Возвращаясь с работы, участковый инспектор Шорин медленно шел берегом реки. Под раскидистой вербой в лодке сидел, сгорбившись, незнакомый сухонький старичок в темных очках и соломенной шляпе. Шорин подошел ближе.

— Ты откуда, папаша? — спросил он, присаживаясь на пенек и закуривая.

— С верховья, где фабрика, — тряхнул седенькой бородкой старичок и посмотрел на Шорина.

— А чего ж сюда забрался? Тут, кроме пескаря, никто не берет.

— Знаю. Мне и нужен пескарь. Голавль на него хорошо идет.

— А-а, — голос старичка показался Шорину знакомым. Выкурив в задумчивости папироску, но так и не вспомнив, где он мог слышать его, Шорин поднялся, еще раз искоса взглянул на старичка и двинулся в гору, к дому.

А старичок, дождавшись темноты, оттолкнул лодку от берега и, растворившись в густом белом тумане, ползущем по реке, бесшумно поплыл вниз по течению.

Вечером следующего дня Шорин снова встретил рыболова на прежнем месте. Остановился. На молодом скуластом лице участкового лежала печать озабоченности.

— Ну как, идет голавль на пескаря? — думая о чем-то своем, спросил он.

— Ничего, идет. — Старичок кашлянул и вежливо поинтересовался: — Слышал я, вчера в совхозе кассу взломали, да она пустой оказалась. Никого еще не поймали?

— Ловим, — неопределенно заверил Шорин и, вздохнув, зашагал дальше.

А через три дня на участке Шорина произошло новое событие. Темной августовской ночью из конторы колхоза «Луч» был похищен сейф — небольшой железный ящик, в котором находилось двенадцать тысяч рублей. Случайно проходивший мимо правления колхозник увидел приоткрытую дверь и на стене белый кружок света от карманного фонарика. Из-за двери доносился скрежет металла. Колхозник окликнул сторожа. Тотчас же за дверью что-то загрохотало, затем на пороге возникла долговязая фигура и метнулась с крыльца. Колхозник взбежал по ступенькам и наткнулся на связанного сторожа с кляпом во рту. После обнаружения пропажи сейфа поднятые по тревоге колхозники до рассвета вместе с участковым прочесывали местность. Но безрезультатно.

Утром в колхоз прибыли следователь районной прокуратуры Зуев и группа работников уголовного розыска. Осмотр места происшествия показал, что преступление совершили двое. Судя по рассказу колхозника, оказавшегося ночью возле правления, а также по размерам обнаруженных следов обуви и ширине шагов (у одного широкий шаг, у другого — короткий, мелкий), один из преступников был высокого роста, второй — среднего или ниже среднего. Оба, видимо, довольно молоды, о чем мог свидетельствовать тот факт, что широкую полутораметровую лужу, попавшуюся на пути, они перемахнули с ходу, хотя бежали с грузом.

«Почерк» был тот же, что и при взломе совхозной кассы. Тряпка с хлороформом, усыпляющим сторожа, кляп, связанные руки говорили, что оба преступления могли совершить одни и те же лица. Дверь была отжата железным ломиком. Он валялся на полу среди кусочков коричневой краски, покрывавшей сейф. Видимо, преступники пытались вскрыть его на месте, но не успели и, услышав крик, бросили ломик и бежали с сейфом. Отпечатков пальцев обнаружить не удалось. Около крыльца найдена серая полосатая кепка одного из них. Пущенная по следу служебно-розыскная собака привела на заброшенную усадьбу возле пруда, где стоял заколоченный, покосившийся от времени дом, и здесь след потерялся. Больше собака след не взяла, хотя проводник обошел с ней весь участок. Беглецы как сквозь землю провалились. Видимо, они здешние, так как сориентировались на местности даже в кромешной темноте.

Обо всем этом и докладывал Зуев районному прокурору. Слушая следователя, его выводы и предположения из добытых фактов, прокурор изредка одобрительно кивал головой, поддакивал. Но Зуев чувствовал, что прокурор остался чем-то недоволен. Седой и грузный, чуть нахмурив брови, он с минуту молча сидел в кресле, положив на стол серую кепку, которую внимательно осмотрел во время доклада следователя. Находившиеся в кабинете Шорин и начальник уголовного розыска Сомов с интересом ждали, что скажет прокурор. Все знали его как сильного, опытного работника, умевшего на основании устного доклада не только обобщать факты и давать верное направление расследованию, но и подмечать такие мелочи, которые порой ускользали от следователя, побывавшего непосредственно на месте происшествия. Чувствовалось, что и сейчас уже ему известно больше, чем рассказал Зуев.

— Насчет того, что преступники местные, спорить не буду, — заговорил он. — Когда в кассе есть деньги, местные знают: обычно в день получки. Ведь в первом случае, в совхозе, преступники забрались в пустую кассу.

— А во втором унесли двенадцать тысяч, — напомнил следователь, — то есть знали.

— Возможно. Однако могли сначала и не знать, потом узнали. Это не так уж сложно. Но об этом после. Сейчас важнее вот что, — прокурор протянул Зуеву кепку. — Осмотри внимательней. О чем она говорит?

Зуев повертел кепку в руках.

— Я уже осмотрел ее, Сергей Ильич. Слабая улика. Сейчас все в таких кепках ходят. Говорит она единственно о том, что голова ее владельца 56-го размера.

Прокурор забарабанил пальцами по столу.

— Во-первых, голова ее владельца не 56-го размера, а больше. Кепка ему мала. Ее нашли возле крыльца, то есть слетела она с головы сразу, как только он побежал. Верно? А во-вторых, она свидетельствует о том, что ее владелец — человек с приметной внешностью. Он рыжий. И еще она говорит о том, что этот рыжий недавно подстригся. Вчера или позавчера. На подкладке видны чуть заметные приставшие к ней рыжие волоски, аккуратно срезанные ножницами, — подсказал Зуеву прокурор. — Видишь? Значит, рыжий! И кроме того, ощущается свежий запах «Шипра». Вчерашний или максимум позавчерашний. Верно?

— Да, действительно... Теперь мы можем, кроме общих, попытаться узнать и особые приметы рыжего. И как я сам не догадался?! — Зуев сокрушенно замотал головой.

— Ничего, — смягчился прокурор. — Я уже тридцать лет этими делами занимаюсь, а ты первый год. Просто в моей практике имелся один похожий случай.

— Сергей Ильич! — Сомов встал, посмотрел на прокурора. — Как я понимаю, нужно срочно проверить все парикмахерские района? Разрешите позвонить?

— Действуйте.

— Зачем все? — подал реплику Шорин. — В поселковых парикмахерских эту неделю «Шипра» не было. Только в городе.

— Еще лучше, — заметил прокурор, одобрительно взглянув на него.

После того как Сомов позвонил в райотдел, в кабинете воцарилось молчание. Прокурор дал неплохой урок присутствующим. Ведь каждый вертел в руках эту злополучную кепку, но никто не увидел того, что увидел прокурор. А это обернулось потерей драгоценного времени. Но Сергею Ильичу сегодня было суждено еще раз удивить своих товарищей. С лица его по-прежнему не сходило выражение сосредоточенности, словно ему не давала покоя какая-то навязчивая мысль. Он сидел, подперев кулаком подбородок, и смотрел невидящим взглядом в окно. И вдруг повернулся к Зуеву.

— Ты сказал, как сквозь землю провалились? — без всякой связи с предыдущим спросил он.

— Да. След будто оборвали.

— Возле участка, где собака потеряла след, протекает ручей?

— Метрах в пяти-шести. Вытекает из пруда и течет в речку.

— След потерялся у ручья?

— Нет. Непосредственно на участке.

— Тогда они действительно провалились сквозь землю! — лицо прокурора помрачнело. Несмотря на свою грузность, он вдруг стремительно вышел из-за стола, схватил с вешалки фуражку и направился к двери, на ходу кивнув Сомову: — Срочно оперативную группу и несколько проводников с собаками. Едем туда. Немедленно!

Неожиданное решение прокурора, удивившее всех присутствующих, вскоре стало понятным.

В «газике», мчавшемся на предельной скорости в колхоз «Луч», с прокурором сидели Зуев, Шорин и Сомов.

— Никому не кажется, — после долгого молчания заговорил прокурор, — что Артист опять начал гастроли?

— Вроде не замечалось, — ответил Шорин. — Да и кто сам голову в капкан совать будет?

Прокурор повернулся к Зуеву, впервые слышавшему об Артисте.

— Артист — это местный вор-рецидивист. Изворотливый, коварный. Неплохой конспиратор. Уже год, как сбежал из колонии, а на след его напасть не удается. Правда, — прокурор перевел взгляд на Шорина, — преступники, да еще сбежавшие, на старом месте, как правило, не появляются. Но для Артиста правил не существует.

— Что верно, то верно, — согласился Шорин. — В своем деле он действительно артист. Брать его было трудно. Соучастники попадались, а он чистым выходил. И человек-то невидный: маленький, невзрачный. — Шорин посмотрел в окно. — А вон и пруд. Подъезжаем.

Свернув с асфальтового шоссе, «газик» запылил проселочной дорогой.

— Во время войны, — сообщил прокурор, — в этой деревне скрывался дезертир. Я тогда в милиции работал. Так вот прятался он где-то на участке возле пруда, в искусно замаскированной землянке.

— Все ясно, — упавшим голосом ответил за всех Зуев. — Туда они и провалились.

— Эх, упустили! — Шорин с досадой хлопнул ладонью по колену.

И хотя виновных не было и никто, кроме прокурора, не знал о существовании землянки, сознание упущенной возможности задержания преступников не стало от этого менее горьким.

«Газик» остановился у пруда. Шорин и Зуев бросились к покосившемуся плетню, всматриваясь в траву.

— Знакомое место, — сказал прокурор, подходя к ним и оглядывая заколоченный дом и заросшую бурьяном усадьбу. — А вот где лаз находился — не помню. Собака здесь потеряла след, у плетня?

— Здесь.

Сергей Ильич сделал несколько шагов, наклонился.

— Есть, — увидев еле приметную полоску глины, он захватил двумя руками густой пучок травы и потянул на себя. От земли вдруг «отклеился» квадратный кусок дерна, который обнажил деревянный люк. — Вот она, землянка.

Шорин откинул люк, вытащил пистолет и первым бесстрашно нырнул в землянку.

— Никого, — светя фонариком, сказал он.

Следом за ним в землянку спустились остальные. На земляном полу четко виднелись уже знакомые две пары следов, на деревянном топчане стояли пустые водочные бутылки, лежал свежий кусок черного хлеба. Тут же валялся пучок седых волос, наклеенных на кусочек свиной кожи.

— Не думаю, что это клок из бороды моего дезертира, — усмехнулся прокурор, передавая его следователю.

— Камуфляж? — предположил Зуев.

— Во всяком случае следует учесть.

Осмотрев землянку, прокурор торопливо выбрался наружу и кивнул стоявшему у плетня проводнику с собакой.

— А ну, пускайте!

Собака взяла старый след, кинулась к люку, от люка к ручью, протекавшему шагах в десяти, и перед ручьем закружилась, жалобно заскулив.

— По ручью ушли. К реке, — прокурор посмотрел на Сомова. — Высылайте людей по четырем направлениям: вниз и вверх по реке, по обоим берегам, а я позвоню в райотдел насчет катера.

Затем он взглянул на часы.

— Отсюда они ушли часов...

— Не позднее одиннадцати, — подсказал Зуев. — Мы покинули участок около одиннадцати.

— Сейчас половина второго. Ну что ж, ясно, — Сергей Ильич испытующе посмотрел на Зуева. — Передаю тебе эстафету. Я для гонок уже не гожусь. И будь предельно внимателен. Если игру ведет Артист, что я не исключаю, то от него можно ожидать любую каверзу.

К этому времени поступило донесение о результатах проверки парикмахерских города. Действительно, в одну из них позавчера заходил высокий рыжеволосый молодой человек в серой кепке. Подстригли его под полубокс. Мастер, у которого он стригся, обратил внимание на небольшой багровый шрам возле виска. После этого участники поиска имели полный словесный портрет одного из преступников, включая особую примету. О втором по-прежнему не было ничего известно, кроме того что он молод и небольшого роста.

Зуев и Шорин бежали вдоль заросшего кустарником берега реки за проводником с собакой. Вдруг им повстречалась пустая лодка, плывшая вниз по течению. Лодку зацепили багром и притянули к берегу.

— Это посудина старичка-рыболова, — взглянув на лодку, воскликнул Шорин. — Видать, вытряхнули его, беднягу, из лодки, чтоб самим попользоваться.

— Какого старичка? — спросил на ходу Зуев.

— Да тут один...

Неожиданно собака остановилась.

— След пропал, — сказал проводник.

— Вперед, вперед, — торопил Зуев, смахивая со лба пот. — Видимо, на лодке отсюда поплыли. — Он спешил наверстать упущенное время.

Метров через двести Шорин вдруг остановился, увидев в траве большой желтый камень с отбитыми краями.

— Камешек нездешний. Из ручья, — он повернул камень, вгляделся. — Так и есть. Под камнем растет трава. Даже не завяла. Значит, принесли его совсем недавно. И что-то им разбивали...

Вдруг из кустов, растущих у самого берега, донесся приглушенный стон. Зуев и Шорин бросились туда и увидели связанного рыжеволосого детину с окровавленной головой, лежавшего у кромки воды. Во рту у него торчал кляп. Зуев наклонился над ним.

— Так, подстрижен под полубокс, — отметил он. — А вот и шрам на виске. Наш рыжий! — Он осмотрелся, и глаза его, сначала возбужденно заблестевшие, потухли. Чуть поодаль в траве валялся раскрытый колхозный сейф. Он был пуст.

— Не поделили, жулики. Обычная история. — Шорин захлопнул крышку железного ящика.

— Все ясно. Тут денег нет. Надо искать второго, — Зуев быстро осмотрел рыжего, задержал взгляд на его разбитых остановившихся часах, затем взглянул на свои: — Пять минут четвертого, — он посмотрел на Шорина. — Его часы остановились только 20 минут назад. Понимаешь, Шорин? Прошло не больше 20 минут, как второй убежал отсюда. Он где-то недалеко. Видимо, вплавь ушел или на лодке.

— Недалеко-то недалеко, а какой он? Примет больно мало.

— Будем примечать по обстановке.

— Это ящик задержал их тут, — заметил Шорин. — У камня все края отбиты.

— Дальше следа нет, — донесся голос проводника, идущего вдоль берега.

— Идите в том же направлении, — отозвался Зуев, внимательно оглядывая местность. На другом берегу, метрах в трехстах, удил рыбу седенький старичок в темных очках и соломенной шляпе.

— Это тот старичок, — удивился участковый. — Пескариков себе промышляет. А лодочка-то уплыла. Чудно́.

— Почему он в темных очках? — поинтересовался Зуев. — День-то пасмурный.

— А он всегда в них, — пожал плечами Шорин.

Зуев подал знак, и к берегу подошел катер с врачом и двумя оперативными работниками.

— Рана не опасная, — осмотрев рыжего, сказал врач. — Легкая контузия. Сейчас придет в себя.

Рыжего перенесли на катер. Зуев и Шорин шагнули следом.

— Поскорее приведите его в чувство, — попросил Зуев врача. — Это очень важно. Думаю, он не откажется помочь нам в розысках своего пропавшего друга. А теперь туда! — кивнул он рулевому, показав рукой на старичка-рыболова. — По-моему, он кое-что знает.

Через минуту катер причалил к берегу, и Зуев с Шориным соскочили на песок. Хотя день был прохладный, старичок почему-то сидел босиком. Рядом на пеньке лежали два необычно толстых бамбуковых удилища.

— Ты чего это, папаша, босиком-то? Закаляешься что ли? — удивился Шорин. — Где ботинки-то? Или ограбили?

— Утопли, — неопределенно ответил старичок.

— Давно тут сидите? — сухо спросил Зуев.

— Давно.

— А где ж улов?

— Не клюет.

— Что же это вы все растеряли: ботинки, лодку? Да еще не клюет, — Зуев внимательно рассматривал рукав серой рубашки старика. На рукаве темнели бурые, похожие на запекшуюся кровь, пятна. Перехватив его взгляд, старик побледнел.

— Извините, клюнуло, — он, кряхтя, с трудом привстал, неуклюже зацепил ногой одну из удочек, и она соскользнула в воду.

В этот момент внимание всех привлек к себе рыжий, который благодаря усилиям врача пришел в себя. Увидев на берегу старика, он поднялся с сиденья, глаза его налились кровью.

— Что, гад, — обрадованно прохрипел он, — не удалось с моей долей смыться?

— Деньги! — коротко потребовал Зуев и ловким движением вдруг сорвал с носа старика темные очки, под которыми оказались совершенно молодые злобно горящие глаза. В следующее мгновение Зуев дернул старика за бороду. Борода отклеилась.

— Вон они, деньги-то, в удилище, — кивнул рыжий на уплывающую удочку. — Я их сам туда законопатил.

— Артист! — изумленно ахнул участковый, глядя на безбородое лицо «старичка», молодое и хорошо знакомое. И в чем был стремительно бросился в воду за удочкой.

Озираясь, Зурин шагнул из густого бурьяна, подступавшего к дому, и торопливо постучал в окно. В проеме показалась растрепанная женская голова и тотчас исчезла. Загремела щеколда.

— Выползай, никого нету, — прохрипел Зурин.

Из бурьяна, отдуваясь, вылез Гусев с белым как полотно лицом.

— Ишь, как тебя проняло, сволочь, — злобно сплюнул Зурин. — Крови что ли никогда не видел?

— Н-не беспокойся. Я так...

Близоруко щурясь и спотыкаясь, Гусев поднялся на крыльцо и шагнул в прохладные сени. Следом за ним взбежал по ступенькам Зурин, еще раз оглянувшись. В окне соседнего дома поспешно упал приподнятый уголок занавески.

Следователь горотдела внутренних дел Руднев сидел за письменным столом, склонившись над схемой дорожного происшествия, старался представить картину происшествия и последующие события по материалам поступившего к нему дела. Случай не частый: преступник известен, а улик против него практически никаких. Сейчас Рудневу предстояло встретиться с ним. Он сосредоточился, вспоминая все с начала.

...Жаркий воскресный день. В переулке тихо, безлюдно. Шагающий с дежурства сержант Стогов остановился около водоразборной колонки и взглянул на белесое, выцветшее на полуденном солнце небо. Нажав на гладкую, отполированную ладонями железную ручку, поймал жадными губами крученую ледяную струю. Напился, ополоснул загорелое лицо. Распрямившись, он увидел мальчугана лет семи-восьми, медленно переходившего дорогу. Мальчуган ел мороженое и смотрел на тугую радужную струю. Стогов весело подмигнул ему, улыбнулся. Заулыбался и мальчуган. И вдруг из-за поворота на огромной скорости вылетела голубая «Волга». «Проезд же закрыт! — успел подумать Стогов. — Закрыт же!!!» Завизжав тормозами, машина ударила мальчугана. Отброшенный на несколько метров, он ткнулся ничком в землю. Метрах в пяти у обочины валялась в пыли начатая пачка мороженого.

Машину занесло в сторону, развернуло. Стукнувшись боком о колонку, она остановилась. Посыпались стекла. А сержант уже склонился над мальчуганом: «Дышит...» Стогов кинулся к машине. За рулем неподвижно сидел мужчина лет тридцати. В глаза бросилось чернявое обрамленное бакенбардами лицо, длинные волосы. Рядом, сжавшись, сидел рыхлый бледный человек в огромных роговых очках.

— Ты что же сделал, а?! — сержант рванул дверцу. — Документы! Живо!

Потная дрожащая рука протянула паспорт и любительские права.

— Вылезай! — скомандовал Стогов и, на ходу засовывая документы в планшетку, опять метнулся к застонавшему мальчугану. Из соседнего дома выбежала какая-то девушка.

— Позвоните в «скорую»! — крикнул ей сержант.

Девушка исчезла в подъезде.

Стогов осторожно поднял мальчугана и перенес его через дорогу, на теневую сторону. А минутой позже, когда девушка появилась снова, Стогов, попросив ее побыть возле мальчугана, вернулся к «Волге» и с удивлением обнаружил, что машина пуста, а чернявого и его спутника нигде не видно. Стогов остановился на краю дороги. У откоса вгляделся в полосу свежепримятой травы. Дальше начиналось заросшее густым кустарником поле, за высоким забором — совхозный сад.

— Вот мерзавцы! — выругался Стогов. — Сбежали... Все равно не уйдете! Документы-то у меня.

Потом Стогов позвонил в горотдел и доложил о происшествии. Вслед за «скорой помощью», которая увезла мальчика в больницу, прибыла оперативная группа.

После тщательного осмотра места происшествия машину отбуксировали в гараж. Инспектор уголовного розыска Макеев уехал последним. Он долго еще лазил по травянистому откосу и ходил по совхозному саду, исследуя путь бегства преступников. Ему удалось обнаружить в непросохшей от ночного дождя глине свежие следы двух пар обуви — 39 и 43 размеров. Следы сфотографировали, сняли с них гипсовые слепки. Ничего другого найти не удалось.

В этот же день Макеев установил адрес Зурина — владельца голубой «Волги» и отправился к нему домой. Дома Зурина не оказалось. Не появился он и ночью. А утром, к удивлению Макеева, который уже собирался рассылать размноженную фотографию преступника участковым, тот заявился в милицию собственной персоной. Но самое удивительное началось минутой позже, когда в кабинете появился Стогов.

Макеев сразу узнал Зурина, хотя одет тот был иначе, нежели описывал сержант. Вместо фиолетового синтетического костюма и белой рубашки на нем была пестрая хлопчатобумажная рубашка навыпуск, узкие техасы, широкие сандалии. Развязной походкой Зурин подошел к столу Макеева и развалился на стуле.

— Меня направили к вам. Я пришел заявить...

В эту минуту в кабинет случайно заглянул Стогов.

— A-а, сам пришел, — изумленно протянул он, увидев Зурина.

Тот скользнул по лицу сержанта равнодушным взглядом и повторил:

— Я пришел заявить...

— Что, не узнаешь?! — повысил голос Стогов.

— Кого? — раздраженно спросил Зурин, уставясь на сержанта.

— Меня. Кого ж еще?

Зурин недоуменно пожал плечами.

— Впервые вижу.

— Как так?! — у Стогова перехватило дыхание. Он растерянно оглянулся на Макеева. — Он это! Он!

Зурин тоже повернулся к Макееву:

— В чем дело? И что тут происходит?

Макеев долго и внимательно смотрел на Зурина, который спокойно выдержал его изучающий взгляд, затем достал из ящика и выложил на стол паспорт и удостоверение водителя.

— Ваши?

— Мои, — обрадовался Зурин, открыв паспорт. — Конечно, мои.

— Ваши... Так как же ваши документы попали в руки сержанта, а затем сюда?

Зурин изумленно вскинул брови.

— Не знаю. Я думал, вы мне сами об этом расскажете. Ведь я зачем пришел? Заявить, что сегодня утром обнаружил пропажу своей автомашины. А вы мне рта раскрыть не дали, — Зурин закурил, покачал головой. — В общем сегодня утром собрался я кое-куда съездить, а машины на месте нет. Я даже не знаю, когда ее угнали — вчера или сегодня, так как дома не ночевал. Вчера я к машине не подходил. Из дома ушел утром и, откровенно говоря, перед уходом сильно выпил. Пьяный за руль не сажусь. В машине — не помню только, заперта она была или нет, — находились эти документы. И теперь, поразмыслив, я, пожалуй, могу ответить, как они попали к вам. Или их нашли в брошенной машине, или угнавший ее вручил их милиционеру, а сам скрылся. Впрочем, вам виднее. А теперь разрешите забрать документы и узнать, что с машиной.

Макеев ответил не сразу. Он продолжал неподвижно сидеть, положив локти на стол и наклонив тяжелую седую голову. «Ловко поворачивает, подлец, — думал он. — Очевидцев, помимо Стогова, нет. Доказательств мало. Есть слепки следов, но с узконосых ботинок, а не с разлапистых босоножек.

— Где вы, говорите, сегодня ночевали?

— Я еще не говорил. В родительском гнезде. Правда, в одиночестве. Предки на отдыхе.

— Значит, не дома ночевали?

— Говорю — выпил. Далеко было идти. Я провел вечер у бывшей жены. Ее дом рядом с домом родителей.

— А где вы находились вчера между 12 и 13 часами?

— А что?

Макеев выжидательно смотрел на Зурина. Выдержав взгляд, тот лениво пожал плечами.

— Пожалуйста, если это вас почему-то интересует. Ровно с двенадцати и до половины четвертого я сидел в кино, в клубе швейников. Смотрел «Бриллиантовую руку» и «Кавказскую пленницу». Подряд. Рассказать содержание?

— Нет, зачем же. А с кем были?

— Один.

— А билеты случайно не сохранились?

— Сохранились, — Зурин полез в карман, извлек две синие бумажки, — и не случайно. Но это долгая история, связанная опять-таки с бывшей женой.

— Билеты можно подобрать на улице, — глухо вставил Стогов. Он окаменело стоял у стены.

— А почему я должен подбирать на улице? — Зурин пожал плечами, развернул перед Макеевым бумажки. — Да такие на улице и не валяются. Смотрите: четыре билета. Два с оторванным контролем, а два — нет. По той причине, что моя бывшая жена не приняла приглашения. Мне об этом не хотелось распространяться. Я человек гордый.

— Алиби, значит? — подытожил Макеев.

— Ничего не понимаю. Причем тут алиби?

— Притом, что сбитый вчера в 12.30 вашей машиной мальчик погиб.

— Вон оно что, — присвистнул Зурин. — История... Теперь все ясно.

— Да, история... — Макеев задумчиво смотрел на билеты. Нет, он не собирался менять принятого решения. Он чутьем угадывал фальшь в поведении Зурина. И, кроме того, он не мог не верить Стогову. А билеты? А с билетами надо разобраться. Он перевел взгляд на Зурина.

— Вы где работаете?

— В аэропорту. Автокарщиком.

— Я вынужден задержать вас.

— Почему?

— Для выяснения некоторых обстоятельств.

Когда был оформлен протокол задержания и возмущенного Зурина увели, Макеев долго молчал, покуривая, потом спросил Стогова.

— Может, ты все-таки обознался, а? Нелепо вроде: отдать свои документы, а потом сбежать?

— Я на границе служил, товарищ капитан. Слету личность запоминал. И этого запомнил. А насчет документов так: испугался он тогда за свою шкуру и поэтому документы отдал. А потом очухался и придумал все это.

— Да, ситуация! И еще эти билеты... А у нас — ничего. Опознание отпало. Фотография его у нас есть. Даже я бы его опознал, хоть и не видел никогда. Вот теперь попробуй докажи, что это был именно он, а никто другой. Ладно, с женой его поговорим, а там посмотрим.

Бывшую жену Зурина — Олю Фролову, работавшую лаборанткой на химзаводе, товарищи охарактеризовали как человека честного и добросовестного, которому можно верить.

После работы она пришла в милицию. Лицо открытое, симпатичное. Держится скромно. Макееву она понравилась. «Совсем не пара ей этот хлыщ. Задурил, видать, девчонке голову».

— Хотим кое-что уточнить, — сказал он, — насчет вашего бывшего мужа. Вы с ним не живете?

— Нет. Он пил, обманывал. В общем...

— Понятно. Он говорил, что вы с ним иногда встречаетесь.

— Очень редко. И не по моей инициативе.

— Скажите, вчера он приглашал вас в кино?

— Да.

— В какое время? Приблизительно.

— Он позвонил утром, что-то около одиннадцати. Сказал, что купил билеты. В клуб швейников. Я отказалась. Тогда он пришел после кино сам, показал мой неиспользованный билет. Сказал, что будет хранить его вечно и еще что-то в этом роде. В общем паясничал, долго не уходил.

— Он был пьян?

— Да.

— Клуб от вашего дома далеко?

— Минут пятнадцать ходу.

— Когда он пришел?

— Около четырех.

— Понятно, — прикинул Макеев. — Сеанс закончился примерно в половине четвертого. А как он был одет?

— Одет? — Фролова на минуту задумалась, припоминая. — Пестрая рубаха, техасы, сандалеты.

— Ясно. А вы не знаете, у него есть фиолетовый костюм?

— Не знаю. Но такого я никогда на нем не видела.

В кабинет ввели Зурина. Руднев поднял голову. Ему предстояло продолжить трудный бой, начатый Макеевым. И не просто продолжить, а перейти в наступление, вырвать инициативу. Для этого он уже имел кое-что, чем не располагал и не мог располагать Макеев в силу объективных обстоятельств.

Руднев видел слабые места противника. По одному из них он ударит сейчас, не откладывая. Это — алиби. Щит, который внешне выглядит непробиваемым. Другое слабое место — спутник Зурина. И его нужно обязательно найти. Даже если он такой же негодяй, как и Зурин, бороться с ним будет легче: ему ничего не грозит. И разыскать его надо скорее, по горячим следам. На этот счет у Руднева появились кое-какие соображения, когда он изучал нарисованную Макеевым схему побега Зурина и его напарника. Соображения эти требовали проверки непосредственно на месте происшествия, которую он хотел сделать сегодня же, после допроса Зурина.

— Садитесь, — Руднев кивнул на свободный стул.

Зурин сел, закинул ногу на ногу. Подняв бровь, он оценивающе и бесцеремонно посмотрел на простое крутолобое и скуластое лицо следователя, перевел взгляд на лежащую на столе пачку сигарет. Глаза у него были неприятные: водянистые, холодные.

— Разрешите?

— Курите.

— Вы меня вызвали, чтобы отпустить? Вам-то, надеюсь, все ясно?

Руднев в упор посмотрел на Зурина.

— Нет, не все.

— А что именно?

— Алиби.

— В деле есть билеты.

— Но мне показалось, что они свидетельствуют об обратном.

— То есть? — Зурин выпустил струйку дыма. В глазах мелькнуло выражение то ли недоумения, то ли досады.

— Контроль оторван слишком тщательно. Края в месте отрыва бахромятся. Так бывает, когда это делает человек, располагающий временем. Отрывает медленно, скрупулезно. А контролер обычно рвет быстро, торопливо, оставляя края ровными, как срезанные.

— Вы правы, — согласился Зурин. — Дело в том, что контролер действительно разрывал мой билет медленно, не торопясь. Я пришел рано. Народу было слишком мало, чтобы спешить.

— Понятно. Возможно, я ошибся. — Руднев усмехнулся. — Кстати, вы не допускаете, что я тоже мог находиться на этих же сеансах или мог быть подробно проинформирован о них?

— Ну и что? — неуверенно протянул Зурин.

— Ничего. Просто меня интересует, как вам понравился журнал, который дали перед сеансом. И как он, к примеру, называется?

Руднев выжидающе смотрел в бледное, вдруг окаменевшее в невольном напряжении лицо Зурина.

— Журнала я не видел. Опоздал.

— Допустим. Ну а что было потом, после журнала, помните?

— Ну?

— Тогда скажите: лента рвалась?

— Рвалась...

Руднев покачал головой:

— Не угадали. Пожалуй, хватит?

В глазах Зурина мелькнуло на миг выражение растерянности. Он нервно затянулся, посмотрел в окно. Но тут же взял себя в руки.

— Ну и что? — сказал он. — В кино я не был. Но это не значит, что я находился в машине.

— А где же?

— В другом месте. Но не скажу где. Не могу подводить другого человека. Женщину. Это в протокол можете не вносить.

— Почему же? Внесем. Это ведь говорит о вас как о человеке благородном. И объясняет придуманную вами сказку про кино. Больше ничего сказать не хотите?

— Просто нечего.

— Уведите его.

Уходя, Зурин обжег следователя злобным взглядом. «Нервничает, — отметил Руднев, — потому и перебарщивает. Но это еще не нокаут. Это нокдаун, после которого противник снова поднимается и продолжает бой».

Допросив Зурина, Руднев вместе с Макеевым и понятыми сразу же выехал на место происшествия.

— Ну как? — спросил тот, поудобнее устраиваясь на сиденье.

— Фрукт. Голыми руками не возьмешь. Изворачивается. Показания на ходу меняет. Ни в каком кино, конечно, не был. Теперь, наверняка, новое алиби выдумает. Понадежнее.

— Кое-какие справки я навел. В институте, между прочим, учился. Бросил. Пьет, картежничает.

— Среди дружков покопай, — отозвался Руднев. — Второй вот так нужен! — он резанул ребром ладони по горлу.

По сторонам замелькали поля и перелески, чередующиеся с новостройками. Окраина. Свернув в переулок, шофер затормозил и вывел машину на обочину.

— Лучевой переулок. Приехали, — Макеев распахнул дверцу и выбрался на шоссе. Вслед за ним вылез Руднев. Огляделся. Макеев прошел вдоль шеренги молоденьких лип и остановился возле колонки. — Здесь машина стояла. А бежали они туда, — он махнул рукой в направлении поля, перегороженного высоким забором, за которым начинался совхозный сад. Дальше виднелась проселочная дорога. По дороге вдоль стены соснового леса пылил автобус.

— Давай пройдем по следу, — предложил Руднев. — В схеме твоей я что-то не совсем разобрался.

Макеев пересек дорогу и остановился у края.

— Отсюда они съехали вниз, оставив полосу примятой травы. Съехали вон к той терраске, — Макеев показал на глинистый, без травы, неширокий выступ. — Там и следы их виднелись. Как на подносе. — Он спустился на терраску и дождался Руднева. — Потом один след потянулся отсюда вон к той дыре в заборе, слева, а второй... — Макеев перебрался еще ниже, к ограде, уперся рукой в доски. — А второй след вел прямо сюда, к забору. А потом вправо. И через калитку в сад.

— А почему же все-таки вправо? — Руднев тоже спустился к ограде. — Ведь калитка отсюда дальше, чем дыра. Нелогично.

— Какая тут логика? Мчались напролом.

— Нет, здесь другое.

Осмотрев дыру в заборе и калитку, Руднев вернулся на терраску, долгим взглядом окинул забор.

— Так и есть, — обрадованно сказал он. — С площадки дыра в заборе хорошо видна, а вот калитка совсем не просматривается. Кустами закрыта.

— Ну и что?

— А вот что. Тот, кто побежал прямо на глухой забор, этой дыры отсюда не видел. Потому и ринулся очертя голову на забор, а потом побежал не к ближнему лазу, а в противоположном направлении, вправо, к дальней калитке, на которую наткнулся совершенно случайно. И кто это был?

— Тот, второй. В очках. Зурин-то видит хорошо.

— Верно, второй. Но не в очках. А уже без очков. Но он их не снимал. Он потерял их или разбил, понимаешь?

Макеев тоже поднялся на площадку, остановился около Руднева, оглядел забор.

— Пожалуй, так. Молодец! — похвалил он следователя.

— Это меня твоя схема надоумила. Почему, думаю, они в разные щели полезли. — Один в ближнюю, как положено, а другой — в дальнюю? Тут я про очки и вспомнил. Упал он, видно, и очки потерял. Пока искал, упустил Зурина из виду. И кинулся сослепу не за ним, а сам по себе, на стену. И нам помог.

— Ну что же, — предложил Макеев, — может, перекурим сначала, а потом — искать?

— Можно, — Руднев достал сигареты. Подошли понятые, двое заводских парней. Тоже потянулись к пачке, с уважением поглядывая на Руднева.

Покурив, Руднев и Макеев начали поиск. Долго они ползали по густой траве на участке между шоссе и глинистой площадкой, но ничего не нашли. Начинало смеркаться.

— Осечка, — сказал Руднев, вытирая рукавом пот со лба. — Выходит, очки он подобрал. Но ведь он должен был разбить их вдребезги, коли ничего не видел.

— Должен.

— А тут ни стеклышка, не то что очки. Может, он их ниже хлопнул?

— Может, и ниже. О-ох... — Макеев, с трудом распрямив спину, тер ладонью поясницу, — годы не те. Еле разогнулся. Устали, ребята? — окликнул он понятых, присевших на взгорке.

— Ничего, ничего.

— Ну что ж, отложим до завтра, — сказал Руднев. — Завтра с утра приедем, весь участок перевернем. Внизу, возле камней поищем. Не забрал же он с собой осколки.

Они стали подниматься в гору. Перед выходом на шоссе Макеев вдруг остановился и замер. Руднев повернул к нему голову: он тоже услышал, как под сапогом Макеева что-то хрустнуло.

— Не шевелись! — Руднев шагнул к нему, нагнулся, всматриваясь в траву. — Ну-ка, ну-ка... — Он слегка шлепнул ладонью по голенищу сапога. Макеев осторожно приподнял и переставил ногу.

— Раздавил...

— Да ну?! — Макеев виновато хмыкнул, чертыхнулся. Нагнувшись, он тоже стал всматриваться в землю и увидел еле приметный в траве щербатый серый камень. Подошли понятые.

Руднев не дыша осторожно извлекал из земли горбатую стекляшку.

— Не все раздавил. Кое-что оставил, — иронически похвалил он Макеева.

Распрямившись, он повертел перед глазами выпуклый стеклянный осколок величиной с двухкопеечную монету, вгляделся. — Линза вроде. Возможно, от очков. Экспертиза покажет.

Руднев высказался осторожно, словно боялся спугнуть возможную, хоть и маленькую, удачу, в которую хотелось верить обоим. Если найденное стеклышко — осколок от очков, то это уже ниточка в их руках. Бережно упаковав стеклышко, они еще долго, до полной темноты шарили ладонями вокруг камня. Но осколков больше не попалось.

Заключение экспертизы, полученное на следующий день, трудно было переоценить. Поиск становился конкретным. Маленькое, неприметное стеклышко, найденное на месте происшествия, резко сузило и четко определило круг лиц, в котором находился разыскиваемый. Тот, второй.

Получив заключение, Руднев позвонил Макееву.

— Зацепка есть, — сказал он. — Линза от очков. Минус 4,75. Близорукость. Такие редко кто носит.

— Понятно, — Макеев удовлетворенно кашлянул. — Потому и на забор полез.

— Надо срочно поискать по всем аптекам и поликлиникам. Выяснить, не заказывал ли кто такие линзы начиная с 8-го числа. Но главное, по-моему, — поднять все ранние заказы, независимо от времени. И выявить через окулистов максимум лиц, носящих такие очки.

— Хорошо.

Макеев зашел к вечеру. Устало присел на стул, вытер платком вспотевший лоб и шею.

— Ну? — нетерпеливо спросил Руднев.

— После воскресенья таких заказов не было. А с прошлыми заказами история долгая. Надо копаться. И не везде сохраняются записи. Кроме того, оптики говорят, что такие очки можно купить в аптеке и без заказа. В общем пока ничего. Ищут.

— Подождем.

— Поскольку очки бывают в продаже, — продолжил Макеев, — все аптеки предупреждены: если кто будет спрашивать такие очки, срочно оповещать нас. Хоть им и известен примерный словесный портрет разыскиваемого, не исключено, что за очками может обратиться подставное лицо. Пока, с понедельника, никто не обращался. На связь выделен Стогов.

— Ну спасибо.

Макеев ушел. И хотя он не сообщил ничего утешительного, Руднев не очень огорчился. Конечно, ход расследования несколько застопорился. Но Руднев не сомневался, что разыскиваемый будет найден. Теперь это вопрос времени. И, как он предполагал, не столь отдаленного. Но и не столь близкого, как оказалось...

Утром в четверг в кабинет вошел Стогов и буднично сказал:

— Нашел я его, товарищ майор.

Руднев молча кивнул и, показав глазами на стул, снова склонился над бумагами. Некоторое время он продолжал что-то записывать, потом внезапно поднял голову:

— Кого нашел?

— Гусева.

— Какого Гусева?

— Ну того самого. Второго, что в машине сидел, — широко улыбнулся сержант.

— Второго?! Так бы сразу и сказал, — обрадовался Руднев. — Где нашел? Когда? Да ты садись.

— Получилось так, — Стогов сел, снял с головы фуражку. — Вчера вечером стало известно, что найдены два старых заказа на минус 4,75. Выяснилось это через центральную мастерскую, где изготовляют очки. Один заказ сделан в городской аптеке, другой в поликлинике строителей. Я с утра на разведку. В аптеке сразу не то: девушка заказывала. Я в поликлинику. Нашли историю болезни того, кто заказывал. Опросил сестру. Описала — вроде тот: пухленький, прыщавый, лысый, лет тридцати. Я записал, где живет, где работает. Потом решил: дай, думаю, незаметно посмотрю в натуре. И увидел, когда тот из дому выходил. Еле успел. Одет только по-другому. Тогда-то он был в сереньком пиджачке, а сейчас в коричневом. И очки другие — старые, дужки проволочкой скреплены.

— Где работает?

— В комиссионном магазине. Приемщиком.

— А почему в поликлинике строителей оказался?

— Мать у него там прикреплена, пенсионерка.

— Он что, холостой?

— Да. Живет вдвоем с матерью.

— Молодец, Стогов! Все узнал, — Руднев вышел из-за стола, похлопал сержанта по плечу. — Молодец! Только, — он улыбнулся, — вдруг и этот тебя признавать не захочет? Впрочем, это от него и не требуется.

— Признает! — Стогов тоже встал и виновато посмотрел на Руднева. — В общем прошел я мимо него. Задел плечом. Вроде случайно. Он как увидел меня, так глазами заюлил. Признал, значит. С тем и разошлись, он — в свою контору, я — сюда.

— Вот это зря, — заметил с порога Макеев. — Я тебя не учил преждевременно открываться (входя, он слышал последние слова сержанта и догадался, в чем дело).

— Никуда он не денется. Я там кое-кого неподалеку оставил.

— Это другое дело, — Макеев взглянул на Руднева. — С хорошей новостью, товарищ майор! Теперь очная ставка его с Зуриным — и все. Или нет?

— Хорошо бы, если все, — вздохнул Руднев. — Сейчас посмотрим, что за птица этот Гусев.

На работу Гусев опоздал. Он чувствовал себя совершенно разбитым. «Может, обознался, — мучительно раздумывал он, машинально доставая из ящика стола бумаги. — Ведь не первый раз мне этот милиционер чудится. Черт меня дернул в эту машину лезть...»

Вскоре Гусева позвали к директору.

«Вот оно», — подумал он и на ватных ногах вышел из комнаты. Предчувствие не обмануло его. В кабинете директора сидел хмурый усатый милиционер. Он сурово взглянул на вошедшего.

— Вас вызывают в милицию, — сказал директор. — Сейчас.

— Зачем? — независимо спросил Гусев и почувствовал, как по спине поползли мурашки.

— Там узнаете, — пояснил милиционер. — Вот повестка. К следователю Рудневу. Прошу.

«Значит, не обознался, — с тоской подумал Гусев, подходя к зданию горотдела. — Тот был милиционер. Откуда он только взялся? Дьявол...»

Он шел как в тумане. Не помнил, как очутился в кабинете Руднева, сел на стул, машинально отвечал на первые общие вопросы. Страх заволакивал сознание.

— Подпишитесь. В соответствии со статьями 181 и 182 Уголовного кодекса РСФСР вы предупреждаетесь об ответственности за отказ или уклонение от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний.

Гусев потянулся к столу, приподнявшись над стулом, взял ручку. «Если продашь, из-под земли достану, — снова услышал он хриплый голос Зурина, дрожащей рукой выводя фамилию. — Смотри, сволочь...»

— Догадываетесь, зачем вызваны?

Руднев внимательно смотрел на обвислые, как у мопса, щеки Гусева, на посеревшее от напряжения лицо. На розовой лысине дрожал солнечный зайчик.

— Нет...

Положив ручку, Гусев опустился на стул. Солнечный зайчик спрыгнул с головы на пол.

— Вам знакома фамилия Зурин?

— Нет.

— А что вы делали в воскресенье?

— Был за городом. Весь день.

— Понятно... — Руднев вспомнил разговор с Макеевым и усмехнулся: «Какая уж тут очная ставка, если он его не знает? И все воскресенье был за городом?». — И сержанта не узнали? — с иронией спросил Руднев.

— Нет.

Гусев не понимал иронии. Логика его позиции диктовала ему нелепые ответы, выдававшие его с головой. Но это его не беспокоило: он знал, что ему не верят. Знал, что раз его нашли и он очутился здесь, то у следователя есть и другие, помимо показаний сержанта, доказательства пребывания его в машине Зурина. Но сам он ничего не скажет. Он будет все отрицать. Вопреки логике и смыслу. Потому что ему страшен не уголовный кодекс, а Зурин, его дружки, которым ничего не стоит ради любопытства воткнуть ему «перо» в спину.

Руднев вздохнул, закурил. Все ясно. Дальше можно не продолжать. Начинался «диалог со стенкой» — так Руднев называл допрос, когда свидетель все механически отрицал или замыкался в себе. Чтобы двинуться дальше, нужно обязательно установить причину такого поведения и устранить помехи. То есть переключиться на родственников, друзей, знакомых, воздействуя уже через них. А это время...

— Глупо ведете себя, Гусев, — покачал он головой, — очень глупо. Для начала придется вызвать мать. Может, она знает Зурина.

Сказав это, Руднев и не подозревал, что нечаянно угодил в самую точку.

Гусев побледнел. Да, мать видела в тот день их втроем: его, Зурина и Веронику. Она не будет скрывать, она скажет все. И тогда ему конец. Все равно конец.

— Я, действительно, знаю Зурина, — глухо произнес он. — Немного.

— Давно бы так, — заметил Руднев.

— Но я ничего не помню. Я был сильно пьян. Я не помню, как очутился дома.

— Это беспредметный разговор, — Руднев интуитивно почувствовал, что нащупал вдруг слабое место Гусева. — Ну что же, тогда спросим мать и выясним, насколько вы были пьяны. И все остальное.

— Не надо, — попросил Гусев. — Она очень больна. Я расскажу. Только без протокола. Можно? Мать не переживет, если со мной что-нибудь случится. Вы не знаете Зурина. Я боюсь его...

Руднев помолчал, неопределенно пожал плечами.

— Я ничего не могу обещать вам заранее. Возможно, мы и учтем ваше заявление. Не в ущерб интересам следствия, разумеется.

Гусев благодарно закивал. Перед ним снова забрезжила хоть какая-то надежда.

— Так ваша мать знает Зурина? — Руднев хотел проверить свою догадку о причине неожиданного поворота в поведении Гусева.

— Да.

— Он что, переодевался у вас?

— Нет. Просто она видела его утром.

— Ау кого он переоделся?

— У Куркиной.

Руднев разложил перед Гусевым пачку фотографий, изъятых при обыске у Зурина.

— Здесь ее нет?

— Вот она, — Гусев показал на фото блондинки в пляжном костюме.

— Как ее зовут, адрес, где работает?

— Вероника. Отчества не знаю. Живет на Строительной, дом 7. Работает в парикмахерской на Гоголевской.

— Кто-нибудь еще видел вас у Куркиной?

— Утром, когда мы приехали на машине, видела соседка. Ее дом рядом. А потом, когда Зурин переоделся, никто не видел.

Руднев позвонил Макееву и сообщил только что полученные данные.

— Понятно, выезжаю.

Руднев положил трубку и посмотрел на Гусева.

— Так как это произошло? Расскажите по порядку.

Гусев сосредоточенно наморщил лоб.

— Я зашел к нему утром, часов в десять. Мы немного посидели, выпили. Потом сели в машину и поехали в клуб швейников, купили билеты в кино. Зурин позвонил своей бывшей жене, позвал ее. Она отказалась. И тут мы встретили Веронику. Денег уже не было. Зашли ко мне. Я взял деньги у матери. Мы купили водки и поехали к Веронике. Выпили. Зурину показалось мало. Он решил съездить еще. Тут как раз подошла соседка. Потом мы поехали и на скорости завернули в переулок... Когда сержант взял документы и ушел куда-то, мы убежали. На откосе я поскользнулся и разбил очки. Бежал вслепую. Потом Зурин нашел меня, и мы лесом вышли к дому Куркиной. Почистились. Вероника дала Зурину одежду мужа.

— А муж ее где?

— В тюрьме. Зурин сказал, что нам крупно повезло, в смысле алиби. Он решил пойти к жене и показать ей билеты в кино. Будто он пришел из клуба. Вроде, чтобы получить свидетеля. А утром пойти в милицию и разыграть там потерпевшего, у которого угнали машину с документами. Тут он пригрозил мне, что если не буду молчать...

— Разговор шел при Куркиной?

— Да.

Вошел Макеев.

— Куркину привез.

— Хорошо, — поблагодарил Руднев. — Я скоро. Как Зурин был одет, когда сидел за рулем? — снова спросил он Гусева.

— Фиолетовый костюм, штиблеты.

— Где сейчас его одежда?

— Была в сарае у Куркиной. Теперь уничтожена.

— Кем?

— Куркиной. Зурин велел сжечь все.

Зазвонил телефон. Руднев снял трубку.

— Давай-давай! Молодец! — Повесив трубку, он взглянул на Макеева: — Стогов. Везет старушку. Проводи его, — кивнул он на Гусева. — Чтобы Куркина не видела.

— Понятно. А ее — сюда?

— Нет, подождем старушку. Куркину в коридоре усади. Пусть на старушку посмотрит, подумает.

Стогов появился вскоре. Рядом с ним семенила миниатюрная старушка в белом платочке.

— Правильная бабушка, товарищ майор, — шепнул Стогов. — Пенсионерка, врать не будет. Зять — летчик, дочь — инженер. Зовут Марфа Петровна Шутова.

Руднев улыбнулся, покачал головой.

— Извините, Марфа Петровна, что пришлось побеспокоить.

— Ничего, ничего.

— Вы Куркину знаете?

— Верку-то? — старушка махнула рукой. — Да вон она в коридоре сидит.

— Вы не помните, Марфа Петровна, в воскресенье, седьмого числа, никто не приезжал к ней?

— Помню, как же. Приезжали. Двое. На машине. Один такой... волосатый, другой поменьше, лысый такой... Они и прежде ездили.

— А как были одеты, не заметили?

— Заметила. Верка в сарафане была. Весь на вырезах сарафан-то. Одни лямки висят. И больше ничего. Срамота.

— Нет-нет, — улыбнулся Руднев, — меня интересуют ее гости.

— A-а, эти-то. Маленький в костюмчике был, в сереньком будто. А волосатый... в фиолетовом. Ботинки новые, светлые...

— Когда они уехали, помните?

— Все помню. Ко мне аккурат зять пришел, а хлеба нет. Магазин как раз закрыт был, 12 часов. Я — к Верке. Хлеба попросила. Они все около машины стояли. И винищем ото всех разит. Дала она мне хлеба. Черствого... Я к себе побегла, а они поехали. А потом, часа через два, опять объявились. Я уже зятя с дочкой проводила, сижу одна. Смотрю — эти крадутся. Грязные, как черти, прости господи. Потом ушли. Волосатый в другой форме. Уже не в костюмчике, а в рубашечке пестренькой. Это я из-за занавески все видела. Видишь как... — Шутова помолчала, глядя на Руднева, склонившегося над протоколом.

Отпустив Шутову, Руднев вызвал Куркину.

Куркина оказалась вертлявой девицей неопределенного возраста. В ее зеленых кошачьих глазах сквозило беспокойство.

Быстро покончив с формальностями, Руднев подошел к главному.

— Узнаете? — Он показал Куркиной ее фотографию. — Это найдено при обыске у Зурина. Когда вы видели его в последний раз?

— В воскресенье. «Вот идиот, — со злобой подумала она о Зурине. — Сам попался и на меня навел. Значит, не Гусь продал».

— Кто был второй, сидевший в машине рядом с Зуриным?

— Гусь. Гусев то есть, — поправилась Куркина.

— Как зовут, где живет?

— Толик зовут. Адреса не знаю. Была один раз...

— Узнаем, — Руднев сделал пометку и весело переглянулся с Макеевым. — Шутова видела, как Зурин выходил от вас переодетым. Где его одежда?

Выйдя, наконец, на человека, который один мог ответить на главный вопрос, волновавший его с самого начала расследования, Руднев не тешил себя иллюзиями. Достоверность заявления Гусева об уничтожении одежды Зурина не вызывала сомнений. Но не спросить об этом Руднев не мог. И вот теперь, задав этот вопрос, Руднев со все возрастающим удивлением смотрел на Куркину. Она, не мигая, тоже смотрела на следователя и молчала. А в ушах ее звучал голос Зурина: «Костюм и ботинки сожги. Для верности. Сегодня же. Поняла? Смотри...» Но она не выполнила приказа: костюм продала по дешевке мужу сослуживицы, а ботинки, которые ему не подошли, забрала домой, решив в воскресенье отнести в скупку, на рынок. «Вот и отнесла. Ботинки-то в сарае стоят. Обыск сделают — сразу найдут. Плохо дело».

— Костюм продала. Знакомой. На работе.

— А ботинки? — Руднев затаил дыхание.

— Дома стоят.

Зурин вошел в кабинет. Плюхнувшись на стул, потянулся за сигаретой.

— Ничего нового сказать не надумали? — поинтересовался для начала Руднев. В смысле алиби? И вообще...

Зурин посмотрел на следователя. Из щелей глубоко запавших водянистых глаз плеснуло застоявшейся злобой.

— Чего мне думать? Пусть лошадь думает. У нее голова большая.

— А не получается у вас алиби, никак. Хотя мы установили, что вы действительно в тот день были у женщины.

Зурин насторожился.

— У Куркиной.

— Ну и что? Показания что ль дала? Так это слова. А от слов всегда отказаться можно. Даже пришитых к делу...

— Я это учел. Насчет слов, — Руднев вдруг встал и подошел к встроенному в стену шкафу, — подойдите сюда.

Зурин нехотя поднялся, медленно раздавил в пепельнице сигарету, подошел.

Руднев открыл дверцы шкафа, в котором, радужно переливаясь, висел фиолетовый костюм Зурина. На полу стояли узконосые бежевые штиблеты.

— Это не слова. Это вещественные доказательства. От них отказываться бесполезно, — Руднев перевел взгляд на побелевшее лицо Зурина. — Да, они не уничтожены, как вам казалось. Куркина подвела вас. Принадлежность костюма и ботинок соответствующим образом подтверждена и оформлена на случай, если вы станете отказываться вдруг и от них. Показания сержанта, увидевшего вас в этом костюме на месте преступления, подтвердили свидетели, которых он не мог знать и видеть раньше. Посмотрите внимательней на ботинки. Следы, обнаруженные на месте преступления, полностью совпадают со следами этих ботинок. Вплоть до выбоинки на подошве левого ботинка. В деле, разумеется, есть соответствующее заключение экспертизы, — Руднев поставил на пол ботинок. — А теперь поговорим по существу. Садитесь.

Зурин не реагировал. Он стоял молча, неподвижно. В глазах у него застыло смешанное выражение растерянности, злобы и страха.

На место происшествия Белов выехал утром, как только поступило сообщение из милиции. А вернулся в прокуратуру к вечеру, хмурый, озабоченный. И сразу же направился в кабинет прокурора Елагина. Елагин, худощавый мужчина лет пятидесяти с живыми пытливыми глазами, некоторое время молча смотрел на следователя. С преступлением, совершенным сегодня на рассвете на участке строительной бригады, возле поселка Александровка, он был знаком в общих чертах и поэтому с нетерпением ждал первых результатов. По виду Белова он понял, что дела не блестящи. В руках следователь держал тонкую синюю папку.

Петр Саввич достал носовой платок и протер очки, искоса поглядывая на Белова. Белов был самым молодым следователем прокуратуры, еще недавно ходившим в стажерах. Но прокурор не раз ловил себя на мысли, что, хотя Белову и не хватало практических навыков, имевшихся у других следователей, с ним работалось интересней. Белов самозабвенно любил свое дело. Смекалистый и вдумчивый, он все понимал с полуслова и мог, как и сам прокурор, работать, забыв про сон и усталость. Действовал и принимал решения оперативно, без суеты. Поэтому, несмотря на молодость Белова, Петр Саввич спокойно мог доверить ему любое сложное, запутанное дело, наподобие этого.

— Садись, — кивнул, наконец, Елагин на стул возле себя. — Показывай, что принес.

— Да почти ничего, Петр Саввич, — Белов положил перед прокурором папку с делом. — Крайне непонятная история. Получается, что на жизнь одного рабочего бригады, Мухина, покушался другой рабочий, Шубин, его родственник, который находился с Мухиным в прекрасных отношениях. Вот прочтите показания бригадира, Седова, — Белов открыл нужную страницу. — Тут завязка.

— Так... — Прокурор надел очки, склонился над папкой и начал читать показания Седова: «...Вечером в контору приехал начальник управления, собрал бригадиров. Из конторы я вышел часов в девять. До вагончиков бригады, установленных в поле возле Александровки, было километров семь. Небо заволокло тучами, шел дождь. Дорога проходила через лес. Минут через сорок хлынул ливень, промочил до нитки. Потом, когда дождь утих, я разжег костер, высушил одежду, согрелся и двинулся дальше. Шел часа два, но поле с вагончиками все не показывалось. Я понял, что заблудился. Ночь стояла темная. Я долго плутал по лесу, пока не наткнулся на заколоченную старую избушку лесника. Эта избушка находится от наших вагончиков примерно в десяти километрах. Но от избушки идет просека прямо к нашему полю. Часа через два я вышел из лесу к участку бригады. До вагончиков оставалось метров триста. В этот момент в разрыве туч появилась луна и я увидел, что к вагончику, в котором находился Мухин, из кустов крадучись вышел человек, поднялся по ступенькам, открыл дверь. Вскоре человек появился на пороге, сбежал по ступенькам и бросился обратно в кусты. Мне показалось, что это Шубин, но он не мог быть здесь, так как вчера я перевел его на другой, дальний участок. Я побежал к вагончику, вошел в приоткрытую дверь, зажег спичку и увидел Мухина. Он лежал на койке, под серым одеялом, головой к двери. На полу, у самого порога, растекалось кровавое пятно. Из-под одеяла свисала его рука. Я выбежал из вагончика и увидел плотника Фокина. «С Мухиным неладно! — крикнул я. — Беги скорей за фельдшером и участковым». Фокин убежал, а я кинулся в кусты за человеком. Но луна скрылась, стало темно, и я вернулся к вагончику. Первым пришел из поселка фельдшер. Он живет совсем недалеко от наших вагончиков, за оврагом. Фельдшер осмотрел Мухина, сказал, что он сильно ранен в голову, но еще жив. Из глубокой вмятины на лбу Мухина, возле виска, сочилась кровь. В это время в вагончике собралась вся бригада. «Его счастье, что не в висок, — сказал фельдшер. — А то бы сразу кончился. Камнем ударили либо топором». Фельдшер сделал Мухину перевязку и повез его в больницу. Потом пришел участковый».

— Да, случай... — прочитав показания бригадира, Петр Саввич перевел взгляд на Белова. Помолчав, спросил: — Значит, Мухин и Шубин родственники?

— Двоюродные братья.

— А кто этот Фокин?

— Рабочий той же бригады.

— У пострадавшего ничего не взято?

— Судя по показаниям, ничего.

— Кроме бригадира, никто больше не видел человека, входившего в вагончик Мухина?

— Нет. Фокин не видел, появился позже. Остальные спали.

— Когда это произошло?

— В 4 часа утра.

— Самый крепкий сон... Преступник и бригадир появились одновременно. И именно в этот час.

— Именно в этот момент. Совпадение редкое. И произошло через 7 часов после выхода Седова из конторы, хотя он должен был быть на месте приблизительно через полтора часа. Он говорит, что заблудился, — Белов помолчал, задумчиво потер ладонью лоб.

— А что он делал в действительности и где находился все это время, мы не знаем.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто обращаю внимание.

— Тогда пошли дальше. Итак, основных действующих лиц у нас четверо: Мухин, Шубин, Седов и Фокин. Что известно об их взаимоотношениях?

— Из бесед с Фокиным и Седовым, а также с другими членами бригады удалось выяснить следующее. Отношения между братьями, как я уже говорил, нормальные. Жили дружно. Частенько вместе выпивали. Заводила — Шубин. Он агрессивен, груб. Мухин поспокойней. Шубин, кстати, трижды был судим за кражи и хулиганство. Судим, между прочим, и бригадир за кражу.

— Бригадира я немного знаю, — заметил Петр Саввич. — Судим он давно, когда еще пацаном был. Дело пустяковое: мед утащил с колхозной пасеки. После отбытия срока в колхоз не вернулся, на стройку ушел.

Белов знал, что Петр Саввич давно работает в прокуратуре. Начинал он рядовым следователем и, обладая хорошей памятью, помнит дела многих в районе, в разное время совершивших преступления и осужденных.

— Так вот, — продолжил Белов. — Мухина и Шубина бригадир особенно не жаловал: они любили пошуметь, а то и подраться, от работы увильнуть, а Седов требовал порядка, иногда с помощью кулаков.

В последнее время столкновения между ними участились. Для примера приведу случай, когда Шубин пьяным ввалился в вагончик, согнал с койки тщедушного Фокина и улегся в грязных сапогах и ватнике на чистое одеяло. Вернувшийся откуда-то Седов, увидев это, молча подошел к Шубину, сгреб его в охапку и вышвырнул за порог, в грязную лужу. А на днях Мухин и Шубин не вышли на работу, так как накануне много выпили. За это Седов вчера отправил Шубина на другой, отдаленный строительный участок, в самое болотистое, комариное место. А вот сегодня на рассвете произошла уже известная нам история, — Белов помолчал. — Вот так внешне выглядят их взаимоотношения. И я не исключаю, что в их основе лежит не только любовь бригадира к порядку.

— Шубина еще не допросил? — спросил Петр Саввич.

Белов посмотрел в окно. Во дворе монотонно шумел осенний дождь и качались на ветру молоденькие березки.

— Дождь. Дороги развезло. Я добраться не смог. За ним участковый отправился. Завтра будет здесь.

— Ясно. А почему Фокин оказался тоже возле вагончика? И именно в то время? Тут нет никакой связи?

— Трудно сказать. Свое присутствие Фокин объясняет тем, что ждал бригадира, так как Шубин проводил бригадира злым взглядом, когда тот объявил о его отправке на дальний участок. Говорит, что весь день думал об этом, а ночью не мог заснуть. И едва заслышав шаги вернувшегося бригадира, сразу же вышел на улицу. А вообще поведение Фокина способно вызвать подозрение. Явно выгораживает бригадира. Шубина он ненавидит. А Седов нередко заступался за Фокина, когда Шубин его обижал. Уже после допроса он вдруг сообщил, что месяца полтора назад случайно подслушал разговор пьяных братьев и что Шубин якобы грозился убить бригадира. Жизни, мол, больше от него нет.

— Это интересно, — Петр Саввич побарабанил пальцами по столу. — Но надо иметь в виду, что кроме Седова на месте происшествия оказался Фокин. Если бы он хотел выгородить бригадира, как тебе показалось, он мог бы просто сказать, что не видел его. Бригадиру, при таком хорошем отношении к нему Фокина, ничего бы не стоило уговорить его молчать. И мы бы ничего не узнали.

— Но на шум подошли другие. Когда Седов закричал.

— Тоже верно. Хотя он мог и не кричать, — Петр Саввич поднялся с кресла, прошелся, раздумывая, по кабинету. — А как насчет следов, улик? — закурив, спросил он.

— Следов никаких. Точнее, слишком много. Пока Мухина вытаскивали, наследили так, что разобраться было просто невозможно. Но... — Белов сделал паузу, — есть одна деталь. Весьма и весьма странная. На месте происшествия в углу вагончика, среди инструментов Мухина обнаружен охотничий топорик. На обухе выпукло выделяется треугольное клеймо. На лбу Мухина чуть заметно проступает треугольный отпечаток, по размеру и конфигурации совпадающий с клеймом. А на обухе топора никаких следов — ни крови, ни волос.

— Чей это топорик?

— Мухина.

— Так. Дальше.

— На топорище ровный несвежий слой пыли, который не мог образоваться за несколько часов, прошедших с момента происшествия.

— Значит, топор этот не трогали и у кого-то есть точно такой же?

— Есть.

— Ну-ну, — нетерпеливо спросил Петр Саввич, — у кого же?

— У Шубина. Седов показал, и другие подтвердили, что у Мухина и Шубина были одинаковые охотничьи топорики с одинаковым клеймом. Их продал им знакомый кузнец, когда они «шабашили» по колхозам. Я сделал снимки. Вот, — Белов перевернул несколько страниц дела, остановившись на вкладыше с фотоснимками, — фотографии отметины на лбу Мухина и клейма на обухе топора совпадают полностью. И по конфигурации, и по размерам.

— Ну и что ты думаешь по этому поводу? — спросил Петр Саввич, разглядывая фотоснимки. Бесспорно, налицо была существенная и веская улика. Верней, была бы. Если бы она не противоречила логике жизни, логике взаимоотношений Шубина и Мухина.

— Думаю, что есть и третий такой же топор. Или кто-то почему-либо воспользовался топором Шубина.

— Возможно, — согласился Петр Саввич. — Хорошо бы разыскать кузнеца. Он-то знает, сколько было таких топоров.

— Кузнец умер. Жил бобылем. Дом и кузницу его снесли.

— Понятно, — Петр Саввич захлопнул папку с делом, посмотрел на следователя. — У тебя все?

— Все.

— Тогда давай подведем итоги. Итак, Шубин и Мухин — родственники. Жили весело, души друг в друге не чаяли. Значит, Шубин отпадает. У потерпевшего ничего не похищено. Нападение с целью ограбления, даже случайное, тоже исключается. Врагов у Мухина нет.

— Кроме Седова, — продолжил мысль прокурора Белов. — Условно, конечно. А Седов утверждает, что видел на месте происшествия Шубина. В чем, правда, и сам сомневается. А вот ударили Мухина топором, который мог быть только у Шубина. А Шубин ударить никак не мог, потому что родственник.

— А Седов, хоть и не родственник, тоже бить не должен, — заключил Петр Саввич. — За отсутствием мотивов. Его враг не Мухин, а Шубин.

— Путаница в общем.

— Да, все запутано кем-то. Кем, мы пока не знаем. А вот распутывать надо нам с тобой. И ничего не поделаешь. Такая наша, брат, доля, — похлопав Белова по плечу, Петр Саввич подошел к окну и распахнул его. В кабинет хлынул свежий вечерний воздух, качнув сизые полосы табачного дыма, повисшие над столом.

В этот момент дверь в кабинет открылась и на пороге появилась не старая еще миловидная женщина в забрызганном грязью сером пальто, простоволосая, со слезами на глазах.

— Это он убил Сеню, зверь, — убежденно сказала она. — Он, Седов. Он и меня бил. Пряжкой... — женщина зарыдала и упала в подставленное Беловым кресло. — Он, он...

— Успокойтесь, — Петр Саввич внимательно смотрел на женщину. — Кто вы?

Белов подал незнакомке стакан воды. Женщина отпила глоток и сбивчиво заговорила.

— Жена я Мухина. Правда, фактическая. Раньше я с Седовым жила. А потом к Мухину ушла. Давно еще. Никто про это, кроме них да Шубина, не знает. Вот и отомстил он Сене, Мухину то есть. Тогда еще грозился, когда уходила. Дите невинное осиротил, — женщина снова зарыдала.

— Похоже на мотивы, Петр Саввич... — тихо заметил Белов. — У Мухина появился враг.

Прокурор неопределенно пожал плечами.

— Успокойтесь, — вновь обратился он к женщине. — Мухин жив.

Женщина подняла на Петра Саввича заплаканные глаза, вытерла ладонью слезы.

— Вы его видели?

— Я его видел, — сказал Белов. — Самое опасное позади.

— А почему ж меня не пускают?

На столе зазвонил телефон. Прокурор снял трубку.

— Одну минуту, — он прикрыл трубку ладонью, посмотрел на Белова: — У меня надолго. Пока иди зафиксируй показания.

— Хорошо, — Белов кивнул, перевел взгляд на женщину: — Пойдемте со мной гражданка....

— Седова, — подсказала она. — Я документы еще не поменяла.

Отпустив Седову, Белов торопливо вернулся в кабинет прокурора, где тот сидел за столом, задумчиво склонив голову.

— Петр Саввич, — с порога начал он, — думаю, что бригадира следует...

Прокурор поднял голову и внимательно посмотрел на Белова.

— Только что звонили из милиции. Подбросили еще одну загадку. Шубина на месте не оказалось. На участке, куда он был переведен, он, оказывается, и не появлялся. Сбежал ли он, или что-нибудь случилось с ним — пока неизвестно, — Петр Саввич помолчал. — И все равно Седова брать не будем, пока не обнаружится Шубин.

Белов согласился. Кажется, теперь многое, хотя и косвенно, показывало, что на Мухина покушался бригадир. И что, возможно, он убрал и Шубина. Но при таких обстоятельствах другой на месте Седова давно бы сбежал. И кроме того, вспоминая допрос Седова, Белов не мог отметить, чтобы в поведении и рассказе бригадира он уловил фальшивые нотки. «Или Седов не виноват, или слишком хитер и знает, что все сделано чисто».

На следующее утро Белов и Петр Саввич вместе допрашивали Седова и Фокина. В их показаниях противоречий не было. Долгим был разговор с бригадиром. Когда речь зашла о бывшей жене, Седов заволновался.

— Жену бил? — спросил прокурор.

— Раз ударил. Ремнем, — глухо ответил Седов. — Когда их в кустах поймал.

— Она сама ушла?

— Сама. Только я все равно после этого жить с ней не стал бы.

— Мухину угрожал?

— Было. Спьяну.

Но хотя Седов и волновался, в его поведении и словах была неподдельная естественность. И этот допрос не внес никакой ясности в дело и не дал ответа на мучивший прокурора и следователя вопрос: кто же перед ними — преступник или ни в чем не повинный человек?

А через день милиция обнаружила Шубина, живого и невредимого. Его задержали на станции, в ста километрах от города, когда он выходил из леса. Топорика при нем не было.

— Так что же, выходит Шубин его ударил? — спросил Белов, узнав об этом. — Но почему? Не понимаю.

— Подожди, подожди, — Петр Саввич предупреждающе поднял руку. — Улик у нас с тобой по-прежнему ни против Шубина, ни против Седова, ни тем более против кого-то третьего никаких нет. Одни догадки. Мухин пока ничего сказать не может. Когда он придет в себя — неизвестно. Да и вряд ли он что знает.

— Петр Саввич. Допускаю, что Седов не виноват. Но не мог же и Шубин просто так, без всяких мотивов, прийти и стукнуть своего родственника топором.

— Без мотивов не мог, — Петр Саввич наморщил лоб, что-то вспоминая. — А может, у него все-таки были мотивы, а? Только не для Мухина.

— То есть?

— Ведь Мухин находился в вагончике бригадира? Так?

— Да. По рекомендации фельдшера Седов временно перевел заболевшего Мухина в свой вагончик из общего, чтобы изолировать от бригады, а сам перешел в общий.

— А когда перевел? До ухода Шубина или после?

— После. Вечером. А Шубина отправили днем.

Петр Саввич пристально посмотрел на Белова.

— Значит, Шубин не знает о переводе Мухина?

— Не должен.

— Вот-вот, — прокурор возбужденно заходил по кабинету.

Его волнение передалось Белову. Он понял мысль прокурора. Это была важная деталь, над которой они не задумывались раньше и которая приобрела свое значение лишь теперь, когда Шубина, живого и невредимого, задержали при попытке скрыться.

— Итак, вы не знаете, что произошло там?

— Нет. Говорю, я там не был.

Грязный и обросший, в рваном ватнике, Шубин сидел, ссутулясь, перед столом следователя и, морща лоб, разглядывал носки своих разбитых сапог. Бесцветные, водянистые глаза поблескивали холодно и злобно. Он нервничал, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд следователя.

— А чего вы вдруг сорвались? — Белов перевел взгляд на разбитые сапоги Шубина. — Сапоги-то ваши того... Всмятку. И куда это вас понесло? Работали бы себе и работали.

— От работы лошади дохнут, — мрачно отозвался Шубин. — Надоело.

— Понятно, — отозвался Белов. — Допекла, значит, работа? Даже родственника своего не взяли. И у бригадира не отпросились.

При этих словах Шубин чуть заметно побледнел.

— И топорик с собой не взяли? — помолчав, спросил следователь.

— Какой топорик?

— Какой? Свой, конечно, охотничий.

— Потерял я его.

— Давно?

— Недели две тому назад. По пьянке. А где — не помню.

— Топоры у вас с Мухиным одинаковые были?

— Одинаковые.

Шубин лихорадочно «переваривал» вопросы следователя, силясь угадать, что кроется за ними. На лице его застыло напряженное выражение. Пальцы подрагивали.

— Значит, две недели, как топор потеряли? А все-таки что вы делали в ту ночь, после перевода на другой участок? — снова спросил Белов.

— Что делал? — продолжая игру, Шубин удивленно поднял брови, но, встретившись со спокойным, оценивающим взглядом следователя, отвел глаза. А в памяти помимо воли снова всплывали события той ночи.

Шатаясь от усталости и выпитой водки, он шел по лесной тропинке. Была непроглядная тьма, тревожно шумел ветер. Выйдя из лесу, Шубин пошел вдоль проселочной дороги кустарником, подступавшим к вагончикам бригады. Когда до вагончиков оставалось метров пятьдесят-семьдесят, он, злой и насквозь промокший, замер в кустах и прислушался. Тишина. Надвинув на лоб кепку и поправив торчащий за поясом топорик, подкрался к вагончику бригадира. В этот миг из-за туч выглянула луна, залив неровным бледным светом лес и поле. Не заметив ничего подозрительного, Шубин быстро поднялся по ступенькам вагончика и осторожно надавил на дверь. Дверь легко подалась. Взгляд выхватил из темноты койку, стоявшую в двух шагах от двери. Лежавший под серым одеялом человек негромко всхрапывал, повернувшись лицом к стене. «Спишь на чистой постели, а меня в самую грязь отправил?!» Человек вдруг застонал и заворочался. Шубин дрогнул, но лютая ненависть пересилила страх. Пошатнувшись, он выхватил из-за пояса топор и ударил им спящего по голове.

— Ну?

Требовательный голос следователя вывел Шубина из оцепенения.

— Ничего не делал, — мрачно ответил он, не поднимая глаз. — Я же говорил, что напился и спал в стоге сена, в лесу. А потом решил уйти. Потому и на участок не явился.

— Бригадира своего давно не видели?

— Как он отправил меня, так больше и не видел.

Шубин никак не мог унять предательскую нервную дрожь в руках.

— Так ни разу и не видели? — уточнил Белов. — Ну, может, ночью, когда он спал?

— Не видел, говорю! — с надрывом повторил Шубин. — Не видел!

— А бригадир-то жив! — помолчав, сказал Белов. — Да. Жив-здоров, и ни одной царапинки.

Шубин исподлобья метнул на следователя быстрый недоуменный взгляд и снова уперся глазами в пол.

— А я при чем?

— Не верите? Ну хорошо. Сегодня же вы его увидите, — Белов закурил. — Бригадир жив-здоров. А вот у Мухина, у вашего родственника... — следователь пытливо посмотрел на Шубина.

— Я его... совсем? Мухина-то?..

— Время покажет, совсем или нет, — сказал Белов. — Обухом ударили. Рука что ли дрогнула?

— Не помню. Пьяный был.

— После того как вас отправили на другой участок, заболевшего Мухина положили в бригадирский вагончик. Вот этого вы и не знали. А потому и стукнули его вместо бригадира, — Белов придвинул протокол допроса. — А теперь рассказывайте, как все было.

Обычно спокойный и невозмутимый, районный прокурор Ракитин озабоченно ходил по кабинету. Основания для беспокойства были серьезные. Месяц назад в поселке Заовражный дотла сгорел продовольственный магазин. Установить причину пожара не удалось. Возможность взлома исключалась, так как магазин не имел окон, а замок был нетронут: он лежал в куче пепла, мертвой хваткой сжав две скобы. Подозрение пало на заведующего магазином, у которого находились ключи. Однако вскоре дело пришлось прекратить. Было установлено алиби подозреваемого, а материалы ревизии, проводившейся за несколько дней до пожара, свидетельствовали об отсутствии каких-либо злоупотреблений и недостач. Через две недели после первого пожара ночью запылал промтоварный магазин в поселке Глубокий. С помощью жителей пожар был ликвидирован, и часть строения удалось спасти. Это дало возможность обнаружить при осмотре места происшествия пролом в чердачном перекрытии, объяснивший многое. Стало ясно, что это не случайный пожар, а умышленный поджог с целью сокрытия следов преступления. Преступник проник в помещение, а затем и ушел через пролом, но предварительно поджег дом. Нетронутый замок должен был, по замыслу поджигателя, направить следствие на ложный путь, свидетельствуя о случайности пожара или в крайнем случае навлекая подозрение на работников магазина. Теперь можно было с уверенностью предположить, что пожар в Глубоком и пожар в Заовражном — дело одних и тех же рук. И снова никаких улик и следов. Преступнику помогал слишком сильный сообщник — огонь. Земля вокруг магазина была испещрена множеством оставленных во время тушения пожара следов, среди которых затерялся след поджигателя. Во всем этом угадывались повадки опытного и коварного преступника.

Ракитин остановился у окна, за которым занимался хмурый осенний рассвет, и, устало потерев воспаленные от бессонницы глаза, задумался.

— Михаил Павлович, вызывали?

В кабинет вошел молодой следователь Смирнов. Хотя стаж работы Смирнова в прокуратуре был невелик, он успел зарекомендовать себя как серьезный, вдумчивый работник. На его счету было несколько дел, трудных и для более опытного следователя. Именно ему Ракитин доверил расследование дела о поджогах, затребованного из милиции после второго случая.

— Вызывал. Только что звонили из милиции. Час назад взломана касса в районном магазине. Выезжай немедленно, пока свежие следы.

На этот раз обошлось без поджога. Районный магазин был оцеплен милицией. Напротив него, на другой стороне улицы, теснилась группа любопытных. Возле сорванной с петель двери стояли начальник уголовного розыска майор Ипатов и несколько оперативных работников.

Вместе с Ипатовым Смирнов вошел в магазин. Сразу с порога он увидел взломанную кассу и зияющий над ней пролом в потолке. В кассе, как сообщил директор, находилась двухдневная выручка на сумму около 10 тыс. руб. «Опять пролом, — подумал Смирнов. Только без поджога. И почему-то выломана дверь. Странно... Начав, как обычно, с пролома в потолке, преступник вдруг изменил своим привычкам и ушел через дверь».

Все объяснили следы, обнаруженные у крыльца. Правый след был глубокий, с четким узором, а левый — туманный, смазанный: казалось, человек не поднимал, а волочил левую ногу, опираясь всей тяжестью на правую. Видимо, прыгая с потолка, он повредил, а возможно, и сломал левую ногу. Поэтому он и не полез обратно через пролом. Возможно, он был не один: такую дверь одному трудно вышибить.

Сделав оттиски с обнаруженных следов, Смирнов вскоре заметил следы еще двух человек, неприметные вначале. Они были и у крыльца, и в магазине. Но следы были какие-то странные, путаные. Судя по ним, все трое вместе вышли из магазина; потом, потоптавшись на улице, двое зачем-то вернулись обратно, а третий, с поврежденной ногой, пошел дальше. Затем...

Смирнов и Ипатов, увлекшись, не заметили, как подъехал на машине Чибисов, помощник районного прокурора.

— Как дела? — спросил он, подходя к ним.

— Да вот тут в следах какая-то путаница. Никак не развяжем.

— Так...

Чибисов нагнулся, всматриваясь в переплетение следов в том месте, где на рыхлой земле они выделялись наиболее рельефно.

— В магазин никто не входил? — спросил Смирнов у Ипатова.

— Нет.

В этот момент к Чибисову подошел один из милиционеров.

— Это мой след, — виновато сказал он. — Я, когда прибежал на сирену, то сразу же в магазин. Тут был еще один... — милиционер огляделся. — Да вот он! — он кивнул в сторону одиноко стоявшего человека, тяжело опиравшегося на толстую суковатую палку. — Это Митрич, мой сосед. Инвалид войны. Он за мной следом пришел. Мы с ним вместе в магазин и зашли. Это наши следы.

Ипатов нахмурился.

— Я же предупреждал — никого в магазин не впускать!

— Да мы осторожно, — пояснил милиционер. — Мы его след не затоптали. Мы видели...

Словно приглашая Митрича в свидетели, он еще раз поглядел в его сторону. Тот проковылял к ним и быстро заговорил:

— Товарищ начальник, мы не могли иначе. Ведь добро-то народное. Это я сказал — давай, старшина, ходом в магазин, может, он там прячется, жизни своей не пожалели бы... А след его — вот он. Свеженький.

— Ну и шерлок холмсы, — засмеялся Чибисов. — В собственных следах запутались. Вот что, — обратился он к Смирнову, — возьмите людей и...

— Я еще не осмотрел помещения.

— Я осмотрю. А вы идите и берите преступника. Он ждет вас. Со сломанной ногой он сидит где-то неподалеку на блюдечке с голубой каемочкой. И не спотыкайтесь больше на ровном месте.

Как выяснилось впоследствии, все оказалось намного сложней, чем представлялось Чибисову. Иначе он не позволил бы себе непростительно поверхностный осмотр помещения. Допустил ошибку и Смирнов, промедлив с организацией поиска.

Поиск результатов не дал. След привел к мелководной речушке, петлявшей среди зарослей камыша в двух километрах от города. Здесь след обрывался. Дальше преступник шел по воде. Отыскать место выхода его из реки сразу не удалось, а внезапно хлынувший дождь сделал поиск безнадежным.

Все поликлиники и медпункты области были оповещены о возможном обращении к ним за медицинской помощью человека с поврежденной левой ногой. В этом случае предписывалось немедленно сообщить в ближайшее отделение милиции.

После обеда Смирнову позвонили из поселка Глубокий. Начальник отделения милиции сообщил, что часов в 11 утра в медпункт обратился по поводу вывиха левой ноги некий Прохоров С. П. Принимавшая его врач, сделавшая об этом запись в регистрационном журнале, закончила работу утром, еще до оповещения. На эту запись спустя несколько часов случайно наткнулся сменивший ее товарищ. В поселке Прохоров С. П. не проживает.

— След есть? — спросил Смирнов.

— Есть.

— Врача допросили?

— Ее нет дома. Разыскиваем.

— Ускорьте, пожалуйста. Сейчас буду у вас.

Связавшись с областным управлением и запросив адреса всех Прохоровых, проживающих в области, Смирнов немедленно выехал в Глубокий. Обнаруженный у медпункта след обуви оказался идентичным разыскиваемому. Значит, это был он. Вскоре стал известен словесный портрет преступника, сообщенный врачом.

В кабинете Смирнова было людно. Над головами плыли сизые облака густого табачного дыма. Получив словесный портрет, Смирнов, не теряя времени, собрал у себя участковых инспекторов. Здесь же был Ипатов с группой оперативных работников.

— Как известно, — напомнил Смирнов, — преступник назвался Прохоровым С. П. Но таких в нашем городе нет. Вернее, есть, но не в возрасте преступника. Вероятно, разыскиваемый вовсе и не Прохоров. Поэтому нам необходимо определить круг подозреваемых в соответствии со словесным портретом и проверить каждого из них. По описанию врача, преступник — молодой человек лет двадцати-двадцати трех, черноволосый, высокий и плотный. Особые приметы — татуировка на руке. На какой — не помнит. Да, и теперь, конечно, хромота на левую ногу. В большей или меньшей степени.

Участковые задумались. Вскоре было названо шесть «кандидатур».

После проверки четверо подозреваемых отпали: у двух не было никакой татуировки, у двух других было алиби. Причем ни у одного из них не было и намека на хромоту. Остались двое: Петька Смагин, бывший вор-рецидивист, недавно отбывший срок, и Сашка Вихров, имевший несколько приводов в милицию. Правда, Вихров шел с натяжкой: ему не было и семнадцати. Но, не зная его возраста, ему вполне можно было дать лет двадцать. Ни того, ни другого дома не оказалось.

За их домами установили наблюдение. Первым в третьем часу ночи появился Вихров. Он шел крадучись, чуть прихрамывая. Перед тем как войти в дом, огляделся.

Оповещенный о его появлении Смирнов вскоре прибыл вместе с Ипатовым. Перед крыльцом Ипатов посветил фонариком. Наклонившись над свежим следом Вихрова, Смирнов и Ипатов переглянулись: кажется, узор знакомый.

На стук дверь отворила худенькая заспанная девочка лет двенадцати — сестра Вихрова.

— А мать где? — спросил Смирнов.

— В больнице.

— Брат дома?

— Дома.

— Вчера он ночевал?

— Не знаю, — немного подумав, ответила девочка.

— Почему же ты не знаешь?

Девочка молча отвернулась. «Жалеет, — подумал Смирнов. — Какой-никакой, а все-таки брат». Миновав холодные сени, он прошел в комнату, где на диване, натянув на голову пестрое лоскутное одеяло, храпел Сашка. Из-под одеяла выглядывал ботинок.

— Вставай, Вихров! Хватит притворяться.

Смирнов сдернул с Сашки одеяло, и тот, жмурясь от яркого света, нехотя поднялся. Он был в теплой куртке и брюках.

— Раздеться не успел или опять собрался куда? — поинтересовался Смирнов. — Ну, рассказывай, где вчера ночью был?

Парень угрюмо молчал, исподлобья наблюдая за Ипатовым, обыскивающим комнату. Ипатов вытаскивал из печи его грязную одежду, которую Сашка только что побросал туда, услышав стук. «Зря я домой пошел, — подумал он, — надо было сразу к нему...»

— Слушаю, — напомнил о себе следователь.

— Ладно, — вдруг сказал Сашка. — Чего темнить-то? Я кассу обчистил. И промтоварный, — добавил он, подумав.

— А продмаг?

— Какой еще продмаг? Никакого продмага не знаю.

— Деньги из кассы куда дел?

— Потерял.

— Где?

— Не знаю. В речке, наверное.

— Так. Ну об этом мы еще поговорим.

Смирнов повернулся к Ипатову:

— Необходимо тщательно обыскать двор.

— А зачем искать-то? — сказал Сашка. — Сам покажу.

Во дворе он указал место, где был зарыт тяжелый кованый сундучок, в котором находилось несколько магнитофонов, часы и другие ценности, похищенные из промтоварного.

— Это все? — спросил Смирнов, когда открыли сундучок.

— Все.

Действительно, при тщательном обыске дома и двора больше ничего обнаружено не было.

— Магазин зачем поджег?

— Не поджигал я. Может, он сам загорелся.

— Просто у тебя все получается: деньги потерял, магазин сам загорелся.

Смирнов задумчиво посмотрел на сундучок, что-то прикидывая.

— Один тащил? — спросил он у Вихрова.

— Один.

— Не врешь?

— А чего мне теперь врать-то? Один.

— А ну, подними.

Вихров с готовностью шагнул к сундучку, обхватил его и, натужившись, с трудом приподнял. Подержав немного, тяжело опустил на землю.

— Нет-нет, — сказал Смирнов, — ты не опускай. Ты тащи его обратно. Откуда принес.

Встретившись взглядом со следователем, Вихров торопливо отвел глаза.

— Ну, рассказывай, с кем был?

— Говорю — один, — упрямо повторил Вихров.

Заканчивая дело, Смирнов не испытывал удовлетворения. Кажется, все было сделано правильно. Преступление раскрыто, преступник изобличен и признал себя виновным. На допросах Вихров утверждает, что рассказал все. Место хранения похищенного из промтоварного магазина он указал добровольно. Это так. Но разве было не ясно, что все это нашли бы и без него? И не слишком ли он легко признался при задержании?

Раздумья Смирнова прервал Чибисов, заглянувший в кабинет следователя. Чибисов временно замещал заболевшего Ракитина. Он именно замещал, но не заменял знающего и опытного Ракитина, и сейчас Смирнов особенно чувствовал отсутствие Михаила Павловича, с которым ему хотелось бы поделиться своими сомнениями и посоветоваться, прежде чем поставить точку. Он не находил общего языка с Чибисовым. Чибисов торопил следователя, не давая ему возможности задуматься и поразмыслить над делом, считая, что все уже ясно.

— Как дела? — спросил он Смирнова, пожимая ему руку. — Когда обвинительное закончишь?

— Сергей Степанович...

Смирнов встал и протянул Чибисову заключение дактилоскопической экспертизы.

— На кассе отпечатки пальцев не только Вихрова.

— Ну и что? Поищи внимательней, еще уйму отпечатков найдешь. Уборщицы, кассира, завмага, да кого хочешь. В общем не тяни.

— Сергей Степаныч, Вихров был не один!

— Так... — Чибисов нахмурился. — Ну а с кем же?

— Не знаю. Об этом говорят отпечатки пальцев. Кроме того, при обыске я произвел небольшой эксперимент. Сундук с похищенным Вихров еле оторвал от земли, хотя до этого утверждал, что притащил его один.

— А он тебе не говорил, что таскал вещи по частям?

— Нет.

— Так вот, на суде он об этом скажет. А по частям один может столько натаскать, что и трое не поднимут.

— А почему он сразу об этом не сказал?

— Хорошо, — согласился Чибисов. — Допустим, он был не один, а с кем-то, оставившим на кассе отпечатки пальцев. Но ведь на земле-то след был один. Следов второго человека не было ни у магазина, ни у реки, ни в медпункте. Так?

— Так.

— Значит, его сообщник, оставив на кассе отпечатки пальцев, испарился? Так что ли?

— Но я интуитивно чувствую...

— Интуиция — это не доказательство. Суд интересуют факты, а факты свидетельствуют о том, что Вихров был один.

Неожиданно Чибисов засмеялся.

— Постой-постой. А тебе не кажется иногда, что это был не Вихров?

Ничего не ответив, Смирнов насупился.

— Ладно, не обижайся! — Чибисов хлопнул его по плечу. — Ты свое дело сделал. Заканчивай обвинительное. Я уже сводку дал.

После ухода Чибисова Смирнов некоторое время сидел задумавшись, а затем решительно встал и, заперев дело в сейф, вышел на улицу. «Нет, такой сырой материал в суд направлять нельзя! Пусть Чибисов думает, что хочет...» Минут через двадцать Смирнов уже подходил к дому Ракитина.

На следующее утро, еще не оправившись от болезни, Ракитин вышел на работу. После вчерашнего разговора со Смирновым, который рассказал ему о ходе расследования и своем несогласии с указаниями Чибисова, Михаил Павлович не мог поступить иначе. Он должен был разобраться во всем сам. Он сидел у Смирнова, просматривая вихровское дело, когда в кабинет ворвался Чибисов. Увидев Ракитина, он застыл в дверях.

— Чего стоишь? Садись, — нахмурившись, кивнул ему Ракитин. — Больше не вырастешь.

Самолюбивому Чибисову почудился в сердитых словах прокурора намек на его служебный рост. Бросив неприязненный взгляд на Смирнова, уткнувшегося в какие-то бумаги, он осторожно присел на стул, с беспокойством посматривая на прокурора. А тот, словно Чибисова здесь и не было, продолжал молча изучать дело.

Наконец, Ракитин захлопнул папку.

— Так... — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Что же это получается? Государству причинен ущерб на тысячи рублей! А что возвращено? Где деньги из кассы? Кто поджег продмаг? С кого спрашивать? Неизвестно.

— В отношении продмага невозможно сказать что-либо определенное, — ответил Чибисов. — Он сгорел полностью, и вполне вероятно, что здесь имел место не поджог, как мы думали вначале, а пожар. Могло же быть совпадение? Я сам допрашивал преступника. А насчет денег... — он выразительно посмотрел на Смирнова.

— Все было бы иначе, если бы мы не замешкались в самом начале.

— Осмотр места происшествия произведен поверхностно. Не обследован чердак. Не установлено, отпечатки чьих пальцев, помимо вихровских, оставлены на кассе. Непонятно, почему не допрошен кассир и другие работники магазина. Почему, наконец, не допрошен Смагин, не ночевавший в ту ночь дома?

— А зачем? Для дела это несущественно. И без этого все ясно.

— Может быть, и несущественно. Но я бы не утверждал это без проверки.

На совещании был составлен план дополнительных следственных действий. Ракитин и Смирнов отправились на место происшествия, а Чибисову было поручено заняться Смагиным. Осмотр места происшествия дал неожиданные результаты. Смирнов, осматривая чердак, нашел в темном уголке небольшой железный ломик, которым, видимо, орудовал Вихров, и наткнулся на запыленный уже след, показавшийся ему знакомым. Но это был след не Вихрова. Кажется, это был один из тех двух следов, которые были обнаружены Смирновым в день кражи у крыльца и в магазине и которые оказались принадлежащими милиционеру и инвалиду Митричу. «Эх, если бы Чибисов удосужился забраться на чердак в тот же день!» — подумал Смирнов. Вероятно, это след милиционера. Однако допрошенный вскоре милиционер сказал, что на чердаке он не был. Значит, это след Митрича. Но это уже чепуха. Беспомощный калека с перебитыми ногами взбирается на чердак! «Чибисов засмеет!» — мелькнуло у Смирнова в голове. Видимо, это просто случайный след, показавшийся ему знакомым. В конце концов во всем помог разобраться железный ломик, который, как предполагалось, принадлежал Вихрову. После экспертизы ломик рассказал следствию нечто новое. Было установлено, что обнаруженные на нем отпечатки пальцев принадлежат не Вихрову и идентичны тем вторым отпечаткам на кассе. Сделанное вслед за этим обследование кованого сундука внесло существенные добавления к «показаниям» ломика. На сундуке также оказались отпечатки пальцев, идентичные отпечаткам на ломике и кассе.

— Да, видишь, что получается... — задумчиво сказал Смирнову Ракитин, анализируя новые обстоятельства. — Значит, был второй. И в раймаге, и в промтоварном. Но кто?

Вскоре позвонил Чибисов. Он сообщил, что Смагин не появлялся дома с той самой ночи, как произошла кража в раймаге. Ведется поиск.

— Так-так, интересно, — ответил Ракитин. — Теперь можно и поторопиться.

Поручив Смирнову допросить кассиршу, Ракитин занялся Вихровым. Представляя его характер со слов Чибисова и Смирнова, Ракитин должен был сам прощупать парня. Если, конечно, не удастся достичь большего. А там будет видно. Михаил Павлович долго не начинал допрос, молча разглядывая угрюмого, замкнутого подростка. На краю стола лежал железный ломик, которым орудовал второй, еще не известный следствию преступник. На ломике Ракитин хотел проверить Вихрова. Однако ломик не произвел на того никакого впечатления. Вихров бросил на него короткий взгляд и больше в его сторону не смотрел.

«Крепкий орешек, — отметил Ракитин. — Настроен, видимо, держаться до конца. И никакими трюками вроде неожиданной демонстрации улик в середине допроса его не возьмешь... Из такого клещами нужного слова не вытащишь, если не заговорит сам».

— Узнаешь, конечно? — спокойно спросил Ракитин, взяв ломик.

— Ну, мой ломик, — помедлив, ответил Вихров.

— Твой. А отпечатки на нем чужие. А ты все говорил — один да один.

Вихров промолчал.

— Больше ничего сказать не хочешь?

Вихров молчал. «Намекнуть на Смагина? — подумал Ракитин. — Нет, рановато. Если Смагин ни при чем — подумает, что провоцируем. Совсем замкнется. Лучше сначала взглянуть на этого Смагина».

Зазвонил телефон. В трубке раздался голос Чибисова.

— Так... Понятно, — Михаил Павлович забарабанил пальцами по столу. — Значит, полное?

— Да. Алиби полное. За день до кражи Смагин попал в больницу с острым приступом аппендицита и еще не выходил оттуда.

— Ну что ж. Тем лучше для него.

Положив трубку, Михаил Павлович некоторое время сидел молча, поглядывая на Вихрова. «Вот она, истина. В двух шагах. В двух правильных шагах. Как их сделать? А сделать надо. Иначе путь может оказаться слишком долгим».

Михаил Павлович вышел из-за стола и прошелся по кабинету.

— Так вот, Вихров. Давай говорить откровенно. Парень ты взрослый, голову на плечах имеешь. Что к чему — соображать должен, — Ракитин пристально посмотрел на него. — Был ты не один. Кто был второй — ты знаешь! А я — пока нет. Но узнаю. Можешь не сомневаться. Это дело времени. Но за это время государство может понести ущерб, которого можно избежать. Поэтому сейчас нам нужна твоя помощь. Именно сейчас. Завтра она уже не понадобится. Рассказываю все это тебе потому, что хочу, чтобы ты понял все раньше, чем это случилось с другими. Такими же, как ты.

Ракитин помолчал, вглядываясь в Вихрова. Короткая стрижка сделала его лицо совсем юным, мальчишеским.

— На поджигателя ты не похож. Сестренка твоя говорила, что ты дома мастерить любил.

— Зря вы мне продмаг клеите, — угрюмо отозвался Вихров. — Кончайте скорей, и все. А сестренку не трогайте.

— А кто ее трогает? Она сама приходит. Спрашивает, когда тебя выпустят.

Вихров опустил голову и уперся взглядом в пол, давая понять, что больше говорить не намерен.

— Дело твое, — сказал Ракитин. — Когда надумаешь говорить — скажешь. А подумать тебе стоит.

Вихрова увели.

«Да, — подумал Михаил Павлович. — Соучастник чем-то крепко связал парня. И не угрозой. Нет. Вихров не из пугливых. Тут что-то другое».

Когда Вихров усаживался в милицейскую машину, он увидел на другой стороне улицы одинокую фигурку девочки. В коротком легком пальтишке девочка неподвижно стояла на холодном осеннем ветру и серьезными взрослыми глазами молча смотрела на Сашку. Узнав сестренку, Сашка поспешно отвернулся и нырнул в машину. К горлу подкатил комок.

Ничего не дал поначалу и допрос кассирши. Она беспрерывно плакала и отвечала путано, не сразу.

— Кто еще кроме директора мог знать о том, что выручка не сдана и оставалась в кассе?

— Не знаю.

— Вы никому не говорили об этом?

— Нет. То есть говорила.

— Кому?

— Мужу, — помявшись, ответила кассирша.

— А муж что?

— Ничего. Сказал, обойдется.

Она заплакала еще громче. Смирнов поднес ей стакан с водой и подождал, пока она успокоится.

— Никто не присутствовал при вашем разговоре с мужем? Или мог слышать его?

— Никто, — она задумалась. — Вернее, присутствовал.

— Кто же?

— Митрич, сосед. Сапоги чинит, часы. Калека.

— Знаю-знаю.

— Он ботинки принес. Чай сидел пил. А я с мужем разговаривала.

— Больше никого не было?

— Была бабушка. Митрич с ней чай пил и разговаривал, а я в это время мужу говорила.

Кассирша опять заплакала. А Смирнов, устало откинувшись на спинку кресла, задумчиво потер лоб. «Митрич, Митрич... А что если...»

В этот момент в кабинет вошел Ракитин. Пододвинув ему протокол допроса, Смирнов попросил кассиршу выйти на минутку. Через некоторое время Смирнов и Ракитин вместе вышли из кабинета. Смирнов вскоре вернулся, пригласив кассиршу к себе.

— Ваш Митрич — часовщик? — спросил он.

— Да, и часы чинит.

— Вот, возьмите, — он дал ей будильник. — Сейчас пойдите к Митричу и попросите, чтобы он при вас их посмотрел. Скажите, боя нет. Постарайтесь, чтобы он обязательно подержал будильник в руках, даже если станет отказываться от починки. И, разумеется, он не должен знать, где вы были. Откажет он вам или починит — прошу сразу же принести будильник мне. А потом я вам все объясню. И не плачьте.

Недоумевая, кассирша ушла. Через два часа она вернулась.

— Починил.

— Спасибо, — поблагодарил Смирнов, осторожно принимая будильник.

Дактилоскопическая экспертиза установила, что отпечатки пальцев, оставленные на кассе, кованом сундучке, железном ломике и будильнике, принадлежат одному человеку.

Семен Дмитриевич Кувшинов, или, как его звали соседи, Митрич, жил в небольшом домике на тихой окраине, у одинокой старушки. Приехал он недавно, весной. Откуда он появился — никто толком не знал, да особенно и не интересовался. Знали, что подался он в теплые края по совету врачей «спасать» раненные в войну ноги. Еще знали, что город ему понравился и он решил остаться здесь навсегда. «В холодном-то климате ноги совсем было служить отказались, а тут, спасибо врачам, немного отошли», — радовался он. Из дома он почти никуда не отлучался: далеко ли уйдешь на палке-то? Лишь изредка ковылял он на базар, благо тот поблизости, или чуть подальше, в раймаг, купить что-нибудь. Вечерами Митрич, мастер на все руки, потихоньку сапожничал или занимался починкой часов. Брал он за работу, как говорится, по-божески, чем снискал расположение окружающих. А соседу-милиционеру несмотря на его протесты Митрич чинил обувь бесплатно, в знак своего уважения к милиции.

Одним словом, жил Митрич тихо и незаметно, не возбуждая зависти и любопытства.

Как-то теплым летним вечером подсел он к шумной ребячьей компании, собиравшейся по субботам в укромном уголке переулка на «пятачке», где стоял под навесом вросший в землю кособокий стол. Там же был и Сашка Вихров, непутевый парень. Сашка пришел, как обычно, пьяным, задирался. Был он сильным и рослым не по годам, и поэтому с ним старались не связываться. Приходил Сашка на «пятачок» с другого конца города по старой памяти: раньше у него здесь жил дружок, голубятник, осужденный недавно за воровство. Поэтому и ходил Сашка злой и неприкаянный, мешал ребятам играть, куражился.

— Зря ты это, — печально сказал Митрич. — Школу, слышал я, бросил, не работаешь. Так и сам до плохого докатишься, как твой дружок.

— Заткнись, агитатор, — равнодушно отмахнулся Сашка. — А то ноги выпрямлю.

— Посадят тебя, дурака, — убежденно сказал Митрич.

— Испугал.

— Смелый ты больно.

— Ладно, — примиряюще сказал Сашка. — Одолжи пятерку, если ты такой добрый. Тогда уйду.

В последнее время никто из знакомых не давал Сашке взаймы: знали — не вернет. Пропьет или прогуляет. И семнадцатилетний Сашка, отбившись от рук матери и как-то выпав из поля зрения школы и общественности, действительно пил, хулиганил, бессмысленно проводя время и катясь все дальше и дальше по наклонной.

— Одолжу, — неожиданно пообещал Митрич, — если на дело.

Поздно вечером, когда все ребята разошлись по домам, Митрич остался с Сашкой. Говорили они долго.

— Да, фрукт, доложу я вам... — Ракитин держал в руках дело Кувшинова, арестованного несколько дней назад. — Кто бы мог подумать?

И действительно, неожиданно для многих на следствии раскрылся гнусный облик Митрича-Кувшинова, человека без определенных занятий и местожительства, ранее неоднократно судимого за кражи и мошенничество. Подложная справка об инвалидности помогала ему совершать преступления, до поры служа абсолютно здоровому «калеке» броней от возможных подозрений и помогая влезть в доверие к людям. Кстати, «инвалид» был в свое время судим за дезертирство. Он стал вдвойне опасней и неуязвимей, спрятавшись за спиной подростка, которого он втянул в свои грязные дела. Напав на след Кувшинова, его решили не брать, установив за ним наблюдение. Было не ясно, почему он не сбежал сразу, похитив такую большую сумму. Одно из двух: или этой суммы у него почему-либо не было, или он был слишком уверен в себе и в том, что Вихров будет молчать. Правильным оказалось первое. Выяснилось, что, имея на руках записку от Вихрова с указанием, где находится тайник, в котором спрятаны похищенные из кассы деньги, Кувшинов в течение нескольких дней не мог отыскать тайник. Наконец отыскал и в тот же день поспешно бежал с деньгами. Он был арестован в поезде дальнего следования. Если бы Кувшинов был задержан сразу, вернуть деньги было бы сложнее. Именно поэтому Ракитин не торопился с арестом, действуя наверняка и имея на этот счет кое-какие дополнительные соображения. Припертый к стене неопровержимыми доказательствами, Кувшинов признался в кражах из промтоварного и районного магазинов, упорно отрицая свою причастность к поджогу продмага, причинившему наибольший ущерб. И хотя было ясно, что это дело его рук, Кувшинов был неуязвим. Никакими доказательствами на этот счет следствие не располагало. А Вихров по-прежнему молчал.

— А может, продмаг сам сгорел? — спросил Ракитин отчаянно дымивших сигаретами Чибисова и Смирнова. — А мы голову ломаем. Ведь преступники пойманы, деньги возвращены... — он посмотрел на Чибисова. — Так?

— Да нет, не так, Михаил Павлович, — Чибисов улыбнулся.

— Значит, он поджег?

— Он. И Вихров об этом знает. Как знал и о деньгах. На него бы нажать покрепче, а мы с ним цацкаемся.

— Вихров — жертва. Слепое орудие в руках Кувшинова. Может быть, прозреет.

— Вряд ли.

— А вот завтра попробуем разобраться. И выясним, кстати, что знает Вихров. И поможет нам в этом не кто иной, как сам Кувшинов.

— Каким образом?

— А вот каким...

Увидев Митрича, Вихров опешил. Но ненадолго. Лицо его снова стало равнодушным и безучастным.

— Знаешь его? — спросил Ракитин.

— Знает, знает, — опередил Вихрова Кувшинов.

— Ну знаю.

Чибисов, сидевший у окна, безнадежно покачал головой. Начало ему не понравилось. «Ничего не выйдет, — подумал он. — Слишком откровенно Вихров уступил инициативу Кувшинову».

— Вы по-прежнему утверждаете, Кувшинов, что непричастны к поджогу продмага? — спросил Ракитин.

— Я не утверждаю. Просто я там не был, так же как и...

— Отвечайте за себя, — перебил Ракитин. — А вы что скажете, Вихров?

— Не был я там.

— Расскажите, Кувшинов, почему вы остались у раймага, а не бежали вместе с Вихровым?

— Прыгая в пролом, Сашка повредил ногу. Уходить пришлось через дверь. Когда мы ломали ее, сработала сигнализация. Я понял, что Вихрову с больной ногой не уйти. Я отдал ему деньги и вернулся, чтобы задержать погоню. Я не знал, чем это для меня кончится. Я делал это ради товарища, так как сам был в состоянии убежать. Я вернулся и спрятался в кустах. Когда прибежал милиционер, я вышел. Мне повезло. Милиционер оказался моим соседом. Я ходил с ним вокруг дома, а потом потащил в магазин. Я запутал следы и, пока следователь разбирался, Сашка ушел.

— Нет, Кувшинов, вернулись вы не ради Вихрова. Вы просто поняли, что вас вот-вот схватят. И вы сообразили, что делать. И фокус удался. Следователь, увидев ваши следы и получив от милиционера подтверждение, что вы пришли позже него, не мог и предположить, что вы — преступник. Это было бы противоестественно. Тогда вы еще были «инвалидом», «калекой» с палочкой. Человек даже с богатой фантазией не смог бы представить вас лазающим по крышам и проламывающим чердаки. Так что вернулись вы, чтобы запутать свои следы, а не спасти Вихрова. Кстати, вы не воспользовались благоприятной обстановкой, чтобы помочь Вихрову и хотя бы попытаться уничтожить его следы. Сделав это, вы все равно остались бы вне подозрений. Но у вас были другие планы, как стало ясно потом.

— Я спасал товарища, — упрямо повторил Кувшинов, метнув на Вихрова прощупывающий взгляд. И хотя Вихров по-прежнему молчал, Кувшинов, уверенно державшийся вначале, забеспокоился: Вихров не просто молчал — он думал. Может быть, впервые за все время знакомства с Кувшиновым. Это не ускользнуло от Ракитина.

— Как вы помните, — снова обратился он к Кувшинову, — вас задержали с деньгами и ценными вещами двадцать седьмого числа, в день вашего бегства из города. Объясните, почему вы решили бежать именно двадцать седьмого, а не двадцать шестого или двадцать восьмого?

— Я вообще не собирался никуда уезжать, но потом...

— Нет-нет. Вам ничего не угрожало. Вихров ничем не выдал вас, он молчал. А о том, что за вами уже следят, вы и не подозревали.

Кувшинов пожал плечами.

— Так вот. Двадцать седьмого вы, наконец, разыскали по записке Вихрова тайник. И тотчас же бросились на вокзал. Задержали вас в поезде. Вы знали, что Вихров будет молчать. А если заговорит, вы уже будете далеко.

— Я не хотел бежать, — Кувшинов украдкой взглянул на Вихрова. И тут же отвел глаза, встретившись с колючим взглядом. — Я хотел временно...

— Нет, возвращаться вы не собирались. Поезд был дальнего следования. Бежали вы столь поспешно, что даже не расплатились с хозяйкой и не уничтожили записку Вихрова.

Кувшинов вопросительно поднял глаза.

— Да-да, — сказал Ракитин. — Вы ее, разумеется, порвали. Около тайника. А мы ее, разумеется, восстановили. Кстати, вы не помните ее содержание?

Кувшинов молчал. Он все отлично помнил. Описывая расположение тайника, Вихров просил в конце записки перепрятать его долю понадежнее и часть денег передать младшей сестре. Помнил об этом и Вихров.

— Сколько было похищено из кассы?

— Не считал.

— Так вот. — Ракитин взял в руки дело и быстро перелистал его. — Похищено было 10 тысяч рублей. Та же сумма изъята и при аресте. Таким образом, долю Вихрова вы увозили с собой. Делиться с кем-либо, даже с соучастником, не в ваших правилах, Кувшинов. Вихров был нужен вам на время, как тот же ломик или отмычка. И вы удачно избавились и от него, и от непривычной для вас необходимости делиться. Так?

Злобно посмотрев на Ракитина, Кувшинов промолчал. То, чего он опасался, кажется, случилось. Он чувствовал на себе неотрывный взгляд Вихрова, от которого ему было не по себе.

— Что же ты глаза прячешь? — сказал вдруг Вихров. — А? Передачи носить обещал. И я, дурак, все по-твоему делал. Думал, ты человек. И раскололся сразу, как ты просил, чтобы глубже не копали. Мне, мол, малолетке меньше дадут. Это ты все обо мне, значит, заботился? И сбежал с деньгами тоже из-за меня?

Сжав кулаки, Вихров с ненавистью смотрел на Кувшинова. Словно ожидая удара, Кувшинов втянул голову в плечи. Презрительно махнув рукой, Вихров перевел взгляд на Ракитина. «Ну-ну, — мысленно подтолкнул его Ракитин. — Покажи, что ты еще человек».

И Вихров, словно преодолев какой-то барьер, заговорил.

Через несколько дней, перед отправкой дела в суд, состоялся последний разговор с Вихровым. Ракитин был доволен. И не потому, что его расчет оказался верным и помог раскрыть дело до конца. Главное, он убедился, что Вихров, у которого плохое причудливо переплелось с хорошим, не потерян для людей. Ракитин много думал о Вихрове. И после первого допроса, и потом, когда, идя на определенный риск, не торопился с арестом Кувшинова. Он выжидал не только потому, что хотел наверняка вернуть государству похищенные деньги, но и потому, что надеялся получить от матерого жулика тот самый моральный козырь, который должен был окончательно побить Кувшинова и помочь Вихрову. Если, конечно, ему еще можно было помочь.

Ракитин прошелся по кабинету и остановился около Вихрова.

— В преступления ты затянут тяжкие. Но роль твоя была подсобная, а помог ты нам крепко. Это суду будет известно. Остальное будет зависеть от тебя. И на суде, и вообще, в будущем. Понял?

— Понял.

— Все понял?

— Теперь все.

— Ну что же, — сказал Ракитин. — Еще не поздно.