Серия «BackUp»

Издательство «Снежный Ком М»

ИП Штепин Дмитрий Вадимович

www.skomm.ru

E-mail: contact@skomm.ru

© Далия Трускиновская, 2023

© ИП Штепин Д.В., 2023

— Жребий! Вашему роду выпал жребий! — хрипло вопил гонец, врываясь во двор и осаживая коня. — Все слышали? Жребий! Радость вашему роду!

К нему бежали с разных сторон толстые прачки со жгутами сырого белья, конюшенные мальчишки, фермеры, что привезли зерно и репу, и даже, подхвативши синюю сутану, старый замковый капеллан Антониус.

— Что за жребий, Бонно? — спросил капеллан, как самый старший среди челяди, ведь ни Хозяина, ни Хозяйки, ни кого из родни здесь не было и быть не могло.

— Позовите благородного сьера Элиаса! — Гонец хотел бодро соскочить, но вместо того сполз наземь по конскому боку. — Спешная новость! Жребий выпал вашему роду! Поддержите меня под руки, мерзавцы…

И точно — по Уставу двое пажей должны были помочь спешиться королевскому гонцу и бережно довести его до крыльца, где стоял глава рода. Но пажей в замке уже лет двадцать как не было — ни одна семья не желала отдавать мальчишек на выучку в захудалый, всеми позабытый род…

— Да что за жребий-то? — Антониус что было силенок встряхнул гонца за плечо, как бы давая понять — да хватит с нас этих церемоний!

— Великий, славный жребий! Радость вашему роду!

Не так уж часто доводилось Бонно привозить вести из самой столицы. И он желал, чтобы всё было по правилам, всей душой желал, да только вот глотка охрипла и ноги были как неродные.

— Будь ты неладен! Ты что же, полагаешь, что сьер Элиас сюда явится?

Чтобы сократить путь, Бонно, отважно скача через канавы, примчался замковыми огородами и въехал не в парадный, а в хозяйственный двор, двор форбурга, примыкавшего к северной стене старого замка.

— Он явится, когда узнает! — чуть потише сказал Бонно и опять завопил во всю дурь: — Жребий выпал вашему роду!

Бонно был королевским гонцом на содержании у города, и встречать его полагалось именно в миг его появления и во дворе — так писалось в Уставе. Главный это был двор или хозяйственный — Устав умалчивал, так что лазейка имелась. Капеллан почесал в затылке.

— Я попробую сообщить Хозяину, — проворчал он. — Жди здесь!

Хозяин отыскался довольно скоро — в молельне, у самого окошка, за резной конторкой, где он по привычке, стоя, листал амбарную книгу.

— Чего тебе, милосердный отче?

— Сумасшедший Бонно прискакал с радостной вестью. Твоему роду выпал жребий! — сообщил капеллан.

— Жребий? Это что еще такое?

— Я думал, ты знаешь.

Старики посмотрели друг на друга с недоверием и одновременно пожали плечами.

— Какие-то новомодные выдумки, — осмелился прокомментировать Антониус.

— Пошли, — решил Хозяин.

Когда они через калитку, пробитую в северной стене, протиснулись во двор форбурга, Бонно сидел на скамье у коновязи и спал, прислонившись к стене. Он сидел довольно прямо, опираясь о стену лишь виском, и если бы не приоткрытый рот — имел бы вид более чем достойный.

— Проснись, гонец Бонно! Сьер Элиас желает выслушать королевское сообщение! — Хозяин выразился именно так, как велел Устав, да и Бонно, пока не заснул от усталости, тоже говорил служебным языком, не позволяя себе ни одного слова из обыденной речи.

Прачки, мальчишки и фермеры замерли — но Бонно не проснулся.

— А новость-то спешная, — шепнул Хозяину на ухо капеллан.

Сьер Элиас похлопал гонца по щеке.

— Старый дурак… — проворчал капеллан.

Бонно был моложе его на восемь лет, но сейчас другого титула не заслуживал.

— Больше ничего не сказал? — осведомился Хозяин.

— Спешная новость, выпал великий жребий, — повторил Антониус. — А что он еще мог сказать нам? Сообщение-то для тебя!

Хозяин огляделся по сторонам.

— Беги-ка за холодной водой! — велел он старшей прачке, заметив у нее пустое ведро. — Живо, живо! Может быть, война?

— И тебя призывают взять генеральское знамя? Выходит, сьер Магнус скончался — потому что живой он это самое знамя никому не уступит, — усмехнулся капеллан. — Какой они еще там придумали жребий?

Вода была доставлена и почтительно вылита на голову гонцу. Бонно пробормотал что-то несуразное, однако не проснулся.

— Может, тебя избрали в Совет? — предположил капеллан.

— Когда это в Совет избирали по жребию? А может, готовится большой турнир?

— В наши годы мы уже не тянем жребия, с кем сражаться, — Антониус учтиво сказал «мы», хотя сам никогда не надевал турнирных доспехов. — Нас уже сажают по обе стороны от королевы, чтобы подсказывать ей решение…

Решений он тоже не подсказывал.

— Так что же это за великий жребий? — Хозяин обвел взглядом толпу.

Никто ничего не понял — это и читалось на простых неподвижных физиономиях.

— Несите гонца в замок, — приказал Хозяин. — Да не в калитку, застрянете! Жили в тишине, в благости и просветлении, делами занимались, порядок соблюдали, нá тебе — жребий! Чует мое сердце, хлебнем мы беды с этим жребием!..

Бонно получил сообщение для съера Элиаса в городе из уст старшего королевского гонца, который нарочно для такого случая прибыл из столицы. Старший гонец тоже был немолод, передавать должность сыну не желал, и дорога до такой степени его доконала, что он вопреки Уставу велел Бонно выучить сообщение наизусть и отправил его, хотя такие новости обязан был довезти сам.

А вышло из этого, что их подслушали.

Хозяйка постоялого двора «Королевская сковородка» не имела намерения подслушать. Она просто стояла перед дверью с подносом и ждала, пока старший королевский гонец потребует вина и мяса. Можно было, конечно, установить на этом посту и глухонемого Пьера, который за хлеб и одежду помогал по хозяйству, не чураясь и бабьей работы. Пьер имел свойство сохранять неподвижность часами. Однако хозяйка полагала, что в Уставе про глухонемых ничего не говорится, а владельцы постоялых дворов там уж точно поминаются.

Узнав неслыханную новость, она подноса не уронила, не взвизгнула от восторга и вообще сказала вслух лишь «М-м-м…». Это была очень благоразумная женщина, и она сразу сообразила, какую пользу может извлечь из новости.

Вот почему едва ли не одновременно с Бонно в замок сьера Элиаса прибыла его младшая сестрица, дама Берта, которую он не видел сорок лет — и еще столько бы охотно не встречал. Брат с сестрой насмерть переругались, когда он, старший в роду, выдавал ее, засидевшуюся в девицах, замуж и не поддался на хитрость, которую она измыслила, чтобы увеличить себе приданое.

Берта, невзирая на годы, приехала верхом, ее сопровождали мужья двух ее дочерей и младший внук, это если не считать мелкой челяди.

Въехала она, разумеется, в главный двор, где и не сходила с коня, пока безмерно удивленный сьер Элиас, прекратив возню с мертвецки спящим Бонно, не велел подать себе парадную мантию и не спустился ей навстречу. Оба на старости лет стали чтить Устав так, как не делали этого смолоду, и сейчас Берта была вовсе не старой склочницей, а прибывшей в замок благородной дамой.

С другой стороны, сорок лет раздоров могли бы уж обоим и надоесть…

— Приветствую того, на кого пал высокий жребий! — сказала Берта, склоняясь в придворном поклоне перед братом.

То же повторили и зятья с внуком.

— Воля королевы — воля Судьбы! — ответствовал сьер Элиас, до крайности удивленный. Капеллан, стоя за его спиной, мучительно пытался прочесть по лицу Берты хотя бы намек на смысл высокого жребия. Но зловредная старуха как склонилась в реверансе, так и таращилась на обшарпанные носки братних сапог.

Тогда капеллан окинул взором уже сошедшую с коней челядь дамы Берты. Как почти всякий, кому приходится с юности видеть больше народу, чем это требуется для спокойствия и счастья, Антониус запоминал лица. И был немало поражен, увидев среди служанок старой дамы, прибывших на крупах солдатских лошадей, как им полагалось по Уставу, одно вовсе неожиданное личико.

Личико было полуприкрыто крыльями белого накрахмаленного чепца, подбородок захлестнут льняной вышитой лентой, однако капеллан знал, кого это принесла нелегкая.

Он не мог сейчас открыто помочь своему старинному другу, Хозяину, но меры безопасности принять всё же следовало. Он отступил чуть назад и нашарил руку Бернара, конюшего.

— Пошли-ка ты поскорее, сынок, за теткой Туанеттой, — не разжимая губ, потребовал капеллан.

— Неужто дама Берта рожать собралась? — так же, не разжимая губ, полюбопытствовал Бернар.

— Делай, что велю.

Поняв, что странный приказ отдан неспроста, Бернар тоже внимательно оглядел гостей — и присвистнул.

— Слушаю, милосердный отче…

А между тем брат и сестра вели странный и путаный разговор. Берта пыталась уразуметь — обогнала ли она Бонно с его спешной новостью, сьер Элиас же соглашался с тем, что жребий — велик, а род его — почтен Судьбой, однако всячески увиливал от подробностей, ожидая, что сестрица проболтается.

А виновник всей этой ерунды, Бонно, которого оставили в покое, спал себе на лавке, пребывая в безмерном блаженстве. И знать он не знал, ведать не ведал, какой переполох привез в благородный, но захудалый род! А ежели бы и знал — всё равно бы не проснулся…

Посланный Бернаром конюх Эвримон застал тетку Туанетту дома и ворвался к ней в довольно-таки неподходящую минутку. Дочка бургомистра, Роза, исхитрилась чуть ли не за полчаса до венчания прибежать к старой повитухе за той мазью, что делает из многоопытных женщин невинных девиц, пусть и всего на одну ночь. Тетка Туанетта как раз пользовала Розу этой мазью, добираясь пальцем до самых потайных местечек, когда Эвримон именем сьера Элиаса пригвоздил к стенке служанку, маленькую Фадетту, и влетел в комнату.

Нужно отдать тетке Туанетте должное — не только ловкость в пальчиках она имела, но и силу в плечиках. Немедленно в голову Эвримону полетело первое, что под руку подвернулось, а были это сперва медный пест, а потом и ступка для снадобий. К счастью, конюх для выхода в город нацепил блестящий шлем, чтобы походить по меньшей мере на стражника. Вопли Розы и звон от двух ударов слились воедино.

— Ты что, тетка Туанетта, совсем ума лишилась? — заорал Эвримон. — Меня к тебе славный добрый сьер Элиас шлет! А ты всякой дрянью швыряешься!

— А врываться без спроса тоже сьер Элиас приказал? — Тетка Туанетта одернула на Розе юбки, чтобы мерзавец-конюх не любовался, чем ему любоваться не пристало, да и собой ее загородила.

— Собирайся, тебя в замок зовут. Заплатят сколько надобно, лишь бы поскорее. Я для тебя двух ослиц привел, для тебя то есть и для твоих пожитков.

— Неужто Хозяйка рожать надумала? — Тетка Туанетта даже подбоченилась.

Хозяйка могла бы сейчас произвести дитя примерно с тем же успехом, что и дама Берта, — сестра и жена сьера Элиаса были ровесницами.

— Собирайся, говорю, без тебя там не обойтись.

По физиономии конюха тетка Туанетта поняла, что он и сам ничего не знает.

— Беги, дурочка, — велела она Розе. — Потом всё расскажешь.

Невеста без лишнего слова и убралась.

Тогда тетка Туанетта сняла с полки горшок и опрокинула над столом. В горшке было испытанное средство для подобных случаев — сорок один боб. Туанетта раскидала их на три кучки и принялась раскладывать рядами, бормоча себе под нос. Вдруг она смешала все бобы.

— Не поеду. Того гляди, отравят меня там.

— А ты разве сама не все отравы превзошла? — удивился Эвримон.

— Все, да не все…

— А ежели сьер Элиас приказал?

— Сьер Элиас мне не указ. Я ему не прачка и не фермер.

Эвримон и сам знал, что каким-то образом тетка Туанетта записана горожанкой. Возможно, ее так отблагодарили за чью-то девственность.

Он всё же попытался припугнуть повитуху, однако без толку.

Что любопытно — через четверть часика после того, как Эвримон вышел из домишки тетки Туанетты несолоно хлебавши и отправился назад в замок вместе с двумя ослами, тетка Туанетта в буром плаще с капюшоном поцеловала маленькую Фадетту, пообещала вскорости вернуться и сама зашагала в том же самом направлении…

Не доходя миль этак полутора до замка, тетка Туанетта свернула с дороги на лесную тропу. Лесок был невелик, однако ночью делался совершенно невменяем. Очевидно, он воображал себя весьма обширной и заколдованной чащобой, в коей может навеки затеряться конное войско. Тетка Туанетта знала, в чем тут загвоздка, и предусмотрительно вывесила поверх платья талисман — ящерку из розоватого камня. Теперь главное было — идти прямо и только прямо, потому что тропа к дому отшельника была, как лежащее на земле большое турнирное копье — шести-семи футов, без единого отклонения и очень узка.

Сам отшельник был из тех сварливых старых сычей, что не уживутся и с ангелами. То, что он действительно разумел, или по меньшей мере должен был разуметь в магии, в ход он пускал крайне редко, а вот опыты делал постоянно, и девять из десяти кончались ничем. Зато всякий десятый требовал потом постороннего вмешательства.

Как-то тетка Туанетта проснулась от вопля, который звучал у нее в голове, как будто все зубы вдруг обрели пронзительные глотки. Отшельник вызвал из недр земных что-то такое, чему и имени не было, а боялось оно единственно древесины. Когда тетка Туанетта примчалась в лес, перепуганный отшельник сидел на высокой сосне, рыдая в три ручья, отплевываясь и отругиваясь с высоты, а у подножья вилось маслянисто-черное, хрюкающее, взбухающее и опадающее безобразие, вроде клубка змей. Если бы тетка Туанетта знала, что это за дрянь, она бы и близко не подошла. Но дело было осенью, когда змеи укладываются спать, и она сдуру решила, что отшельнику зачем-то потребовалась змеиная мамка. Потому лишь и вымела этот клубок с полянки веником на длинной палке, одновременно посылая его в преисподнюю. То, что она говорила, не было никаким заклинанием, но безымянная нечисть, как видно, и сама мечтала убраться подальше от этой парочки сумасшедших, плюющегося с сосны старца и тетки с веником.

Потом, кое-как спустившись с сосны, отшельник утверждал, что вовсе не тетку Туанетту он звал так отчаянно, да и вообще никого на помощь не звал, просто вышел подышать свежим воздухом и справить заодно малую нужду. И в самом деле — какой болван, имеющий власть над силами земными и водяными, станет требовать к себе городскую повитуху?

— Добрый тебе вечер, мастер Жербер! — сказала тетка Туанетта.

Отшельника она застала в неподходящую минуту — он хлебной корочкой подчищал дно котелка, в котором обычно варил себе густую похлебку.

Он сам вел свое несложное хозяйство и сам соблюдал почти безупречный порядок. Однажды мастер Жербер до того унизился, что попросил у тетки Туанетты старую нижнюю юбку на оконную занавесочку. Занавеска провисела две недели, пока на ней не осела заметная копоть от очага. Тогда мастер Жербер вернул ее тетке Туанетте с просьбой отстирать в щелоке и прокипятить в большом котле. Повитухе не хотелось возиться с этой излишней роскошью, и она сделала так, что чистюля напрочь позабыл про занавеску.

— Зачем пожаловала? — огрызнулся отшельник.

— Плохую новость принесла.

Ввек бы тетка Туанетта не ходила к отшельнику, ввек бы он не признал повитуху за существо, достойное его внимания, но было у них кое-что совместное в прошлом, да еще имелись два общих врага, если не более, и оба это знали, хотя ни разу не прозвучали в их коротких беседах вражеские имена.

— Ну-ну…

— Изора приехала в замок к сьеру Элиасу.

Отшельник крепко задумался.

— А что же я не слышу? — вдруг догадался спросить он.

— А ты тихое заклинание с леска сними, — посоветовала тетка Туанетта. — Вот тут-то и услышишь, как она по замку расхаживает!

— И чего же ей от сьера Элиаса надобно?

— А ее с собой дама Берта для чего-то привезла.

Отшельник опять помолчал.

— Ну и пусть себе расхаживает по замку! — решил он. — От этого ни мне, ни тебе вреда не предвидится. Пусть! Пусть! Слышать про нее ничего не желаю!

И он совершенно неожиданно хлюпнул носом.

— А ежели предвидится? — совершенно не удивляясь этому бабьему визгу, спросила тетка Туанетта.

Мастеру Жерберу и самому не терпелось достать круглое зеркало о девяти слоях, причем даже самый нижний слой — и тот был в шесть-семь ударов пульса. Он только и мечтал, чтобы Туанетта его об этом хорошенько попросила. Она это и сделала.

Они вдвоем установили зеркало петлей-подвеской к северу, нижней табличкой к югу, и обсыпали горючей травой, и подожгли ее, чтобы напустить дыму побольше — зеркало было старое и показывать соглашалось только сквозь этот зловредный дым.

Первый слой явил то, что происходило сейчас в замке…

Вовсе не подозревая, что за ними кто-то следит в зеркало, дама Берта и сьер Элиас потчевали друг друга отборными любезностями. Хозяйка, дама Эрмиссенда, сидела в мужнином кресле и благоразумно позволяла братцу с сестрицей выкричаться, чтобы потом взять власть в свои ручки. А ручки были крепенькие — дама Эрмиссенда до сих на охоте управлялась с конем и с дротиком не хуже иного пажа. Да и ноготки на них отросли весьма цепкие.

— Я тебя из нашего рода сам своими руками выпроводил — и чтобы ты, змея беззубая, обратно заползти и не пыталась! — гремел сьер Элиас.

— Да ежели теперь вся надежда на меня и на моего внучка? — визжала в ответ дама Берта.

— А твой внучек и вовсе к нашему роду отношения не имеет!

— Это ты, козий сожитель, сам уже ни к коему роду отношения не имеешь! — парировала старуха. — Нарожал дочерей, и дочери тоже одних дочерей рожают!

— Сама-то кого нарожала, крысиное ты отродье?!

Дама Эрмиссенда медленно стала подниматься.

— Да мои зятья рядом с твоими зятьями, чтоб тебя громом разразило, и с ними вместе…

— Это у них надолго… — проворчал отшельник. — И всё равно там ничего не понять…

Он провел рукой, делая верхний слой прозрачным.

Во втором слое они с Туанеттой увидели, как дама Берта со свитой въезжает в замковый двор, где ее и высмотрел капеллан Антониус. Особое внимание зеркало уделило Изоре, которая, словно предчувствуя, что несколько часов спустя ее примутся выслеживать злейшие враги, отгораживалась мощным станом того солдата, за чьей спиной прибыла на конском крупе.

Мастер Жербер удержал пальцем ее лицо, стер второй слой вокруг своей врагини и восстановил третий.

Теперь Изора уже сидела с дамой Бертой в опочивальне и вела тот самый разговор, который и нужен был отшельнику с теткой Туанеттой.

Тут она была без всякого белого чепца с накрахмаленными крылышками, а всего лишь в покрывале замужней дамы, и ее светлые косы, заплетенные от висков, двумя свернувшимися змеями прикрывали уши. Бледное, неправдоподобно правильное лицо Изоры, без единой морщинки, всё же не выглядело молодым. Вот каменным оно выглядело вполне — шевелились только чрезмерно розовые губы.

— То, что жребий выпал на этот род, в общем справедливо, — говорила Изора. — Но и забавно! С одной стороны, у мужчин, связавшихся с родом, рождаются одни дочери. Как раз то, что требуется! С другой — в результате и мужчин-то у вас теперь нет. Я имею в виду — по крови принадлежащих к роду. Ты можешь назначить зятя своим наследником, госпожа, но перед Уставом он — чужой. И при дворе этого не поймут…

— Мужчин у нас двое, — заявила дама Берта. — Мой треклятый братец, который уже не подходит по возрасту, да и женат, и мой внук.

— Твоему внуку всего шестнадцать лет, госпожа. И он хворает. Вряд ли он способен зачать дитя.

— А для чего же ты здесь? Зачнет! Но сперва мы должны заставить брата признать моего внука наследником рода!

Изора молча посмотрела на даму Берту, и та всё поняла.

— А для чего же здесь ты?.. — хмуро спросила она.

— Боюсь, что это даже мне не под силу. Братец твой, госпожа, твердый орешек.

— Но ведь по крови мой внук — единственный мужчина, который может заявить о своих правах! Неужели же такой великолепный жребий пропадет зря? Неужели от него придется отказаться?

— Да, это было бы обидно… Но, дама Берта, ты же знаешь своего внука. Он слишком слабосилен, чтобы предложить себя женщине. Он до сих пор ни одной служанке, ни одной прачке ребенка не сделал.

Изора склонилась к уху дамы Берты.

— Даже не попытался… — прошептала она.

— А на что же тут ты?!?

— Когда мы привезем его ко двору, там живо поймут, что мальчик держится только снадобьями и заговорами. Ты полагаешь, дама Берта, что при дворе нет ни одной ворожеи, ни одного мастера?

Отшельник и тетка Туанетта слушали, не дыша, но ни один слой зеркала не держал картины с речами более двадцати ударов пульса.

— Но упускать такой случай тоже невозможно!

Зеркало замутилось, мастер Жербер ткнул пальцем наугад, чтобы удержать лицо Изоры, но попал на даму Берту.

Она и осталась в следующей, четвертой картинке, где хозяйка гостиницы «Королевская сковородка» рассказывала ей тайну великого и счастливого жребия.

Отшельник и тетка Туанетта довольно быстро сообразили, в чем тут дело…

Королевство Септимания потому и процветало, что власть в нем передавалась по женской линии.

А государственные мужи в нем потому были мудры и сравнительно мало грызлись между собой, что воспитывались все вместе, под присмотром хороших наставников, и были сыновьями одной матери. Которая при нужде разбиралась с ними весьма круто…

С кого всё это повелось — история знает, но молчит.

Королева, единственная из всех женщин Септимании, имела право неоднократно вступать в брак и разводиться с очередным мужем. Трудно сказать, как всё это делалось изначально, но к тому дню, как королевский гонец Бонно переполошил замок сьера Элиаса, порядок был таков. Восемь знатнейших и богатейших родов королевства находились у власти. Королева поочередно выбирала в мужья самого, на ее взгляд, подходящего рыцаря из каждого рода. После рождения ребенка она расставалась с мужем и ей немедленно предлагали на выбор великое множество женихов. В итоге получалось, что королева имела восемь, а то и более детей. Трон передавался старшей дочери, а сыновья воспитывались так, чтобы занять самые важные посты. Каждый род имел своего министра или генерала, на которого мог положиться. Когда на трон всходила новая королева, вместе с ней к власти приходили ее единоутробные братья.

И всё шло замечательно, пока в один не слишком прекрасный день королева Мабилла не родила своего восьмого малыша. И это опять был сын!

Восемь сыновей, представляющих все знатнейшие роды, и ни одной дочери! Выходит, королевство Септимания осталось без наследницы?..

Королева устроила восьми благородным семействам такой скандал, что сбежавшие из дворца слуги и за оградой слышали отдаленные вопли.

Королеве была необходима дочь.

А рожать ее оказалось не от кого — восемь родов все-таки соперничали, и никто не хотел допускать, чтобы королева имела от соперника не одного, а двоих детей. Когда рождается двойня — другое дело, воля Судьбы…

К счастью, среди общей ругани оно и прозвучало — это весомое слово «Судьба». А Судьбу в Септимании уважали. Так совместно и додумались до жребия. Вызвали герольдов, велели принести родовые книги, посчитали, сколько второстепенных и третьестепенных родов обитает вдали от столицы, и велели изготовить маленькие свитки с гербами. Сама королева своей узкой белой ручкой вынула из корзины свиток…

Восемь родов здраво рассудили — их денег хватит на то, чтобы откупиться от любого деревенского аристократа. А если он отвергнет деньги — всегда найдется возможность к дню коронации избавить юную королеву от родственников с отцовской стороны.

И послан был гонец с приказом к сьеру Элиасу — собрать всех молодых мужчин его рода, достойных возлечь с королевой, и отправить в столицу незамедлительно!

Кто же мог знать, что вышла такая промашка?..

— Вот оно что… — проворчал мастер Жербер. — А мне какое дело? Я тебя спрашиваю — при чем тут я?

— А вот погляди! — Тетка Туанетта смахнула с зеркала дым, потому что больше в нем искать уж было нечего. — Восемь знатнейших родов королевства, конечно, рады-радехоньки, что у них появятся деревенские родственники. Они тоже не станут сидеть и дожидаться, как Судьба распорядится! Ты уж поверь, что в каждом роду непременно найдется старуха не глупее нашей дамы Берты!

— Отвяжись ты со своими старухами! — напустился на повитуху отшельник. — Что ты мне навязываешь всякие дурацкие приключения? Разве ты не видишь, как я от всей этой дряни устал? Стоит на минутку забыть про все неприятности — а тут и ты являешься! Да есть ли в тебе хоть капля милосердия??? Ножом по сердцу режешь!!!

Нежданно-негаданно огромные слезы ручьями потекли по морщинистой физиономии мастера Жербера, по бороде, по суконной рясе — хорошего, между прочим, суконца! — и образовали две блестящие лужицы у ног страдальца.

Тетка Туанетта, видать, была привычна к такого рода скорбям и печалям. Подхватив подол юбки и не боясь, что станут видны нижняя рубаха и ноги в полосатых чулках, она прямо этим самым подолом вытерла своему приятелю глаза и нос.

— Ничего у нас с тобой не выйдет… — прохныкал мастер Жербер. — Так нам тут и сидеть, не высовываясь!..

— Выйдет! — Повитуха опустила подол и треснула кулаком по столу, отчего подскочил и брякнул старый котелок. — Я тебе еще раз говорю — в столицу сейчас съедутся все ворожеи и колдуны, сколько их есть в Септимании! Не удивлюсь, если там и кто-то из высокопоставленных магов объявится! Вот будь ты на месте главы могучего рода, что бы ты сделал?

— Послал бы капитана своей стражи с молодцами в засаду, — сразу догадался мастер Жербер, — чтобы этот деревенский жених до столицы и не доехал вовсе.

— Нет, коли он не доедет — королева Мабилла поймет, что дело нечисто. Глава могучего рода ляжет вечером с женой на ложе и спросит — нет ли у них, у женщин, какого-нибудь способа сделать женихов вовсе к супружескому делу непригодным?

— Жених-то один, внук дамы Берты!

— Но об этом еще никто не знает! Они там, в столице, ждут, что в ворота въедет отряд женихов, все — как молодые ярые быки, как кровные жеребцы!

— Увидят они того внучонка, плюнут и скажут — ну, этот и без нашей помощи опозорится!

— Не-е-е-ет! — пропела-прогнусавила тетка Туанетта. — Они скажут — не может быть, чтобы на такого заморыша надежду возложили! Стало быть, кто-то очень сильненький ему ворожит! И тут уж до Изоры живо доберутся! Наживет она себе на голову поединок! Увидишь — наживет! Да ты что — опять слезу пустил? Изору пожалел, что ли? Я же говорила — Жалобный Маг помог ей с тобой управиться!

— Нет никакого Жалобного Мага, — отвечал отшельник. — Изначально — не было!

— А потом — появился!

— Неоткуда ему было появиться!

— Было!

— Не было!

— Было!

А вот ежели бы тетка Туанетта и мастер Жербер вместо того, чтобы переругиваться, еще раз напустили дыму над зеркалом, то и увидели бы, возможно, как сьер Элиас, кряхтя, укладывается в супружескую постель. Оно, конечно, нет никакого интереса любоваться, как старая развалина умащивается поудобнее, но вот послушать, о чем толковали между собой Хозяин и Хозяйка, сьер Элиас и дама Эрмиссенда, право же, стоило!

— Если эта ведьма еще раз к нам заявится, я на нее собак велю спустить! — без особой злости, но значительно сказала Хозяйка. Псов она, смолоду любя охоту, воспитала таких, что вдвоем кабана заваливали.

— Уехала — и счастливого ей пути! — отозвался Хозяин, стягивая толстые теплые чулки. — Я ее не звал. Пусть делает что хочет! Пусть везет внука в столицу и там позорится на всю Септиманию! Видать, кого-то из дочек она от деревенского дурака нагуляла! Вот и внучек уродился бестолковый!

— Какой бы ни был, а единственный мужчина в роду… — Тут дама Эрмиссенда задумалась. — А скажи-ка мне, Элиас, ведь частенько ты от меня погуливал, а?

— Ни сном ни духом! — возопил сьер Элиас, сделав такие честные глаза, что одно это уж могло бы навести на превеликие подозрения.

— Да не ори ты… — Дама Эрмиссенда приподняла край огромного мехового одеяла, чтобы пустить в тепло мужа. — Послушай, муженек, мне ведь до смерти обидно, что Бертино отродье королевским супругом станет! Вот ежели бы у тебя где приблудный сынок или внучонок сыскался! Мы бы его в род приняли! И ни одна ворожея бы нас не опозорила — кровь-то твоя! Родовая!

— Нету у меня ни приблудных сынков, ни приблудных внучат, — на всякий случай отодвигаясь подальше от жены, подтвердил сьер Элиас.

— А напрасно! Что же это ты — шкодил, шкодил, и без всякого проку?

Дама Эрмиссенда негромко рассмеялась, а сьер Элиас крепко задумался.

— Так-то оно так, милочка, да только как нам это теперь узнать? — нерешительно признался он. — Если что и было — никто нам, насколько я знаю, подкидышей к воротам не подкладывал. Да и я ведь… как бы тебе растолковать… девчонок-то я не портил…

— А к замужним заглядывал?

— Бывал грех, бывал…

— Бабка моя всегда говорила, что иной грех лишь с виду грех, а пользы приносит поболее всякой добродетели, — заметила дама Эрмиссенда. — Стало быть, твой сынок или внучонок сейчас под чужим именем живет и чужой хлеб ест? Негоже это! Нужно паренька в родную семью взять. И не зятьям, а ему имущество отписать. Что — зятья?

— Ну, коли на то пошло, то наши зятья — не чета Бертиным!

— А родной-то сынок лучше! — Дама Эрмиссенда усмехнулась. — Неужто ни одной девчонки не испортил? Кабы так — твое дитя бы в монастырском приюте возросло…

Сьер Элиас, видя, что супруга крепко забрала себе в голову такое неслыханное пополнение семейства, сел в постели, дабы размышлять было удобнее.

— Ну, допустим, отыщется такой сынок, милочка. Так наши с тобой дочки его со свету сживут!

— Не успеют! — беззаботно отвечала любящая матушка. — Мы его вымоем, приоденем и в тот же день в столицу отправим!

— Берта-то уже в пути, я полагаю… вместе с внучонком…

— Меньше, чем за десять дней, она до столицы не доберется. Ее ведь медленно повезут, чтобы старые кости не растрясти! А мы нашего голубчика в лучшем виде снарядим, самых резвых коней ему со свитой приготовим. И ежели даже он и опоздает — родовые-то грамоты у него будут, а не у Бертиного отродья! И если столичные ворожеи вздумают чистоту крови проверить — тоже всё в лучшем виде соответствует! Он-то по прямой мужской линии кровь перенял, а Бертин внук — по боковой, через женщину. Судьба к нам личиком повернулась, муженек, негоже от Судьбы-то отворачиваться!

— Негоже, да только где же я тебе приблудного сыночка возьму?! — заорал сьер Элиас.

— Не может же быть, муженек, чтобы его не нашлось!

— Может!

— Не может!

— Может!

В это же самое время дама Берта со своей свитой, Изорой, зятьями и внуком, костеря брата на чем свет стоит, въезжала во двор своего городского дома.

Родовых фамильных грамот она не получила, сманить сьера Элиаса в столицу ей не удалось, предназначенного королеве Мабилле жениха он видеть отказался. Дама Берта желала брату, его супруге, их шести дочкам с зятьями и всему прочему потомству адского огня в почки, печень и селезенку, а также много иных хвороб в различные члены. Она прервала язвительные речи лишь когда с помощью зятьев сползала с кобылы наземь.

Изора соскочила сама, хотя при ее удивительной красоте мужчины должны были бы, толкаясь и переругиваясь, наперебой протягивать ей руки. Но странным образом эта безупречная красота никого не волновала. А может, презрительное личико было тому виной. А может, и недобрая слава, что тянулась за красавицей незримо, да ощутимо…

— Успокойся, госпожа, и признайся, что сделала ошибку, — сказала Изора, когда обе они вошли в опочивальню дамы Берты. — Напрасно ты рассчитывала, что сможешь увлечь брата этой затеей. В деньгах он не нуждается, того, что есть, ему вполне хватает, славы не ищет, да и кто ее ищет в такие годы? Все твои доводы оказались бесполезны, и следовало с самого начала действовать так, как предлагала я.

— Старый дурак! — буркнула дама Берта, стягивая головную повязку и накладные косы — с ней вместе. — Я сама виновата — отправилась с доводами рассудка к старому дураку! Очевидно, придется пустить в ход те самые чары, Изора, которые ты обещала, хотя я и не очень-то в них верю. О том, что можно вложить в мальчика неслыханную мужскую силу, — знаю! О том, что можно приворожить самую неприступную женщину, — знаю! За всё это я тебе готова заплатить сколько скажешь. Но чтобы над людьми имела власть детская игрушка?

— Не желаю я тебе, госпожа, чтобы ты на себе испытала власть этой игрушки…

Изора сняла с пояса скрытую до поры складками маленькую лютню, которая издали смахивала на обыкновенную ложку, не такую, какой едят похлебку, а скорее на такую, которой эту похлебку разливают.

— Вот сильнейшее оружие, которым я владею, — невозмутимо сказала она. — И нет мне нужды в тех чарах, какие напускают деревенские ведьмы! Любая женщина сжалится над любым мужчиной, стоит только зазвучать этой лютне. Ты еще увидишь, как королева Мабилла стоит на коленях перед твоим внуком, умильно заглядывая ему в глаза!

— Мы завтра поедем по лавкам, — решила дама Берта. — Нужно снарядиться в дорогу должным образом. Я засажу всех девиц шить…

— А вот этого делать не нужно, госпожа! Все наряды тебе сошьют в столице и по новейшей придворной моде. Более того — придворные портные сделают тебе всё бесплатно, потому что захотят и в будущем получать заказы от бабки королевского мужа, отца новой королевы!

Любая другая женщина сказала бы это по меньшей мере с лукавой улыбкой, а Изора как будто вслух прочитала в амбарной книге, сколько овса и ячменя было выдано конюхам.

Дама Берта, впрочем, не обратила на такую странность внимания.

— Как ты всё отлично придумала, милочка! — обрадовалась будущая королевская прабабка. — Значит, уже завтра нам не мешало бы выехать в дорогу. Скажи-ка, а тайные снадобья внуку нужно будет принимать уже сейчас, или достаточно будет, ежели он в столице их отведает?

Изора задумалась, поглаживая нежнейшими пальчиками игрушечную лютню, слегка подергивая ноготками струнки.

— Я бы хотела посмотреть его в опочивальне, — сказала наконец колдунья. — И без рубахи.

— Чего же проще! Я велю слугам приготовить ему чан для купанья и свежую рубаху! — Дама Берта, вспомнив, видимо, шашни и плутни полувековой давности, захихикала. — Его искупают и переоденут, а ты сможешь сие созерцать!

Вдруг бабуля погрустнела.

— Сдается мне, что там особо любоваться нечем… — более чем горестно молвила она. — Бедненький мой внучек, как же его жестоко Судьба обделила!..

Изора продолжала пальчиками ласкать лютню, касаясь струн невесомо и заставляя их трепетать неслышно…

— Вот горе-то, вот горе! — запричитала дама Берта, вытирая слезы. — И личиком-то внучек не удался, и стан у него — как тростиночка жалкая, и бородка-то расти не желает! И хворенький он у нас, наследничек наш любезный! Право, своим бы здоровьем с ним поделилась, если бы сие…

Тут на ее уста легла холодная узкая рука.

— Молчи, госпожа. Этого довольно…

Дама Берта, сразу перестав хныкать, злобно уставилась на обнаглевшую колдунью.

И тут же увидела, что не одни они в помещении — рядом с Изорой стоит, держа ее за руку, некий муж в дымчатой сутане с капюшоном, сгорбленный, так что и лица не разглядеть, и явно бестелесный — ведь сквозь него смутно видны очертания большого камина и даже блеклое пламя в оном.

Дама Берта попятилась и села на низкую табуреточку.

— Вот оно, наше главное оружие, — ровным голосом сказала Изора.

И, отцепив от пояса, подала дымчатому монашку лютню.

Рука его, взявшая гриф, уже обрела плоть — и дымчатая прозрачность его сутаны тоже сгустилась, обозначились резкие тени складок, и лицо, окаймленное короткой бородкой, сделалось вроде бы зримым…

Он присел на другой табурет, напротив дамы Берты, прижав еще звучащую лютню к груди, прямо весь вокруг нее, крошечной, обвился и завернулся, и тронул струны, и запел негромким приятным голоском, да так, что дама Берта, особа, не склонная к нежным чувствам, немедленно возжелала встать, устремиться к монашку и прижать к груди голову вместе с капюшоном — если только она, голова, там и впрямь имелась.

— Вот точно так же растает сердце королевы Мабиллы. А прочее тебя, госпожа, пусть не волнует. Уж девчонка-то у них двоих непременно получится, — обнадежила Изора.

Ехать в столицу можно было по-разному. Через горный перевал путь лежал короткий, но связанный с неудобствами. Речной долиной добираться было дольше, да и переправляться через реку ниже по течению пришлось бы вброд, но других дорожных неурядиц не предвиделось. Мастер Жербер и тетка Туанетта разругались вконец, пока выбирали путь. Тетка Туанетта настаивала на ровной дорожке, пролегающей по красивой местности, где на каждом шагу — всевозможные харчевни. Поесть она любила. Мастер Жербер желал странствовать там, где его никто бы не видел, не слышал и не узнал.

— Да кто нас с тобой сейчас признает? — изумлялась тетка Туанетта. — Ты посмотри, на что я стала похожа! Да и ты сам тоже хорош!

В хижине отшельника зеркало имелось, да только то самое — магическое. Оно исправно показывало всё то, что было в прошлом, и, возможно, невольно сбило с толку отшельника — он видел себя таким, как полсотни лет назад. Таким, каким в глубине души хотел бы видеть…

Тетка Туанетта долго бы препиралась с мастером Жербером, если бы не догадалась сбегать к ручью с котелком и показать сварливому отшельнику его отражение в чистой воде.

Отшельник разрыдался.

С большим трудом тетка Туанетта уразумела — таким, постаревшим, покрывшимся морщинами, убогим и скрюченным, он вообще не желает показываться добрым людям на глаза.

И чесался-таки язык у повитухи назвать давнего приятеля бабой, да только знала она, что именно этого делать и не следует. Это было бы уж слишком жестоко — и она, вздохнув, позволила мастеру Жерберу уговорить себя на горное путешествие.

Владения сьера Элиаса простирались до самой септиманской границы — и сомнительной пользой от этого было постоянное присутствие контрабандистов с их заморскими товарами и странными похождениями. Но именно контрабандисты хорошо знали горные тропы, да еще, пожалуй, браконьеры — по милости дамы Эрмиссенды. Великая охотница время от времени обнаруживала, что в ее лесах порезвились мерзавцы и наглецы, метала громы и молнии, и те полтора десятка любителей оленины, чья совесть была нечиста, отсиживались в пастушьих хижинах на такой высоте, куда разъяренная дама Эрмиссенда со стражниками и глядеть-то боялись.

Именно поэтому тетка Туанетта решила присоединиться к каравану контрабандистов, которые за небольшие деньги охотно провели бы ее с мастером Жербером самыми короткими тропами, или нанять какого ни на есть браконьера. Она отправилась в село, где жило несколько семей, сделавших эти два промысла фамильными, и вернулась расстроенная. Как раз минувшей ночью мужчины были вызваны за ворота условным сигналом — и уж больше домой не вернулись.

Поэтому повитуха с отшельником решили ехать на свой страх и риск.

Они раздобыли двух выносливых ослов, собрали несложное свое имущество, тетка Туанетта оставила городской дом на маленькую Фадетту, отшельник привалил дверь хижины бревном и сверху припечатал заклятием — хотя тетка Туанетта, зная, что это недавно изобретенное заклятие, и расслышав несколько слов, справедливо заподозрила, что к их возвращению бревно пустит побеги, эти побеги оплетут домишко, и попасть туда не сможет даже сам хозяин…

Ослы были привычны к горным тропам, шагали резво, первую ночь путешественники провели, как и собирались, в пастушеском сельце, а вот на вторую их уже ожидало нечто совершенно неожиданное.

Они засветло подъехали к большой овчарне, примыкающей к крутому склону и сложенной из крупных камней. Когда летом пастухи гнали овец в горы, а потом, поздней осенью, — обратно, здесь можно было переждать непогоду даже с немалым стадом.

Тетка Туанетта наладила костер, приготовила ужин и даже разложила варево по мискам, когда мастер Жербер забеспокоился.

— Сюда кто-то едет! — вскрикнул он, всплеснул руками и кинулся за дорожным плащом с преогромным капюшоном.

— Вот и замечательно! — обрадовалась повитуха, чая увидеть ненаглядных контрабандистов. Все-таки она сомневалась в своих талантах проводника и следопыта.

Но вовсе не контрабандисты подъехали к овчарне.

Это был отряд всадников, богато одетых и прекрасно вооруженных, не скрывающих своих лиц, а во главе на прекраснейшем коне ехал статный мужчина со светлыми вьющимися волосами и рыжеватой бородой. Его плащ из наилучшего меха прикрывал круп коня и ниспадал едва ли не до копыт.

— Да что же это делается! — воскликнула тетка Туанетта, узнав роскошного всадника. — Лесник Гильом в уме повредился! В разбойники подался! Нет, ты погляди, мастер Жербер! Ты погляди!

И она тыкала пальцем в тех контрабандистов и браконьеров, которых заведомо знала, составлявших свиту спятившего лесника.

Не слезая с коней, странный отряд въехал в овчарню и обнаружил там тетку Туанетту, ужин на две персоны и совершенно никому не известного мужчину в грубом плаще и с капюшоном ниже подбородка. Но, сколь низко бы не навис капюшон, узкий кончик седой бороды из-под него всё же виднелся.

Многие тетку Туанетту знали, кое-кто из молодежи был ей и жизнью обязан — ловкая повитуха немало пользы приносила женщинам как при родах, так и потом, пользуя матерей с младенцами травяными отварами и припарками.

— Уж не в свадебное ли путешествие ты собралась, тетушка? — загалдели парни. — Гляди, и женишка припасла!

— В столицу еду, — честно сообщила повитуха. — Страдальца с собой везу. Давно не была в столице, а этому бедолаге тем более туда нужно — королевским врачам свою хворь показать. Коли проводите хоть немного — отблагодарю.

— А ты, тетка Туанетта, с нами поезжай! — сказал лишившийся разума лесник Гильом. — Как раз до столицы тебя доставим.

— Далеко же вы собрались! — изумилась повитуха, а мастер Жербер под своим страшным капюшоном вздохнул.

— Да вот, охота и нам королевский двор увидеть, — благодушно сообщил лесник. — На турнире покрасоваться, с дамами потанцевать.

Тетка Туанетта вытаращилась на безумца, как на привидение, да не простое домашнее, а такое, что среди дня является.

— И ты полагаешь, что так тебя на турнир и пустят? — едва не заикаясь, осведомилась она.

— Странно было бы, коли бы наследника сьера Элиаса и жениха прекрасной королевы Мабиллы не пустили на турнир! — заявил лесник. — Настал и для меня светлый день, тетка Туанетта! Признал меня таки батюшка! И за это всенепременнейше следует выпить!

— Наливай! — И, окончательно ввергнув повитуху в беспамятство, к костру вышел старенький капеллан Антониус.

Сколько ни допытывала тетка Туанетта подвыпившую свиту новоявленного продолжателя рода, а понять не могла — как так вышло, что, снаряжая в дорогу королевского жениха, сьер Элиас не послал за ней, за теткой Туанеттой?

Спешку она еще могла понять — дама Берта тоже наверняка поторопилась отправить в столицу своего худосочного внучка. И то, что из всех возможных сыновей сьер Элиас признал именно красавца-лесника, — тоже. Даже то, что жениха сопровождал отряд не стражников, а контрабандистов и браконьеров, тоже она могла хоть как-то оправдать. Ведь желательно было опередить даму Берту, которая ни за что не потащилась бы в столицу горными тропами. Но не взять с собой свою, домашнюю, колдунью, хоть и не чрезмерно сильную, сказать честно — слабенькую, однако ж годную на то, чтобы наложить обереги и сварить в нужный час возбудительное зелье?..

Мастер Жербер сидел в уголке неприметненько, так укутавшись в плащ, что сделался похож на большой серый валун. И, видно, таково было его намерение — прикинуться безмолвным валуном. Уже и то было благо, что отшельник по своей скверной привычке не хныкал, не лил потоки слез, не капризничал и не прихорашивался. И это было для тетки Туанетты великим облегчением. Ей сейчас только возни с рыдающим отшельником недоставало.

Поразмыслив, тетка Туанетта объяснила такой важный недосмотр спешкой. И уселась с капелланом у огонька потолковать о временах, давно минувших, и людях, давно скончавшихся.

— Ежели бы матушка дамы Эрмиссенды проведала, что у мужа на стороне такой славный сынок вырос — шуму бы подняла на всю Септиманию. А дама Эрмиссенда призвала нашего Гильома пред свои светлые очи, кругом его обошла, по плечу похлопала и спрашивает: ну, дружочек, желаешь ли послужить нашему славному роду? — так трогательно живописал капеллан сцену, которую сам наблюдал. — А Гильом вытянулся, стоит перед ней, как на полковом смотру, и бодро так отвечает — мол, готов послужить! А добрый сьер Элиас издали на всё это дело смотрел — потому что от дамы Эрмиссенды всяких чудес ожидать надобно… И родовые грамоты у него в правой руке были. Как убедился, что супруга с приемным сыночком поладила — так и грамоты ему передал.

Как выяснилось, отряд в дорогу сьер Элиас и нечаянный его сынок набирали сообща. Тетка Туанетта оглядела молодые, жизнерадостные, усатые рожи и решила, что от этих ребятишек проку будет побольше, чем от стражи, — да и как замок без стражи оставлять? Непристойно это!

Она многих знала в лицо — Аймерик и Адемар, родные братья, поочередно прибегали к ней ночью врачевать разбитые носы, Раймон и Юк жили далеко и лечили свои царапины у другой мастерицы, однако она видывала обоих на весенней ярмарке и знала, чем они промышляют. Бонифас вообще появился на свет с ее помощью, и его матушка время от времени присылала повитухе кусочек незаконной оленинки. Словом, народец подобрался как раз такой, с которым можно творить великие дела. Вот разве что парнишка, державшийся поблизости от Адемара, был незнаком, ну да в такой компании размазню держать не станут.

— Всё бы ладно, да только не верю я, что от этакого красавца дочка родится, — заметила тетка Туанетта. — От него только мальчишек зачинать — оно и на роже написано.

Капеллан негромко рассмеялся.

— Ну, это горе — еще не беда, — сказал он. — Помолимся хорошенько, бедным милостыню раздадим, да разве ты нам в помощи откажешь? Уж найдутся у тебя такие хитрые слова, чтобы пошептать над вином — а с того бы дочка родилась?

Тетка Туанетта задумалась, перебирая в памяти то немногое, что знала и умела по колдовской части.

— А знаешь, милосердный отче, я ведь и припомнить ничего-то подходящего не могу… Чтобы парня родить — есть приемы. Муж должен с женой дело иметь, шапки с головы не снимая, или в полнолуние с особым приговором, или вот есть еще способ…

Серый валун, который, казалось, уже лет триста пребывает в молчаливой неподвижности, негромко и противненько засмеялся.

Смех этот лучше всяких слов сообщил повитухе, что ее опасения подтвердились-таки — нет такого заклинания, чтобы позволило непременно дочку родить, да и откуда ему быть, если во все времена мальчишки выше девчонок ценились? Стало быть, придется изобретать!

И тут же тетка Туанетта поняла, что битва вовсе не проиграна! Конечно, есть риск, что, выйдя замуж за лесника Гильома, королева Мабилла родит козленочка, или большую жабу, или вовсе маслобойку. Ибо творчество мастера Жербера не всегда было успешно. Однако в его старании повитуха не сомневалась. И, в конце концов, пяти лет не прошло, как мастер Жербер изобрел заклинание против комаров. Оно распространило в хижинке такой аромат, что две недели там жить и спать было совершенно невозможно, но ведь и комары повывелись, по сей день не прилетают?! Вот так-то!

А дама Берта меж тем плела злодейские интриги. Она торопила свою свиту, догадываясь, что милый братец и дама Эрмиссенда могут предпринять что-нибудь этакое, совершенно для нее неподходящее. Колдунья Изора, которая на сей раз сопровождала даму не скрытно, в наряде служанки, а вполне открыто, ехала с ней рядом и даже сподобилась молчаливой благодарности челяди — она сдерживала яростные порывы благородной особы и не позволяла странствовать в полных потемках.

Время от времени обе заговорщицы подзывали к себе внучка, Амьеля, и наставляли его в обхождении с дамами. Но тощий, долговязый и унылый, как похоронный штандарт, Амьель мрачно отмалчивался. Всем видом своим он показывал, что не нужна ему никакая королева Мабилла и что охотнее всего он бы остался в любом из монастырей по дороге к столице, чтобы немедленно принять там полный постриг.

Если бы Изора позволяла своей физиономии хоть малейшее шевеление, то и корчила бы недовольные гримаски. Королевский жених вовсе ей не нравился. Но дама Берта была убеждена, что ее затея увенчается успехом. Ибо Амьель знал наизусть несколько весьма красивых любовных канцон и даже мог их пропеть приятным голосом.

— Королева уже восемь раз рожала от самых крепких во всем королевстве бычков и жеребчиков! — сказала она Изоре. — Ей, несомненно, будет приятно склониться душой к утонченному юноше, не грубому, не своенравному, тонкому в обхождении.

Изора покосилась на этого приятного юношу, который за девять дней пути лишнего словечка не вымолвил.

— Видно, придется мне сварить для него весьма крепкий напиток бодрости, — заметила колдунья. — Ибо есть вещи, коих тонкое обхождение никак не заменит…

— Прежде всего внучек должен понравиться королеве.

— Ну, это уж проще простого…

И колдунья погладила кончиками пальцев подвешенную к поясу игрушечную лютню. Лютня отозвалась вздохом.

— Благородная дама! — воскликнул, подскакав, капитан охраны. — Нам навстречу движется кавалькада!

— Это королева! — воскликнула дама Берта.

И точно — сама владычица Мабилла, получив посланное с гонцом письмецо, выехала встречать жениха. Не по горячей любви к нему она это сделала — а просто скандал, который она устроила восьми благородным семействам, скандал, завершившийся возней со жребиями, требовал как раз такого продолжения. Причем королева не взяла с собой ни одного из семерых своих братьев, генералов и министров, а отправилась попросту, в сопровождении дам и своей личной гвардии.

Дама Берта, уверенная, что несложно будет перехитрить Мабиллу, за широкими спинами братьев забот не ведавшую, жестоко ошиблась. Королева прекрасно рассчитала свои поступки.

Присутствие родственников в такой важный час, как встреча с женихом, было ей совершенно ни к чему. Она уже знала, что никакой отряд молодых красавцев не выстроится, вылупив глаза и выкатив кольчужные груди, дабы она могла решительным пальчиком своего избранника отметить. И рассудила здраво: если тот, кто ей достался милостью жребия, достоин ее ложа, то она привезет его с собой в столицу. А ежели недостоин… так ведь капитан охраны на то и капитан, чтобы понимать с полуслова… да и добрая Маурина, нарочно для такого случая прискакавшая на помощь к своей владычице и приятельнице Мабилле, знает способы затуманить сознание и развернуть непрошеных гостей к столице задом, к дороге передом…

И чем ближе была нарядная кавалькада королевы, чем больше дрожали руки дамы Берты, причесывавшей внучка и надевавшей ему берет с самым нарядным пером, тем меньше всё это дело нравилось Изоре. Она понимала, что в свите королевы наверняка есть женщина, владеющая тайным искусством не хуже, чем она сама. А возможно, и лучше.

Королева выслала вперед двух юных пажей и многоопытного герольда, который подсказал даме Берте, как все должны себя вести, а далее всё шло почти по Уставу, вплоть до минуты, когда королева, дама Берта и Амьель вошли под наскоро установленный на придорожной поляне парчовый навес и сели на раскладные табуреты к походному столику — выпить вина в честь столь многообещающего знакомства.

Изора глядела на них издали, приказав своему слуху заостриться до игольной тонкости. Но по ту сторону навеса стояла невидимая ей Маурина, наложившая на всех, кто за шатром, легонькое и очень избирательное глухое заклятие, одно из тех новомодных заклятий, что действуют наподобие прикосновения дамского пальчика. Ведь если оным пальчиком в нужное время и в нужное место подтолкнуть рыцаря в полном вооружении — то рыцарь, пожалуй, и наземь усядется, гремя, словно повозка с лужеными кастрюлями. Изора же, по некоторым причинам не бывавшая в высших кругах магического общества, не знала этих новинок, а пробавлялась теми знаниями, которые заполучила много лет назад, а каким путем — о том рассказец еще впереди.

Однако то, что она видела, в особый восторг ее не приводило. Дама Берта суетилась, королева Мабилла улыбалась, как во время обязательного ежегодного посещения приюта прокаженных, а жених Амьель сидел с такой физиономией, словно его уже осудили на смертную казнь и сейчас пошлют за палачом.

Но встала королева, отдала какие-то приказания — и засуетилась свита, и стали развьючивать лошадей, и непонятно откуда возникли на поляне опорные шесты большого шатра. Королева несомненно собиралась провести ночь на лоне природы, вдали от столицы, от дворца и братьев!

И что бы сие значило?

Если бы Изора знала про мудрое решение королевы — в случае неудачи никому в столице жениха даже не показывать, а избавиться от него подручными средствами, — то и справедливо бы забеспокоилась.

Но ей показалось, что дама Берта исхитрилась внушить королеве свое восхищение внучком. И дело было лишь за зельем, дающим силу и стойкость в делах любовных. Всё потребное для этого зелья Изора при себе имела, и следовало поторопиться, чтобы не в последнюю минуту напоить злополучного внучка…

А лесник Гильом, столь неожиданно оказавшийся женихом королевы, в это самое время въезжал в столицу Септимании, имея в своем обозе тетку Туанетту и мастера Жербера — о последнем, впрочем, он лишь догадывался, потому что зловредный отшельник прикрылся туманным заклятием.

Капеллан, знавший Устав, выстроил кавалькаду должным образом. Впереди пустил двух всадников с родовыми знаменами, далее вели под уздцы богато убранного коня, на котором ехал он сам с грамотами под мышкой, затем четверо всадников везли парадные доспехи сьера Элиаса (дама Эрмиссенда выдала их из кладовой тайком от мужа), и лишь за доспехами, опять же под уздцы, вели жениховского коня.

Будущие родственники оценили въезд по-всякому.

Сьер Магнус, главнокомандующий войском и старший брат Мабиллы, сам был великим знатоком и почитателем Устава. Он послал пажей на поиски королевы — плох или хорош жених, но, раз он соблюдает порядок, то и ему нужно ответить тем же. Сьеру Магнусу донесли, что королева, не сказавшись, исчезла.

Знать не зная и ведать не ведая, что женихов-то двое, сьер Магнус посовещался с главой своих герольдов и встал в воротах королевского замка, встречая дорогого гостя.

— Если у них хватило ума так знатно снарядить жениха, может, хватит и на то, чтобы сговориться полюбовно, — сказал он главе герольдов.

Супруга сьера Магнуса, дама Жордана, стоя у высокого окна со своими девицами, заметила:

— Рыцарь-то статный! Ежели он королеве дочку подарит, она, пожалуй, и отпускать его не захочет. Жаль было бы, если бы такой прекрасный мужчина преждевременно сей свет покинул…

Дочери же сьера Магнуса, стоя у другого окошка, иначе рассудили:

— После того как королева ребеночка родит и брак свой с этим рыцарем расторгнет, он наверняка в столице останется и невесту себе приглядит, как прочие королевские мужья. Вот тут-то и надо бы поторопиться…

Второй королевский брат, казначей сьер Оливьер, стоя с супругой на галерее, вели куда более опасные речи.

— Хоть он и красив, как ясный день, однако нетрудно сделать, чтобы сей рыцарь с позором в свои владения убрался… — шептала супруга. — Уговорилась я со знающим человеком, что приготовит он хитрое зелье, надолго мужских свойств и качеств лишающее. Убедится королева, что от красавчика ни ребенка, ни котенка не заполучить, и прогонит его прочь!

— И где же то зелье? — вопросил казначей.

— А тут, при мне!

И мудрая супруга показала висящую на поясе фляжку.

— Малую чарку в большой кубок вина плеснуть — и дело сделано…

— Было бы сделано, если бы мы точно знали, что он с собой другого знающего человека не привез! — буркнул супруг.

Словом, не успел Гильом в замок въехать, а уж бурные страсти так вокруг него и забурлили.

И что занятно! С одного конца жених в распахнутые ворота неторопливо въезжает, а с другого конца понеслись конные с приказами: доставить ворожею Лобу немедленно живой или мертвой, умолять премудрого Фалькета соблаговолить в столицу прибыть, отыскать хитроумную Маурину — может, хоть она знает, куда это королева подевалась?..

Тетка Туанетта с мастером Жербером не в кавалькаде ехали, а так, сзади, будто случайно тут оказались.

— Ох, что тут сейчас начнется! — сказала тетка Туанетта. — За красавцем нашим нужен глаз да глаз. Он, голубчик, и не знает, что стал сейчас знатной приманкой! И на приманку эту столько нашего брата слетится — наверняка найдется кто-то из старых друзей и в беде нам поможет!

Умна была повитуха, не в меру умна, однако тут дала она промашку.

Лесник-то прекрасно знал, что служит сейчас приманкой. Знал и усмехался в рыжие усы. Усмехался и капеллан. А уж сьер Элиас с дамой Эрмиссендой у себя в замке вслух смеялись.

Непростую кашу заварили они с этим жребием!

— По обычаю нашего рода жениху с невестой следует вместе вина из кубка испить, — с тем дама Берта поднесла сперва королеве, а потом и внучку Амьелю огромный, двумя руками едва удержать, фамильный кубок. Из такой посудины впору было бы лошадей поить, однако на сей раз винца было — глотка на четыре, не более, и дама Берта помогла Мабилле поднять и приложить к устам это серебряное позолоченное чудище, с внучком же вышло вовсе нехорошо — он делал всё возможное, чтобы от кубка увернуться, воспользовался даже немалым своим ростом, так что пришлось даме Берте его жестоко ущипнуть сквозь штаны.

И то она не была уверена, что шкодливый внучек выпил всё, что надобно.

Хотя королева Мабилла и была дамой в самом что ни на есть расцвете, однако шестнадцатилетнему парню совсем иные расцветы требуются, это даже упрямая дама Берта понимала. Почему и не хотела покидать королевскую опочивальню до последнего мига — чтобы как можно дольше за Амьелем присматривать. Пришлось королеве уж совсем сурово ее выпроводить.

Королева была многоопытной дамой и на основании роста, худобы, унылого личика юного Амьеля выводов не делала, всё могло оказаться и лучше, и хуже, чем задумано. К тому же знала королева, что без любовного зелья не обойдется, и заблаговременно приняла состряпанное Мауриной охладительное зелье — совсем немного, чтобы в нужный час рассудка не утратить.

— Вот теперь мы и сможем поговорить достойно, как рыцарю с дамой подобает, — сказала она юноше, едва ли не вытолкав в шею его чересчур деятельную бабку. — Присаживайтесь к столу, сьер Амьель, тут нам много лакомств заготовили, а если в чем недостаток — скажите, и вам чем угодно услужат!

Видя, что на юношескую его чистоту никто не покушается, Амьель присел на раскладной табурет, и на такой же по ту сторону стола села королева.

Она завела речь о благородных родах, о воспитании Амьеля, о турнирах, к которым он в шестнадцать лет еще вроде и не должен быть готов, но учиться-то конному бою всё равно следует. От восьмерых своих мужей королева Мабилла набралась таких знаний, какие даме и вовсе не полагаются, и сейчас пустила их в дело.

Амьель, весьма довольный такой разумной беседой, осмелел, сам кое-что занимательное поведал, а королева меж тем следила — когда же зелье из кубка действовать начнет?

И, занятые беседой, не обратили они внимания на легкий струнный звон — как будто там, за парчовой стенкой шатра, паж лютню настраивал…

Опять же, занятые друг другом, не смотрели они по сторонам, а напрасно — в дальнем углу, за походным королевским ложем, тень возникла, словно бы некий муж в сутане прокрался и из складок полога явился. Был тот муж в полупрозрачной дымчатой сутане и прижимал к груди обеими руками нечто крошечное, как юная девица котеночка бы прижимала.

И поставил он ногу на приступочек ложа, и склонился над собственным коленом, и то, что прижимал к груди, самым краешком на свободу выпустил, потому как иначе играть невозможно.

Тонюсенькая, как волосиночка, началась мелодия — и змейкой потекла по воздуху, трогательной такой змейкой, совсем невинно-безобидной, с глазками печальными, со слезками на глазках!..

И раздвоилась змейка — чего ей делать вовсе не следовало, ну да ведь змеи и мелодии равно бестолковы, которую прореху узрят — туда и вливаются, — так вот, раздвоилась она и проникла в левое ухо Амьеля и в правое ухо королевы.

— Ах! — сказала королева. — Сколь прискорбно было бы, если бы эти злодеи, братцы мои, заманили тебя на турнир и выставили против тебя старого опытного бойца, втрое тебя тяжелее! Не хочу, не желаю, чтобы вылетел ты из седла, нежный мой цветочек!

— Ах! — отвечал взволнованный Амьель. — Как же я могу не выйти на турнир, ведь это затронет твою честь, прекрасная моя королева! Нельзя же, чтобы твои братцы над тобой насмехались! Не переживу я этого!

— Нет, это я не переживу, если милое твое личико в крови, из уст хлынувшей, увижу!

Тут королева раскрыла объятия юноше, и он, сметя рукой с дороги столик вместе с лакомствами, бросился перед ней на колени и утопил лицо в пышном и мало чем прикрытом бюсте.

— Душенька моя, не отдам я им тебя, не позволю им к тебе прикоснуться! — обнимая жениха, причитала Мабилла. — Спрячу тебя в замке подружки моей Маурины! Сегодня же отправлю тебя туда! Бедненький ты мой, сколько же врагов у тебя теперь будет!

— Бедняжечка моя! — отвечал из глубины королевского бюста Амьель. — От жалости к тебе сердце мое на кусочки разрывается! Как же тебе, голубка моя, тяжко!..

— Давай хоть поплачем вместе! — предложила королева, которую в слезах можно было увидеть крайне редко. — Давай над нашей печалью слезы прольем!

И зарыдали оба, причем слезы текли у них огромные, как лесные орехи, и, скатываясь с парчи королевиной юбки, образовали на полу немалую лужу, и в луже той стоял на коленях Амьель, и не было никакой возможности прекратить эти совместные рыдания даже после того, как муж в туманной сутане положил ладонь на струны, гася их вибрации.

Между тем в глубине шатра объявилось еще одно лицо.

По другую сторону королевского ложа шелохнулось нечто — и если бы королева с Амьелем были способны глядеть по сторонам, то и поняли бы, что дама та стоит за ложем достаточно долго, чтобы оценить положение дел.

Она выглянула, прищурилась, разглядывая туманного мужа с крошечной лютней, негромко вздохнула и утерла пальцем невольную слезинку. А потом прошипела нечто, чего благовоспитанной даме и думать-то не положено, а не то чтобы вслух шипеть, отступила назад и просто-напросто растаяла.

Ежели кто полагает, будто маги и волшебники — вовсе не из плоти и крови, а некие неземные сущности, так оный обалдуй весьма ошибается. Они просто владеют знаниями, кои многое им дозволяют, кроме прочего — и свой век удлинять. А едят, пьют и любят женщин они точно так же, как и мы с вами, и ничего тут удивительного нет.

Потому и не следует удивляться, обнаружив премудрого и высокоученого Ожьера сидящим в бадье с горячей водой, у самого камина, попивающим горячее же вино и читающим при этом вовсе не трактат о наивысочайших материях, а измышления некого распутного монаха Люциуса о похождениях любвеобильных дам и кавалеров.

Разумеется, славный Ожьер мог бы устроить себе тепло и магическими средствами, окружив себя бесплотными духами, способными раскалять свои эфирные тела. Но, будучи благоразумным магом, он пускал в ход средства необычные лишь тогда, когда возможности обычных иссякали или же изначально были недостаточны. Возможностей хорошей дубовой бадьи, недавно прочищенного камина и ученика Ансельма, греющего на очаге котел с водой, на сей раз было вполне достаточно.

Окна того помещения башни, где Ожьер блаженствовал в бадье, были забраны толстыми ставнями, в которых доски были пригнаны без единой щелочки, да еще Ансельм наложил на них заклятие против сквозняка, создававшее снаружи вокруг каждой ставни как бы шубу из стоячего воздуха.

Он-то, Ансельм, будучи не полностью уверен в своем заклятии, и прислушивался постоянно — что там, за окнами, деется? Он-то и уловил легонький стук!

— Мастер Ожьер, кажись, к нам гонца прислали! — сообщил он.

— Какого такого гонца? — осведомился маг, навострив ухо.

— Пернатого.

— Сам слышу, что пернатого…

Мастеру Ожьеру страх как не хотелось открывать окно, впуская вместе с гонцом и холодный воздух.

— Ступай на двор, возьми гонца на перчатку, принеси! — распорядился он.

Ансельм накинул теплый плащ, спустился и, натягивая на левую руку перчатку из плотной кожи, вышел из башни. Там, снаружи, уже стемнело, зажигать и подвешивать болотный огонек ученику было лень, и он позвал гонца, не видя его, а лишь слыша стук клюва и царапанье когтей о ставень.

Тот, кто был послан к мастеру Ожьеру, услышал призывный свист и опустился на выставленный вперед большой палец Ансельма. На пальце он и прибыл в комнату, где ждал мастер Ожьер.

— Дурак! — заорал на ученика маг, увидев, кто въезжает в комнату. — Посади на кресло! Накинь на бадью простыню!

— Да ты что, мастер? — изумился Ансельм и наконец-то догадался взглянуть на свою левую руку.

Там восседал большой белый попугай с преогромным хохлом и клювом мало чем поменьше человеческого носа.

Мастер Ожьер, прикрываясь обложкой творений беспутного монаха, продолжал требовать простыню, дабы на бадью ее накинуть и тем благопристойность соблюсти.

— Да чем же тебя попугай-то смущает? — спросил ученик, спуская важную птицу на резную спинку кресла и хватаясь за простыню, что, натянутая на веревке, грелась возле камина. По другую же сторону стояло на просушке пар этак с дюжину старых башмаков.

— Не попугай, а попугаиха! Кто ж ее прислать-то догадался?

Ансельм лишь руками развел. Ибо маги, хитрыми способами век свой продлевая, и иные способности человеческого тела могут до совершенства довести, так что мастер Ожьер в свои полтораста с небольшим считался в весьма обширном магическом кругу завидным женихом. Кабы Ансельму было дано составить список дам, имевших право претендовать на руку мастера Ожьера, то потребовался бы свиток пергамента из целой телячьей спины, не менее.

Наконец задрапированный должным образом мастер Ожьер приготовился выслушать гонца.

— Прекрасная и многоумная Маурина привет и поклон посылает! — бесстрастно произнесла попугаиха.

— Говори!

— Прекрасная и многоумная Маурина привет и поклон посылает!

— Дальше-то что?

Попугаиха нехорошо посмотрела на мага, задрала пернатую лапу и принялась ковырять в клюве серым острым когтем.

— Треклятая птица! — возмутился мастер Ожьер. — И хозяйка ее такова! Как чего от нее понадобится — ввек не допросишься! Простенькое заклинаньице составить поручил, чисто женское заклинаньице, какое мужам творить неуместно, — полгода за нос водила! А как ей чего нужно — среди ночи из любовной постели вынет и все уши своими дуростями прожужжит!

— Прекрасная и многоумная Маурина сообщает… — птица примолкла, чтобы дальнейшие слова прозвучали как можно весомее, — что видела она въяве и своими глазами Жалобного Мага!

— Не может быть! — хором воскликнули учитель с учеником.

— Сей Жалобный Маг послан был к королеве Мабилле Септиманской, дабы разжалобить ее и склонить ее сердце к некому юноше, — продолжала докладывать попугаиха. — И сила его чар воистину велика, так что слухи, о нем ходившие, подтвердились. Многие беды произойдут от Жалобного Мага, ибо… ибо…

— Так, значит, он всё же существует… — проворчал мастер Ожьер. — Вот не было заботы!..

— Ибо-ибо-ибо!.. — зачастила попугаиха.

— Замолкни, пернатая тварь! Сам знаю — ибо на жалость только добрые люди покупаются, злыдня никаким Жалобным Магом не проймешь.

— Но ежели он и вправду маг, то ведь его должны были обучить добро от зла отличать? — робко осведомился Ансельм.

— Кабы он прирожденным или же выученным магом был — да, таким знанием он владеть обязан. А он, насколько можно судить, маг сотворенный. У него ведь даже имени-то нет!

— А разве такое бывает?

— Этого нельзя было предвидеть… — Мастер Ожьер нахмурился. — А то бы наложили запрет. Прирожденный маг — это Судьба. Выученным магом можно стать по своей доброй воле. А чтобы из человека сделали сотворенного мага — для этого и вовсе никакой воли иметь не надо! Удивительно, как только такое чудо сыскалось, а ведь это еще и, судя по всему, лицо мужского пола… Кто-то хитрый и злой сотворил его и магической силой напитал — только вряд ли, что своей… Тут, сынок, видать, и подлость, и воровство, и много всякой иной дряни понамешано. Выходит, нужно мне вылезать из бадьи и разбираться с этим делом. А башмаки-то так и стоят нечиненые…

— Выходит, нужно, — подтвердила попугаиха. — Хоть и не из любовной постели — однако нужно…

Тут лишь мастер Ожьер сообразил, что разговаривал не с передающей продиктованные словеса попугаихой, а с самой неведомо где пребывающей Мауриной.

Он погрозил птице кулаком — и птица, издав нечто вроде фырканья, отвернулась. Теперь можно было и вылезать…

А между тем в королевском дворце творилась немалая суматоха.

Ни королеву, ни Маурину не отыскали. А это значило, что обе подружки где-то вместе вытворяют что-то этакое, совершенно для всех неожиданное.

Великолепный въезд лесника Гильома во дворец был произведен понапрасну. И государственные мужи уже скребли в затылках — не придется ли повторять этот самый въезд.

Подружки объявились уж на следующий день — ехали себе рядышком на белых лошадках во главе кавалькады, а меж ними возвышался, словно увенчанный беретом шест, внучек Амьель.

Тут-то и начался разброд!

Ежели судить по гербам на конских попонах — так везла королева в столицу своего законного жениха. Но ведь красавец жених уже обретался во дворце! И всем восьми королевским братьям его капеллан предъявил неподдельные родовые грамоты! Это даже сразу по печатям видно было, так что и разворачивать-то не обязательно! Так что же, Мабилла подцепила где-то самозванца?

Из осторожности сьер Оливьер, сьер Магнус и прочие королевские братцы подослали супруг к Маурине — выяснить, что сие означает, прежде чем предъявлять Мабилле второго, законного же- ниха.

— То и означает, что королева премного женихом довольна оказалась, иного ей не надобно, и дело за малым — созвать гостей на свадьбу, — весело отвечала синеглазая красавица Маурина. Да так, что переспрашивать желания не возникало.

Коли бы кто знал волшебницу получше — получше даже, чем подружка Мабилла, — так и заметил бы этакую ухмылку на личике. Затеяла что-то Маурина, сказал бы себе тот знаток, ох, затеяла, и в тот час, когда она от ухмылочки к делу перейдет, лучше бы оказаться где-то подальше!

А Мабилла имела вид самый что ни на есть счастливый.

— Ах! — говорила она встречающим. — Сколь приятно склониться душой к утонченному юноше, не грубому, не своенравному, тонкому в обхождении!

Но тут уж благородные дамы призадумались. Странно блаженным было круглое лицо королевы. Они бы уж заподозрили чьи-то зловредные чары, ежели бы не присутствие Маурины. Она столько лет оберегала королеву, до такой степени сделалась ей близка, что всякое слово, сказанное о Мабилле человеком, чьи слова силу имеют, слышала за три версты и всякое чарование решительно пресекала. Стало быть, не волшебство, а впрямь блаженство!

С другой стороны, блаженство королева могла себе позволить только с законным представителем рода, на который выпал жребий.

Было таки от чего спятить!

Сьер Оливьер, казначей, и сьер Магнус, главнокомандующий, основательно обо всем этом поспорили — вплоть до выплескивания опивков из кубков друг дружке в бороду. Оруженосцы растащили их и развели по разным помещениям дворца, и оба королевских братца объявили войну, ибо сьер Магнус, бравый воин, встал на сторону лесника Гильома, а сьер Оливьер, хитрая лиса, встал на сторону того, кто доставил королеве блаженство.

Вот почему сьер Магнус первым делом отправился свидетельствовать леснику свою вечную преданность.

Гильом же принял его, лежа на постели.

Поскольку все-таки до хитрой затеи дамы Эрмиссенды был он лесником, а не рыцарем, и более привык бегать пешком, чем скакать верхом, то поход в столицу дался ему нелегко. Опять же, для торжественного въезда напялил он штаны сьера Элиаса, которые были ему узки в шагу, и стер себе кожу в самых нежных местах. Не испытывая особого доверия к здешним лекарям, велел он заняться этими потертостями тетке Туанетте — а та с превеликой радостью согласилась, ибо, пребывая при особе королевского жениха во дворце, могла она с удобствами наблюдать, какую кашу заварит и какие вихри закрутит вокруг себя зловредная Изора.

— Берегитесь! — сказал сьер Магнус после всех приветствий. — Осторожность соблюдайте! Всенепременнейше вас мужской силы лишить попытаются! И это еще самое невинное будет! Пусть вашу пищу прежде псы пробуют, а лучше — коты, кот отраву лучше чует. Пусть ваши люди у подножья вашего ложа ночуют! Пусть в окнах веревочки с колокольцами натянут! Пусть!.. Пусть!..

— Сдается мне, — сказал лесник повитухе, когда благородный сьер, провожаемый капелланом Антониусом по всем правилам Устава, отбыл, — что больно уж хорошо этот бездельник все средства тайного нападения знает! Вряд ли, что понаслышке…

— Вот и ладно, — отвечала тетка Туанетта, думая об ином. Она нюхом чуяла, что в этом деле не обошлось без Изоры и Жалобного Мага. И блаженная физиономия королевы — явное тому свидетельство. Недоумевала она, правда, с чего бы вдруг заложило нос умнице Маурине. Объяснения могло быть два. Или же Изора совместно с Жалобным Магом такой силы набрались, что известной волшебнице совсем голову затуманили, или… или — ловушка!

То есть — именно то, на что она рассчитывала, собираясь в столицу!

Сама она не могла сейчас управиться с Изорой, и мастер Жербер, неприметненько сидевший на табурете у окна, не мог, но Изора непременно должна была привлечь к себе внимание тех, у кого хватит ума и силы поставить ее на место.

И, похоже, это наконец случилось!

Меж тем ближе к вечеру сделалось в королевском дворце подозрительно тихо. Что-то затевалось… а вот что?

— Ну, не могу я единовременно в двух местах присутствовать! — заявила Изора даме Берте.

А та именно об этом чуде и просила. Изоре следовало и внучка Амьеля оберегать в тот час, когда он в королевскую опочивальню явится, присмотреть там, чтобы Жалобный Маг не перестарался и опять всё дело одними слезами не кончилось, и, не отрываясь от сего важнейшего дела, какое ни есть зловредство против лесника Гильома учинить.

С Гильомом ведь что получилось? Обклеила ему тетка Туанетта нужные места пластырями, и отправился он со своей браконьерской свитой приема у королевы Мабиллы добиваться. Более всего шуму произвел капеллан Антониус с родовыми грамотами. И королева согласилась-таки, из уважения к грамотам, принять Гильома — да только на следующий день.

Потому и было особенно важно, чтобы, во‑первых, Амьель Мабиллу хоть на сей раз как должно ублаготворил, а во‑вторых, исхитриться, чтобы Гильом лишился способности дам ублаготворять хотя бы недельки на две. Иными словами — Жалобному Магу следовало разом и в королевской опочивальне на лютне играть, и в покоях, отведенных Гильому, — дабы хоть кого из свиты разжалобить, чтобы пропустил Изору туда, где она могла бессильным зельем еду или питье леснику подсластить.

Королевский дворец состоял из уцелевших помещений старого замка — двух круглых толстых башен с немалым залом между ними, и из новых строений — трехэтажных крыльев, примыкавших к старинному залу и расходившихся от него к югу и к востоку. Королева и ее родня занимали новые, более удобные помещения — так что Гильома вселили в одну из башен, чем он был очень доволен.

— А теперь, тетка Туанетта, сядем-ка мы в засаду! — весело сказал он.

Будучи лесником, которому вменялось и дичь для господского стола, и браконьеров выслеживать, в засадах знал он толк. И потому, ожидая незваных гостей, учел всё — даже то, что в башню, скорее всего, потайной ход открывается.

Дверь в покои лесника Гильома нарочно была оставлена приоткрытой — чтобы слышать всё, что в длинном, к королевским апартаментам ведущем коридоре деется. Ибо ожидать можно было чего угодно — от нападения латников до тончайшей магии. С латниками всё было ясно — лесник и браконьеры их бы за версту услыхали, а вот магию худо-бедно могли уловить только двое — мастер Жербер и тетка Туанетта.

У окошка встал на караул отшельник, сделав так, что образ его полностью слился со стенкой. А у дверей села со свечкой да с вязаньем повитуха. Прочие же легли как пришлось — да и задремали.

Ближе к полуночи Туанетта уловила приближение даже не голосов, а скорее дыхания…

Она встала, выглянула — и увидела Жалобного Мага.

Он стоял один посреди коридора, как бы в растерянности, и растерянность эту Туанетта прекрасно знала — Жалобный Маг был приучен к тому, чтобы его вела женская рука. Долгонько она не видела это диво — и хотя знала, что волнение от встречи будет бурным, но не ожидала, что руки-ноги отнимутся.

Жалобный Маг преклонил колено, и тончайшие звуки игрушечной лютни, даже не образующие мелодии, а просто струнный перезвончик, проникли в ее душу!

Он смотрел снизу вверх с мольбой — и так беззащитно было его бородатое личико, так умоляли о сочувствии изумительно светлые глаза, что повитуха обмерла.

Уже ничего больше не было на свете — а только попавшая в беду живая душа, и душу эту никто на свете не смог бы оттолкнуть, а только любить, любить, любить, и к груди прижимать, прижимать, прижимать, и всеми силами беречь, беречь, беречь!

И знала ведь умом тетка Туанетта происхождение этого очарования, и готова была дать ему отпор, однако поддалась, как уж не раз поддавалась, и протянула руки, и задышала прерывисто, желая откинуть холщовый капюшон, и спрятать на груди лицо Жалобного Мага, и гладить его по плечам, обещая, что всё будет прекрасно и замечательно!..

Видя, что повитуха делом занята — колдовскую лютню слушает, появилась из-за угла Изора и спокойно прошла мимо Туанетты, на ходу отвинчивая крышечку фляжки. Времени было мало — ведь дама Берта обещала ей немалое вознаграждение именно за то, чтобы она сейчас была с Жалобным Магом в двух опочивальнях одновременно — у Гильома и у королевы.

Туанетта заметила Изору — но струны, струны окутали злоумышленницу серебряным тонюсеньким покрывалом. Пожалей ее, просили струны, ей ведь так плохо, не трогай ее — если она этого не сделает, ей будет еще хуже, неужели ты допустишь, чтобы это милое, обиженное создание стало еще несчастнее?..

Проскользнув среди спящих на полу браконьеров, Изора добралась до висящей на спинке кресла одежды Гильома и отыскала пояс с подвешенной к нему флягой. Это была большая надежная фляга из толстой кожи, дающей вину тот изумительный привкус, который господам не понять и не оценить. Туда-то и вылила Изора свое охладительное зелье, усмехаясь при этом злорадно, ибо представляла себе, как красавец Гильом, привыкший давать женщинам много более, чем они сами попросить бы догадались, обнаружит полнейшую свою несостоятельность.

Тут встрепенулся мастер Жербер. Он открыл глаза, услышал звон лютни и увидел Изору с двумя фляжками в руках.

Не размышляя, отшельник кинулся к ней — и замер, остановленный взглядом.

Он держался, что было сил, он разевал рот, пытаясь позвать на помощь, но злая колдунья взглядом удерживала его на месте, медленно отступая. И лицо ее, прекрасное и неподвижное лицо, сделалось несколько озадаченным — она не понимала, почему вместо слез умиления, которыми всегда сопровождались выступления Жалобного Мага, на лице у мастера Жербера, и по натуре-то своей склонного к хныканью, — гримаса боли, да еще скрежет зубовный слышится.

Проходя мимо застывшей, как изваяние, тетки Туанетты, прикоснулась Изора к плечу Жалобного Мага — и он, легко поднявшись, за ней последовал, и на ходу забрала она лютню, подвесила к своему поясу, а музыканта взяла за руку, что его очень обрадовало — поскольку наиохотнейше поспешил за ней следом.

Стоило ядовитому струнному звону сгинуть за поворотом — как мастер Жербер совладал с теми корчами, что на его физиономию заместо нежного и печального просветления напали.

— Тревога! К оружию! — заорал он.

Сорвался с ложа Гильом, вскочили с пола браконьеры, зазвенело оружие — и тетка Туанетта, на мгновение совершенно обалдев от стремительной мужской суеты, вдруг явственно увидела — Гильом, отхлебнув из фляги, Аймерику ее передает!

Легче ласточки метнулась повитуха к леснику, выхватила флягу, перевернула и стала трясти, чтобы выплеснуть всё до последней капли.

— Да ты что, тетка Туанетта, последнего разума лишилась? — воскликнул Гильом, отнимая у нее флягу, но опомнившаяся повитуха так крепко его двинула, что здоровый мужик пушинкой отлетел.

— Ого! — воскликнул он. — Да с тобой только на кабана ходить!

— Сам ты кабан! — отвечала повитуха. — Ты хоть знаешь, какую дрянь ты сейчас выпил?!

И от бессилия своего заревела в три ручья.

Вышло это настолько неожиданно, что вся разудалая компания остолбенела.

Мастер Жербер, уже не помышляя о заклятиях неприметности, кинулся к давней своей знакомице, с коей ссорился и мирился едва ли не ежедневно.

Она и его оттолкнула.

— Теперь видишь?.. Видишь?.. Вот это и был Жалобный Маг! А ты не верил!.. — сквозь слезы еле-еле проговорила она.

— Да верю я, верю!.. — возмущенно завопил мастер Жербер. — Это же какой вороной нужно быть, чтобы его упустить! Так бы и отлупил тебя! Так бы и выдрал ремнем с пряжкой!

Разудалая компания, которую сьер Элиас отправил охранять лесника Гильома, вытаращилась на старца с превеликим изумлением — до этих яростных воплей отшельника скрывало самодельное заклятие неприметности, но, стоило ему подать голос, как чары улетучились.

— Да что же это вы тут натворили?!

Гильом навис над ними столь грозно, сколь мог.

— Что-что! Охладительного питья эта нечистая сила тебе во флягу подбавила, — отвечал мастер Жербер. — Вот из-за нее! Проворонила, караульщица! Теперь две недели мерином ходить будешь.

— Мерином? Я? — До Гильома с большим трудом дошла суть беды, но почему-то не ахнул он, не побледнел от ужаса, а хлопнул себя ручищами по бокам и расхохотался.

— Не плачь, тетка Туанетта! Не плачь, говорю! Вот и замечательно, что я эту дрянь выпил!

— Да ты спятил! — От возмущения у повитухи даже слезы высохли. — А ежели тебя завтра к королеве Мабилле призовут? Добилась-таки своего проклятая Изора! А вы все не верили! Вот же он, Жалобный Маг!

Это уже относилось к мастеру Жерберу.

— А что за Жалобный Маг такой? — заинтересовался Гильом. — Ну-ка, молодцы, за дверь! Нет ли и впрямь кого в этих перепутанных коридорах?

— Ты, старая растяпа, действительно знаешь, откуда он взялся, Жалобный Маг? — спросил и мастер Жербер. — И молчишь?!

— Еще бы мне не знать…

— Ну, ну?.. — хором заторопили ее лесник, отшельник и примкнувший к ним любопытствующий капеллан.

— Ну… Ну, я сама же его и сотворила…

— Ну наконец-то! — приветствовала мастера Ожьера прекрасная Маурина. — А я уж собиралась стаю ворон за тобой посылать!

— Ты меня из горячей ванны вынула, — отвечал маг, с интересом ее оглядывая. Маурина в тех случаях, когда появлялась при дворе подружки Мабиллы, носила наряд благородной дамы, но сейчас, предвидя всяческие неловкие положения, переоделась пажом. Благо стройные ножки вполне это позволяли.

— Ты велел построить настоящую ванну? — удивилась Маурина. — Разве под твоей башней был источник?

Она имела в виду те каменные чаны, которые устраивают в местах целебных купаний, там, где бьют из-под земли горячие ключи, воняющие нестерпимо, но приносящие здоровью несомненную пользу.

— Вот он — источник, — мастер Ожьер указал на Ансельма, которому и приходилось ведрами таскать воду, а потом греть ее в большом котле.

Ежели кто полагает, что труд по доставке воды, дров, продовольствия, а также чистку и починку одежды у магов и волшебников берут на себя подвластные духи, так тот пусть остережется свои глупости в приличном обществе излагать. Ибо всем ведомо — дух призывается для дел серьезных, иначе, обидевшись, жестоко проучит — будет шляться следом за бездельником-магом, требуя всё новых и новых хозяйственных поручений. И хуже того — если велеть ему принести той же воды, то не успокоится, пока не зальет всю башню, как пьянчужка вино в стакан наливает — всклень, чтобы даже шапочкой над краем стояло.

Ансельму было не до светской беседы — он лошадей обихаживал.

Лошадь, на шею которой повешены волчьи зубы, да не всякие, а от волка, зарубленного на скаку, несется быстрее ветра, но, прискакав куда хозяину следует, дрожит мелкой дрожью, едва не падая, и нужно поскорее те зубы снять, а лошади дать особой травы, которая не во всяком краю растет и не у всякого хозяина припасена бывает. Мастер Ожьер, имея знакомцев среди эфирных созданий, властью над ними всё же не обладал и приказать отнести себя в столицу никак не мог. Вот он и прискакал вместе с Ансельмом — хотя и с поразительной быстротой, но именно прискакал. И потому были оба одеты, как рыцарь с пажом. Впрочем, ежели кто полагает, что маг с учеником непременно ходят в звездных мантиях и колпаках, то от болезни его бестолковости нет лекарства.

— Слушай меня внимательно, — велела Маурина. — Сейчас Жалобный Маг и его хозяйка во дворце. Я сделала всё, чтобы они туда попали и не всполошились, пока ты не прибудешь. И сдается мне, что там произойдут удивительные вещи.

До дворца было рукой подать — Маурина назначила мастеру Ожьеру свидание на берегу неширокой реки, а дворец стоял по ту сторону. И для мага, имеющего способы предельно обострять свой слух, происходящее в том дворце было, словно бы строчки на пергаменте, когда по росчерку определяешь имя писца.

— Госпожа казначейша с ворожеей Лобой совещается, — сказал, прислушавшись, мастер Ожьер. — Лоба если чего плетет, так оно у нее всегда лиловым отливает… таким красновато-лиловым, пурпуровым…

— Это они о зелье совещаются, — усмехнулась Маурина. — Чтобы парня родить — так у всех ворожеек полные закрома снадобий, а для девчонки — ни единой веточки, ни единого листочка! А это — премудрый Фалькет.

— Вот тоже затейник… — проворчал мастер Ожьер. — Такое вечно слепит, что оно сквозь воздух со скрипом протискивается! Услышишь скрип вроде несмазанных дверей — так и знай, Фалькет над заклятием трудился!

— А это — кто? — Маурина так спросила, что мастер Ожьер понял — вот тут-то и начнется самое любопытное.

Он вслушался как только мог внимательно.

— Посвистывает… Погоди! Да это же мастер Жербер! Вот диво-то! Отыскался!

— Жербер, да не тот! Ты ничего странного в этом свисте не слышишь?

И услышал-таки это самое странное мастер Ожьер, и вытаращил глаза, и уставился на Маурину в превеликом недоумении.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он, даже несколько охрипнув от волнения. — Ежели бы мастер Жербер жил в землях сарацинских и подал такой вот голосок, я бы поклялся, что проклятые сарацины из него евнуха сделали!

— А я тебе нечто куда более несуразное сообщу, — заявила Маурина. — Была я во дворце, и едва ли не всех видела, кто туда по случаю будущей свадьбы собрался, и прямо тебе говорю — мастера Жербера там нет!

— Что же это такое? Голос его есть, хоть и ущербный, фамильные, от деда полученные заклинания звучат, а самого — нет?

— Выходит, что так! И вот что я тебе еще скажу — померещился мне еще один голосок… Когда я Жалобного Мага впервые увидела и услышала, мне не до того было — сам понимаешь… Но когда его потом опять в ход пустили — тут уж я ушки на макушке держала. И знаешь ли что? Тоненько так валерьяной потянуло…

— Валерьяной? Еще одна пропажа нашлась? — обрадовался мастер Ожьер. — Но… уж не хочешь ли ты сказать, что… Что?!

— Только то, что оба они в беду попали!

Маг и волшебница насторожились — во дворце творилась какая-то диковинная суматоха, и не только неуловимые отсветы да отзвуки заклятий до них долетели, но и вполне земные крики с воплями, и даже грохот, скрежет и треск!

— Ох, попадись мне тот, кто их похитил и спрятал! — Мастер Ожьер прямо зарычал. — А мы-то их сколько искали?!? Кто бы ни объявился в Септимании из заморских чародеев — быть ему сей же час битым! Ансельм! Веди коней!

— Ты собираешься брать в конном строю королевский дворец? — спросила Маурина.

А спрашивать-то было и незачем, и так ясно — именно это он собирался сделать!

А ежели кто полагает, что маги сидят по башням, скрючившись и надувшись, как старые сычи, и пальцами загогулины плетут, так пусть присоединится к превеликой армии невежд, знающих о магии только то, что безграмотные монахи понасочиняли — а им, монахам, вера есть лишь тогда, когда пишут про любовные непотреб- ства!

Подлинный маг молод, статен, ловок, взор у него ясный, и тяжелым мечом он поигрывает, как тростиночкой. Ну, точно так же, как мастер Ожьер верхом на вороном жеребце! И в радость им добрые кони, честная веселая битва, славный противник. Уж ежели это почуют — так даже многоумные волшебницы-майстры, наиспособнейшие из волшебниц, садятся в седло — вот как Маурина, премного довольная, что юбка у нее в ногах не путается. А уж про учеников, про мальчишек, и говорить нечего.

— Учись, как это делается, сынок! — сказал мастер Ожьер и дал коню шпоры.

Ох, не следовало даме Берте требовать от Изоры, чтобы та с Жалобным Магом оказалась одновременно в двух местах!

Ибо ежели Жалобный Маг на своей игрушечной лютне в одном месте тоненько играет, то в другом его, следовательно, нет, и рыдать от жалости там нипочем не станут.

Не успела тетка Туанетта, в которую с двух сторон вцепились лесник Гильом и мастер Жербер, приступить к горестному своему повествованию, как молодцы подняли тревогу.

— Бежит сюда кто-то! — сообщил, заглянув в комнату, Аймерик. — Один!

— Со всех ног несется! — добавил Адемар, родной его братец.

— И ноги те весьма длинные, — добавил Аймерик.

— Но обувка неловкая, — заметил Адемар.

Братья-браконьеры в таких делах разбирались.

— Любопытно, кого это ночью по королевскому дворцу носит, — заметил, выглянув за дверь, старый капеллан. — Сдается мне, что не от хорошей жизни тот бедолага удирает…

Он бы и далее продолжал, да замолчал, ибо в глубине длиннейшего коридора, к стенкам коего приклеились браконьеры и контрабандисты, увидел нечто вроде привидения. Белая фигура прыжками неслась прямо ко входу в башню.

— Да это же Амьель! — воскликнул капеллан.

И тут же смертельно перепуганный внучек, зацепившись о выставленную ногу контрабандиста Раймона, грохнулся и вцепился в подол капеллановой сутаны.

— Ради всего святого, помогите! — задыхаясь, потребовал Амьель.

Капеллан ловко цапнул его за шиворот и втянул в помещение.

— Соперничек твой, — отрекомендовал он леснику Гильому внучка дамы Берты. — Уж не из королевской ли постели он сбежал?

— Оттуда, милосердный отче! — подтвердил юноша. — Как это они меня туда заманили, королева и бабуля, — ума не приложу! Спал я, что ли?

— Должно быть, крепко ты королеву пожалел, — живо сообразив, что стряслось, вмешался мастер Жербер. — Бедняжка она ведь, ежели ты ее не пожалеешь и не приголубишь — ей впору в петлю лезть!

— И точно… — Амьель, утвердившись на ногах, стал стыдливо одергивать короткую ночную рубаху. — И вдруг вижу — да она же старая! Старая, толстая, здоровенная! И в три ручья ревет!

— Ну, это уж точно ни одну женщину не красит, — согласился Гильом.

— Выведите меня отсюда! — вдруг заорал Амьель. — Куда угодно! Только подальше!

— А что, молодцы? — обратился Гильом к любопытным рожам, всунувшимся в дверь. — Поможем парню? В его-то годочки молодых девчонок любить надо, а не королеве девятого младенца устраивать!

— Как же ты собираешься его из дворца выводить, сынок? — осведомился капеллан. — Никто из нас расположения обычных-то входов не знает, а тут лучше всего был бы потайной.

— А зачем, отче? — усмехнулся лесник. — Мы сейчас все дружно с места снимемся и уйдем, а что его с собой прихватим — никто и не заметит!

— С чего бы вдруг нам среди ночи уходить?

— А на нас тут разбойное нападение было! — не моргнув глазом, объяснил Гильом. — Правда, Раймон? Налетели сукины сыны, рожи в тряпки замотаны, и орали, что не видать нам королевы Мабиллы, как своих ушей!

— Я одного дубинкой по плечу треснул, так зазвенело, — сообщил Раймон. — Латник, значит.

— Кто-то из королевских братцев по наши головы добытчиков прислал, — добавил Аймерик. — У них мечи длинные, в коридоре махать несподручно, и они нас в башню теснили, чтобы им места хватило размахнуться. Да ведь и у нас руки не из задницы растут!

— Отбили и прочь погнали! — подвел итог Бонифас. — Однако оставаться тут опасно — вернуться могут!

— Слышал, милосердный отче? — спросил Гильом. — Пойми, ведь не нам придется доказывать, что нападение было, а им — что его не было!

Лесник имел в виду всю королевскую родню скопом.

— Стало быть, пробиваемся на волю, — согласился капеллан. — Погодите, я родовые грамоты заверну. Дайте хоть какие штаны молодому человеку!

— Пусть мои забирает! — обрадовался Гильом и сорвал со спинки кровати парчовые панталоны сьера Элиаса. — Я уж ими всё, что мог, натер, теперь его очередь! Ну-ка, тетка Туанетта и вы, сударь, не прогневайтесь, что благородного имени не знаю, принюхайтесь! Пошевелите ноздрями!

Это относилось к мастеру Жерберу. Отшельник покосился на лесника, понятия не имевшего, как при помощи колдовского чутья тайные ходы искать, но ничего не сказал. Только поманил лесника пальцем.

— Ну, в чем дело? — недовольно спросил тот, однако ж отошел вместе с мастером Жербером в амбразуру окна.

— Так уж неудачно получилось, — сказал шепотом отшельник, — что толку от нас весьма мало. Эта старая ворона, которая Жалобного Мага, коли не врет, сотворила, лишена доброй половины своей силы, а сам я, увы, не только части силы, но и заклятий своих лишен. Сам их отдал — и посему использовать более не могу.

— Как же можно такие вещи отдавать? — изумился Гильом. — Это же всё равно как ежели бы я свои болотные сапоги и лук со стрелами прохожему подарил!

— Не спрашивай… — Мастер Жербер вздохнул. — Горе это наше, стыд наш и срам…

— Ну, ты уж поднапрягись, — попросил лесник.

Но не мастер Жербер и не тетка Туанетта, а сообразительный Аймерик, догадавшийся простукать стены, обнаружил ход. Молодцы ободрали резные дубовые панели — и оба королевских жениха, сопровождаемые стареньким капелланом, контрабандистами, браконьерами и парочкой волшебников-неудачников, в тот ход углубились.

И не знали они, какая неприятная встреча ожидает их у выхода.

Третий королевский братец, ученый законовед Жофрей, кого никто бы не обвинил в дурных намерениях, понял, что настала пора не столь исполнять законы, сколь менять их на новые, более к делу подходящие. А соблюдать старые в тех случаях, когда они решительному маневру мешают, незачем.

И потому снаряженный им отряд дожидался лишь того, чтобы во дворце всё действительно стихло.

Возможно, и прочие королевские братцы, предпочтя одного из двух женихов, тоже затеяли нечто подобное. Но они, как им казалось, знали, чего друг от дружки ожидать, и друг за дружкой тщательно приглядывали. А от Жофрея никто такой прыти не предвидел.

Собственно, не сам он до этого додумался, а подсказал ему премудрый Фалькет.

— По закону-то именно этот злодей с рыжей бородой должен стать королевским мужем, — растолковал мастер Фалькет. — И ежели станет — будет выделывать всё, что в его дурную голову взбредет, и слова ему наперекор не скажи! А когда бы королевским мужем стал тот длинный мальчишка — он бы всю жизнь помнил, что его на королевское ложе пустили, не спросив родовых грамот, и что вспомнить о них в нужную минуту вовсе даже несложно. Вот и посуди, благородный сьер Жофрей, с кем из двух будет менее хлопот!

— С мальчишкой, — согласился законовед и позвонил в серебряный колокольчик, вызывая капитана своей личной стражи.

— И еще тебе скажу — за мальчишкой сильный маг стоит, — добавил мастер Фалькет. — Я сие чую. Всех наших септиманских и соседних магов я знаю наперечет. У нас ведь тоже свои законы. Мы и страны поделили, чтобы друг другу не слишком мешать. Так вот — маг этот взялся непонятно откуда, я даже имени его разобрать не могу. Взял и возник, как будто с неба свалился! И он сейчас не то что поблизости, а, возможно, и в самом дворце! Или она…

— Женщина? — ушам не поверил Жофрей. — А куда же майстра Маурина смотрит?

— А вот как раз майстры Маурины сейчас во дворце и нет, — сообщил волшебник. — Странно всё это, однако смелый Судьбой владеет. Кто-то решил в нашей лестнице ступеньки смешать.

— Тоже время от времени не вредно… — И сьер Жофрей стал втолковывать капитану, сколько и каких людей немедленно ему надобно.

Мастер Фалькет между тем вертел головой, как мальчишка насаженным на палку старым горшком.

— Кто-то и тому рыжебородому помогает, — заметил он. — Но слабенько…

— Ты хоть скажешь, куда людей посылать? — осведомился сьер Жофрей. — Поселили-то их в башне, но там они дверь заложат — и хоть неделю отбиваться могут. Ежели еще раньше потайным ходом не уйдут.

— А они таки и уходят этим ходом, — сообщил мастер Фалькет. — Только одна незадача! Когда башню строили и ход налаживали, то выводил он за ров, в овражек. А теперь замок разросся, и вылезут наши голубчики примерно посередке парадного двора!

— Как это — посередке? — изумился сьер Жофрей. — Там же всё вымощено!

— Всё, да не всё! Велела повелительница ваша… м-м… и наша Мабилла водомет во дворе установить, с медными фигурами. Ну так для устройства водомета как раз тот ход и употребили.

— Так они что же — утонут?

— Нет, к сожалению, не утонут, вода по трубе подается. Но водомет изуродуют! Вот именно туда и посылай, благородный сьер, своих людей! Когда свалка во дворе начнется, никто ничего не поймет. А разберутся — поздно будет! И сами же эти бездельники окажутся виноваты. Ночью спать надо, а не подземными ходами шастать!

Так и случилось, что на выходе из потайного лаза всю честную компанию подкараулили латники благородного сьера Жофрея. Но ежели бы только они — то и заботы было бы меньше.

Госпожа казначейша, супруга сьера Оливьера, призвавшая на помощь ворожею Лобу, чтобы следить за всем, что во дворце творится, и вставшая вместе с муженьком своим на сторону дамы Берты и ее внука, как раз в это время тоже свою личную стражу к себе вызвала. Потому что ворожея Лоба не хуже премудрого Фалькета разнюхала, что новоявленный королевский жених ни с того ни с сего решил сбежать из башни потайным ходом. Стало быть, рассудили госпожа казначейша и ее советница, нападения опасаются. Выходит, кто-то из королевских братцев уже принял меры…

— Хотя я в мужских делах мало разбираюсь, — сказала Лоба, — и меча в руках отродясь не держала, однако вижу — дело будет жаркое! У того рыжебородого молодцы — один к одному, и чьи бы люди на них ни напали — мало кто живым уйдет. Посему мой тебе совет, благородная дама, — послать туда своих стражников, но с приказом — пусть в дело вмешиваются, когда женишок от первых нападающих отобьется. К тому времени и он, и его люди будут уже поранены и поцарапаны. И добить их окажется несложно… Особливо ежели я помогу…

И протянула госпоже казначейше полдюжины отравленных стрел.

Описывать ночную схватку в огромном темном дворе — неблагодарное занятие, еще и потому, что рассказчика всякий упрекнуть горазд — мол, что он там, во мраке, разглядеть умудрился?

Опять же, всякий участник такой схватки свое врет, не стесняясь, и коли посчитать, сколько убитых и покалеченных назвали вояки, и сколько оцарапанных оказалось на самом деле, то смеху будет много.

Ежели бы тетка Туанетта и мастер Жербер шли первыми — тут бы и настал им конец, посколько бросаться вперед длинным прыжком и уходить от удара кувырком оба не обучены.

Они шли в середине цепочки и вовремя уловили странный приглушенный звон во дворе.

— Пробьемся! — сказал оповещенный Гильом. — Мальчишку и беспомощных — в середину!

Тем самым предвосхитил он знаменитые слова некого полководца, который в опасной ситуации скомандовал: «Ослов и ученых — в середину!» Но так уж несправедлива История, что того полководца в памяти человеческой сберегла, а лесника Гильома — нет.

— Не такие уж мы беспомощные… — проворчал мастер Жербер. — Ну что, хватит у нас вдвоем силы подвесить колдовской фонарь?

— Подвесим, — сразу согласилась тетка Туанетта. — Но держать придется в четыре руки!

Вот и вышло, что нападавшие, рассчитывая на мрак, промахнулись!

Небольшой, с человеческую голову, светящийся желтый шар вылетел из открывшегося в днище водоема люка. Сразу же туда полетели стрелы. Но шар, который направляли удивительно единодушные повитуха и отшельник, пронесся вверх и вперед — так, чтобы освещать именно стрелков. А отважные браконьеры поодиночке стали выбираться, отпрыгивая в разные стороны и отползая. А потом и до рукопашной дошло.

Видя, что нападение латников сьера Жофрея успешно отбивается, а колдовской фонарь тому весьма способствует, премудрый Фалькет вскоре соорудил и свой светильник, размером с хороший бочонок, и запустил его над двором. Так что совсем светло сделалось, и сидевшее в засаде воинство госпожи казначейши смогло усердно поле боя из луков обстрелять.

Поскольку лучший из лучников получил из рук госпожи отравленные стрелы и недвусмысленный приказ, то вскоре и удалось ему ранить Гильома в правое плечо. Отважный лесник выронил меч, и тут же его заслонили два лихих братца, Аймерик и Адемар.

— Это надо же! — крикнул браконьер Аймерик. — Сказал бы кто, что я лесника защищать стану — вовек бы не поверил!

Тетка Туанетта бросилась врачевать рану. Она завела Гильома за водомет, содрала с пострадавшего плеча камзол и рубаху — да и ахнула. Края раны мгновенно почернели.

— Держи фонарь сам! — велела она мастеру Жерберу, приникла губами к ране, сжимая плоть вокруг нее что хватало сил, и вытянула-таки, выплюнула-таки горчайший яд!

— Не выстоим, — вдруг сказал Гильом. — Нужно что-то придумать! Иначе расстреляют нас тут, как зайчат! И ради чего? Ради того, чтобы отдать королеву замуж за внучка дамы Берты! Ого! Есть!

И хлопнул себя здоровой рукой по лбу.

— Ко мне, молодцы! — заорал он. — Где Амьель?

— Тут я! — отозвался юноша.

— Эй, вы! — это уже относилось к нападавшим. — Опустите луки! Стрелы в колчаны! Не то высокородного Амьеля на тот свет отправите! Свети сюда, добрый старичок!

Мастер Жербер переместил колдовской фонарь, и нападавшие увидели — да, действительно, стоит у водомета жених королевы Мабиллы! И с двух сторон его свирепые вояки за плечи держат!

— Назад, назад! — заверещала наблюдавшая с балкона госпожа казначейша.

— Назад! — приказал с другого балкона сьер Жофрей.

А на третьем балконе, и не балконе даже, а скорее высоком крыльце, откуда вели во двор ступени, появилась королева.

Когда Изора всего на четверть часика увела Жалобного Мага, чтобы лесника Гильома силы лишить, когда Амьель опомнился и удрал куда глаза глядели, Мабилла призвала слуг и потребовала наилучшего и наикрепчайшего вина, какое только было в погребах. Ведь в тот миг, когда прекратилась лютневая музыка, не только Амьель королеву — королева Амьеля тоже неплохо разглядела. И поразилась тому, как вообще могла с этим мальчиком в одной постели оказаться!

Одновременно внесли в королевские покои поднос с запыленными бутылками и примчалась к дверям опочивальни Изора, таща за руку Жалобного Мага.

И почуяла волшебница, что жениха там, в опочивальне, уже нет!

— Да замолчи ты! — прикрикнула она на Жалобного Мага, уже ласкающего пальцами свою дивную игрушку. — Куда его нелегкая понесла?

Поскольку было совершенно неизвестно, как же теперь быть, Изора отправилась на поиски дамы Берты — бабка эту кашу заварила, так пусть теперь и расхлебывает. А к той минуте, как Изора с дамой Бертой, сперва насмерть сцепившись, кое-как примирились, и раздался шум сечи со двора.

Они не имели намерения вливаться в королевскую свиту, но случай вывел их на тот самый балкон, куда вместе с дежурными дамами выскочила Мабилла, и Жалобного Мага они тоже туда за собой потащили. Впрочем, этому было всё равно, куда ведут, — лишь бы вели и за руку покрепче держали.

И впервые за много лет изменилось лицо Изоры, когда она увидела Амьеля заложником в руках законного королевского жениха!

Теперь уж нетрудно было догадаться, как дело пойдет. Кто бы ни напал впотьмах на молодцов Гильома — при королеве стрелять он побоится, и уйдут возмущенные молодцы, уводя с собой и внучка дамы Берты, скорее всего — не просто с его согласия, а по глубочайшему его желанию!

И рухнет столь удачно выстроенный план Изоры!

Сражаясь за место при дворе, место мудрой советницы по дамским и иным вопросам, сделала она ставку на даму Берту — в тот же миг, как узнала про злополучный жребий. Дама Берта на хвосте своего шлейфа, десятифутового шлейфа королевской бабки, втянула бы Изору туда, куда она так рвалась, и со временем Изора, возможно, даже заменила бы при королеве умницу Маурину… кстати, куда же это подевалась умница?..

— Что здесь происходит? — звонко спросила королева. — Кто посмел?!?

Тех, кто посмел, почитай что во дворе и не осталось. Удивительно, как это латники умудряются делаться маленькими, словно придворные карлики, и исчезать бесшумно, словно мыши!

А те, кто их послал, стоя на своих балконах, тоже онемели.

Видя, что смерть отступила, а ответить королеве некому, вперед вышел Гильом.

Капельку яда разнесло-таки кровью по телу, он покачнулся, но устоял, опираясь на трофейное копьецо.

— Благородная королева, до сих пор мне такого гостеприимства видеть не доводилось, надеюсь, что и впредь не увижу! — сказал он не менее звонко. — Для того ли ты по жребию выбрала себе жениха, чтобы его в твоем дворце за одну ночь трижды убить пытались? Мало того что в башне на меня и на мой отряд напали, так еще и тут, во дворе, два раза мы штурм отбили!

— Стало быть, ты и есть мой жених? — спросила королева, с интересом разглядывая красавца лесника, освещенного двумя колдовскими фонарями. — Стало быть, тебя ко мне послал сьер Элиас вместе с родовыми грамотами?

Дама Берта ухватилась за плечо Изоры.

— Сделай же что-нибудь! — зашептала она.

Изора и сама понимала: увидев рядом двух женихов — мальчишку, который сбежал с ложа, и крепкого молодца, который в лепешку расшибется, а не сбежит, Мабилла и секунды колебаться не станет!

И впрямь пора было действовать.

Отпихнув даму Берту, Изора толкнула вперед Жалобного Мага.

— Прикажу — заиграешь…

Он и побрел, прижимая к груди лютню, и сел, как ни в чем не бывало, на ступеньку у ног королевы, потому что сидя играть все-таки сподручнее.

Сама же волшебница решительно вышла из толпы, сбежала по лестнице и обернулась к королеве лицом.

На балконах зашептались — никто не мог понять, что это за женщина, откуда взялась, чего желает.

— Она — обладательница силы! Но я ее впервые вижу! — воскликнула ворожея Лоба.

— И она, и ее слуга — оба силой владеют! — подтвердил и премудрый Фалькет.

Оба были крайне озадачены — и оба решили не вмешиваться, потому что особыми способностями не отличались. Вот была бы Маурина… Куда же запропастилась Маурина?

— Этот человек в мужья тебе, благородная королева, никак не годится! — громко и отчетливо произнесла Изора. — Видишь — ранен, стрела была ядовита, рука скоро отнимется! И кроме того — к брачному делу неспособен! Это я насквозь вижу!

— Она права! — не столь громко, зато весомо подтвердили Лоба и Фалькет.

Наступила тишина. И все услышали, как смеется лесник Гильом. Сперва — негромко, а потом, раздухарившись, — во всю глотку. Более того — и капеллан Антониус, и браконьеры — все хохотать принялись. Одни только тетка Туанетта, мастер Жербер и Амьель стояли, разинув рты.

— Я-то уж точно в королевские мужья не гожусь! — крикнул Гильом. — Рука заживет и мужская сила вернется, а не гожусь!

Старенький капеллан поднял руку.

— Говори, милосердный отче! — велела Мабилла.

— Высокородная королева! Хозяин наш, сьер Элиас, такие события предвидел! И колдовство, и нападение! — сколь возможно громко произнес Антониус. — И в родовые-то грамоты он вписал имя своего наследника, узаконил своего сыночка, да только это никак не Гильом! А Гильом для того королевским женихом прикинулся, чтобы подлинный жених от всех этих козней не пострадал!

— И где же он, подлинный жених, наследник по крови? — властно спросила королева.

— А вот этого я не скажу! Пока ты, высокородная королева, порядок у себя во дворце не наведешь! Я человек старый, негоже мне перед добрым сьером Элиасом позориться — мол, сына не уберег! Вот увижу, что твои братцы и прочая родня клятвой повязаны и никакого зла сотворить не могут — открою, кто настоящий жених!

Королева, жестом приказав свите и родне замолчать, обвела взглядом ряд браконьеров и контрабандистов. Все были — как на подбор, все — статные молодцы, каждый стоил того, чтобы ради него собраться с силами и дать укорот разбушевавшимся братцам!

— Будь по-твоему! — хотела было сказать королева.

И — промолчала. Растерялась. Стала озираться в поисках Маурины — а той, как на грех, не было! Ведь родню свою к клятве приводить — это та еще морока…

Уловив королевское колебание, Изора решила, что настал час брать власть в свои руки.

— Разве тебе плохо было с прекрасным юношей, которого эти разбойники захватили в плен и держат заложником? — обратилась она к королеве, уж так проникновенно обратилась, что дама Берта пришла в восторг и решила подарить ей свой пояс с позолоченными бляшками. — Неужели тебе, многоумная и благородная королева, нужен грязнуля, который взойдет на твое чистейшее ложе, провоняв конским потом и не вымыв ног?

Такое и впрямь было для Мабиллы смерти подобно.

— Вот стоит твой суженый! — указывая на Амьеля, продолжала Изора. — Он зачарован! Я вижу, вижу, кто у них балуется чарами и кто наложил на твоего жениха заклятье молчания! Но я сниму это заклятье! Глядите все — мы вместе его снимем!

Красиво говорила умница Изора, а еще красивее получилось, когда она указала на Жалобного Мага с его игрушечной лютней.

— Мы погибли… — проворчал мастер Жербер. — Сейчас начнется то, чему воспротивиться невозможно! А всё твоя работа…

Тетка Туанетта повесила голову.

— Если ты сейчас же не заберешь у него лютню, он нас всех погубит, — без всякой надежды на успех продолжал мастер Жербер.

— Я не могу… Я же сама, САМА отдала… Добровольно!.. — простонала разнесчастная повитуха. — Как ты не поймешь?..

— Я — не пойму? — И он махнул рукой, потому что ссориться уже не было времени. — Да я же и сам… и сам-то — добровольно!.. А добровольное деяние не имеет обратной силы!..

Сев у королевских ног, Жалобный Маг свернулся клубочком, так что даже было непонятно — где его пальцы находят достаточно простора, чтобы теребить лютневые струны. И потекла тонюсенькая мелодия, и стала оплетать сердца, и первые слезы навернулись на глаза, а Изора стояла, выпрямившись и торжествуя победу. Ее левая рука, словно бы сама собой, шарила в складках платья, там, где висел неприметно маленький кинжал, а взор выискал три лица — два казались ей в силу заклятия неприметности туманными, однако были вполне различимы, и третье — самое приметное благодаря светлой гриве и рыжей бороде.

Изора могла сейчас коснуться отравленным кинжалом всех троих — и никто бы, будучи занят утиранием слез и носа, вовсе этого не приметил…

Вот когда грянули копыта!

Вот когда три черных вихря ворвались во двор!

И первой влетела Маурина с тонким сверкающим копьем, на острие которого полыхала крошечная искра, но столь ослепляющей белизны, что глядеть на нее было невозможно.

А вторым был мастер Ожьер с обнаженным мечом, готовый рубить направо и налево, а за его спиной развевался хитро настроенный плащ, способный сам принять и отвести вражеский клинок.

Третьим же был ученик Ансельм, тоже с мечом, который был ему великоват, не по руке, но заряжен такой силой, что им не столько приходилось замахиваться и разить, сколько его от лишней суеты удерживать.

— Слышишь? — крикнула Маурина. — Вот он, голос майстры Антуанетты! Струны-то ее голоском звенят!

— И вот она, сила мастера Жербера! — отвечал маг. — Как облако клубится, вот-вот громом разразится! Ну, ты, самозванка! Как к тебе попало всё это добро?

— В подарок получено! — храбрясь, отвечала Изора.

— Это уж совсем ума лишиться нужно, чтобы такие дары кому попало делать! — С тем Маурина подъехала поближе и потыкала концом копья в уложенные над ушами косы Изоры, как бы проверяя — не наваждение ли это. Изора шарахнулась, а искра подала хозяйке какой-то тайный знак.

— Берегись! — удержал мастер Ожьер Ансельма, который тоже устремился к белокурой волшебнице. — У нее силы довольно, чтобы тебя узлом завязать и на сухой осине подвесить!

— Довольно! — подтвердила Изора. — Ну что, померимся?

А Жалобный Маг между тем играл да играл, а люди слушали, и слезы у всех текли градом. Даже у тех, кто тщательно заткнул уши пальцами.

— Чего ты хочешь? — спросил мастер Ожьер.

— Места! — немедленно ответила Изора. — Чтобы меня приняли в содружество магов и волшебниц, чтобы я могла жить в Септимании при королевском дворе и ремеслом своим заниматься.

— А какое твое ремесло? — полюбопытствовал мастер Ожьер. — Чему ты обучена? Собираешься ли ты лечить рожениц и младенцев, как майстра Антуанетта, которой все мы что-то давно не видели? Или ты хочешь заведовать погодой, снегом, дождем и засухой, как это делал мастер Жербер, тоже, кстати, неведомо куда сгинувший? Или по дорогам бродить, добрым людям обувку чинить да при каждой паре башмаков добрый совет давать, чем я сам никогда не брезгую?

Услышав свои имена, тетка Туанетта и отшельник словно бы опомнились. Ибо имя, произнесенное простым человеком и произнесенное магом, — это вовсе не одно и то же, как полагают простаки. Ежели ты творишь что-то нелепое, или идешь не тем путем, или вовсе тебе кто-то голову заморочил, люди могут звать тебя сколько угодно, а вот выговорит твое имя носитель силы — и сразу как бы просыпаешься от дурного сна.

— Хочу быть советчицей, — покосившись на Маурину, решила Изора.

Видя, что мастер Ожьер на нее с мечом не кидается, она так поняла, что с ней ему и впрямь не сладить.

— Советчицей, как майстра Маурина? — уточнил мастер Ожьер.

— Почему бы и нет? Ума у меня довольно…

— Вот ума-то у тебя как раз и не довольно, — вмешалась в размеренную беседу Маурина. — Ты полагаешь, что если заклятьями, у мастера Жербера украденными, вооружилась, да силу моей подруги Антуанетты в лютню затолкала, то всё сие ум тебе заменит? Ум-то, голубушка, не украсть! Хватит! Наслушались мы тебя, советчица! Мастер Ожьер, позволь с ней сразиться!

— В честном бою? — уточнил маг.

— В честном, — подумав всего одно мгновение, отвечала Маурина. — Это наше женское дело. Тебе ее лупить мечом непристойно, а я и в глазки коготками вцепиться могу!

И зашипела очаровательная колдунья, как крайне возмущенная кошка. И соскочила с коня. И для начала метнула перед собой сноп голубого огня, который всё же был не ярче ее разгоревшихся синих глаз.

Изора хотела было отбиться тем единственным, что можно противопоставить действительно голубому огню, — ледяным щитом, изобретением мастера Жербера, но не смогла произнести заклятие четко и безупречно. Вместо щита рухнул ей в руки большой снежный ком, наподобие тех, какие зимой детишки катают, и она, растерявшись, даже не догадалась метнуть это сомнительное приобретение в Маурину, а просто уронила.

И стало ей ясно, что поединка она не выдержит.

И сотворила она то, что действительно выучилась делать, кроме разве что музыкальных проказ при участии Жалобного Мага.

Вдруг в глазах у Маурины, мастера Ожьера и Ансельма замельтешило. И мельтешение пронеслось едва ли не со свистом через весь двор. А там, где только что стояла Изора и сидел со своей лютней Жалобный Маг, было пусто.

— Это что еще такое? — возмутился мастер Ожьер.

— Это она торопливое заклятие на себя накинула, — объяснил мастер Жербер. — Чтобы двигаться вшестеро быстрее.

Он стоял посреди браконьеров, опустив голову, и никак не мог заставить себя поглядеть в глаза старым своим друзьям, примчавшимся на помощь.

— Твое?

— Мое…

Мастер Ожьер сошел с коня, отдал меч Ансельму и неторопливо направился к мастеру Жерберу.

— Ну-ка, ну-ка, на что это ты сделался похож? И как так вышло, что мы все вместе отыскать тебя не сумели?

— На мне заклятие неприметности… сильное… — хмуро объяснил мастер Жербер. — Я еще раньше над ним работал.

— Что же ты никого на помощь не позвал? — спросила Маурина.

Ответа она не получила.

— Стыдно было? — Она подошла поближе, чтобы заглянуть отшельнику в глаза.

— Нет! Я сам!.. Сам!.. По доброй воле отдал!.. И заклинания, и всё прочее! — Мастер Жербер выпрямился и смотрел не в глаза майстре Маурине, а куда-то вверх, полагая, что тем самым выражает наивысочайшую степень гордости.

— Всё отдал, а сам с пустыми руками остался, — подытожил мастер Ожьер. — Ну что же, поедем твои заклинания и твою силу из дурных рук вызволять. А если тут еще кто-то тихонько стоит, неприметным заклятием прикрываясь, так добро пожаловать с нами вместе. Может, и тому молчуну что хорошее перепадет…

Это столь явно относилось к тетке Туанетте, что она развеяла неприметность и открыто вышла из толпы браконьеров вперед.

И раздался тут восхищенный мужской свист.

Собственно говоря, тетка Туанетта никогда, скрываясь от чрезмерного внимания собратьев по ремеслу, не делала себя уродиной. Просто никто не замечал ее лица и телосложения, соответственно, не мог бы их и описать. Сейчас же обнаружилось, что мало чем уступает повитуха своей подруге Маурине — и статна, и кудрява, вот только блеска в глазах нет и голова опущена так, что даже удивительно — как она вообще на шее держится.

— Ничего мне не надо, — сказала повитуха. — Деяние обратной силы не имеет. Я добровольно то, что хотела, передала…

— Я не хуже тебя знаю правила, — заметил мастер Ожьер, — но сдается мне, что тут какая-то ошибка вышла.

Он повернулся к Гильому с браконьерами. Те уже утерли носы и глядели весьма бодро — хотя и не на мастера Ожьера, а на красавиц, Маурину с Туанеттой, и даже более на Маурину — не каждый ведь день удается полюбоваться такими ножками!

— Ты тут за главного? — спросил мастер Ожьер Гильома, сразу угадав в леснике вожака.

— Я, благородный сьер, — отвечал Гильом, выходя вперед. — Как меня сьер Элиас над ними поставил — так и буду их водить, пока он приказа не отменит.

— Рана-то не слишком мешает? — С этими словами Маурина подошла и коснулась пальцем плеча. — Не весь яд высосали, самая капелька осталась, но сейчас она растает, растает…

Гильом уставился на волшебницу с немалым изумлением.

— Да что беспокоиться, заживет, как на собаке! — бодро отвечал он. — Вы, дама, об этом не волнуйтесь, ежели на нас, лесных стрелках, каждую царапину слезами поливать — плесенью покроемся!

— А коли так — по коням! — Мастер Ожьер повернулся к королеве Мабилле со всей свитой и родней, которые только сейчас опомнились от песенки Жалобного Мага. — Лучших лошадей попрошу для погони, достославная королева! Один раз с этим злом нужно расправиться!

— Внучка мне отдайте! — подала голос дама Берта. — В погоню его не пущу!

Но сомкнулись ряды контрабандистов и браконьеров, пряча Амьеля от бабки.

— Вот кто тут главный, — мастер Ожьер указал на Гильома. — Только он может парня пустить или не пустить. Потому что его сьер Элиас старшим поставил даже над своим родным сыном, а ваш мальчик, насколько я понимаю, не внук главы рода, а вовсе внучатный племянник.

— Пусть едет! — распорядилась королева Мабилла. — И к его возвращению будет тут у нас полный порядок!

Сказала она это, глядя в глаза леснику Гильому, и во взоре ее было явственное сожаление: жаль, мол, что не ты, молодец, мне достанешься, но и ради одного из вас, красавцев, стоит круто разобраться со всей хитромудрой родней!

— Давно пора! — усмехнулась Маурина.

Умчался лихой отряд во главе с Гильомом и Ансельмом, уже обученным идти по колдовскому следу. А мастер Ожьер, мастер Жербер, Маурина и Туанетта поехали следом не торопясь, потому как было им о чем потолковать.

Хотя и желали всей душой Маурина со сьером Ожьером помочь давним друзьям и собратьям по ремеслу, однако нарушать правила не могли.

А да будет ведомо всякому, кто до сих пор не имел дела с подлинными магами и волшебниками, что есть несколько правил, обязательных для исполнения. Скажем, нельзя составлять заклинания, приносящие деньги в виде золотых монет и слитков. И это весьма мудрый запрет: ежели кто-то один наворожит себе и приятелям по мешку золота, так ведь и другой тем же займется, и третий! И очень скоро золото обесценится, сделается вовсе бесполезным, придется что-то другое изобретать, а волшебники и того, другого, горы нагромоздят. И люди будут не столько на пользу себе и детям трудиться, сколько деньги менять да новые деньги выдумывать!

Один из таких запретов вот каков: ежели маг своим заклинанием что изменит да в прежнее состояние привести пожелает, так ему сего не дано. Переделать то, что он понаделал, только другой маг может, сильнее первого. И тут причина ясна: ежели все маги пробовать да переделывать повадятся, начнется на земле неслыханный кавардак. Так что приходится думать, прежде чем колдовство затевать.

Об этом-то и беспокоились Маурина со сьером Ожьером. Они хотели понять, что такого натворили Туанетта и мастер Жербер, отчего силы лишились, а отшельник — и права пользоваться собственными заклинаниями?

И оказалось всё так уж просто — проще некуда!

Хотя много уговоров потребовалось, чтобы эта парочка заговорила.

— …а он у порога лежит, — продолжала печальный рассказ Туанетта. — Видно, всю ночь шел, а то и бежал. Поднял он ко мне лицо — и я обмерла. Столько тоски и боли в глазах было!..

— И стало ясно, что ежели ты не поможешь, не спасешь, то уж впору ему, бедняге, помирать, — с большим трудом удерживая ехидство, заметила Маурина.

— Кыш! — отмахнулся от нее мастер Ожьер. — А ты продолжай, милочка, продолжай. Стало быть, и до того, как сделаться Жалобным Магом, умел он всех разжалобить?

— Не всех! — буркнул откуда-то сзади мастер Жербер. — А только безмозглых дур и старых ворон!

— Кыш! — сказал и ему мастер Ожьер. — До тебя, чересчур мозговитого, я еще доберусь! Дальше-то что было?

Туанетта только вздохнула.

— Ну, что может быть между женщиной и тем, кого она пожалела? — задала Маурина вопрос, именуемый у мудрых монахов риторическим.

— Нет! — вскрикнула Туанетта. — Он сам мне сперва сказал: «Меня можно полюбить только из жалости!» А я ответила, что — нет, что жалость тут ни при чем, что люблю потому, что люблю, что…

— Словом, ему и просить не пришлось, чтобы ты с ним силой поделилась, сама предложила, — сделал вывод мастер Ожьер. — А где же в это время была Изора?

— Откуда я знаю! — воскликнула бывшая повитуха.

— Но ведь была же где-то поблизости! Погодите! Уж не она ли его к тебе подослала? — забеспокоилась Маурина.

— Нет! — в отчаянии завопила Туанетта. — Сбежал он откуда-то! Совсем измученный до меня добрался!

Мастер Ожьер повернулся в седле.

— Друг мой Жербер, — строго обратился он к отшельнику, — может быть, ты скажешь, откуда взялась эта самая Изора?

Мастер Жербер только рукой махнул.

— Оставь его в покое! — потребовала Маурина. — Давай сперва с ней разберемся!

А сказала она это потому, что правду учуяла. Любил ведь мастер Жербер Изору, да только она его не любила. И сам, своими устами, рассказал он ей известную ему историю, как майстра Антуанетта жалкого странника приютила да как этот странник на маленькой лютне печально играет. А Изора откуда-то знала, как с такого рода людьми обращаться. Ласкать их и обихаживать, беречь и лелеять — бесполезно, потому что привязываются они душой лишь к тому, кто с ними суров и безжалостен. Ибо таким образом получают они возможность себя жалеть — а более им, ежели вдуматься, ничего и не нужно.

— Дальше-то что было? — спросил тогда мастер Ожьер. — Отдала ты ему здоровый кусок своей силы, чтобы к новой жизни воспрял. Ну и как — воспрял?

— Да-а… — не совсем уверенно протянула бывшая повитуха.

— А силу давала просто так или в придачу? — не унимался маг.

— Получилось, что в придачу, — отвечала она. — Я же ему на счастье игрушечную лютню подарила.

— Ну, что он при помощи этой лютни вытворяет, мы уже видели. И как, принесла она ему удачу?

— Кто его разберет… — явно не желая продолжения разговора, буркнула Туанетта.

— Ну так я скажу, что она ему принесла! — Маурина всегда была сообразительна, а тут и особо мучиться не пришлось — достаточно было внимательно вглядеться в обе траурные физиономии, мастера Жербера и майстры Антуанетты. — То и принесла, что на него Изора внимание обратила! А она-то вовсе не дуреха доверчивая! Она живо поняла, что получится, если жалость, которую этот мастер струнного звона в людях вызывает, на силу Антуанетты помножить! Я даже не спрашиваю, как именно она его у тебя увела!

— Да это как раз не важно, — успокоил бывшую повитуху мастер Ожьер. — И, кажется, я понял, каким образом она сама силой и заклинаниями разжилась. Ведь приходила к тебе с Жалобным Магом?

Это уже адресовалось мастеру Жерберу. Он помотал головой — мол, никаких Жалобных Магов не видел, не знает и знать не желает!

— Ну, добровольно ты ей всё отдал, добровольно! — заорал тут мастер Ожьер, которого эта разнесчастная парочка вывела-таки из терпения. — Что говорил-то при этом?

— А что тут говорить? — проворчал отшельник. — Сам ты, что ли, никогда ничего женщинам не говорил?

— А она тебе? — развернула вопрос другим боком Маурина.

— Она? Она моим характером восхищалась! — с неожиданной гордостью заявил мастер Жербер. — Говорила, какой я стойкий, да сильный, да уверенный! Она же — слабая, чуть что — в слезы, и жизненным тяготам противостоять не умеет! И ей бы — хоть чуточку моей стойкости…

— Так и говорила? Или ты просто так понял? — уже догадываясь, что стряслось, спросила Маурина.

— Говорила!

— Да нет, друг ты мой, это не слова были — это у тебя или же у нее за спиной Жалобный Маг на игрушке своей баловался, — сообщил мастер Ожьер мастеру Жерберу то, что и без того обоим уже было ясно. — А ты, скорее всего, отвечал примерно так — с какой охотой, милочка, я бы с тобой и силой, и стойкостью, и вообще всем на свете поделился, да что поделился — навеки бы тебе всё отдал, бедняжка ты моя!

Судя по молчанию отшельника, так оно и было.

— Значит, не только заклинания — мужской свой норов ты подарить исхитрился… — Маурина вздохнула. — Тяжко же тебе пришлось…

— А вот этого не надо! — прикрикнул на нее мастер Ожьер.

Тут издалека прилетел перестук копыт.

— Ансельм! — воскликнул мастер Ожьер.

Это действительно был Ансельм.

— Отыскали мы ее! — вопил ученик. — Отыскали! Вон там, за поворотом, харчевня! А за харчевней — поле! А за полем — луг и старый сенной сарай! А в сарае она его лечит! Он ногу до крови стер, сидит, хнычет, а она его травами пользует! Молодцы их окружили, сидят в кустах, и Гильом велел передать — живьем он их оттудова не выпустит!

Склока в сенном сарае разыгралась такая, что ветхая крыша от воплей и посылов магической силы вздрагивала. Хорошо еще, что вовсе не съехала.

Гильом и его молодцы караулили снаружи, а мастер Ожьер и майстра Маурина вели сражение внутри. Они хотели, чтобы Изора сама и без скандала вернула украденное, она же сопротивлялась, и сопротивлялась весьма складно. Уж что-что, а правила, обязательные для магов, она выучила.

И отбивалась она за двоих. Жалобный Маг только растерянно разводил руками. Видно, плохо понимал, какую кашу заварил своими струнными экзерсисами.

Главным аргументом было — что деяние не имеет обратной силы. Стало быть, Туанетта не может вернуть того, что получил от нее Жалобный Маг.

Ансельм, о присутствии которого забыли, внимательно слушал спор. И потому, что не был занят склокой, его-то первого и осе- нило.

— Учитель, учитель! — отчаянно зашептал Ансельм. — Это же не было деянием!

— Передача магической силы не была деянием? — возмутился мастер Ожьер.

Он-то клонил к тому, что силу должна перенять у Изоры Маурина, а потом путем расщепления и собирания по частям вернуть ее бывшей повитухе.

— Нет, конечно! Это ей только так кажется! — Сообразительный ученик мотнул головой в сторону Туанетты.

— Мал ты еще судить, что мне кажется, а что не кажется! — огрызнулась ведунья-неудачница.

— Ну-ка, ну-ка, дитя! — вмешался мастер Жербер. — Что же это, по-твоему, было?

— Просто она — дала, а он — взял! Ведь для этого ни ему, ни ей силы не потребовалось! Дают-то и берут без применения силы, иначе это грабеж на большой дороге получается! — страшно довольный, что взрослые, опытные, почтенные маги его внимательно слушают, завопил мальчишка. — Она захотела дать — и дала! Она же сама к себе силу не применяла!

— Точно! — воскликнула Маурина. — Ежели она его полюбила…

— А она его полюбила! — весомо вставил мастер Жербер.

— Подите вы все в болото! — заорала, покраснев до ушей, тетка Туанетта.

— Так это и была сила, позволившая ей всё отдать этому попрошайке! А вовсе не магическая! — завершила мысль Маурина.

— Будьте вы неладны! — завопила Изора и вскинула руку.

Трудно сказать, какой знак собиралась она сделать — да и не вышло ли у нее бы заклятие как есть наоборот, но следившая за ней Маурина опередила ее, вскинула две руки, между волшебницами взад-вперед пролетели хвостатые искры, и Изора с Жалобным Магом застыли, как два каменных изваяния.

— Ну вот и разобрались, — мастер Ожьер в знак величайшего удовлетворения погладил бороду. — Ну что же, майстра Антуанетта…

Повитуха опустила голову. Давно уж не называли ее полным именем и древним званием…

— …сама дала — сама и возьми обратно!

— Как?.. — еле слышно спросила она.

— А как давала? Что ты при этом говорила?

— Не могу… — прошептала тетка Туанетта. — Что хотите делайте — не могу, не могу…

И даже головой отчаянно замотала.

— Стыдно? — яростно спросил мастер Жербер.

— А тебе не стыдно?

— Я мужчина…

— А я — женщина!

— Вот уж вовремя вспомнили! — прикрикнул на них мастер Ожьер. — Ну, что ты ему говорила? Повтори немедленно!

— А то ведь нам недолго и в зеркало мастера Жербера заглянуть! Наверняка где-нибудь в восьмом или девятом слое эти твои слова отыщутся! — добавила Маурина. — Ну?..

— Всё бери, мне ничего для тебя не жалко… Бери всё мое добро… Навсегда… — Из глаз бывшей повитухи хлынули слезы. — Никогда для тебя ничего не пожалею — только бери!..

— Вот! — Голос мастера Ожьера прямо-таки громом грянул. — Вот! А теперь то же самое — только наоборот! Немедленно!

— Сию минуту! — сурово громыхнула и Маурина.

Туанетта сделала три шага по направлению к Изоре и Жалобному Магу.

— Как же он без… без… — начала было она, да вдруг осеклась — сама уразумела, что собирается сказать нечто несусветное.

— Сними с него каменное покрывало, сынок, — велел мастер Ожьер Ансельму, и тот, проделал перед физиономией Жалобного Мага все необходимые загогулины пальцами.

Жалобный Маг открыл глаза и, вытянув шею, выглянул из-под своего холщового капюшона. Пошевелил руками, нерешительно улыбнулся.

Туанетта стояла перед ним, глядя в землю.

— Извини… — И он развел руками. — Так уж вышло… Извини… Это было сильнее меня…

— Что — сильнее? Воровкин норов — сильнее? — уточнила Маурина. — Ты полагаешь, сказал — извини, и все довольны, и всех в восторг привел?! Антуанетта! Ежели ты сейчас у него своей силы не заберешь, то и мастер Жербер никогда своих заклинаний назад не получит! Это хоть ты понимаешь?

— Ну, говори! То, что было сказано, только наоборот! — напомнил мастер Ожьер.

— Всё… отдай! — вдруг голос повитухи набрал силу. — Отдай мне мое добро! Навсегда!

И тут же Маурина сорвала с пояса Жалобного Мага маленькую лютню, протянула подруге и буквально впихнула ей в руки.

— Ломай! Ломай о колено!

Так властно она это выкрикнула, что Туанетта взяла двумя руками опасную игрушку, и не о колено — прямо так разломила надвое, а то, что получилось, широким махом кинула направо и налево.

Жалобный Маг вскрикнул.

— Ну вот, — сказал мастер Ожьер. — Теперь, когда Изоре уже нечем мастера Жербера в белых ручках держать, и за нее возьмемся!

Ансельм, не дожидаясь просьбы, снял каменное покрывало с белокурой красавицы.

Она осознала, где и перед кем находится, и так сверкнула глазами, что Маурина и Ансельм невольно переглянулись. Мальчик уж вскинул руки, чтобы накинуть покрывало обратно, однако мастер Ожьер удержал его.

— Ну-ка, милочка, приглядись — что там вы, прекрасные дамы, с личиком делаете, чтобы беленькими казаться? — обратился он к Маурине.

— А тут и приглядываться нечего. Я и тогда, во дворе, всё прекрасно разглядела. Мастер Жербер! Ты что отвернулся? Ну-ка, посмотри сюда! — Волшебница решительно разворотила отшельника к Изоре. — Ты полагаешь, это — та, кого ты любил? Та, кому ты всё отдал, мужской своей сути не пожалел?

Она говорила — а лицо Изоры менялось. Косы, свившимися змеями прикрывавшие ей ушки, упали, расплелись, но не светлым облачком легли на плечи, а неопределенного цвета темноватыми жиденькими жгутами. И белизна личика из мраморной сделалась болезненной, и оно, изящно-точеное, вдруг расползлось вширь и стало плоским желтоватым блином.

— Поди не пожалей, когда эта проклятая лютня плачет… — проворчал он.

— Той, кого ты любил, и на свете давно нет! Злоба и зависть ее сожрали! Живьем! И не дергай, рукав оборвешь! — прикрикнула Маурина на Изору, заметив, как та теребит бывшего Жалобного Мага. — Нет у него больше лютни! И нет у него больше силы!

— Отпустите ее, — сказал мастер Жербер, не глядя на преобразившуюся Изору. — Не могу я с ней воевать. Пропади они пропадом, эти заклинания. Новые придумаю. Я вот против комаров пять лет назад создал… И запирательное, чтобы воров в дом не пускать… Вот Туанетта подтвердит…

И, говоря эти слова, он выпрямился во весь свой невеликий рост.

— Значит, отпустить? — переспросила Маурина. — И ничего у нее не отнимать?

— Да. И поскорее!

— Тихо, тихо! — прикрикнул на мастера Жербера мастер Ожьер. — Будь по-твоему.

— Но ведь там такие хорошие заклятия были, я же помню! — взмолилась Маурина. — Неужели тебе не жалко?

Все замерли в ожидании, что скажет сварливый отшельник.

— Нет, — подумав, отвечал мастер Жербер. — Не должно быть жалко. Я думал, думал… и вот что придумал. Я ведь могу новые заклятия составить. Голова-то у меня прежняя осталась! А если я могу составить новые заклятия, и наполнить их силой, и заставить их работать, то неужели же я против собственного норова бессилен? Да, она стойкости, бодрости, спокойствия меня лишила, но я их заново в себе сотворю. Я уже начал! Раз я мужчина, то и не должен ждать, пока меня кто-то сделает спокойным и уверенным. Так что — пусть уходит!

— Пусть уходит! — странным каким-то голосом повторила Маурина.

И рукой указала, куда именно — в туманную даль. А сама бочком, бочком, да возле мастера Жербера оказалась.

— Пусть уходит! — подтвердил мастер Ожьер. — Ну, раз тебе трое магов приказали — изволь слушаться! И помощничка своего с собой забирай. Он нам тут не надобен!

Изора взяла бывшего Жалобного Мага за руку.

— Вы еще меня вспомните! — пригрозила она. — Мы еще вернемся!

Они уходили, взявшись за руки, оба такие жалкие, и делались всё мельче и мельче.

Изора вела, а Жалобный Маг плелся следом, такой беззащитный, такой покорный, повесив голову, косолапо заплетая ногами…

Нельзя, ну никак нельзя было отдавать его этой ведьме!

Туанетта оттолкнула Маурину, да так, что волшебница чуть наземь не села.

— Не удержишь! — рявкнула она, стряхивая с запястья руку мастера Жербера, как будто это была не рука о пяти цепких пальцах, а хрупкий паучок коси-коси-ножка. — Стой! Я с тобой!..

— Да ты и вовсе умом повредилась! — с такими решительными словами заступил Туанетте дорогу уже в воротах сарая сам мастер Ожьер, и выставил вперед пальцы, и ноготь каждого удлинился, налился стальной голубизной, и полетели от этих десяти клинков белые искры!

Однако и Туанетта еще не забыла, как пользоваться вернувшейся силой.

Ее правая ладонь расплескалась темно-вишневым, с лиловыми проблесками пламенем, и описало это пламя кольцо, и сорвало огненное кольцо стальные кинжальчики с пальцев мастера Ожьера — только звон пошел!

Он метнул в грудь разбушевавшейся повитухе ком ледяного воздуха, целую охапку, и она от неожиданности шагнула назад, а по груди у нее потекла талая вода. Но тут же поднялся от воды пар, и горячее облако собралось в плотный шар, и тут уж оставалось только рукавами отмахиваться, потому что ежели таковое румяное яблочко угодит в физиономию — так, право слово, мало не покажется!

Медленно, очень медленно удалялись Изора с Жалобным Магом, и, очевидно, Туанетта с ума сходила от мысли, что именно она, обладательница силы, могла взять за руку это кроткое и трогательное сокровище, именно она могла увести его от Изоры, а вот надо же — Изора уводит голубчика от нее!

Прекрасно всё это понимая, мастер Жербер, и мастер Ожьер, и опомнившаяся Маурина, и перепуганный Ансельм со всех сторон кинулись удерживать Туанетту. И некогда было им озираться — а если бы хоть кто обернулся, то и узрел бы отряд браконьеров во главе с лесником Гильомом, привлеченный странным и, возможно, опасным шумом.

Поняв, кто это затеял склоку, бравые молодцы отступили — сами маги передрались, сами пусть и мирятся, а попасть под огненные стрелы или под камнепад никому не хотелось. Один лишь Гильом из любопытства подобрался поближе — он никак не мог понять, кто это там, в самой серединке, буянит?

Сейчас, когда и с мастера Жербера, и с Туанетты сползло заклятие неприметности, единственное, которое по-настоящему удалось отшельнику, узнать их было непросто. Гильом и раньше-то не обращал внимания, есть вообще у тетки Туанетты физиономия или так обходится. Во дворе, когда Гильом держал речь перед королевой, он тоже по сторонам понапрасну не таращился. И потому женщина, которая отбивалась огнем и ледяным ветром, была ему как бы совершенно незнакома. Лишь когда Туанетта заорала, пытаясь злобным и язвительным, неудобь сказуемым словом пробить себе дорогу, он признал голосок. Заодно и сообразил, из-за чего весь этот шум и гам. Да и кто бы не сообразил? Уже по одному тому, как друзья и соратники удерживали Туанетту, по тому, какими словами потчевали они Жалобного Мага и Изору, даже дураку всё стало бы ясно, а Гильом с его браконьерами были вовсе не дураки.

Видать, лихой лесник знал, когда женщину можно образумить строгим словом, а когда и соваться не надо. Да еще чувствовал он себя довольно нелепо с рукой на перевязи. И голова кружилась — должно быть, от той капельки яда, которую выловила в его крови Маурина, сотая доля всё же осталась и куролесит.

— Назад, молодцы, назад, — приказал он своим браконьерам, да и сам понемногу отступил. — Пусть сами разбираются! Все назад!

Однако ж уходить совсем от затеявших склоку магов не стал — принимая во внимание всю хитроумную политику королевского двора и втянутых в нее чародеев, быть при мастере Ожьере и майстре Маурине было как-то безопаснее…

— Пустите, крокодильи отродья! — вопила меж тем Туанетта. — Пустите, охвостья ослиные! Я же жить без него не могу!!!

И, пожалуй, пробившись сквозь общую защиту Маурины, мастера Ожьера и Ансельма, кинулась бы в погоню за бывшим любовником бывшая повитуха, но перед ней встал высокий тощий парень, откинул край браконьерского зеленого плаща, прикрывавший ему подбородок и рот, и Туанетта уставилась на него, сгоряча не узнавая и не понимая, что этому чудаку тут нужно и как это он, безоружный, молний метать не умеющий, ей дорогу преградить отважился.

— Я — Амьель, — сказал внучек. — Ты меня узнаешь?

— Как не узнать королевского жениха! — рявкнула Туанетта. — Ну-ка, посторонись!

— Нет, — сказал Амьель. — Сторониться не буду. И тебя вдогонку не пущу! Ты меня принимала и повивала, когда я родился.

— А ты — помнишь? — Даже в такую минуту в Туанетте не угасало ехидство.

— Знаю. Ты не дала нам с мамой погибнуть. Ты целые сутки стояла, над мамой наклонившись, и терла ей живот, и давила, и помогала… Мне всё рассказали…

— Ну и что? Я всем живот терла и давила, — Туанетта, еле сдерживая желание пустить в ход огонь, уже скопившийся на кончиках пальцев, попыталась локтем отстранить парня, но он снова заступил ей путь.

— Всех тут нет, а я — есть.

— Ну и что?!?

— Ты нам не дала в смерть провалиться.

— Ремесло мое такое!

— А мы — тебе не дадим!

— Мы?

— Мы!

Туанетта задохнулась от возмущения.

— Мы! — повторил Амьель. — Нас тут много. Мы все тут — твои дети… Мы не пустим тебя! Мы не дадим тебе себя уничтожить!

А стоял-то он перед ней — один! И магом он не был, чтобы заклятие умножения позади себя по кустам развесить. И колдуном он не был, чтобы попросту глаза Туанетте затуманить. А вот — стоял же, как будто у него за спиной целое войско!

И она покраснела до ушей. Так румянцем залилась, что даже кончики вздыбившихся волос рыжизной вспыхнули.

Стыд оказался сильнее колдовских клинков мастера Ожьера, кидающихся в ноги песчаных вихрей Маурины и облака навозных мух, которое, к собственному изумлению, сотворил и готовился кинуть ей в лицо Ансельм.

Стыд перед ребенком, которого она из небытия на свет вывела…

— Пропади ты пропадом! — заорала Туанетта. — И все вы пропадите пропадом!

Она развернулась и, стряхнув огонь на сухую траву, во всю прыть понеслась к харчевне.

— Вот это женщина! — воскликнул Гильом. — Вот это норов!

Он посмотрел в ту сторону, куда всё еще уводила Жалобного Мага Изора, поморщился и плюнул им вдогон. Потом стал затаптывать тлеющую траву. Мастер Жербер помог ему облачком наивлажнейшего тумана.

Маурина первая побежала за Туанеттой следом, ворвалась в большую комнату и успела увидеть, как в чердачный люк втягивается лестница.

Хитроумная Маурина выразилась так, что у всей честной компании уши завяли.

— Не пробить! — перевел длинную пеструю речь на благопристойный язык мастер Ожьер.

И точно — Туанетта, забравшись на чердак харчевни, уже четвертый час рыдала в три ручья, и все посылы, вызовы, наговоры и отчитки отлетали от нее мелким горохом. Уже и вечер иссяк, и ночь подкралась, а Туанетта всё горевала и хлюпала носом, да так, что внизу каждый таковой хлюп слышался.

— И из-за кого?.. — с таким презрением спросила Маурина, что даже отвечать ей не было смысла.

Все понимали, что творится с бывшей повитухой, и никто не знал, как сманить ее с чердака.

Тут дверь отворилась и на пороге возник человек, показавшийся сперва черным пятном. И только принявшие золотой отблеск свечи волосы дали понять, кто это заявился.

— Что тут у вас творится? — спросил лесник Гильом.

Никто ему не ответил.

Лесник вошел, сел на дубовую скамью рядом с Мауриной и треснул кулаком здоровой руки по столу. Был он хмур, как будто получил хороший нагоняй от сьера Элиаса.

— Ни черта вы все не понимаете! — заявил он.

— А ты? — Маурина посмотрела на него так, что рыжая борода едва не занялась доподлинным пламенем. — И хотелось бы мне знать — зачем ты сюда пожаловал?

— Знал бы — сказал бы… Где она?

— Поезжай-ка ты лучше в свой лес, — посоветовала Маурина, — пока на тебя беспамятное заклятие не накинули… И без тебя тут тяжко.

— Ну вот, я же и говорю — ни черта вы все не поняли! Она что — всё еще ревет?

— Рыдает, — поправил мастер Жербер.

— Ага… — Гильом почесал в затылке и вдруг встал, сунул четыре пальца в рот и как следует свистнул.

Тут же в дверях появилась физиономия с приоткрытым ртом.

— Ну?.. — беззвучно спросил рот.

— Музыку сюда! Девок поглупее! — приказал лесник. — Шевелись, молодцы! Чтоб петух куру потоптать не успел — а тут уж была гульба и буйство!

— Здорово!!!

Физиономия исчезла, а лесник, не обращая внимания на почтенную колдовскую компанию, уперся в торец стола и погнал его подальше, к стенке.

— Место для пляски нужно!

И точно — не успел петух куру потоптать, как вовлечены были за шиворот свирельщик с барабанщиком, как влетели отчаянные, кругломордые, счастливые девки, как ввалились молодцы, и вроде никто о спиртном с закуской не позаботился, а они возникли, и пиво шапкой выперло из каждого кувшина, и сами собой зажглись факелы в настенных кольцах, и загуляли вперемешку ярчайший свет и угольные тени, и грянула музыка, и громыхнула пляска!

И таковы они были, пронзительная музыка и дикая пляска, что потолок дрогнул!

А там, наверху, Туанетта подняла голову от насквозь мокрого тюфяка и злобно заколотила кулаком в пол.

Буйство не унималось — кулака не услышали.

Тогда Туанетта, кипя возмущением до такой степени, что слезы высохли, вытерла кулаком нос и полезла ногами вперед в квадратный люк. Она была готова взять метлу и выгнать всех этих сумасшедших из харчевни собственноручно.

— Смотрите! — заорал мастер Жербер, увидев торчащие из потолка ноги.

— Мало ли что он ее выманил! — таким же воплем, сама себя не слыша, отвечала Маурина.

Один лишь мастер Ожьер удержал вскочившего было Ансельма.

— Смотри и учись, — велел он. — Вот еще и такая магия на свете бывает.

Туанетта спрыгнула, шарахнулась от пролетающих и топочущих пар, ударилась о стену и стала озираться в поисках метлы — вымести всю честную компанию вместе с музыкой.

Очевидно, всякая музыка была для нее теперь хуже рвотного порошка.

Тут же перед ней возник лесник Гильом.

— Спляшем? — без церемоний спросил он. — Ну?

Очевидно, первым желанием бывшей повитухи было перегрызть наглому леснику глотку. И ее оскал выразил именно это вполне справедливое желание.

Все-таки пора бы уж было осознать леснику, с кем он имеет дело. Ведь к той же Маурине подошел бы он с двойным поклоном и целованием края юбки — хотя и стояла она сейчас в коротких штанишках пажа. А майстра Антуанетта была до истории с Жалобным Магом ничуть не ниже званием, чем майстра Маурина. И всякой мелкой сошке и придорожной шушере следовало бы это учитывать!

Но Гильом стоял перед ней, знать не желая про все ее страдания, и смотрел в глаза, и что-то прямо из зрачков в зрачки перетекло, и вдруг стало ясно, что сейчас следует кинуться в пляс и уплясаться до такой степени, чтобы рухнуть без сил и без мыслей куда попало!

— А спляшем!

Велико было удивление колдовской компании, когда в середине круга стремительно объявились Гильом с Туанеттой. Танец был прост, бешеная прыготня с прихлопами и беготня взявшись за руки. Трудно было даже вообразить, как в этаком плясе позволить себе лишнее, да еще имея правую руку на перевязи, но Гильом умудрился — чем и ошарашил Туанетту наповал.

Она уж и позабыла, когда ее в последний раз хватали таким непотребным способом за такие запретные места!

Туанетта отшатнулась, размахнулась — и визг музыки был перекрыт звоном оплеухи!

Мастер Жербер с мастером Ожьером вскочили, готовые отшвырнуть наглеца ледяным ветром так, чтобы сквозь стенку пролетел, а Маурина успела накинуть на дудку с барабаном немое заклинание.

Яростная Туанетта и потирающий щеку Гильом стояли друг против друга.

— Беги! — крикнула Гильому Маурина, готовая удерживать подружку от побоища, сколько хватит сил.

— А вот на это может быть только один ответ… — как-то странно, неторопливо, весомо произнес лесник, левой рукой исхитрился сгрести Туанетту в охапку и поцеловал в губы таким долгим поцелуем, что Маурине даже страшно сделалось — хватит ли у обоих дыхания?

— Ой, ой, ой… — вдруг принялся шепотом отсчитывать мгновения обалдевший Ансельм.

Туанетта вырвалась и уставилась на потрясающего наглеца, которому было наплевать на слезы и скорбь по Жалобному Магу! И неизвестно даже, мог ли он своими мужскими мозгами понять всю глубину той скорби. Скорее всего, что нет. И ежели бы понял — держался бы в отдалении, делая вид, будто поддерживает Туанетту сочувственным молчанием. Но именно своей поразительной наглостью он вернул ей то, что было много лет назад, до всей дурацкой истории с Жалобным Магом!

Это было как будто Туанетта, сойдя с тропы, провалилась по уши в болото, а чья-то грубая рука ухватила ее за шиворот и, рискуя удавить, с силой из того болота выдернула!

И она вновь стояла на твердой тропе, свободная и готовая к защите и нападению!

Нахал с веселыми глазами, опозоривший ее на всю харчевню, тоже был свободен, тоже — сам, без подсказки, готов к защите и нападению, и меньше всего на свете он, охладительным зельем потравленный и ядовитой стрелой покалеченный, нуждался в бабьей жалости.

Вот что было изумительно!

Туанетта даже не сразу поняла, что улыбается.

Очевидно, для того, чтобы стать настоящей женщиной рядом с настоящим мужчиной, требуется хотя бы несколько секунд — не то чтобы на размышление, размышлять в таком положении обычно нечем, а чтобы насладиться своей новой, хотя и древней, древнее некуда, сутью. Туанетта честно сказала себе, что поцелуй был что надо, и неплохо бы его повторить — сперва миллион раз, а потом — как уж получится…

И она протянула руки рыжебородому нахалу, и он взял две ее руки в одну, причем поместились они очень даже неплохо, и эта парочка понеслась, кружась и притоптывая, в немом плясе, даже не замечая, что музыки-то и нет, потому что оба, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза.

— Вот и вся магия… — ошалело пробормотал мастер Жербер.

— Понял? — спросил мастер Ожьер ученика. — Вот тебе наука!

Маурина сверкнула на обоих синими глазами.

— Это у нее помутнение рассудка, — буркнула колдунья. — Опомнится и… и…

— И еще одного убогого подберет? — строго оборвал ее мастер Ожьер.

Маурина не нашлась, чего бы ответить. И в поисках помощи уставилась на бывшего отшельника. Но мастер Жербер, видать, был того же мнения.

Он взял Маурину за руки, вывел в круг и неуверенно притопнул. Сперва — левой, потом — правой, потом — дважды левой, потом — дважды правой.

Мастер Жербер не умел плясать, никогда не умел, но в том, что вытворил у него на глазах лесник Гильом, была магия, и он пытался эту магию осознать и перенять. Всё равно ведь не миновать придумывать себе новый набор заклятий. А тут он нюхом чуял, что имеет дело с немалой силой!

— Музыка нужна, — вдруг сказала Маурина. — Без музыки не получается!

— А у них вон получается!

Вновь взвизгнула свирелька и грянул барабан. Но, когда мастер Жербер попытался найти взглядом Гильома с Туанеттой, чтобы понять, как поступать дальше, те исчезли.

Пропали! Смылись! В ночной свежести растворились!

И правильно сделали.

Говорят, он до сих пор шастает по кабачкам-погребкам, где наливают пиво в большие глиняные и стеклянные кружки, где выставляют деревянные блюда с горячими колбасками и серым ноздреватым хлебом, где моряки пьют и зверскими голосами поют про то, чего на свете не бывает, а хозяин вздыхает и косится на новомодные большие часы, привезенные из Гамбурга. Он заглядывает, обводит взглядом длинное узкое помещение под сводами из розоватого старинного кирпича, вздыхает и бормочет себе под нос что-то вроде:

Дошло до меня, о счастливый царь, что был среди островов Индии и Китая некий остров, и назывался он Шед. И правил некогда тем островом царь по имени Нур-ад-Дин, и был у него брат по имени Бедр-ад-Дин, от одного отца, но от другой матери. И был этот Бедр-ад-Дин скуп, коварен и завистлив, а Нур-ад-Дин был щедр, благороден и справедлив. И он правил своим островом, и люди благодарили Аллаха за то, что он послал им этого царя.

А у Бедр-ад-Дина был советник, злой и лукавый, плешивый урод, подобный пятнистой змее. Звали этого советника аш-Шаббан, и он знался со звездочетами, и магами, и колдунами, и ворожеями.

Как-то раз призвал к себе аш-Шаббан звездочетов и магов, чтобы они совершили гадание, и дал им кошельки, набитые динарами, и тюки тканей, и коней, и невольников. И звездочеты и маги смотрели на звезды, и читали гадательные книги, и раскидывали гадательные кости, а потом объявили аш-Шаббану:

— Твоему повелителю, брату царя Бедр-ад-Дину, Аллах посылает единственную в его жизни ночь, чтобы он мог стать властелином острова. Звезды с заката и до рассвета будут благоприятствовать его замыслам. И если хочет он низвергнуть брата и занять его место, то нет для этого ночи, кроме завтрашней!

А аш-Шаббан, с ведома Бедр-ад-Дина, заранее подкупил стражу левой стороны и стражу правой стороны, и начальника над рабами, и визирей, и городских кади, и взял с собой отряд воинов, и пришел ночью в царский дворец, чтобы пленить царя Нур-ад-Дина и бросить его в темницу, а потом ослепить и оставить там до скончания его дней.

Но Нур-ад-Дин с верными ему воинами заперся в башне, а когда наступил рассвет и власть этой ночи над его судьбой иссякла, он сумел скрыться из башни, и убежал в горы, и поселился в пещерах на восточном берегу острова, и жил там, и ездил на охоту, и привозил добычу, а бывшие с ним и его воинами женщины собирали плоды.

А у царя были две жены, Умм-абд-Аллах и Кутт-аль-Кулуб. И от Умм-абд-Аллах у него был сын, царевич Джаншах, а от Кутт-аль-Кулуб — дочь, царевна Бади-аль-Джемаль. И жены царя разделили с ним изгнание, и взяли детей с собой, и поселились с ними в пещерах. И дети росли вместе, и любили друг друга, и царь брал их обоих с собой на охоту. А Бади-аль-Джемаль была маленьким ребенком, и ей еще не закрывали лица. И царь Нур-ад-Дин сажал девочку перед собой на седло, и учил ее различать следы диких животных, и держать лук, и владеть ножом. И царевна в годы изгнания была его утешением и утешением всех, кто жил с царем в пещерах.

Прошло немало лет, и царевна выросла, и научилась владеть оружием, и скакать на конях, и погружаться в море ночного боя. А когда ей минуло четырнадцать лет, Нур-ад-Дин дал ей воинов, и поставил ее во главе отряда, и она вместе со старшим братом совершала набеги и привозила добычу.

А потом царь умер, и сын его Джаншах послал гонца к родственникам своей матери и осведомил их об этом деле и о своем изгнании. А Умм-абд-Аллах была из царского рода, и ее братья, узнав о ее бедственном положении, поклялись, что окажут ей помощь. Они собрали войско, и посадили его на корабли, и прибыли на остров Шед, чтобы захватить его, и сделать Джаншаха его повелителем, а брата царя, Бедр-ад-Дина, заключить в темницу и ослепить.

Но когда войско, во главе которого ехали царевич Джаншах и царевна Бади-аль-Джемаль, вошло в город, Бедр-ад-Дин вышел им навстречу в одежде покаяния, и он плакал, и стенал, и молил, и каялся, проливая крокодиловы слезы. Так что Джаншах помиловал его и лишь приказал ему жить в отдалении, не показываясь ни в городе, ни в царском дворце.

И Джаншах стал царем вместо своего отца, и правил достойно, и женился на царевнах из знатных родов. А сестра его, Бади-аль-Джемаль, жила вместе с ним, и он любил ее сильной любовью, и исполнял каждое ее желание, а она сопровождала его, когда он ездил на охоту. И Джаншах дал клятву, что отдаст ее в жены лишь тому, кто придется ей по нраву. Но царевне были по нраву лишь арабские кони, и дамасские клинки, и кольчуги, тонкие, как сетчатая александрийская рубашечка танцовщицы, и скачки по пустыне, и метание дротиков. И когда она выезжала со своими воинами, в парчовом кафтане, с открытым лицом, гибкостью заставлявшая устыдиться ветвь ивы, — она была как отрок четырнадцати лет, о котором сказано:

И к ней сватались цари разных стран, но она не хотела расставаться с братом.

Когда Джаншах слетал с коня и погружал нож в горло затравленной антилопе, а я оттаскивала за ошейник мордастого разъяренного пса, то я встречала мгновенный торжествующий взгляд брата, взгляд победителя, и в душе повторяла клятву, которой мы поклялись друг другу в ночь накануне похода. Мы поклялись умереть друг за друга, и тогда же он подарил мне саблю отца — дамасский клинок с рукоятью, украшенной шестью бадахшанскими рубинами, с узором виноградных листьев по стали и с ножнами, которые завершала собой золотая виноградная кисть.

Когда мы ночью вступали в город, наши кони шли рядом и наши колени соприкасались. Мне хотелось лишь одного — чтобы вовеки не кончалась эта ночь, чтобы мы всю жизнь ехали ночным городом, не обращая внимания на шум коротких схваток и пляску бешеных факелов. Ведь мы возвращались в этот город с победой! И только тогда, в седле, и было у меня подлинное ощущение победы. А потом, когда у конских копыт раздирал свои покаянные одежды дядюшка Бедр-ад-Дин, и когда являлись во дворец шествия горожан, и ремесленников, и купцов, и даже метельщиков городского базара, с дарами и подношениями, все было уже скучно и нелепо…

Очевидно, мне следовало родиться мальчиком, и быть любимым братом своего сурового брата, а не любимой сестрой. И никто не укорял бы его за то, что он позволяет мне появляться на людях в мужском платье.

Но он не обращал на это внимание, и я — тоже.

Вот такой сестрой наделил Джаншаха Аллах, и, как оказалось потом, в этом была немалая мудрость. Ибо дальнейшие события показали, что и царским дочерям не грех владеть саблей. А уж этому мастерству я была обучена с детства! И тайная моя мечта стать мужчиной едва не осуществилась самым неожиданным и прискорбным образом.

Так жил царь Джаншах, и люди благословляли Аллаха под его владычеством, но все его жены и наложницы не родили ему детей, и это омрачало его дни и угнетало его.

Но вот однажды ночью царь почувствовал стеснение в груди и встал, и велел слугам позвать к себе начальника удальцов правой стороны Садреддина ибн Яхью, и преданного ему евнуха Мамеда, и послал Мамеда в гарем, где вместе с женами жила и царевна Бади-аль-Джемаль, и там ей были отведены лучшие покои, и назначены невольницы и слуги. И Бади-аль-Джемаль пришла на зов старшего брата, и он велел ей облачиться в мужской наряд, и все четверо вышли из дворца и отправились на прогулку.

И они пришли в предместье за рекой, — а там жили купцы, — и пошли по улице, на которой стояли дома купцов, пошли мимо стен их домов и оград их садов, и вдруг видят — ворота одного сада приоткрыты. И оттуда до них донесся голос, произносивший такие стихи:

И услышав этот голос, царь Джаншах заглянул за ворота, и увидел сад прекраснейший из садов, в глубине которого была занавеска из красной парчи, окаймленной жемчугом, а за занавеской — четыре невольницы, и между ними девушка, подобная светлой луне, и у нее были черные глаза, и груди подобные двум гранатам, и она покоряла сердца стройным станом и тяжелыми бедрами. И Джаншах вошел в сад, следом за ним вошли Садреддин ибн Яхья, Мамед и Бади-аль-Джемаль.

А девушка, увидела их и положила лютню, что держала в руке, и обратилась к ним с такими словами:

— О человек, что дало тебе смелость войти в дом, тебе не принадлежащий, и к девушкам, не принадлежащим тебе, без разрешения их обладателей?

— О госпожа, — почтительно ответил Джаншах, — я увидел этот сад, и мне понравилась красота его зелени, благоухание его цветов и пение его птиц. И я вошел в него, чтобы в нем погулять с часок, а потом я и мои спутники уйдем своей дорогой.

— С любовью и охотой! — сказала на это девушка, и дала знак невольницам, и они принесли столик, уставленный всевозможными кушаньями: перепелками, птенцами голубей и мясом баранов.

И Джаншах с девушкой сели к столику, и ели, и пришла невольница с кувшинами, и стала поить их вином, и Садреддин опьянел, и стал петь песни, а евнух Мамед взял у невольниц бубен и стал бить в него. А потом невольницы приготовили красивую комнату, и Джаншах пошел туда с той девушкой, и было между ними то, что было.

Наутро же они простились, и царь со своими спутниками вернулся во дворец, и послал той девушке дары, и навестил ее потом еще раза два или три. И прошло три месяца, и она убедилась, что понесла дитя, и известила об этом Джаншаха, и он обрадовался великой радостью, и послал той девушке дары, и Бади-аль-Джемаль тоже обо всем узнала, и тоже обрадовалась, ибо она горевала из-за отсутствия детей у брата. И решено было скрывать это дело в тайне.

Но Бедр-ад-Дин, дядя царя, и его советник аш-Шаббан, которые жили в отдалении от города, призвали магов и звездочетов, и те, глядели в гадательные книги, и сверялись со звездами, и гадали по бобам и печени убитых птиц, и по песку. И они узнали, что в скором времени у царя Джаншаха родится сын. И один из них, наиболее умудренный опытом, высчитал, каково будет расположение звезд в час рождения ребенка. И тут оказалось — жизнь этого ребенка и жизнь Бедр-ад-Дина связаны между собой, и если будет жить ребенок, то умрет Бедр-ад-Дин, а если будет жить Бедр-ад-Дин, то неминуема смерть ребенка. И оказалось еще, что жизнь дитяти может спасти лишь каменный талисман, ранее принадлежавший царице Балкис, и если при рождении сына царя Джаншаха этот талисман не будет его охранять, то жизнь младенца повиснет на волоске.

И услышав обо всем этом, Бедр-ад-Дин задумался, а советник аш-Шаббан сказал ему так:

— Да просветлится твой омраченный дух, да обрадует тебя Аллах, о Бедр-ад-Дин! Разве не для того узнали мы об этом деле, чтобы вмешаться и обратить все себе во благо? Встань, собери своих слуг, открой свои сундуки с сокровищами! Мы непременно должны нанять на эти деньги отряд воинов, и ворваться ночью во дворец Джаншаха, и войти в его гарем, и отрубить головы всем его женам и наложницам! Таким образом твоя жизнь будет спасена, и ты станешь царем этого острова, о Бедр-ад-Дин, а я стану твоим визирем, и мы будем править по милости Аллаха долго и счастливо!

И Бедр-ад-Дин, подумав, признал, что это — единственный способ не допустить рождения сына Джаншаха. И они пошли в сокровищницу, и открыли сундуки, и дали слугам кошельки с динарами, и послали надежных людей собирать отряд, и вот что с ними было.

А Джаншах ни о чем не подозревал и радовался тому, что у него наконец появится сын.

Эту девушку в саду звали Зумруд, и, конечно, была она уже не девушкой, а купеческой женой, которая из-за отсутствия мужа заскучала и решила развлечься. Если ночью ворота сада в предместье открыты, и нет никого на страже, и оттуда слышны женские голоса, и музыка, и смех, то это — словно надпись над входом: «Вошедшему все дозволено!»

В ту ночь я даже не разглядела как следует эту Зумруд, мне после долгой прогулки безумно хотелось спать и я заснула на ковре в саду, когда она усадила брата играть в шахматы. По-моему, партия в шахматы при луне, когда уже недалеко до рассвета, — полнейшее безумие, но, говорят, это обычная уловка женщин, желающих благовидным образом взять плату за вход в свой сад. Разумеется, играют на определенный заклад, и мужчина поддается из любезности. Очевидно, так оно и было, — ведь я уже спала, когда они закончили партию, а утром меня разбудил Мамед. Вдвоем мы насилу растолкали Садреддина ибн Яхью, привольно раскинувшегося между двумя невольницами, и вызвали из дома моего брата, Джаншаха, который вышел бодрый и весьма довольный.

Могла ли я подумать, что в одну из страшнейших ночей моей жизни буду скакать на коне по улицам предместья, разыскивая ворота этого сада и дом этой женщины!

Весь день мы с братом провели на охоте, и он поехал в город раньше, потому что его ждали дела, а я осталась, чтобы присмотреть, как соберут и погрузят на мулов добычу. А потом, отправив добычу во дворец, я оставила при себе только двух воинов своей свиты и отправилась домой неторопливо, потому что выдался чудесный вечер, и с нами была корзина султанийских персиков и миндальных абрикосов, и вообще мне хотелось побыть одной в тишине. Потому я ехала впереди, держа перед собой корзину, а мои воины ехали сзади и шепотом рассказывали друг другу какие-то занимательные истории.

Уже давно стемнело, когда мы приблизились ко дворцу. И еще издали поняли, что там творится что-то неладное. На площади перед ним собралась толпа, вдоль стен носились всадники, в окнах мелькали огни, словом, было очень похоже на ту ночь, когда мы спасались отсюда бегством.

— О Маруф! — обратилась я к одному из своих воинов. — Поезжай и разузнай, что там такое творится!

Сама же я укрылась в одном из переулков и стала ждать своего гонца.

Вернулся он очень скоро, пешком и в разодранной одежде.

— Спасайся, о госпожа! — крикнул он, хватаясь за сбрую моего коня и разворачивая его в переулке. — Да поможет тебе Аллах, твой брат убит, и весь его гарем убит, и воины подлого пса, твоего дяди Бедр-ад-Дина гоняются за наложницами твоего брата и отрубают им головы!

— О Аллах, при чем тут наложницы моего брата? — воскликнула я. — Что это за безумие? Откуда ты успел узнать все, о Маруф? Ты же еще не был во дворце!

— Я был у самых ворот! — сказал маруф. — Все дело в ребенке! Я Бей этих развратниц! Теперь уже у этого нечестивого пса, царя Джаншаха, никогда не родится сын!"

— Послушайся Маруфа, о госпожа! — вмешался тот из моих воинов, что ждал вместе со мной в переулке. — Он не станет тебе лгать. Во имя Аллаха, беги! И дай мне свой плащ, а сама возьми мой. Ведь если Бедр-ад-Дин и этот шелудивый пес, аш-Шаббан, истребляют весь твой род, то они ищут и тебя!

Я позволила ему накинуть мне на плечи белый плащ и, плохо понимая, где нахожусь и что со мной происходит, подтолкнула коня пятками.

Но Маруф удержал меня.

— Скачи к развалинам мечети, что у источника, о госпожа, — сказал он мне, — и жди нас там, а мы попытаемся узнать, почему погиб твой брат, царь Джаншах, и что значит казнь его жен и наложниц!

— Но если нас не будет до рассвета, скрывайся, как знаешь, о госпожа, — добавил второй, а звали его Данияль. — Это значит, что по воле Аллаха нас больше нет среди живых.

И тогда Маруф отпустил моего коня, а Данияль хлестнул его плетью.

Я поскакала по переулку, и он окончился, и я поскакала по другому переулку, и конь нес меня по ночному городу, а по моим щекам текли слезы, ибо я лишилась всего на свете — брата, которого любила больше отца и матери, и дома, и царских богатств, всего, всего…

У мечети я соскочила с коня, бросилась наземь и зарыдала так, как никогда еще в жизни не рыдала. И я знала, что если Аллах будет ко мне милостив, и я останусь в живых, это — мои последние в жизни слезы. Потому я не жалела их, оплакивая брата, и женщин, с которыми жила под одним кровом, и наше былое могущество.

Когда к мечети подъехал всадник, я вскочила на ноги и положила руку на рукоятку сабли. Все, что у меня оставалось — эта сабля, подаренная братом, да те немногие украшения, что были на мне, когда я выезжала на охоту.

— Это я, Данияль, о госпожа, — с этими словами раненый всадник сполз с коня.

— Я перевяжу тебе рану, о Данияль, — сказала я, опускаясь рядом с ним на колени, — а ты расскажи, что тебе удалось узнать. И не думай, что слезы и волнение помешают мне слушать тебя. Я дочь царей и сестра царя!

— Тогда слушай меня, о госпожа. Я не ждал от тебя иного ответа… — прошептал Данияль. — Все дело в предсказании. Бедр-ад-Дину, да не помилует его Аллах, было предсказано, что он умрет в тот день, когда у твоего брата родится сын! И ему стало известно, что вскоре это случится! Вот почему он ворвался во дворец, и убил царя Джаншаха, и расправился с его гаремом!

Тут мы услышали стук копыт.

— Это за мной, — сказал Данияль. — Мне удалось опередить их, но ненамного. Они узнали, что я из твоей стражи, о госпожа! Беги, беги, Аллах да будет твоим покровом!

Я стала поднимать Данияля на ноги.

— Я не оставлю тебя этим собакам! — сказала я ему. — И если ты не в силах держаться в седле, я перекину тебя через конскую спину и увезу!

— Я непременно умру возле этой мечети, ибо такова воля Аллаха! — отвечал Данияль. И не успела я опомниться, как он достал кинжал и приложил его к груди. — Беги, о госпожа! Даже если эти предатели и не станут меня убивать, я все равно умру от раны. Беги, скрывайся!

И он вонзил в себя кинжал.

Так я осталась совсем одна. И из всего прежнего величия остались при мне только отцовская сабля, конь Абджар и еще мужской наряд, который стоил немалых денег.

Поправив лук и колчан со стрелами за спиной, я вскочила на коня, и вовремя — те, кто гнался за Даниялем, были уже совсем близко, я уже слышала их голоса.

Спрятавшись за развалинами мечети, я видела, как они окружили тело Данияля, осветили его факелом, посовещались и поехали прочь.

А я поскакала в предместье за рекой — туда, где жила Зумруд, будущая мать моего племянника.

Поскольку все это время муж Зумруд был в отъезде, мой брат не мог заставить его дать Зумруд развод и забрать ее в свой гарем. И таким образом обо всем этом деле знали только я, да евнух Мамед, да Садреддин ибн Яхья, да сама Зумруд, да ее невольницы.

И вот теперь, разыскивая впотьмах дом Зумруд, где я и была-то всего только раз, я думала — проведает ли изменник и предатель Бедр-ад-Дин о Зумруд и ее будущем ребенке, скажет ли ему об этом Мамед, купит ли он эту тайну у Садреддина ибн Яхьи, а, может, какая-либо из невольниц Зумруд захочет получить свободу и приобретет ее столь недорогой ценой?

И Мамед, и Садреддин ибн Яхья при жизни моего брата Джаншаха были ему преданы, но я уже знала, что значит преданность придворных, мне уже приходилось однажды спасаться бегством. И я знала, что в таких случаях следует рассчитывать только на себя.

Если бы брат, умирая, мог увидеть меня, он сказал бы мне: «Спасай моего сына, а Бади-аль-Джемаль!». И даже если бы ребенок Зумруд не имел никакого отношения к моему брату, довольно было бы того, что его рождение означает смерть предателя Бедр-ад-Дина!

Двери, конечно, были заперты, Зумруд уже не расставляла сети полночным гулякам. Я с трудом разбудила раба-привратника. Он долго не мог понять, что перед ним посланец сестры царя, Бади-аль-Джемаль. Дом стоял в предместье за рекой — здесь еще спали спокойно, не зная, что дворец захвачен и что до дворе рубят головы царским женам, одна из которых может случайно оказаться будущей матерью царевича!

Устав тратить время на уговоры, я сократила пустые речи и обнажила кинжал. Это подействовало. Раб поднял переполох, вышли другие рабы и в конце концов шум разбудил хозяйку, а я этого и добивалась.

Возмущенная Зумруд вышла на шум.

— Кто это врывается в дома правоверных? — сердито воскликнула она. — О соседи, на помощь!

— Молчи, о Зумруд, — сказала я, — и взгляни на меня внимательно! Помнишь ли ту ночь, когда двери твоего сада были открыты для царя Джаншаха? И помнишь ли ты мальчика, который уснул на ковре в саду под звон твоей лютни?

— Да, я узнаю тебя, — ответила Зумруд, — но почему ты врываешься в мой дом среди ночи, и угрожаешь моим рабам, и пугаешь моих невольниц?

— Потому что я — сестра царя Джаншаха, Бади-аль-Джемаль! — воскликнула я. — И царь убит, и во дворце хозяйничают враги и предатели, а я примчалась сюда, чтобы спасти тебя, о Зумруд, и то дитя, которое ты носишь во чреве! Ибо всем нам угрожает смертельная опасность!

Тут начался переполох. Крика и воплей было — как будто ветром сорвало крышу с женской бани…

Наконец, завернутую в изар Зумруд посадили на круп моего коня, и дали ей узелок с вещами, и еще узелок с едой.

— Я отвезу вашу госпожу в надежное место и вернусь, — пообещала я домочадцам Зумруд. — И если из дворца придут искать ее, а кто-то из вас осведомит погоню о событиях этой ночи, — я узнаю, кто это, и проживет он не больше времени, чем нужно сабле для замаха и удара!

И в одну из ночей Бедр-ад-Дин приказал своим воинам, и они ворвались во дворец, и убили царя Джаншаха, и отрубили головы его женам и наложницам. А царевны Бади-аль-Джемаль в это время не было во дворце, и она узнала о смерти брата, и о предсказании мудрецов, и села на спину коня, и поехала в предместье, где жила Зумруд, и взяла ее, и увезла прочь от города.

И они ехали до рассвета, и приехали на берег моря. А там была пристань, и чтобы добраться до нее, нужно было преодолеть перевал в горах, и Бади-аль-Джемаль въехала на перевал, а Зумруд сидела у нее за спиной, и они увидели, что с одной стороны у них — море, и пристань, у пристани стоят корабли, и на одни из них носят груз, а другие освобождают от груза. А со второй стороны перевала были горы, и равнина, по которой они прискакали сюда, и по равнине мчался отряд всадников в белых плащах, и в руках у них были дротики и копья. И Бади-аль-Джемаль поняла, что это Бедр-ад-Дин выслал погоню за ней и за Зумруд. И она ударила коня пятками по бокам, и конь спустился с перевала, и Бади-аль-Джемаль привезла Зумруд на спине своего коня к пристани, и вдруг они видят, что один корабль уже готов к отплытию. И тогда царевна подъехала к нему, и спросила капитана, не возьмет ли он еще двух путников, но капитан отвечал, что свободного места на судне больше нет, и что он ждет лишь купца, который должен привести и ввести на корабль своих невольниц, а как только это случится, якорь будет поднят и паруса наполнятся ветром.

Когда же оказалось, что корабль этот — единственный, готовый в путь, а другие собираются отплыть кто — завтра, а кто через неделю, Зумруд увидела, что положение ее безнадежно, и стала плакать, и рвать на себе волосы, и царапать себе щеки, потому что погоня, посланная за ней и за царевной Бади-аль-Джемаль была уже близка, и воины поднимались к перевалу, и их кони были еще свежи и полны сил, а конь царевны устал, так как он нес двойную ношу.

И вдруг царевна и Зумруд видят — к кораблю идет купец, и невольники несут тюки с его имуществом, а за невольниками идут закутанные в изары невольницы, сорок без одной.

— Утри свои слезы, — сказала тогда царевна, обращаясь к Зумруд. — Я непременно устрою хитрость с этим купцом и с этим капитаном, чтобы спасти тебя!

И Бади-аль-Джемаль сошла с коня, и подошла к купцу, и приветствовала его. А он видел, что она в мужском платье, и что на поясе у нее сабля, а за спиной лук и колчан, и лицо ее открыто, и подумал, что это — юноша, сын четырнадцати лет.

— Послушай, что я скажу тебе, о купец, — обратилась к нему Бади-аль-Джемаль, — и пусть это станет основой твоего благополучия! Я сын кади из столичного города, и у него не было другой жены, кроме моей матери, и они жили двадцать лет в любви и согласии. А потом мой отец в один из дней проходил по базару, и увидел, что посредник предлагает купить красивую невольницу, о посмотрел на нее, и страсть к невольнице запала в его душу. И он купил ее, и она вошла в наш дом, и в короткое время овладела его чувствами, так что он целыми днями сидит у нее в комнате и выходит лишь к молитве. И моя мать расстроилась, и заболела, и лицо ее пожелтело. И она призвала меня к себе и сказала: «О Хасан, нет для нас иного пути, кроме хитрости. Возьми эту проклятую, отведи на базар и продай с тем условием, чтобы ее увезли с нашего острова. И чем дальше купивший увезет ее, тем ниже пусть будет цена! А твоему отцу мы скажем, что она убежала с рабом из соседских рабов». И вот я привез невольницу, и нет здесь никого, кроме тебя, кому бы я мог предложить ее.

— Сам Аллах поставил меня на твоем пути, о юноша! — отвечал купец. — Я везу невольниц так далеко, что один путь займет четыре месяца. Я везу их в Багдад, где надеюсь продать за хорошую цену во дворец повелителя правоверных. И если ты уступишь мне эту невольницу по малой цене, она окажется так далеко отсюда, что твоему отцу невозможно будет найти ее, и не останется у них пути к сближению, о юноша!

И Бади-аль-Джемаль открыла перед купцом лицо Зумруд, и купец остался доволен, и они условились о цене, и Бади-аль-Джемаль продала Зумруд этому купцу, и он взял ее за руку и повел на корабль. Но Бади-аль-Джемаль попросила у него разрешения сказать несколько слов Зумруд, и отвела ее в сторону, и дала ей с собой немного денег, потому что у царевны было их при себе мало. А потом Бади-аль-Джемаль сняла с руки запястье, и было оно украшено камнями и серебряными листьями тонкой работы, и тот, кто раз в жизни видел это запястье, узнал бы его среди тысячи. И Бади-аль-Джемаль разломила его на две половины, и одну дала Зумруд, а другую взяла себе, чтобы половинки запястья служили им тайным знаком в превратностях времен. И тут капитан корабля закричал, что судно готово к отплытию, и купец заторопился, и взял Зумруд, и повел ее на корабль, и другие невольницы пошли следом.

А погоня, посланная Бедр-ад-Дином за Бади-аль-Джемаль, уже преодолела перевал, и воины видели, как Бади-аль-Джемаль ведет беседу с купцом, и они подтолкнули пятками коней, чтобы успеть к пристани до того, как невольницы поднимутся на корабль.

И Бади-аль-Джемаль взяла деньги, полученные от купца за невольницу Зумруд, и задержала одну из его невольниц, которая шла последней, и отдала ей кошелек, чтобы та передала его Зумруд, потому что Бади-аль-Джемаль не хотела, чтобы мать ее племянника терпела в чем-либо нужду. И та невольница взяла кошель, и вдруг налетели всадники, и один поразил копьем ту невольницу, и она упала к ногам Бади-аль-Джемаль.

А Бади-аль-Джемаль знала, что погоня приближается, и она была готова нападать и защищаться, и она вынула саблю из ножен, и ударила того, кто убил невольницу, и поразила его в плечо. И налетел на царевну другой воин, и она ударила его саблей по руке, и он выронил копье. А купец и капитан корабля увидели этот бой, и испугались, что воины задержат корабль, и капитан приказал вытаскивать якорь, и корабль отплыл от берега.

Тогда Бади-аль-Джемаль, увидев, что Зумруд в безопасности, вскочила на своего коня Абджара и поскакала вдоль берега моря, а погоня помчалась за ней. И царевна призвала на помощь Аллаха, потому что раньше она не бывала в этих краях и не знала дороги. И она оборачивалась на скаку, и стреляла из лука, и поражала воинов стрелами. А когда они стреляли в нее, она пригибалась к седлу, и сползала то на левый бок коня, то на его правый бок, и быстро двигалась, и уворачивалась от стрел.

И вдруг из-за камня появилась большая черная собака, из охотничьих собак, и посмотрела на Бади-аль-Джемаль, как будто хотела сказать: «Иди за мной!», и побежала по дороге так быстро, как ни одна собака на свете, а царевна поскакала за ней.

И когда дорога раздвоилась, собака обернулась и поглядела на царевну, и потом она повернула вправо и побежала, оборачиваясь, а царевна последовала за собакой. И всякий раз, когда приходилось выбирать дорогу, это делала собака, а царевна ей повиновалась.

Так они скакали сперва по берегу моря, а потом между горами, и вдруг царевна видит — они в ущелье, и проход между скалами узок, и с обеих сторон нависают огромные камни, которые едва держатся на вершинах. И царевна испугалась, но собака посмотрела на нее и побежала по этому ущелью дальше. А у царевны не было выбора, она могла лишь следовать за собакой или поворачивать назад, потому что справа и слева были скалы. И она поскакала следом за собакой, и вдруг она смотрит — собаки нет. И царевна остановила коня, не понимая, куда делать собака, и стала звать ее так, как зовут охотничьих собак. А у входа в то ущелье появились всадники, и они поскакали следом за царевной, и она взяла лук, и положила стрелу на тетиву, приготовившись стрелять.

Но тут с грохотом стали рушиться с вершин камни, и иные упали на воинов Бедр-ад-Дина и убили их, а иные перегородила ущелье и тропу, что шла по нему, так что оставшимся в живых всадникам не было больше пути к Бади-аль-Джемаль. И они повернули назад и поехали прочь, оплакивая своих товарищей. А царевна поехала дальше ущельем, высматривая, где же собака, но та пропала без следа.

И царевна выбралась из горной местности на равнину и поехала куда глядят глаза, потому что вернуться на пристань она не могла из-за обвала, а другого пути к той пристани она не знала. И она ехала таким образом до вечера, а вечером увидела на вершине горы полуразрушенную башню и решила, что может там переночевать.

А в той башне жил старый мудрец, маг и звездочет, и она казалась разрушенной лишь с виду, и всякий, кто входил в его жилище, был поражен росписью стен, и коврами, и одеждами рабов, черных и белых. И Бади-аль-Джемаль была крайне удивлена, когда ввела туда за повод коня, и вдруг ей навстречу выходят слуги, и забирают коня, и ведут ее в светлую комнату, и навстречу ей выходит почтенный старец и приветствует ее!

И Бади-аль-Джемаль тоже приветствовала старца, и на его расспросы ответила, что была на охоте, и заблудилась в горах, и не знает дороги домой.

Но старец понял, что перед ним не юноша, а девушка, ибо был умудрен годами, и он усадил Бади-аль-Джемаль, и велел принести столик с ужином, и накормил ее, и напоил, а потом велел слугам принести доску и песок. И он раскинул песок, и вышло, что перед ним сидит царевна, сестра царя Джаншаха. И мудрец осведомил царевну, что ему известна ее тайна. Тогда Бади-аль-Джемаль рассказала ему, что произошло во дворце и каковы ее обстоятельства.

Мудрец велел принести свои гадательные книги, и долго смотрел в них, и рисовал на песке линии, прямые и изогнутые, и знаки, и буквы. А потом он сказал Бади-аль-Джемаль так:

— Судьба Бедр-ад-Дина воистину связана с судьбой сына твоего брата, но недостаточно спасти мать ребенка. Если в час его появления на свет его не будет охранять могущественный талисман царицы Балкис, все твои старания будут напрасны, о царевна. Талисман этот находится у мага по имени аль-Мавасиф, и он живет далеко отсюда в Облачных горах. И я могу послать к нему гонца из подвластных мне духов, и этот гонец принесет талисман, а ты тем временем живи у меня, но только никуда не выходи из башни, особенно по ночам, ибо здесь живет немало джиннов, подданных синего царя, и это племена правоверных джиннов, и они поклоняются Аллаху великому, могучему. Но все же я советую тебе проявить осторожность.

Но начертал калам — как судил Аллах! Три дня и три ночи провела царевна в башне, и рабы мудреца служили ей, и она ждала возвращения гонца. А к концу четвертого дня грудь царевны стеснилась, и она бродила по башне, пока не вышла наружу, и прошла немного, и села на землю. А там рос куст с ягодами, и царевна сорвала несколько ягод, и съела их, и ее потянуло в сон, и она легла на землю и заснула.

И когда она внезапно проснулась, то не ощутила под собой земли, и открыла глаза, и вдруг видит — ее несет по небу в объятиях джинния, и земля далеко внизу, а звезды близко.

И царевна подумала, что это — пучки пестрых сновидений, и опять закрыла глаза.

А эту джиннию звали Азиза, и у нее была двоюродная сестра по имени Марджана, а в обычае джинний из этого рода было искать себе возлюбленных среди людей. И марджана полюбила одного купца, по имени Ильдерим, и показала его Азизе, и Азиза стала искать юношу, который превзошел бы красотой Ильдерима. И она под видом шейха проходила мимо пристани, и увидела Бади-аль-Джемаль, и пленилась ее лицом и станом, и родинкой на щеке. Но Азиза не знала, что это — девушка, потому что видела ее на коне, и с саблей в руке, и Бади-аль-Джемаль наносила удары и отражала их, как один из тех бойцов, которых цари приберегают на случай опасности.

И азиза полюбила Бади-аль-Джемаль, и известила об этом свою сестру Марджану, и вышел у них спор о том, чей возлюбленный лучше, и Марджана предложила принести Бади-аль-Джемаль и Ильдерима в назначенное место, чтобы сравнить их.

И это Азиза спасла Бади-аль-Джемаль от погони, обернувшись черной собакой и сбросив камни на воинов Бедр-ад-Дина, а потом она три дня кружила вокруг башни мудреца, но начертанные на стенах и над дверью знаки не позволяли ей проникнуть внутрь. Но когда Бади-аль-Джемаль отведала ягод и заснула, джинния Азиза взяла ее в объятия и полетела.

Я увидела внизу землю и поняла, что мне снится удивительный сон. То, что во сне можно летать, я знала давно, но никогда еще этот полет не был таким стремительным и высоким.

Тело мое было расслаблено, я ощущала, что меня держит в воздухе какая-то сила. Но тут я стала опускаться, приблизилась к земле и меня осторожно положили на мягкую траву. Я сквозь ресницы посмотрела, кто это выпустил меня из объятий, и убедилась, что сплю и грежу. Это была девушка, красивая и прелестная, со стройным станом и лицом, подобным луне, но только в два человеческих роста высотой. И на вид она была совсем юной.

Одновременно опустилась рядом и другая джинния, постарше, и с перепончатыми крыльями, а моя была с оперенными. Та тоже принесла в объятиях человека и уложила его рядом со мной.

— Крепко ли оба спят, о Азиза? — спросила вторая джинния.

— Пока мы не разбудим их, они не проснутся, о Марджана, — отвечала Азиза. — Ну вот, они лежат рядом и мы можем наконец сравнить их и сказать, чьи качества превосходнее. Взгляни, мой возлюбленный подобен обрезку месяца, и это про него сказал поэт:

— Стихи поэтов — это стихи поэтов, и не более того! — возразила Марджана. — Если нам они понадобятся, мой возлюбленный не станет припоминать то, что было до него, а сам сочинит их сколько надо. Он истинный лев пустыни, копье пророка, непобедимый боец. Он не дитя, которое проснувшись, плачет от страха и просится к матери. Он — мужчина, наилучшее создание Аллаха, о Азиза. Возможно, через несколько лет и этот мальчик милостью Аллаха тоже станет мужчиной.

— Ты ошибаешься, о злоречивая! — воскликнула тут Азиза. — Я своими глазами видела, как этот мальчик, совершенный по утонченности и изнеженности, поражал суровых воинов и саблей, и стрелами своего лука! Я не стану называть его львом пустыни, но давай дадим им обоим сейчас боевых коней, и кольчуги, и оружие, и выпустим их на ристалище, и тогда поглядим, твой победит или мой!

— И не жаль тебе этого ребенка? — ехидно осведомилась Марджана. — Ведь мой возлюбленный поразит его одним ударом и меч выйдет, блистая, из его спины!

Они еще какое-то время ссорились и пререкались, а я из природного любопытства повернула голову и незаметно поглядела, что это за лев пустыни и образец доблестей лежит со мной рядом.

И я увидела лицо из тех лиц, что поражают женщин и девушек, подобно копью пророка, и обладатель этого лица был воистину лев пустыни, покоряющий доблестных и уничтожающий соперников. И у него были брови, подобные изогнутому луку, и зубы, подобные жемчугу, и он был заметнее, чем знамя над воинами, и глаза у него были черные, и мускусом веяло от его дыхания. И он тоже искоса смотрел на меня.

— О Аллах, за что ты посылаешь мне такие сны? — прошептал этот человек так, чтобы я могла услышать. — Ведь мне опять придется натягивать кольчугу, и садиться на спину коня, и догонять, и поражать, и нет спасения от этого бедствия!

— Кто ты, о человек, принесенный джиннией? — спросила я. — И что значат твои слова о снах, конях и кольчугах?

— Я купец из купцов Басры, о юноша, — отвечал он мне. — И имя мне Ильдерим. И Аллах покарал меня любовью джиннии, и она насылает на меня диковинные сны, и приходит ко мне под видом прекрасных девушек, и я наслаждаюсь ею, а потом вдруг просыпаюсь в своей постели, и оказывается, что все это — пучки сновидений. Но эта безумица, джинния Азиза, еще не приносила мне такого юного и прекрасного лицом соперника.

— Мне тоже показалось, что это сон, о Ильдерим, — сказала я ему. — А мое имя Хасан, и я сын кади, и моя история достойна того, чтобы быть записанной иглами в уголках глаз в назидание поучающимся!

— А знаешь ли ты, о Хасан, что эти две развратницы сейчас разведут нас по разным концам ристалища, и дадут нам конец, и мечи, и копья, и нам придется сражаться ради того, чтобы Марджана одержала верх в соперничестве с Азизой? — спросил меня Ильдерим.

— Клянусь Аллахом, я не подниму против тебя меча, — ответила я ему. — Аллах покарает меня, если я лишу жизни обладателя таких совершенств.

— И я тоже не подниму против тебя меча, о Хасан, — прошептал Ильдерим. — Ибо впервые я вижу юношу, чья красота затмевает четырнадцатидневную луну! А судя по разговору, ты из благородных, и твоя жизнь теперь для меня драгоценна.

Но тут обе джиннии прекратили свой спор и воистину, как предсказал Ильдерим, взяли нас в объятия и разнесли по разным концам непонятно откуда взявшегося ристалища.

Но поскольку в снах все берется непонятно откуда, я уже не удивилась. И лишь загляделась на остатки сидений, и колонны, и развалины храма вдали, на холме, ибо все это, посеребренное лунным светом, видела я вокруг ристалища. И это было место, выбранное древними царями, где тысячи лет назад состязались воины колесниц, место овальное по форме, в тысячу локтей длиной.

А на другом конце ристалища Ильдерим уже стоял возле коня, и поверх кольчуги на нем был белый плащ, и кольчуга сияла из-под него как солнце, и в руке Ильдерима было копье, и сам он был стройнее самхарского копья.

— Торопись, о Хасан! — протягивая мне кольчугу, говорила Азиза. — Торопись, ибо скоро взойдет солнце, а мы, джинны, даже из рода правоверных джиннов, не можем летать при дневном свете, ибо ангелы Аллаха имеют власть поражать нас днем огненными стрелами. Порази этого нечестивого, и ты получишь столько сокровищ, сколько не унесут сто верблюдов, и ты станешь моим возлюбленным, и я поселю тебя во дворце из чистого золота!

Я натянула кольчугу, и она облегла меня так, что стали видны все округлости и выпуклости моего тела, но джинния Азиза была слишком увлечена приготовлениями к поединку, и вывела из мрака коня, и достала из-за своей спины копье, и протянула мне копье и поводья. А я уже успела накинуть белый плащ, такой же, как у Ильдерима, и мы стояли на разных концах ристалища, сжимая копья, и глядели друг на друга. И я тогда дала себе клятву, что не отобью его копья, даже если оно будет нацелено прямо мне в грудь, чтобы не причинять вреда обладателю черных глаз и сходящихся бровей. И тем легче было мне давать клятвы, что я знала — еще немного, и наступит миг пробуждения, и я встану, и пойду в башню, где ждет меня старый маг, и узнаю, не принесен ли талисман царицы Балкис от аль-Мавасифа.

— Сейчас ты сядешь на коня, и мы подадим сигнал, и вы начнете съезжаться, — сказала Азиза.

И я положила руку на холку коня, желая сесть в седло, и точно так же коснулся своего коня Ильдерим, так что мы были как бы отражения друг друга, совсем одинаковые в этих белых плащах, в ослепительных кольчугах, только он был выше ростом и лицо его было обрамлено черной бородкой, какие носят молодые купцы. Но кони у нас были похожи как родные братья, и это были боевые кони с сильными ногами, и о них сказал поэт:

В ночь с 5 на 6 июля 1898 года домовладельцы, живущие на Большой Купеческой, их семьи и постояльцы были разбужены выстрелами. Перестрелка была короткая. Выглянув в окна и убедившись, что нигде нет пожара, обыватели улеглись спать.

Наутро полицейские сыщики обходили дома справа и слева от участка, недавно приобретенного негоциантом Зибенштейном, спрашивали о количестве выстрелов, о прочих звуках, о точном времени пальбы и о тому подобных глупостях. Обыватели поняли, что револьверной стрельбой баловались в будущем Зибенштейновом доме, который строили с прошлого года и уже подвели под крышу. Владелец оптового склада колониальных товаров Лабуцкий по вечерам играл в трактире с частным приставом Беренсом на бильярде и по дружбе спросил его, что случилось.

— Да вроде ничего не случилось, — сказал Беренс. — Может, студенты дурака валяли. Стекла в первом этаже перебиты, и всё.

Студентов не поймали, собранные сыщиками гильзы выбросили, стекла Зибенштейн купил новые — так это дело и забылось.

А меж тем особняк, еще не став настоящим домом, приобрел первого жильца.

Это был столичный житель Адам Боннар, забравшийся в провинциальный портовый город по важной причине — он служил в частном сыскном бюро и преследовал плохого человека, лишившего жену самого обер-полицмейстера фамильных бриллиантов. Бриллианты отнюдь не были украдены, а просто исчезли при очень сомнительных обстоятельствах — были там и тайные визиты полицмейстерши в некую гостиницу, и вранье насчет помирающей тетушки, и сплетни прямо в каком-то гомерическом количестве. Потому-то пострадавший супруг через подставное лицо обратился к светилам частного сыска.

Как Адам, идя по следу, оказался в недостроенном доме, кто именно там его встретил, чья пуля вошла в сердце, когда в подвале образовалась яма глубиной в целых два аршина, куда потом подевались лопаты — не суть важно. Тело неудачника злодеи закопали и разбежались.

Менее всего они могли предположить, что такая смерть — вернейший путь к бессмертию. Уже на следующую ночь Адам бродил по особняку, плохо понимая, что с ним случилось.

Привычка сопоставлять факты и делать выводы очень пригодилась — вскоре Адам догадался, что стал привидением, привязанным к дому надолго — видимо, до того дня, когда найдут его прах, захоронят по-человечески и отпоют. Но особняк Зибенштейна строился на века, пол в подвале замостили каменными плитами, и мало надежды было, что кому-то придет в голову под ними ковыряться.

Адам погоревал и понял, что нужно чем-то занять себя. Он привык жить деятельно, весело, и боялся, что скучное существование привязанного к дому привидения — вернейший путь к безумию.

Он наблюдал за строителями, видел их мелкие хитрости, бродил по саду, слышал, как за высоким забором в кустах дважды в неделю возится парочка, и вычислял: отчего дважды в неделю, кем служит кавалер, если в иные дни занят, и почему бы им не пожениться.

Сперва его мир был ограничен этим забором. При попытках перелезть или перепрыгнуть (Адам мог теперь подскакивать на сажень в высоту) бывшего сыщика отбрасывало нечто вроде прозрачной натянутой простыни. Но однажды ночью он обнаружил, что обойщики и декораторы не заперли ворота. Ночь была лунной, и от щели между створками начиналась светлая дорожка. Адама осенило, он пошел по ней — и даже пересек улицу.

Покойный сыщик был убежден в своей незримости — ведь слонялся же он по вечерам среди маляров и паркетчиков, а его никто не видел. И он даже испугался, услышав хриплый бас:

— Ого! Еще одно несчастное создание навеки к сей скорбной юдоли прилепилось!

Адам еще не отвык при опасности хвататься за револьвер, вот только оружия теперь не имел — непонятным образом вся его одежда, включая хитрые новомодные подтяжки для носок, перешла в призрачное состояние, а револьвер — дудки!

— Не трепещи! — прорычал бас. — Пива желаешь ли?

— Пива? То есть как?

Адам за то время, что состоял в привидениях, ни аппетита, ни жажды не испытывал, что его немного огорчало — при жизни он был любитель хорошего застолья и часы, проведенные за столом в хорошей компании, считал самыми полноценными. Ему сильно недоставало ритуала — с усаживанием, расправлением салфетки, поклонами кельнера или полового, шутками сотрапезников, сосредоточенным выбором блюд и вин, тостами и кулинарными комментариями.

— А вот! — И перед Адамом предстал бородатый призрак в коричневой рясе, с непокрытой головой и с бочонком на плече.

— И что, оно… льется?.. — растерянно спросил Адам.

— И как еще льется, чадо! Имя свое почтенное соблаговоли изречь.

— Адам Боннар, к вашим услугам.

— А я, чадо, брат Альбрехт, бенедиктинского ордена недостойная овца. Подноси уста!

— Как это — уста?

— Кознями сатанинскими я пивом-то снабжен, а кружки мне не дали. Вот — брожу, чая обрести собрата, кой подержал бы для меня бочонок, а я для него подержу. В одиночку пить не то чтоб несподручно, а вовсе даже невозможно.

Призрачное пиво оказалось неплохим, и Адам подивился тому, что у призраков сохраняются вкусовые ощущения. Вот только пить, приспосабливаясь к дыре в бочонке, оказалось неудобно.

— Соседи, стало быть, — сказал брат Альбрехт. — Сие славно и пользительно. Будет с кем словцом перемолвиться. Тебя, чадо, как угораздило?

Адам рассказал историю с бриллиантами.

— Ну и дурак ты, чадо, — заметил брат Альбрехт. — Заманить себя позволил — вот и слоняйся теперь до скончанья века, пока умом не тронешься, как наш гусар. Хотя он, может, в безумии скончался, того знать не могу, ибо на вопросы не отвечает, а чуть что — за саблю хватается.

— Тут и гусар есть?

— А также гусарова кобыла! Я полагаю, он лет с сотню как переселиться изволил. И с кобылой вместе. Ты, чадо, знай — я в скорбной юдоли четыреста лет обретаюсь, я тут старший. Был еще рыцарь Тагенбург, да пропал, а веселый был рыцарь! Сядет, бывало, под окошком и поет, и поет! Заслушаешься! Сдается, извели рыцаря. Не всем пенье нравится, а сосудам сатанинским так и вовсе оно противно.

— Кому?

— Бабам! Ибо всякая баба есть сосуд скверны и вместилище соблазна, — брат Альбрехт вздохнул. — Есть у нас и свое вместилище, у реки является. Я туда не хожу, дабы не оскверниться. Тагенбург от старости позабыл, у которого окна свои серенады распевать, то там, то сям садился. А голос-то людишкам слышен…

— Как это слышен? — удивился Адам. — Я в своем доме нарочно кричал — сам себя слышу, а маляры меня — нет.

— А это, чадо, нашего закона исполнение. Не понять, кара или награда, а только чего в смертный час сильнее всего желал — то и получаешь. Только радости от того мало. Тагенбург вот желал для красавицы такое спеть, чтобы услышала и снизошла… то есть на ложе грешной страсти снизошла. Ну вот, ему голос дан. Я, когда меня обломками башни завалило, в бред впал, пить просил, но не воды, а пива. Вот оно, пиво. И все не кончается. А который год уж пью. А ты, чадо, чего желал?

— Я бриллианты найти желал, — признался Адам. — Думал, у них бриллианты при себе…

— Ох ты, святой Гервасий и все присные его! Искать тебе, чадо, теперь те камушки до второго пришествия, — сделал вывод брат Альбрехт. — Вот отчего ты остался, а не вознесся. Я для пива сдуру остался, ты — для камушков. Тот сосуд скверны, что у реки шатается, тоже чего-то, видать, горячо возжелал. Оттого-то ты, полагаю, и не мог выйти за пределы забора — тебе казалось, будто камушки где-то в доме.

— Так вот, вышел же!

— По лунной дорожке?

— Да!

— Это тебе удача выпала. По лунной дорожке далеко зайти можно. Главное — метку оставить. Меня отец Теофраст научил. Он являлся, потому что не отпели. А как отпели — вознесся. Уж от кого он эту мудрость перенял — на спрашивай, не ведаю. При мне денег, когда помирал, было — разбитый горшок с талерами, на полгорода их хватило, потому и шастаю. Чей горшок — неведомо, но коли я, помирая, на нем лежал, выходит, мой. У тебя, чадо, талеры или фердинги при себе есть?

Адам покопался в карманах, сильно сомневаясь в успехе, — если револьвер не перешел в призрачное состояние, то и деньги, видно, тоже. Но несколько монеток, завалившихся за подкладку, нашлось — наверно, сила, создавшая призрачную плоть, их просто не заметила.

— Клади сюда, в крапиву, — велел брат Альбрехт. — Теперь ты и без лунной дорожки дойдешь до сего места. Ибо тут твое имущество — имеешь право! Но учти — выходить за ворота можешь только ночью. Шастать по своему обиталищу — когда угодно, а за пределы — от восхода до заката.

— Это как? — удивился Адам.

— От лунного восхода до лунного заката, бестолковое чадо!

Посидели на лавочке у ворот, выпили еще пива, потолковали о сосудах скверны и с рассветом разошлись.

Иметь приятеля для призрака — сперва праздник, потом — дело привычное, наконец — тяжкий крест. Брат Альбрехт рассказал все монастырские истории и повторил их раз двести, Адам рассказал все подвиги частного сыскного бюро и повторил их раз триста, после чего оба как-то одновременно устали от дружеского общества, и даже бездонный бочонок с пивом был бессилен помочь. А время шло, события мельтешили, опять людишки стреляли, пушки грохотали, дома рушились, особняк неоднократно поменял жильцов, над подвалами, оставшимися от бенедиктинского монастыря, возвели дивное здание в двадцать этажей, на которое и смотреть было страшно.

Разумеется, за это время Адам не нашел и следа пропавших бриллиантов, хотя раскрыл несколько преступлений поблизости от особняка просто так, из любви к искусству, чем очень порадовал брата Альбрехта. Жаль, что донести имя главного злоумышленника до людей не удалось.

В один прекрасный день Адам сидел в особняке, который теперь, как в конце позапрошлого века, опять занимала одна семья, и смотрел телевизор. Сам он включать эту штуковину не мог, вся надежда была на хозяйку, красивую женщину, целыми днями смотревшую бесконечные истории про других красивых женщин. Брат Альбрехт, который мог приходить в особняк, от телевизора наотрез отказался. Он сказал, что в земной жизни вместилища соблазна многим ему напакостили, и вовсе незачем смущать собственный покой, глядя, как они предаются разврату.

Вошел супруг дамы, к которому Адам чуточку ревновал.

— Ну, всё о’кей, можно собираться, — сказал он. — Послезавтра вылетаем — и целых две недели я твой!

— На Сардинию? — спросила женщина.

— Как ты просила — на Сардинию! Просто лежать на берегу и балдеть! А что?

— Но ведь это не какая-нибудь рыбацкая деревня? Там есть хоть пара ресторанчиков?

— Наверно. В отеле точно что-то есть. Но мой тебе совет — всё ценное оставить дома. Давай-ка собирай свои блестяшки, я их запру в сейф.

Адам, хотя и охотился за бриллиантами, не очень в них разбирался. Из любопытства он проследил, как супруги собирают бархатные коробочки с украшениями в железную коробку и как прячут ее в замечательный сейф, отыскать который было совсем непросто — он был вмурован в перекрытие между этажами, и дверца открывалась в ванную.

— Надо было теткины камушки сдать на экспертизу, — сказала хозяйка. — Я все думала — Финкельману или Гроссу, собиралась, собиралась… С одной стороны, Финкельман может найти хорошего покупателя…

— С другой — черт ее, покойницу, знает, откуда она взяла эти камушки. Про нее всякое говорили. Пусть пока полежат. Торопиться некуда, — прервал супруг. — Найдем кого понадежнее Гросса или Финкельмана. В худшем случае — отдадим камни заново огранить, на оправу охотники найдутся… Где они?

— В спальне.

— Ну так неси сюда, чего ты ждешь?

Три длинные кожаные коробочки не сразу удалось пристроить в сейф.

— Теперь главное — не забыть включить сигнализацию, — напомнила хозяйка.

— Этим пусть Столешников занимается. Я его попросил — он эти две недели у нас поживет. Будет по вечерам включать свет и музыку.

— Это ты хорошо придумал.

Столешников был подчиненным хозяина, подчиненным-неудачником: все попытки сделать из него по старой дружбе делового человека были обречены на крах скорый и беспощадный. В конце концов он стал чем-то вроде доверенного лица и исполнителя мелких несложных поручений, это его устраивало, да и хозяина тоже — кто-то же должен организовать ремонт холодильника и доставку дров для камина.

Этот человек Адаму нравился — он был тихий, кроткий, деликатный, старался лишний раз о себе не напоминать. И он был благодарен за всё, как будто не получал награду за труд, а просил милостыню. Еще Столешников любил интересные книжки, и Адам заранее радовался тому, что будет через плечо читать всякие заковыристые истории про английских, французских и американских сыщиков. Это было лучше всякого телевизора.

Хозяева уехали, четыре дня Адам со Столешниковым жили в особняке душа в душу. На пятый стряслась беда.

Адам вышел прогуляться и выпить пива с братом Альбрехтом. К тому времени он уже имел четыре маршрута за пределами двора, помеченные монетками. Один удалось проложить прямо к многоэтажному дому, под которым лежали почти истлевшие косточки брата Альбрехта. Больше монеток не было.

— Ходил к мосту, гусара встретил, — рассказывал брат Альбрехт. — Чем дальше, тем хуже. Уже и саблей машет, когда скачет на кобыле по мосту. Раньше просто в полнолуние садился верхом, носился по городу, выезжал на мост галопом и посреди реки рушился в воду. Теперь же — с саблей. Людишек пугает до полусмерти.

— Отчего его видят? — спросил Адам.

— Я ж тебе, чадо, толкую — видать, перед дурацкой своей кончиной возжелал, чтобы все видели, как он несется по наплавному мосту и в пучине гибнет. Вот оно и сбылось. Там, на дне, его косточки, видно, лежат, вместе с кобыльими. И мост уж не тот, он лет сто как каменный, а наш дурак никак не угомонится… вот кара так уж кара… чадо! Слышишь? У тебя там что-то делается неладное!

Адам помчался к особняку. Теперь и он разбирал голоса. Брат Альбрехт, взгромоздив на плечо бочонок, летел следом.

В особняке их встретил Столешников. Точнее сказать, Столешниковых было двое. Один лежал на полу, скрючившись, держась за простреленный живот, а другой стоял над ним на корточках, пытаясь зажать рану, да только как ее зажмешь призрачными пальцами?

— Ого, чадо! — сказал брат Альбрехт. — Вот тебе и соседушку даровали.

— Что тут было? Кто это вас? — спросил Адам. — Где он?

Призрачный Столешников посмотрел на него снизу вверх — и вскочил.

— Полицию вызвать надо! Полицию!

Еще не зная своих новых способностей, он взмыл под самый потолок.

— Угомонись, чадо. Не можем мы никого вызвать, увы нам, — горестно ответил брат Альбрехт. — Ибо не слышат нас и не разумеют.

— Я вас спрашиваю, что тут было! Отвечайте живее! — требовал Адам.

— Да какая уж тут живость… — проворчал брат Альбрехт.

— Пришли трое! Я сигнализацию не включал, они как-то догадались! Где сейф — они знали… а как я мог помешать?.. Что хозяева уехали — знали, все знали!..

— И что сейф?

— Выдернули, сволочи! У них домкрат с собой был… Унесли сейф!

— А вас — ножом?

— Да, я лежал, всё видел… Я их запомнил! Я их узнаю!

— Запомнил, узнаю! — передразнил брат Альбрехт. — Чадо ты неразумное!

— Погоди, погоди! — перебил его Адам. — Какое у вас, Столешников, было последнее желание? Самое последнее?

— Догнать, отнять! Что я теперь Антонычу скажу?..

— Ничего ты ему не скажешь. Ибо говорить с людишками ты вряд ли сумеешь, — сообщил приятную новость брат Альбрехт.

Столешников не сразу осознал свое положение. А когда понял, что одна жизнь завершилась и другая началась, — зарыдал.

— Ну вот… — Брат Альбрехт вздохнул. — Ну как ты, чадо, мог им противостоять? Они — хуже пьяных ландскнехтов, а ты что? Ты — ягненок, чадо. Ну, не уберег, и что же теперь? Смирись, вытри нос, что тебе, горемычному, еще остается? Скорби, но в меру!

— Но он хотел догнать и отнять! Значит, он может полететь следом! Послушайте, господин Столешников, вы теперь умеете летать!

— Догонит — а дальше что? — разумно спросил брат Альбрехт. — Как отнять-то? Ты, чадо, лучше помоги его отсюда увести. Смотреть на свою бренную плоть тяжко, мысли зарождаются безумные.

Монах был прав, но объяснить эту правоту новорожденному призраку удалось с большим трудом.

Во дворе особняка Столешников уже не рыдал, а говорил тихо и горестно:

— Он мне во всем доверял… он мне операцию оплатил… он меня в санаторий за свой счет отправил… я за него умереть был готов…

— Ну вот и преставился. Рассвет скоро, чадушко Адам, — сказал брат Альбрехт. — Пора мне в подвал. А за этого страдальца не бойся. Рук на себя не наложит. Ныть будет — это уж точно, ныть и скулить.

— Не может быть, чтобы последнее желание не исполнилось, — упрямо твердил Адам.

— У тебя же не исполнилось.

— Исполнится! Или ты, чертов угодник, наврал про желания?!

— Эй, потише, потише! — закричал брат Альбрехт. — Очумел, взбесился!

Он вместе с бочонком перемахнул через забор, Адам — следом.

— Да ну тебя! Пошел ты к бесам зубастым! — выкрикивал брат Альбрехт, летя вдоль улицы. Адам преследовал его, напрочь забыв, где метки.

Вдруг монах остановился и даже подался малость назад.

— Сгинь, рассыпься, сгинь, рассыпься, Люцифер проклятый! — возгласил он.

Дорогу ему заступил не Люцифер, не Асмодей и не кто-то помельче из всего адского воинства, а всего лишь кот — большой черный кот. От прочих четвероногих своего племени он отличался тем, что явно не знал чувства страха, да еще зеленые глаза полыхали ярче, чем полагалось бы.

Адам увидел кота — и тоже испугался, хотя, казалось бы, чего уж бояться привидению?

И тут кот заговорил.

— Скажите, любезные, как выйти к собору святого Гервасия, что у реки? — спросил он.

— Прочь, Люцифер, прочь! Изыди, сатана! — завопил брат Альбрехт и запустил в кота бочонком. Но призрачный бочонок вреда животному не причинил.

— Погоди, не ори! На что Люциферу собор святого Гервасия? — спросил озадаченный Адам. Коты ему и в прежней жизни были симпатичны.

— Ты, любезный друг, кажешься мне разумным, — сказал кот. — Конечно же, я не Люцифер. Я Дамиан Боэций и совершаю увеселительное путешествие.

— Ты не Дамиан Боэций, — твердо возразил брат Альбрехт. — Дамиановы труды я читал! Он был богобоязненный старец чистейшей жизни и кристальных помыслов! А ты — бес!

— Я полагал, что встретил разумных собратий по несчастью, — кот покачал головой. — А тебе демоны мерещатся. Сейчас я вам явлюсь, и вы всё поймете.

Светлые иголки выросли из черной кошачьей шубы, слились, образовалось облачко, затрепетало, вытянулось, и полминуты спустя перед братом Альбрехтом и Адамом стоял благообразный полупрозрачный старец. При этом кот остался на своем месте и от такого чуда не пострадал.

— Он наш! — воскликнул Адам. — Но, господин Боэций, что это значит?

— Я всю земную жизнь провел в обители, но перед смертью очень жалел, что не повидал мир, — признался старец. — Я ведь ушел в обитель еще мальчиком. И вот я остался в своей обители, и жил в книгохранилище, и тосковал. Сколь горестно было мое бытие! А у нас имелась полка с запрещенными книгами, и один молодой брат по ночам приходил их читать. Я при жизни их не трогал, а в новой жизни… раз уж я всё равно стал призраком… я решил — большого вреда не будет… Стоя за его плечом, я вычитал кое-что важное. Оказывается, привидение, привязанное к месту, где лежит бренный прах, может путешествовать! Для этого нужно найти кота, имеющего особые способности, и с ним договориться! Так-то, чада мои! Таких котов мало, но я искал и ждал, ждал и искал! Кот был ниспослан мне, и теперь я неторопливо путешествую из города в город, подобно премудрому Одиссею во чреве Троянского коня, смотрю на диковинки и помогаю коту прокормиться.

— Договориться с котом? — недоверчиво спросил брат Альбрехт. — Нет, нет, такому не бывать! И кот — дьявольское отродье, и ты мне доверия не внушаешь! Ты не Дамиан Боэций, а бес!

— Как знаешь, любезный брат, — кротко ответствовал старец. — А коли вздумаешь последовать совету, ищи кота, который умеет летать. Он-то тебе и нужен. Договориться с ним несложно — он отзывчив на ласку. Так где тут собор святого Гервасия?

— Прямо и направо, — монах показал рукой. — Но я пойду за тобой следом. Если ты бес — ты и близко не сможешь к нему подойти! И тут уж я посмеюсь над твоим позором!

— Благодарствую — и прощайте, мои любезные, — сказал на это старец и превратился в облачко. Оно окутало кота, съежилось, втянулось в светлые иголки, иголки исчезли, и кот преспокойно отправился в указанном направлении.

— Ложь, ложь, ложь… — бубнил брат Альбрехт. — Нас учили опасаться! Соблазн и ужас!

— Но это моя единственная возможность найти бриллианты! — воскликнул Адам. — И для господина Столешникова это единственная возможность найти своих убийц и похитителей сейфа!

— На что тебе теперь эти камушки, бестолковое чадо? — спросил брат Альбрехт. — Их хозяева давно померли. Как искать наследников — неведомо. И что может сделать этот несчастный со своими убийцами? Плюнуть им в рожи — и то бессилен.

Он поспешил за котом, чтобы убедиться в его бесовской сути, а Адам полетел в особняк к Столешникову.

Тот сидел во дворе и горестно вздыхал.

— Сударь, у нас есть способ вернуть сейф, — сказал ему Адам. — Даже не способ, а идея. Но ничего, кроме нее, нет. Я уже давно знаю о жизни только то, что показывает телевизор. Может, вы осведомлены лучше. Не слыхали ль вы о летающих котах?

— Мне только сумасшедших тут не хватало, — ответил Столешников. — Это мысль… лучше всего мне было бы сойти с ума, ничего не знать и не помнить…

Адам невольно вспомнил про безумного гусара.

— Нет, два спятивших привидения для одного провинциального города — это уж слишком. Коты, коты… где бы разжиться валерьянкой?..

— Как вызвать милицию? Никто ведь не догадается сюда заглянуть… приедет Антоныч — он и найдет… ох, что он обо мне подумает?..

— О покойниках плохо не думают, это грех. Валерьянка, валерьянка… у хозяйки были какие-то успокоительные шарики, но как их вынести во двор?..

Адам знал, что призрачными руками не открутить крышку вещественного пузырька. Но всё же полетел в особняк и попытался. За этим занятием его застал брат Альбрехт.

— Смиренно каюсь, — сказал монах. — Я дурак. Это и впрямь мудрый Боэций! Он сидел на ступенях соборной лестницы, и с ним ничего не случилось! Чудо, чудо!

— Котов искать надо. Двух. Мне и господину Столешникову, — проворчал Адам. Задача была непростая, обременительная и трудоемкая, но она его радовала — наконец-то он мог действовать.

— Но сперва пиво.

Следующие сутки были потрачены на возню с соседскими котами. Сидя у мусорки, Адам подстерегал их и обращался к каждому особо с ласковыми словами и призывом «кис-кис». Некоторые чуяли привидение, прижимали уши и шипели. Нежности к Адаму не испытал ни один.

Люди в мундирах появились два дня спустя — кто-то из знакомцев Антоныча привез обещанную технику, две дорогие рации вместе со стационарной установкой, чтобы передать Столешникову, и обнаружил сперва открытую дверь, потом мертвое тело. Адам, сидя на шкафу, наблюдал, как молоденький белобрысый следователь изучает обстановку, как его помощники ищут отпечатки пальцев там, куда нормальный человек руками не полезет, как упаковывают для выноса тело. Он понял, что найти преступников будет очень трудно — придется вызывать хозяев особняка, выяснять, кто мог знать про сейф, про его содержимое, и задавать множество иных вопросов. А время шло, и ценности, наверно, давно попали к новому владельцу.

Но кое-что полезное Адам всё же узнал. Он слышал, как расспрашивают женщину, которая следила за порядком в особняке, он сообразил, как строится допрос. И первым делом пустил в ход знания, пытая бедного Столешникова. Плохо было, что он никак не мог записать ответы.

— Помяните мое слово, чада, это всё затеял какой-нибудь сосуд скверны и вместилище соблазна, — подсказал брат Альбрехт. — Они знают цену украшениям!

— Ты бы лучше придумал, где и как взять валерьянку.

— Послушай, чадо, смирись, — брат Альбрехт похлопал Адама по плечу. — Оставь свои труды. Может, такой кот один лишь на всё мироздание и был, достался Боэцию…

— Я от безделья устал хуже, чем от трудов, — ответил Адам. — В кои-то веки я могу заняться делом!

— Я в сем состоянии долее, нежели ты, а желания творить дела не испытываю.

— Потому что ты и при жизни был бездельником!

С Адамом случилось то, чего раньше ни с одним привидением не случалось: у него родилась мечта.

Он мечтал о работе так, как ни один Ромео не мечтал о своей Джульетте. Ведь если договориться с котом — можно будет ходить по всему городу, днем и ночью, и даже пользоваться кошачьими лапами! А когтистые лапы на многое способны!

Он поделился со Столешниковым, но тот впал в жестокую хандру, сидел на одном месте, раскачиваясь, вздыхал и охал. Безумный гусар носился где-то далеко, а о женщине, которая иногда являлась на речном берегу, брат Альбрехт рассказывать отказался. Был бы кот — можно было бы и до нее добраться…

Вскоре прилетели с Сардинии хозяева особняка, и разговаривал с ними в комнате, где нашли тело Столешникова, пожилой крупный мужчина с почтенной сединой и таким лицом, будто он знает всё на свете. А молоденький следователь был отстранен от дела исключительно из-за своей молодости и неопытности, и Адам ему сочувствовал.

Но тот, видно, переживал из-за убийства, которое ему не позволили раскрыть, и однажды вечером Адам встретил его возле особняка. Следователь обходил его неторопливо, разглядывал окна, изучал забор. А потом свершилось второе по порядку чудо — первым Адам считал появление Дамиана Боэция.

Навстречу следователю вышел из кустов Хавчик из соседнего дома. Адам проверял этого матерого котяру на любовь к привидениям, и когти пролетели сквозь бесплотную руку с непостижимой скоростью. Видимо, Хавчик был или в прекрасном настроении, или голоден. Он, задрав хвост, подошел к следователю, а тот опустился на корточки, чтобы исполнить ритуал чесания под мордочкой и за ухом.

— Может, хоть ты их видел, дружище? — спросил следователь. — У меня дома такой же зверь сидит — он бы, если бы видел, догадался бы, как доложить…

Вот этот зверь и требовался Адаму. Откуда-то возникла уверенность: он обязан быть летучим! И Адам помчался к брату Альбрехту мириться, потому что без монаха не мог бы выследить, где живет следователь.

Дело захватило его! Жизнь приобрела смысл! Мечта являлась в образах! Адам уже показывал мохнатой лапой на буквы, а следователь составлял слова!

— Безумствуешь и сумасбродствуешь, чадо, — сказал брат Альбрехт. — Это тебе искушение. Ты должен мирно жить, а не вселяться в грешную котовью плоть. Вообрази, какие соблазны тебя ожидают!

— Не вселяться, а так, временно… Если я еду куда-то в извозчичьей пролетке, нельзя сказать, что я в нее вселяюсь. Брат Альбрехт, ты ведь можешь далеко залетать, не то что я! Не ради себя прошу — ради господина Столешникова!

Это было не совсем правдой, но и не ложью.

— Мыслишь, чадо, он, когда убийцы и покража найдутся, опомнится и повеселеет?

— Мыслю так!

— Держи бочонок. С ним носиться несподручно. Вот ведь как получается… — Брат Альбрехт почесал в затылке. — Это ведь, выходит, будет доброе дело? Дивно! Выходит, и мы можем творить добро?

— Обязаны, — весомо сказал Адам.

Вернувшись, монах доложил: точно, живет юнец с родителями, имеет на содержании кота, который в талии потолще его самого будет. Кот вряд ли что летучий — с таким пузом не разлетишься. Но на роже написано: многое разумеет и мало кого уважает.

— А звать юнца Алексеем, а лет ему от роду двадцать пять, а нрав у него упрямый — дальше некуда, — завершил свой доклад брат Альбрехт.

— Ты к коту подойти пробовал? Он как — шипел?

— Нет, не шипел. Глядел, как ландскнехт на вошь.

— А сам-то ты как к котам относишься? — наконец догадался спросить Адам.

— А чего к ним относиться? Зловредные твари, многие из них служат сатане.

— Он это учуял. Я сам должен с ним потолковать. Может, договоримся?

— А как, чадо? На лунную дорожку надежды мало — там, как к этому Алексею идти, сплошные повороты.

— Разве она по крышам не пролегает?

— По крышам? Крепко ж тебя припекло, чадо.

Хотя Адам уже более ста лет пребывал в призрачном состоянии и падение с крыши ему ничем не грозило, он порядком струхнул, когда пришлось перепрыгивать через улицу. Но азарт победил, и вскоре Адам стоял возле дома, описание которому брат Альбрехт дал такое:

— Демонами охраняем и развратными девками подпираем!

На самом деле это был самый что ни на есть правильный югендстиль, и Адам в земном своем существовании прямо мечтал снять квартиру в таком новомодном доме, со множеством лепнины на фасаде, с полуобнаженными кариатидами у дверей и всякими причудливыми гипсовыми цветами на потолке.

Дорожка окончилась как раз у парадного, и Адам не сразу решился войти. Он понятия не имел, что может случиться с привидением, нарушившим закон так далеко от места упокоения тела. Образуется прозрачная упругая стенка и не пустит идти дальше? Некая сила отшвырнет обратно в особняк? Явятся невообразимые демоны и повлекут на мучения?

Адам очень осторожно сделал первый шаг — и ничего не случилось. Тогда он влетел в парадное.

Брат Альбрехт учил его проходить сквозь стены — как полагается, правым плечом вперед и с особым движением локтя. В особняке это получалось — ну так там и стены родные. Адам принял нужную позу и просочился в прихожую Алексеевой квартиры. Время было позднее, все спали, а вот кот вышел навстречу. Посмотрев на него, Адам сразу понял — с этим каши не сваришь. Но попытаться стоило.

— Киса, кисонька, — позвал Адам, нагнувшись. — Хорошая киса!

Кот сжался и прыгнул, целясь передними лапами в Адамову голову. То есть призраков он мог видеть, и это радовало. Плохо было, что зверюга, пролетев насквозь, повис на шубе и сорвал со стены вешалку.

Адама вынесло на лестничную клетку.

— Нет, он не безнадежен, — сам себе сказал Адам. — Я с ним договорюсь любой ценой! И этой ночью! Неизвестно, когда еще ляжет лунная дорожка — и куда она поведет.

Он вернулся в квартиру. Кот сидел посреди прихожей с ошарашенным видом, рядом лежала вешалка с куртками и шубой.

— Киса, ты никуда не денешься. Тебе придется поладить со мной. Я, правда, не знаю, как убедиться в твоей летучести, но способ найдется! — сообщив это коту, Адам вошел в комнату. Там его ждала радость несказанная пополам с горем: книжные полки, сплошь заставленные юридической литературой, и полная невозможность вытащить эти книги с изумительными названиями на корешках. Как бы пригодилась сейчас когтистая кошачья лапа! Как бы ловко цепляла она корешки книг!

Но мохнатый красавец был неумолим. Он шипел, замахивался лапой и совершенно не желал впускать в свое десятикилограммовое тельце призрачного постояльца.

За сто с чем-то лет, проведенных вне человеческой плоти, Адам полностью утратил чувство времени. Спешить ему было некуда. Вот он и проворонил час, когда луна скрылась, и лунная дорожка — с ней вместе.

Кот уже позволял прикоснуться к себе призрачным пальцам, он уже слушал ласковые слова и не прижимал ушей, когда Адам ощутил какую-то неловкость — словно бы кто-то, подойдя сзади, встряхивал его за плечи. А потом сильные пальцы вошли в его затылок, ухватились в голове за что-то болезненное и повлекли Адама прочь из комнаты, сквозь закрытое окно, сквозь крону липы, неведомо куда, спиной вперед.

Он закричал. Незримая сила пренебрегла криком. Она волокла Адама, безразличная к воплям и брыканью, на уровне четвертого этажа, потом опустилась чуть пониже. Адам умолк и безнадежно смотрел вверх, на небо. Он всё яснее понимал, что за отчаянную вылазку полагается кара — может, даже слепота, чтобы больше не видеть лунной дорожки.

И тут он увидел летящее метрах в пяти над ним причудливое пятно. Оно планировало, поворачиваясь, оно снижалось понемногу, и вдруг до Адама дошло — да это же кот! Кот с растопыренными лапами, наслаждающийся неторопливым полетом, чуть-чуть рулящий хвостом! Адам протянул к нему руки, но коту и в голову не приходило прибавить скорости, он блаженствовал в счастливой невесомости, распластавшись на теплом воздушном потоке, словно грелся на солнышке, и его глаза были зажмурены.

— Киса, кисонька, кис-кис! — закричал Адам.

Кот приоткрыл глаза.

— Кисонька, помоги, выручай! Кисонька, миленький, сюда, сюда! — звал Адам.

Кот растопырил когти на передних лапах и стал снижаться. Адам протянул к нему руки, рванулся — и пропали вдруг ледяные пальцы из затылка.

На брусчатку узкой улицы зверек и привидение опустились одновременно.

— Главное — захотеть, — прошептал Адам. — Главное — очень захотеть… Как я мог забыть об этом?.. Ну, здравствуй, кисонька… будем дружить?.. будем?..

Зверек стоял в круге света под старинным фонарем. Теперь Адам мог его разглядеть и подивиться тому, какими разными бывают коты. Тот, в квартире следователя, был царственный и вечно недовольный бездельник в великолепной рыжей шубе. Этот оказался маленьким, самой что ни на есть плебейской расцветки, серо-полосатым, но вот когда он открывал глаза, сразу становилось ясно, что котик не простой. Глаза у него занимали чуть ли не половину мордочки.

— Пойдешь со мной? — спросил Адам. — Нам нужно о многом поговорить. Ты ведь понимаешь меня? Вот только непонятно, как я буду тебя кормить. Но я придумаю!

Кот облизнулся и пошел прочь. Возле подъезда он обернулся, посмотрел на Адама очень выразительно, и Адам понял это так: тут я живу, если хочешь, следуй за мной.

Оказалось, что кот умеет просачиваться в щель шириной в полтора вершка. Привидению этого было более чем достаточно. Кот уверенно побежал вверх по лестнице и перед дверью четвертого этажа заорал очень требовательно. В переводе на человечий язык этот мяв означал: да что вы там, с ума посходили, дрыхнете, когда кот под дверью помирает с голоду!

Видимо, хозяева привыкли к котовьим подвигам. Дверь отворилась, и заспанный голос сказал:

— Опять! Вот поставлю на окна решетки…

Запомнив номер квартиры и дом, а вместо метки по наитию употребив пуговицу, оторванную от сюртука, Адам полетел к особняку. Неземная сила больше его не беспокоила, и он строил домыслы — чем именно удалось с ней сладить. Но ни до чего не додумался и отыскал Столешникова. Тот сидел на месте, где недавно был сейф, и маялся угрызениями совести.

— Ну, сударь, у нас появился шанс, — сказал ему Адам. — Итак, вы полагаете, будто один из ваших убийц раньше работал в заведении, поставляющем сейфы, и сам установил этот железный ящик между этажами.

Я узнал его, — ответил Столешников, — да что толку?

— Толк будет! У нас есть кот!

Столешников так посмотрел на Адама, что слова уже не требовались.

— Вы можете вспомнить его имя?

— Говорил же вам — фамилия то ли Кожедубов, то ли Кожемякин. А имени не было — на что оно? Роста — моего, лысый, только на висках седые волосы. Нос длинный, восточный такой нос… Оставьте меня в покое, господин Боннар. Тут уж ничем не поможешь… хотя спасибо за сочувствие…

— Жаль, что мои убийцы давно на том свете. Я бы с ними разобрался! А ваших отыскать теперь — проще пареной репы.

— Вы очень хороший человек, — сказал на это Столешников. — Но вы бессильны против системы.

— Какой системы?

— Вы еще не поняли? Мы из одной системы попали в другую, и тут тоже свои запреты, свои возможности, но главным образом — свои невозможности…

— А вот посмотрим.

Привидения могут слоняться и днем, но во мраке они лучше себя чувствуют. Поэтому Адам пошел на дело, когда стемнело. Он знал, что сейчас уж никто не вцепится в затылок, раз метка оставлена. О том, что за сила присматривает за призраками и для каждого из них определяет свои загадочные правила, он не думал. Это было для него так же непостижимо, как таблица Менделеева, из-за которой он много лет назад вылетел из гимназии.

Метка лежала у дверей котовьего жилища. Адам проник вовнутрь и обнаружил кота в дальнем углу квартиры — там, где трудился за столом его хозяин. Хозяин тыкал пальцами в кнопочное устройство, а кот лежал рядом и заигрывал — подбивал лапой хозяйскую руку, отчего на цветной доске перед устройством, судя по возмущенным возгласам, появлялась ахинея.

Адам видел такое в особняке и примерно представлял, какая от этой штуки возможна польза. Оставалось слиться с котом так, как это проделывал Дамиан Боэций. Старец, прожив столько лет сперва в человеческой плоти, потом в призрачной, обрел совершенно детскую безмятежность и простодушие — ему и в голову не пришло объяснить, каким образом он вселяется в животное.

— Кыш, брысь! — вдруг закричал хозяин. Кот, видно, рассердил его всерьез — и сам это понял. Он попытался с места вскочить на книжную полку — на самый верх, где, видимо, имел надежное убежище. Но не допрыгнул, ухватился за книжные корешки и вместе с толстыми томами рухнул на стол, прямо на кнопочное устройство.

Хозяин уставился на цветную доску, ахнул и заорал:

— Лопнуло мое терпение! На мусорку жить пойдешь!

Он кинулся ловить кота, тот очень ловко спрятался под диван, но там его настигла швабра. Кот помчался к двери, толстый сердитый хозяин — за ним, Адам — за хозяином, и все вместе оказались в прихожей. Там коту негде было спрятаться, и карающая швабра нависла над ним, и Адам перепугался до полусмерти — этот пузатый дурак мог искалечить драгоценное животное! Что тут может сделать призрак? Да ничего!

Однако Адам крепко запомнил рассуждения брата Альбрехта о сильных желаниях. Главное было — захотеть спасти кота, изо всех сил захотеть, и тогда что-то обязательно произойдет!

Адам кинулся между котом и шваброй.

Нет, швабра не отскочила, не сломалась, и хозяин не заорал благим матом, встретившись взглядом с привидением, хотя Адаму и казалось, что удалось на мгновение стать зримым. Просто человек вдруг окаменел, потом вздохнул, опустил свое страшное оружие и, ворча, пошел прочь.

— Обошлось, брат, — сказал коту Адам. — Видишь, оказывается, я могу немало. Иди сюда, не бойся, я не дам тебя в обиду.

Кот понял, подошел, Адам опустился на корточки, обнял его и увидел, как из звериной шубки вырастают те самые острые светлые иголочки…

…Два дня спустя молодой следователь Алексей Воронин постучался в кабинет к своему прямому начальству, подполковнику Ефремову.

— Входи, Леша. В чем дело?

— Вадим Сергеевич, вы мне верите?

— Верю. А что?

— Я похож на сумасшедшего?

— Нет, не похож.

— Или на любителя дурацких розыгрышей?

— Опять же не похож. А к чему ты клонишь?

Леша положил на стол лист распечатки.

— Вот, почитайте.

И подполковник Ефремов прочел:

"Сударь, сейф из дома на Большой Купеческой унес мерзавец, который сам его поставил. Фамилия — Кожедубов или Кожемякин, рост выше среднего, плешив, виски седые, нос длинный. Извольте проверить его алиби".

— Это что за странный доклад?

— Это я обнаружил у себя дома на мониторе ноутбука. Ходил принять душ, ноутбук был включен, я с девушкой переписывался. Прихожу — а там это… Откуда взялось — не знаю! Девушка тоже ничего не понимает. Фамилии незнакомые, по делу о краже сейфа такие не проходили!

— Насколько я помню, дело передали Марчуку.

— Да, я понимаю, он опытнее. Но это ведь появилось у меня!

— Он проверял фирму, которая ставила сейф, но там уже два раза сменилось руководство, в документах кавардак. Кожедубов или Кожемякин? Леша, давай договоримся — если у тебя забрали дело, то ты должен заниматься другими делами, а не самодеятельностью. Теперь объясни внятно — откуда фамилии?

— Я не знаю, товарищ подполковник. Я сказал правду.

— То есть сообщение мистическим образом оказалось на мониторе?

— Так точно.

— Может, ты переутомился? — таким образом Ефремов, как ему казалось, дал спятившему сотруднику хороший способ отступить, сохранив лицо и не испортив отношений с начальством.

— Тогда, товарищ подполковник, и мой кот переутомился. Он забился под кресло и там шипел, потом вылез, стал наскакивать на пустое место.

— У тебя дома призраки, что ли, завелись?

— Не знаю, кто там завелся. А этого Кожедубова-Кожемякина нужно проверить.

— В свободное от работы время! — вдруг заорал подполковник. — Мистик на мою голову! Калиостро!

Адам, будь он в человеческой, а не в кошачьей плоти, взмок бы от натуги, печатая лапой слова. Он в бытность сыскным агентом, конечно же, видел пишущие машинки, «ремингтоны», и представлял себе, как с ними обращаться. Но размер клавиши на устройстве в доме Воронина плохо соответствовал кошачьей лапе. Адам не сразу сообразил, как стирать с экрана уже написанное, и с тремя строчками провозился минут двадцать, не меньше, и еле успел ускользнуть от завернутого в полотенце Леши. Он понимал, что зрелище печатающего кота может запросто довести человека до сумасшедшего дома.

Из открытого окна он слетел в крону липы и оттуда, с ветки на ветку, опустился на землю.

Странная мысль посетила его — отчего люди в земной своей жизни так редко поднимают голову вверх? Вот и он сам — всё носом в землю тыкался, высматривая и выслеживая. А посмотрел бы на небо — может, и увидел бы летящего кота. И задумался бы — по каким таким делам летит загадочное создание? И, может, что-то понял бы. И пожелал бы удачи тому, с кем дружит этот кот…

Или же, перекрестясь, помчался к доктору!

Чтобы не искушать провидение, Адам часть дороги до особняка проделал пешком, а полет пустился над аллеей, где никакой мечтатель, глазеющий на облака, его бы сквозь ветки не увидел.

Там в подвале уже сидел брат Альбрехт. Пройти с котом сквозь стену не удалось, пришлось искать маленькое окошко.

— Поздравляю, чадо, — уныло сказал монах, выслушав отчет. — Пива хочешь?

— Ты что-то затосковал, — заметил Адам.

— Так и ты затоскуешь…

— С чего бы вдруг? — удивился Адам.

— А с того, что все кончилось. Не разумеешь, чадо? Вот ты своего добился, направил людишек по верному следу. Теперь-то что тебя обрадует? Чем займешься? Повеселился, поиграл в жизнь, и кукуй дальше — пока не кончится вечность…

— У меня теперь есть кот, — Адам посмотрел за зверька, зверек ответил ему долгим взглядом. — И я возвращаюсь на службу. В жаловании не нуждаюсь, в мундире также, надо только придумать, как прокормить кота…

Он имел в виду — животное придется забирать у хозяев. Те, к счастью, зверя не избаловали, и, отпустив свое приобретение, Адам следом за ним проник в квартиру и очень удивился виду сухого корма. Кот, впрочем, грыз это извращение без особого восторга. Когда Адам ночью забирал его, кот был относительно сыт. Но лето не вечно, уже в сентябре окна станут на ночь закрывать. Значит, к сентябрю нужно придумать, где брать кошачий провиант…

По стене пробежала рябь, возникла трещина и разошлась на пару вершков, пропуская Столешникова, потом снова срослась.

— А мне что теперь делать? — спросил Столешников жалким голосом. — Так тут и жить? Вам-то хорошо! Брат Альбрехт уже привык! Вы, господин Боннар, нашли себе занятие! А я?.. Всю жизнь был неудачником… да, да, самым настоящим неудачником, эталонным! И сейчас вот тоже!..

— И до скончания дней будешь, чадо неразумное, — согласился брат Альбрехт. — Выпей пивка.

— Поищите себе кота, Столешников, — посоветовал Адам. — С котом уже можно что-то предпринять. А я хочу удостовериться, что Воронин сумеет задержать Кожедубова-Кожемякина и выпытать у него, куда делись драгоценности.

— Бесполезно. Вон у него в карманах мелкие денежки остались. Так он, непутевый, до сих пор ни единой метки не поставил. Сидит себе и скулит, как бес в рукомойнике, — наябедничал брат Альбрехт. — Видно, есть убогие, рожденные для того, чтобы скулить, и другого ремесла им не надобно.

— Но он может опознать эту сволочь… — Адам задумался. — Столешников, где процветает та фирма, которая устанавливает сейфы?

— На Московском бульваре.

За те годы, что Адам провел в виде призрака, много чего в городе поменялось, а иные улицы переименовывали чуть ли не по шесть раз — после революции, в тридцатые, во время оккупации, после войны, в шестидесятые — в честь космонавтов, в девяностые — опять на старый лад. Московскому бульвару ничего не делалось. Так что Адам очень быстро понял, где искать грабителя.

Он надеялся, что Ефремов и Воронин отнесутся к подсказке с уважением; мистика мистикой, а факт-то в ней реальный. Но хотелось убедиться, что полицейские действительно идут по следу. Просто убедиться…

А вдруг еще одна подсказка потребуется?

Путешествовать внутри кота было по-своему приятно, однако тревожно — увидев стаю бродячих собак, кот стремительно взлетел на дерево, отчего у Адама случилось легкое помутнение рассудка. В прежней жизни такое бывало, когда его еще маленьким старшие мальчишки брали с собой на большие качели.

Наконец кот дошел до Московского бульвара.

Там, где полагалось быть салону фирмы, предлагавшей сейфы и хитрые замки, обнаружилось кафе. Адам растерялся, но повел кота по окрестностям в надежде увидеть и услышать что-нибудь полезное. Кроме того, он искал двор с лавочками, на которых сидят жалостливые старушки. Если помяукать и потереться головой об ногу, обязаны покормить.

В бытность свою агентом частного сыскного бюро Адам Боннар немалые сведения получал именно от старушек, которым нравился благовоспитанный рыжеватый крепыш, умеющий очень внимательно слушать. Старушки и вообразить не могли, что собеседник способен, ловко заломив руку, уложить наземь верзилу вдвое себя тяжелее, да еще и припечатать крепким словом. Адам же наловчился определять, какая из тетушек построже, какая пожалостливей и поразговорчивей.

Двор-то отыскался, но там ждал сюрприз — на лавочке сидел с двумя бабушками Леша Воронин. Леша был одет в простую курточку, в старые джинсы, смахивал на подростка, а для полноты впечатления нацепил наушники для плеера, которые болтались на шее.

Адам в кошачьем теле обошел лавочку и забрался под нее, чтобы слышать разговор.

— Так, значит, этих девушек из салона вы не знали, Нина Михайловна, — говорил он. — Как же быть-то?

— А что я в том салоне забыла? Вот в кафешку за эклерами захожу, — отвечала бабушка. — И очень хорошо, что вместо салона эту кафешку открыли. Туда ведь ночью приезжали, с заднего хода входили, машины гудели, а у моего Валерика бессонница.

Адам обрадовался чрезвычайно — Леша поверил ему и, не ломая голову над мистикой, пытается взять след Кожедубова-Кожемякина.

И тут же Адам обратил внимание, что Нина Михайловна охотно отвечает на вопросы и, кажется, говорит чистую правду, а вот приятельница ее, Ирена Освальдовна, не слишком расположена к откровенности. То есть, подтверждает все, сказанное Ниной Михайловной, и не более того.

Видимо, чутье, свойственное обычному коту, у кота троянского переродилось в какое-то иное, более возвышенное, и Адам это чувствовал, и даже страдал: сам он в земном существовании не обратил бы внимания на эту особенность старушечьего дуэта, а в призрачном — еще как обратил, но ведь нужно предупредить Лешу!

Но перед агентом встала самая настоящая дилемма: или догонять Лешу, пытаясь как-то с ним поладить, или искать корм для кота.

Выбор был мучительным — в Адаме проснулся тот неудержимый сыскарь, который преследовал похитителей в 1898 году и допреследовался…

Но, войдя в кошачье тело, Адам принял на себя заботу о всех потребностях этого тела.

Любопытно, что в земной жизни он кошкам хоть и симпатизировал, но считал их дамской забавой и отрадой толстых кухарок. Поэтому он смутно представлял себе, чем кормить своего кота, если не удастся раздобыть сухой корм. Помнил, что вроде эти звери уважают сметану и должны ловить мышей. Но где их взять, мышей? И тем более — где взять сметану?

Пришлось идти на поклон к сердобольным старушкам, тереться об ноги и громко мурчать — где у кота включается этот самый мурчатель, Адам догадался не сразу. И провожать взглядом уходившего Лешу.

Но, как выяснилось, Адам поступил правильно.

— Полиция, полиция… — проворчала Ирена Освальдовна. — И ничего они никогда не найдут…

— Кисонька, кисонька, — ответила на это Нина Михайловна. — Проголодалась, бедненькая…

— Полиция, полиция…

— Кисонька, кисонька…

— Он думал, я ему про Эвку так прямо и выложу. Нашел дуру.

— Чем же тебя покормить-то?

— Я скажу — а потом Эвкин хахаль меня с лестницы сбросит? Думаешь, почему на той неделе в четыре утра «скорая» приезжала? Это он, Эвкин хахаль…

Адам подивился тому, что гадкое словечко все еще в обороте.

— Ах ты, моя хорошая, — бормотала Нина Михайловна.

— Вот тогда почему никто по дворам не ходил, соседей не допрашивал? А ведь покойника из подъезда вынесли. Все знают — и молчат! А это — Эвкин хахаль!

— Если бы покойника — точно ходили бы и спрашивали, — наконец ответила по существу Нина Михайловна. — Что ты, в самом деле, Иренка, наводишь тень на плетень? Мало ли с кем Эва живет? Ей, слава те Господи, уже тридцатник.

— А я тебе говорю — покойник, и в полиции у него все схвачено. И замяли дело.

Адам понял — не у покойника, а у хахаля.

— Так что же там, по-твоему-то, было?

— А то, что он к ней приехал ночью, а за ним следом — тот, покойник, и они подрались на лестнице. Думаешь, чего Эвка тогда дома сидела, мусор не выносила даже? А она их разнимала, и ей тоже досталось. Я видела — фонарь под глазом вот такущий.

— Где ж ты видела?

— Она за почтой спускалась. Так ты подумай — если бы я сказала, что парень из салона Эвкин хахаль, то что бы вышло? Он бы уж до меня добрался…

— Ты посиди с киской, я схожу, котлету вынесу. У нас вчерашние котлеты остались, Артемка расковырял, а есть не стал. Вот — хоть кисоньку побалую… Хорошая кисонька, хорошая девочка…

И тут только Адам ужаснулся.

Собственно, в кота он внедрился или в кошку, значения не имело: главное, контакт с животным налажен. Обнаружив зверя, умеющего летать, он так обрадовался, что заглянуть под хвост и в голову не пришло.

Но Адам с той давней жизни привык считать себя мужчиной, да еще видным мужчиной, любимцем дам, от хорошеньких горничных до сумасбродных актерок. Хотя прошло столько лет, самоощущение крепкого и гордого своей статью мужчины, выходит, осталось. И что же, он теперь — кошка?

Был только один способ немедленно узнать истину.

Адам, руководя кошачьим телом, делал примерно то же, что делает головой и конечностями человек. Он переставлял лапы при ходьбе, он трогал кнопки компьютерной клавиатуры; полет — это было тоже что-то понятное, хранившееся в памяти с тех времен, когда маленький Адам летал во сне, и теперь оттуда добытое. Но сесть так, как садятся кошки, выставив одну заднюю лапу вверх, и скрючиться, доставая языком до всех анатомических подробностей, — это казалось Адаму невозможным акробатическим трюком.

Добрая Нина Михайловна поспешила за котлетой. Адам сел, с любопытством глядя на Ирену Освальдовну. Старушенция была норовистая и при том пугливая — потому-то Леша ушел без полезных сведений. Но как же вызнать поболее про эту Эвку и ее любовника, служившего в беглом салоне? И понять бы, когда именно случилась драка? Не связана ли она с покражей сейфа из особняка?

Котлета оказалась невкусной, и Адаму пришлось побороться с кошачьим отвращением к такой пище.

Потом соседки разошлись по домам. Адам прикинул — Эвка жила, пожалуй, в том же подъезде, что и Ирена Освальдовна. И, пренебрегши умильными «кис-кисами» Нины Михайловны, поспешил за вредной старухой. Та его в дверь не пустила, но у Адама хвалило ума вскарабкаться на молодой клен, с веток которого были видны все лестничные клетки в подъезде. Он определил, что живет Ирена Освальдовна на четвертом этаже, и подумал, что Эвкина квартира, скорее всего, ниже — старуха могла, не слишком рискуя, высунуться на шум драки и посмотреть сверху, но побоялась бы открывать дверь, живи она ниже Эвки.

Подумав, он решил вернуться в особняк и как следует допросить Столешникова: требовалось точное описание Кожедубова-Кожемякина и прочих сотрудников салона — не в одиночку же он устанавливал этот сейф. И тогда уже, набив голову подробностями, вернуться и выследить Евкиного хахаля.

Кто-то же должен помочь Леше Воронину!

В особняк Адам возвращался неторопливо, дворами, заново знакомясь с городскими закоулками. Кроме того, совершил он преступное деяние — стянул из пакета у мужчины, шедшего домой с покупками и зацепившегося языком за приятеля, упаковку сосисок. Это было рискованное предприятие — Адам зацепил провиант когтями и взлетел на крышу троллейбусной остановки. Ожидавший транспорта народ дружно высматривал его, глядя в другую сторону.

Адам хотел было оставить сосиски на крыше до ночи, но заметил ворон. Делать им такой подарок он не хотел.

Вороны полагали, что уж втроем-то они отгонят кота от сосисок. Обычного бы отогнали — но им попался троянский и летающий.

Адам отошел от упаковки и дождался, чтобы все три пернатые злодейки на нее спикировали. Но унести добычу он им не позволил. Поднявшись в воздух, он напал на птиц сверху — чего они, понятно, не ждали.

Бой был коротким — и Адам сам не понимал, как у него хватило духу прокусить вороне затылок. В кошачьем рту было гадко. Две другие сообразили, что кот им попался непростой, взлетели на березу, где у них, видать, было гнездо, и оттуда смотрели на мертвое воронье тело.

Он огляделся. До особняка было уже недалеко, а если лететь сквозь древесные кроны, то, пожалуй, никто и не заметит. Взяв в зубы добычу, Адам взмыл вверх. Подныривать под ветки было нелегко, листья хлестали по глазам, но он справился. Самое, на его взгляд, опасное было — пересечь улицу перед особняком и не запутаться в проводах. И это удалось.

Уронив надоевшую упаковку во двор, Адам спустился туда же и покинул кошачью плоть. Когде белесые иголочки втянулись, он первым делом посмотрел зверю под хвост — и вздохнул с немалым облегчением. Все котовье хозяйство было на месте. Оставив кота наедине с сосисками, Адам сквозь стены помчался искать Столешникова.

Тот, по своему обыкновению, тосковал, забившись в угол, а брат Альбрехт его утешал.

— Ну вот помысли, неразумное чадо, что ты потерял? Жил ты уныло, был у богатого господина на посылках, одно подай, за другим сбегай, дом покарауль. У тебя и вместилища-то своего не было!

— Кого?

— Сосуда скверны и вместилища всех грехов. Сиречь, бабы. Ну вот, а теперь тебя никто не гоняет, о деньгах думать не приходится, о бабе — тоже. Наслаждайся и пиво пей, зубастые бесы бы тебя драли!

— Брат Альбрехт, здравствуй, — сказал Адам.

— Как же прикажешь мне здравствовать, коли со мной уже ничего поделаться не может? Этого бренной плоти нужно желать, а не нам, — резонно отвечал монах. — Пивка?

— Хорошо бы. Но сперва — дело. Мне нужно вот этого голубчика допросить — как устанавливали сейф. Эти жулики свое заведение закрыли и куда-то сбежали, но я на след напал. Столешников, соберитесь с силами и отвечайте!

— Что еще? — спросил горестный Столешников.

— Этот ваш Кожедубов-Кожемякин, который вместе с грабителями пришел за сейфом, ведь не один его ставил. Я посмотрел — в одиночку так стену не расковыряешь. У него непременно помощник был.

— Ну, был помощник…

— Оставь его, чадо. Ну, нравится ему скорбеть, — заметил брат Альбрехт. — А теперь такой славный повод.

— Пусть ответит на вопросы — а потом хоть весь изрыдается.

— Удивляешь ты меня, чадо… Смирения в тебе нет, вот что!

— Нет, — согласился Адам. — Я делом занят, тут не до смирения. Погоди-ка, святой отче… А ты хоть раз в жизни делом занимался?

— Кто — я?! — монах даже шарахнулся от Адама.

— Все понятно. Ну, господин Столешников, как вышло, что сейф заказали именно в этом заведении? И кто его в стенку вмуровывал? Сам Кожедубов-Кожемякин?

— Нет… с ним мужчина был… это он делал…

— Двое, значит?

— Еще молодой человек приходил, с бумагами, договор с Антонычем подписал.

— Трое. Четвертого точно не было?

— Точно…

— Кожедубов-Кожемякин росту вот такого, — Адам показал рукой, — Плешив… А плешь какая? От большого ума или от чужих подушек?

Брат Альбрехт расхохотался.

— Шутка-то, шутка, чадушки вы мои! Шутка-то, поди, меня старше! А до нынешних времен дожила!

Столешников не понял, пришлось объяснять: та плешь, которая расширяет пределы лба, от ума, а та, что лишь на затылке, — от чужих подушек, то бишь, ее владелец — гуляка и ловелас.

Оказалось, что преступник носит обе плеши, что брат Альбрехт объяснил весьма разумно:

— Гуляет, но с умом.

Затем последовала очередная сатира на вместилища греха и сосуды скверны.

Кроме седых висков и длинного носа, Столешников вспомнил кадык, легкую сутулость и неприятный голос. Перешли к мужчине, который помогал вмуровывать сейф. Это был здоровый дядька с усами, круглой мордой и коротким вздернутым носом, классической «репкой», насколько мог судить по описанию Адам. К счастью, он знал похожего дядьку, тоже коротконогого и пузатого, лет пятидесяти, так что картинка в памяти образовалась. И, наконец, молодой человек был не так уж молод — лет около тридцати пяти. Адам, насмотревшись телевизора, знал, что в сумасшедшем веке и сорокалетнюю тетку называют девушкой, но при этом сохранял прежние понятия о возрасте.

— Значит, темноволос, похож на киноактера, на которого — неведомо, — подытожил Адам. — Ростом с вас, Столешников, одет в костюм и при галстуке. Это, конечно, важная примета. Все равно что сказать: тело было найдено там, где у обочины паслась коза…

— Если бы включить телевизор! — заныл Столешников. — Я бы его сразу нашел и показал!

— Ступайте наверх. Может, хозяйка опять свои дамские истории смотрит. Вдруг он там покажется, — велел Адам. — Ну, брат Альбрехт, на любовника неведомой Эвки как раз третий господин смахивает. Вряд ли она польстилась на старика.

— Вместилища как раз на богатых стариков льстятся.

— Тут больших денег нет, они на хозяина работают, своего дела не имеют.

— Брови густые! — вдруг выкрикнул Столешников.

— Мерси. Это уже полезнее. Господин Столешников, не угодно ли поохотиться на ваших убийц?

— Вы с ума сошли, — отвечал Столешников.

— Брат Альбрехт?

— И точно, что умишком повредился. Ну, подумай сам, бестолковое чадо, что мы им можем сделать?

— Мы можем поставлять сведения господину Воронину, — сказал Адам, — благо я понял, как обращаться с этим адским настольным устройством. Вы как знаете, а я ночью пойду с котом в разведку. Вы же тоскуйте в подвале хоть до приезда турусов на колесах. Пойду посмотрю, чем там кот занимается.

Кот попал в беду. Дешевые сосиски ему на пользу не пошли, его мутило. Адам схватился за голову. Нужно было срочно доставить кота его законным хозяевам, чтобы он там отлежался и получил медицинскую помощь. Это означало, что ночная вылазка откладывается до лучших времен.

Другого способа добраться до Эвкиной квартиры Адам не знал.

Но так сильна была в нем жажда действия, что выход из положения он отыскал довольно скоро.

В подвале брат Альбрехт опять поил Столешникова пивом и развлекал анекдотами, которым было за пятьсот лет.

— Господа, как вы относитесь к азартным играм? — спросил, просочившись сквозь стену, Адам.

— А во что играть-то? Были у меня отменные кости, хитро сделанные, со свинцовой блямбочкой, так с собой-то я их взять не сумел.

— Карты?

— Ну-у-у! Карты! Знаешь, чадо, сколько они стоили?! В карты только бургомистр с родней играл, да гильдейская верхушка, да отец-настоятель. А мы, грешные, — в кости. Детишки — те в камушки… — монах задумался. — Вместилища скверны тоже в какие-то шашечки играли… А что?! Если у вас, чада мои, все пуговицы ободрать, то можно что-то вроде камушков затеять!

— Нет! Нет! Не трожь пуговицы! — Адам отмахнулся от монаха, который страшно обрадовался новому развлечению. — Есть другие способы! Ты когда-либо играл в города?

В прежней жизни Адам попадал иногда в приличное общество, где развлекались изысканными салонными играми. Гимназию он в свое время не окончил, но географию знал неплохо, так что отличался. Игра годилась для употребления тем, что не требовала никаких материальных предметов.

Наскоро объяснив брату Альбрехту и Столешникову принцип, Адам предложил ставки: у Столешникова завалялись мелкие деньги, сам он готов жертвовать пуговицами, а брат Альбрехт пусть для начала выступит судьей и предложит первый город.

— Лютеция, — сказал брат Альбрехт, и понеслось!

— Ялта!

— Астрахань!

— Новгород!

— Двинск!..

Играли два часа — новое развлечение заскучавшим призракам сильно понравилось. В конце концов Адам выиграл у Столешникова всю его мелкую наличность.

— Теперь это моя собственность, все слышали? Моя! Я — владелец! — провозгласил Адам, адресуясь к чердачному потолку. Значит, я могу, добравшись до нужного дома, оставить там монетку и потом, препроводив бедного кота домой, преспокойно сесть в засаду!

Так и получилось.

Будь Адам в человеческой плоти, пришлось бы ему ради засады устраивать себе наблюдательный пункт на дереве. Но он благоразумно положил незримую людям монетку в квартире Эвки и мог там слоняться без риска свернуть шею. Эвка, молодая женщина чересчур яркой, на Адамов взгляд, внешности, бездельничала — чем полы помыть и оконные занавески постирать, она валялась на диване, смотрела телевизор и, судя по кружевному бельишку под халатом, кого-то ждала.

Гость явился, когда она, утомившись вялотекущей амурной историей на экране, заснула. И это оказался не густобровый красавчик, а именно Кожедубов-Кожемякин.

Адам хотел было сбежать, чтобы не видеть соблазнительной сцены, но он должен был слышать, о чем говорят эти двое, и потому остался в комнате, только сел спиной к дивану. И было ему тяжко — на ум пришли все те красотки и проказницы, которые дарили благосклонность местному Пинкертону.

Говорили любовники о всякой ерунде, о сломанном холодильнике, о ценах на копченое мясо и о законной стерве Кожедубова-Кожемякина, которую он не мог бросить, потому что она лежала при смерти. Эвка заметила, что вот этак при смерти мадам уже третий год лежит, а Кожедубов-Кожемякин разразился причитаниями, из которых Адам понял, что лечение супруги обходится безумно дорого, и никто этого не понимает, и весь мир Кожедубову-Кожемякину враждебен. Слушая нытье, Адам даже усомнился, точно ли этот человек участвовал в ночном нападении на особняк. Но, увидев, как Эвка, сразу забывшая про мадам, утешает любовника, понял: это актерское мастерство и ничего более.

Потом Кожедубов-Кожемякин засобирался домой, и это Адама обрадовало: был шанс узнать адрес!

Кожедубов-Кожемякин спустился по лестнице и сел в машину. Адам пролетел сквозь стену, приземлился на крыше автомобиля и сразу положил туда монетку.

Но он не учел ветра…

С монеткой-то ничего не сталось, она словно прилепилась к металлической крыше «мазды». А вот Адама снесло с машины, когда Кожедубов-Кожемякин вырулил на набережную. Адам и не подозревал, что привидению следует бояться ветра.

Он завис над мостом, а машина, выскользнув из-под него, умчалась в ночь.

Адам медленно опустился на асфальт.

— Зубастые бесы бы тебя съели, — сказал он вслед машине, — и косточки расплевали.

Теперь Адам мог и без кота присутствовать возле «мазды», но как узнать, куда ее понесло, сыщик и понятия не имел.

На всякий случай он вынул из кармана выигранную монетку и бросил на мост. Теперь никакая когтистая лапа, вцепившись в затылок, не уволокла бы его с этого места.

Адам мог преследовать Кожедубова-Кожемякина, увозившего на крыше «мазды» его имущество, но скорость призрака невелика, даже когда он передвигается большими прыжками, и несопоставима со скоростью автомобиля, летящего по пустым ночным улицам.

Единственное, что удалось, — запомнить три цифры из четырех на белом номере «мазды».

— О! Кавалер! — услышал он девичий голосок. — Поди сюда, кавалер!

Адам обернулся и увидел вместилище скверны.

Похоже, тут брат Альбрехт был прав — именно эта особа вполне могла претендовать на звание сосуда греха.

Гонясь за похитителями бриллиантов и попав в портовый город, Адам за несколько дней побывал в разных его концах, в том числе и в квартале веселых домов, без которых ни один порт не обходится. Девица, окликнувшая его, недаром бродила ночью по набережной — тут было самое подходящее место для исполнения ее ремесла. Преогромный вырез на платье, шляпа с бумажными розами, чересчур короткая для такого наряда, да еще подоткнутая юбка, полосатые чулки, красные подвязки которых мелькали во вздернутых складках, когда девица шла к Адаму, — весь этот боевой доспех был ему знаком.

— Ты новенький, кавалер? — спросила девица. — Как тебя звать? Я — Гретхен, миленький.

Она поправила кружавчики на груди, подкрутила длинный желтый локон и поиграла плечиками.

— Я Адам.

— Меня боцман Клаус Дамменхоф спьяну зарезал, думал — я черт, а тебя как?

— Застрелили, — кратко отвечал Адам. Он чувствовал себя нелепо — да и как может себя чувствовать привидение-мужчина, когда его пытается соблазнить привидение-женщина?

— Давно?

— Давно.

— Что же я тебя, кавалер, раньше не встречала? Экий на тебе смешной кафтанчик?

— Я из дома уйти не мог. Недавно научили.

— Кто? Старый дурень Альбрехт?

— Да, брат Альбрехт.

По давнему опыту Адам знал — с этими особами нельзя унижаться до фамильярностей.

— Хорошо как! Новенький! А то скучно ведь девушке все одной да одной… Господин Тагенбург вознесся, нет его… Он ведь все пел, пел, да и спел что-то такое, такое! За песню его и отпустили, то есть туда взяли… А Митенька — он разве кавалер? Он только на кобыле скачет, ничего больше. Проскачет вот прямо тут, и с моста в воду — бух! А что ты молчишь?

— Часто Митенька выезжает?

— Всякое полнолуние. Ночи три или четыре вот так в воду бухается. А куда потом — не знаю. И ни слова от него не дождешься. Гусар, называется!

Адам посмотрел на небо. Луна с одного края уже была чуть подгрызена, но при желании можно было считать это время полнолунием.

— Старая и ранняя… — пробормотал Адам правило определения фаз луны. — Это уже старая… Послушайте, сударыня, он вчера выезжал?

— Выезжал! А ты не знаешь, кавалер?! Тут такое было, такое было! Полицейские приезжали! Из воды его вытаскивали!

— Гусара?!

— Да нет же, велосипедиста! Хорошенький такой мальчик, куда ехал ночью — не знаю, может, к красавице своей или от красавицы… А ему навстречу — Митенька! А он, чтобы под копыта не попасть — вбок, к перилам, да как-то через перила перелетел… может, сам в воду спрыгнул?.. А там — бык, опора мостовая, у быка — приступочка, он на нее как-то взобрался… Я туда побежала, к нему соскочила, так меня-то он не видит, а Митеньку-то увидел! Вот за что мне такое наказание, что меня никто не видит? А? Митеньку вон видят! И кареты из-за него в воду рушились — это когда тут еще наплавной мост был.

— Действительно… — пробормотал Адам.

В прежней жизни он слышал истории о призраках, которые являются в старинных замках. О призраках-невидимках, правда, не слышал — и вот сам стал призраком-невидимкой. Что касается брата Альбрехта — тот как-то хвастался, что являлся пьяным морякам и пугал их чрезвычайно, однако за все время знакомства с Адамом он таких подвигов не совершал. Вот и Гретхен — невидимка… как же там, наверху, все эти качества распределяются?..

И в чем провинилась бедная кобыла, раз ей определено являться до скончания времен вместе с гусаром?

— Он, может, еще появится, — посмотрев на луну, сказала Гретхен. — Еще рано. А когда луна за монастырскую башню зацепится — вот тогда… Ты, кавалер, ждать будешь?

— Подожду.

— Расскажи что-нибудь! А то я тут все одна да одна, скучно! Живых подслушиваю, только чем дальше — тем меньше понимаю, о чем они… А потом-то совсем плохо будет!

— Это уж точно, — согласился Адам.

И каким-то образом Гретхен сумела его разговорить.

Она, оказалось, тоже знала Дамиана Боэция с его котом; познакомилась, когда он бродил у собора святого Гервасия и наслаждался архитектурой;, она тоже пыталась познакомиться с подходящей кошечкой, но не получилось — именно в этой части города кошки появлялись редко, да и что им делать на широкой набережной и на мосту?

Адам даже пообещал поладить, если получится, с подходящей кошечкой и привести ее к Гретхен, когда луна села на крайний зубец монастырской башни. И раздался хрустальный перезвон призрачных копыт.

— Он, он, — прошептала Гретхен. — Смотри, кавалер…

Гусар вылетел из переулка. Выглядел он так, будто пил без просыпу второй, а то и третий день: черный доломан с красным воротником распахнут, рубаха разодрана до пупа, чакчиры в каких-то подозрительных пятнах, а на кивере, прежде чем был он нахлобучен набекрень, явно отдыхала чья-то весомая задница. В руке была обнаженная сабля, готовая к удару.

Кобыла шла укороченным галопом, со стороны это было страх как красиво, гусар сидел в седле безупречно, гордясь великолепным станом и широкими плечами.

— Ах! — воскликнула Гретхен. — Кабы его только с лошадки сманить! Так нет же…

— Сейчас, — сказал Адам.

Он и в прежнем своем существовании был достаточно смел, чтобы в одиночку преследовать шестерых негодяев. А в бесплотном и очень легком теле призрака — так тем более. Оно же неуязвимое.

Устремившись наперерез всаднику, Адам в несколько длинных прыжков с ним поравнялся и, дернув за повод вправо изо всех бестелесных сил, сбил лошадь с аллюра. Потом, увернувшись от сабли, он проскочил под лошадиной мордой влево и проделал небольшой трюк, которому в прошлой жизни научили его отставные кавалеристы. Результат был эффектен — под восторженный визг Гретхен гусар чуть не вылетел из седла, натянул поводья и поневоле остановил кобылу.

— Разрешите представиться — агент сыскного бюро «Русский Пинкертон» Адам Боннар, — сказал Адам.

— Александринского полка ротмистр Скавронский, — отвечал гусар. — Вы с ума сошли — под копыта лезть?!

— Ни лошади, ни мне ничто не угрожает. Другого способа познакомиться с вами не придумал. Нырять следом в реку не хотел. Холодно там, поди.

— Холодно… — помолчав, согласился гусар и вернул саблю в ножны. — Ф-фу… может, на ветерке хмель меня оставит?

— Во хмелю изволили погибнуть?

— То-то и оно…

— А о причине позвольте осведомиться?

— Да от злости я это, — сказал гусар, — от обычной черной злости, сударь, ничего более. Ну, какая у дураков злость бывает, понятно? Прелестница оказалась подлой тварью, мы ехали на войну, я пил беспробудно, в седле держался чудом, товарищи уж собирались меня палками подпирать… ну, озлился, всех убить захотел… А нечистая сила-то — тут как тут! Я видел рогатую рожу — от нее-то моя Армидушка и шарахнулась, да с моста — кувырк! Вот — который год уж сей кувырк…

— Бедняжечка мой… — прошептала Гретхен. Она как-то непостижимо оказалась совсем рядом и уже гладила лошадь по шее.

— А вы, сударь? — спросил гусар. — Каким манером изволили?

И соскочил с лошади.

— Выстрел в сердце, — и Адам рассказал о погоне за жуликами и о своей смерти в подвале особняка.

— Немногим лучше… Но вам легче, вы хоть не сами себя порешили, — сказал гусар.

— Может ли быть так, что люди видят того, кто сам себя порешил, а тех, кто от чужой руки погиб, — тех не видят? — предположил Адам.

— Никогда об этом не задумывался.

И гусар рассказал о своем житье-бытье. Где он пребывал от полнолуния до полнолуния — сам не знал, а вдруг обнаруживал себя на лошади, с кипящей в сердце злобой на весь белый свет, и летел, не разбирая дороги. Вот — впервые за двести лет нашлась добрая душа, остановила, и он всем сердцем, или что там имеется у призраков, благодарен — пусть всего лишь за короткий разговор.

— А ежели попросить вас об услуге, сударь? — полюбопытствовал Адам. — Мы, потусторонние, должны вместе держаться, иначе — пропадем.

— Я уж пропал. Верите ли, сударь, всякий раз, как в воду рушусь, те же ощущения, та же ледяная вода в глотке. А ничего с собой поделать не могу — будто мне кем велено посреди моста в воду скакать.

— Кобылу жалко.

— Да, кобылу жалко…

— Но ведь можно, оказывается, этого избежать. Вот я вас удержал. Может, и фрейлейн Гретхен в состоянии. Или что иное… — Адам задумался, потому что мысль привлечь гусара к сыскной работе еще не оформилась и не обрела логических связей.

— Да я-то такого прекрасного кавалера!.. — обрадовалась Гретхен. — Вы, господин гусар, не думайте, я не такая! Я по доброте и с любовью!

— Неправильно получится, — возразил гусар. — Как сие ни прискорбно, а мне, как видно, велено прыгать в воду — я и буду прыгать. Таков приказ.

— Чей приказ?

— Не ведаю. Но выполняю. Дурак потому что. Пить меньше надо было. А вот теперь и расплачивайся.

— Ясно… Двести лет, выходит, сами себя наказываете?

— Приказ выполняю.

— А что будет, коли вы отвлечетесь от приказа и поможете мне наказать злодеев?

— Невозможно, сударь. Я тут являюсь не более четверти часа в те ночи, когда мне положено, и что же я могу сделать?

— Есть различные способы…

Адам стоял совсем близко от гусара и видел плетение серебряных шнуров на доломане и на чакчирах. Вдруг он схватил серебряную пуговку и ловко оторвал.

— Вы что, умом повредились? — возмутился ротмистр Скавронский.

Но пуговка уже, сверкнув, улетела в сторону набережной, к выложенной плиткой пешеходной дорожке вдоль парапета.

— Ничуть, — отвечал Адам. — Пуговица — ваше имущество, и вы можете навещать ее в любое время с восхода до заката луны. Думаю, что теперь вам не придется ждать полнолуния.

— Но как?

— Почем я знаю? Вот что — я буду здесь с вами, пока не начнет светать, и погляжу, куда вы денетесь. -

— И я, и я! — обрадовалась Гретхен.

— Кроме того — вы про лунную дорожку знаете?

— Я знаю, я по ней даже до каменных амбаров дохожу, — тут же похвасталась Гретхен.

— Не надо ничего этого, — хмуро сказал гусар. — Вы по доброте своей говорите, а нужна ли мне доброта? Мне назначено искупление. Может, даже… впрочем, нет, это я так…

— А доброе дело совершить — это в зачет разве не пойдет?

— Почем мне знать… Послушайте, я вам очень благодарен, мусью Боннар, но оставьте меня в покое. Поверьте, я буду с душевной теплотой вспоминать эту нашу беседу! — вдруг выкрикнул гусар. — Вы единственный, у кого достало духу!.. Но предоставьте меня моей судьбе!

— Отчего вы так упрямы?

— Оттого, что… Да оставьте вы меня наконец в покое! — ротмистр Скавронский вскочил на лошадь. — Прощайте!

Далее все было как обычно: посреди моста лошадь вздыбилась, перенеслась через перила и вместе со всадником беззвучно ушла на глубину.

— Сумасшедший, — сказал Адам. — Хотя, если двести лет вот этак кувыркаться, и спятить недолго…

— Нет, кавалер, — внезапно переменившись в лице, возразила Гретхен. — Он про искупление сказал, а я поняла… Мне ведь всяких кавалеров довелось принимать, еще когда в веселом доме служила, я ваши кавалерские затеи знаю… Иной чудила… ох, простите, кавалер… Иной с несчастной любовью к нам притащится, думает — так он ее под корень изведет, в грязи изваляется — и каменную стенку меж собой и своей красоткой поставит. Иной еще чего сочинит — чего на трезвую голову ни за что не понять… А этот — он чей-то грех искупает, точно вам говорю! Кабы свой — он бы так не упрямился! Свои-то грехи — они детским баловством кажутся. А когда кого полюбишь и на смерть за него пойдешь… Я-то ведь, дурочка, нож в сердце приняла оттого, что от любви отказаться не пожелала. Ну, что ты так глядишь?! Может, и всей-то любви было — на одну ночку, а за нее, за нее…

Гретхен разрыдалась.

— Надо же, и среди нашей братии страсти кипят… — пробормотал Адам. — А я вот как-то так жил, что только ремесло всей душой любил… вот оно мне покоя и не дает…

Делать все равно было нечего, и он подождал, пока Гретхен успокоится.

— Летняя ночь коротка, — сказал он девице, — пока время есть и лунная дорожка лежит, давайте посмотрим, откуда наш красавец на кобыле выскакивает. Я не заметил — из переулка, что ли?

Пошли смотреть и обнаружили заднюю стенку дома при соборе святого Гервасия, где с давних времен жил причт.

— Нет, тут ничего такого быть не могло. Такого, чтобы опрометью на мост скакать и в воду кидаться, — уверенно заявила Гретхен. — То есть, и среди святых отцов попадались кавалеры, но военного человека они бы в дом не впустили…

— А тут что было? — спросил Адам, показывая на здание, построенное в нынешние нелепые времена, какую-то пародию на стародавний стиль, похожую на театральный задник в пряничном средневековом вкусе.

— А тут был винный погребок, над ним сапожник жил с семьей…

— Погребок, значит… Любопытно, что от него сохранилось… Где окошко?

Про окошки здешних погребов Адам знал от брата Альбрехта. Земля в старом городе была дорогая, никто бы не стал ставить во дворе дровяной сарай, занимающий прорву места, и дрова хранили в погребах, прикупая по мере надобности. Спускали их вниз через особые окошки, под которыми были откосы, довольно крутые, но удобные для скольжения и вязанок, и досок, и даже бревнышек.

Окошко должно было глядеть на улицу — потому что пробраться с груженой дровами телегой во двор можно было только сверху, из-под облаков. Вскоре его обнаружили, и Адам закинул вовнутрь через решетку одну из выигранных монет. Потом они с Гретхен прошли сквозь стену и действительно — обнаружили среди всякого хлама мокрого гусара.

— Вы, сударь, этак ревматизм или еще какую подагру схлопочете, — сказал Адам. — А в нашем состоянии это уж навеки. Где лошадка?

— Там, — гусар махнул рукой в сторону кирпичной стены. — Как время настает — тут она и появляется. Прощайте, сударь, и вы, мадмуазель. Сейчас я, очевидно, засну. И буду спать до того самого часа…

— Значит, только в полнолуние? — спросил Адам. — В иные ночи выходить не пробовали?

— Нет, мне так приказано.

— А если рискнуть? Ведь пуговка-то, имущество ваше, в щель на набережной закатилась, и вы можете ее навещать.

— Нет. Прощайте.

Адам пожал плечами и ушел сквозь стену. Гретхен — за ним.

— И в самом деле, утро скоро, — сказала она. — Но он и следующей ночью в воду прыгать должен. Эта была третья, а он, бывает, и пять ночей подряд прыгает. А ты, кавалер, приходи еще… развеселю… я ведь веселая, бойкая, меня за это все любили…

Голосок был жалобный.

— Приду, конечно, — ответил Адам и помчался в особняк.

Столешников, как всегда, грустил о несбывшемся. Несбывшегося было много.

— Теперь ты слушай, чадушко, — сердито сказал брат Альбрехт. — Я уж взмок, утешаючи. Вот так подумаешь — да и поймешь, что своим убийцам он должен бочку испанского вина выкатить. Жил он скучно, служба была унылая, использовали его на побегушках, денег не заработал, своего сосуда соблазнов не завел, деток не родил — и еще хнычет, что его от такой горестной жизни избавили! Все, ухожу. Надоело! И пиво забираю!

— Нет, пиво не уноси. Я бы выпил малость. Всю ночь пробегал, из-за гусара этого дурного чуть не рехнулся…

— Испугал он тебя, что ли?

— Да можно сказать, что и испугал…

Адам рассказал о всех ночных событиях, а также об искуплении неведомых грехов и страстях.

— Вот оно что… — проворчал брат Альбрехт. — А погребок я помню…

— Вот и думаю — неспроста же мне в голову втемяшилось непременно найти убийц и грабителей! Неспроста ведь? Может, и я какой-то грех искупаю?

— Дурак ты, чадо. Суетишься, суетишься…

Голос уже шел из-за стены.

Адам прошел следом за братом Альбрехтом во двор особняка.

— Ну вот подумай сам. Убийство стряслось в доме богатого человека, пропали драгоценности. Да здешние сыщики из шкуры вон вылезут, чтобы все раскрыть. И без тебя справятся. Выпей лучше пива, — предложил брат Альбрехт. — Без тебя, разумеешь?

— Не справятся. Их люди боятся. Вон та старуха не пожелала рассказать господину Воронину, что у одного из убийц любовница — ее соседка. Побоялась! А я узнал.

— Узнал, да, это похвально. Да только знаешь что? Если это заведение, где железные ящики мастерят, вдруг закрыли, а работнички разбежались, — это к чему?

— К тому, что полиция у них на хвосте сидит?

— Может, и так. А ты бы, чадушко бестолковое, сумел узнать, случились ли в городе еще подобные злодеяния? А? Может статься, они несколько таких железных ящиков взяли — да и сбежали от греха подальше, пока за ними не погнались. И даже — не так ли они все затеяли, что подготовились к злодеяниям — и тогда только, закрыв свою мастерскую, сразу три или четыре ящика взяли? А? — брат Альбрехт, предположив это, выглядел очень довольным.

— Похоже на истину. Ты-то откуда в этих делах разбираешься?

— В обители брат Клаус жил. Он в молодости много пошалил, раскаялся, кое-что рассказывал. Так-то, чадо. Не знаешь ты ничего, кроме злодеяния в твоем особняке, а разбираться лезешь. Угомонись.

— Нет, — помолчав, ответил Адам. — Про Эвку полиция еще не знает. А когда узнает — может, этот Кожедубов-Кожемякин уже где-нибудь в Бразилии загорать будет…

— Где?

— Далеко… Выздоровеет кот — полечу к Воронину, попробую еще письмо написать.

— Ну, коли это тебя забавляет… Опять же — не все ли равно, на что вечность переводить? Только проку-то? Помнишь, ты сообразил, кто старую Шустершу обокрал, помнишь? Не племянник, а племянница. И что? Все равно ведь племянника судили.

— Тогда еще не было компьютеров. И я не знал про котов.

Адам насилу дождался вечера и восхода луны. Ему даже такая мысль в голову пришла, что надо бы еще одного кота поискать. В коте можно странствовать среди бела дня, а по лунной дорожке бегать и свое имущество навещать — только ночью.

Дом, где проживал кот, был помечен монеткой. Примчавшись туда, Адам забрался в квартиру и услышал вовсе неприятный разговор.

Разговор этот происходил на кухне, муж и жена все время шипели друг на друга — боялись разбудить детей.

— А я тебе говорю — он него нужно избавляться, и поскорее, — говорила жена. — Детям скажем, что убежал и не вернулся.

— Да как-то оно нехорошо…

— Что — нехорошо? Что — нехорошо?! Сам же грозился выбросить его на мусорку! А сколько лечебный корм стоит — ты знаешь? А он чуть что — в окошко!

— Так я же хотел сетку натянуть!

— Чшшш! Мало ли что ты хотел? А он шастает по всяким помойкам и приносит домой заразу! У него понос из-за какой-то дряни, а у нас Аленка по полу ползает!

— Так, может, в кошачий приют отдадим?

— Думаешь, там станут его лечебным кормом пичкать? Витя, там он будет умирать долго и мучиться. А ветеринар сделает укол — и все! И порядок!

Адаму стало стыдно до умопомрачения. Дурная котлета Нины Михайловны, ворованные сосиски, неизвестно из какой дряни сделанные… Он назвал себя болваном и подлецом.

Хозяева на кухне доругивались, и было ясно, что жена одолевает мужа.

Адам пошел к коту. Кот лежал на тюфячке в углу и дремал.

Нужно было хотя бы понять, как выглядит этот самый лечебный корм.

Пройдя дозором по квартире, Адам нашел на кухне место, где кормили кота, и увидел в миске коричневые кругляшки самого неаппетитного вида. Коробка с кругляшками стояла на подоконнике. Он с трудом выговорил мудреное название.

— Хорошо, завтра с утра отнесу его, — сказал муж, уже не в силах сопротивляться.

Адам благословил хорошую погоду — окно на кухне было приоткрыто, и он мог спасти кота. Теперь следовало придумать, как обеспечить животное кормом.

В голову пришла мысль — сумасбродная, но умные на сей раз и не годились.

Адам склонился над котом.

— Ну, кисынька, потерпи немного, — попросил он. — Я тебя не брошу, слово чести, не брошу. И вылечу, и на лапы поставлю. Я не Столешников какой-нибудь…

Полет получился долгим и трудным. Адам, переволновавшись, делал остановки на каждой крыше. Лишь через два часа он оказался у дома, где жил Леша Воронин.

Молодой следователь сидел перед компьютером и увлеченно переписывался сразу с тремя девицами.

Выбора не было — Адам направил кота в воронинское окно.

— Ох, ни фига себе… — пробормотал Леша, увидев, как на подоконник из темноты выходит серый полосатый кот. — Ты откуда взялся?

Кот подошел к рабочему столику, прыгнул на свободный пятачок перед клавиатурой и несколько раз стукнул по ней лапой.

— Пом? — прочитал Леша. — Помооо? Помооооги…те?.. Это что? Это… это я сплю?..

— Нет, — напечатал кот, не соблюдай интервалов. — Имеюсведенияболенспасите…

Леша смотрел на него, выпучив глаза.

— Убббий…ца… Столлл…лешникова… — прочитал он, — Авто… 813… и буквы…

Кот сел и повесил голову. Письменные труды дались ему нелегко.

— Так, — сказал Леша. — То сообщение — твоих, то есть ваших… рук? Нет, лап — дело?

— Да.

— Вы — что такое? Нечистая сила?

Кот помотал головой.

— Будупомогать, — настучал он. — Нуждаюсьвлечении.

— Вы ранены?

— Нетнужендоктор.

— Но вы — вы кто?

— Сыскнойагентадамбоннар.

Выстукивая это, Адам даже развеселился.

Затем он, стараясь быть лаконичным, поведал про Эвку и ее любовника.

— Вот теперь кое-что становится ясно, — пробормотал Леша. — Но только как же я со всем этим к начальству пойду? И так меня скоро всем отделом в дурдом поволокут…

— Предлагаюсотрудничество.

— Нет, я точно сбрендил…

— Носперва доктора.

Ситуация осложнялась тем, что у Леши уже имелся кот, крупный и сильный, нового жильца он бы не потерпел. Леша пошарил в интернете, нашел адрес ближайшей ветеринарной клиники и очень обрадовался, что она круглосуточная. Кошачья переноска дома имелась, Леша позвонил в приемный покой и полчаса спустя был там вместе с Адамом и троянским котом.

Врач попался толковый — уложил зверя под капельницу и очень удивился его благоразумию. Врач не знал, что имеет дело с призраком сыскного агента, не то еще больше удивился бы…

Адам провел с котом всю ночь. Совесть грызла и мучила сыщика, когда он смотрел на мохнатое тельце, лежащее, как тряпочка. Совесть бормотала: ты заставил умирающего зверя лететь чуть ли не через весь город, а потом печатать лапой слова. Адам отвечал совести: другого способа спасти этого зверя не было.

К утру коту полегчало. Леша Воронов, забежав в клинику перед тем, как идти на работу, договорился, что заберет страдальца вечером. Адаму ничего не оставалось, кроме как сидеть в коте.

А уж вечером у него состоялся деловой разговор с Лешей.

Тот тайно от родителей запер своего сердитого кота в чулане, кинув ему туда специальные кошачьи колбаски, которые злюка обожал, и принес в свою комнату троянского кота вместе с Адамом. Леша говорил, Адам отвечал письменно, заодно научился пользоваться клавишей «пробел».

Леша рассказал: начальство в лице подполковника Ефремова пренебрегло непонятным посланием про Кожедубова-Кожемякина: мало ли кто балуется, посылая Воронину ахинею. Тем более, что хозяева особняка никаких Кожедубовых-Кожемякиных не знали и про салон, где заказали сейф, отзывались похвально. Сам же Леша, чтобы не прослыть буйнопомешанным, больше об этом вслух не вспоминал, а пытался разобраться в свободное время. Так что прав оказался Адам, а не брат Альбрехт: Адамово следствие имело-таки смысл.

Леша проверил живущих в городе Кожедубовых и Кожемякиных — их, к счастью, оказалось немного. Мужчины подходящего возраста среди них не обнаружилось. И он уж совсем решил бросить эту затею, когда в окне появился кот.

Договорились вот до чего: Адаму следовало выяснить, может ли гусар Митенька Скавронский беседовать с людьми, а если может, не согласится ли поработать переводчиком.

Оставив кота у Леши, Адам помчался к набережной.

Больше всего он боялся, что гусар от полнолуния до полнолуния дрыхнет, как медведь в берлоге.

Но гусар задумчиво сидел в погребке. Видно, было ему что вспомнить — или же от полнолуния до полнолуния он маялся бессонницей и потому, озверев, выскакивал с саблей наголо пугать прохожих.

— Требуется ваша помощь, господин ротмистр, — без церемоний сказал Адам. — Когда вы на мосту являетесь, люди ведь видят вас?

— Еще бы не видели… Прежде, когда наплавной мост был, низкий, с перильцами деревянными, кареты с него так и летели.

— А говорить с людьми вы пытались?

— О чем с ними говорить… — гусар махнул рукой.

— Так пытались?

— Я раньше, когда в воду кидался, орал дурным голосом. Вроде бы слышали, — несколько смутившись, признался гусар.

— Помогите нам в розыске, господин Скавронский. Не всю же вечность в воду кувыркаться. Может, оно и зачтется.

— Да как же я помогу?

— Еще не знаю. Но хотел бы получить согласие ваше.

— Все это — пустое…

— Мы без вас не справимся.

— Эх… ну что за жизнь такая нелепая…

— Каждое полнолуние в воду шлепаться — оно, конечно, нелепо. Да только и в нашем загробном бытии что-то стоящее может случиться. Вставайте, идем, идем.

— Лошадь брать?

— Берите.

Зачем в розыске могла бы пригодиться кобыла — Адам не знал. Но полагал, что в лошадином обществе гусар будет чувствовать себя увереннее.

Но гусар, сев в седло, по двухвековой привычке тут же выдернул из ножен саблю и направил кобылу в сторону реки. Пришлось вцепиться в трензельное кольцо и, повиснув на нем, остановить этот порыв.

Дальше сотрудничество выглядело так — по ночной улице шел пешком Адам, с саблей подмышкой, ведя лошадь под уздцы. Гусар ехал, ошарашенно озираясь по сторонам: он отродясь не видел современной архитектуры. И даже дома, украшенные полуголыми фигурами, как велит югендстиль, были ему в диковинку.

— Вот, — сказал Адам. — Господин Скавронский, спросите у них дорогу.

Имелась в виду компания парней, с гвалтом шагающая навстречу. Увидев гусара, парни остановились.

— Господа, — сказал Скавронский, — как проехать к резиденции генерал-губернатора?

— Ково?..

— Слышат! — воскликнул Адам. — Они вас слышат!

— Три тысячи чертей! — согласился гусар.

В прекраснейшем расположении духа они прибыли к Лешиному дому. Вселившись в кошачье тело, Адам разбудил задремавшего Лешу и при помощи компьютера объяснил ему ситуацию.

Леша оделся и спустился вниз. Кота на всякий случай он взял с собой в переноске.

Военный совет был стремителен и прост: нанести визит Эвке и, пользуясь ее безумием (не всякая дама выдержит появление в спальне гусара в черном доломане), узнать все о Кожедубове-Кожемякине.

Гусар беспокоился, что не сумеет правильно произвести дознание, но Адам пообещал быть с ним и подсказывать нужные вопросы. Леша ждал результатов на улице.

Как и следовало ожидать, любовница убийцы чуть не спятила.

— Да не знаю я ничего! Мало ли кто ко мне ходил! — кричала она, не желая слушать примет любовника, а от его фамилии и вовсе отмахиваясь руками. Наконец гусар сам, без подсказки, догадался замахнуться саблей, и тут Эвку прорвало.

— Да никакой же он не Кожедубов и никакой не Кожемякин! Зовут его Эльмар, фамилия — Дубожецкий!

— Я его убью! — воскликнул Адам, хотя убить Столешникова было уже невозможно.

— Где проживает? — спросил гусар.

— За рекой, за бывшим ипподромом, там кварталы частных домиков! Там он! У него там дом!

— Сомнительно, чтобы у преступника был собственный дом, где он живет открыто, — сказал Адам гусару.

— Врешь, — сразу же перебил Эвку гусар.

Как и следовало ожидать, дом принадлежал не Дубожецкому, а женщине, которую Эвка считала его женой. Женщину эту она видела и дала точные приметы.

Больше от нее сведений получить не удалось.

Адам с гусаром поспешили к Леше.

— Идем искать, — решил Адам. — Не так там много этих домишек. Пройдем по спальням. К тому же, нам почти известен номер автомобиля.

Гусар повторил эти слова.

— Сейчас вызову такси, — сказал Леша. — Вы-то по воздуху можете, я с переноской не могу.

— Встречаемся у моста. Я постараюсь притащить туда брата Альбрехта и этого кретина. Мало ли что — должны быть люди на подхвате, — ответил Адам. — Господин Скавронский, найдите там эту девицу, Гретхен. Может, и она на что-то сгодится.

Полчаса спустя вся команда была в сборе — Леша с котом на такси, гусар на кобыле, с Гретхен на крупе, причем девица обнимала его за талию весьма шаловливо, брат Альбрехт с бочонком и Адам со Столешниковым, которого он крепко держал за шиворот и клял последними словами.

— Господин Столешников, — сердито спрашивал Адам, — откуда у вас в дурной голове взялась фамилия Кожедубов или же Кожемякин? Объясните наконец, зубастые бесы бы вас сожрали!

— Так сам же я его видел, сам с ним говорил! — испуганно отвечал Столешников.

— Оставь, чадо. Оставь, тебе говорю! — брат Альбрехт удержал кулак Адама своей огромной ладонью. — Он пригодится! Сам же говорил — он видел злодеев!

Шофер такси и так был озадачен ночным седоком с переноской, которому зачем-то потребовалось в полночь быть на мосту, — уж не кота ли собрался топить? Но когда он увидел в окошко гусара на лошади, причем гусар был в легчайшем серебристом сиянии, а лошадь, перебирая ногами, зависала в воздухе чуть ли не на полминуты, — так вот, шофер, кое-что слыхавший о призраке, встреча с которым чревата падением в реку, рисковать не стал, а выскочил из машины и с криком понесся прочь.

— Вот ведь дурилка, — сказал Леша. — Ну, ладно, машину мы ему потом вернем, водить я умею. Что дальше-то?

— Гретхен, господин ротмистр, и вы, несчастный, — этак Адам обратился к Столешникову, — кидайте пуговички в автомобиль господина Воронина. А ты, брат Альбрехт…

Положение было смешное — потрепанная ряса монаха пуговиц не имела вовсе, и он побожился, что штаны под рясой тоже держатся всего лишь на веревочке.

— Пояс! — воскликнул Адам. Действительно, брат Альбрехт был опоясан чуть ли не корабельным канатом.

Но снять с него этот канат было невозможно — монах брыкался и уворачивался, как девка от пьяного солдата.

— Перестаньте, Боннар! — крикнул ротмистр. — Лучше возьмите у него бочонок и киньте в повозку. И никуда он не денется.

— Так помогите же!

Вдвоем управились с братом Альбрехтом, бочонок закинули в такси, и монах, стеная, полез туда же. К нему присоединился Столешников — не просто так, а посредством хорошего пинка под зад. На переднее место села Гретхен, радуясь, что хоть рядом побудет с симпатичным следователем, а Адам забрался на крышу и ухватился за антенну.

— Ну, как вы там? — спросил Леша.

— Все в авто, трогай! — приказал Адам, и гусар повторил его слова.

Такси понеслось по мосту, всадник — следом.

На месте старого ипподрома были торговый центр и стадион. Дальше шли длинные кварталы одноэтажных домиков.

— Итак, ищем по приметам четверых, — и Адам описал Дубожецкого, его супругу, бровастого молодого человека и того усатого-пузатого, который выполнял черную работу по установке сейфа. — Гретхен, красавица, вся надежда на тебя, у женщин глаз острый и цепкий.

— Ах! — ответила Гретхен.

Такси медленно двигалось по неширокой улице, чтобы разведчики, проникавшие в дома сквозь стены, не слишком далеко уходили от своего имущества.

Как Адам и предполагал, именно Гретхен отыскала нужную пару.

— Женщина в спальне живые картинки смотрит, а трое кавалеров на кухне пьют и ругаются, — доложила она. — Куда-то уезжать хотят, но чего-то не поделили, потому и ругаются. О деньгах речь…

Гусар повторил для Леши.

— Как же быть? — спросил Леша. — Я могу вызвать патрульную машину, но нужен ордер на обыск, и оснований у меня — никаких…

— А если удастся найти похищенные драгоценности — это будет основанием? — полюбопытствовал Адам, предвидя ответ.

— Да.

— Ну, господин ротмистр, дело за вами. Приходилось вам вести кавалеристов в атаку?

— Еще бы! Под Кацбахом…

— Так вообразите, что за вами — ваш эскадрон, и…

— Руби их в песи, круши, гусары!

С этим кличем гусар прямо на лошади вломился в дом.

— Они умом тронутся, — сказал брат Альбрехт. — И ничего ты от безумцев не узнаешь, бестолковое чадушко. Беги, помогай!

Упрашивать не пришлось.

Гусар на лошади наполовину торчал из кухонной стены, поливая злодеев отборной бранью, но саблей не рубил — настолько у него соображения хватало.

— Скавронский, бриллианты! — крикнул Адам.

— Бриллианты на стол! — заорал гусар.

Преступники втроем забились в угол и впрямь были близки к безумию.

— Вот ты! — гусар саблей указал на бровастого молодого человека. — Я тебя, подлеца, знаю! Говори живо — куда драгоценности упрятал?! Не то!..

— Да при чем тут я, при чем тут я?! Это Ковальчук! — и молодой человек попытался выпихнуть вперед усатого дядьку. — Он это! Он придумал!

Но дядька весил вдвое больше красавца и воспротивился.

— Он руками работать горазд, а затейник — ты! — продолжал гусар.

— Скавронский, опомнитесь, затейник — вон тот! — возмутился Адам.

Гусар злобно посмотрел на него и продолжал обвинять бровастого красавчика.

— Скавронский, он же уходит! — в отчаянии воскликнул Адам.

Действительно, Эльмар Дубожецкий отползал к двери, и отползал толково — по миллиметру, вдоль стеночки.

— Вот и превосходно! — рявкнул гусар. — Сейчас я с вами тут разберусь, ворюги, супостаты!

Поняв, что на гусара накатила дурь, Адам выскочил наружу — туда, где ждали Леша, брат Альбрехт, Гретхен и Столешников.

— Он спятил, — сказал Адам своим потусторонним приятелям. — Он точно спятил! Он все провалит!

И тут во двор выскочил Дубожецкий. Леша стоял в тени, и убийца не заметил его.

Дубожецкий обежал дом, Адам и Гретхен понеслись следом.

Под навесом стояла знакомая Адаму «мазда».

Дубожецкий отворил задние ворота, сел за руль. Машина с места развила неплохую скорость.

— Уйдет же! — взвыл Адам.

И тут появился Митенька Скавронский — верхом на кобыле и очень довольный устроенным переполохом.

— У вас, Боннар, стратегия, а у меня — тактика. Главное было — разделить силы противника. С тремя телесными врагами мы бы не управились, а с одним — еще повоюем, — объяснил гусар. — Мадмуазель и вы, честный отче, оставайтесь и следите за красавчиком и за громилой. Мадмуазель, суньте им в карманы пуговки с корсажа! Вперед, Боннар!

— А я, а я?! — заголосил Столешников.

— Господин полицейский! — позвал Лешу гусар. — В погоню!

Дубожецкий гнал «мазду» неведомо куда, не разбирая дороги, гусар скакал следом, размахивая саблей. За гусаром, придерживаясь за его плечо, летел Адам, имевший на крыше «мазды» имущество, а последним ехал на угнанном такси Леша. На заднем сидении такси стояла кошачья переноска.

Время от времени Адам взмывал вверх и докладывал обстановку.

— Там лес. Он сейчас въедет в лес и пропадет!

— Лес? Прелестно!

Гусар придержал кобылу, чтобы с ней поравнялось такси. Леша открыл окошко.

— Вы можете заставить его въехать в чащу, чтобы он там застрял? — спросил ротмистр.

— Постараюсь.

— Тогда — вперед!

Лешу пропустили, и он возглавил погоню.

— Держитесь, Боннар! — крикнул гусар. — Вот это и есть истинное счастье! Вы не представляете, как я вам благодарен!

— Пока мы тут носимся, словно гончие за несчастным зайцем, те двое удерут, — ответил Адам, все еще не желавший признавать гусарского превосходства в вопросах погони.

— Далеко не удерут. Если они будут спасать награбленное, то мадмуазель с монашком их выследят. Но сдается мне…

Леша, показав неплохое водительское мастерство, прижал «мазду» к обочине и в нужный миг грамотно ее подтолкнул. Машина съехала в канаву, и съехала очень удачно — завалившись набок. Леша проехал вперед, остановил такси, но выходить н стал — и правильно сделал.

Дубожецкий с трудом вылез через переднюю дверцу. В руке у него был пистолет.

— Ага, — сказал Адам. — Я не знаю этих нынешних моделей, но вряд ли в них больше двадцати патронов…

— Вас понял, — ответил гусар. — Сейчас будет очаровательное зрелище.

Он спешился и пошел на Дубожецкого с распростертыми руками, словно собирался схватить преступника в охапку.

— А вот сейчас и посмотрим, кто кого! — приговаривал гусар. — А вот сейчас я тебе, сукину сыну, шею-то и сверну!

Дубожецкий выстрелил. Пуля прошла сквозь бесплотную грудь и попала в сосну.

— Мазила! — презрительно сказал гусар.

На шестом выстреле Дубожецкий понял, что зря тратит патроны.

Выругавшись, он кинулся к машине и полез в багажник. Оттуда полетели в канву тряпки и коробки. Адам, уже предчувствуя истину, подлетел к «мазде» и, присев на дверцу, заглянул вовнутрь.

Дубожецкий доставал из-за боковой обшивки багажника черные плоские коробочки и кидал их в разноцветный пакет.

— Тайник! Скавронский, крикните Воронову — у него там тайник! — завопил Адам.

Гусар полетел к такси.

Дубожецкий с добычей кинулся в лес.

— Уйдет! — вскрикнул Адам и погнался за убийцей.

Обычно он был рассудителен, но в азарте запросто терял голову — отчего и оказался закопан под особняком Зибенштейна. Вот и на сей раз — соображение отказало, и Адам, вылетев на лесную тропу, заступил дорогу Дубожецкому.

— Черт! — воскликнул Дубожецкий. И выстрелил в Адама.

Адам невольно шарахнулся, пуля прошла мимо.

— Сука! — таким комплиментом сопровождался следующий выстрел.

Тут только до Адама дошло, что убийца его видит.

Как это могло произойти — он не знал. Но радость испытал неимоверную.

— Скавронский, он меня увидел! — завопил Адам. — Клянусь — увидел!

— Чего орешь?! — и третья пуля прошла сквозь Адамову шею.

— Скавронский, он меня слышит! Ей-Богу, слышит! — Адам даже заскакал от восторга, и этим вконец ошарашил убийцу.

После многих лет незримости и неслышимости обрести вид, обрести голос — да это же для призрака счастье несказанное. Теперь можно являться людям, заводить разговоры! А не выслушивать в многотысячный раз истории из монастырского житься брата Альбрехта!

Дубожецкий, ничего не поняв, сделал еще выстрел — а больше патронов в пистолете не было.

Отшвырнув оружие, он побежал по тропе, проскочив сквозь Адама, как сквозь облачко пара.

— Воронов! Господин Воронов! Сюда, скорее! Он безоружен! — кричал Адам. — Не пугайтесь только — меня теперь видеть можно! И слышать!

— Поздравляю, — сказал гусар. — Искренне и от всей души поздравляю.

Тут-то и раздался голос брата Альбрехта.

— Чада неразумные! Погоня!

Оказалось, сообщники Дубожецкого после его бегства, ругаясь, разболтали про тайник в багажнике. Они сообразили, куда должен направить грешные стопы главарь, и решили — за свою долю награбленного стоит побороться.

— Там у соседа в сарае стояла страшная колесница, и они про нее знали. Сейчас сарай взламывают, — доложил брат Альбрехт. — Ф-фух! Пивка бы!

— Надо предупредить господина Воронина!

Лешу поймали вовремя — он покидал такси, собираясь преследовать Дубожецкого.

— Один на один я его заломаю, — сказал Леша. — Тем более, что он расстрелял боезапас. Но с тремя все-таки не справлюсь.

— Как себя чувствует мой кот? — спросил Адам.

— Полегчало коту. Я ему туда лечебного корма насыпал, он поел.

— Выпустите его.

Леша с любопытством посмотрел на Адама.

Он, общаясь с незримым помощником при помощи кота и компьютера, представлял себе сыщика немного иначе — не таким плотным, с другой прической и, конечно, без холеных подкрученных усов, необходимой принадлежности щеголя в 1898 году.

Адам усмехнулся.

— Втроем справился, — пообещал он. — Вот и господин Скавронский поможет. Он как саблей замахнется — всякого ужас проймет.

Леша выпустил кота и огладил его.

— Ну, благословясь… — опустившись на корточки, Адам поймал кошачий взгляд и мгновение спустя увидел светлые иголки.

Он боялся, что зримая плоть соединится с кошачьей не так легко, как незримая, но обошлось Кот взмыл в воздух. Рядом с ним оказался брат Альбрехт — разумеется, с бочонком. Он первый заметил Дубожецкого и принялся описывать его действия: повернул направо, в потемках налетел на пень, грохнулся, вскочил…

Адам полетел по тропе, Леша с фонариком побежал следом. И когда на поляне они настигли убийцу, Леша понял замысел Адама.

Адам уже достаточно освоился в кошачьем теле, чтобы драться. Вцепившись убийце в волосы, он бил задними лапами по лицу, пока тот, выронив пакет, не попытался отцепить спятившего зверя. А тогда Леша вступил в бой, грамотно провел прием, уложил противника наземь, лицом в сухую рыжую хвою.

Пока не появились сообщники, следовало спасать добычу. Кот, запустив когти передних лап в пакет, взмыл вверх и, пользуясь указаниями брата Альбрехта, уволок его подальше, на луг за опушкой, и приземлился вместе с ним в копешке свежего сена.

— Славно сделано! — похвалил монах. — Теперь главное — копны не перепутать. Ого! Нет, ты гляди, гляди…

Над лесом — приблизительно там, где въехала в канаву «мазда», висел туманный силуэт.

— Оно, горюшко наше. Это значит — что? Что те нечестивцы на страшной адской колеснице все-таки едут за главным злодеем. Дай-ка и я взгляну…

Поднявшись и опустившись, монах доложил:

— А там целое сражение будет. От города едут полицейские повозки, две штуки. Их, я полагаю, твой дружок Воронин на подмогу вызвал. Ох, и что же теперь будет?! Эй, Столешников! Как ты там?

Адам понял: Леша, уверенный, что может предъявить награбленное добро, сделал нужный шаг. Дубожецкого он взял в плен, а с теми двумя помогут управиться его товарищи. Вот только что за добро такое?

Адам зацепил когтем край пакета, поднялся и позволил коробкам соскользнуть на сено.

Коробок было семь штук — старых, обтянутых тусклой кожей, с изящными замочками-защелочками, которые легко открывались при помощи смекалки и когтей.

В коробках, как Адам и предполагал, были дорогие украшения. Он открыл одну, другую, третью…

— Ишь ты… — прошептал брат Альбрехт. — Роскошь-то какая…

— Позвольте, позвольте! — вдруг закричал Адам, от волнения покинув кошачью плоть.

На то, как устроена у призраков память, ему не раз жаловался брат Альбрехт. События прежней жизни — с каждым годом все отчетливее, а события призрачной жизни блекнут и выгорают. Адам предположил: это потому, что она скучная. Брат Альбрехт вынужден был согласиться, хотя обострения давешней памяти гипотеза не объясняла.

— Что ты чадо? — спросил брат Альбрехт. — Живот схватило? Кошачий? Не должно бы.

— Да иди ты с животом… Погоди… — и Адам, заговорил, возведя глаза к небу, словно там был написаны слова:

— Колье «ривьера», семьдесят два камня, из коих двенадцать посередине — в два карата, прочие — карат с четвертью, колье платиновое из бриллиантов и рубинов, перстень мужской платиновый «шевалье» с аметистом, окруженным бриллиантами по полкарата, серьги большие старинные, бриллианты на розовой подложке… по четыре больших ромбом…

Тут в умственном устройстве, заведовавшим памятью, что-то разладилось, и из уст Адама полетели обрывки и осколки:

— Два с четвертью карата… роза сапфировая… гранен таблицей… и семь по полтора карата…

Столешников, слышавший это, из любопытства опустился на копешку.

— Ты что такое несешь, чадо? — ужаснулся брат Альбрехт. — Погоди, догадался! Это те камушки, что ты в прежней жизни искал!

— Все побрякушки до последней зазубрил, — опомнившись, отвечал Адам. — Там списочек был — целая страница. И ведь помнил же тот, кто писал, сколько в которой побрякушке чего — и камней, и каратов.

Он уставился на раскрытые коробочки.

— И что же теперь будем делать? — спросил Столешников.

— Ты, чадо, к небесам воззови, — посоветовал брат Альбрехт. — Твое желание исполнилось, ты камушки нашел, теперь тебя могут и забрать. Это нам, грешникам, слоняться в миру до архангеловой трубы. Вот я — я, видно, не только пива в смертный час возжелал, а чего-то еще. А ты, братец?

Столешников вздохнул.

— А чего я мог пожелать… Выжить, уцелеть… чего еще-то?.. Когда убивают?..

— Да уж, выжил… — проворчал монах. — Вот ведь какая штука-то получается — если живешь с бурными желаниями, то и после смерти у тебя какой-никакой шанс остается… а коли вообще без желаний, то вот как я. Дурак… пива ему, олуху, подавай! Пива, черти б его выпили да околели!..

Он грохнул бочонок оземь. Да что призрачному бочонку сделается! Даже не подпрыгнул и не откатился.

— Что-то же еще у меня на уме было! А что?! Для чего меня, чудилу грешную, тут слоняться оставили? Что-то было, а в голове одно это пиво застряло!

— Надо привести сюда Воронова и сдать ему все это… По описи и под расписку…

— Сейчас, чадушко! Я приведу господина гусара, а он растолкует твоему приятелю, где…

— Я и сам могу растолковать.

Монах вздохнул.

— Все это неспроста, — пробормотал он, — ох, неспроста…

Он понесся к «мазде» и вскоре вернулся.

— Повязали голубчиков, — сообщил он. — А господин Скавронский исхитрился из куста твоему другу шепнуть, где добыча. Тот, полагаю, вот-вот появится. А злодеев в город повезли. Надо же — ты своего добился.

— Добился… — повторил Адам.

Когда прибежал Леша и сгреб в пакет добычу, Адам молчал. И благодарность, которая раньше бы его обрадовала, прозвучала словно из иного мира, сквозь ватную стенку.

Совершенно обалдевший от всех ночных событий Леша убежал к своим товарищам, а кот остался при Адаме.

Из леса на опушку выехал гусар, на крупе лошади сидела Гретхен.

— А мы ведь доброе дело сделали, — сказал гусар. — Вот ведь и от меток своих далеко, а никто нас обратно не тащит. Чудеса…

Вдруг на лугу как будто посветлело. Потусторонняя компания разом подняла взоры к небу и увидела странную звезду. Звезда эта увеличивалась и даже удлинялась.

Широкий и плоский луч опустился из глубины ночного неба, лег под ноги Адаму золотой дорожкой.

— Ах ты Господи, вон оно как!.. — прошептал потрясенный брат Альбрехт, гусар перекрестился, а Гретхен упала на колени.

Адам стоял, ничего не понимая.

— Отпускают тебя, чадо, отпускают! Давай, возносись… Ну, давай!.. — требовал брат Альбрехт. — Так, выходит, дело-то в камушках было… Ну, что ты встал?

— Я сейчас, сейчас… Брат Альбрехт, ты ведь присмотришь за котом? Я его тебе оставлю, ездить на нем будешь, но только придется корм ему добывать… я все расскажу, объясню…

— Как это — корм добывать? Я и себе-то никогда не добывал, меня в обители кормили!

— Господин ротмистр, вы сможете за котом присмотреть? — спросил Адам. — Его нужно переправить в город, найти ему жилье. Вот хоть бы у вас в погребке…

— Простите, господин Боннар, кошек страсть как не люблю. Это у меня с детства… — и гусар вздохнул.

— Да что ж ты медлишь, чадо безмозглое! Из-за какого-то кота! — взревел монах. — Вознестись-то дважды не предлагают!

— Гретхен, голубушка? Я научу, где корм брать!

— Я попробую, попробую… — испуганно отвечала девица, но по голосу Адам понял: с перепугу врет и будет о коте вспоминать хорошо коли раз в неделю.

Тогда он поднял голову к небесам.

— Кота оставить не могу, — сказал он, словно извиняясь, и руками развел. — Его из-за меня убить хотели, он из-за меня дома лишился, а он домашний, балованный, да еще больной, пропадет… Ему лечебный корм нужен… Его вот из леса нужно выводить, место ему искать… И оставить не на кого… вот такая беда… а бросить — не могу…

В ночь с 5 на 6 июля 1898 года домовладельцы, живущие на Большой Купеческой, их семьи и постояльцы были разбужены выстрелами. Перестрелка была короткая. Выглянув в окна и убедившись, что нигде нет пожара, обыватели улеглись спать.

Наутро полицейские сыщики обходили дома справа и слева от участка, недавно приобретенного негоциантом Зибенштейном, спрашивали о количестве выстрелов, о прочих звуках, о точном времени пальбы и о тому подобных глупостях. Обыватели поняли, что револьверной стрельбой баловались в будущем Зибенштейновом доме, который строили с прошлого года и уже подвели под крышу. Владелец оптового склада колониальных товаров Лабуцкий по вечерам играл в трактире с частным приставом Беренсом на бильярде и по дружбе спросил его, что случилось.

— Черт знает что, — сказал Беренс. — Только это между нами, тссс… Помнишь, ювелира Вайсмюллера ограбили? В марте? Ну так мы этих молодчиков взяли, почти всю шайку.

— Не может быть… — шепотом усомнился Лабуцкий.

— Там что вышло — за ними, оказывается, один столичный «пинкертон» по следу шел. А они, черти, до чего додумались — у Зибенштейна в подвале тайник устроили. Очень удобно — дом строится, никто его не охраняет… Ну, этот, столичная штучка, стрельбу и устроил. Хорошо, патруль услышал, сразу примчался. Так одного сукина сына «пинкертон» ранил, его живым взяли, и сразу, по горячим следам, за прочими кинулись. Они думали, в портовых амбарах отсидятся!

— А он, столичный? Он — что?

— А вот тут-то самое любопытное… тссс… Его тоже подстрелили, и провалился он в какую-то яму. Зибенштейн придумал американский отопительный котел ставить, под него все в подвале раскопали. Наши молодцы его бы и не заметили, но — кот!

— Какой кот?!

— Кот в ноги кидался, орал, блажил, к яме привел. Они «пинкертона» вытащили, перевязали, сразу — в госпиталь! Он уже очухался, показания дает… Но ты молчи, братец. Троих-то мы взяли, а двое — еще в бегах…

— Надо же — кот… Он что, кота с собой возил, что ли? Заместо пса?

— Черт его знает… Пока вытаскивали, пока в авто тащили — кот пропал. Вот просто сгинул. Я супруге рассказал, она говорит — мистика. Говорит — такие случаи известны, а она у меня на спиритизме помешалась, журналы выписывает. Если сам статский советник Арнольд у себя этих спиритов собирает — так, значит, неспроста вся эта мистика. Если статский советник и даже господин Островский — а он же чиновник особых поручений при особе генерал-губернатора… Видать, что-то в этой мистике все же есть!