы представили американской стороне «неофициальный документ», в котором перечислялся ряд нерешенных вопросов, на которые необходимо было бы ответить, прежде чем КаргоСкан будет разрешено ввести в эксплуатацию.

Однако в интересах поддержания установки КаргоСкана в рабочем состоянии Советы согласились разрешить доставку устройства в Воткинск, где можно было установить различные модули, ожидая окончательного одобрения для начала эксплуатации. ESD была готова доставить модули КаргоСкана в Ижевск на гигантских самолетах С-5, но Советы воспротивились посадке самолетов такого размера на взлетно-посадочную полосу, которая не была построена для этой цели. Вместо этого они предложили доставить КаргоСкан в Ижевск на борту самолета С-141, подобного тем, которые доставляли партии мебели в январе-феврале 1989 года.

Модули КаргоСкана были доставлены в Ижевск 2, 3, 5 и 6 октября, где они были осмотрены советской стороной и выпущены для установки 8 октября.

ESD выполнило свою работу. Теперь мяч был в руках инспекционного персонала США на объекте контроля в Воткинске, как OSIA, так и Hughes. Переправить мяч через линию ворот оказалось гораздо сложнее, чем кто-либо мог себе представить.

На объекте инспекторы завершили разработку плана протягивания кабеля, в то время как Анатолий Черненко, бесстрашный начальник строительства, обладавший, казалось бы, бездонным запасом энергии, наблюдал за заливкой бетона, который по завершении превратится в монолитную конструкцию, в которой разместилась гигантская система радиографической визуализации КаргоСкан. Черненко и его люди находились под огромным давлением, чтобы подготовить площадку к приему модулей аппарата.

Однако основные строительные материалы были в дефиците, и на самом объекте осуществлялись конкурирующие строительные проекты, включая заливку бетонных оснований для установки системы профилирования IR Rail. Монтаж производился по мере поступления материалов; летом были установлены стальные балки, а к августу, когда прибыла партия листового металла, последняя часть кровли была закреплена болтами. Заключительный этап строительства — укладка железнодорожных путей, ведущих от главной линии к сооружению КаргоСкана, — состоялся в конце августа. Все, что оставалось, — это завершить план протягивания кабеля, а также установку и тестирование модулей устройства.

В течение второго года работы OSIA по реализации договора прошло достаточно времени, чтобы высшее руководство могло взглянуть на организационную структуру с прицелом на повышение эффективности. Надвигающаяся отставка начальника штаба OSIA, полковника ВВС Роберта Макконнелла в ноябре 1989 года привела к необходимости замены. Однако вместо того, чтобы обратиться за заменой в Военно-воздушные силы, генерал Ладжуа решил, что контролю больше не нужны два полковника, работающие поочередно. Вместо этого было принято решение перевести Дуга Энглунда на должность начальника штаба и оставить полковника Коннелла в качестве Директора объекта по контролю. Должность командира участка занимали опытные майоры и подполковники, уже работающие в отделе контроля, а полковник Коннелл выезжал в Воткинск по мере необходимости.

Дуг Энглунд был в Воткинске, когда было принято это решение. Рой Питерсон должен был отправиться в Воткинск в начале октября, где у него была недельная смена с Дугом, прежде чем тот вернется в Вашингтон, для месячной смены с полковником Коннеллом. На бумаге начало октября было идеальным временем для такого перехода — драма, связанная с установкой КаргоСкана, казалось, заканчивалась, большинство нерешенных технических вопросов было решено во время демонстрации устройства в Москве в сентябре, и модули КаргоСкана должны были прибыть в Воткинск, где их собирались установить и, если все прошло хорошо, система заработала бы к концу года.

7 октября американские инспекторы вместе с мужчинами и женщинами из отдела 162 устроили прощальную вечеринку для Дуга Энглунда в кафе «Космос». Проявление теплоты как со стороны американцев, так и со стороны Советов свидетельствовало о характере человека, который вместе с Джорджем Коннеллом сделал Воткинский центр контроля тем, чем он был. Был подан ужин, произнесены речи и произведен обмен подарками. Для всех присутствующих это событие, по-видимому, ознаменовало конец эпохи, когда пограничное мышление первого новаторского года уступило место более цивилизованной рутине проверки соблюдения контроля над вооружениями. Дуг оказывал успокаивающее влияние как на американцев, так и на Советский Союз, был голосом разума в море хаоса. Хотя в отношениях между инспекторами и их советскими хозяевами все еще можно было добиться улучшений, все присутствующие считали, что самые трудные дни остались позади.

Настолько сильно мы еще не ошибались.

На следующий день, 8 октября, советские таможенные инспекторы в Ижевске объявили, что они выпустили модули КаргоСкана для дальнейшей поездки в Воткинск, где Анатолий Черненко и его команда вместе с персоналом Hughes и техниками ESD ожидали, чтобы наблюдать за их установкой.

Затем Анатолий Черненко перенес обширный инсульт.

Последствия госпитализации Черненко сразу почувствовали все. И советская строительная бригада, и американские инспекторы были деморализованы, поскольку все они привыкли рассчитывать на то, что Черненко справится в любом случае, когда наступали сжатые сроки или возникали сложности. Модули устройства хранились в Ижевске, пока Советы перегруппировывались и искали кого-то, кто мог бы занять место Черненко.

Дуг вылетел 9 октября с оставленной в неопределенности установкой КаргоСкана.

Затем, 10 октября, Советы проинформировали американских инспекторов о том, что выпуск модулей КаргоСкана был осуществлен с оговоркой. Советы разрешат разместить модули КаргоСкана на соответствующих площадках, но не разрешат окончательную установку до тех пор, пока не будет предоставлена вся документация, запрошенная в неофициальном документе от 22 сентября. Эта документация включала схему кабельных соединений КаргоСкана, вывод информации о консоли управления, план хранения видеозаписей, полученных КаргоСканом при съемке ракеты, план радиационной безопасности и подробные инструкции по эксплуатации по всем аспектам операций. Делегация США на демонстрации программного обеспечения устройства полагала, что все эти вопросы были устно обсуждены с Советами. Теперь оказалось, что Советы хотели, чтобы все было изложено в письменном виде.

За исключением операционных процедур, которые, по мнению руководства Hughes, могли быть написаны на месте, другие требования касались вопросов политики, которые должны были решаться на уровне SVC. Новый начальник участка Рой Питерсон передал эти вопросы в штаб-квартиру OSIA, а затем перешел к вопросу о том, как модули КаргоСкана собирались транспортировать из Ижевска на объект Воткинска и как они будут установлены. Поскольку советского начальника строительства не было в наличии, американским инспекторам не оставалось ничего другого, кроме как ждать.

Через несколько дней Советы собрали команду специалистов во главе с Борисом Соловьевым, заместителем начальника отдела 162, и Владимиром Поляковым, лейтенантом Черненко, которые должны были контролировать строительные аспекты, связанные с установкой модулей КаргоСкана. Советы изо всех сил пытались найти кран, достаточно большой, чтобы иметь возможность поднимать модули над бетонными стенами защитной оболочки и на их соответствующие площадки. В конце концов они смогли воспользоваться услугами 80-тонного крана КАТО, и были составлены планы по транспортировке модулей КаргоСкана по железной дороге на Воткинск 27 октября, где они будут установлены в тот же день.

26 октября Джим Халл, один из сотрудников Hughes, наиболее опытный в вопросах, связанных с установкой оборудования для контроля в Воткинске (он сыграл решающую роль в установке DCC), заболел. Джоанна Полка, ассистент врача, заподозрила аппендицит и немедленно перевезла Джима в заводскую больницу Воткинска. Диагноз Джоанны был подтвержден Советами после проведения анализа лейкоцитов, и Джиму была назначена срочная операция в течение часа. Операция прошла хорошо, и Джим встал на ноги в течение 12 часов. Советские врачи настаивали на том, чтобы Джим оставался в больнице в течение 8-10 дней, и, хотя Джим заявил, что намерен остаться в Воткинске после освобождения, Джоанна отвергла это, посчитав риск заражения слишком высоким. Джим должен был отбыть по ротации 4 ноября. Его потерю почувствовали все.

Модули КаргоСкана были установлены 27 октября, как и планировалось, за исключением транспортного модуля, который планировалось разместить на отдельной площадке 30 октября. Температура в Воткинске уже начала падать, и, хотя Советы продолжали настаивать на том, что дальнейшая установка не будет разрешена до тех пор, пока нерешенные вопросы, связанные с их неофициальным документом от 22 сентября, не будут решены к их удовлетворению, они согласились разрешить подключение электрических соединений к нагревателям в модулях. Вызвало озабоченность то, что продолжающееся воздействие стихии может привести к необратимому повреждению. Инспекторам не разрешалось подключать питание к внутреннему освещению модуля, в результате чего окончательные аспекты установки модуля выполняются в темноте. Однако 3 ноября Советы изменили свое решение, настояв на том, чтобы электрические соединения с нагревателями были отключены до тех пор, пока все советские опасения, ранее изложенные инспекторам, не будут удовлетворены.

Проблема передвижения инспекторов начала становиться проблемой с Советами. С того момента, как американские инспекторы переехали в район их постоянного проживания, они настаивали на разделении объекта контроля на «техническую» и «административную» зоны и стремились внедрить процедуры, основанные на этих различиях, которые были разработаны для ограничения передвижения американских инспекторов в эти две зоны и из них. В частности, Советы настаивали на том, чтобы инспекторы уведомляли советского дежурного офицера перед любым перемещением между зонами и чтобы инспекторов всегда сопровождал человек.

Советы, однако, не разрешили инспекторам установить телефон на объекте КаргоСкан. Тот факт, что инспекторы должны были перемещаться между административным зданием Рузвельта, где хранились документы и проводились совещания, и центром КаргоСкана, который находился непосредственно через дорогу, означал, что в эти места и обратно осуществлялось постоянное движение. В то время как инспекторы могли позвонить советскому дежурному офицеру и сделали это, прежде чем перейти от здания Рузвельта к объекту КаргоСкан, и подождали бы, пока не будет предоставлено советское сопровождение, оказавшись на объекте КаргоСкан, инспекторам не оставалось ничего другого, кроме как сообщить своему советскому сопровождению, что теперь они вернутся в Рузвельт. Советский сопровождающий, оснащенный рацией, затем связывался с советским дежурным офицером и сообщал ему о передвижении.

Инспекторы считали, что они должны были только информировать Советы об их передвижениях и что им не требовалось разрешение Советов для входа в так называемую «техническую зону». Таким образом, уведомив советский конвой, они считали, что выполнили свои обязанности. Короче говоря, свобода передвижения, необходимая американским инспекторам для эффективного выполнения своей работы, противоречила советским требованиям безопасности и контроля над участком, который примыкал к чувствительному военному объекту.

Проблема достигла апогея 6 ноября. За два дня до этого, во время встречи с Вячеславом Лопатиным, Барретт Хавер, обеспокоенный скоплением осадков и мусора в модуле детектора КаргоСкана, попросил разрешения подключить питание к нагревателям в этом блоке, чтобы предотвратить необратимое повреждение. Лопатин согласился, и к власти подключились инспекторы, действовавшие под советским конвоем.

Воткинский завод был закрыт 6 ноября в связи с празднованием Октябрьской революции. В отличие от предыдущего года, когда американские инспекторы были почетными гостями на параде, американские инспекторы были ограничены помещением, где они продолжали заниматься вопросами, связанными с установкой КаргоСкана. Во время осмотра объекта устройства Лопатин заметил, что питание все еще было подключено к нагревательному элементу модуля детектора, и опротестовал этот факт дежурному офицеру США, обвинив инспекторов США в нарушении договоренности, которая существовала в отношении прекращения установки КаргоСкана до окончательного выяснения нерешенных вопросов. Американские инспекторы немедленно отключили электрическое подключение, но не раньше, чем выразили свое возмущение поведением Лопатина.

16 ноября 1989 года советская комиссия по КаргоСкану прибыла в Воткинск для встреч с американскими инспекторами, целью которых было прояснить нерешенные вопросы, чтобы можно было завершить установку устройства. По прибытии членам комиссии была проведена экскурсия по объекту КаргоСкан. Когда Барретт Хавер показал членам комиссии проржавевшие соединения с модулем детектора и указал на ухудшающиеся погодные условия (температура упала ниже нуля, а землю уже покрывал небольшой снег), члены комиссии немедленно разрешили инспекторам США подключить электричество ко всем обогревателям, используемым в системе КаргоСкана, преодолевая возражения Анатолия Томилова.

Прибытие советской комиссии по КаргоСкану стало поворотным моментом в его установке. До этого местные советские власти (в первую очередь Анатолий Томилов и Вячеслав Лопатин) приостановили работы по установке до разрешения всех нерешенных вопросов. Однако членам комиссии стало ясно, что такой подход ставит под угрозу работоспособность оборудования КаргоСкана и что вина за любой такой исход ляжет на советскую сторону. В течение четырех дней заседаний советская комиссия отклонила возражения Томилова и Лопатина и дала зеленый свет для окончательной установки КаргоСкана, с оговоркой, что устройство не будет разрешено вводить в эксплуатацию, пока советские опасения не будут рассмотрены в полном объеме. Томилов был явно расстроен этим решением, так как оно заставило его потерять лицо перед инспекционной группой США. Лопатин был тихо удален со сцены, и его больше никогда не видели на месте происшествия. Оставшаяся часть ноября и весь декабрь были заняты требованиями по завершению установки КаргоСкана. Было протянуто более 10 000 футов (3048 м) кабеля, что позволило включить питание всех компонентов аппарата. В каждом модуле были установлены работающие блоки экологического контроля. Было установлено освещение, камеры наблюдения, главная консоль и подключен модуль управления. Хотя окончательное включение рентгеновской системы было отложено до проверки радиационной безопасности, все признаки указывали на то, что КаргоСкан будет готов к полному включению где-то в первую неделю января. Советская комиссия планировала вернуться в то время, чтобы оценить, можно ли ввести КаргоСкан в эксплуатацию.

Вмешательство Советов было продолжением согласованных усилий Михаила Горбачева, направленных на то, чтобы администрация Буша рассматривала его как жизнеспособного партнера в интересах мира. Горбачев и его советники были обеспокоены кажущейся недостаточной сосредоточенностью администрации Буша, когда дело дошло до выработки политики, которая помогла бы Горбачеву в достижении его целей и задач в условиях перестройки. Более того, геополитический климат, в котором принимались такие решения, быстро менялся. 9 ноября пала Берлинская стена. Миссия военной связи США в Потсдаме была приведена в полную боевую готовность и отправлена на место, чтобы оценить, какой будет реакция советских военных, дислоцированных в Восточной Германии. Они получили свой ответ в полночь, когда Советское бюро внешней связи, ответственное за координацию с Потсдамской миссией, передало им факс о том, что все советские солдаты должны быть размещены в гарнизоне.

«Именно тогда мы поняли, что все кончено», — отметил Том Флавия, водитель американского MLM, в интервью много лет спустя. Этот пункт был доставлен домой на следующий день, 10 ноября. «Это было так, как будто кто-то нажал на выключатель, — вспоминал Флавия. На следующий день все полностью изменилось». Флавия сравнил энтузиазм восточно-германских пограничников с ужасом советских часовых, дежуривших на мосту Глинике, соединяющем Восточный и Западный Берлин. Восточные немцы были дружелюбны, в восторге, советские солдаты — «в ужасе».

Падение Берлинской стены рассматривалось экспертами по Советскому союзу, такими как Джек Мэтлок, как отвлекающий маневр, который продолжал настаивать на улучшении американо-советских отношений. В меморандуме, написанном для президента Буша в середине ноября 1989 года, Мэтлок заявил, что «мы должны искать способы, с помощью которых можем на практике сигнализировать о поддержке США перестройки», добавив, что «перестройка должна преуспеть или потерпеть неудачу…… Мэтлок утверждал, что главной целью США должен быть поиск способов помочь Горбачеву добиться успеха.

Меморандум Мэтлока был подготовлен в поддержку Мальтийского саммита между президентом Бушем и генеральным секретарем Горбачевым, который состоялся на борту советского тяжелого крейсера «Максим Горький» 2–3 декабря 1989 года. Горбачев пришел на встречу с большими надеждами. Обеспокоенный тем, что события, разворачивающиеся в Германии, могут оказаться отвлекающим фактором, советский лидер планировал, что главы двух государств придут «к общему выводу о том, что период холодной войны закончился и что наступающая эра мира открывает беспрецедентные возможности для многостороннего и двустороннего партнерства». Действительно, во время его первоначальных бесед с Бушем Горбачев заявил, что, прежде всего, новый президент США должен знать, что Советский Союз ни при каких обстоятельствах не начнет войну. Это настолько важно, что я хотел повторить объявление лично для вас. Более того, СССР готов перестать считать США врагом и открыто заявить об этом».

Президент Буш не был готов к подобному грандиозному жесту. Он и его советники рассматривали встречу на Мальте как предвестие более решительного саммита, который планировался на июнь 1990 года. Отсутствие срочности у Буша во многом было обусловлено оценкой национальной разведки, подготовленной специально для этого саммита. Оценка с оглавлением «Советская система в кризисе: перспективы на ближайшие два года», была подготовлена Робертом Блэквеллом, офицером национальной разведки Советского Союза.

В оценке Блэквелл писал, что разведывательное сообщество США придерживается единого мнения о том, что, хотя нынешний кризис в СССР будет продолжаться даже после ранее прогнозируемых двухлетних сроков, «режим сохранит нынешний курс», что Горбачев был «относительно безопасен» в своей руководящей роли, и что существует менее вероятный сценарий «неуправляемого» спада, который может привести к «репрессивным мерам».

Буш, по-видимому, проигнорировал более пессимистичное несогласие, изложенное в тексте оценки ЦРУ Джоном Хелгерсоном, заместителем директора ЦРУ по разведке. Хелгерсон предсказал, что, хотя Горбачев будет продолжать придерживаться «плюралистической, но хаотично-демократической системы», политическая сила Горбачева в итоге «ослабнет», поскольку он «постепенно [терял] контроль над событиями».

Слишком поздно команда национальной безопасности президента Буша поняла, что у них упущена прекрасная возможность сформировать американо-советские отношения в то время, когда советский лидер был готов к очевидным и значимым изменениям. В то время как советский лидер вернулся с Мальтийского саммита, воодушевленный вниманием, которое он получал от американского президента, эрозия «политической силы» Горбачева, предсказанная Джоном Хелгерсоном, происходила быстрыми темпами. Мальта, отметил Джек Мэтлок, «не имела большого значения. Его ожидало тяжелое заседание Съезда народных депутатов».

Съезд открылся 12 декабря 1989 года, и почти сразу же Горбачев столкнулся с попыткой Межрегиональной группы депутатов внести поправки в статью VI Советской Конституции, которая предусматривала доминирование Коммунистической партии. Это противостояние достигло драматической кульминации, когда 13 декабря Андрей Сахаров, известный советский физик-ядерщик, ставший диссидентом, который в 1975 году получил Нобелевскую премию мира, подошел к трибуне, чтобы выступить.

Сахаров был первым заместителем, выступившим на инаугурационной сессии Съезда народных депутатов в 1988 году, и пользовался большим уважением, будучи выбран самым популярным человеком в Советском Союзе в 1989 году (это определение, безусловно, раздражало Михаила Горбачева). В этом случае, однако, Сахаров приводил доводы в пользу принятия предложения, которое покончило бы со статьей VI о доминировании Коммунистической партии. На него накричал Горбачев, который унизил 68-летнего физика, прежде чем проголосовать против этого предложения.

Два дня спустя, готовясь выступить с речью на конференции, в которой он возобновит свою атаку на статью VI, Сахаров умер от сердечного приступа. Горбачев объявил четырехдневный национальный траур и высоко отозвался о человеке, известном как «отец советской водородной бомбы». Но не было никаких слов, которые могли бы изменить общественное мнение о том, что Горбачев благодаря своей атаке на Сахарова на Съезде народных депутатов 12 декабря способствовал смерти Сахарова. 1989 год закончился тем, что Горбачев перешел к очень сильной обороне, и будущее перестройки, а вместе с ней и Советского Союза, оказалось под большим сомнением.

Иногда у судьбы есть способ представить все в перспективе. 31 августа 1989 года Ольга Оракова, восьмилетняя девочка, проживающая в городе Ижевске, была госпитализирована в городскую детскую больницу № 2 для планового удаления зуба. С процедурой возникли осложнения, и в результате она была госпитализирована в Ижевский онкологический диспансер для обследования. После тщательного обследования, проведенного врачами из Всесоюзного онкологического научного центра Академии медицинских наук СССР, Ольге был поставлен диагноз рабдомиосаркомы, исключительно смертельной формы рака. Врачи начали курс химиотерапии 5 октября 1989 года, но к 17 октября всем стало очевидно, что химиотерапия мало влияет на пациента. Врачи, обеспокоенные тем, что Ольга умрет, если не будет найден другой курс лечения, послали призыв о помощи через советскую любительскую радиосеть.

Доктор Андрей Исаев, один из врачей, лечивших Ольгу, был радиолюбителем. Осенью 1988 года он встретился с доктором Юджином Уолшем на конференции радиолюбителей в Ленинграде, и они обменялись контактными данными. Доктор Исаев смог связаться с доктором Уолшем, который, в свою очередь, связался с другим радиолюбителем, доктором Гарольдом Маурером из Медицинского колледжа Университета Содружества Вирджинии. Доктор Маурер обратился к доктору Солу Кею, профессору хирургической патологии в том же учреждении. Доктор Сол был ведущим специалистом по рабдомиосаркоме. И доктор Мауэр, и доктор Сол согласились помочь и попросили выслать им историю болезни Ольги.

Теперь проблема заключалась в том, как передать эти записи доктору Солу. Доктор Исаев обратился к доктору Евгению Одиянкову из Ижевского кардиологического центра, чьи отношения с американскими инспекторами в Воткинске стали достоянием общественности. Евгений набрал номер телефона, по которому можно было связаться с квартирой инспектора, и на другом конце провода был Барретт Хейвер. После того как Евгений объяснил ему ситуацию, Баррет ответил, сказав, что лучшим способом получить записи было бы направить запрос людям из отдела 162. Евгений повесил трубку и связался с Анатолием Томиловым. Основываясь на этом разговоре, Томилов обратился к дежурному офицеру, которым по счастливой случайности оказался Барретт Хавер, с просьбой к американцам воспользоваться их факсом, чтобы переслать медицинскую карту Ольги доктору Уолшу.

Энн Мортенсон, переводчица Hughes, которая в то время была на дежурстве, перевела русские записи на английский. Однако факсимильная линия, ведущая в Москву, была отключена и ожидала ремонта. Вместо этого документы были доставлены в Москву 23 октября инспекторами, совершающими еженедельную «почтовую поездку», и переданы Стиву Фримену в ACIU, который отдал их доктору Уолшу. Доктор Уолш и доктор Маурер просмотрели записи Ольги и пришли к выводу, что им нужен образец ткани, чтобы они могли подготовить окрашенные слайды, необходимые для лабораторных исследований. Доктор Уолш сообщил об этом требовании доктору Исаеву через их любительскую радиосеть.

Образец ткани был подготовлен, и Анатолий Томилов снова обратился к американским инспекторам, чтобы узнать, смогут ли они вручную доставить образец обратно в США и проследить, чтобы он был передан доктору Мауреру. Джон Сарториус был дежурным офицером в то время, и он переадресовал запрос полковнику Коннеллу, который вернулся в Вашингтон, округ Колумбия. Коннелл, посоветовавшись с генералом Ладжуа и Эдом Пабстом, попросил проконсультироваться с посольством США, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Если посольство одобрит, то Коннелл предпочел бы, чтобы это стало акцией посольства.

Посольство одобрило просьбу о помощи, но возложило ответственность за действия на OSIA. Я должен был вылететь из Воткинска 31 октября 1989 года и как таковой был назначен почтальоном ткани Ораковой.

Во время ожидания посадки на рейс в аэропорту Ижевска ко мне подошли доктор Исаев и четверо его коллег, которые вручили мне пакет, содержащий гистологические образцы опухолевой ткани, завернутые в парафин и марлю, вместе с письмом доктора Исаева доктору Мауреру, подтверждающим советский диагноз рабдомиосаркомы.

Врачей сопровождал пятый мужчина, который казался очень взволнованным. Это был отец Ольги, Владимир. Когда я принял посылку, он сразу же подошел ко мне и обнял, горячо поблагодарив. Я сделал все возможное, чтобы сказать ему, что все будет просто отлично.

6 ноября я поехал в Ричмонд, штат Вирджиния, где доставил образцы тканей и письмо доктору Мауреру, тот передал материалы доктору Солу, который провел анализ, используя слайды, предоставленные советскими врачами, а также слайды, сделанные им с использованием ткани из предоставленного образца. Он пришел к выводу, что Ольга страдала от доброкачественного поражения, известного как репаративная гигантоклеточная гранулема, а не рабдомиосаркома.

Доктор Сол сообщил этот диагноз доктору Мауреру, который, в свою очередь, написал письмо доктору Исаеву в Ижевск, переслав результаты доктора Сола. «Я предлагаю вам прекратить химиотерапию, — написал доктор Маурер. — Лечение этой гранулемы заключается в выскабливании. Я рад, что это доброкачественное поражение, — заключил доктор Маурер. — У Ольги все будет хорошо».

Доктор Исаев ответил, что советские врачи прекратят лечение Ольги химиотерапией, но спросил, могут ли они получить письменное подтверждение выводов доктора Сола вместе со слайдами, которые использовались в его анализе. Я обратился с этой просьбой к доктору Мауреру, и он отправил запрошенные материалы в штаб-квартиру OSIA. К сожалению, материал прибыл слишком поздно, чтобы его можно было отправить с входящей ротацией в Воткинск 19 ноября. Вместо этого материал был передан команде Вурцбургера, которая должна была отправиться в Москву 4 декабря для проведения инспекции по ликвидации. Команда Вурцбургера передала материалы советским офицерам из Центра по уменьшению ядерной опасности, которые, в свою очередь, передали их в ACIU при посольстве США. 5 декабря материалы по Ораковой были переданы ACIU инспекторам Воткинска, проводившим еженедельную поездку по связям, которые, в свою очередь, передали материалы в отдел 162, который в тот же день доставил их доктору Исаеву.

25 декабря Анатолий Томилов доставил конверт Марку Дьюсу, командиру участка. Внутри было письмо от отца Ольги Ораковой.

Вечером 31 декабря 1989 года инспекторы не посещали дома работников Воткинского завода по случаю Нового года. 1990 год начался с того, что на него навалилась пелена, вызванная сложными экономическими и социальными проблемами, вызванными перестройкой, и тем пугающим воздействием, которое это оказало на американо-советские отношения на объекте контроля, который уже работал в условиях стресса, вызванного продолжающимися трудностями с установкой КаргоСкана. Одним из показателей состояния отношений между инспекторами и теми, кто следил за ними, были статусы различных заявок, представленных для разрешенной договором социальной деятельности. Советская чувствительность к наличию 30 американцев, живущих в самом сердце того, что когда-то было закрытым городом, создало встроенную сдержанность в отношении свободы передвижения со стороны американцев, при этом уровень доступа колебался стечением времени.

По большей части Советы ссылались на вопросы взаимности, утверждая (почти всегда без обоснования), что США ограничивают передвижение советских инспекторов в Магне, штат Юта. Подобные утверждения были легко опровергнуты, как с точки зрения имеющейся в руках американских инспекторов актуальной информации о текущей общественной деятельности советских инспекторов, которая могла (и часто подкреплялась) прямой телефонной связью, поддерживаемой инспекторами, между должностными лицами Воткинского завода и советским персоналом, работающим на заводе «Геркулес».

Однако начиная с весны 1989 года заявки начали возвращать по новой причине, одна из которых уже не могла быть сопоставлена с положением дел у советских инспекторов в США. Речь шла о нашей безопасности. В то время как предыдущие советские оправдания за отклонение заявок часто граничили с мелочностью, когда речь заходила об ухудшении ситуации с безопасностью в Воткинске и других местах, Советы не преувеличивали. Поскольку затягивание поясов, вызванное новой экономической реальностью, начало оказывать влияние на широкие слои населения Вокинска, уровень гнева и язвительности начал выходить на поверхность в обществе, где подобные акты социально-экономического недовольства почти никогда не проявлялись в политической форме, особенно в промышленном городе, таком как Воткинск. Инспекторы смогли отследить социальный барометр, прочитав местную газету «Ленинский путь», в которой было опубликовано несколько откровенных статей о влиянии перестройки на местное население.

В дополнение к заметному увеличению актов «хулиганства» (грабежи, нападения, вандализм), в документе рассматривался рост русского национализма, отражающий негативную реакцию этнических русских на любой элемент общества— в данном случае местное удмуртское население (этническая принадлежность, отличная от Пермского [финского] населения, составляющего около 27 % жителей одноименной Удмуртской Республики), которому, как считалось, был предоставлен преференциальный режим. И снова Джон Сарториус и Энн Мортенсон прекрасно справились с переводом этих статей и предоставлением анализа, выпустив третий том своей серии «Перестройка в глубинке», посвященный «Удмуртии и национальному вопросу». Опубликованный в сентябре 1989 года этот том высветил те социальные проблемы, которые Советы предпочли бы не демонстрировать американским инспекторам.

К февралю проблема отклоненных социальных заявок стала соперничать с продолжающимися разногласиями по КаргоСкану в плане акцентирования внимания на этом вопросе инспекторами США на еженедельных встречах с их советскими коллегами. Поскольку договор предусматривал относительную свободу передвижения в пределах 50-километрового периметра вокруг объекта контроля, Советам не могло сойти с рук отклонение каждого запроса. Инспекторы неоднократно обращались с просьбами посетить кафе «Космос», но они были отклонены из-за нехватки продуктов. Чтобы компенсировать это, Советы предложили инспекторам попробовать другой ресторан, ресторан «Урал» рядом с Домом культуры. Я принял участие в этом визите. Когда мы пришли в ресторан, там уже сидела горстка советских пар, настроение у них было мрачным. Нас провели в отдельное крыло ресторана, физически отдельное от советских граждан, но все еще находящееся в их поле зрения.

Мы сделали заказ по меню и ждали, когда подадут наши блюда. Там были представлены как основные блюда из курицы, так и из говядины, и мы заказали по нескольку штук каждого из нас. Однако, когда официанты принесли еду, настроение в ресторане стало сердитым. «Почему американцы едят говядину и курицу, — воскликнула молодая леди, — а мы едим картошку?» Быстро стало очевидно, что завод подтасовал колоду в нашу пользу, предоставив ресторану еду, чтобы ею накормить нас. Неучтенным фактором, однако, были советские люди, сытые по горло статус-кво и разозленные на иностранцев, которым была дана прерогатива в выборе тех или иных вещей. И тут советские граждане начали выходить из-за столов и приближаться к нам. Сопровождающие отреагировали молниеносно и быстро вывели нас через заднюю дверь к ожидающему «рафику», который отвез нас обратно на объект контроля. Мы оставили наши блюда нетронутыми, чувствуя себя счастливчиками, что избежали серьезного инцидента.

17 февраля 1990 года «Ленинский путь» опубликовал письмо, озаглавленное «Пусть победит разум: обращение к трудящимся Удмуртии». Это было написано коллективом чиновников Ижевской коммунистической партии, некоторые из которых были кандидатами, баллотировавшимися на выборах в Съезд народных депутатов и Верховный Совет Российской Федерации 4 марта, с целью обратиться к тому, что с горечью и негодованием обсуждается на работе, дома, в очередях и автобусах.

Авторы были обеспокоены тоном и содержанием дискурса, имевшего место в преддверии выборов 4 марта. «На наших предприятиях и в нашей республике призывы к участию в митингах и демонстрациях, а в некоторых местах даже к забастовке звучат все громче и громче. Есть листовки, различные слухи и призывы, и на партию безосновательно клевещут. Люди становятся все более взволнованными и распространяют сплетни».

Как и многие коммунисты того времени, авторы изо всех сил пытались справиться с переменами, охватившими их страну. «В кого и во что мы должны верить? — они спросили. — Кто может гарантировать, что кто-то не играет на эмоциях людей и на нынешних трудностях? Кто подливает масло в огонь?»

Жизнь в некоторых частях обширной Советской империи начинала выходить из-под контроля. «Мы смотрим телевизор и видим дикие толпы жестоких головорезов и события в Баку и Душанбе. Если это демократия, то пощадите нас. Может быть, они пытаются сделать наш Ижевск местом очередной бойни?»

Этот страх перед хаосом пронизывал все письмо. «Мы знаем, что толпа, возбужденная экстремистскими призывами, будет делать то, чего не сделает один человек в одиночку, — заключили авторы. — Демократия и анархия несовместимы».

Такая «анархия», как опасались авторы, может возникнуть в результате политического митинга, запланированного на 22 февраля в Ижевске. Многие опасались, что митинг, который был организован «Движением за демократию», радикальной левой политической организацией, которая была откровенно антикоммунистической, могла быть использована как спусковой крючок для политического насилия. Однако на митинге, в котором приняли участие более 10 000 человек, насилия не было. Хоть он и длился 2,5 часа и выступили более 30 публичных ораторов. «Обе стороны, — отмечается в статье под названием «Митинг», опубликованной в «Удмуртской правде», — защитники и защищаемые, были на высоте».

Многие из выступавших были представителями рабочего класса, которые осуждали «убожество жизни и убожество властей», пустые полки в магазинах, плачевную жилищную ситуацию и удручающее состояние здравоохранения.

Многие из присутствующих, казалось, потеряли веру в способность и готовность «системы» осуществить необходимые изменения. Как отметил Евгений Шумилов, сопредседатель Движения за демократию, «проблема не в одной одиозной личности и даже не в дюжине из них. Они могут заменить ржавые винты и колеса на нашем громоздком локомотиве, который якобы собирается сделать остановку в коммуне, но даже с новыми деталями мы не достигнем этого яркого сияния и через 100 лет. Нам нужно заменить весь локомотив».

«Локомотив» был всеобъемлющим. Шумилов и ему подобные устали от Михаила Горбачева, высмеивая перестройку как «псевдонаучную идеологическую доктрину». Присутствовавшая толпа была явно согласна; они потеряли веру в Коммунистическую партию, представителей которой заглушали свистом и улюлюканьем, когда они пытались обратиться к участникам митинга.

Выборы — мнимая цель митинга — сами по себе были подозрительными. Более 200 должностных лиц Коммунистической партии были выдвинуты «системой» для борьбы за 200 мест в Удмуртском Совете. Требования об отставке всего удмуртского партийного аппарата были выдвинуты организаторами с одобрения большинства присутствующих.

Выборы, назначенные на 4 марта, вырисовывались на горизонте, и эмоции были на пределе. Как заметил корреспондент «Удмуртской правды», «улицы — не лучшее место для принятия взвешенных решений».

24 февраля я отправился в Москву вместе с Энн Мортенсон, переводчицей HTSC, для еженедельной поездки по связям с посольством. Наши советские сопровождающие предупредили нас о том, что в воскресенье, 25 февраля, мы не должны находиться где-либо, кроме нашего гостиничного номера или посольства США. «Если вам нужно выйти, — сказали они нам, — держитесь окраин города. Но прежде всего избегайте центра. Там будет демонстрация, и националисты и радикалы планируют устроить беспорядки. Возможно насилие».

Как и многие инспекторы, увлеченные советскими делами, мы с Энн отслеживали политическую ситуацию в Советском Союзе и были осведомлены о запланированной демонстрации, о которой нас предупреждали наши сопровождающие, и о возможности насилия. Мы наблюдали, как местные власти Воткинска предупреждали о подобных беспорядках в Ижевске неделей ранее, но демонстрации прошли мирно. Мы с Энн обсуждали московскую демонстрацию, и мы согласились с тем, что хотим занять места в первом ряду на шоу. Я поблагодарил наших советских сопровождающих за их беспокойство по поводу нашей безопасности и сказал, что мы со всей внимательностью отнесемся к их предостережениям, когда будем находиться в Москве.

Ранним утром следующего дня я и Энн заселились в гостиницу «Украина» и отправились к ближайшей станции метро «Киевская», где сели на поезд до станции «Парк культуры». Именно у этого парка собиралась демонстрация. На воскресенье были запланированы две демонстрации, обе созванные национальным демократическим фронтом, коалицией оппозиционных групп, стремящихся к избирательному единству на предстоящих выборах 4 марта. Демонстрация в парке Горького, которую организаторы назвали «митингом», была южной группой участников. Одновременная «встреча» должна была состояться на севере Москвы в одно и то же время. По окончании выступлений организаторы планировали, что два митинга пройдут маршем к центру города, где они объединят свои силы.

Символизм даты, выбранной для демонстрации, не ускользнул от внимания тех, кто знаком с российской историей, — по старому григорианскому календарю 25 февраля было третьим и последним днем массовых протестов в Санкт-Петербурге, которые привели к краху правления царя Николая II. 26 февраля армия была выведена на улицы для подавления беспорядков, прежде чем в итоге перейти на сторону революционеров. Возможно, среди нынешних демонстрантов были такие, кто надеялся, что история повторится. По характеру их реакции было ясно, что по крайней мере некоторые из советских властей опасались, что это произойдет.

Наши советские сопровождающие предупредили нас, что в этой демонстрации может быть более миллиона участников, но, судя по пассажиропотоку в поезде до парка Горького, где была видна лишь горстка людей со свернутыми транспарантами, фактическая посещаемость должна была быть намного меньше. Действительно, Энн и я были поражены разницей в численности демонстрантов и советских сил безопасности, развернутых для их сдерживания. Буквально как только мы с Энн вышли из метро, то оказались в настоящем море полиции и военнослужащих Министерства внутренних дел, все в защитном снаряжении. В каждом квартале были сформированы роты ОМОНа численностью 150–200 человек, еще сотни разместились в самом парке Горького, где службы безопасности оборудовали командный пункт. Вокруг толпились десятки сотрудников службы безопасности в штатском, а на прилегающих улицах были заранее расставлены машины скорой помощи и «автозаки».

Около 10:30 утра начали прибывать первые демонстранты, состоящие в основном из молодых организаторов и пожилых женщин. Всего две недели назад, 7 февраля, Центральный комитет Коммунистической партии после бурного трехдневного заседания проголосовал за отказ от руководящей роли, предписанной ему статьей VI Советской Конституции 1977 года, которая предоставляла КПСС монополию на политическую систему. Это было частью генерального плана Михаила Горбачева по переходу Советского Союза от однопартийной системы к такой, где сильная исполнительная власть руководила демократическими институтами, состоящими из нескольких различных политических партий. (Это также было целью Андрея Сахарова, когда он попытался выступить на Съезде народных депутатов 12 декабря 1989 года, но был остановлен Горбачевым. Серьезные изменения в советской политике, по-видимому, могли произойти только по графику Горбачева.)

Однако, как и практически во всех аспектах его реформ, связанных с перестройкой, существовала огромная разница между видением и реальностью. Хотя КПСС предполагала, что она будет играть важную роль — если не главную — в оказании помощи при формировании и руководстве этими новыми политическими партиями, у нее не было мандата на это. Власть теперь находилась в руках людей, которые, без каких-либо консультаций ни с КПСС, ни с центральными властями, действовали так, как считали нужным. Но все это было ново для авангарда эксперимента с советской демократией. В конце концов в парке Горького собрались примерно 100 000 человек.

Около полудня они начали мирно маршировать по широким проспектам московского Садового кольца, прежде чем направиться на Смоленскую площадь перед Министерством иностранных дел, где была установлена трибуна для выступлений. Не было ни бунта, ни штурма Кремля, просто мирное выражение населения, уставшего от правительства, которое, казалось, больше не отстаивало их наилучшие интересы. В конце концов участники разошлись, оставив спецназ и войска МВД гадать, из-за чего был весь сыр-бор.

Мы с Энн вернулись в Воткинск на следующий день, 26 февраля, только для того, чтобы обнаружить город, перевернутый с ног на голову. Через неделю после митинга в Ижевске появился слух о том, что Движение за демократию проведет демонстрацию в Воткинске в воскресенье, 25 февраля, приуроченную к московским «митингам». Как и в случае с Москвой, местные власти прогнозировали, что будут широко распространены социальные беспорядки, включая «репрессии против определенных членов аппарата». Для Владимира Садовникова, бывшего генерального директора Воткинского заводского объединения, угроза насилия в отношении его самого и его семьи стала настоящим ударом. «Они убьют меня в первую очередь, — сказал Садовников своей жене. — Есть люди, которые хотят поквитаться со мной».

С тех пор как Садовников ушел с поста генерального директора Воткинского завода, он вел тихую жизнь полупенсионера. Он продолжал быть депутатом Верховного Совета Удмуртской АССР, представляя Воткинск, и регулярно проводил собрания в Доме культуры, чтобы выслушать мнения тех, кого он представлял.

Но по мере ухудшения экономической ситуации в Воткинске среди тех людей, которые стремились переложить вину за свое нынешнее затруднительное положение на плечи человека, который в недалеком прошлом руководил городом и его жителями, как великодушный лорд, появилась горечь.

Слухи следовали за слухами, большинство (если не все) необоснованные: Садновников использовал заводскую машину для своих личных дел (неправда: его личная «Волга» была того же цвета — белого, — что и заводская «Волга»), или что бывший директор увольнял людей без причины (он был руководителем крупного завода государственного значения; увольнения, безусловно, происходили, и чувства уволенных неизменно были задеты). Но большая часть рабочей силы боготворила этого человека, что ясно свидетельствовало о том, что он управлял фабрикой справедливо и сбалансированно. Рассказы о коррупции и самообогащении опровергались скромной реальностью его жилища и образа жизни, но основанная на фактах правда больше не имела значения — если кто-то был членом коммунистической элиты, кем, несомненно, был Садовников, то они в сознании недавно получивших власть рабочего класса автоматически были виновны в каждом предполагаемом преступлении.

Утром 25 февраля, опасаясь худшего, бывший генеральный директор Воткинского машиностроительного завода забаррикадировался с женой и двумя сыновьями в их скромной трехкомнатной квартире в центре Воткинска, приготовившись отбиваться от любого, кто мог появиться с 9-миллиметровым автоматическим пистолетом Barretta. Ничего не произошло: несмотря на слухи, на улицах Воткинска было тихо.

На следующее утро Садовников проснулся рано, оделся и обнял жену, прежде чем выйти из дома. Его пистолет лежал в кармане пальто. Он пообещал позвонить ей в течение часа. Бывший генеральный директор сдержал свое слово. «На моем столе лежит папка с бумагами, — сказал он своей жене по телефону. — Прочти это завтра».

В 9:20 утра Владимир Геннадьевич Садовников поднялся по лестнице Дома культуры, достал пистолет и выстрелил себе в висок. Он умер мгновенно. В его куртке были найдены записки, адресованные семье, коллегам с Воткинского завода и правоохранительным органам.

Садовников обвинил болезнь Паркинсона в решении покончить с собой, но в последнем письме намекал на человека, который потерял свое место в обществе. «Я прошу тех, кого я как-то обидел, простить меня, — написал он. — Если я и причинил кому-то боль, то только потому, что мне казалось, что я сделал это ради дела. Вопросы были сложными и имели огромное государственное значение. Я прошу, чтобы меня не считали трусом в том, что касается моей судьбы. Я никогда не сгибался и дошел до конца на своих двоих. Рано или поздно всех ждет один конец».

Самоубийство Садовникова выявило раскол в обществе в отношении человека, который когда-то доминировал во всех аспектах жизни города. Первый секретарь Удмуртской коммунистической партии Петр Грищенко, который в 1987 году призвал заменить Садовникова (только для того, чтобы получить упрек от министра оборонной промышленности в то время Павла Финогенова), продолжил свою программу личной вражды, отказавшись разрешить рабочим Воткинского завода переиздать свой некролог для их любимого бывшего генерального директора в газетах, контролируемых Коммунистической партией. Грищенко также бойкотировал похороны Садовникова.

Однако рабочие Воткинского машиностроительного завода этого не сделали.

Когда Владимир Геннадьевич Садовников, двукратный кавалер золотой звезды Героя Социалистического Труда и человек, который более чем заслужил прозвище Отец Воткинска, был похоронен на Южном кладбище Воткинска. Десятки тысяч мужчин и женщин, которые работали на фабрике, которую он любил, и жили в городе, который он помогал строить, прошли мимо гроба в холод и снег, чтобы отдать последние почести.

Жизнь, однако, продолжается, независимо от трагедии или от того, насколько она близко подходит к цели. Для рабочих Воткинского машиностроительного завода это означало, что, как только они похоронили своего давнего генерального директора, им пришлось обратиться к тому самому политическому процессу, который ускорил изменения, подтолкнувшие Садовникова к самоубийству, в данном случае к выборам, назначенным на 4 марта.

На заседании Воткинского горкома 28 декабря 1989 года Воткинский завод выдвинул Бориса Михайловича Белоусова, министра оборонной промышленности, своим кандидатом по Автозаводскому национально-территориальному округу 133 Совета народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, в который входил Воткинск. Белоусов был хорошо знаком как с Удмуртской Республикой, так и с Воткинской областью, проработав 24 года на Ижевском механическом заводе, начав с должности механика по мотоциклам в 1956 году и продвинувшись в 1976 году до должности директора.

Согласно статье «Наши кандидаты: мы рассчитываем на его помощь», опубликованной в «Ленинском пути» 7 февраля 1990 года, Белоусов работал в отделе оборонной промышленности Удмуртской коммунистической партии с 1969 года, где был полностью проинформирован о работе, проделанной в Воткинске. В 1980 году Белоусов был назначен заместителем министра оборонной промышленности СССР, а в 1985 году стал первым заместителем министра. В 1987 году Белоусов был назначен министром машиностроительной промышленности, а в 1988 году, когда это министерство было объединено с Министерством оборонной промышленности, Белоусов стал во главе недавно слившихся воедино структур.

Будучи министром оборонной промышленности, Белоусов смог извлечь выгоду из своей текущей министерской работы по подготовке закона о преобразовании оборонной промышленности в гражданское применение. Белоусов понимал взаимосвязь между заводами, подобными Воткинскому машиностроительному заводу, городами, регионами, в которых они работали, и подчеркивал необходимость социального развития населения, проживающего в районе, который он стремился представлять.

При нормальных обстоятельствах кандидат с резюме Бориса Белоусова был бы не допущен к выборам. Но это были не обычные времена, и у Белоусова была одна запись в резюме, которая должна была доказать его гибель — его членство в Коммунистической партии. Количество членов КПСС падало в течение многих лет, и ситуация значительно ухудшилась во время перестройки. Вербовочные кампании в Воткинске закончились несолоно хлебавши, что вынудило местных чиновников Коммунистической партии признать: партия «просто упустила время». Гласность и перестройка заставили многих молодых людей, которых обычно принимали на работу, усомниться в «примере коммунистического отношения к жизни и труду», который мотивировал тех, кто ушел раньше них. Вопрос о том, кто последует за Коммунистической партией и как будут обстоять дела после того, как Коммунистической партии не станет, был важнее, чем любая идея возрождения того, что многие люди считали разложившимся и умирающим аппаратом.

Но гвоздем в крышку гроба политической судьбы Белоусова стало решение Коммунистической партии в начале января 1990 года повысить зарплату партийным и советским кадрам на 50 %. В то время как партийные чиновники объяснили это решение необходимым механизмом сохранения членства, который просто привел заработную плату вовлеченных лиц в соответствие с оплатой, которую получали другие категории работников, для работающего населения Воткинска это был непростительный поступок. Как отмечалось в статье «Ленинского пути» от 12 января 1990 года, «те, кто хотел, чтобы их считали лидерами перестройки, использовали какую-то непостижимую логику, чтобы начать перестройку с действия, очень типичного для периода застоя». В то время, когда многие советские граждане задавались вопросом, способна ли Коммунистическая партия поддержать народ, несмотря на свои собственные привилегии, решение об увеличении заработной платы партийных кадров, казалось, дало ответ— М.К. Кокорин, прокурор, выиграл голосование.

В то время как граждане Российской Федерации были заняты выборами в свой собственный Съезд народных депутатов, советский премьер Михаил Горбачев изо всех сил пытался заставить Верховный Совет, который сам по себе был побочным продуктом выборов 1989 года, согласиться с его планом наделить его президентскими полномочиями, превратив Советский Союз из системы, в которой верховодила Коммунистическая партия, в систему, где представитель народа, который не обязательно состоял в партии, мог управлять разрозненными республиками, входившими в состав СССР.

27 февраля, через два дня после демонстраций в Горьком, Верховный Совет проголосовал за созыв 12 марта внеочередной сессии Съезда народных депутатов, на которой было предложено рассмотреть конституционную поправку, предусматривающую создание новой президентской системы правления. Интересно, что Борис Ельцин порвал с другими членами Демократического движения и проголосовал за проведение созыва.

Согласие вынести вопрос о президентской форме правления на рассмотрение Съезда народных депутатов и согласие о том, кто будет исполнять обязанности президента, были совершенно разными вопросами. Это было особенно актуально, когда стало ясно, что Горбачев решил отказаться от всеобщих выборов и вместо этого будет добиваться своего прямого назначения путем голосования депутатов. 9 марта Борис Ельцин заявил журналистам итальянской газеты Corriere della Sera, что «Горбачев хочет быть избран Съездом народных депутатов, а не народом, и это метод, который я не одобряю и буду выступать против». Затем Ельцин зловеще добавил: «Это может изменить день, когда президент избирается всеобщим голосованием, возможно, через четыре года, а может быть, даже через один. Если Горбачев не изменит курс, его замена станет необходимой».

Слова Ельцина нашли отклик у посла США в Советском Союзе Джека Ф. Мэтлока-младшего. Мэтлок встретился с советским министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе 7 марта, когда тот сказал ему, что период с 10 по 12 марта будет «решающим» для будущего Советского Союза. По словам Шеварднадзе, существовала сильная оппозиция плану Горбачева по созданию президентской системы правления, которая возглавляла бы федерацию суверенных государств. Вопрос гражданства рассматривался Шеварднадзе как спусковой крючок для потенциальной гражданской войны, особенно если новоизбранный парламент Литвы попытается провозгласить независимость до созыва Съезда народных депутатов. В этом случае советские военные могли бы попытаться захватить власть в Литве и даже отстранить Горбачева от власти.

Утром 11 марта Верховный совет Литвы проголосовал 124 против 0 при шести воздержавшихся за независимость новопровозглашенной «Литовской Республики». Советский Союз балансировал на грани краха. Именно в этом контексте развернулся кризис с КаргоСканом 10 марта.

После более чем четырехмесячных разногласий между американской и советской сторонами по поводу того, работал ли КаргоСкан, проблема достигла апогея в начале марта 1990 года, когда руководство Воткинского завода, разочарованное тем, что оно рассматривало как непримиримость со стороны американских инспекторов, решило взять дело в свои руки. Последовавшее за этим советское решение перевезти три 6-осных железнодорожных вагона с ракетами из Воткинска, не позволив устройству отсканировать их, вызвало бурю дипломатической активности, когда официальные лица США обратились к своим советским коллегам на всех возможных уровнях, включая госсекретаря и министра иностранных дел. Москва, однако, была отвлечена экзистенциальными проблемами, вызванными сочетанием созыва Съезда народных депутатов и надвигающегося провозглашения независимости Литвы. То, что обычно было бы серьезным кризисом, бледнело по сравнению с вопросами жизни и смерти, стоявшими перед высшими эшелонами советского руководства.

Более того, отнюдь не черно-белый случай советского мошенничества, кризис КаргоСкана был делом рук самих американцев, факт, который вскоре стал ясен американским чиновникам, когда они вступили в контакт со своими советскими коллегами. В посольстве США в Москве Эйлин Мэллой, сотрудник Госдепартамента, назначенный в Подразделение по осуществлению контроля над вооружениями (ACIU), ответственное за содействие выполнению задач, связанных с инспекциями в Москве, связалась с дежурным офицером, Бабаевским, лицом, занимающим подобную ей должность в советском Министерстве иностранных дел.

Бабаевский, по-видимому, был хорошо проинформирован о деталях кризиса и отметил, что воткинские чиновники действовали в рамках своих прав, согласно Меморандуму о соглашении, учитывая, что система КаргоСкан не была, по их мнению, работоспособной. Эйлин сказала Бабаевскому, что делегация США, возглавляемая доктором Джорджем Луком, направляется в Воткинск для решения технических вопросов и что Советам следует отложить отправку ракет до тех пор, пока делегация не завершит свою работу. Бабаевский сказал, что он свяжется со своим начальством и даст знать Эйлин, когда ему что-либо сообщат.

В 11:20 утра 10 марта, примерно через восемь часов после того, как первая ракета покинула Воткинск, посол Мэтлок прибыл в Министерство иностранных дел СССР для встречи с первым заместителем министра Александром Бессмертных. Бессмертных сообщил Мэтлоку, что решение об отправке ракет было чисто техническим, принятым директором завода Толмачевым, исходя из потребностей самого завода. По словам Бессмертных, замораживание поставок ракет с завода серьезно нарушило тщательно спланированный производственный график предприятия.

Комментарии Бессмертных были повторены на более поздней встрече посла Мэтлока, заместителя министра иностранных дел Виктора Карпова и советского представителя в Специальном контрольном комитете, посла Стрельцова. Ни при каких обстоятельствах, сказал Карпов Мэтлоку, нельзя допустить, чтобы действия американских инспекторов в Воткинске нарушили производственный

график Воткинского завода. Посол Карпов подчеркнул тот факт, что действия США уже задержали производство ракет на девять дней, хотя Меморандум о соглашении допускал это только на четыре часа. Карпов пришел к выводу, что Воткинский завод выполнил все обязательства, взятые на себя по договору. Вина за кризис, по его словам, лежит исключительно на американской стороне.

Стало очевидно, что Воткинский ракетный кризис придется разрешать делегации во главе с доктором Джорджем Луком, которая должна была прибыть в Москву 11 марта и отправиться в Воткинск на следующий день. Именно на этом этапе в Воткинске было принято тактическое решение, которое значительно облегчило бы работу Лука и его команды. Во время прямых бесед между командующим американским участком Роем Питерсоном и начальником отдела 162 Анатолием Томиловым о технических деталях спора Томилов указал, что время для разговоров давно прошло и что каждая сторона должна сосредоточиться на завершении раздела отчета об инспекции, «комментариях», с их собственным описанием событий.

Джон Сарториус сообщил Рою Питерсону об абсолютном требовании, чтобы как американская, так и советская стороны придерживались единого мнения относительно точной природы разногласий по поводу КаргоСкана, иначе они рискуют попасть в ловушку конкурирующих повествований, разгадка которых не только отнимет много времени, но и еще больше затуманит картину и связанные с этим технические вопросы. Джон смог сослаться на более ранний инцидент, произошедший 15 декабря 1989 года, связанный с использованием камер для записи спора по поводу утверждения о несанкционированном доступе американских инспекторов к объекту КаргоСкан, который в то время все еще находился в стадии строительства. Затем и американская, и советская стороны представили свои собственные версии событий, касающихся рассматриваемого инцидента, в соответствующем разделе «комментарии» отчета об инспекции, создав конкурирующий список обвинений и встречных обвинений, которые обе стороны сочли контрпродуктивными. Только в первую неделю января 1990 года обе стороны смогли согласовать общую версию, которая затем была направлена в Специальную комиссию по проверке для принятия решений.

Джон поделился своим беспокойством по поводу повторения этого подхода с полковником Коннеллом, который согласился и поручил Джону обратиться к Рою Питерсону и получить его разрешение начать работу со своими советскими коллегами над согласованным общим языком, который будет включен как в раздел «комментарии» США и СССР в отчетах об инспекциях, документирующих договор. Рассматриваемая двусмысленность в данном случае касалась вопросов, относящихся к оперативному статусу КаргоСкана.

В то время как вокруг него разворачивался кризис, Джон, Сэм Израэлит и советские сопровождающие уединились в конференц-зале OSIA, работая над текстом совместного повествования на английском и русском языках, который будет включен в раздел «комментарии». Эта формулировка имела решающее значение для определения точной природы противостояния. Точность, проявленная Джоном, Сэмом и советскими сопровождающими в формулировках, которые в мельчайших деталях отражали технические проблемы, стоявшие на кону, должна была принести огромные дивиденды, как только американская и советская делегации прибыли в Воткинск для переговоров о выходе из тупика с КаргоСканом.

Доктор Лук, Карен Лоусон и другие члены делегации США вместе с Джорджем Коннеллом прибыли в Воткинск утром 12 марта. Советская делегация во главе со Львом Кокуриным прибыла в тот же день. Делегация США была расквартирована на даче Устинова, в то время как сами переговоры проходили в американском конференц-зале, расположенном в здании Рузвельта. В меморандуме, подготовленном для делегации Лука, Рой Питерсон изложил четыре «показательных» вопроса, которые требовали решения, прежде чем Советы согласятся разрешить отображение ракеты SS-25 с помощью КаргоСкана. Это были помехи изображений, глубина сканирования, геометрия детектора и хранение/стирание данных изображения. В течение следующих четырех дней доктор Лук и Лев Кокурин оценивали соответствующие позиции США и СССР. Общий язык в разделе «комментарии» отчета об инспекции значительно облегчил эту работу, равно как и подробные тематические документы, подготовленные Джоном Сарториусом и Сэмом Израэлитом, объясняющие соответствующие технические детали.

В конце концов, доктор Лук согласился принять практически все советские рекомендации, которые были представлены на рассмотрение относительно работы КаргоСкана с декабря 1989 года. Что касается проблемы помех, было решено включить рентгеновский аппарат Linatron только за одну секунду (по сравнению с пятью секундами) до начала съемки. Что касается продолжительности сканирования, доктор Лук согласился принять советскую рекомендацию о том, чтобы затвор начинал открываться через 180 миллисекунд в сравнении с 200 миллисекундами до начала проявления изображения; что касается геометрии детектора, доктор Лук принял советский метод расчета, согласившись удалить два детектора из электронной установки.

Единственной областью, в которой доктор Лук применил американский способ решения проблемы, было хранение магнитных лент, используемых для записи изображений, сделанных КаргоСканом. Советы настаивали, и доктор Лук согласился с ними, что ни одна магнитная лента никогда не покинет Воткинск. Более того, сами ленты будут храниться в модуле управления КаргоСкана с использованием американского замка и советской печати. Но доктор Лук настоял, и Советы согласились, что изображения на ленте будут сделаны на двух шестнадцатеричных распечатках данных, по одной распечатке с каждой стороны, которые затем будут включены в ежемесячный отчет о проверке. Доктор Лук также потребовал, чтобы были сделаны две полароидные фотографии с одним видом изображения КаргоСкана, который будет выбран дежурным офицером США, который также будет доведен до сведения обеих сторон и включен в ежемесячный отчет.

Доктор Лук и Лев Кокурин согласились с несколькими меньшими проблемами, большинство из которых требовали согласования разработанных на местном уровне «объективных критериев» между инспекторами США и представителями Воткинского завода, и ни один из которых не препятствовал бы эксплуатации КаргоСкан. Кроме Того, доктор Лук наконец-то преодолел затор в документации КаргоСкана, проинструктировав инспекторов США опубликовать всю документацию, хранящуюся в настоящее время на месте, которая может быть использована для ремонта и технического обслуживания КаргоСкана. Многие из этих документов были утаены инспекторами на основании предыдущих директивных указаний, полученных из правил и предписаний управления безопасности оборонных технологий (DTSA), регулирующих Советский Союз, и их отсутствие значительно нарушило процесс установки КаргоСкана.

Инспекторы, вовлеченные в кризис по делу КаргоСкана, получили высокую оценку руководства OSIA за свою работу. Генерал Ладжуа направил официальное письмо с признательностью всем членам инспекционной группы объекта Воткинск, в котором он заявил, что их коллективная работа «на первом плане внедрения РСМД в течение очень сложного периода» была «весьма похвальной». Ладжуа продолжил, отметив, что «при осуществлении процесса инспекции в весьма сложных обстоятельствах вы продемонстрировали высочайшую степень профессионализма и всестороннее понимание Договора о РСМД и содержащихся в нем прав США».

Рой Питерсон, командующий инспекцией в разгар кризиса, написал личное письмо с благодарностью каждому из дежурных офицеров, которые в то время работали плечом к плечу рядом с ним. «Ваше упорство и помощь в задержке окончательной поставки ракеты [SS-25], — писал Петерсон, — имели решающее значение для успеха сосредоточения советских интересов на окончательном разрешении кризиса. Ваша услуга в переговорах с представителями ракетного завода очень сильно мне помогла».

Кризис КаргоСкана при всех намерениях и целях закончился. Все, что оставалось сделать, — это проверить его устойчивость в условиях эксплуатации. 21 марта Советы предоставили инспекторам заявление о том, что ракета SS-25 покинет зону контроля примерно в 6:30 вечера. Готовясь к первому использованию КаргоСкана, Советы привезли железнодорожный плуг, чтобы расчистить пути от снега, накопившегося за 11 дней с тех пор, как они в последний раз отправляли ракету. Произошла небольшая драма, когда плуг сошел с рельсов возле здания инспекции, но Советы смогли вернуть его на прежнее место, используя несколько тяжелых бревен и сильные руки. Концевые выключатели внутри конструкции КаргоСкана были очищены группой американских инспекторов и советских сопровождающих с помощью лопат для уборки снега.

Фактическое проведение рентгенографической визуализации прошло без каких-либо проблем. Стью О'Нилл в очередной раз провел инспекцию «первым», выступая в качестве дежурного офицера на мероприятии. Процедуры, согласованные во время визита делегации доктора Лука, были тщательно соблюдены, и первое оперативное использование КаргоСкана вошло в учебники истории. Легкость, с которой это было достигнуто, и тот факт, что это было сделано с использованием советских решений, которые могли (и должны были) быть приняты еще в декабре 1989 года, вызвали немалую тревогу у инспекторов.

Когда Джон Сарториус вернулся в штаб-квартиру OSIA в конце марта, он начал составлять подробный отчет о последующих действиях, в котором язвительно указывал на бюрократию политического надзора, которая переложила проблему КаргоСкана на плечи инспекторов, практически не давая указаний о том, как действовать, а затем пересматривал каждое практическое решение предложенное инспекторами в координации со своими советскими коллегами только для того, чтобы в конце концов поддаться здравому смыслу, но только после того, как возник кризис, угрожающий договору. Оценка Джона, получившая название меморандума «Кто застрелил Джона», была быстро засекречена, учитывая политическую чувствительность, связанную с содержащимися в нем обвинительными фактами, и передана в более опытные дипломатические руки в отделе соблюдения договоров OSIA для последующего обсуждения с политическим сообществом.

Кризис с КаргоСканом явился поводом для действий со стороны противников контроля над вооружениями. В частности, это касалось и Дэвида Салливана, который работал от имени сенатора Джесси Хэлмза. Директор Агентства по контролю над вооружениями и разоружению Рональд Леман давал показания перед комитетом сената по международным отношениям 7 марта 1990 года до «прорыва» советских ракет, который произошел 10 марта. Сенатор Хэлмз в типичной манере написал письмо Lehman 12 марта, в котором он поднял кризис КаргоСкана, задав ряд вопросов в манере, которая была как фактически неверной, так и полностью лишенной контекста.

«Использовали ли Соединенные Штаты, — спросил он, — рентгеновскую систему КаргоСкан на советском ракетном заводе в Воткинске для измерения советской ракеты с тех пор, как мы объявили о введении системы в эксплуатацию 9 февраля 1990 года?» В то время как кто-то в политическом сообществе проинформировал Дэвида Салливана, составителя вопросов, о решении ввести КаргоСкан в эксплуатацию с 9 февраля 1990 года, этот же источник не сообщил Салливану — или Салливан предпочел проигнорировать — тот факт, что именно американская сторона отменила соглашение, согласно которому 9 февраля было признано официальной датой начала работы КаргоСкана.

Второй вопрос Хэлмза обвинял Советы в том, что они «в последнюю минуту» настояли на том, чтобы США «передали заслон рентгеновской системы КаргоСкана, использовали только одну компьютерную ленту, постоянно хранящуюся в СССР, для записи изображений ракет и воздержались от изготовления дубликатов лент для отправки обратно в США для дальнейшего анализа». Затем Хэлмз сослался на эти советские «условия» как на источник «затянувшегося тупика при нашем первом использовании КаргоСкана». Советские возражения не были ни поспешными, ни несовместимыми с согласованными параметрами, изложенными в Меморандуме о соглашении. Более того, вина за «затянувшийся тупик» в отношении ввода в эксплуатацию КаргоСкана лежала почти исключительно на американской стороне.

Хэлмз и Салливан зашли еще дальше в пресловутую кроличью нору, когда обвинили Советы в использовании кризиса как возможности отправить «новое дополнение к SS-25, возможно, способное доставить три РГЧИНа (несколько разделяющихся головных частей с блоками индивидуального наведения), что является дальнейшим нарушением SALT II и уже согласованных правил подсчета боеголовок СНВ». Уровень неточности и необоснованных спекуляций, присутствующий в письме Хэлмза, помог положить конец серьезности, с которой его коллеги в сенате США относились к вспышкам такого рода, направленным против контроля над вооружениями. В будущем писем будет больше, но и отнесутся к ним не более чем как к второстепенному событию/цирковому представлению, отвлекающему от более масштабной цели — установления контроля над стратегическими ядерными арсеналами США и Советского Союза.

Сенатор Хэлмз был не единственным человеком, занимавшимся немного причудливыми сочинениями, когда речь заходила о ракетном кризисе в Воткинске. 16 марта 1990 года газета Washington Post опубликовала колонку, написанную Роуланлом Эвансом и Робертом Новаком под названием «Ракетный кризис», в которой якобы описывались события 10 марта 1990 года на объекте в Воткинске. «Вскоре после того, как советские охранники обнажили пистолеты против безоружных американских техников в противостоянии на Воткинском ракетном заводе в прошлое воскресенье вечером, — писали Эванс и Новак, — посол Джек Мэтлок примчался в Министерство иностранных дел около полуночи в кризисном настроении по поводу отношений с Москвой, которого не было с тех пор, как Михаил Горбачев пришел к власти».

Проще говоря, статья была чистой выдумкой. «Пистолеты выиграли противостояние, — сообщили Эванс и Новак, — во второй раз заблокировав инспекторам включение своего нового рентгеновского устройства, чтобы предотвратить производство незаконных ракет». Кризис, по мнению двух американских авторов, был спровоцирован тем, что Советы вывезли ракету, загруженную в железнодорожный вагон. Американские техники пытались включить рентген, написали Эванс и Новак. «Они были ошеломлены, когда Советы сказали «нет», выдвинув три новых возражения».

Для советских людей, читающих страницы Washington Post, изображение советских охранников, обнажающих оружие при столкновении с американскими инспекторами, должно было стать шоком. На просьбу корреспондента «Известий» прокомментировать колонку Washington Post заместитель министра оборонной промышленности Виктор Щукин ответил: «Я впервые слышу о пистолетах и боевых действиях в Воткинске. Я убежден, — точно отметил Щукин, — что это выдумка, которая не имеет ни малейшего сходства с реальностью».

Далее Щукин точно описал суть ракетного кризиса в Воткинске, отметив, что установленная система КаргоСкан «не соответствовала трем параметрам, которые были согласованы советской и американской сторонами». Щукин упомянул делегацию во главе с доктором Луком, заявив, что эта команда «изучила вопрос» и согласилась скорректировать параметры КаргоСкана в соответствии с советскими требованиями.

Когда его попросили прокомментировать, почему американская пресса сообщает о драме там, где ее не было, Щукин ответил, что «это произошло из-за недостатка знаний или по какой-либо другой причине», отметив, что «все предметы были вывезены с завода в соответствии с договором. Никаких нарушений с нашей стороны не было». Подчеркивая рутинный характер событий, Щукин заявил, что «шлагбаум, сигнальный фонарь и вся панель управления являются неотъемлемой частью и находятся под американским контролем».

Это было так, как если бы Виктор Щукин прочитал заключительные записи в хронологии, собранной Роем Питерсоном, подробно описывающей события, связанные с запуском первой ракеты 10 марта:

2:19: Сделан последний запрос на проведение рентгенографической визуализации. Советская сторона отказывается рассматривать его. У американской стороны больше нет вопросов.

2:20: Шлагбаум железнодорожного семафора SGA поднят, светофор TLB переключен на красный

2:21: Неисправность TLB-светофора — красный свет не переключается на зеленый.

2:23: Консоль оператора VPM переопределена вручную; TLB-светофор переключился на зеленый сигнал. Железнодорожный вагон 36899565 отправляется вопреки возражениям.

Последний вопрос Джесси Хелмса к Рону Леману был, пожалуй, наиболее соответствующим действительности. Советы утверждали, что решение о срочном выводе трех SS-25 с завода без создания снимков через КаргоСкан было чисто экономическим вопросом и производственной реальностью. Нет сомнений в том, что Воткинский завод, как и весь остальной Советский Союз, переживал трудные времена, и отсутствие доходов, вызванное тем, что они не смогли доставить заказчику ракеты по контракту, было источником большого беспокойства для руководства завода. Кроме того, завод окончательной сборки имел ограниченные возможности для хранения ракет либо в виде готовой продукции, либо на различных стадиях сборки. Весьма вероятно, что этот объем был удовлетворен и что любая дальнейшая задержка с освобождением места внутри объекта, вызванная затянувшейся отгрузкой собранных ракет, приведет к тому, что завод не сможет получить дополнительные компоненты ракеты, которые должны быть доставлены поставщиками, которые их поставляли. Рассматриваемые в этом контексте Советы не пытались ничего скрыть от инспекторов, и три ракеты, которые не прошли фотографирование на Кар-гоСкане, были просто частью обычного производственного цикла SS-25.

Однако смягчающим фактором против этой оценки является тот факт, что Советы признали, что на момент подписания Договора о РСМД на заводе окончательной сборки хранились компоненты примерно для 36 ракет SS-20. Если это утверждение верно, то возможности завода по хранению ракет и компонентов не были затронуты 7 или 8 ракетами, присутствовавшими на момент принятия решения о поставке трех ракет 10 марта. Аналогичным образом, в случае с делегацией, возглавляемой доктором Луком, аргумент о том, что ожидание еще нескольких дней приведет к финансовому штрафу, не находит сильного отклика.

Ключ к истине, стоящей за этими тремя ракетами, по-видимому, лежит в моем анализе «аномальных» ракет и того, что представляли собой эти аномалии, если вообще что-либо представляли. Возможно, что мои наблюдения были просто побочным продуктом неверной интерпретации данных, выводов на основе воспринимаемых закономерностей, которые не имели никакого отношения к реальности, и что моя оценка относительно трех «аномальных» ракет, которые многие считали «смертельно точными снарядами», была просто совпадением.

Однако, если мои оценки были верны, оставалось загадкой, что, если вообще что-либо делало три «аномальные» ракеты настолько чувствительными, то Советы скорее пошли бы на риск международного кризиса, чем подвергли бы их радиографическому изображению с помощью КаргоСкана. Письмо Хэлмза предполагает, что ракеты были новой версией SS-25, которая, как полагали, находилась в стадии разработки в то время и оценивалась как способная нести три независимо нацеленные боеголовки. Однако продолжение SS-25, которое впоследствии стало известно как С-27, или «Тополь-М», все еще находилось на стадии проектирования во время кризиса КаргоСкана и как таковое не могло быть виновником.

Однако зимой 1989/90 гг. из Воткинска был отправлен уникальный вариант SS-25, настолько секретный, что его потенциальное существование не было на радаре аналитиков разведывательного сообщества США. Истоки этого варианта SS-25 лежали в строго засекреченной системе Судного дня, используемой Советами, известной как «Периметр» или, более популярно, как «Мертвая рука». Цель системы «Периметр» состояла в том, чтобы гарантировать, что Советы сохранят способность нанести второй удар в случае тотальной ядерной атаки Соединенных Штатов, которая уничтожит советское руководство.

Специально модифицированные ракеты MR-UR-1 OOUTKKh/SS-17, оснащенные системой радиосвязи, известной как 15В99, вместо ядерных боеголовок хранились в укрепленных ракетных шахтах, где они были подключены к автономной системе командования и управления. Эта система собирала данные с датчиков, расположенных в стратегических точках по всему Советскому Союзу, которые измеряли вспышки света, концентрации радиации и сейсмическую активность, чтобы определить, подвергся ли Советский Союз ядерной атаке. Он также отслеживал важнейшую коммуникационную активность на национальном уровне, чтобы определить, остался ли кто-либо, кто мог бы отдать приказ о нанесении ответного ядерного удара. Если система «Периметра» определит, что советская система командования действительно была выведена из строя ядерным ударом, она бы затем запустила модифицированные ракеты SS-17, которые пролетели бы над всей территорией Советского Союза, передавая коды запуска, которые автоматически бы отправили все уцелевшие ракеты к их целям в Соединенных Штатах и Европе.

Ракеты SS-17, приписанные к системе «Периметр», вступили в строй в январе 1985 года. Почти сразу же советское верховное командование забеспокоилось об их живучести, поскольку США разработали новую баллистическую ракету подводного базирования «Трайдент Д-5», которая имела более короткое время полета до достижения целей (в некоторых сценариях менее трех минут) и высокий уровень точности, который не только сделал возможным внезапное ядерное нападение на советскую территорию, но и поставил под угрозу сами системы — шахтные ракеты SS-17 «Периметр», которые должны были гарантировать эффективный ответный удар.

Чтобы дополнить систему периметра на базе SS-17, Советы обратились в конструкторское бюро Надирадзе с просьбой модифицировать «Пионер VTTX»/SS-20 так, чтобы он мог нести систему радиосвязи 15В99, подобную той, которая использовалась SS-17 для передачи кодов запуска сохранившимся советским ракетам. 249-й ракетный полк в Полоцке был выбран для эксплуатации этой новой ракеты, известной как «Горн». 249-й ракетный полк был расформирован в марте 1986 года и немедленно переоборудован для эксплуатации командной ракеты «Горн», которая проходила испытания на ракетном полигоне в Плесецке. 26 декабря 1986 года 249-й ракетный полк, оснащенный девятью командными ракетами «Горн», заступил на боевое дежурство в полном составе, причем по крайней мере три его мобильные пусковые установки всегда были развернуты в полевых условиях, готовые выполнить свою миссию Судного дня.

Договор о РСМД, однако, сделал «Горн» устаревшим менее чем через год после того, как он начал использоваться. 249-й ракетный полк был выведен из строя в 1989 году, его ракеты были уничтожены в соответствии с условиями договора, и полк был расформирован. Почти сразу же Советы начали искать кандидата, чтобы заполнить пробел, образовавшийся в результате ликвидации командных ракет 88–20/«Горн». И снова конструкторскому бюро Надирадзе было предложено решить проблему, на этот раз путем модификации SS-25, чтобы он нес систему радиосвязи 15В99 вместо ядерной боеголовки. Учитывая опыт, накопленный при разработке системы «Горн», время выполнения этого проекта было значительно сокращено.

По меньшей мере 13 SS-25 в итоге были модифицированы для установки системы радиосвязи. Четыре из них были использованы в летных испытаниях, проведенных 3 августа, 17 октября, 26 ноября и 25 декабря 1990 года. Все летные испытания прошли успешно. 26 декабря 1990 года девять оставшихся модифицированных командных ракет SS-25, известных как «Сирена», заступили на полное боевое дежурство в составе 8-й ракетной дивизии, действовавшей с ракетной базы Юрия. По меньшей мере три из этих ракет были развернуты в полевых условиях в любой момент времени, готовые к выполнению своей миссии Судного дня, заключающейся в обеспечении того, чтобы все советские межконтинентальные баллистические ракеты, пережившие ядерную атаку США, могли быть запущены в ответ, даже если советское руководство и командование и будут уничтожены.

Поставка по меньшей мере 13 ракет «Сирена» во второй половине 1990 года логически совпала с наблюдаемыми поставками «аномальных» ракет с Воткинского завода окончательной сборки в конце 1989 года и в марте 1990 года. Это остается предположением, однако Советы никогда не подтверждали, что три ракеты, отправленные из Воткинска 10 марта 1990 года, были связаны с программой «Сирена».

Если, однако, «аномальные» ракеты на самом деле были связаны с программой «Сирена», то тогда Советы поспешили бы заполнить оперативный пробел в системе автономного запуска ракет «Периметр», созданной в результате санкционированной РСМД ликвидации командной ракеты ЭЭ-20/«Горн», поставившей ракету «Сирена» на столкновение с американскими инспекторами, стремящимися ввести КаргоСкан в эксплуатацию. Учитывая чрезвычайно чувствительный характер программы «Периметр», логика подсказывает, что Советы предпочли бы дипломатический кризис раскрытию одного из своих самых больших секретов национальной безопасности с помощью радиографического изображения, которое выявило бы аномалии на второй ступени SS-25, которые отличались от того, что было заявлено в договоре, и по итогу это пришлось бы объяснять.

Я вернулся в штаб-квартиру OSIA, когда кризис из-за КаргоСкана все еще бушевал, и большая часть моего времени по прибытии была потрачена на обеспечение поддержки технических дискуссий, ведущихся в Воткинске по урегулированию противостояния. Я управлял несколькими крупными проектами, в том числе готовил стандартную операционную процедуру для «случайного сбора разведданных» в Воткинске и статью для ACIS, в которой подробно описывалась аналитическая методология, которую я использовал для прогнозирования производства ракет в Воткинске, что помогло разжечь кризис КаргоСкана.

Другой проект включал оказание помощи в оценке различных вариантов «маркировки» ракеты в рамках будущего инспекционного режима СНВ. В соответствии с Договором СНВ ракеты станут подотчетными предметами, а не запрещенными, и любая ракета, покидающая объект, находящийся под контролем зоны контроля, должна будет иметь уникальный идентификатор, прикрепленный к ней инспектирующей стороной, чтобы ее можно было отслеживать и учитывать в рамках общей программы проверки.

Возможно, моим самым большим достижением за это время была доработка официальной учебной программы для курса по производству/сборке твердотопливных ракетных двигателей, который стал обязательным для всех будущих инспекторов по контролю. Я посещал оригинальный курс по внутреннему производству, предназначенный для ознакомления сотрудников и руководства со сложностями и опасностями, связанными с производством твердотопливных ракетных двигателей, и нашел его не только увлекательным, но и чрезвычайно полезным для кого-то вроде меня, кто, не имея опыта в ракетостроении, мог быть вынужден инспектировать советскую ракету завода окончательной сборки.

Первоначально мне было поручено поработать над этим вопросом с Джоном Сарториусом, но его навыки были более необходимы тем, кто работал над вопросами Меморандума о соглашении, особенно когда речь шла о КаргоСкане. Предоставленный самому себе я работал с руководителем программы «Геркулес» Бобом Эриксоном, чтобы сократить первоначальный четырехдневный курс, удалив чрезмерно технические темы, не представляющие особой ценности для инспектора, и сосредоточившись на более важных знаниях, которые могли бы дать инспектору понимание того, как работают твердотопливные ракетные двигатели, как они были произведены, и как они были собраны.

Я полагал, что инспектор, вооруженный такого рода фундаментальными знаниями, сможет делать более обоснованные наблюдения во время любых будущих инспекций советских твердотопливных ракет и объектов по их производству. Я также согласовал с подразделением хранения ракетных двигателей межконтинентальных баллистических ракет Minuteman, расположенным на близлежащей военно-воздушной базе Хилл, организацию для слушателей курса «Геркулес» экскурсии по объекту сборки ракет Minuteman III. В промежутке между курсом и экскурсией по базе я смог составить предложение о 2,5-дневном курсе обучения, который в сочетании со специально разработанной стандартной процедурой сбора разведданных для Воткинска, которую я заканчивал, мог превратить каждого будущего инспектора в жизнеспособного «счастливчика» — сборщика разведданных.

Это было гораздо большим достижением, чем кажется на бумаге, поскольку среди некоторых полевых офицеров в Директорате по контролю такая подготовка не получила достаточной поддержки. С их точки зрения, это обучение не было существенным и отвлекало от того, что они считали более неотложной работой по управлению инспекциями как в Магне, так и в Воткинске, которые были необходимы для выполнения нашей миссии, предусмотренной договором. У меня была поддержка ACIS, которые настаивали на полном четырехдневном курсе, но добиться того, чтобы майоры и подполковники, которые были поглощены сложной логистикой и деталями управления контрактами, были в восторге от сбора разведданных, которые не считались необходимыми для миссии, было непростой задачей.

«Следует ли попытаться провести ракетную подготовку в Магне?» — это была часто повторяемая мантра в расписании мероприятий, ежемесячно составляемом оперативными сотрудниками на местах для директора по контролю. В конце концов я перестал спрашивать, желателен ли ракетный курс, и воспользовался одобренными поездками по связям в Магну, чтобы вступить в переговоры с военно-воздушной базой Геркулес и Хилл, которая производила готовый продукт. Пока офицеры полевого класса обсуждали достоинства однодневного курса «Ракета 101», я смог к концу марта представить полковнику Коннеллу полностью проверенный учебный план продолжительностью два с половиной дня как свершившийся факт. Полковник Коннелл подписал его и направил директору по операциям для включения в официальную программу обучения OSIA для всех будущих инспекторов по контролю, к большому огорчению тех, кто выступал против этой концепции.

Как и все назначенные в Дирекцию контроля, я наметил свой график работы в штаб-квартире OSIA, одним глазом поглядывая на календарь и зная, что в не столь отдаленном будущем я вернусь в Воткинск для ротации, которая может длиться шесть недель или больше. Это означало либо работать над проектом в ускоренном темпе, с целью завершить его до следующей даты ротации, замедляя процесс, чтобы я мог найти подходящий момент, чтобы нажать «паузу», пока возвращаюсь в Воткинск, либо сотрудничать с кем-то, чтобы проект мог быть передан без каких-либо серьезных перерывов, вызванных моим исчезновением на несколько недель за раз.

Однако, когда я вернулся из Воткинска в марте, это уравновешивание прекратилось. Мне сообщили, что у меня новые заказы и летом я покидаю OSIA. Во время моего назначения в OSIA между OSIA и штабом Корпуса морской пехоты произошел спор по поводу продолжительности моего назначения в OSIA — мои первоначальные приказы были якобы на два года, но к этой годовщине в феврале я сдулся без намека на какие-либо изменения ветра. Чтобы внести некоторую ясность в картину, генерал Ладжуа написал в штаб Корпуса морской пехоты, добиваясь продления моей командировки на 18 месяцев, чтобы я мог помочь подготовиться к будущим инспекциям по контролю, предусмотренным Договором о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ).

Я также подал заявку на официальное обучение в качестве офицера внешней разведки, связанной с СССР. В этом начинании я получил чрезвычайно сильную поддержку от генерала Ладжуа, полковника Энглунда и полковника Коннелла — трех самых опытных специалистов по СССР и офицеров за рубежом в вооруженных силах США. «Капитан Риттер уже пережил опыт, к которому большинство FAO могут только стремиться», — писал полковник Энглунд. «В наших будущих отношениях с Советским Союзом будет острая потребность в морских пехотинцах с его талантом, напористостью и решимостью», — добавил полковник Коннелл. «Капитан Риттер уже приобрел уникальный и критический опыт в восточноевропейском/советском зарубежье, — отметил генерал Ладжуа. — Если бы ему дали возможность добавить формальное высшее образование к этому значительному опыту, он мог бы внести гораздо больший вклад в Корпус морской пехоты и нацию в этой жизненно важной области».

Казалось, что мое зачисление в программу было почти гарантировано, а это означало, что я мог ожидать отправки в Монтерей, Калифорния, для изучения русского языка и окончить аспирантуру к концу лета 1991 года. Запрос FAO на обучение был сопоставим по календарю с запросом о продлении срока действия OSIA, и все предполагали, что именно так будет развиваться мое будущее.

У штаба Корпуса морской пехоты были другие планы. Хотя они, по сути, одобрили мой пакет услуг FAO, вместо того чтобы оставить меня в OSIA, было решено, что я посещу Школу ведения боевых действий на амфибиях (AWS), профессиональную подготовку для всех капитанов морской пехоты, прежде чем поступить в программу подготовки FAO. Таким образом, я должен был бы отчитываться в Квантико, штат Вирджиния, в начале августа 1990 года. Это был неожиданный ход событий, и поэтому полковник Коннелл счел за лучшее, чтобы я был выведен из цикла ротации в Воткинске и вместо этого сосредоточился на завершении всей моей незаконченной работы, а также на проведении тщательной ротации с тем, кого штаб Корпуса морской пехоты отправил мне на замену. Что касается меня, то это была приятная новость. Моя тарелка была полна, и все выглядело так, как будто я закончил свой последний срок службы в качестве инспектора по осуществлению Договора о РСМД.

У судьбы, однако, были другие планы.

В дополнение к пяти типам инспекций, перечисленным в первоначальном тексте Договора о РСМД (базовый уровень, закрытие, краткое уведомление, ликвидация и контроль), существовали два других типа инспекций на местах, которые возникли из требований к выполнению договора, не предвиденных первоначальными участниками переговоров. Первым из них был осмотр «технической проверки». В ходе переговоров, состоявшихся весной 1988 года, вопрос о проверке технических характеристик договора, имеющих отношение к ракетным системам, которые были заявлены обладающей стороной, был поднят.

12 мая 1988 года после обсуждений между государственным секретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе было достигнуто соглашение, которое было оформлено как «согласованный протокол» и включено в договор. Согласно протоколу, «в ходе базовых инспекций у сторон будет возможность на одноразовой основе проверить технические характеристики [ракет, перечисленных в договоре], включая вес и размеры ступеней SS-20, на объекте по ликвидации. Инспекторы случайным образом выберут по одному предмету каждого типа для взвешивания и измерения из образца, представленного инспектируемой стороной в месте, указанном инспектируемой стороной».

Для выполнения этой задачи генерал Ладжуа выбрал командира Джона К. Уильямса, офицера надводного вооружения ВМС, несколько раз служившего во Вьетнаме, который позже прошел подготовку в качестве офицера внешней разведки, специализирующегося на СССР. Уильямс служил с Ладжуа в Москве в начале 1980-х годов, где он приобрел заслуженную репутацию агрессивно компетентного атташе. Генерал Ладжуа первоначально выбрал Уильямса для руководства стандартной инспекционной группой INF, но, когда возникло требование о проведении инспекцией «технической проверки», именно Уильямс получил одобрение.

Он командовал группой специалистов по РСМД в ходе шести отдельных технических проверок на объявленных советских объектах ликвидации, где они измерили длину, ширину, высоту и вес шести отдельных ракет, подлежащих ликвидации в соответствии с договором (SS-20, SS-12, SS-4, SS-5, SS-23 и крылатая ракета SSC–X-4). Эти измерения стали стандартом для всех проверок OSIA. Работа Уильямса имела огромную ценность для OSIA и разведывательного сообщества США, на этот факт ссылался генерал Ладжуа в комментариях, которые он сделал к моему отчету о пригодности, где отметил, что я был «одним из двух офицеров OSIA, отмеченных благодарностью ЦРУ».

Ходили слухи, что командир Уильямс был другим.

Позднее признание Советами того, что первая ступень межконтинентальной баллистической ракеты SS-25 была идентична первой ступени запрещенной ракеты средней дальности SS-20, вызвало больше проблем, чем просто проблема контроля на Воткинском заводе. В то время как большинство оперативных баз SS-20 планировалось «закрыть», что означало, что все системы, связанные с РСМД, вместе с их вспомогательными структурами и объектами будут удалены и/или уничтожены, Советы указали, что некоторые из бывших оперативных баз SS-20 будут преобразованы в оперативные базы SS-25. базы. В ходе переговоров, предшествовавших подписанию Договора о РСМД, было решено, что США смогут проводить специальные инспекции заявленных таким образом объектов, используя оборудование для обнаружения радиации (RDE), которое сможет различать поток интенсивных быстрых нейтронов, создаваемый SS-20, объектов, оснащенных тремя ядерными боеголовками, и единственной ядерной боеголовкой SS-25.

И снова Уильямсу, который к этому времени был произведен в капитаны, было поручено провести пару «специальных инспекций», одну на оперативной базе SS-20, другую на оперативной базе SS-25, где он собирал данные с помощью детектора быстрых нейтронов, состоящего из 12 газообразных пропорциональных трубок с гелием (ЗНе) в покрытом кадмием полиэтиленовом замедлителе, которые могли бы идентифицировать пространственную структуру нейтронов, испускаемых ядерными боеголовками на ракетах двух типов, создавая тем самым уникальную сигнатуру для каждого. Эти инспекции были проведены летом 1989 года, и данные, и процедуры были переданы американским и советским переговорщикам в Женеве и впоследствии включены в Меморандум о соглашении, который был завершен 21 декабря 1989 года.

В августе 1988 года Советы вывели из строя два ракетных полка SS-20 — 778-й гвардейский в Канске и 382-й гвардейский в Новосибирске. Ракеты и пусковые установки были запланированы к уничтожению. Однако закрытие объектов потребовало бы уничтожения ракетных отсеков, где размещались пусковые установки, когда они находились в гарнизоне. Вместо этого Советы решили преобразовать эти два подразделения в полки, оснащенные межконтинентальными баллистическими ракетами SS-25, тем самым перепрофилировав соответствующие гарнизонные объекты. 778-й гвардейский ракетный полк, недавно оснащенный девятью мобильными пусковыми установками SS-25, был приведен в боевую готовность 12 декабря 1989 года, за ним 22 декабря последовал 382-й. Оба теперь имели право в соответствии с протоколом на проверку с коротким уведомлением с использованием процедур RDE.

Вместо того чтобы отправлять первоначальную команду Уильямса для выполнения задачи, было принято решение собрать новую команду, состоящую из опытных руководителей и инспекторов, которые, наряду с некоторыми ветеранами из первоначальной команды Уильямса, сформировали бы кадры для дополнительных двух команд, способных проводить инспекции RDE. Подполковники Николас Троян и Джон Ломанн, два наиболее опытных руководителя группы OSIA, были привлечены к миссии вместе с несколькими лингвистами и инспекторами, отобранными из их первоначальных инспекционных групп РСМД. Они присоединятся к Джону Уильямсу и нескольким его ветеранам разработки RDE, чтобы провести первые инспекции RDE с коротким уведомлением.

Сформированная по этому делу команда состояла из десяти человек.

Учитывая уникальный характер этой миссии, конкуренция за несколько мест в этой новой сводной команде, которая еще не была распределена, была высокой. Поэтому я был ошеломлен, когда ко мне обратился не кто иной, как сам капитан Уильямс, с вопросом о моей готовности работать в качестве члена его команды.

«Полковник Коннелл говорит, что вы можете быть доступны для специальной инспекции, которую я провожу. Мне нужен сильный парень, чтобы нести мои сумки. Вы свободны?»

Я слышал о предстоящей проверке RDE и о том, что капитан Уильямс возглавлял ее. Меня не нужно было просить дважды.

В начале апреля «новая» команда Уильямса вылетела на военно-воздушную базу Патрик во Флориде, где на складе, расположенном на космодроме США на мысе Канаверал, был собран макет SS-25. Мы тренировались на этом макете в течение нескольких дней, знакомясь с оборудованием RDE и процедурами, которые будут использоваться во время реальной проверки. У нас было девять ракет для проверки на каждом объекте, и предусмотренный договором 24-часовой срок для выполнения работы. Когда учитывалась необходимость обхода объекта и предусмотренное договором право вскрывать контейнер одной из девяти ракет в конце инспекции, права на ошибку не было. Нам нужно было иметь возможность завершить одну проверку ракеты не более чем за два часа. Более того, нам нужно было выполнять задание практически без сна — проверка не могла прерываться просто потому, что закончился условный восьмичасовой рабочий день.

Я был уникален среди инспекторов команды Уильямс тем, что уже видел ракету SS-25, когда она покидала Воткинский завод. Я также, скорее всего, никогда больше не собирался участвовать в проверке RDE, в отличие от остальной команды, которую готовили именно к такому повороту событий. Таким образом, моя работа заключалась буквально в том, чтобы «нести сумки», имея в виду специальные чехлы Pelican, в которых хранилось оборудование RDE. Мне также было поручено освоить различные механизмы безопасности, встроенные в процесс досмотра, включая использование защищенных от несанкционированного доступа меток, термоусадочной пленки, устойчивой к несанкционированному доступу, и уплотнения Cobra — волоконно-оптического кабеля, используемого для блокировки досмотрового оборудования, когда мы хранили его в Советском Союзе после окончания досмотра.

Но моей основной функцией была та, которую я усовершенствовал, работая в Воткинске, — проводить «случайные» наблюдения, всасывая подобно пылесосу все, что я мог увидеть во время осмотра и что могло представлять разведывательную ценность. Поэтому последнему пункту у капитана Уильямса было несколько предостережений. «Советы будут следить за вами орлиным оком, — сказал он мне. — Они знают, кто вы такой, и что вы не один из нас». Уильямс имел в виду кадры «нормальных» инспекторов РСМД. «Поймите, мы собираемся проводить такого рода проверки еще много раз. Если вас поймают за разглядыванием чего-то потенциально интересного, то, вероятно, это будет последний раз, когда у кого-либо будет шанс увидеть это. У вас есть записная книжка. Не пишите у всех на виду — отойдите и занесите свои наблюдения в более приватной обстановке». Он сделал паузу, уставившись на мена взглядом буравчика. Этот прием был уникальной компетенцией старших офицеров. «Полковник Коннелл говорит, что вы хороши в такого рода вещах, вот почему вы здесь. Постарайтесь не испортить в будущем своей нескромностью все для остальных нас».

Дни, которые мы провели на мысе Канаверал, были насыщенными, но нашлось время для осмотра достопримечательностей. Мы были буквально окружены историей, мыс Канаверал был местом, где Джон Гленн и другие астронавты «Меркурия» начали космическую программу США и где программа «Джемини» подготовила Америку к конечной цели — Луне. Мы осмотрели мемориал астронавтам «Аполлона-1», погибшим в результате трагического пожара, и увидели стартовую площадку, с которой «Аполлон-11» отправил Нила Армстронга и его коллег — исследователей космоса на встречу с историей. И это была не просто история, которая окружала нас, — каждый день мы проезжали мимо стартовой площадки 17, где готовилась ракета Delta II для запуска 13 апреля австралийского коммерческого спутника.

Команда Уильямса не присутствовала на запуске Delta II. Мы вылетели из Флориды 10 апреля для длительного перелета в Токио, Япония, где нас встретил персонал OSIA Gateway. Они отвезли нас на авиабазу Йокота, примерно в 80 милях (128,75 км) к западу от международного аэропорта Нарита, где мы зарегистрировались в гостинице «Якота Инн», военной гостинице на базе для персонала, находящегося во временном командировании. Мы потратили день на преодоление смены часовых поясов и еще несколько дней на брифинги на объекте Gateway (ACIS прилетела с командой из Вашингтона, округ Колумбия, которая предоставила нам краткое описание двух мест, которые мы собирались осмотреть).

Согласно положениям Договора о РСМД, Советы будут уведомлены за 16 часов о том, что группа прибудет в один из пунктов въезда (РОЕ). Для проверок в Воткинске РОЕ была Москва. Объекты, запланированные для проверки — Новосибирск и Канск, — находились в Сибири и, как таковые, обслуживались Улан-Удэнским РОЕ. Улан-Удэ был столицей Бурятской АССР, расположенной примерно в 60 милях (96,56 км) к востоку от озера Байкал и в 150 милях (241,4 км) от границы с Монголией. Напрямик Улан-Удэ находился примерно в 2000 милях (3218,69 км) от Токио, но из-за необходимости обогнуть Китай фактическое расстояние полета составило более 3000 миль (4828,03 км).

Мы должны были лететь в Улан-Удэ на борту самолета С-141 ВВС США с крейсерской скоростью около 520 миль (836,86 км) в час, так что наше время полета до Улан-Удэ составляло около шести часов. Как только мы приземлились в Улан-Удэ, капитан Уильямс уведомил Советы о нашей предполагаемой инспекции, в данном случае 382-го гвардейского ракетного полка в Новосибирске. Затем у Советов было девять часов, чтобы доставить нас на указанное место, после чего у команды Уильямс было бы 24 часа на завершение инспекции. Советы уже были уведомлены о нашем предстоящем прибытии, когда мы поднялись на борт самолета С-141, который должен был доставить нас в Улан-Удэ. Часы проверки тикали.

Мы склонны принимать определенные вещи как должное, например, что самолет, на котором мы летим, успешно взлетит и приземлится. Но реальность такова: ничто не может быть принято как должное, особенно когда речь заходит о полетах по воздуху. Вечером 28 июля 1989 года самолет Ту-134 советских ВВС пытался совершить ночную посадку в аэропорту Улан-Удэ. Ту-134 направлялся в Улан-Удэ для обеспечения транспортной поддержки инспекционной группы по РСМД, которая должна была прибыть на следующий день. Он не долетел до взлетно-посадочной полосы примерно 300 метров, разбился и загорелся. В то время как экипаж спасся невредимым (пассажиров не было), самолет был полностью уничтожен, и его сгоревший остов был хорошо виден другим самолетам, когда они приближались к взлетно-посадочной полосе, включая 0-141, перевозивший команду Уильямса.

Наша собственная посадка, к счастью, прошла без происшествий, и на трапе нас встретили наши советские хозяева. Нашей первой задачей после прохождения паспортного контроля было доставить контейнеры Pelican, содержащие устройства RDE, в складское здание рядом с аэродромом, которое использовалось для хранения специального оборудования для проверки OSIA. Мы убедились, что устойчивые к взлому пломбы, которые были установлены на двери хранилища, сохранили свою целостность. Как только мы проникли в зону хранения, мы накрыли корпус Pelican термоусадочной пленкой, защищающей от несанкционированного доступа, прежде чем закрепить его уплотнителем Cobra — волоконно-оптическим кабелем, который при правильном нанесении обеспечивает уникальный отпечаток пальца, генерируемый совершенно случайным рисунком на концах волоконно-оптического пучка, который может сфотографироваться с помощью инспекционной камеры Polaroid, предоставив запись для сравнения, когда придет время снимать пломбу. Затем мы заперли и снова запечатали дверь в хранилище.

Наше досмотровое оборудование было закреплено, нас отвезли в гостиницу в центре Улан-Удэ, где мы смогли поспать несколько часов перед вылетом на следующее утро на борту самолета Ту-134 советских ВВС той же марки и модели, что и сгоревший корпус самолета в конце взлетно-посадочной полосы. Ту-134 был рассчитан на перевозку 72 пассажиров. Команда Уильямса состояла из 10 инспекторов и сопровождалась командой из пяти советских сопровождающих. Несмотря на то что Ту-134 был военным самолетом, он выглядел как коммерческий борт со стандартным верхним пространством для ручной клади. Свободных мест было много, поэтому каждый пассажир занял ряд кресел для своего исключительного использования, чтобы прилечь и наверстать упущенное во время полета протяженностью чуть более 1000 миль (1609,34 км) продолжительностью около 4 часов 15 минут.

Примерно через час полета дверь в кабину пилотов открылась, и оттуда вышли два члена советского летного экипажа. Я подошел к тому месту, где они стояли, и представился, используя свой лучший ломаный русский. Советский член экипажа спросил меня, был ли я пилотом, и я попытался объяснить, что, хотя я и не был пилотом, меня готовили как военно-морского воздушного наблюдателя. Член экипажа улыбнулся и пригласил меня в кабину пилотов, где меня провели в откидное кресло штурмана, расположенное позади второго пилота.

Пилот и второй пилот были очень любезны и указали на основные особенности кабины. Самолет работал в режиме автопилота, поэтому оба мужчины могли уделить мне все свое внимание. Примерно через 30 минут вежливой беседы пилот что-то сказал второму пилоту, который встал со своего места. Я решил, что экскурсия окончена, и встал, готовый к тому, что меня выпроводят. Вместо этого второй пилот жестом указал на свое место и велел мне сесть. Я посмотрел на пилота, который кивнул головой. Теперь я был за штурвалом Ту-134.

Самолет находился на прямом подлете к Новосибирску, и когда мы подлетали ближе, то увидели вдалеке перед собой аэродром. Пилот разговаривал с диспетчерской вышкой, а затем посмотрел на меня, указывая на органы управления автопилотом, и приказал мне начать снижать высоту. Это включало набор новой высоты и то, что самолет реагировал самостоятельно, выравниваясь после достижения указанной высоты. Простая штука, и я повторил это упражнение несколько раз, когда мы подлетали к Новосибирску. Пилот кивнул в сторону аэродрома, кивнул на мое управление и показал мне поднятый большой палец. Я снова поднял большие пальцы вверх, прежде чем использовать автопилот для очередного снижения высоты. Аэродром становился все ближе и ближе, а пилот продолжал смотреть на меня, как будто ожидал, что я что-то сделаю. Осознание поразило нас обоих одновременно — он думал, что я собираюсь посадить самолет, а я не собирался этого делать, потому что, попросту говоря, понятия не имел, как это сделать. Пилот выкрикнул: «Елки-палки!», что в широком смысле переводится как «о, черт», и схватил рычаги управления перед собой, фактически отключив автопилот. Второй пилот немедленно сел в откидное кресло штурмана и пристегнулся. Я остался там, где был.

Пилот внезапно занялся делом, выполнив серию резких маневров с задранным носом, чтобы помочь сбросить скорость полета. Он опустил шасси со скоростью, намного превышающей безопасную, чтобы создать большее лобовое сопротивление и, таким образом, еще больше снизить скорость самолета. Земля приближалась быстро, слишком быстро.

Самолет сильно трясло от сопротивления, создаваемого шасси, а лицо пилота было белым, как у призрака. Я был убежден, что мы разобьемся, и приготовился к худшему.

Самолет сильно ударился о взлетно-посадочную полосу, взмахнув крыльями, а затем отскочил обратно в воздух, прежде чем снова сесть, оставаясь на взлетно-посадочной полосе и позволяя пилоту включить двигатели заднего хода и нажать на тормоза. Конец взлетно-посадочной полосы с визгом приближался к нам. Я был уверен, что мы промахнемся и закончим так же, как Ту-134, разбившийся в Улан-Удэ и охваченный огнем. Каким-то образом, однако, пилот смог остановить самолет, имея в запасе всего несколько футов. Прежде чем зарулить внутрь, он кивнул головой, чтобы я вышел из кабины.

Когда я вышел в салон, меня встретил хаос: все верхние отсеки были распахнуты, а находившийся там багаж разбросан по всему салону самолета. Если сиденье было занято пассажиром, оно оставалось в вертикальном положении. В противном случае все сиденья были бы сдвинуты вперед из-за быстрого замедления и резкого торможения. Капитан Уильямс бросил один взгляд на меня, выходящего из кабины, и нахмурился. «Я знал, что вы имеете к этому какое-то отношение», — прошипел он.

Моя инспекция началась не с лучшей стороны. Нас отвезли в 382-й гвардейский ракетный полк на паре «рафиков». По прибытии нам показали наши квартиры — в основном комнаты неженатых офицеров, которые были реквизированы для нашего пользования. Мой сосед по комнате, переводчик с несколькими срочными проверками за плечами, наблюдал, как я разглядываю койку, и улыбался. «Посмотрите хорошенько. Вы не увидите многого из этого, пока мы здесь».

Он был прав. Нас отвели в столовую, где хозяева накормили нас горячей едой, приготовленной группой дам, которые, очевидно, были женами военных. Они смотрели на нас с другого конца комнаты, пока мы ели. Весь этот опыт должен был быть для них ошеломляющим. Их мужья были приписаны к военному подразделению, задачей которого была доставка ядерного оружия по целям в Соединенных Штатах. И вот теперь здесь была группа американцев, готовящихся осмотреть это самое оружие.

«Рафики» отвезли нас на оперативную базу, где мы совершили обход, сверяя то, что мы видели на земле, с линейной схемой объекта, подготовленной ACIS. Советы провели для нас инструктаж по технике безопасности, а затем мы приступили к выполнению нашей задачи. Проверка началась в 14:30; у нас было 24 часа, чтобы выполнить работу.

Полк располагал девятью мобильными установками SS-25, на каждой из которых была установлена пусковая установка SS-25. Каждая пусковая установка хранилась в специальном гараже с регулируемой температурой, оборудованном раздвижной крышей, которая могла открываться, позволяя при необходимости поднимать ракету и запускать ее из этого фиксированного положения.

SS-25 предназначалась как оружие «второго удара», и его сильной стороной были мобильные операции. Она была предназначена для вывода из гарнизона и рассредоточения в лесах Сибири, что делало последующее нанесение ударов со стороны США чрезвычайно трудным, тем самым увеличивая его шансы на выживание при любом упреждающем ядерном ударе.

Чтобы провести проверку RDE, каждую пусковую установку SS-25 нужно было вытащить из гаража и отвезти в место в гарнизоне, где было установлено оборудование RDE. Были проведены соответствующие измерения, и данные перепроверились с советскими сопровождающими. Затем пусковой контейнер был помечен пронумерованной лентой, защищающей от несанкционированного доступа, помещен поперек того места, где крышка канистры соединяется с основным корпусом канистры, а затем возвращен в гараж. Моя работа заключалась в том, чтобы сопровождать пусковые установки в соответствующие гаражи и обратно и проводить периодические проверки, чтобы убедиться, что метки, защищающие от несанкционированного доступа, не были подделаны или удалены. Это дало мне достаточно времени, чтобы поближе рассмотреть пусковую установку SS-25 и пусковой контейнер.

Сама проверка была простой. После того как устройство RDE было откалибровано с использованием стандартного источника нейтронов, инспекторы установили сетку размером 4x4 метра, состоящую из пластикового листа, сделанного жестким с помощью каркаса из пластиковых столбов. Эта решетка была расположена под передним концом пускового контейнера. Затем устройство RDE было прикреплено к треноге и поднято до точки, где оно находилось на полметра ниже дна пускового контейнера. Используя отвес, подвешенный к центру устройства RDE, штатив располагался по одному в десяти точках вдоль сетки, которые были общими для измерений, выполненных во время калибровочных проверок.

В каждой точке были сняты два показания; если более высокое значение отличалось от более низкого больше чем на 30 %, то было снято третье значение. Если бы это показание было отключено, то устройство RDE было бы перекалибровано, и процесс начинался бы заново. Дополнительные показания были сняты вдоль верхней части контейнера (советские сопровождающие разместили устройство в соответствии с инструкциями, полученными от инспекторов), а также в местах, расположенных на расстоянии до шести метров от передней части контейнера. Как только были получены удовлетворительные показания, среднее из двух показаний было записано для каждой точки в качестве официального значения для проверки. Это было сделано для каждой из девяти ракет, принадлежащих полку.

Если значение любого из окончательных показаний, полученных во время инспекции, отличалось от контрольного значения более чем на 50 %, тогда инспекционная группа могла попросить Советский Союз снять переднюю часть контейнера, чтобы инспекторы могли подтвердить тип ракеты внутри посредством визуального осмотра. В любом случае, как только все девять ракет были проверены с помощью устройства RDE, инспекционная группа смогла выбрать одну из девяти ракет для визуального осмотра.

Наша инспекция проработала без сучка и задоринки, и вскоре после 11 утра — примерно через 20 часов 30 минут после начала инспекции — команда Уильямса завершила измерения на последней ракете. Капитан Уильямс подошел ко мне. «Теперь мы можем заглянуть внутрь одной из канистр. Вам выпала честь выбрать, какую из них мы будем осматривать».

Я выбрал ракету номер четыре, хотя бы по той причине, что команда была особенно добродушной. В 11:15 я спустился в гараж, где находилась ракета номер четыре, убедился, что лента, защищающая от несанкционированного доступа, все еще цела, и официально назначил ракету для визуального осмотра. Советы вытащили ракету из гаража и доставили ее на то же место, где были сделаны измерения RDE. Прибыл кран, установленный в кузове грузовика, и Советы сняли крышку пускового контейнера, обнажив ракету SS-25 внутри. Вокруг открытой канистры был установлен пятиметровый периметр, внутрь которого инспекторам входить не разрешалось. У нас было пять минут, чтобы сделать наши наблюдения. Как и предупреждал капитан Уильямс, Советы очень внимательно наблюдали за нами.

Когда ракета SS-25 покидала Воткинский завод, она состояла из первой, второй и третьей ступеней, а также блока разведения, эквивалента четвертой ступени, который позволял перемещать ракету в точное местоположение перед отделением боеголовки. Но боеголовка и связанные с ней системы безопасности и взрыватели были прикреплены только позже, непосредственно перед тем, как ракета была официально передана приемному устройству. Крышка канистры, которая была на месте, когда ракета покинула Воткинск, была снята, и установлена пусковая крышка, предназначенная для подрыва перед запуском с помощью взрывных болтов. Одной из причин, по которой Советы неохотно разрешали визуальный осмотр ракет SS-25, было то, что ракеты были запечатаны внутри контейнера, окруженного инертным газом для предотвращения коррозии. Когда инспекция была завершена, Советам пришлось пройти через длительный процесс удаления нормальной атмосферы и замены ее инертным газом. Это, хотя и временно, выводило стратегическое ядерное оружие из строя, чего не желает ни одна страна, обладающая ядерным чемоданчиком.

Я был хорошо знаком с тем, как выглядит SS-25 без боеголовки, основываясь на моих наблюдениях, сделанных в Воткинске во время вскрытия канистр. Видеть SS-25 с прикрепленной к ней боеголовкой было совершенно новым опытом. Я сделал все возможное, чтобы отметить конкретные детали, но помнил о том факте, что у меня будет вторая попытка осмотреть SS-25 на следующем инспекционном участке. Я изо всех сил старался выглядеть как можно более рассеянным, не делая никаких записей и небрежно прогуливаясь по периметру, пока наше время не истекло.

Завершив этап инспекции, команда упаковала инспекционное оборудование и вернулась в главный гарнизон, где капитан Уильямс, Ник Троян и Джон Ломанн работали над отчетом об инспекции. Когда они закончили, команда собралась в главном обеденном зале, где капитан Уильямс и его советский коллега просмотрели документы, прежде чем подписать их, оставив по одному экземпляру каждой стороне. На этом этапе часы проверки остановились. При нормальных обстоятельствах Советы вернули инспекционную группу в РОЕ, откуда в течение 24 часов группа вылетела на своем собственном самолете.

Однако команде Уильямса также было поручено провести последовательную инспекцию 778-го гвардейского ракетного полка близ сибирского города Канска, примерно в 620 милях (997,79 км) к востоку от Новосибирска. Согласно протоколу договора, капитан Уильямс заявил о нашем намерении провести эту инспекцию, тем самым начав 9-часовой отсчет времени, в течение которого Советам нужно было бы доставить нас на этот объект. Мы разошлись по своим койкам, где впервые почти за 36 часов смогли немного поспать. Но наш отдых был недолгим. Вскоре нас оторвали от отдыха, погрузили в фургоны «рафики» и отвезли в аэропорт, где нас ждал тот же самый Ту-134, чтобы переправить в центральный аэропорт Канска, где мы снова начали процесс досмотра.

Полтора дня спустя тот же самый Ту-134 и экипаж ждали команду Уильямса на летном поле в Канске, когда мы завершали инспекцию 778-го гвардейского ракетного полка. Погода во время двух инспекций была холодной, но ясной. Однако теперь, когда мы готовились лететь обратно в Улан-Удэ, на горизонте начали собираться тучи — верный признак того, что надвигался шторм. Учитывая строгие требования по времени, установленные договором, ограничивающим количество времени, которое мы могли провести в определенном месте, мы должны были приземлиться в Улан-Удэ ночью.

Когда мы приближались к Улан-Удэ, Ту-134 попал в зону турбулентности, вызванной сильной грозой, которая разрывала небо полосами молний, сопровождавшихся проливным дождем. В самолет дважды ударила молния, осветив законцовки крыльев, и напугала всех находившихся на борту сопровождающим мгновенным раскатом грома. Что еще хуже, над Улан-Удэ установилась непогода, снизив видимость почти до нуля, а потолок облачности — до нескольких сотен футов над уровнем земли. Когда капитан Уильямс предложил советским сопровождающим рассмотреть возможность посадки на другом аэродроме, ему сказали, что на борту недостаточно топлива, чтобы совершить что-либо, кроме посадки в Улан-Удэ. Более того, мы получили бы всего несколько заходов на взлетно-посадочную полосу.

Удары молнии, по-видимому, вывели из строя навигационные приборы самолета, что означало, что Ту-134 должен был выполнить посадку по правилам визуального полета (ПВП) в условиях, которые делали это практически невозможным. Первым делом экипажу самолета нужно было найти аэродром. Это было достигнуто путем медленного снижения высоты, когда мы оказались ниже облачного покрова, а затем быстрого сканирования в поисках любых физических признаков, которые можно было бы использовать для ориентации экипажа. С нашей первой попытки нам удалось найти Улан-Удэ справа от нас, но мы были так близко к земле, что Ту-134 был вынужден снова подняться в облака, прежде чем попытаться переориентироваться туда, где должен был находиться аэродром. Следующий заход вывел нас над аэродромом, но не выровнял со взлетно-посадочной полосой.

Штурман вернулся и проинформировал нас о том, что ему нужно, чтобы все внимательно следили за тем, как самолет возвращается под облака, поскольку, учитывая нехватку высоты, решения должны приниматься чрезвычайно быстро. Я смирился с тем, что мне суждено стать жирным пятном, украшающим поля Бурятской АССР, когда над правым крылом увидел огни взлетно-посадочной полосы, я крикнул штурману, который, в свою очередь, крикнул пилоту, и Ту-134 совершил агрессивный маневр, выравниваясь по взлетно-посадочной полосе. Но теперь у пилота возникла другая проблема: чрезвычайно сильный боковой ветер заставил его направить нос самолета под крайним 40-градусным отклонением от направления посадки, что означало, что мы приближались к взлетно-посадочной полосе почти боком. Когда мы пересекли собственно взлетно-посадочную полосу, пилот нажал на руль, развернул нос и совершил почти идеальную посадку.

Советский летный экипаж вышел из кабины, чтобы попрощаться с нами. После посадки в Новосибирске экипаж самолета проигнорировал меня, ни пилот, ни второй пилот даже не посмотрели мне в глаза, пока я был на борту. Теперь они все улыбались, пожимали мне руку и предлагали свои пилотские крылья. Даже капитан Уильямс потеплел ко мне. «Лучше, чем с первой попыткой, — сказал он. — Намного лучше».

Мы повторили процесс закрепления инспекционного оборудования, а затем нас отвезли в наш отель, где команда устроилась на ночь. Утром Советы устроили нам краткую экскурсию по Улан-Удэ, прежде чем отвезти нас в аэропорт, где нас ждал С-141, чтобы доставить обратно в Йокоту. К моему большому удивлению, когда я поднялся на борт самолета, меня приветствовали несколько аналитиков из ACIS, которые помогали нам проводить инструктаж в Йокоте. Как только самолет поднялся в воздух, аналитики отвели каждого инспектора в сторону и провели тщательный опрос о том, что они видели и испытали на каждом из объектов SS-25. Когда подошла моя очередь, я увидел, что докладчики ACIS принесли чертежный набор, который можно было использовать для создания чертежей ракеты и TEL. Используя свои заметки и память, я смог сделать серию подробных рисунков, полных мельчайших технических деталей, включая различные маркировки, нанесенные по трафарету на ракетный контейнер. Из того, что я мог видеть, докладчики ACIS были довольны моей работой.

Когда я вернулся в OSIA, я нашел на своем столе копию записки от директора по операциям полковника Рональда Форреста полковнику Коннеллу. «Капитан Уильямс сообщает, что капитан Риттер проделал отличную работу во время своей недавней инспекции. Уильямс сказал, что он был командным игроком и ценным приобретением, которое нужно было иметь с собой». Это многое значило для человека с таким положением и опытом, как у капитана Уильямса.

Позже руководитель Центра контроля договоров ACIS Джон Берд направил генералу Ладжуа благодарственное письмо за мою работу в OSIA в течение прошедшего года. Берд особо отметил мои усилия во время двух инспекций RDE. По словам Берда, я смог соотнести то, что я узнал в Воткинске, с тем, что я наблюдал на двух оперативных базах, таким образом, что сделал меня «самым ценным членом» инспекционной группы. Учитывая тот факт, что я был в компании таких людей, как Джон Уильямс, Ник Троян, Джон Ломанн и другие ветераны-инспекторы, комплименты Берда были действительно высокой похвалой.

События, связанные с кризисом КаргоСкана, и мой опыт работы с командой Уильямса только подчеркнули сюрреалистический характер моей работы и других американских инспекторов, которые были задействованы при выполнении Договора о РСМД. Это было неотъемлемой частью того, что генерал Ладжуа назвал «Дорогой в Капустин Яр», инспекционной поездкой, в ходе которой в августе 1988 года он стоял внутри пустой пусковой канистры SS-20, чтобы укрыться от дождя, наблюдая за уничтожением советских ракет SS-20 во время ракетных испытаний на объекте в Капустином Яре. Как позже отметил генерал Ладжуа: «Четыре года назад, будучи военным атташе в Москве, если бы я находился в пределах 100 миль (160,93 км) от этого объекта, я оказался бы в очень, очень сложной ситуации. И все же, — продолжил он, — мы были здесь, группа американских инспекторов, не только на секретном военном испытательном объекте, но в ракетном контейнере, в который мы беспечно залезли, чтобы укрыться от дождя, как будто это было самым естественным делом».

У меня был свой собственный опыт «Дороги в Капустин Яр». Три года назад я тренировался, чтобы выполнить классическую миссию Корпуса морской пехоты по сближению с советскими вооруженными силами и их уничтожению с помощью огневой мощи и маневра. Теперь я инспектировал ракеты, предназначенные для уничтожения Соединенных Штатов, используя информацию, почерпнутую из этого опыта, чтобы помочь в дальнейшей проверке будущих соглашений о контроле над вооружениями. Это путешествие проходило в контексте усилий Михаила Горбачева в условиях перестройки и гласности по превращению Советского Союза из врага Соединенных Штатов в тот, который мирно сосуществовал со своим бывшим противником.

Я был на пороге серьезного карьерного роста, готовясь покинуть OSIA и поступить на учебу, чтобы стать сотрудником по иностранным делам (FAO). Но очарования, которое этот статус оказывал на меня, больше не было. Миссия военной связи в Потсдаме, когда-то являвшаяся испытательным полигоном для передовых советских ВВС, прекратила проводить своего рода агрессивные «экскурсии» по сбору разведданных, которыми она была известна, вместо этого заняв более пассивную позицию наблюдения, наблюдая за советскими войсками, когда они отходили со своих бывших восточно-германских баз в Польшу накануне официального воссоединения Германии. Оперативная обстановка, которая позволяла военным атташе, таким как Джордж Коннелл, совершать легендарные подвиги по сбору разведданных, будучи приписанными к посольству США в Москве, больше не существовала. «Дорога в Капустин Яр», каким бы захватывающим ни оказалось путешествие, всегда заканчивалась тупиком для таких честолюбивых воинов холодной войны, как я.

В начале августа 1990 года я получил приказ явиться в Школу десантных войск Корпуса морской пехоты (AWS). План игры состоял в том, чтобы я потратил май и июнь на очистку своей коробки для входящих бумаг и проведение упорядоченной смены с моей заменой (которая еще не материализовалась/ произошла), а затем взял 30-дневный отпуск (в основном июль месяц), чтобы зарядиться энергией, прежде чем вернуться к жизни на действительной службе офицера Корпуса морской пехоты. Май выдался относительно спокойным; кульминацией стало то, что я присоединился к Рою Питерсону и Марку Дьюсу в качестве представителей по контролю на выставке OSIA на Национальной аллее, которая была организована в рамках Недели признания государственных услуг. В течение двух дней мы, как инспекторы, делились своим опытом с представителями публики, которые задавали нам вопросы. К этому времени я уже смирился с тем, как тихо я покинул OSIA.

Этому не суждено было сбыться.

Контроль всегда был не любимым пасынком OSIA, когда дело касалось распределения рабочей силы. В первоначальном документе о комплектовании OSIA в Воткинске предусматривалась «сине-золотая» ротация, подобная той, что используется на подводных лодках ВМС США. Одна команда из пяти инспекторов OSIA во главе с полковником работала в Воткинске, в то время как вторая команда из пяти человек работала в штаб-квартире OSIA. Первоначальное укомплектование, предоставленное Министерством обороны, однако, предусматривало только двух полковников и четырех офицеров полевого звена, то есть не хватало четырех человек личного состава.

Распределение трех должностей сотрудников контрразведки корпоративного уровня, наряду с приходом Роя Питерсона осенью 1988 года, позволило усилить контроль Воткинского завода — по крайней мере, на бумаге. Однако необходимость поддержать как переговоры SVC в Женеве, так и начать планирование, быстро лишила двух должностей заместителей командующего участком, а объединение должностей назначенных полковников, когда одного забрали на должность начальника штаба, а другой остался в качестве директора по контролю без дислокации на месте контроля, означало, что в OSIA всего было семь тел, чтобы заполнить десять должностей.

На раннем этапе было решено, что начальник участка не будет выполнять обязанности дежурного офицера ни при каких обстоятельствах, кроме самых смягчающих, поскольку это противоречит его общим обязанностям. В то время как было возможно поддерживать график дежурств только с тремя заместителями командира участка, требование о том, чтобы один офицер OSIA сопровождал персонал Hughes в еженедельном московском рейсе, и нагрузка на персонал, создаваемая ротациями, заставили сотрудников OSIA, назначенных в Воткинск, вкалывать с утра до вечера.

«Мы быстро истощаем людей», — отметил полковник Коннелл в меморандуме генералу Ладжуа от 15 января 1989 года, касающемся решения кадровых вопросов правительством в Воткинске. В результате ротации из трех офицеров у персонала OSIA, работающего в Воткинске, «практически не было времени делать что-либо, кроме как стоять на вахте и выполнять основные административные обязанности». Этот график оставлял ограниченное время для установления взаимопонимания с инспекторами Hughes (важный аспект руководства на местах) или выполнения важной представительской миссии по взаимодействию с Советами в Воткинске.

Ситуация не улучшилась, когда сотрудники по контролю вернулись в Вашингтон, округ Колумбия, — требования поддержки контроля в Воткинске, поддержки Магны, управления договорными аспектами работы по контролю объекта, а также многочисленные обязанности по связям и координации, которые связаны со службой в Советском Союзе в критический период в истории холодной войны, означали, что времени на отдых просто не было. «Где они отдыхают, — писал Коннелл, — так это в Воткинске, а не в Вашингтоне; но этого недостаточно и не заменит семью и личную жизнь». Если не будут приняты

меры для исправления ситуации, отметил Коннелл, «никто не поверит, что мы заботимся о наших людях».

К концу 1988 года ситуация с личным составом достигла кризисных масштабов, и только шесть офицеров могли заполнить пять вакансий в Воткинске. Временное решение было найдено путем привлечения правительственных сотрудников из других ведомств в качестве «приглашенных инспекторов», что позволило осуществлять контроль поочередно из трех человек по левому и правому борту. Это решение, указал Коннелл генералу Ладжуа во втором меморандуме, написанном 14 ноября 1989 года, «не может быть поддержано в долгосрочной перспективе без серьезного ущерба для семейной жизни и устойчивого профессионального функционирования [Директората контроля]. У нас уже есть проблемы, потому что у нас слишком долго было состояние всплеска».

В 1989 году среднее время пребывания в Вашингтоне, округ Колумбия, сотрудника, назначенного для контроля, составляло 240 дней. (Действительно, с 19 июня 1988 года по 31 декабря 1989 года я отсутствовал в Вашингтоне, округ Колумбия, в общей сложности 385 дней, 353 из которых были проведены в Воткинске. В 1990 году я провел 110 дней, с 1 января по 10 июля, в Советском Союзе.) «Результатом, — сказал Коннелл, — является перманентный кризис и непрерывная реакция. Мы обычно меняем должностных лиц на собраниях, которые требуют замены кадров, и реорганизовываем важные действия на середине пути».

Генерал Ладжуа поставил под сомнение то, что он считал чрезмерным использованием «приглашенных инспекторов» в качестве дежурных офицеров на объекте контроля. «Хотя привлечение дежурных офицеров, — ответил Коннелл, — похоже на наложение пластыря на серьезные травмы». Пока постоянный штат Управления контроля объекта не будет увеличен до 16 штатных сотрудников, другого выбора не было.

Больше не было доступной рабочей силы. Генерал Ладжуа присоединился к продолжению использования «приглашенных инспекторов».

Когда «приглашенный инспектор» прибыл в Воткинск, ему давали день на акклиматизацию, а затем еще один день на подготовку, прежде чем ему разрешали отстоять свою первую смену под присмотром опытного сотрудника OSIA. Хотя с этим можно было бы справиться, если бы в наличии было два дежурных сотрудника OSIA, реальность поддержки работы московской почты и требования ротации означали, что часто был только один дежурный сотрудник OSIA. Это означало, что вместо обычной 12-часовой дежурной смены эти офицеры были призваны дежурить 36,48 и даже 72 часа подряд на регулярной основе.

В конце мая 1990 года произошло неизбежное — у службы контроля закончились опытные дежурные сотрудники OSIA. Новый офицер по контролю, армейский майор Том Майклс прибыл в Воткинск в начале апреля и после двухнедельной смены с Роем Питерсоном занял пост командующего объектом. Том Майклс должен был смениться в начале июня, но ни Рой Питерсон, ни Марк Дьюс не смогли его заменить. Чак Майерс, который служил офицером по планированию Договора СНВ, был отстранен от своих обязанностей, чтобы исполнять обязанности командующего участком, пока кто-нибудь не освободится. Джон Сарториус был единственным опытным дежурным офицером OSIA в Воткинске — остальные были «приглашенными инспекторами», многие из которых прилетели в Воткинск впервые. Моя замена еще не прибыла, а Стью О'Нилл, Барретт Хейвер и Рич Курасевич были заняты другими проектами. Как единственного опытного дежурного офицера OSIA, доступного для выполнения задач, меня вывели из полуотставки, чтобы провести последнюю ротацию в Воткинске в качестве заместителя Чака.

В Воткинске, несмотря на то что кризис с грузоотправителями миновал, американские инспекторы и советские заводские сопровождающие продолжали кружить друг вокруг друга, как пьяные бойцы. Хотя первое использование КаргоСкана прошло без каких-либо существенных трудностей, оставался вопрос о том, был ли это устойчивый результат. Когда следующие две ракеты вышли из завода 5 и 6 апреля, вскоре стало очевидно, что еще предстоит проделать некоторую работу, прежде чем обе стороны будут довольны процессом получения изображений.

На создание изображения 5 апреля ушло целых восемь с половиной часов. Советы неправильно отметили передний край на 20 мм, что означало, что потребуется повторное сканирование, чтобы привести задний край изображения в соответствие с техническими требованиями Меморандума о соглашении (МОА). На этапе интерпретации изображений инспекции Советы привлекли дополнительных людей. Результатом стали дополнительные 30 минут допроса со стороны Советов, прежде чем они запросили расширенный (т. е. один час и десять минут) перерыв, пока они консультировались друг с другом, прежде чем запросить проведение второго сканирования. Затем Советы потратили еще полчаса на то, чтобы правильно расположить вагон.

Последующее сканирование, как отмечалось в еженедельном отчете из Воткинска, «было почти идеальным».

При сканировании грузов 6 апреля дела пошли лучше: Советы правильно расположили вагон, американские инспекторы провели одно сканирование, которое удовлетворило Советы, которые впоследствии сократили количество людей, необходимых им в модуле управления. Проверка 6 апреля заняла пять часов 32 минуты, что на три часа больше, чем 5 апреля.

Советским и американским инспекторам еще предстояло формализовать процедуру устройства с двумя замками для защиты ящика для хранения, где хранились видеозаписи и диски. Американская сторона предложила использовать гибкий резиновый пояс, который пропускался через засов, а затем закреплялся американским и советским замками. Советский дежурный офицер согласился на эту процедуру, но позже Анатолий Томилов сообщил командующему участком Рою Питерсону, что этот метод неприемлем, Томилов также официально пожаловался на количество времени, которое потребовалось американским инспекторам для просмотра изображения, заявив, что американская сторона использовала фактическое инспекционное мероприятие для учебных целей.

Рой Питерсон смог успокоить опасения Томилова по поводу двойных замков, просто продемонстрировав ему процесс лично. Что касается вопроса о времени, Питерсон отметил, что важно убедиться, что сделанное изображение действительно было хорошим, и что в вагоне не было предмета, ограниченного договором; это заняло время. Томилов направил обе свои жалобы в виде письменных протестов в советское Министерство иностранных дел.

Степень ухудшения отношений между американскими инспекторами и их советским сопровождением была подчеркнута во время напряженной встречи между полковником Коннеллом и Александром Соколовым 21 апреля 1990 года. Коннелл протестовал против того, что Советы установили замок на электрическую панель в подвале здания Рузвельта. Советы ответили, что американцы установили оборудование, не предусмотренное в первоначальном функциональном описании подвалов, которое, как утверждали Советы, предназначалось исключительно для сантехнических, электрических и отопительных систем.

Американские инспекторы использовали подвалы для хранения и превратили один подвал в неофициальную гостиную/покер-рум/сауну, которая пользовалась большой популярностью у инспекторов в свободное от службы время.

Советы утверждали, что то, что делали американские инспекторы, нарушало советские стандарты безопасности. Коннелл ответил, что подвалы, о которых идет речь, являются дипломатически неприкосновенными. Дискуссия закончилась, когда Коннелл сообщил Советам, что США установят американские замки на электрическую панель и предоставят Советам ключи.

Затем Коннелл упомянул о неудовлетворительной работе Советов по техническому обслуживанию, приведя в качестве примера задержку с оказанием помощи США в установке системы фильтрации воды и отстойных насосов. Томилов ответил, что этот вопрос носит политический характер. Затем Коннелл потребовал, чтобы в будущем Советы должны были предоставить письменное уведомление за день до этого, если они хотят войти в подвал, указав точный характер и цель визита. Томилов ответил, что Советы могут уведомить американскую сторону только за час.

Затем Коннелл поднял вопрос о досуге, отметив, что отношения находятся в наихудшем состоянии за всю историю. Соколов ответил, что американские инспекторы игнорировали законные требования своих сопровождающих, например, советские власти сказали инспекторам, что им нужно покинуть вечеринку с ижевскими кардиологами в полночь, но инспекторы проигнорировали их. В результате Советы отказывали инспекторам в просьбах о досуге в качестве средства возмездия. Так было в случае с просьбой инспектора посетить пасхальную мессу. Затем Соколов заявил, что проблема хулиганства в Воткинске «катастрофически возросла» и что многие запросы отклоняются по соображениям безопасности.

Следующий вопрос касался просьбы США использовать видеозаписи, сделанные во время инспекции, в учебных целях. Томилов отверг это, заявив, что договор устанавливает ограничения на то, как можно использовать рентгенографическое изображение. Коннелл отметил, что если бы обе стороны согласились посмотреть на изображение, то нарушения договора не было бы. Томилов возразил, предложив сконструировать макет ракеты, который можно было бы использовать в учебных целях. Обе стороны согласились продолжить рассмотрение этого вопроса.

Следующим вопросом, поднятым Джорджем Коннеллом, было состояние периметра с акцентом на том, что Советы согласились еще в апреле 1989 года исправить его. Коннелл отметил, что ужасающие условия по периметру влияют на безопасность инспекторов — действительно, буквально на прошлой неделе инспектор сильно вывихнул лодыжку во время патрулирования периметра. Томилов ответил, что Советы сделали все, что могли, но что существуют финансовые ограничения. Коннелл пригрозил полностью отменить патрулирование периметра и объявить, что Советы нарушают свои договорные обязательства по созданию безопасных условий для выполнения задач, предусмотренных договором. Томилов ответил, сказав Коннеллу делать так, как он считает нужным. Возможно, благодаря вовлечению Женевы можно было бы выделить ресурсы на благоустройство периметра.

Затем Томилов попросил американскую сторону очистить территорию вокруг их склада, потому что Советы пригнали трактор и бульдозер, чтобы выровнять землю вокруг. Коннелл отметил, что, если бы Советы искали работу для трактора и бульдозера, «возможно, они могли бы что-то сделать с периметром».

Последний вопрос касался перемещений инспектора между жилым районом и складом. Коннелл отметил, что США имеют договорное право на беспрепятственный доступ к своим объектам, включая склад, и что, кроме проверки грузов или периметра, американским инспекторам нет необходимости уведомлять Советы перед перемещением в жилую зону на склад и обратно. Соколов ответил, сказав, что если бы это произошло, то Советы были бы вынуждены построить барьер, отделяющий жилую зону США от того, что Советы называли «технической зоной» — DCC, склада и объектов, относящихся к КаргоСкану. Этот вопрос остался нерешенным.

Необычный уровень лаконичности со стороны полковника Коннелла, должно быть, нашел отклик у Советов. Когда отставание в производстве ракет, созданное кризисом с КаргоСканом, было наконец преодолено (последняя ракета была выпущена 21 апреля, а процедуры проверки упростились так, что теперь процесс занимал чуть более трех часов), Советы предоставили OSIA пустой железнодорожный вагон для обучения новых инспекторов использованию системы КаргоСкан. Одним из преимуществ этого обучения было то, что персонал Hughes смог изменить процедуры, используемые для установки штрих-кода и держателя штрих-кода, сократив время с 30–45 минут до 10–15 минут.

Советы разрешили инспекторам присутствовать на торжественном открытии усадьбы Чайковского в рамках празднования 150-летия со дня рождения знаменитого композитора и посетить Ижевский автомобильный завод. Соколов также сообщил инспекторам, что заводу «было предоставлено финансирование» для начала работ по благоустройству периметра.

К концу мая напряжение, охватившее Воткинский центр контроля, начало ослабевать. Когда Советы отправили четыре SS-25 в период с 12 по 18 мая, они шутили с генералом Ладжуа и Львом Кокуриным, что сделали это «в качестве особого подарка» для двух официальных лиц, чтобы они могли испытать живое сканирование ракеты.

Инспекторам разрешили возобновить пробежки в центре Воткинска: практика, которая была прекращена, когда инспекторы переехали на постоянное место жительства в апреле 1989 года. Медленно, но верно Советы ослабляли свои прежние ограничения в отношении досуга. К тому времени, когда мы с Чаком Майерсом прибыли в Воткинск в начале июня, было достигнуто равновесие, когда американская и советская стороны продолжали спорить об ограничениях, налагаемых на досуг, но также и там, где Советы проявляли признаки попыток договориться с американскими инспекторами по вопросам, которые американская сторона считала важными.

Одним из таких вопросов был вопрос о способности инспектора приглашать персонал, не относящийся к заводу, на официальные мероприятия, проводимые в жилом районе США. Приближалось празднование Дня независимости 4 июля, и ни одна из сторон не желала повторения враждебности предыдущего года. На встрече с Александром Соколовым Чак Майерс был проинформирован о том, что Советы были склонны разрешить ограниченному числу посторонних гостей, а также членам семей заводских сопровождающих, присутствовать на праздновании 4 июля. Их главной заботой, отметил Соколов, было избежать «большой толпы», которая присутствовала во время Дня открытых дверей в июне 1989 года.

Все еще существовал договор, который необходимо было выполнить. Четыре ракеты SS-25 выехали из Воткинского завода во время моей июньской ротации, и, наконец, у меня появилась возможность провести инспекцию SS-25 с помощью системы радиографического отображения КаргоСкан. Сканирование прошло без сучка и задоринки. Более того, независимо от того, в моих интересах или нет, ACIS распорядился открыть одну из канистр SS-25 для визуального осмотра. Я должен был признаться, что испытывал более чем легкую ностальгию, пробираясь по замкнутому пространству между контейнером и вагоном, в воздухе пахло свежей краской и жиром. У меня был похожий опыт во время моего последнего осмотра периметра, когда я пытался оценить достопримечательности и звуки Воткинского завода, который, как всегда, я рассматривал снаружи, заглядывая внутрь.

Июньская ротация, однако, не была случаем, когда была «только работа, и никаких игр». 17 июня — за два дня до моего запланированного отъезда — я вместе с Чаком Майерсом и несколькими инспекторами Hughes отправился на экскурсию в город Шархан, сельскую фермерскую общину, расположенную на холмах к северу от Воткинска, где мы посетили летний фестиваль. Вскоре после того, как мы прибыли, ко мне подошел советский полковник, который сопровождал нас, и спросил, не хотел бы я, как морской пехотинец, принять участие в местном «триатлоне». Когда я ответил, что одет не по случаю, не захватив с собой никакого спортивного снаряжения, полковник достал пару шорт для бега, которые, по его словам, мне подойдут, и предложил использовать фургон «рафик» в качестве раздевалки. Не успел я выйти из фургона в одних шортах (которые, собственно, пришлись впору), как услышал выстрел стартового пистолета.

«Гонка началась», — сказал полковник, указывая на лодку, причалившую к близлежащему озеру, где десятки участников уже входили в воду, начиная то, что составило примерно полумильный заплыв на другой берег. Я протянул полковнику свои кроссовки. «Встретимся, когда выйду из воды», — сказал я, прежде чем пробежать около 400 ярдов (365,76 м) до стартовой линии. Я нырнул в воду, заметив, что другие участники наслаждаются парой минут форы.

Плавание не было моей сильной стороной, и примерно на середине пути через озеро я понял, что мне лучше беспокоиться о том, чтобы не утонуть, чем пытаться догнать остальных. Мне удалось выбраться из озера, для чего пришлось пройти вброд около 20 ярдов (18,29 м) воды по колено, при этом мои ноги с каждым шагом погружались примерно на фут (30,47 см) в скользкую грязь. Примерно в пяти метрах от берега я наступил на острый предмет, то ли камень, то ли осколок стекла, который проколол ступню моей правой ноги прямо на подъеме.

Полковник ждал меня, когда я вышел из воды, держа в одной руке свои ботинки, а другой — старый расшатанный велосипед. Я сел, чтобы надеть ботинки, и потратил время на осмотр своей ноги, но обнаружил только неприятного вида трехдюймовую рану, забитую грязью. Когда я вскрыл рану, чтобы посмотреть, насколько она глубока, меня встретила струя крови. Я быстро натянул носок, а затем надел ботинок, который туго зашнуровал. Я проделал то же самое с другим ботинком, а затем забрал велосипед у полковника. «Что дальше?» — спросил я. Он указал на холм: «Направляйтесь в ту сторону. Там будут люди, которые направят вас, как только вы доберетесь до вершины».

У велосипеда была только одна передача, и я ни за что не собирался подниматься на холм на педалях, поэтому я схватил его за руль и сиденье и побежал, моя правая нога разрывалась от боли при каждом шаге. К тому времени, как я добрался до верха, из моего ботинка сочилась кровь. Я забрался на велосипед и поехал по тропинке, указанной одним из моих гидов. Это продолжалось около 5 миль (8,05 км), при этом я управлял велосипедом на ровных участках трассы и на спусках, а на участках в гору слезал и бежал рядом. Спустя, казалось, целую вечность, я добрался до места, где на земле были разбросаны другие велосипеды. Улыбающийся местный житель схватил мой велосипед и показал на дорогу, указывая начало моего трехмильного забега. К этому времени моя нога чувствовала себя так, словно кто-то воткнул в нее раскаленную кочергу. Но бегать вопреки боли — это то, чем зарабатывал на жизнь Корпус морской пехоты, поэтому я просто опустил голову и двинулся вперед скромным шагом, мой залитый кровью правый ботинок издавал отчетливый «шлепок» при каждом шаге.

Местной публике сказали, что в гонке участвует американский инспектор — ни много ни мало, морской пехотинец. Из-за моего позднего старта, проколотой ноги и велосипеда, не годного для гонок, я бежал последним — не очень впечатляюще. Но на обочине дороги, ведущей в естественный амфитеатр, образованный чашеобразной впадиной в холмах, собралась толпа, подбадривавшая меня. К тому времени, когда я добрался до финиша, там собрались сотни людей, аплодировавших мне. Полковник тоже был там и улыбался. «Я пришел последним, — сказал я, смутившись. — Почему они ликуют?»

«Им нравится тот факт, что вы участвовали, — сказал полковник. — Это имеет значение больше, чем что-либо еще. Вы проявили к ним большое уважение». Теперь я лучше понял его настойчивость в том, чтобы я участвовал в забеге, и тот факт, что у него была пара плавок, которые мне подошли!

Остаток дня мы провели, поедая шашлык, выпивая водку (от боли) и хорошо проводя время с местными жителями, большинство из которых работали в местных колхозах. Чак Майерс подошел ко мне с улыбкой на лице. На голове у него была повязка, закрывающая рану, полученную несколько дней назад, когда во время волейбольного матча, в котором мы оба играли, незакрепленный баскетбольный мяч из игры на соседнем корте покатился передо мной во время моей подачи. Я попытался выбить его с корта, но вышло так, что он отлетел прямо в голову Чака Майерса, повалив его на землю и оставив рану на голове. Он посмотрел на мою ногу и покачал головой: «Карма — сука».

Когда я вернулся в зону контроля, меня отвели к Джоанне Польке, которая осмотрела рану. «Довольно плохо выглядит», — сказала она, злясь на меня за то, что я не пришел к ней сразу после того, как получил травму. «Если будет заражение крови, вы можете потерять ногу». Она потратила практически целый час, промывая рану, вычерпывая комья грязи и одновременно исследуя на предмет осколков стекла или камня, которые могли отколоться внутри. Это было сделано без обезболивающих, с парой инспекторов, удерживавших меня, пока Джоанна старалась копать глубже. После этого мне дали горсть антибиотиков и велели обратиться к врачу, как только я доберусь до Франкфурта, чтобы проверить, нет ли инфекции.

Моя смена была запланирована на 19 июня, и так уж случилось, что это была вторая годовщина моего и Чака Майерса прибытия в Воткинск с передовой группой в 1988 году. Мы с Чаком отпраздновали это в спокойной обстановке с несколькими советскими сопровождающими, которые были там с самого начала. Чак должен был смениться 26 июня. «С нашим уходом, — отметил Чак в еженедельном отчете, — мы перешли к очень мелким сноскам по истории Воткинска (только американская версия). Несколько сопровождающих были явно опечалены уходом капитана Риттера. У меня такое впечатление, что руководство желает нам обоим скатертью дорогу».

Я вернулся в Вашингтон, округ Колумбия, 22 июня, в пятницу. В понедельник, 25 июня, я прибыл в офис контроля в аэропорту Даллеса, предвкушая, как проведу следующую неделю, выписываясь из OSIA, и начну свой 30-дневный отпуск перед отправкой отчета в AWS.

Судьба в очередной раз вмешалась. В четверг, 28 июня, мне сказали собирать чемоданы — я направлялся обратно в Воткинск. Отец Стью О'Нилла заболел, и Стью направлялся домой в срочный отпуск. Я должен был оставаться в Воткинске до тех пор, пока Стью не сможет вернуться.

Причуды нехватки рабочей силы на объектах контроля снова нанесли удар. Я отменил один комплект авиабилетов (я должен был вылететь в Европу 6 июля, чтобы начать свой давно запланированный отпуск) и взял другой, который заставил меня лететь прямо в московский аэропорт Шереметьево, прежде чем переместиться в аэропорт Внуково, где я сел в Як-42 компании «Аэрофлот» до Ижевска, прибывший во второй половине дня 30 июня. Николай Вьюжанин, сотрудник отдела 162, который координировал транспортировку инспекторов, был там, чтобы поприветствовать меня. Мы забрались в фургон «рафик» и направились на север, в сторону Воткинска. Николай повернулся с того места, где он сидел на переднем пассажирском сиденье. «С возвращением», — сказал он, улыбаясь.

Я вернулся к расписанию дежурств, как будто никогда и не уходил. Однако любые предположения о том, что я смогу испытать внутреннее удовольствие от осмотра другой ракеты SS-25, были быстро опровергнуты. Утром 3 июля мы готовились провести тестирование системы КаргоСкан в ожидании демонстрации, которую собирались предоставить делегации во главе с полковником. Делегация Коннелла должна была прибыть позже тем вечером, и мы планировали провести демонстрацию где-нибудь утром 4 июля, до начала празднования Дня независимости.

Советы предоставили нам пустой 6-осный железнодорожный вагон для использования во время демонстрации. Когда локомотив, тянущий железнодорожный вагон, занял позицию, чтобы вернуться на объект КаргоСкан, инспекторы открыли въездные ворота, которые обычно автоматически распахиваются. Однако, по воле случая, советские строители сбросили кучу земли рядом с воротами как раз в тот момент, когда поезд начал сдавать назад, не позволив воротам полностью открыться, несмотря на отчаянные усилия советских рабочих (которые слишком поздно осознали, что они натворили) убрать грязь, вскоре всем стало очевидно, что поезд протаранит ворота. Инспектор Hughes начал размахивать руками и кричать, чтобы инженер остановился. Поезд продолжал двигаться, ударившись о правую сторону ворот, раздавив их и сложив почти пополам. Поезд проехал еще 20 футов (6,1 м), прежде чем остановиться.

К счастью, никто не пострадал, и механизм блокировки КаргоСкана не был поврежден. Но до тех пор, пока ворота не будут заменены, КаргоСкан не мог начать работать. Согласно Меморандуму о согласии, поскольку повреждение ворот явно произошло по вине инспектируемой стороны, никаким ракетам не будет разрешено покидать зону досмотра до тех пор, пока не будет произведен удовлетворительный ремонт. Советы указали, что они смогут отремонтировать поврежденные ворота к 9 июля и что до тех пор ни одна ракета не покинет объект.

Отключив КаргоСкан и прекратив проверки, мы приступили к подготовке места прибытия делегации Коннелла и празднования Дня независимости. В 1988 году американские инспекторы отпраздновали праздник 4 июля, проведя круговой турнир по мини-футболу на стадионе Воткинска. В 1989 году празднование было приостановлено, поскольку Советы закрыли территорию постоянного проживания в США для всех, кто не был работником завода или официально не участвовал в инспекции. В этом году обе стороны надеялись на более справедливый исход. В духе компромисса Советы разрешили американским инспекторам пригласить небольшое количество посторонних гостей, а также сотрудников отдела 162 и их ближайших родственников на скромное празднование, которое включало барбекю и игры.

Моим вкладом в празднование стало выступление с официальной речью OSIA перед нашими советскими гостями, умело переведенной Майком Шульцем, лингвистом Hughes. Небольшая толпа, состоящая из руководящего персонала завода и сопровождающего персонала, врачей из Ижевского кардиологического центра и избранных гостей, протиснулась в телевизионный зал здания Рузвельта, чтобы послушать презентацию. Мне было приятно видеть Анатолия Черненко, сидящего в задней части зала. Его выздоровление после сердечного приступа было нелегким, но вот он здесь, в сопровождении своей дочери.

«Дорогие гости, — начал я, зачитывая подготовленные замечания. — Я бы хотел сказать спасибо всем вам за то, что пришли сегодня на наше маленькое празднование. Уделите несколько минут, чтобы объяснить значение этого дня для нас, американцев, и почему мы чувствуем себя обязанными собраться в этом месте, так далеко от нашего дома, чтобы отметить его». Далее я изложил историю, стоящую за Декларацией независимости, и последующие усилия по формированию «более совершенного союза», работа над которым продолжается и по сей день.

Соединенные Штаты — это нация иммигрантов, людей, привлеченных к нашим берегам надеждой на лучшую жизнь, в которой они могли жить как свободные люди. Среди американских инспекторов, присутствующих здесь сегодня, вы найдете значительное разнообразие этнических групп, что является доказательством нашего разнообразного наследия. Но вместо того чтобы быть раздробленными нашим разнообразием, мы укрепляемся им, поскольку мы едины в концепциях, которые наши предки изложили 214 лет назад, что все люди созданы равными.

Я продолжил: «Каждый год американцы со всего мира… собираются вместе, чтобы отпраздновать концепцию свободы». Я отметил, что в таких собраниях участвуют «семья и друзья, на которых разделяют трапезу и тихо празднуют жизнь и свободу». Затем я пригласил собравшихся гостей «присоединиться к нашей маленькой семье здесь», чтобы помочь нам отпраздновать это событие. Речь была хорошо принята, и когда я выходил из комнаты, я обнаружил, что стою рядом с Анатолием Черненко, который потянулся и схватил меня за руку, потянув меня вниз, чтобы он мог говорить мне на ухо.

«Зае…!» — сказал он, улыбаясь.

Остаток дня я наслаждался обществом друзей и коллег, людей, с которыми я провел большую часть последних двух лет, работая над тем, чтобы контроль Воткинского завода стал реальностью. Отношения между постоянными сотрудниками OSIA и инспекторами Hughes всегда были несколько натянутыми, больше основываясь на личных отношениях, чем на официальной субординации. Начальник участка и его заместители по контракту были обязаны действовать через менеджера участка Hughes, когда дело доходило до непосредственного задания персонала Hughes. Единственным исключением из этого правила были случаи, когда инспекторы Hughes дежурили в качестве «инспекторов», и в это время они работали по указанию дежурного офицера, но только тогда, когда речь шла о конкретно очерченных задачах по инспекции.

Некоторые сотрудники OSIA были недовольны таким порядком и быстро навлекли на себя гнев персонала Hughes, который с самого начала дал понять, что они не военные (хотя многие из них были ветеранами) и они были там не для того, чтобы подчиняться приказам какого-то властного солдафона. Всякий раз, когда возникала подобная ситуация, производительность и моральный дух резко падали. К счастью, большинство сотрудников OSIA понимали реальность своей ситуации и соответствующим образом адаптировались. Дуг Энглунд был известен тем, что всех успокаивал, а Джордж Коннелл был известен своим практическим подходом к руководству — когда инспекторы Hughes работали в снегу и при минусовых температурах боткинской зимы, было ясно, что среди них можно найти Джорджа Коннелла, работающего в качестве постоянного члена из команды, чтобы выполнить работу.

Я делал все возможное, чтобы найти баланс между стилями руководства Дуга и Джорджа, стараясь быть «одним из парней (и девчонок)», не ставя под угрозу свою роль лидера. Когда Джастин Лиффлендер открыл свою комнату отдыха «дыра в стене» в подвале ЛинкольнБилдинг, я присоединился к другим инспекторам в игре, которая, как мне казалось, была постоянной игрой в покер. Когда штаб-квартира OSIA отказалась от идеи покер-рума («В Касабланке есть азартные игры!»), я присоединился к другим младшим офицерам в успешной защите творения Джастина как неотъемлемой части социальной структуры боткинского инспектора.

Джастин Лиффлендер был одним из самых уникальных персонажей, работавших в VPMF. Джастин был сотрудником посольства США, когда Дуг Энглунд посоветовал ему обратиться к Hughes на должность в Воткинске. Постоянный нонконформист Джастин с первого дня столкнулся с «системой» (американской и советской). Однако его привлекательная личность и способность доводить дело до конца обеспечивали (едва ли) достаточную гарантию занятости, чтобы предотвратить его увольнение. Покер-рум Джастина был всего лишь одним из нескольких набегов, проверяющих пределы того, что может принять власть.

Покер-рум выжил. Другие, такие как попытка Джастина управлять приобретенным радиоуправляемым самолетом над заводом, его приобретение лодки (на которой Советы не позволили ему плавать по соображениям безопасности) и его попытки доставить козу, которую он купил на местном рынке, на VPMF (коза добралась до места, но была бесцеремонно удалена, когда сбежала из Американского соединения и чуть не была сбита машиной директора завода), имели менее благоприятные результаты. В конце концов Джастин стал неотъемлемой частью VPMF, его терпели как американцы, так и советские люди благодаря явному магнетизму его личности.

Моральный дух всегда был проблемой в VPMF, особенно в течение длительной холодной зимы, когда возможностей для отдыха было мало и они были далеки друг от друга. На одном особенно унылом участке ко мне присоединились на дежурстве в DCC Джо О'Хара, Хэл Лонгли и Хьен Транг, я помню, как оглядывался на угрюмые лица инспекторов Hughes и думал, что нужно что-то делать. Я схватил «бумбокс», который инспекторы использовали для воспроизведения тихой фоновой музыки, и включил Guns and Roses. Включив громкость на полную, я разбудил троицу инспекторов Hughes ревущим исполнением «Добро пожаловать в джунгли». Скоро Хэл Лонгли оказался у выключателей, включая и выключая свет в DCC в такт музыке. Джо О'Хара и я кружились на полу в наших креслах, врезаясь друг в друга во время игры на воздушной гитаре. Хьен Транг просто наблюдал за нами с широкой улыбкой на лице.

Когда песня подошла к концу и инспекторы застыли в своих самых компрометирующих позах, дверь в DCC открылась. Вошли Николай Шадрин, Александр Фомин и Владимир Куприянов — советская дежурная смена. В руке Шадрина было заявление о вывозе ракеты. В быстром порядке Хэл включил свет, Джо приглушил музыку, и я поднялся на ноги, как будто ничего не произошло. Хьен Транг просто продолжал сидеть там, впитывая все это. На лице Шадрина была насмешливая улыбка, когда он протягивал мне документ, стараясь, чтобы зрелище, свидетелем которого он только что стал, не помешало выполнению его служебных обязанностей. Но именно Куприянов первым сделал шаг. «Ребята, — сказал он на своем английском с сильным акцентом. — Я хочу повеселиться с вами!»

Хэл Лонгли был одним из звезд Hughes, интеллигентным, спокойным профессионалом с приятной внешностью калифорнийского серфера и непринужденными манерами. А еще у него было замечательное чувство юмора. Летом 1989 года мы с Хэлом сговорились написать рэп-песню, которая, к счастью, была исполнена только один раз перед толпой советских сопровождающих, после напряженного футбольного матча с командой Воткинского завода (они выиграли со счетом 4:3). Исполненная на мотив хита Ice-T «Colors», наша версия («Ракеты») была посвящена работе инспекторов, а не банд Лос-Анджелеса. «SS-20, SS-25, мы хотим посмотреть, что у вас внутри… мы ищем ракеты, ракеты, ракеты…» — начиналась песня. Было еще несколько куплетов, прежде чем песня закончилась: «Если вы запустите этих младенцев в небо, разве вы не знаете, что мы все умрем… от… ракет, ракет, ракет…»

Песня была хорошо принята, наши танцы в стиле хип-хоп — в меньшей степени. Мы с Хэлом оба согласились, что лучше всего закончить нашу рэп-карьеру на высоком уровне, и Rockets «ушла в отставку», чтобы больше ее никогда не исполняли на концертах.

К счастью для боткинской общины, проблема музыкального таланта не умерла вместе с «Ракетами». В 1989 году Hughes нанял Тома Мура в качестве одного из своих переводчиков. До приезда в Воткинск Том, ветеран ВМС США, служивший в 1962–1965 годах, работал лингвистом-сопровождающим в OSIA, помогая сопровождать советские инспекционные группы по РСМД, которые проходили через военно-воздушную базу Трэвис в Калифорнии. Том был опытным лингвистом со знанием русского языка, получившим степень бакалавра и магистра по славянским языкам и литературе в Калифорнийском университете, а также прошедшим курс повышения квалификации по русскому языку перед началом своей работы в OSIA.

Но у Тома были и другие таланты, в том числе умение писать и исполнять песни, вдохновленные традиционной ирландской музыкой. В 1970-х годах Том поселился недалеко от Слайго, Ирландия, где он создал группу The Pumpkinheads, которая послужила отдушиной для его творческих талантов. Том вернулся в США в 1979 году и провел 1980-е годы, преподавая английский язык в школе стенографисток, одновременно иногда выступая со своей новой группой и исполняя «Поезд в Слайго». Некоторые из его песен были подобраны и исполнены известной ирландской певицей Мэри Блэк. Том разрывался между поездкой в Ирландию, чтобы попытаться возродить свою музыкальную карьеру, или своей страстью к славистике, воспользовавшись возможностью, которая выпадает раз в жизни, чтобы жить и работать в Советском Союзе.

Как и у большинства сотрудников Hughes, у Тома была яростно независимая жилка, которая не поддавалась военной дисциплине и другим военным махинациям. Он был художником, с глазами и сердцем как у художника. Он также был солидным русским лингвистом и вскоре увлекся техническими и социальными аспектами жизни и работы в Воткинске. Том быстро подружился с парой единомышленников, Джастином Лиффлендером и Джимом Стюартом, и трио сформировало ядро того, что на месте сошло за контркультурное движение.

Трое офицеров роты OSIA — я, Стью О'Нилл и Джон Сарториус — были изгоями из разреженного мира майоров, подполковников и полковничьих чинов и быстро нашли общий язык с этими мятежниками. Нашей штаб-квартирой был покер-рум Джастина, из которого вынашивались многочисленные заговоры между раздачами карт, кубинскими сигарами и ледяным пивом. К нам часто присоединялись Сэм Израэлит, Джим Люшер и Джим Хэнли, настоящий мозговой трест, стоящий за всеми техническими успехами, которыми мы пользовались в Воткинске.

И Том принес свою гитару. Сначала Том потчевал нас каверами на популярные песни или его собственные работы на ирландскую тематику. Однако где-то в конце 1989 года Том начал работать над чем-то новым. Будь то в подвале у Джастина, в телевизионной гостиной Рузвельта или в ОСС во время смены, Тома можно было найти выбирающим мелодию, напевающим текст и записывающим все это на листках бумаги, которые он периодически мог скомкать и выбросить. Эта песня поразила Тома, и у кого-то возникло ощущение, что он стремится к совершенству.

Он достиг этого совершенства.

Медленно, но верно была разработана и освоена мелодия, за которой последовали тексты, над которыми Том работал, как над изношенной костью. Иногда он подбрасывал идею тем из нас, кому посчастливилось наблюдать за его работой, в поисках обратной связи и подкрепления. К тому времени, когда песня была закончена, многие из нас нашли больше, чем просто самих себя, в словах, которые он написал, учитывая нашу близость к их созданию.

Песня «Молитва о любви» была публично представлена во время собрания американских инспекторов, врачей и медсестер Ижевского кардиологического центра в конференц-зале этого центра. Зал был битком набит американскими инспекторами и их хозяевами. Свет погас, и одинокая фигура — Том Мур вышел на сцену с гитарой в руке и начал петь свою навязчивую оду любви и романтике. Проще говоря, это был волшебный момент, который запечатлелся в сознании тех, кому посчастливилось стать его свидетелями, не оставив в доме ни одного сухого глаза. Он получил заслуженные овации стоя.

Мое последнее воспоминание о Томе было, когда я сидел на ступеньках здания Рузвельта в тот День независимости в 1990 году. Я наблюдал, как ирландско-американский бард с сигаретой, свисающей с уголка его рта, бродит по территории с гитарой в руке, исполняя серенаду всем — и Советам, и американцам — с балладами, от чистого сердца. Это была квинтэссенция Тома Мура. Для тех из нас, кто его знал, Том олицетворял идеал того, какими могли бы быть американо-советские отношения.

В последний раз я выезжал из Воткинска 10 июля. После разбора полетов в Gateway я принял участие в том, что стало традицией после ротации, — в своего рода короткой поездке на такси от главных ворот авиабазы Рейн-Майн до немецкой деревни Шванхайм, где находился фантастический маленький ресторан под названием Frankfurter Hof. Я присоединился к своим коллегам-инспекторам во время горячих блюд, холодного пива и приятной беседы, прежде чем мы разошлись в разные стороны. Сотрудники Hughes отправились на многомесячные перерывы, а правительственные чиновники вернулись в свои домашние офисы. Каждый раз я ел одно и то же: венгерский гуляш в миске со свежеиспеченным хлебом, шницель по-егерски со шпецле и высокий бокал ледяного пива «Хефевайзен». Как обычно, компания была отличной, а еда вкусной.

Вернувшись в OSIA, я смог за несколько дней договориться о смене с моим заместителем, первым лейтенантом морской пехоты Генри Гаабом, но это было не очень правильным решением, так как я был связан с административными требованиями, из-за которых я увольнялся из организации. Моим последним рабочим днем в агентстве была пятница, 20 июля. Еженедельный бюллетень OSIA устроил мне приятные проводы:

К сожалению, на этой неделе мы должны попрощаться с капитаном USMC Скоттом Риттером. Скотт — один из первых «Ястребов», который с первого дня взялся за дело и, возможно, перестанет бегать, когда покинет здание Fairchild в последний раз. Его оперативный вклад в OSIA был не только неизмерим, он дал четкое определение слову «офицер» для всех нас. Удачи, Скотт, мы будем скучать по Вас.

В то утро OSIA провела церемонию награждения, на которой генерал Ладжуа вручил мне медаль за оказанные услуги. На следующий день я присоединился к полковнику Коннелу в доме Карен Шмукер, где сотрудники ACIS устроили мне очень приятную прощальную вечеринку. Я тесно сотрудничал с Карен и ее командой в течение последних двух лет либо из их офисов в штаб-квартире ЦРУ, либо вместе с ними в Воткинске, когда они сменялись в качестве «приглашенных инспекторов». Все они были хорошими людьми, профессионалами, и вместе мы помогли превратить Воткинск из запоздалой идеи в одну из звезд разведывательного созвездия ACIS.

А потом, вот так, все было кончено.

11 июня 1990 года, находясь в Москве в рамках еженедельного «почтового пробега» VPMF, Чак Майерс и Том Мур встретились с главным кардиологом Евгением Одиянковым за ужином в ресторане «Глазурь» в центре Москвы. В марте Одиянков был избран на Съезд народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), а после созыва съезда был дополнительно избран в Верховный Совет РСФСР. Он был в Москве на съезде Верховного Совета и направил приглашение инспекторам, когда узнал, что они здесь.

В ходе ужина Одиянков ознакомил двух инспекторов с работой нового российского законодательного органа. Ижевский кардиолог, ставший политиком, выразил сожаление, что работа съезда продвигается очень медленно. Одиянков обвинил новизну российского эксперимента в демократии, когда новоизбранным депутатам просто не хватает опыта в том, как эффективно организовать политическую работу. В некотором смысле Одиянков рассматривал неэффективность съезда как скрытое благо, поскольку присущая ему политическая некомпетентность помогла замедлить темпы реформ, что, по мнению Одиянкова, было необходимо, если система должна была быть изменена без того, чтобы восстать против изменений.

Когда речь зашла о председателе Съезда народных депутатов РСФСР Борисе Ельцине, Одиянков признал, что его первоначальное негативное мнение сменилось восхищением его целеустремленностью и трудовой этикой, когда дело дошло до проведения подлинных реформ в России. Одиянков выразил надежду, что Ельцин и Горбачев смогут поладить, высказав мнение, что «два умных человека на таких ответственных должностях», по логике вещей, должны быть в состоянии достичь соглашения, которое было бы наилучшим для всех.

Одиянков отметил, что проблема, с которой столкнулись и Ельцин, и Горбачев, заключалась в том, что они столкнулись с экзистенциальным экономическим кризисом, который сводился к одной вещи — нехватке денег, чтобы платить за вещи. Центральное место в решении этого вопроса, по мнению Одиянкова, занимало стремление Бориса Ельцина обеспечить приоритет российских законов над советскими — например, российский бюджет должен разрабатываться российскими законодателями, а не советскими. «Как РСФСР может добиться какого-либо прогресса в улучшении экономической ситуации, — риторически спросил Одиянков, — не имея контроля над собственным бюджетом?»

Одиянков также обсудил ухудшающееся состояние отношений между американскими инспекторами и Советами в Воткинске. Он сказал им, что официально обратился в Удмуртское управление КГБ по поводу того, почему отношения были такими плохими. КГБ ответил, что они не виноваты, добавив, что за каждый аспект американо-советских отношений в Воткинске отвечает Министерство оборонной промышленности. (Действительно, 13 июля американские инспекторы провели встречу с местным отделением КГБ в Воткинске, где присутствующие сотрудники КГБ рассказали инспекторам то же самое — они не контролировали отношения между инспекторами и Воткинским заводом. Это было исключительной компетенцией Министерства оборонной промышленности.)

Беспокойство Одиянкова по поводу экономики последовало за выступлением председателя Совета министров СССР Николая Рыжкова на Съезде народных депутатов СССР 25 мая 1990 года. Предложенная Рыжковым «шоковая терапия» в первую очередь повлияла бы на российскую экономику, и все же этот план не был рассмотрен представителями российского народа.

Что касается русского народа, то, если судить по реакции граждан Удмуртской Республики, доклад Рыжкова не произвел впечатления. «Концепция перехода к регулируемому рынку, — отметил репортер «Удмуртской правды», — заставила меня и моих товарищей по работе почувствовать себя так, словно нас окатили ледяной водой». Всего пять лет назад советское руководство заявило, что экономика переживает период ускорения, сообщение о том, что «впервые за многие десятилетия абсолютный размер общественного производства и его эффективность падают», сильно поразило многих читателей.

Одна из проблем, с которой пришлось столкнуться читателям плана Рыжкова, заключалась в том, что доклад Рыжкова не дал им повода для размышлений при рассмотрении его достоинств.

«Текущие цены, — писал Рыжков, — не отражают фактических расходов и не соответствуют спросу и предложению. Эти цены невозможно использовать даже для проведения серьезного анализа состояния экономики».

Предложение Рыжкова значительно снизило бы уровень жизни среднестатистического советского рабочего. Замечание Одиянкова о нехватке денег было не просто проблемой для правительства, но реальностью для советского гражданина. Например, в то время как зарплата токаря могла увеличиться на 30–40 рублей в месяц, относительная стоимость жизни увеличилась примерно на 70–80 рублей в месяц. Короче говоря, советскому заводскому рабочему для выживания требовалось 500 рублей в месяц, но он получал всего 350–370. И это было до того, как предложения Рыжкова по затягиванию поясов вступили в силу.

Коллективная неуверенность, охватившая Советский Союз, и граждан Удмуртской Республики в частности, была отражена в письме в редакцию, написанном Виктором Чирковым, инженером механического завода имени Чепецкого в Ижевске, который был членом Коммунистической партии с 1982 года. Сравнивая письмо Чиркова с письмом, написанным Ниной Андреевной еще в 1988 году, во время 19-й Всесоюзной конференции и первоначального стремления Горбачева к структурным изменениям в управлении Советским Союзом, редакция «Удмуртской правды» отметила, что его послание было «неприятным», и, хотя редакционная коллегия может быть несогласна с его содержанием: «каждый должен иметь право выражать свое мнение».

В письме Чиркова были заданы вопросы, о которых думали многие советские люди: «Можем ли мы быть удовлетворены направлением и результатами перестройки, экономических и политических реформ? Движемся ли мы назад? Кто несет ответственность за растущий кризис? И, наконец, что такое [Коммунистическая] партия сегодня — дискуссионный клуб или реальная политическая сила? Способна ли она предотвратить сползание общества в пропасть хаоса?»

«Мы нуждались в перестройке, — заявил Чирков, — так же сильно, как нам нужен воздух, чтобы дышать, потому что продолжать жить так, как мы жили в годы застоя, было невозможно». Однако, сточки зрения Чиркова, благородные цели перестройки были не более чем предлогом для масштабных усилий, направленных на «дискредитацию Советского государства». Чирков процитировал самого Горбачева, в речи которого от 25 сентября 1988 года советский лидер заявил, что «многое еще предстоит сделать, чтобы вырвать старое дерево с корнем, выкорчевать его, а затем вырастить новый лес и собрать плоды». Почти два года спустя Чирков отметил: «Мы видим, к чему это привело». Любой, кто осмеливался выступать против реформ Горбачева, был заклеймен как «враг перестройки», а конечным результатом стало «идеологическое заточение» советского народа.

Представляя перестройку не более чем политическим прикрытием для Горбачева и его политических союзников с целью уничтожения «достижений Великой Октябрьской революции», Чирков заявил, что «перед нами лозунг «Социалистическое отцовство в опасности». «Этот лозунг, — заключил Чирков, — должен звучать как тревожный звоночек, призывающий каждого человека быть бдительным и бескомпромиссным в борьбе с контрреволюцией».

Когда Борис Ельцин возглавил движение в Верховном Совете России за провозглашение Российской Федерации суверенной, тем самым подорвав централизованную власть Советского государства и его лидера Михаила Горбачева, наблюдатели начали интерпретировать его действия как акт политической мести за плохое обращение с Ельциным в прошлом со стороны Горбачева и его союзников. Когда Ельцин предпринял аналогичный шаг, чтобы сформировать Российскую коммунистическую партию, которая была бы отделена от Советской коммунистической партии, те же самые наблюдатели начали верить, что целью Ельцина было уничтожение Коммунистической партии как института, и это ослабление авторитета Горбачева, учитывая, что его руководящая позиция была обусловлена исключительно его статусом генерального секретаря Коммунистической партии всего Советского Союза. Эти опасения стали реальностью, когда в июне 1990 года, накануне заседания Центрального комитета КПСС, была организована Российская коммунистическая партия. В то время Джек Мэтлок, посол США в Советском Союзе, спросил Ельцина, беспокоят ли его антиреформаторские тенденции Российской коммунистической партии. Ельцин ответил на этот вопрос, когда в июле 1990 года он в ярости покинул съезд Российской коммунистической партии. Российская коммунистическая партия больше не была центром политической власти, как и КПСС. Опасения

Чиркова по поводу того, кто будет защищать достижения Великой Октябрьской революции, были вполне обоснованными. Ответом, казалось, был никто.

Поскольку последствия потери опытного персонала стали негативно влиять на контроль ракет Воткинского завода, прибытие капитана Робин Кантуэлла в качестве заместителя командира объекта помогло смягчить удар. Робин был офицером разведки ВВС, который в то время, когда был подписан и введен в действие Договор о РСМД, работал в Пентагоне в качестве аналитика стратегических сил, предоставляя индивидуальный анализ разведданных для высокопоставленных военных и гражданских лиц, принимающих решения. Робин была специалистом по стратегическим вооружениям СССР. Набор навыков, который она заработала нелегким путем, будучи одной из первых женщин Военно-воздушных сил, позволил ей быть назначенной на корабль ВМФ «Генерал Хэп X. Арнольд», дальнобойный приборный корабль, который был модифицирован для сбора разведывательных данных.

Робин периодически служила в течение пятилетнего срока работы на Пентагон в Агентстве национальной безопасности в качестве члена экипажа корабля, неоднократно отправляясь на службу в период с 1977 года и незадолго до того, как корабль был выведен из эксплуатации в 1982 году. Работа, выполненная на борту «Хэпа X. Арнольда», в то время считалась одной из самых деликатных разведывательных миссий, проводимых военными. Робин всегда была осмотрительна с другими инспекторами в отношении того, что она делала, служа в качестве члена «Военно-морского флота ВВС», говоря любому, кто спрашивал, что она изучала эффект ионизации в атмосфере.

Агентство национальной безопасности, которое курировало сбор разведывательных данных, проводимый на борту «Хэпа X. Арнольда», с тех пор рассекретило аспекты своей миссии. Согласно этим документам, «Хэп X. Арнольд» предоставил данные радиолокационной сигнатуры и собрал данные телеметрии с советских межконтинентальных баллистических ракет, которые упали на полуострове Камчатка или в Тихом океане, когда они были испытаны на полную дальность, как отмечается в брошюре АНБ, посвященной разведывательным операциям времен холодной войны. «Хэп X. Арнольд» выполнял разведывательные миссии в Тихом океане несколько раз в год, когда ожидались испытания советских межконтинентальных баллистических ракет.

Самопровозглашенный статус Робина, как исследователя атмосферной ионизации, скрывал истинную цель ее миссии — отслеживать цели, входящие в атмосферу, с помощью 40-футовой радиолокационной антенны X и L, способной отслеживать 15-дюймовый сферический объект на расстоянии 1500 миль (2414,02 км). У США было соглашение с Советским Союзом, связанное как с договорами SALT I, так и с договорами SALT II, которое позволяло использовать «национальные технические средства» для сбора телеметрических данных, относящихся к запускам баллистических ракет. В период с 10 августа 1970 года по 14 августа 1980 года Советы провели десять летных испытаний «Пионера» (улучшенной версии SS-20 с тремя боеголовками мощностью 150 килотонн, обладающими улучшенной точностью и большей способностью к рассеиванию боеголовок, чем более ранние версии).

«Хэп X. Арнольд» предоставил Соединенным Штатам наилучшие средства контроля возможностей этой новой системы. (Позже, когда Робин участвовала в инспекции по ликвидации ракет «Запуск для уничтожения», где она смогла наблюдать, как Советы запустили несколько ракет SS-20, знающие люди дразнили ее, что она была единственной американкой, которой удалось лицезреть SS-20 как на этапе запуска, так и на этапе повторного ввода в эксплуатацию.)

Операции «Хэпа X. Арнольда» были не для слабонервных — помимо борьбы с бурными морями северной части Тихого океана, экипажу приходилось сталкиваться с реальностью службы на стареющем корабле, который начал службу в качестве войскового транспорта, спущенного на воду в апреле 1944 года. По крайней мере, однажды во время миссии по наблюдению за межконтинентальными баллистическими ракетами СССР корабль потерял мощность и начал плыть в сторону советских вод. Силы США в Тихом океане отреагировали, опасаясь повторения инцидента с американским эсминцем «Пуэбло», когда северо-корейцы захватили разведывательное судно ВМС США и его экипаж. К счастью, экипаж смог снова запустить двигатели и удержать «Хэп X. Арнольд» в международных водах.

Робин не была выбрана в качестве основного кандидата в первоначальные группы по РСМД (ее работодатели в Пентагоне не хотели ее отпускать), но, когда полковник Коннелл, руководитель группы OSIA, провел поиски «резервных» инспекторов, Робин прошла собеседование и впоследствии была назначена в одну из групп базовой инспекции, работающих неполный рабочий день. Мы с Робин впервые встретились, когда она прибыла в Воткинск в качестве члена первоначальной дополнительной инспекционной группы по контролю 1 июля 1988 года.

Робин продолжала работать в нескольких инспекционных группах OSIA, включая миссию по запуску ракет с целью уничтожения в Канске, а также инспекцию по ликвидации SS-20 в Капустином Яре, последнюю в компании Джорджа Коннелла, который к тому времени занимал должность директора по контролю. Коннелл был настолько впечатлен ее работой и способностями, что лично нанял ее в начале 1990 года, чтобы она стала постоянным членом персонала по контролю ракет Воткинского завода.

Робин прибыла в Воткинск 10 июля 1990 года. Проверки и досуговые мероприятия инспекторов превратились в рутину без трений, где самым стрессовым событием стала неисправность пожарной сигнализации КаргоСкана в августе 1990 года. Пожара не было, причина тревоги была связана с неисправностью датчика в транспортном модуле. Однако потребовалось несколько попыток, чтобы окончательно устранить проблему, в результате чего местной пожарной службе, воинской части, дислоцированной за воротами завода, пришлось несколько раз реагировать.

Самой большой проблемой для Воткинского завода летом и осенью 1990 года было не присутствие американских инспекторов за его воротами и даже не функционирование КаргоСкана. Как и любое другое промышленное предприятие советского министерства, Воткинский машиностроительный завод боролся с новой и запутанной экономической реальностью, навязанной системой, стремящейся перейти от предыдущей модели централизованного планирования к новым методам учета затрат (хозрасчету), введенным в период перестройки.

В июне 1990 года Верховный Совет принял новый закон «О предприятиях в СССР», который заменил Закон о государственных предприятиях 1987 года. Основной целью этого закона было заменить систему Совета трудовых коллективов (СТК), созданную в 1987 году. Был создан новый «Совет предприятия», который отвечал за определение рабочих приоритетов предприятия, а также за разрешение споров между руководством и работниками.

Дополнительное новое законодательство, принятое в октябре 1990 года, предусматривало реформу заработной платы, в то время как другой закон, принятый в декабре 1990 года, регулировал инвестиции, связанные с государственными предприятиями, с целью защиты активов акционеров, одновременно прокладывая путь к возможной приватизации. Это законодательное минное поле повлияло на то, как Воткинск получил вознаграждение за свою работу, и, как следствие, на то, как рабочие Воткинского завода получили компенсацию за свой труд.

Изменение законодательства побудило руководство завода отложить отгрузку пяти ракет SS-25, которые первоначально планировалось выпустить с завода в ноябре и декабре 1990 года. Отложив выпуск этих ракет до января 1991 года, Воткинский завод выигрывал время для своего руководства, чтобы сориентироваться в новых правилах и предписаниях, чтобы убедиться, что они получили полную и справедливую компенсацию в условиях, когда многие государственные предприятия стремились получить доступ к сокращающемуся объему финансовых ресурсов, контролируемых государством.

С точки зрения американских инспекторов в Воткинске, поставка пяти ракет за одну неделю была благословением, поскольку позволила инспекторам продемонстрировать свои различные процедуры проверки новым инспекторам, заменившим Эда Каррана и полковника Коннелла. Они смогли засвидетельствовать вскрытие контейнера и визуальный осмотр его внутренней части, отметив при этом продолжающееся отсутствие измерительного устройства ступени для проведения предусмотренных договором измерений второй ступени.

Один из крупных проектов, реализуемых на объекте контроля в Воткинске, был посвящен проблеме обслуживания системы КаргоСкан. Как отмечал Дуг Энглунд еще в июле 1988 года, в Воткинске не было магазинов Radio Shack, и любой ремонт должен был выполняться персоналом, имеющимся на месте, с использованием ресурсов, которые были запасены на складе. В конце января 1991 года представитель Varian прибыл в Воткинск, чтобы дать указания персоналу Hughes по эксплуатации системы Linatron, используемой в КаргоСкане, а также определить возможные системные сбои и запасные части, которые понадобятся для быстрого ремонта. Основываясь на этом визите, персонал Hughes начал проводить инвентаризацию имеющихся в наличии запасных частей КаргоСкана и разделить их на складе, чтобы их можно было найти, когда это необходимо.

Акцент на техническом обслуживании вскоре оказался удачным. 5 февраля 1991 года делегация советской комиссии КаргоСкана во главе со Львом Кокуриным прибыла в Воткинск в рамках обычного визита. 7 февраля Советы объявили, что ракета SS-25 покинет объект, предоставив возможность членам советской комиссии понаблюдать за КаргоСканом в действии. Однако сбой в транспортной системе КаргоСкан не позволил получить изображение ракеты, и по истечении предусмотренного договором четырехчасового периода технического обслуживания при все еще неработающей системе американские инспекторы выпустили ракету из зоны досмотра КаргоСкана, рентгенографическое изображение которой не было получено. Вторая ракета покинула Воткинский завод 8 февраля с тем же результатом. Инспекторы Hughes, устранявшие неисправность транспортной системы, быстро определили, что проблема исходит от панели привода инвертора. Предыдущая работа по инвентаризации запасных частей позволила инспекторам быстро определить, какие детали у них есть на месте, а также те, которые потребуется привезти для проведения необходимого ремонта. На месте была создана группа «спецназа», которая тесно координировала свои действия с персоналом Hughes в Соединенных Штатах, а также с представителями Bechtel, компании, ответственной за транспортную систему.

Советы продолжали поставлять ракеты с Воткинского завода, причем четыре ракеты были отправлены в период с 11 по 14 февраля. Ни одна из этих ракет не была подвергнута сканированию из-за сохраняющихся проблем с транспортной системой. Партия запасных частей КаргоСкана прибыла в Москву из Германии 14 февраля, но номера деталей на различных устройствах не совпадали с номерами в сопроводительной документации, что вызвало задержку, пока советские таможенники проводили более тщательную проверку. Детали были наконец выпущены и отправлены в Воткинск тем же вечером рейсом «Аэрофлота» из Внуково в Ижевск. Команда «спецназа» Hughes работала всю ночь и весь следующий день, устанавливая новое шасси с инверторным приводом, и к 5 часам вечера 15 февраля 1991 года КаргоСкан был объявлен полностью работоспособным, но не раньше, чем шесть ракет, разрешенных договором для получения рентгенографических изображений, покинули зону контроля без проверки.

Проблема с неисправной транспортной системой КаргоСкана стала последним приключением в Воткинске для подполковника Марка Дьюса, который в последний раз покинул Воткинск 23 февраля 1991 года. Однако его сменщик на посту командующего участком не был новичком ни в OSIA, ни в Советском Союзе. Подполковник Ник Троян был одним из первых руководителей инспекционной группы, отобранных генералом Ладжуа для проведения иных, вне зоны контроля, инспекций, предусмотренных Договором о РСМД. Легендарный разведчик в своем собственном праве Троян служил в USMLM с 1974 по 1976 год, где он был пионером в использовании советских мусорных свалок для разведывательной ценности, начав программу под названием SANDDUNE, которая в итоге производила почти 50 % разведданных, производимых USMLM. Троян также вызвался служить в качестве первого офицера USMLM, принявшего участие в программе воздушной разведки «Живокость» вокруг Западного Берлина. Его знание русского языка не имело себе равных, как и его проницательность, когда дело доходило до сбора разведданных о советской цели.

Троян был одним из самых опытных инспекторов OSIA; его пятинедельная инспекционная миссия в августе-октябре 1988 года является примером профессионализма и выносливости. Троян впервые был направлен со своей командой из 10 человек в Улан-Удэ, на советский Дальний Восток, в середине августа. Оттуда они отправились в Сарыозек в Казахстане, где провели две недели, наблюдая за ликвидацией ракет SS-12. По завершении этой задачи Троян отвез свою команду в Канск, в Центральную Сибирь, где они провели еще две недели, наблюдая за процессом ликвидации ракет SS-20 «запуск-уничтожение». Затем Троян повел свою команду в советскую Тихоокеанскую приморскую провинцию, где 1 октября 1988 года они провели тщательную инспекцию ракетной базы SS-12 в Новосысоевке. К тому времени, когда их миссия была завершена, команда Трояна преодолела более 23 000 миль (37 014,91 км).

Ник Троян и несколько его инспекторов были частью первых инспекций RDE, которые проводились в апреле 1990 года, а месяц спустя команда Трояна наблюдала за окончательной ликвидацией советских ракет SS-4 в Лесной. Даже после своего первоначального пребывания на посту командира участка в Воткинске в феврале-марте 1991 года OSIA стремилась еще больше использовать опыт Трояна. В мае 1991 года Троян сопровождал команду Уильямса в Капустин Яр, где перед группой важных персон, в которую входили генерал-майор Роберт Паркер (сменивший генерала Ладжуа на посту директора OSIA в январе 1991 года), советский генерал Медведев и полковник Дуг Энглунд, он наблюдал за ликвидацией последней ракеты SS-20. Последние пусковые установки SS-20 были уничтожены позже в том же месяце под наблюдением другой команды, завершив советскую фазу уничтожения по Договору о РСМД.

Троян был последним «Ястребом» (термин, данный первоначальным членам OSIA, которые работали в штаб-квартире береговой охраны в Баззарде-Пойнт в Вашингтоне, округ Колумбия), который служил командиром участка в Воткинске. Когда он ушел в отставку в конце марта 1991 года, сменивший его армейский подполковник Уоррен Вагнер представлял часть «новой породы» командиров объектов контроля, людей, которые знали Воткинский объект контроля только как готовый продукт, не испытав дней Дикого Запада, когда зона контроля состояла из немногим большего, чем написанный от руки картонный знак остановки и пары инспекторов с рулеткой, фонариком и блокнотом.

Тем не менее советская паранойя по поводу КаргоСкана не ослабевала. Одна из проблем, которая продолжала возникать, заключалась в том, что Советы продолжали размещать свое защитное устройство в неправильном месте, что приводило к изменению изображений, которые часто требовали повторного сканирования. Первоначально эта проблема возникла во время сканирования ракеты SS-25 14 сентября 1990 года. Ракета находилась у Советов до 17 сентября, после чего они осмотрели внутреннюю часть железнодорожного вагона. Впоследствии было проведено второе сканирование, к удовлетворению обеих сторон.

«В попытке решить проблему проникновения экранирования, — отмечалось в еженедельном отчете в середине мая 1991 года, — 6 мая было проведено тестовое сканирование с использованием экранирующего устройства, намеренно помещенного на 3–4 пикселя в область изображения». Это испытание было предложено Джоном Сарториусом и согласовано подполковником Вагнером, командиром полигона, после консультации с советской стороной.

«Испытание показало Советам, где им нужно разместить защитное устройство в будущих ракетах, чтобы избежать комментариев о вторжении в отчете об инспекции, — говорится в отчете, и добавляется: — Следует отметить, что три ракеты, которые вышли из зоны досмотра после этого тестового сканирования, не содержали никакого вторжения в область изображения».

Новая проблема возникла с оседанием железнодорожных путей из-за зимних заморозков и последующего оттаивания. Матрица детекторов и центральная линия рентгеновской головки были повторно откалиброваны с использованием испытательного железнодорожного вагона без ракеты. Однако во время тестового сканирования 6 мая Советы попросили американскую сторону вернуться к настройкам предварительной повторной калибровки, что наводит на мысль о том, что Советы использовали старые настройки США при калибровке своих собственных. Последующие измерения высоты центральной линии были практически идеальными при последующих сканированиях.

Проблема нехватки документации по-прежнему не ослабевала. 15 мая 1991 года американские инспекторы изъяли со склада две запасные печатные платы и протестировали их в системе КаргоСкана. Однако, когда инспекторы попытались вернуть запасные печатные платы на склад, Советы заблокировали их, отметив, что у них не было какой-либо конкретной документации на отдельные чипы, содержащиеся в печатных платах, которая позволила бы им определить, есть ли у них какие-либо возможности памяти. Этот вопрос был в конечном счете прояснен, когда США предоставили необходимую документацию.

Усовершенствования работы КаргоСкана продолжались. 15 мая Советы обратились к США с просьбой провести испытание системы КаргоСкан с использованием муляжа железнодорожного вагона с целью проверки времени начала сканирования. Впоследствии тест показал, что фактическое изображение начиналось примерно на 36 мм в области, которая была назначена для сканирования, что указывает на то, что все предыдущие снимки ракеты были помечены неправильно. Учитывая, что все предыдущие рентгенографические снимки, сделанные инспекторами с использованием КаргоСкана, успешно отображали длину и площадь сканирования, требуемые договором, американским инспекторам было ясно, что Советы знали о несоответствии и скорректировали самостоятельно, когда дело дошло до маркировки железнодорожного вагона, чтобы компенсировать это.

Во время этого теста Советы заметили, что измерение смещения лазера было примерно на 35 мм короче, чем настройка, использованная при предыдущих сканированиях. Этот тест был повторен американскими инспекторами 16 мая, подтвердив полученные результаты.

Более чем через год после начала работы КаргоСкана Советы заметили, что шестнадцатеричные распечатки, которые были получены как часть каждого изображения КаргоСкан и впоследствии приложены к отчету о проверке, могут быть скопированы для получения «изображения» второго этапа, тем самым устраняя их опасения по поводу памяти и хранения изображений. Это осознание привело к повышению уровня беспокойства по поводу многократных сканирований и сохраненных изображений.

Американские инспекторы пытались заставить Советы предварительно маркировать свои вагоны, а затем вносить какие-либо коррективы только в том случае, если сканирование не соответствовало критериям проверки. Советы, однако, были заинтересованы в том, чтобы сканирование прошло успешно с первого раза, избавив от необходимости делать несколько сканирований. В этом свете Советы просили на встрече 17 мая США вернуться к своим первоначальным измерениям в отношении высоты центральной линии.

Американские инспекторы внесли запрошенные коррективы в КаргоСкан, но, в свою очередь, потребовали, чтобы Советы прекратили вносить свои собственные коррективы. Несмотря на этот запрос, 28 мая Советы отправили с завода ракету SS-25, сканирование которой с первой попытки было признано непригодным из-за чрезмерной скорости железнодорожного вагона, проходящего через КаргоСкан. Просмотр изображения также показал, что Советы не внесли запрошенных корректировок. Вместо того чтобы решить проблему в то время, Советы попросили, чтобы ракета была оставлена в здании экологической инспекции на ночь, пока они обсуждали проблему. На следующий день Советы скорректировали свою маркировку в соответствии с запросом США, и ракета была успешно отсканирована без каких-либо проблем.

30 мая Советы отправили еще одну ракету SS-25. Первоначальное изображение было непригодно для использования из-за того, что Советы не смогли настроить свой маркер, что привело к плохому сканированию. После того как Советы внесли необходимые коррективы, было проведено второе сканирование. Хотя второе сканирование прошло успешно, оно показало, что советский маркер вторгся в изображение примерно на 6 мм.

Американским инспекторам показалось, что Советы намеренно пытались создать проблему, связанную с качеством изображений КаргоСкана. Эти опасения усилились, когда 30 мая 1991 года Лев Кокурин, член советской комиссии по КаргоСкану, направил американским инспекторам предложение проанализировать тестовую ленту, чтобы определить степень/источник искажения во время сканирования. Советы последовали за этим предложением с просьбой, чтобы США предоставили им копии всех лент, которые содержали экранирующее искажение. 29 июня 1991 года Советы изменили этот запрос — теперь им нужна была только видеозапись испытательного объекта, а не реальная ракета.

Причины, стоящие за советскими запросами, стали ясны, когда 8 июля на встрече с Александром Соколовым был возобновлен запрос на видеозапись испытательного объекта. По словам Анатолия Томилова, Советам нужна была лента, чтобы помочь им создать устройство для считывания лент в качестве альтернативы попыткам обеих сторон разделить ленты, показывающие экранирующее вторжение. По мнению Советов, такая машина устранила бы необходимость в распечатке снимков ракет, позволив обеим сторонам независимо просматривать записи и сравнивать заметки об источнике любого препятствия.

Американские инспекторы направили советский запрос в штаб-квартиру OSIA, которая ответила документом, в котором подробно излагалась официальная позиция США относительно необходимости повторных проверок. Площадь изображения, отмечалось в документе, определялась тем, где Советы отмечают железнодорожный вагон, а также высотой осевой линии ракеты над железнодорожным полотном. Основываясь на данных, предоставленных Советами, американские инспекторы должны были настроить Linatron и детекторные решетки перед проведением сканирования с использованием данных, предоставленных Советами. С точки зрения США, ошибки возникали только в том случае, если Советы предоставляли неверные данные, либо неправильно маркируя вагон, либо предоставляя неверные данные о высоте. Более того, изображение будет удалено только в том случае, если отображаемая зона превысила площадь, разрешенную Меморандумом о соглашении, то есть площадь, превышающую 339 см. В документе говорилось, что если КаргоСкан отобразит неправильную область (т. е. если данные будут неверными), то сканирование будет повторено. Это было договорным требованием. Однако не было требования о том, чтобы данные были стерты с ленты — Меморандум о соглашении разрешал сохранять все изображения на месте. В любом случае изображение должно было быть изучено обеими сторонами, чтобы определить, была ли допущена ошибка. Таким образом, американские инспекторы намеревались изучить каждое изображение после сканирования, прежде чем принимать какое-либо решение о том, является ли оно приемлемым или нет.

Этот ответ был предоставлен Советам в начале августа 1991 года. 18 августа 1991 года мастер-сержант Гэри Марино, армейский лингвист, приписанный к VPMF и один из первых унтер-офицеров, использованных OSIA в качестве заместителя командира участка, вместе с Джо Мерфи, недавно нанятым Hughes, прибыл в Москву для еженедельной рассылки почты. К тому времени, когда они вернулись в Воткинск два дня спустя, мир перевернулся вверх ногами.

Крах Российской коммунистической партии как жизнеспособного политического института летом 1990 года привел к кризису внутри КПСС, который привел к чистке Политбюро, в результате чего Горбачев висел на волоске. В центре проблем Горбачева был вопрос экономической реформы. В своих беседах с Чаком Майерсом и Томом Муром в июне 1990 года Евгений Одиянков заявил, что «требуется изменение в отношении собственности», прежде чем можно будет начать какую-либо значимую экономическую реформу. Как объяснил посол США в Советском Союзе Джек Мэтлок, «если бы государство не нашло способ отказаться от контроля над большей частью приносящей доход собственности, реформа не могла бы состояться, поскольку не было бы реальной рыночной системы экономического обмена».

Горбачев оказался в политическом тупике — за провозглашением суверенитета Россией последовало аналогичное заявление большинства других советских республик Советского Союза, которые, по словам посла Мэтлока, «больше не желали, чтобы их экономическая судьба решалась бюрократами в Москве». Контроль этих советских бюрократов, однако, был последним остатком политической власти, которой обладал Горбачев, отказавшийся передать ее другим. «Цепляясь за власть над собственностью, отмечал Мэтлок, — он [Горбачев] обрек свой собственный кабинет и государство, которое он возглавлял».

Потребность в экономических реформах была реальной, не было никаких политических учреждений, способных это осуществить. Когда российский парламент принял план экономических реформ и направил его в Верховный Совет Советского Союза на утверждение, Горбачев ответил тем, что вместо этого Верховный Совет принял отдельный план экономических реформ, что привело к политическому хаосу. Затем Горбачев удвоил усилия, предложив значительную реструктуризацию советских президентских институтов, консолидируя власть в постоянно сужающемся круге советников, окружающих президента. Частью реструктуризации было создание должности вице-президента, которую Горбачев заполнил, назначив Геннадия Янаева, относительно неизвестного профсоюзного деятеля, который не представлял никакого политического вызова советскому президенту. Горбачев оказал давление на Съезд народных депутатов, чтобы тот одобрил назначение Янаева, а также новые законы, которые предоставляли президенту возможность управлять указом.

Этот последний шаг был слишком силен для Эдуарда Шеварднадзе, давнего министра иностранных дел при Горбачеве, который подал в отставку в речи, произнесенной перед советским съездом народных депутатов в декабре 1990 года, сославшись на растущую опасность «диктатуры». И впервые по Москве начали циркулировать слухи о перевороте, чтобы свергнуть Горбачева.

Когда Горбачев использовал свои новые полномочия по указу, чтобы начать принимать законы, регулирующие экономическую реформу, Борис Ельцин отреагировал, объявив, что российское законодательство имеет приоритет. Затем Горбачев подписал указ, объявляющий советский закон высшим. Проблема обострилась, когда Россия отказалась передавать налоги, собранные на российской земле, советским властям, что фактически привело к банкротству советской экономики. К концу 1990 года Советский Союз был охвачен политическим хаосом и экономической неразберихой.

15 октября 1990 года Михаилу Горбачеву была присуждена Нобелевская премия мира в знак признания его роли в прекращении холодной войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Однако чего Горбачев не добился, так это заключения такого рода далеко идущего договора о контроле над вооружениями, который отражал бы это утверждение.

Одной из причин этой задержки было растущее восстание в рядах советских вооруженных сил, что Горбачев слишком много отдавал США, когда дело касалось сокращений вооружений, предложенных в соответствии с Договором СНВ. Эти опасения переросли в настоящий кризис в области контроля над вооружениями, что привело к ужесточению позиции СССР на переговорах до такой степени, что переговоры были полностью прерваны во время важных встреч, состоявшихся в Вашингтоне, округ Колумбия, в апреле 1990 года. Чтобы заставить советских военных уступить, потребовалось личное заступничество

Горбачева, который потребовал отставки любого, кто не соглашался с его позицией по контролю над вооружениями. К маю 1990 года у Горбачева была новая переговорная позиция, которая послужила окончательной основой того, что должно было стать Договором СНВ.

«Кризис в области контроля над вооружениями», охвативший Советский Союз весной 1990 года, способствовал развитию событий, повлиявших на работу Воткинского завода. Эти события в немалой степени привели бы к краху Советского Союза. Чтобы структурировать свою стратегическую ядерную позицию в соответствии с ожидаемыми требованиями Договора СНВ, советские военные предпочли использовать мобильные межконтинентальные баллистические ракеты с одной боеголовкой, а не тяжелые шахтные ракеты с несколькими боеголовками.

Одной из причин этого было стремление сохранить мобильные межконтинентальные баллистические ракеты (переговорная позиция США заключалась в их полной ликвидации) путем отказа от ракет с несколькими боеголовками. Другим было решение советских военных предпринять то, что они назвали «асимметричным ответом» на Стратегическую оборонную инициативу США (SDI, более известную как «Звездные войны»). «Курьер», наряду с продолжением SS-25, известным как «Тополь-М», был разработан с эксплуатационными характеристиками, предназначенными для поражения SDI. Однако к 1989 году советское беспокойство по поводу SDI уменьшилось, и советские военные начали негативно относиться к проекту. В 1989 году, как раз когда «Курьер» вступил в начальную фазу эксплуатационных испытаний, Министерство обороны приказало приостановить проект, при этом около трех четвертей его бюджета было потрачено.

Министр оборонной промышленности Борис Белоусов (тот самый человек, которого Воткинское производственное объединение выдвинуло для представления своих интересов на выборах в марте 1990 года) решил оставить «Курьер» в производстве, чтобы обеспечить поступление крайне необходимого финансирования на Воткинский завод. Белоусова поддержал в этом решении Юрий Маслуйков, глава Военно-промышленной комиссии СССР (ВПК). Маслуйков выступил в качестве главного сторонника партнерства Конструкторского бюро Надирадзе и Воткинского завода по производству баллистических ракет после смерти Дмитрия Устинова и был главным сторонником ниши дорожно-мобильных баллистических ракет, которую эти организации создали для себя.

Решение Бориса Белоусова оставить «Курьер» в производстве, несмотря на сдержанность со стороны Министерства обороны, привела к выяснению отношений летом 1990 года, когда ракета была объявлена готовой к первоначальным летным испытаниям. Министр обороны Дмитрий Язов пригрозил уволить начальника советского Генерального штаба Михаила Моисеева за невыполнение приказа о закрытии программы «Курьер», когда ему было приказано сделать это еще в 1989 году. Более того, внутренняя конкуренция между конструкторскими бюро Надиразде и «Южное» за ресурсы создала ситуацию, когда союзники «Южного» убедили Министерство иностранных дел заявить, что любое летное испытание ракеты «Курьер» подорвет позиции СССР в продолжающихся переговорах по Договору о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ). Было принято решение отложить любые летные испытания «Курьера» до тех пор, пока не станет известно больше о намерениях Америки в отношении ее собственной малой межконтинентальной баллистической ракеты «Мидгетмен».

Экономический хаос в сочетании с продолжающейся политической враждой между Михаилом Горбачевым и Борисом Ельциным создали атмосферу кризиса среди сторонников жесткой линии в Коммунистической партии Советского Союза, многие из которых продолжали занимать руководящие посты. Они сочли проблематичным готовность Горбачева уступить требованиям США, когда дело дошло до сокращения главного символа советской власти и престижа — ее стратегических ядерных сил, и начали организовываться в ответ. 7 февраля 1991 года советские военные начали совместное патрулирование с гражданской полицией в городах и поселках по всей России. Этот маневр был воспринят многими как неприкрытый захват власти советским министром обороны Дмитрием Язовым и министром внутренних дел Борисом Пуго. Одобрение Горбачевым этих патрулей застало многих наблюдателей врасплох.

Когда в марте 1991 года Российская коммунистическая партия попыталась сместить Бориса Ельцина с поста главы Верховного Совета России, продемократические партии организовали в ответ массовую демонстрацию, запланированную на 28 марта. Горбачев в беседах с Язовым и Пуго приказал ввести войска в Москву, чтобы защитить Кремль и российский парламент от захвата толпой антисоветских демонстрантов. Более 100 000 человек провели мирную демонстрацию. Демонстрация силы не только не понадобилась, но и привела к обратным результатам. Когда Российский съезд народных депутатов обнаружил, что российский парламент окружен советскими войсками — часть сил численностью около 50 000 солдат армии и Министерства внутренних дел, развернутых на улицах Москвы, — вместо того, чтобы проголосовать против предложения о создании должности президента России (которая досталась бы Борису Ельцину), оно было принято подавляющим большинством голосов, скорее как голосование против советской власти, чем в поддержку Ельцина.

Состояние политического кризиса в Советском Союзе продолжалось. Руководствуясь экономическими и политическими реалиями, Горбачев провел серию встреч с главами новых суверенных республик, вошедших в состав Советского Союза, отменив многие из своих чрезвычайных указов, касающихся налогообложения, и подготовив почву для подписания документа, который создал бы новую конституционную основу для их союза. Для членов КПСС это было уже слишком. 24 апреля 1991 года Горбачев столкнулся с восстанием в рядах на пленарном заседании Центрального комитета Коммунистической партии. Пленум продолжался и на следующий день, в результате чего Горбачев, разочарованный и разгневанный злобной критикой в его адрес, объявил о своем намерении уйти в отставку. Признавая, что отставка Горбачева вполне может привести к роспуску КПСС, пленум объявил перерыв, а затем созвал экстренное заседание Политбюро, на котором было принято решение поддержать Горбачева и положить конец мятежу.

Пока Горбачев боролся с оппозицией в КПСС, ЦРУ представило президенту Бушу мрачную оценку, подробно описывающую возможность государственного переворота, направленного на свержение как Горбачева, так и Ельцина. В девятистраничной оценке, озаглавленной «Советский котел», написанной Джорджем Колтом, директором отдела советского анализа ЦРУ, предупреждалось, что советская «централизованно планируемая экономика безвозвратно рухнула» и что существует «ситуация растущего хаоса», которая может привести к «взрывоопасным событиям». Колт предупредил, что «реакционные лидеры, с Горбачевым или без него, могут рассудить, что настал последний шанс действовать и двигаться под знаменем закона и порядка», отметив, что военные, Министерство внутренних дел и КГБ возглавляют «преднамеренную, организованную попытку восстановить полноценную диктатуру» и «готовились к широкому применению силы в политическом процессе».

«С Горбачевым или без него, — заключил Колт, — с путчем или без него, наиболее вероятной перспективой конца этого десятилетия, если не раньше, является преобразование Советского Союза в несколько независимых государств и конфедерацию оставшихся республик, включая Россию».

Кольт подкрепил это предупреждение показаниями перед Объединенным экономическим комитетом 17 мая 1991 года. «Нет никаких сомнений в том, что 1991 год будет худшим годом для советской экономики, чем 1990 год, и, вероятно, он будет радикально хуже», — заявил Колт, добавив, что «Советам уготованы трудные экономические времена». Колт подчеркнул важность экономической реформы, отметив, что без таковой «экономическое будущее будет совершенно мрачным», что приведет к нисходящей спирали, где «спад может в итоге сравняться или превысить 30-процентное падение ВНП и 25-процентный уровень безработицы, наблюдавшийся в этой стране во время Великой депрессии с 1930 по 1933 год».

Показания Кольта ясно свидетельствовали о том, что перестройка пошла своим чередом. В то время как этот термин рекламировался в дипломатических кругах и зарубежных столицах как определяющее движение, оправдывающее постоянную поддержку как Горбачева, так и Советского Союза, на практике политика реформ наткнулась на кирпичную стену. Каждый аспект советской экономики чувствовал себя ущемленным, даже священные коровы, такие как Министерство оборонной промышленности и мобильные ракетные программы, такие как малая межконтинентальная баллистическая ракета «Курьер».

Вмешательство Министерства иностранных дел летом 1990 года с целью прекращения программы летных испытаний «Курьера» должно было привести к ее завершению. Однако вместо того, чтобы забить гвоздь в крышку гроба программы «Курьер», сговор между Министерством иностранных дел и КБ «Южным» заставил Министерство оборонной промышленности удвоить расходы на «Курьер», приказав ускорить программу с прицелом на проведение первоначальных эксплуатационных летных испытаний в августе 1991 года, полностью на год больше запланированного.

Тот факт, что Министерство оборонной промышленности смогло принять это решение перед лицом согласованного противодействия со стороны как Министерства обороны, так и министра иностранных дел, является свидетельством уровня независимости и отсутствия надзора, которым пользовалось министерство, а также общего состояния дисфункции, существовавшего в рамках советской системы в то время. Это превратило программу «Курьер» в символ советской власти, актуальности и экономических возможностей. Язов был завоеван и уполномочил военных продолжать поддерживать программу развития «Курьера».

Летные испытания ракеты представляли собой заключительную стадию разработки, прежде чем ракета могла быть объявлена работоспособной. Однако, прежде чем ракета могла пройти летные испытания, необходимо было провести обширные предварительные испытания, для проведения которых требовался уникальный испытательный объект (то есть ракета), изготовленный Воткинским заводом. Руководил этой работой генерал-полковник Александр П. Волков, первый заместитель главнокомандующего советскими стратегическими ракетными силами, который был назначен председателем Государственной комиссии по принятию на вооружение ракетного малого мобильного наземного комплекса «Курьер».

В период с марта 1989 года по май 1990 года на 53-м научно-исследовательском испытательном полигоне (НИИП) в Плесецке было проведено более 90 испытаний системы холодного пуска «Курьера» (так называемые «метательные испытания») с использованием инертных ракет с облегченными первыми ступенями и муляжами разгонных блоков, запускаемых как из шахтных, так и из мобильных пусковых установок. Кроме того, были проведены четыре фактических запуска с мобильной пусковой установки с использованием легкого двигателя первой ступени с уменьшенным расходом топлива. Первый из них состоялся 16 марта 1989 года. Еще два запуска произошли в 1990 году, а последний — 30 мая 1991 года.

В то время как «Курьер» набирал обороты, в Москве продолжали бушевать политические кризисы. После своего избрания президентом России 12 июня Ельцин отправился в Вашингтон, округ Колумбия, где у него была запланирована встреча с президентом Бушем (несмотря на то что Ельцин был избран, ему еще предстояла инаугурация). 17 июня 1991 года, когда Ельцин покинул страну, премьер-министр Валентин Павлов официально обратился к Верховному Совету Советского Союза с просьбой предоставить ему президентские полномочия. Павлов обратился с этой просьбой, не посоветовавшись с Горбачевым.

Верховный Совет немедленно приступил к исполнительному заседанию, на котором председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов и министр внутренних дел Пуго поддержали просьбу Павлова. На следующий день Горбачев предстал перед Верховным Советом, отклонил предложение Павлова и помог организовать подавляющее поражение движения. Однако действия Павлова вызвали несколько тревожных сигналов, побудив президента Буша поручить послу Мэтлоку лично встретиться с Горбачевым и предупредить его о возможности государственного переворота, возглавляемого Павловым.

21 июня Горбачев в сопровождении Крючкова, Пуго и Язова выступил перед российской прессой, уверенно заявив, что «переворот завершен».

Горбачев был неправ. Переворот только-только начался.

10 июля 1991 года Борис Ельцин был приведен к присяге в качестве президента России. Алексий I, патриарх Русской православной церкви всея Руси, благословил новоизбранного президента России. Впервые после восшествия на престол царя Николая II в 1894 году Русская церковь помазала лидера России.

Великая Октябрьская революция потерпела поражение.

Президент Буш надеялся завершить московский саммит с Горбачевым до конца лета, после чего мог бы быть подписан Договор о СНВ. Горбачев тоже желал этого саммита. Однако американские и советские переговорщики продолжали торговаться по важнейшим деталям договора, причем советник президента Буша по национальной безопасности Брент Скоукрофт оказался особенно упрямый по отношению к нескольким важным деталям. К середине июля ситуация достигла критической точки. Была назначена дата 31 июля для церемонии подписания договора, которая должна была состояться в Зале Святого Владимира в Кремле. Время было на исходе.

Буш и Горбачев должны были пообедать в Лондоне 17 июля, перед встречей Горбачева с «Большой семеркой» по поводу необходимости иностранной помощи для спасения советской экономики. Для Горбачева было крайне важно, чтобы участники переговоров заключили сделку до любой встречи, касающейся финансовой помощи, чтобы его не обвинили в продаже советских вооруженных сил в обмен на деньги. В конце концов, была достигнута окончательная сделка; у Горбачева был его «жестяной кубок», и Буш провел свой саммит.

Договор СНВ был подписан 31 июля 1991 года. Президенты Буш и Горбачев обменялись ручками, использованными для подписи документов, которые были изготовлены из металла, взятого с ракет, уничтоженных в соответствии с Договором о РСМД. Буш отметил тот факт, что американская и советская стороны обратили вспять «полвека неуклонно растущих стратегических арсеналов», добавив, что «ни одна из сторон не приобрела односторонние преимущества перед другими».

Советский министр обороны Дмитрий Язов высоко оценил договор, сказав советскому репортеру, что Договор СНВ «позволяет снизить уровень ядерной конфронтации между СССР и Соединенными Штатами, укрепить стратегическую стабильность и тем самым снизить вероятность ядерного конфликта». «Это договор, — сказал Язов, — который впервые в истории не только ограничивает, но и сокращает стратегические ядерные вооружения».

Договор, однако, дорого обошелся советскому военному престижу, и многие высокопоставленные советские чиновники считали, что Горбачев отдал слишком много, чтобы добиться своей сделки. Для этих чиновников такие проекты, как ракета «Курьер», были важны не только с точки зрения стратегического потенциала, но и как оружие престижа, которое продемонстрировало бы американцам, что Советский Союз по-прежнему является силой, с которой следует считаться.

После второго летного испытания ракеты «Мидгетмен», проведенного США в апреле 1991 года, сторонники ракеты «Курьер» направили Горбачеву меморандум с просьбой разрешить начать эксплуатационные летные испытания ракеты «Курьер» в августе 1991 года. Среди подписантов этого запроса были Дмитрий Язов и Владимир Крючков (глава КГБ), а также Борис Белоусов, Александр Бессмертных (министр иностранных дел) и Юрий Маслуйков.

Для Министерства оборонной промышленности «Курьер» рассматривался как средство экономического выживания в эпоху сокращения расходов, вызванного политикой горбачевской перестройки. Это было особенно верно для промышленных городов, таких как Воткинск, жизнеспособность которых зависела от продолжения производства ракет, подобных «Курьеру». В период с 15 января по 31 августа 1991 года 15 «разделенных вагонов» с ракетами «Курьер» покинули объект Воткинска, доведя общее количество до 62 с момента вступления в силу Договора о РСМД. Экономическая ценность этой ракетной программы для Воткинского завода и, следовательно, жителей Воткинска, невозможно переоценить — факт, который не остался незамеченным подписавшими письмо.

После подписания Договора о СНВ 31 июля 1991 года Виктор Карпов, главный советский переговорщик по СНВ, вмешался. Утверждая, что любое летное испытание ракеты «Курьер» менее чем через месяц после подписания СНВ может поставить под угрозу весь договор, Карпов убедил Бессмертных отказаться от летных испытаний, запланированных на середину августа. Вместо этого было решено, что летные испытания межконтинентальной баллистической ракеты «Курьер» будут отложены до вступления в силу Договора о СНВ, который на тот момент оценивался примерно в конце 1991 года — начале 1992 года. Бессмертных подготовил для подписи Язова новое письмо, которое, в случае одобрения Горбачевым, нанесло бы смертельный удар по перспективам ракеты «Курьер».

В сознании старой гвардии Советов, которые поддерживали программу, поддержка малой межконтинентальной ракеты «Курьер» стала символом актуальности с точки зрения советской стратегической мощи, и при этом решение относительно ее эксплуатационных испытаний приобрело политическое измерение. Планирование переворота с целью свержения Горбачева продолжалось в течение некоторого времени, и причины переворота были сложными и глубоко укоренившимися, включающими гораздо больше, чем просто контроль над вооружениями или судьбой отдельной ракетной программы. Однако, когда письмо Бессмертных попало на стол Язова, оно оказалось той пресловутой соломинкой, которая сломала спину верблюду.

Планирование того, что в итоге стало переворотом с целью свержения Горбачева, началось 4 августа 1991 года. За несколько дней до этого, 29 июля, Горбачев встретился с Ельциным и президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым, чтобы обсудить сроки подписания союзного договора. Признавая необходимость серьезных изменений в советском правительстве, Горбачев сообщил Ельцину и Назарбаеву, что он заменит председателя КГБ Владимира Крючкова, министра внутренних дел Бориса Пуго и премьер-министра Валентина Павлова после подписания договора. Церемония подписания была назначена на 20 августа, после возвращения Горбачева из отпуска в Крыму.

Горбачев и его жена Раиса уехали в Крым 4 августа. Во второй половине того дня Крючков организовал группу офицеров КГБ с целью планирования государственного переворота. Признавая реальность того, что его полномочия прекратятся 20 августа, Крючков настаивал на действиях до этого дня. К16 августа КГБ доработал оперативный план и начал задействовать ресурсы для его реализации, включая отправку в Крым группы, которой было поручено перекрыть все каналы связи между Горбачевым и внешним миром.

Крючков организовал встречу с коллегами-сторонниками жесткой линии 17 августа с целью изложения своих планов государственного переворота и заручиться их поддержкой. Среди присутствующих были Павлов, Язов, первый заместитель председателя Совета обороны СССР Олег Бакланов (ответственный за надзор за оборонной промышленностью) и, что важно, Валерий Болдин, глава администрации Горбачева. После пропитанной алкоголем встречи участники переворота согласились направить делегацию во главе с Баклоновым и Болдиным, в которую входил генерал Валентин Варенников, командующий советскими сухопутными войсками, в Крым, чтобы противостоять Горбачеву и оказать на него давление, чтобы он поддержал введение чрезвычайного положения. Эта делегация вылетела в Крым 18 августа, но их усилия были отвергнуты разгневанным Горбачевым. Делегация вернулась в Москву с пустыми руками. Горбачев оставался в Крыму под домашним арестом, отрезанный от остального мира.

Утром 19 августа 1991 года министр обороны Советского Союза маршал Дмитрий Язов вместе с вице-президентом Геннадием Янаевым, Павловым, Пуго, Крючковым, Баклановым, председателем Крестьянского союза СССР Василием Стародубцевым и президентом Ассоциации государственных предприятий Александром Тизяковым сформировали то, что они назвали Государственным комитетом по чрезвычайному положению (ГКЧП). Было объявлено чрезвычайное положение, и около 4000 военнослужащих Таманской и Кантемировской дивизий вместе с десантниками и спецназом вошли в Москву в сопровождении сотен танков и бронетранспортеров.

Начался настоящий переворот.

Еженедельная рассылка почты в Воткинске шла полным ходом, когда начался переворот. Гэри Марино, военный лингвист, и Джо Мерфи, подрядчик Hughes, как раз выходили из посольства США, когда столкнулись с колонной танков, направлявшихся к Кремлю. Марино и Мерфи в конце концов добрались до улиц, окружающих здание российского парламента, где они стали свидетелями того, как президент России Борис Ельцин сел на танк и издал указ, отвергающий действия Комитета по чрезвычайному положению.

«В связи с действиями группы людей, которые объявили себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, — сказал Ельцин, обращаясь к листку бумаги, который он держал в руке, — настоящим я указываю, что объявление комитета нарушает Конституцию, а действия его организаторов представляют собой государственный переворот и государственное преступление».

В то время как изображение Ельцина на танке вызвало резонанс во всем мире, большинство россиян увидели изображение руки вице-президента Янаева, дрожащей, как лист на дереве, когда он читал объявление о создании комитета по чрезвычайным ситуациям в прямом эфире по российскому телевидению. Янаев был напуган, и его поведение никак не вдохновляло население, которое было предрасположено выступать против авторитарных проявлений такого рода — особенно тех, которые проводились вне рамок верховенства закона.

Русский народ увидел и услышал кое-что еще. Отвечая на вопрос журналистов у своего дома отдыха в Кеннебанкпорте, штат Мэн, о судьбе Горбачева, президент Буш заметил, что «перевороты могут потерпеть неудачу». Уэйн Мерри, который в то время отвечал за политические репортажи из посольства США в Москве, позже назвал заявление Буша «тремя словами, которые Джордж Герберт Уокер Буш когда-либо говорил публично».

«Перевороты могут провалиться».

20 августа, столкнувшись с растущей волной народной поддержки позиции Бориса Ельцина против государственного переворота, ГКЧП приказал советским военным штурмовать российский парламент. Эти приказы не были выполнены. К концу следующего дня Горбачев вернулся в Москву.

Переворот действительно провалился.

Ни один из подписантов апрельского запроса 1991 года относительно летных испытаний «Курьера» не пережил последствий переворота; все они были либо арестованы, либо вынуждены уйти в отставку. Что касается ракеты «Курьер», то Горбачев прекратил ее действие навсегда 5 октября 1991 года. Казалось, что «разделенный железнодорожный вагон» послужил спусковым крючком для заговора с целью свержения советского правительства и поплатился за это.

Горбачев так и не оправился политически от ущерба, нанесенного его престижу переворотом. В то время как Ельцин встал на защиту Горбачева перед лицом заговорщиков переворота, российским президентом двигала скорее защита верховенства закона над диктатурой, чем защита отдельного человека или учреждения. Переговоры о создании союза, который служил бы государством для управления Горбачевым, тоже рухнул. В конце концов Советский Союз распался на Содружество Независимых Государств, состоящее из суверенных субъектов, ни один из которых не был обязан своей лояльностью вышестоящей власти. Советский Союз был мертв, не оставив Горбачеву иного выбора, кроме как уйти в отставку, что он и сделал в телевизионной речи 25 декабря 1991 года.

Вскоре после речи Горбачева об отставке советский флаг был спущен с Кремля и заменен триколором Российской Федерации. На объекте контроля в Воткинске сотрудники завода оказались ошеломлены событиями — из-за отсутствия российского флага советские цвета продолжали развеваться над их административным зданием. Командующий американским участком Стивен Золок поручил еженедельной почтовой рассылке приобрести несколько российских флагов и доставить их обратно в VPMF, где они были переданы в отдел 162. Советский флаг был снят, а вместо него поднят российский флаг.

Система контроля Воткинского завода, задуманная как функция холодной войны, отученная от социально-экономического давления перестройки, должна была бы созреть в новых геополитических рамках американо-российских отношений.

Россия, как заметил Джек Мэтлок, бывший посол США в Советском Союзе, должна либо реформироваться, либо развалиться. Этот трюизм, однако, существовал независимо от политики перестройки, которая определила пребывание Михаила Горбачева на посту лидера Советского Союза. Однако, что бы ни произошло на пути реформ после 25 декабря 1991 года, это нельзя приравнять к перестройке. Перестройка была творением Михаила Горбачева, и ее концепция и реализация были уникальными для советского опыта. Когда Горбачев ушел в отставку, перестройка как идея умерла.

Разоружение, однако, продолжалось, как и работа российской оборонной промышленности, включая Московский институт теплотехники и Воткинский завод. Ракеты продолжали выпускаться, хотя и такими заметно сокращенными темпами по сравнению с Советской эпохой. Однако контекст этого продолжающегося производства и продолжающихся переговоров о разоружении между Соединенными Штатами и Россией резко изменился по сравнению с тем, который распространялся как на договоры о РСМД, так и СНВ.

25 декабря 1991 года мир изменился. Холодная война закончилась. Во время своего пребывания на посту лидера Советского Союза Михаил Горбачев понимал необходимость реформирования советской экономики, включая оборонную промышленность. Горбачев также понимал, что конверсия оборонной промышленности и социально-экономическое воздействие, которое эта конверсия оказала на жизнь людей, которые занимались производством ракет, были связаны с тем, как управлялся Советский Союз, особенно с аспектом принятия решений сверху вниз.

Перестройка представляла собой процесс, призванный изменить эту систему. Таким образом, внутренняя советская борьба за осуществление перестройки была неразрывно связана как с созданием и концепцией Договора о РСМД, так и с тем, как этот договор был реализован. Короче говоря, без перестройки не было бы — и действительно не могло бы быть — Договора о РСМД, по крайней мере, не в том виде, в каком он был в итоге составлен и реализован.

Договор о РСМД продолжал выполняться после отставки Михаила Горбачева, и Договор о СНВ в итоге также был ратифицирован и введен в действие. Но процессы и контекст этой деятельности отличались от того, что происходило до отставки Горбачева.

Разоружение во времена перестройки было уникальным явлением, которое вновь не повторится.

Объект контроля Воткинского завода, 4 декабря 2009 г.

Это была торжественная церемония, повторяемая ежедневно на военных объектах США по всему миру ровно в 5 часов вечера — спуск флагов. Единственное, чего не хватало, так это звука горниста, играющего «Отступление» и «Под знамя, смирно!», музыку, знакомую любому, кто когда-либо служил в вооруженных силах Соединенных Штатов.

Американский флаг развевался над Воткинским центром контроля (VPMF) непрерывно с июля 1988 года, когда прибыли первые инспекторы РСМД. Инспекционный этап Договора о РСМД закончился в 2001 году. После этого американские инспекторы, работающие в Воткинске, действовали в соответствии с мандатом Договора СНВ. Договора, возможно, и изменились, но флаг остался прежним.

Флаг США развевался бок о бок с флагом Советского Союза или России на флагштоке, установленном в Центре управления данными, центре контроля операций. Когда DCC был демонтирован в начале ноября 2009 года и отправлен в Германию, флагшток был перемещен на позицию над входом в административное здание «Рузвельт», одно из четырех сооружений, которые предоставляли жилые помещения и административные офисы для инспекторов США в Воткинске с 1989 года. Здесь инспекционная группа несла свою вахту, а телефонный коммутатор из демонтированного DCC был перенесен в бывший офис менеджера Raytheon, который был преобразован во временный дежурный офис.

Команда выполняла свои задачи, предусмотренные договором, до последнего момента. Когда DCC функционировал, инспекторы использовали сеть датчиков, светофоров и шлагбаумов для контроля потока транспорта, входящего и выходящего из контролируемого объекта по сборке ракет. С отключением DCC ворота семафора были заблокированы в положении «вверх», а питание светофоров было отключено, что затруднило управление движением транспортных средств. Железнодорожное сообщение по-прежнему декларировалось русскими, и инспекционные задачи, предусмотренные договором, по-прежнему выполнялись. Для выполнения своей работы инспекторам приходилось пользоваться рулетками, планшетами и фонариками — теми же базовыми инструментами, на которые опирались их предшественники в первые дни действия Договора о РСМД в июле-августе 1988 года, до строительства системы контроля.

Под бдительными взглядами собравшихся американских инспекторов и российского заводского сопровождения три американских сотрудника приблизились к флагу. Руководил группой подполковник ВВС Келли Ислер. Помощником подполковника Ислера в спуске флага был Джим Хэнли, гражданский техник компании Raytheon Technical Services Company (RTSC). Наблюдали co стороны, вместе с остальной командой и горсткой российских чиновников из отдела 162 (Воткинская заводская организация, ответственная за сопровождение американских инспекторов) полковник ВВС Том Саммерс, начальник отдела СНВ в DTRA, и Скотт Йодер, глава Воткинского офиса поддержки для RTSC.

Третьим человеком в группе по спуску флага был подполковник Корпуса морской пехоты Джонатан Сачар. Джонатан Сачар был пилотом СН-53 и сотрудником Евразийского внешнеполитического ведомства (FAO). Во время операции «Иракская свобода» тогдашний майор Сачар служил командиром отделения СН-53, приписанного к вертолетной эскадрилье морской пехоты НМ-264, на борту USS Iwo Jima, в составе 26-го экспедиционного подразделения морской пехоты, где он участвовал в боевых операциях на севере Ирака. Джонатан Сачар недавно был назначен в отдел контроля СНВ, и это была его первая и единственная ротация на объекте контроля.

Джонатан Сачар руководил обращением с флагом, работая с Джимом Хэнли и Келли Ислер, чтобы сложить его в треугольник, состоящий из синего поля с белыми звездами. Выполнив задание, Джонатан взял флаг и повернулся лицом к командующему участком, подполковнику ВВС Полу Коупленду. Джонатан Сачар вручил Полу Коупленду флаг, а затем вытянулся по стойке смирно. Дело было сделано: после 21 года горделивого полета над тем, что стало маленьким кусочком Америки в далеком уголке России, флаг США больше никогда не будет развернут над объектом контроля Воткинского завода.

Подполковник Пол Коупленд был ветераном-оператором межконтинентальных баллистических ракет, ранее он служил заместителем командира 91-й оперативной группы в Майноте, Северная Дакота, и командиром 323-й учебной эскадрильи на базе ВВС Лэкленд в Техасе.

У него также были предыдущие совместные задания в Объединенном штабе стратегического планирования и в Стратегическом командовании. Он присоединился к DTRA в 2006 году, где служил командиром участка на объекте контроля в Воткинске, прежде чем принять командование подразделением контроля START в июне 2009 года.

Пол Коупленд возглавлял команду по закрытию Воткинска, которая в 2009 году получила награду DTRA Directors Award за выдающиеся достижения. Работа по закрытию началась двумя годами ранее, когда предшественник Пола, армейский подполковник Норман Фусс, начал официальные встречи с отделом 162 (к этому времени возглавляемым Александром Фоминым, бывшим начальником бюро, который вместе с Николаем Шадриным и Владамиром Куприяновым участвовал в импровизированном световом шоу СС еще в 1989 году), чтобы создать основу для планирования закрытия сайта. Одним из важнейших вопросов было то, сколько материалов должно было быть вывезено из объекта контроля и сколько могло быть передано русским, которые с большим энтузиазмом отнеслись к тому, чтобы обстановка жилых единиц и содержимое склада остались у них.

Однако о закрытии объекта контроля Воткинского завода было легче сказать, чем сделать это, особенно когда планка продолжала меняться, поскольку американские переговорщики по контролю над вооружениями в Женеве, Швейцария, пытались в последнюю минуту добиться продления Договора о СНВ или же договориться о продолжении присутствия в Воткинске в качестве замены договора. Американским инспекторам было поручено прекратить координацию операций по закрытию с русскими из-за опасений, что такие переговоры могут поставить под угрозу переговорную позицию США в продолжающихся переговорах о возможном продлении Договора СНВ.

Однако к октябрю 2009 года надпись была на стене, и командиру участка объекта контроля было поручено возобновить координацию закрытия с российским заводским персоналом. Американские инспекторы, однако, должны были оставаться прилежными; даже во время этой последней поездки Пол Коупленд был готов отменить операции по закрытию и продолжить миссию по наблюдению, если обстоятельства изменятся.

Никто ничего из этого не сделал.

Кроме флага, на объекте почти ничего не осталось, что могли бы забрать американские инспекторы. DCC был разобран и погружен на три грузовика для доставки на склад Raytheo в Дармштадте, Германия. Различные подарки и сувениры, которые инспекционная группа США приобретала на протяжении многих лет, были аналогичным образом упакованы и отправлены через DHL в штаб-квартиру DTRA в Форт-Бельвуар, штат Вирджиния, для хранения и последующей демонстрации. Все остальное должно было быть передано русским, включая мебель и убранство в четырех зданиях, это включало в себя жилые и административные помещения инспекторов США.

18 ноября 2009 года отдел 162 организовал заключительную официальную церемонию прощания с американскими инспекторами. Мероприятие проходило в кафе «Версаль», расположенном рядом со школой искусств, в центре Воткинска. Геополитика, связанная с досугом, никогда не ослабевала, даже несмотря на то, что вопросы взаимности удерживали ситуацию от выхода из-под контроля. В конечном счете было достигнуто шаткое равновесие, которое предоставило инспекторам постоянный доступ к конкретным местам в пределах предусмотренной договором 50-километровой зоны отдыха, а также в порядке исключения доступ в город Ижевск. Однако спонтанных взаимодействий между американцами и жителями Воткинска, которыми был отмечен первый год существования VPMF, больше не существовало.

Социальные ограничения, однако, не могли подорвать дух товарищества, который существовал между американскими инспекторами и их заводскими коллегами из отдела 162. В то время как многие из этих отношений определялись продолжительностью тура отдельных американцев, было несколько избранных, которые могли претендовать на отношения, которые длились всю 21-летнюю историю VPMF. Среди них были Барретт Хейвер, Скотт Йодер и Джим Хэндли с американской стороны, а также Александр Фомин, Владимир Куприянов и Валерий Яковлев из отдела 162.

Инспекторы несли дежурство в течение всей ночи, прекратив операции по контролю ровно в 5:00 5 декабря 2009 года. В этот момент их отвезли на автобусе в аэропорт Ижевска, откуда они вылетели в московское Шереметьево на борту самолета ВВС России. Команда направилась к коммерческому терминалу, где села на рейс Lufthansa во Франкфурт, Германия.

Завершилась последняя ротация, 21-летний эксперимент Америки по непрерывному контролю Воткинского завода подошел к концу.

На Воткинском заводе окончательной сборки здания, в которых когда-то размещались американские инспекторы, были пусты, они стояли на страже памятника Договору о РСМД, который Воткинский завод построил еще в 2001 году, когда инспекции в соответствии с этим договором закончились. Памятник был популярен среди инспекторов как место для групповых фотографий. Теперь он стоял особняком, напоминание о давно минувших временах, незамеченный никем, кто только специально не искал его.

Там была еще одна статуя.

10 сентября 2010 года Воткинское производственное объединение установило бюст Владимира Геннадьевича Садовникова в центре Воткинска. Инсталляция была создана совместно боткинским художником Александром Сорочкиным и ижевским художником Павлом Медведевым и размещена на земельном участке, принадлежащем Воткинскому производственному объединению, расположенному недалеко от улицы Дзержинского, 20, на месте временного размещения инспекторов США. На сопутствующей церемонии Садовников был провозглашен «почетным гражданином Воткинска». Технические училища, столь важные для подготовки нового поколения рабочих на Воткинском заводе, также были названы в его честь.

Садовников поместил Воткинск на карту Советского Союза, превратив завод, известный сталелитейной обработкой, в центр советского производства баллистических ракет, а позже, когда изменения, вызванные перестройкой, заставили некоторых обвинить его в печальном состоянии советской экономики, покончил с собой. Люди не забыли человека, которого они с любовью называли Отцом Воткинска.

Отъезд команды подполковника Коупленда из России стал кульминацией договорных отношений между США и Россией, которые зародились в начале распада Советского Союза. Повторяющийся характер контроля не изменился после того, как советский флаг был заменен флагом Российской Федерации. Репортер New York Times, посетивший объект контроля в январе 1992 года, отметил, что «жизнь замедлилась до состояния ползания. Между проверками ракет проходят недели, поэтому инспекторы часто проводят свои дни, катаясь на коньках, убирая общежития, встречаясь со школьниками, а зимой катаясь на лыжах по 4-мильному огороженному периметру ракетного завода».

Тогдашний командир полигона, подполковник ВВС Стивен Золок (который впервые был переведен в Воткинск в декабре 1990 года) заметил, что «всплеск оригинального договора прошел, и поддерживать мотивацию у всех — более сложная задача». В отличие от своих предшественников, Золок ощетинился, когда его охарактеризовали как «холодного воина», отметив, что миссия VPMF «скорее миротворческая, чем боевая».

Второй репортер, пишущий для The Wall Street Journal, посетил это место в начале декабря 1993 года и отметил, что «здесь почти нечего делать, а скука невыносима. Жизнь здесь, похоже, наполовину загородный клуб, наполовину центр содержания под стражей». Гэри Марино, давний военный лингвист OSIA, который был в Москве 19 августа 1991 года, во время неудавшегося переворота против тогдашнего президента СССР Горбачева, сравнил боткинский объект контроля с «тюрьмой минимального режима с излишествами». Тэк Лим, один из первых инспекторов Hughes, заявил, что «новизна исчезла». Командир объекта, подполковник ВВС Уильям Фриз больше беспокоился о сорняках, растущих вдоль дорожки по периметру, чем о любых ракетах, выпущенных с завода.

Ракеты, однако, продолжали поставляться с Воткинского завода окончательной сборки ракет, включая типы, которых не существовало, когда Договор о РСМД вступил в силу в 1988 году. Несмотря на то что Договор о СНВ был подписан в июле 1991 года, он еще не был ратифицирован, и поэтому его положения не соблюдались. Однако ракеты, которые подпадали под действие СНВ, но которые не были частью системы контроля РСМД, производились и были готовы к отправке. Договор о СНВ создал орган, известный как Объединенная комиссия по соблюдению и инспекциям, или JCIC, которая теперь выполняет те же функции, что и Специальная комиссия по проверке (SVC) для Договора о РСМД.

Одной из таких ракет была РС-12М/«Тополь-М», известная на Западе как SS-27. Хотя первоначальные летные испытания SS-27 состоялись только 20 декабря 1994 года, как и все другие разрабатываемые ракеты, перед фактическими эксплуатационными испытаниями было изготовлено множество испытательных и учебных ракет. Поскольку SS-27 была собрана на Воткинском заводе окончательной сборки ракет, это означало, что она будет подвержена проверке с использованием КаргоСкана.

В апреле 1993 года JCIC обнародовал процедуры, которые были направлены на идентификацию учебных моделей SS-25 и SS-27, чтобы они могли избежать отображения на КаргоСкане. Эти процедуры включали сверление двух отверстий в пусковом контейнере в области двигателя первой ступени, и соосно с одним из этих двух отверстий, другого отверстия, просверленного через корпус ракетного двигателя первой ступени и в инертное топливо.

25 декабря 1993 года, в день Рождества, русские выпустили то, что было заявлено как учебная модель МБР RS-12M. Вариант 2 для запуска из шахты, обозначенная США как SS-27. В отличие от предыдущих учебных ракет, в этой не было просверленных отверстий, что наводило на мысль о том, что она предназначалась для эксплуатационных испытаний. Русские отказались разрешить проверку ракеты с помощью КаргоСкана и отправили ее под протестом американских инспекторов, которые объявили инспекционную аномалию.

18 июля 1994 года русские отправили железнодорожный вагон, в котором находился пустой баллон, похожий на канистру. В соответствии с процедурами, согласованными в отношении отгрузки пустых канистр SS-25, инспекторам должно было быть разрешено произвести измерение объекта. На этот раз русские, заявив, что объект не имеет отношения к SS-25 и, как таковой, не подпадает под действие этих процедур, отклонили просьбу инспекторов измерить рассматриваемый цилиндр. Американские инспекторы снова заявили о 6 инспекционной аномалии.

Инспекторы теперь действовали в условиях, которые существовали в нижних областях политики, связывающей договоры о РСМД и СНВ. В октябре 1994 года SVC достигла соглашения, в котором говорилось, что «в качестве вопроса политики США прикажут своим инспекторам в Воткинске не использовать право США на изображение содержимого пускового контейнера до пяти ракет». Короче говоря, условия были изменены на противоположные. В то время как в соответствии с Договором о РСМД инспекторы могли назначать до восьми пусковых контейнеров SS-25 для визуального осмотра, русские, согласно этим новым процедурам, смогли назначать до пяти пусковых контейнеров SS-27 в год, которые не будут подвергаться радиографическому изображению с помощью КаргоСкана.

Кроме того, после длительных переговоров, включая проведение нескольких тестовых сканирований с использованием КаргоСкана, JCIC установила процедуры, которые позволили инспекторам США использовать КаргоСкан для получения изображения узкого среза первой и второй ступеней SS-27, которые не были указаны для исключения русскими.

Роль, которую сыграли инспекторы Hughes в адаптации КаргоСкана к новым требованиям, возникшим в связи с появлением SS-27, трудно переоценить. В то время как русские стали скептически относиться к роли контроля над вооружениями, которую сыграло то, что американцы припарковались за воротами их выдающегося завода по сборке ракет, отчет о продемонстрированной честности и профессионализме подрядчиков Hughes, когда дело дошло до операций КаргоСкана, основанных на опыте Сэма Израэлита и Джима Люшера во время кризиса КаргоСкана в марте 1990 года, отчет позволил внести изменения, не вызвав совершенно нового кризиса. Как отметил подполковник ВВС Майкл Криммер, ветеран Воткинска, «согласование изменений в системе КаргоСкан, необходимых для проведения проверок новой межконтинентальной баллистической ракеты SS-X-27, покидающей Воткинский завод, было бы значительно сложнее без технической экспертизы и репутации инженеров-контрактников».

Эти процедуры, однако, не были надежными. Еще в 1998 году ракеты SS-27, проверенные с помощью КаргоСкана, выявили «аномалии», которые русские отказались признать, что привело к тому, что американские инспекторы заявили о ряде «договорных аномалий».

Были введены другие процедуры, касающиеся модификации ракеты SS-25, используемой для гражданских космических запусков, известной как «Старт». В этом случае ракета была отправлена в виде двух отдельных контейнеров, один из которых содержал первые две ступени, второй — третью ступень и новую, четвертую ступень, уникальную для космической ракеты-носителя.

Еще одним нерешенным вопросом, связанным с инспекцией, было устройство для измерения уровня. 4 апреля 1991 года американцы и Советы подписали поправку к подписанному в декабре 1989 года Меморандуму о соглашении относительно того, что теперь называлось «Системой измерения сцены», или SMS. Советы будут производить SMS, а США закупят не менее трех таких устройств. США вели переговоры с Советами о покупке SMS, когда 31 декабря 1991 года распался Советский Союз. Проблема SMS оказалась в подвешенном состоянии, и как только Договор СНВ вступил в силу в 1994 году, множество типов ракет, выходящих из Воткинского объекта, каждый со своими уникальными измерениями, сделало SMS непрактичным. Это было отменено, оставив КаргоСкан и визуальный осмотр в качестве единственного средства, доступного инспекторам в Воткинске для различения SS-20 и SS-25.

Инспекционный этап Договора о РСМД был ограничен 13 годами. После всех тревог и драм, связанных с установкой КаргоСкана в Воткинске, его отъезд был по сравнению с этим простым и без споров. 31 мая 2001 года истек срок действия инспекционного протокола РСМД. В VPMF американцы и русские провели церемонию, посвященную этому событию. 1 июня 2001 года VPMF стал объектом только для начинающих. КаргоСкан был разобран, его модули погрузили на поезд и отправили в Германию, где они были переданы Министерству обороны для утилизации. Ключевой аспект соглашения между США и Советским Союзом, позволившего запустить КаргоСкан в эксплуатацию в марте 1990 года, касался хранения магнитных дисков и лент, содержащих данные, полученные в результате обработки изображений КаргоСкана. В соответствии с условиями соглашения, этим материалам не разрешалось покидать сайт. Американские инспекторы и их российские сопровождающие совместно уничтожили диски и кассеты, сожгли их в бочке.

В то время как КаргоСкан, возможно, остался в прошлом, работа Portal Monitor была не менее сложной после его удаления. В дополнение к проведению технических осмотров, включающих визуальную оценку и физические измерения, персонал Воткинского объекта контроля теперь был обязан записывать информацию, относящуюся к «уникальному идентификатору» (не повторяющемуся буквенно-цифровому обозначению), который был прикреплен к пусковому контейнеру или ракете до выхода из Воткинского завода окончательной сборки ракет. Эти цифры были записаны и интегрированы в базу данных, которая будет использоваться другими американскими инспекторами для отслеживания запасов российских баллистических ракет.

Эти положения не были чужды случайных разногласий. 22 октября 2008 года русские провели летные испытания SS-25 увеличенной дальности полета. Ракета, о которой идет речь, покинула Воткинский объект контроля за несколько недель до этого. Советы покрасили пусковую канистру в красный цвет и заявили, что ее содержимое является испытательной ракетой «новой конструкции». С советской точки зрения, поскольку ракета не должна была входить в национальный реестр, не было необходимости маркировать пусковой контейнер «уникальным идентификатором». Однако, с точки зрения американских инспекторов, единственным, что отличало этот пусковой контейнер от любого другого пускового контейнера SS-25, был его цвет. Инспектор никак не мог подтвердить, что содержимое канистры действительно было модифицированным SS-25. Чтобы квалифицироваться как «ракета новой конструкции», в пусковом контейнере должна была быть заметная физическая разница в длине и ширине, но ее не было. Русские отказались пометить контейнер или предоставить инспекторам другой способ подтвердить его содержимое, поэтому, когда контейнер был отправлен с объекта, инспекторы сообщили об этом как об аномалии договора.

Как и в любой организации, в то время как должности, составлявшие штатное расписание, оставались относительно постоянными, люди, которые заполняли эти должности, находились в состоянии постоянного изменения. Начиная с 1991 года OSIA увеличило свой штат в ожидании увеличения обязанностей, которые возникнут после вступления в силу Договора о СНВ. Контроль получил несколько новых сотрудников, которым было поручено подготовиться к открытию второго центра непрерывного контроля в Павлограде, Украина. Павлоградский механический завод, входивший в производственное объединение «Южмаш», производил здесь рельсомобильную межконтинентальную баллистическую ракету SS-24. Согласно условиям Договора о СНВ, США планировали реализовать свой вариант по созданию в этом месте объекта непрерывного контроля по периметру. Новым офицерам было поручено подготовиться к этой миссии. Распад Советского Союза приостановил вступление в силу Договора СНВ. К 1993–1994 годам многие из этих офицеров должны были покинуть OSIA, их сроки службы заканчивались, так и не выполнив возложенную на них миссию. Многие из этих сотрудников прошли ротацию в Воткинске, чтобы получить опыт в операциях по контролю завода.

Опыт Воткинска, примерно в 1993–1994 годах, был совершенно иным, чем в первые годы, настолько, что произошло столкновение культур между первыми «Ястребами» OSIA и новым поколением инспекторов контроля. Стью О'Нилл покинул OSIA в 1992 году, переведенный в Управление специальных расследований ВВС. В 1994 году ему было поручено вернуться в OSIA, чтобы помочь создать Павлоградский центр контроля. Когда миссия продлилась несколько месяцев, Стью вернулся в Воткинск, чтобы помочь обучить некоторых новых сотрудников. Готовясь к переводу в Воткинск, Стью встретился с несколькими из них, в том числе с армейским майором, который прочитал Стью лекцию о новой реальности, существовавшей в Воткинске. «Воткинск изменился, — отметил майор. — Это не похоже на то, когда там были такие ковбои, как ты и Риттер. Существуют правила и процедуры, которым необходимо следовать».

Стью О'Нилл был частью первой команды наблюдателей, прибывшей в Воткинск еще в июле 1988 года. Он был частью первой группы инспекторов, осмотревших пусковую установку SS-25. Он был с полковником Энглундом, когда состоялось первое вскрытие пускового контейнера SS-25 для визуального осмотра. Стью был дежурным офицером 1 марта 1990 года, когда начался кризис, связанный с КаргоСканом, и он был дежурным офицером 10 марта 1990 года, когда Советы вывезли три вагона с ракетами из завода, не разрешив КаргоСкану отобразить их. Стью также был дежурным офицером, наблюдавшим за первым оперативным использованием КаргоСкана. Стью помогал писать правила и процедуры, используемые в Воткинске. Мысль о том, что Стью будет читать лекции офицер, список достижений которого в Воткинске бледнел по сравнению с ним, была смехотворной.

По-прежнему существовала потребность в ковбоях. Когда первая группа американских инспекторов прилетела на Украину в январе 1994 года, чтобы создать с нуля новый Павлоградский центр контроля (РРМ), Стью О'Нилл был там, поделившись своим уникальным опытом в создании центра с нуля с «новой породой» инспекторов OSIA. К Стью в этом новом приключении присоединились Скотт Йодер и Майк Уилкинг, двое из первоначального контингента сотрудников Hughes, участвовавших в создании Воткинского центра контроля (VPMF), Скотт в качестве техника на месте, а Майк в качестве менеджера по полевым операциям в Европе, поддерживающего операции Воткинска из своего офиса во Франкфурте, Германия. Том Майклс, который служил командиром участка в VPMF в 1990–1991 годах, был выбран первым командиром участка для PPMF. (PPMF был закрыт 31 мая 1995 года, после того как Украина заявила, что на объекте не ведется производство SS-24, что позволило преобразовать объект в объект, подлежащий подозрительным проверкам на месте.)

Но Стью был вымирающей породой. В рамках OSIA произошел сдвиг в организационном мышлении. Уход генерала Ладжуа в январе 1991 года ознаменовал конец доминирования офицера внешней разведки, специализирующегося по России, в качестве желаемой базы опыта для инспектора США. Образ мышления «лидера патруля», который был привлекателен для таких офицеров, как Роланд Ладжуа и Ларри Келли, где независимое мышление в стрессовых ситуациях развивалось благодаря назначениям в Миссию военной связи США в Потсдаме, Восточная Германия, или в качестве военного атташе при посольстве США в Москве в разгар холодной войны, и рассматривался как необходимый атрибут, был заменен более структурированным, методологическим подходом к инспекциям. Назначение генерал-майора Роберта Паркера, кадрового офицера по операциям с баллистическими ракетами, не имеющего опыта работы в российских делах, на смену генералу Ладжуа подчеркнуло этот сдвиг в организационных акцентах.

Когда 1 октября 1998 года OSIA была поглощена новой зонтичной организацией, Агентством по уменьшению военной угрозы (DTRA), приоритет знаний в российской области для назначенного персонала был еще более ослаблен. Миссия по контролю в Воткинске смогла воспользоваться институциональными знаниями таких пионеров, как Дуг Энглунд, который занимал должность директора DTRA до своей отставки в 2007 году, и Джордж Коннелл, который курировал вопросы управления контрактами по контролю объекта для HTSC, а затем RTSC до выхода на пенсию в 2004 году. Но роль, которую сыграли два человека, наиболее ответственные за создание объекта контроля в Воткинске, была в лучшем случае второстепенной — во главе стояло новое поколение командиров объектов, людей, чей жизненный опыт определялся не требованиями холодной войны, а скорее обыденными реалиями рутины мирного времени.

Более того, хотя сама работа по проверке ракеты оставалась сложной, летом 2000 года, когда президент России Владимир Путин, пришедший к власти после отставки Бориса Ельцина в 1999 году, значительно сократил возможности для этого. Путин провел обзор ядерного потенциала России и в интересах сокращения бюджета радикально сократил количество ракет, которые должны быть закуплены на Воткинском заводе. В то время как первоначальные планы на 2000 год предусматривали закупку 20 ракет SS-27 в год, это число было сокращено до шести, а затем до четырех. Это означало, что тяжелая жизнь наблюдателя за объектом стала еще более тяжелой из-за отсутствия работы.

Затем начиная с 2005 года Министерство обороны России начало закупать больше ракет, увеличив количество ежегодно закупаемых до 13.

Это стало хорошей новостью для Воткинского завода, который функционировал значительно ниже даже своей минимальной мощности, что означало, что завод работал со значительными убытками почти четыре года подряд. Экономические перспективы завода были еще более улучшены с началом производства баллистической ракеты RSM-56 «Булава» для подводных лодок, которое началось в 2005 году. Однако даже при таком возросшем уровне производства проверка одной или двух ракет в месяц вряд ли была той нагрузкой, которая требовалась, чтобы оправдать расходы на содержание 30 инспекторов на постоянной основе в центре России. Когда пришло время продлевать Договор СНВ, вместо этого ему было разрешено истечь с согласия обеих сторон, положив конец 21-летнему непрерывному контролю на ракетном заводе в Воткинске. Решение о прекращении действия СНВ было принято в конце правления Джорджа У. Буша, который выступал против соглашений о контроле над вооружениями в стиле холодной войны, которые он считал слишком сдерживающими, когда речь заходила о ядерной позиции Америки. К тому времени Буш был президентом-неудачником, и было принято решение позволить его преемнику Бараку Обаме наладить новые отношения в области контроля над вооружениями. Хотя последующий договор, известный как «Новый СНВ», в итоге был подписан, ратифицирован и внедрен, он не включал положений о проведении инспекций по контролю.

Договор о РСМД сыграл решающую роль в формировании курса США и советского (а позже и российского) контроля над ядерными вооружениями. Но обеспечение его соблюдения стало гораздо более проблематичным, поскольку инспекции на местах больше не являются неотъемлемой частью системы проверки договора. Инспекции по контролю объектов обходились недешево — ежегодные операционные расходы Воткинска в 1990-х годах составляли $9,2 млн. Эта цифра не включала $32 млн, которые ВВС и Министерство энергетики потратили на КаргоСкан и другое уникальное оборудование, включавшее концепцию технического осмотра на месте, развернутое в Воткинске (некоторые из которых, например, IR Rail Profiler, никогда не работали и в итоге были демонтированы).

Изменения в «уравнении проверкой», которые были внесены инспекциями на местах еще в 1980-х годах, позволившие изменить стандарт с «адекватного» на «поддающийся эффективной проверке», больше не действовали. И снова проверка контроля над вооружениями стала проводиться почти исключительно спутниками-шпионами, которым, несмотря на их многочисленные возможности, не хватает личного человеческого фактора, присущего строгим инспекциям.

Последствия этого отсутствия возможностей «эффективной проверки» были подчеркнуты, когда после 2009 года американцы и русские подняли вопросы о соблюдении Договора о РСМД. Обеспокоенность США возникла из-за утверждения о том, что русские испытали крылатую ракету наземного базирования с дальностью действия от 500 до 5500 км, что запрещено договором.

Русские категорически отрицали это обвинение и неоднократно указывали на то, что США не предоставили конкретных данных, подтверждающих это утверждение.

В свою очередь, Россия выдвинула свою собственную серию претензий к США за нарушения Договора о РСМД. Наиболее серьезные из них касались планов США по развертыванию системы противоракетной обороны Aegis ВМС и перехватчиков Standard Missile-З с использованием системы вертикального пуска в Румынии и Польше. Рассматриваемая пусковая установка представляла собой многоцелевую систему, предназначенную для использования на борту кораблей и способную запускать как перехватчик SM-3, так и крылатую ракету «Томагавк». Русские утверждали, что это дало бы США возможность запускать «Томагавк» в агрессивной конфигурации наземного пуска, что является нарушением Договора о РСМД.

Исторически вопросы соблюдения, подобные этим, решались с помощью инспекций на местах, но после истечения 31 мая 2001 года инспекционной фазы Договора о РСМД проверка договора стала исключительной прерогативой спутников-шпионов. Данные, собранные с использованием так называемых «национальных технических средств» (NTM), по самой своей природе являются неполными и подлежат интерпретации, что делает их ненадежными в качестве средства проверки соответствия. Это особенно верно в отношении двух случаев предполагаемого несоблюдения, одного американского и одного российского, которые были возбуждены после 2009 года.

Инспекции на местах, проводимые в рамках и контексте Договора о РСМД, позволили бы провести расследование и разрешить такого рода проблемы с соблюдением договора. И даже несмотря на то, что инспекции на местах на момент предъявления обвинений больше не были неотъемлемой частью Договора о РСМД, при определенных обстоятельствах они могли быть возвращены Специальной комиссией по проверке, организацией, учрежденной договором для решения вопросов, касающихся «соблюдения и согласования таких мер, которые могут оказаться необходимыми для повышения жизнеспособности и эффективности договора».

Вмешательство SVC в кризис КаргоСкана 1990 года помогло разрешить спор по поводу установки и эксплуатации спорного инспекционного потенциала, предусмотренного договором, который угрожал сорвать действие договора. Это вмешательство создало прецедент, который мог и должен был быть использован для урегулирования заявлений о несоблюдении договора США и России.

Рассматриваемое российское мероприятие, вероятно, включало испытание крылатой ракеты морского базирования с использованием стационарной пусковой установки наземного базирования, используемой исключительно в испытательных целях — деятельность, которая была разрешена договором, инспекция на месте могла бы подтвердить, что пусковая установка физически отличается от тех, которые используются для наземных пусковых установок крылатых ракет, как того требует договор. Аналогичным образом, США признают, что структурные компоненты их вертикальных пусковых установок наземного базирования в Румынии и Польше были похожи на корабельную версию, но утверждается, что электроника и программное обеспечение, используемые наземными системами, неспособны запустить «Томагавк». Эти утверждения могут быть проверены только путем тщательной личной проверки на местах.

Потребность в инспекции на месте в качестве инструмента проверки сегодня так же велика, как и тогда, когда Договор о РСМД вступил в силу в 1988 году. Но SVC не был призван в полной мере использовать универсальность и полезность подготовленных инспекторов, чтобы вдохнуть новую жизнь в инспекции на местах как инструмент соблюдения договора и тем самым придать Договору о РСМД авторитет, которого ему не хватало в течение многих лет. Недоверие, вызванное отсутствием возможности «эффективной проверки», в конечном счете привело к выходу США из Договора о РСМД в августе 2019 года.

Потеря VPMF оставила зияющую дыру в способности США эффективно и надежно контролировать российское ракетное производство. Учитывая недавнее распространение типов ракет, производимых Россией (большинство из которых все еще собираются на заводе окончательной сборки ракет в Воткинске), это создает пробел в доверии, когда дело доходит до оценки возможностей России и намерений в отношении ее стратегических ядерных сил. Аналогичным образом, поскольку США находятся на пороге начала программы, направленной на замену устаревшей межконтинентальной баллистической ракеты Minuteman III. Новым «средством стратегического сдерживания наземного базирования» Россия тоже выиграла бы от наличия инспекторов, способных контролировать производство этих новых ракет.

Однако еще более проблематичным, чем отсутствие контроля производства баллистических ракет на местах, является тот факт, что с прекращением действия Договора о РСМД призрак распространения ракетных систем, который был полностью ликвидирован в соответствии с Договором о РСМД, вновь поднял свою уродливую голову.

Статуя Зураба Церетели, посвященная Договору о РСМД и уничтожению ядерных ракет, все еще стоит там, где она была установлена, за пределами штаб-квартиры Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Но то, что когда-то было символом «добра» (контроля над вооружениями), побеждающего «зло» (ядерные ракеты средней дальности), вместо этого превратилось в напоминание о еще более настоятельной необходимости вернуться к ядерному разоружению и убить ядерного дракона раз и навсегда.