Январь 1920 года. В пути. Сегодня утром в нашу теплушку вошел капитан Д. и сказал: «Поздравляю вас с Новым годом и новым походом». В этом уже и до его прихода не было никакого сомнения. Нас еще до чая вызвали спешно грузить снаряды: видно было, что куда-то мы спешим, и, слава Богу, на этот раз не от Москвы, а на Москву. Все было охвачено каким-то радостным волнением: как будто и впрямь кончался этот бесконечный «драп», по образному кадетскому выражению.

Я вспоминаю, как полмесяца тому назад я робко вступил в Ростове на наш бронепоезд. Тогда говорили, что мы сразу едем в бой. Но вместе с остальными «драпающими» мы переехали через мост у Батайска и засели в безнадежной дыре – Старо-Минской. Засели в каком-то раздумье. Потом пришли вести о взятии красными Ростова и Таганрога. И мы, простояв с неделю в Старо-Минской, «драпанули» прямо на Екатеринодар, задержавшись на станции Тимашевка. А теперь, должно быть, что-то произошло: нас отправляют, кажется, отвоевывать Ростов. Да, полмесяца я уже солдатом. А ведь почти только месяц тому назад я сидел в качестве члена Управы в Харькове, который судорожно сжимался от наступающих красных. Встречались, говорили, что-то делали, что-то подписывали, а сами думали: как уехать? как бы не застрять в этой сутолоке «разгрузки»? Мне удалось выбраться за два дня раньше Управы, хотя, простояв на вокзале эти два дня, я, как оказалось, уехал с Управой в один и тот же день, 25 ноября. Было мучительно стыдно за свою слабость. Вспоминались слова одного из коллег:

– В этот момент никто не должен уходить со своего поста.

И, сидя в ожидании отправления в темном коридоре на каком-то столе, я мучительно думал о том, что на моей общественной репутации легло тяжелое несмываемое пятно. Что когда, допустим через месяц, мы выгоним из Харькова большевиков, трудно мне будет заговорить тем тоном, на который я до сих пор имел право. И вспомнилась моя последняя статья в «Новой России», статья, которая написана была поистине моими нервами и кровью. «Если, чтобы истинно полюбить, – писал я, – надо оставить отца и матерь свою, то теперь наступает этот час больше, чем когда-либо прежде. И может быть, именно теперь, когда враг временно торжествует, нужно не уходить в свою скорлупу, но громко и смело закричать: „Да здравствует Добровольческая армия“». Статья произвела впечатление: ко мне подходили прямо на улице и пожимали руки. Даже Евграф К., член Церковного Всероссийского собора, который, по-моему, терпеть меня не может, остановился, встретив меня у редакции, и сказал что-то прочувственное. И вот теперь первое, что я делаю, – уезжаю раньше, чем я имею право уехать.

И тут, в этом темном коридоре, блеснула в первый раз яркая мысль. Можно искупить эту вину и смыть со своего имени этот позор: надо вступить в армию. Сколько раз до этого та же мысль тревожила мою совесть. Но тогда была у меня моя мать. Я бросил ее теперь накануне ее смерти. В маленькой комнатке моих друзей, покинутая мною, она найдет себе вечный покой. Но ведь иначе было нельзя. И теперь я свободен. От всех, кого я люблю, я имею право потребовать, чтобы они не мешали моему решению, – от всех, кроме нее. Последнее служение моей родине должно быть таким, чтобы отбросить все личные привязанности, потушить в себе все иные помыслы, кроме одного: отдать, если нужно, свою жизнь. И как-то особенно ярко вспомнился сонет, который я написал несколько лет тому назад:

Но я решил еще попробовать приложить свои силы в Ростове. Там была газета, там был Центральный Комитет нашей партии, туда стекалось со всех концов самое яркое, самое интеллектуальное. Туда, в эту столицу России, потянулся я с волною всероссийского беженства. Промелькнули две недели переезда, который можно назвать просто кошмаром. В грязной холодной теплушке, в поезде, где умирало почти ежедневно по человеку, плечо к плечу с больным офицером в сыпном тифу. Но весь этот кошмар принимался мною без ропота, без страха. Принимался он как испытание моей силы и моей воли, как тренировка для будущих испытаний и будущих кошмаров. И спокойно, и твердо, без психологии беженца, прибыл я в Ростов.

А там все пошло быстро. В этом городе – parvenu, конечно, ничего нельзя было делать. Писались резолюции, спорили, постепенно впадали в панику и запасались деньгами и заграничными паспортами. И в один прекрасный день из политического деятеля и профессора я стал солдатом бронепоезда «На Москву». Мы едем теперь в бой. Только бы найти в себе мужество и быть стальным во время боя.

2 января. Кущевка. База. Я успел поговорить более или менее по душам с тремя офицерами, а с одним из них даже подружился. Прибыв на поезд, я был направлен к старшему офицеру, капитану З. Я был в штатском костюме, но уже принятым на военную службу. И эта двойственность особенно меня смущала.

Капитан З. принял меня просто, предложил сесть в купе, и в этом tete-a-tete’e пришлось рассказать ему вкратце свою биографию и те причины, которые побудили меня поступить в армию. Я всегда смущаюсь, когда говорю с людьми об этих причинах. Я вспоминаю последние разговоры в Ростове, те полуулыбки и то замешательство, которое всегда возникало, когда мне приходилось сообщать о своем решении.

Впрочем, я не могу с чувством глубокой признательности не вспомнить несколько встреч и разговоров: как бы твердо ни было мое решение, трудно было осуществить его без дружеской поддержки. Я уходил в армию, которая погибала. Не в момент торжества и подъема, но в момент ее распада и унижения я шел «защищать погибшее дело», по выражению одного из моих друзей. Буду ли я в состоянии взять на себя эту тяжесть? Отказаться от привычного уклада жизни, от своих навыков, поднять на свои плечи всю тяжесть солдатской жизни – это было не так легко осуществить.

И вот в Ростове я первый раз получил дорогую мне дружескую руку от товарища по редакции Г. Я ночевал в его комнате, прямо на полу, подстелив свою шубу. И всю ночь проговорили мы на волнующие меня темы. И не столько в словах его, сколько в тоне, теплом и задушевном, чувствовалось столько хороших ободряющих ноток. «Я боюсь только одного… Вы едете в армию, как поэт, – сказал он. – И может случиться, что будет ждать вас тяжелое разочарование. Но вы все же хорошо делаете: так надо». И лежа рядом с ним на полу, в темной комнате, в которую едва-едва пробивался свет, я горячо обнял его, еврея, который не мог свободно, как я, идти в нашу армию, и поцеловал его.

– Спасибо вам, Абрам, – сказал я ему. – Я смотрю теперь на этих людей, бегающих в панике, – и у меня на душе спокойно и просветленно. Вы знаете, если люди еще помнят о порядочности и честности, то забыли о чести. Моя честь требует от меня этого шага…

Не могу не вспомнить с теплым чувством нашего проректора, профессора К., и его супругу. Они жили в лаборатории. Через всю комнату тянулся какой-то аппарат с натянутыми струнами. Я пришел к ним, в чужой подаренной мне гимнастерке, с только что купленными солдатскими погонами, завернутыми в бумагу. Профессор К. вдел мой первый погон, на который его супруга прикрепила недостающую пуговицу. И казалось мне, что это была не простая случайность: это было напутствие нашего родного университета. Екатерина Михайловна посмотрела на меня с каким-то особенным чувством и сказала:

– Я знала, что с вами этим кончится, после вашей последней статьи. Вы не поверите, как в ту минуту общей растерянности бодро прозвучал ваш голос. Теперь вы исполняете то, о чем говорили.

На лестнице я встретил ректора Высших женских курсов, профессора К. Я остановил его и сказал, что поступил на бронепоезд. Он задержался на секунду. Его резкие движения стали еще более нервными. На глазах его блеснули слезы. Он крепко поцеловал меня и, вбегая на лестницу, сказал кратко:

– Да хранит вас Бог.

Я, конечно, перед отъездом зашел в помещение, где жила наша городская управа. Первый раз, когда я пришел к ним в общежитие, где на койках лежали наши члены муниципалитета в какой-то прострации, где на полу валялись окурки и кусочки колбасы, – меня встретили сдержанно-холодно: они имели на это право. Теперь я явился к ним солдатом, и было видно, как растаял их лед и как решение мое примирило меня с ними.

Но мне важно было проститься с одним из них, Николаем Николаевичем К., председателем нашей Думы. Крупный и несколько грузный, добрый и честный, как породистый сенбернар, безупречный работник, имя которого украшало наш партийный список. В последние дни наших партийных междоусобий нас соединила общность наших взглядов. Мы не подчинились близорукому решению Национального центра – связать свои имена с махровыми именами черной сотни. На выборах в Харькове мы нарушили «дисциплину» и обратились с воззванием исправить допущенную ошибку. Нас вместе судили в комитете, когда мы перешли от обороны к наступлению. Нам вместе вотировали доверие. И теперь хотелось пожать его честную руку, получить его напутствие, как от отца, которого у меня нет. Он поднял свою львиную голову с койки, на которой лежал, и, вскочив, быстро подошел ко мне. Он говорил мало, но лицо его просветлело от какого-то внутреннего света, – и понял я, что не ошибся, обращаясь к нему.

– Куда же я назначу вас, – сказал З. И после некоторого раздумья продолжал: – Вас можно было бы устроить в канцелярии; но я вижу, это вас не устроит. Вы будете у меня на первой пятидюймовой пушке.

«Так мог сказать только человек, который все понял. Конечно, не для того, чтобы прятаться по канцеляриям, я шел сюда. Я не знаю еще, на что и как я буду годен. Трудно профессора приспособить к пушке». Но так надо.

С капитаном Д. я разговорился в нашей теплушке, куда он часто заходил к молодежи. Он любит эту кадетскую молодежь. Да и трудно ее не любить. Я живу с ними в теплушке уже две недели. Я старше их в среднем лет на двадцать. Я вижу, как жизнь искалечила многих, выбила из колеи так, что трудно им будет жить в нормальной обстановке. Целая пропасть между мною, который прошел огонь и воду тончайших построений ума, изысканнейших проявлений человеческого духа, и ими, прошедшими огонь и воду ужасов и грубостей войны. Целая пропасть между мной, который пошел сюда как на высшее служение, который осветил все духом средневекового аскетизма и, пожалуй, романтики, и ими, которые пошли на это… так просто. И я люблю их. Я не замечаю их нарочитой грубости. Они – это лучшие герои нашего безвременья. Это – дети, которые все же строят храм лучшей жизни в то время, когда отказываются отцы. И я понимаю Д., который заходил к нам отдыхать.

Капитан Д. интересен, тонок, с каким-то нервным изломом. Он любит Баха – и это уже одно его рекомендует. Он ценит литературу; он понимает, что только вульгарное представление могло приписать Ницше проповедь освобождения от всякой морали. Я думаю, что он незаменим в бою, что с ним вместе легко умирать. Я слышал о нем, что он превосходный оратор. У него есть общественная жилка. Кое-что рассказал он мне из своего прошлого: в дни революции он проявил себя, несомненно, как настоящий общественный боец. И его взгляды на политику, его понимание того, что многие, увы, не понимают, невольно рождали мысль, которая в последнее время часто возникает во мне:

– Если бы все офицеры были такие, не пришлось бы нам испивать теперь этой горькой чаши.

Но право, хорошо, что приходит эта мысль так часто. Это значит, что таких офицеров у нас много.

И одновременно с ним я познакомился с поручиком Р. Когда я был на орудии, он подошел к орудию и заговорил со мной. Видно было, что это был пробный первый разговор. И действительно, в тот же день мы встретились с ним возле вагона и сразу как-то затронули то, что интересовало нас обоих. Я очутился у него в купе. Поручик Р. – уже пожилой человек, лет под пятьдесят; у него интересный ум, с большой склонностью к математике и философии. Математическую литературу знает он достаточно хорошо, но, к сожалению, поверхностно. Он слушал когда-то лекции в Heidelberg’e, и это, конечно, оставило некоторый отпечаток. Но вместе с тем у него какое-то предубеждение против немецкой науки, и много ценного в ней считает он ненужным хламом. Вообще ведет он даже список сочинений – в своем роде index librorum prohibitorum, которые считает бесполезными; не признает математической физики и теории Sophus’a. Против всего этого можно горячо спорить, что я и делаю в часы досуга.

Общее у нас и то, что оба мы (я скажу теперь про себя категорически) религиозны. Он – старообрядец; он с восторгом вспоминает, как старушки монашенки объясняли ему – ребенку – сущность Софии – Премудрости Божией, и объясняли так хорошо, как будто это не было одним из сложнейших достижений греческих гностиков.

Он – один из представителей крупного дела братьев Р. – бросил все и пошел на фронт. Мне нечего было много объяснять ему, каковы были мои побуждения. Но он только переоценивает значение моего шага. Для меня это имеет значение субъективное, личного моего оправдания; он приписывает ему значение объективное, ибо, по его мнению, это может воздействовать на других. Но в одном мы согласны. Для воссоздания армии должны мы образовывать новые кадры не воинов просто, но духовных рыцарей. Не служба просто, но подвижничество должно лежать в основе нашей жизни. Мы должны быть прежде всего аристократами, чтобы волны бушующего плебса не захлестнули наших одиноких маяков.

Завтра мы выезжаем на Каял, а потом в бой, к Ростову. Может быть, убьют. На всякий случай написал прощальное письмо в Ставрополь и просил отправить, если меня не станет. Но в душе нет ни тени волнения. Или изжита жизнь, или действительно достиг я духовным упражнением отречения от собственной жизни?

5 января. Кущевка. База. Мы приехали в Каял, где оставили базу, и утром 3 января в составе четырех орудий двинулись на Батайск. Я стоял на своей первой площадке; впереди видно было железнодорожное полотно. Я смотрел на эти убегающие рельсы, которые вели меня, может быть, на смерть. Чуть не переехали по дороге подводу с бабой. Мелькнула мысль, что это дурной признак. И все-таки душа как бы окаменела – и нет в ней хотя бы легкого волнения. Ну, хотя бы такого, как перед ответственным выступлением, перед лекцией и речью. И не может ли эта твердокаменность смениться в решительную минуту животной паникой?

У Батайска открылся вид на Ростов. Вот знакомые очертания Темерника, вот контуры собора. И до боли обидно, что там – они, что там – совдеп, торжествующий красный совдеп. И с холодною твердостью хотелось пустить туда тяжелый снаряд: Ростов перестал быть городом, населенным людьми. Может быть, там еще скитаются мои застрявшие друзья. Может быть, на Почтовой улице, где живет до сих пор Гольфанд, разорвется этот снаряд. Но в этот час Ростов был для меня исключительно средоточием врага. И не было жалости к людям, как не было жалости и к самому себе. Борьба белых с красными стала какой-то шахматной задачей.

Стали выяснять положение. Ростов действительно в руках красных, и все слухи о его взятии назад – выдумки. Даже больше: красные форсировали Дон и заняли Заречную. Мост через Дон не взорван, и по нему движутся неприятельские бронепоезда. Останавливаются они у небольшого и еще непочиненного мостика. Двигаться нам можно еще не более 200 шагов. Дальше мы попадаем в поле зрения их наблюдательного пункта; кроме того, весь район Заречной пристрелян ими, прямо по квадратикам.

Начались поиски удобной позиции для орудий и наблюдательного пункта. Долго маневрировал паровоз, – казалось, что все кончено, и мы начнем. Но подул резкий ветер со снегом, и наблюдать за стрельбой было невозможно. Решили отложить бой на завтра, оставив одну только полубатарею. Мы, то есть моя пушка, попали в резерв; через два дня должна произойти смена; но ехать едва ли придется, так как на нашей пушке тоже две смены команды. При нормальных обстоятельствах придется ехать 11-го числа.

Грустно было ехать назад. Целых 12 часов тряслись мы назад, в базу, которая из Каяла уехала в Кущевку. В то время как там начинается бой, приходится проводить нудные дни, охраняя на часах какой-нибудь цейхгауз. А впрочем, не важнее ли всего выработать в себе способность безусловно подчиняться? Ведь шел я сюда не для сильных ощущений и не для каких-нибудь внешних знаков отличия. В любой момент, когда призовут, пойду в бой; в любой момент, когда прикажут охранять какой-нибудь вагон со снарядами, потушу в себе мои желания и останусь незаметным винтиком в нашей машине.

6 января. Кущевка. База. Уехала вторая полубатарея, а первая не вернулась. Получилась краткая телеграмма срочно выслать снаряды. Очевидно, идет жаркий бой…

Несколько часов подряд снаряжал бомбы. Это достаточно утомительно, но делаю работу эту с особым, весьма странным ощущением радости. Несколько десятков снарядов будут посланы им завинченные моею рукою. Ходит слух, что наши подбили красный бронепоезд. Верно это или нет – неизвестно; во всяком случае, в Батайске развивается теперь один из эпизодов борьбы…

19 января. Кущевка. База. Совсем неожиданно в ночь с 6 на 7 января я выехал на позицию в Батайск. Там пришлось пробыть целых 12 суток, и только сегодня я приехал в базу, дня на четыре. Впечатления этих 12 дней какими-то слоями еще находят друг на друга. И странно, что то, что ожидалось как будущее, стало уже прошедшим.

Мое боевое крещение произошло 7 января. Мы стреляли сперва по Нахичеванской переправе; потом с наблюдательного пункта на водокачке заметили приближающийся бронепоезд противника. Наше орудие двинуто было далеко вперед – и начался бой.

Странное было чувство какого-то необычайного напряжения. Гаубичные орудия, скрытые где-то справа и слева от нас, подняли ожесточенную стрельбу; и вскоре, как эхо от нашего орудия, раздалась почти непрерывная канонада. Иногда с особым характерным свистом проносился неприятельский снаряд; но не было даже времени обращать на него внимание. Вся мысль была направлена на одно: чтобы вовремя подать снаряд и зарядить орудие, и весь я обратился в часть нашей пушки, которая равномерно, спокойно выпускала снаряд за снарядом.

Уже вечерело. Потянулись серые тени, какой-то дымкой начал подергиваться горизонт. Слева от нас уходили вдаль мирные домики железнодорожного поселка. Но там не было жизни. Рука войны заколотила наглухо деревянные ставни окон: там, между сияющим огнями Ростовом и нами, в волнах подымающегося вечернего тумана, как в складках белесоватого савана, за этой рукой войны вырисовывалась смерть…

Какой-то черный столб взвился над крайним домиком: разорвался неприятельский снаряд. Через секунду такой же черный столб взвился с левого борта орудия, шагах в пятнадцати. Через мгновение снаряд упал направо от нас и опять взвил за собой черный фонтан земли. И опять не было времени подумать – куда же упадет следующий неприятельский снаряд. Но снаряды перестали падать: должно быть, неприятельский бронепоезд ушел домой по направлению к Ростову. Стало уже темно. Мы ушли на прежнюю позицию.

Мы собрались в кабинке у первого орудия. Мы ничего не ели и не пили за весь день. Было приятное утомление от тяжелого дня, который окончился для нас благополучно. Комброн – командир бронепоезда – капитан З. был доволен этим ушедшим днем. При свете керосинового фонаря, у чугунной печки, собрались мы все, солдаты и офицеры орудия. Мирно кипел чайник, рассказывая какую-то песню; недоставало только сверчка на печи.

– Жаль, что вчера вы не были у нас, профессор, – сказал капитан З. – Вчера было много интереснее. Помните, справа от нас, немного ближе к депо, идет поле: там кончается деревня.

Вчера мы отбили наступление конницы Буденного. Они подошли всего версты на три-четыре, – продолжал капитан З., – и мы были против них одни. Конница Топоркова должна была подойти с минуты на минуту, и на нас легла вся тяжесть сдержать их кавалерию. Да, мы здорово побили им морду. Но вот явился Топорков. Это был самый критический момент. Мы видели, как его конница построилась, как пошли они в атаку, как красные поспешно отступили…

Вестовой подал капитану бумагу. Тот нагнулся к огню, прочитал ее и сказал:

– От командира дивизиона: сегодня ночью приказано обстреливать Ростов. Первый обстрел в час ночи, второй в час сорок минут.

В маленькой кабинке нашего орудия ярко горела печка. На скамьях, на табуретках сидели мы все, уже тесно спаянные в одну боевую семью. Были раньше офицеры и солдаты: теперь мы все соратники одного дела. Я прилег на одну из скамей и смотрел на огонь, который вспыхивал, бросая на потолок причудливые тени. Вот точно так же колебались тени, когда, юношей, я сидел на кресле перед камином в нашем старом доме. Падали угли в каминную решетку; черные обугленные поленья, как башни сказочного замка, объятого пламенем, выступали на фоне золотого огня.

Я любил сидеть перед камином и мечтать. И мечтал я больше всего о том, как сделать мою жизнь красивой и достойной. И тогда еще, юноше, казалось мне, что жизнь моя должна быть прежде всего подвигом. Во имя чего – я не знал этого. Я знал только, что я последний отпрыск древнего баронского дома. За мною, в глубь веков, уходили мои предки – наместники, верховные судьи, ученые, поглощенные изучением древних книг, военные, духовные, изощренные в тонкостях иезуитской диалектики, и все они – далекие и близкие – требуют от меня чего-то, чтобы я был достоин их, чтобы я опять вернул их роду прежний блеск и прежнюю силу. Дед и отец порвали связь с далеким Западом и затерялись в снегах холодной России; внуку надлежит здесь вернуть обаяние отдаленных веков.

– И выйдет внук, – писал я, —

…и сойдет из высокого замка.

Будет он биться, последний наследник их чести,

Будет он биться жестоко, не зная пощады,

С жаждой победы, с жаждою славы и мести…

Дрова в печке весело трещат, освещая темные амбразуры для пулеметов и тяжелые железные двери нашей бронированной камеры. Так же трещал камин, когда я, в близком для меня доме, где я находил успокоение и радость жизни, готовился к последней борьбе за свободу народа. Меня ждал суд, на который должен был предстать я, политический преступник. Я бросил вызов трусливо сидящим и безропотно повинующимся. Я готов был биться, – теперь я уже знал за что, – за свободу народа, за его счастье, при котором мое личное счастье и моя личная свобода кажутся пустяками. Они судили меня, но я был спокоен, смотря судьям, сияющим золотыми цепями, прямо в глаза.

И вот теперь я снова борюсь. Борюсь уже не с чем-то абстрактным за величие рода моего, не с гнетом абсолютизма за свободу моего – да, моего – народа, но с теми, кто так близко, на другой стороне Дона, стоит торжествующий и заливает кровью страну. И теперь я не мечтательный юноша, не пылкий студент, не народный трибун, не общественный деятель, не ученый профессор: я теперь солдат. На левом рукаве моей английской шинели – трехцветный треугольник. Наши дети будут гордиться этими скромными лентами.

Около часа выехали мы вперед по направлению к Ростову, по двум параллельным путям. Рядом с нами, вплотную, стало орудие капитана Д. Мы откинули борты, и обе наши площадки соединились в одну. Странно: еще сильнее почувствовалось наше единство. Эта возможность перейти с орудия на орудие как будто еще спаяла нас общностью действий.

Кругом была черная ночь. Нахичеванские огни блестели яркой короной. Над Ростовом стояло зарево электрического света. Туда мы пустили сейчас десятка два бомб. И в грохоте выстрелов, в блеске орудийных вспышек, когда темными силуэтами выступают наши фигуры, чувствовалось то упоение боем, которое, по выражению поэта, живет:

А наутро туда, где третьего дня отразили конницу Буденного, потянулась вновь наша кавалерия. На фоне степных холмов черными группами строились всадники. И далеко, далеко, как только мог хватить глаз, до мельчайших подробностей видны были эти конные фигуры, которые уходили в туманную даль. А там, на горизонте, рвались шрапнели и предательскими вспышками обозначались неприятельские батареи.

Туда пошлем мы сейчас снаряды. Мы не только едины в нашей бронепоездной семье; мы, и наша кавалерия, и наша пехота, – мы едины в славной Добровольческой армии. Она возрождается, эта армия. И Деникин, которого в одной статье я назвал бесстрашным воином и безупречным гражданином, ведет всю эту единую армию к новым победам. Надо стать, как он, не только бесстрашным воином, надо совершить еще более трудное – стать безупречным и не похожим на наших врагов.

В сводке корпуса отмечено действие бронепоезда «На Москву». У меня уже развилось чувство профессиональной гордости. Это большая честь и большая тяжесть – быть первым среди равных.

Поручик Р. сказал сегодня, что выше идеала единой России стоит идеал правды и добра, за который мы боремся. И тем, которые скажут, что Россия стоит превыше добра, можно ответить хорошей английской фразой:

– Дорогая моя, я не любил бы тебя так сильно, если бы я любил тебя больше своей чести…

Я понимаю это. Почти то же сказал я, расставаясь с любимым человеком, чтобы идти в армию, когда она погибала.

Двенадцать суток пробыл я на позиции. Были дни затишья. Были дни интенсивной работы. Раз выпустила одна наша пушка 160 снарядов за день. На нас наступало 11 большевистских полков. Их атаки опять отбиты.

Я грязен, как последний угольщик. Мои руки покрылись салом, углем, керосином и какой-то корой. Но мне радостно, что я работаю в этой лаборатории будущей России. Какой-то невероятный мороз с резким северо-восточным ветром. Мы все продрогли. Изо дня в день все дрожит в нас от холода. Мы не спим целыми ночами. Но мы бодры, как в первый день. Ни холод, ни полуголодное существование не сломят нашей решимости. Если нас прогонит Кубань, мы уйдем всей нашей семьей вслед за Деникиным, погрузимся на пароход, но рано или поздно мы пробьемся к Москве. Только там будет наш отдых. Только там мы сможем сказать нашей родине: «Ныне отпущаеши раба Твоего… Яко видеста очи мои спасение Твое…»

Приехала смена – и опять я поживу четыре дня в базе, вымоюсь, приведу себя в порядок. Но только подумать страшно, – всего 64 версты ехать не менее целых суток. Вот тут видно, до чего мы дошли. Эшелоны темные, неосвещенные, пройдут одну-две станции, остановятся на неопределенное время и опять каким-то толчком продвинутся верст на десять. Так в умирающем организме сердце, лениво и вяло, проталкивает кровь, сделает один-два удара, остановится, раздумает и опять протолкнет, чтобы остановиться снова. Страна умирает. Но не умирает вера, что она оживет вновь.

27 января. Кущевка. База. Я хотел скорее уехать на позицию и уже получил разрешение от командира орудия, поручика Юрия Л., но капитан З. вызвал меня и заявил, что я ему очень нужен для составления доклада в высшие сферы и дня два-три он меня задержит.

Доклад, по мысли капитана З., должен, во-первых, изложить картину нашей жизни во время боев и, во-вторых, картину тех возмутительных беспорядков, которыми полна деятельность интендантства и железнодорожной администрации. Благодаря их произволу и бездушному, бумажному отношению мы сидели холодные и голодные на передовых позициях, отстаивая от неприятеля переправы через Дон. На время этой работы я освобождался от всех нарядов.

Конечно, доклад – это более мне свойственно, чем что-либо другое, только я никак не пойму, какой должен быть его тон. Капитан З., видимо, хочет яркого описания боев и лишений нашей жизни; но такой полуфельетонный тон никак нельзя совместить с докладом генералу; доклад должен быть выдержан в сухом, деловом тоне. Вечером я читал проект капитану З., который им явно не удовлетворен. Он находит его бледным и хотел бы более красочных и сильных выражений. Но тогда никак нельзя совместить этот тон с полуофициальным обращением.

Я дал тетрадь с моими записками капитану Д. Через некоторое время он принес мне ее в теплушку и передал мне четыре странички исписанной почтовой бумаги в качестве ответа. Я при нем прочитал про себя его письмо. «У Вас за спиной крылья, – пишет он, – на сердце – радость; в душе энтузиазм и горение. А я настолько моложе и меньше Вас. Я завидую Вам, как нищий богачу, Вашим переживаниям, в которых Вы больше всего юноша с таким живительным огнем… Моя душа прошла как раз обратный путь.

Я впервые почувствовал, что начинаю зябнуть, когда мы отражали конницу Буденного… Мои казаки и кадеты, как дети, испытующе смотрели мне в глаза и искали, как прежде, в них спокойствия и огня, а я почувствовал внутри себя ледок, что не могу им дать той гипнотической силы, которая увлекает других и может бросить без рассуждения на смерть. Я, кажется, Вам говорил, что только как грубый воин, грубым словом я поднял в них энергию и силу. Вы, как аристократ духа, осудили меня за это; а я понял, что это первые аккорды финала моей пьесы».

В этот момент, когда вся душа моя рвалась к нему, я не мог перекинуться с ним хотя бы парой слов. В нашей теплушке был народ; у него в купе – тоже (он живет не один).

– Мы сейчас пойдем с вами гулять, – сказал я ему.

И мы пошли вдвоем в станицу.

Был резкий ветер. Вечерело. В станционном садике, где вчера висели на страх всему миру два повешенных солдата за дезертирство, обледенелые ветви деревьев стучали, как какие-то кастаньеты. Мы вышли в поле, а потом в унылую, нудную станицу, какую-то безлюдную и почти злобную. А мне хотелось теплой комнаты, где мы вдвоем могли бы нащупывать дружескую душу, где был бы рояль, который запел бы под ударами нервной руки; где можно было бы идти не только с ним рядом, как двум случайным спутникам, но взять его нежно за руку, погладить его голову, поцеловать его, как целуют ребенка…

Вечером, после того, как я читал капитану З. проект доклада, я был неожиданно приглашен в офицерское собрание. Это, собственно, довольно необычное приглашение, ибо до сих пор, кажется, ни один солдат не был приглашаем в офицерскую столовую. Капитан З. встретил меня и предложил место за одним из маленьких столиков – на четыре прибора, кроме меня, за столиком сидели поручики Я. и Р. После ужина мы остались вчетвером, обсуждали вновь проект доклада, а затем капитан З. попросил меня прочесть мои записки.

У меня было двойное чувство: с одной стороны, было неловко приступить к чтению интимных записок, где были, кроме того, характеристики двух офицеров. Но главное, после письма капитана Д., которое начиналось словами: «Вы дали мне свою тетрадь и с ней частицу своей души», мне казалось, что это будет ужасно, когда он узнает, что частички своей души я раздаю так легко. Но я вспомнил, что неоднократно с поручиком Р. говорили мы о необходимости пропаганды во имя создания воинов нового типа. Мне показалось, что мои записки есть пробный камень для такой пропаганды. И я прочел все с небольшими пропусками.

Сегодня днем мы вновь обсуждали доклад. Капитан З. опять не пускает меня на фронт, хотя мне так хочется – пока есть возможность скорее приступить к снятию панорамы Ростова с наблюдательного пункта. На графленой бумаге должны быть нанесены угломеры всех главнейших пунктов в Ростове и Нахичевани. Конечно, мне, как математику и отчасти чертежнику, эта работа более подходяща, чем прибойником подталкивать снаряд. Если же применение этой панорамы облегчит обстрел Ростова, то, конечно, это важнее, чем бумажные доклады разным генералам. Но капитан З. твердо решил ехать не раньше начала февраля и до того времени не отпускать меня на позиции. Буду пока мариноваться в милой Кущевке.

28 января. Кущевка. База. Вчера, во время обсуждения деталей доклада, возникла мысль, чтобы вообще связаться с внешним миром и общественными кругами. Капитан З. вполне основательно думает, что легче всего было бы осуществить это через Союз торгово-промышленных деятелей Центральной России, построивший наш поезд, и что следовало бы командировать в Новороссийск поручика Р. Тот категорически отклонил это, в форме, не допускающей возражений. Тогда капитан З. сказал:

– Для этой цели можно было бы командировать Владимира Христиановича…

Меня охватило какое-то необычайное приятное чувство. Поехать в Новороссийск с официальной миссией, увидеть опять наших общественных деятелей, завертеться в сферах Государственного объединения, Национального центра и Союза возрождения показалось вдруг чрезвычайно заманчивым.

Но едва ли легко наладить эту связь. Да вообще, где все они, в Екатеринодаре или поближе к морю на случай «драпа» – в Новороссийске? Я знаю только одно, что профессор А. В. Маклецов, правитель дел Национального центра, в настоящее время в Новороссийске, и узнал я это совершенно случайно. Я проходил по перрону Кущевского вокзала, на стене висел номер «Вестника Штаба». Среди разных сообщений было напечатано, что находящийся в Новороссийске харьковский профессор Маклецов опубликовал список последних жертв красного террора в Харькове. Среди перечисленных фамилий я с ужасом увидел фамилию присяжного поверенного Б. П. Куликова.

Как трагична судьба Бориса Павловича. Я любил его за его блеск и за какой-то юношеский огонь. В «социалистической думе», сидя на местах народных социалистов, он громил большевиков часто с большим остроумием и пафосом. Когда я в декабре 1917 года вступил в число гласных этой печальной памяти думы, он – старый муниципальный деятель – ввел меня в первое заседание.

Пришли немцы, воссиял на киевском престоле ясновельможный пан гетман, – и пришли, наконец, большевики. Красный туман заволок все вокруг. Суд был упразднен, сословие присяжных поверенных разогнано, и объявлен набор «правозаступников». Лучшие силы харьковской адвокатуры отклонили с негодованием это предложение, и адвокаты третьего ранга, сомнительные «ходатаи по делам» наполнили кадры нового института. Среди видных имен было только двое адвокатов, пошедших в правозаступники; один из них был Б. П. Куликов. Большевиков прогнали – и сословие присяжных поверенных судило тех, кто в тяжелые дни большевизма изменил знамени присяжной адвокатуры. Б. П. Куликов защищался с какой-то запальчивостью. «Не вы – а мы были хранители лучших традиций, – бросал он своим противникам. – Как врач не имеет права отказать в помощи, так и адвокат должен прежде всего защищать. И чем суд несовершеннее, тем больше – его долг»…

«Неделя о правозаступниках» кончилась, для Б. П. Куликова оставила резко испорченные отношения с прежними друзьями, испорченную общественную репутацию и толкнула его, естественно, в оппозицию к существующему строю. «Вы правеете, – сказал он мне однажды. – А я левею с каждым днем». Он был наиболее ярким представителем тех, кто отказывал Добрармии в каком-либо признании, для кого приход ее был испорчен силою событий… И когда все бежали из Харькова, он – как тогда говорили – остался там. Жаль человека, талантливого, экспансивного, но неустойчивого. Умереть от руки большевиков, и после всего того, что произошло с ним, – это несчастье, выше которого не представишь.

Когда я вернулся в теплушку и лег на свою койку, я вдруг почувствовал, что ко мне – незаметно и тихо – подкралось искушение. Мне казалось, что я сжег свои корабли; что по крайней мере до занятия Москвы я останусь только солдатом, что мое прошлое подверглось забвению. И вот постепенно, совсем незаметно, вынырнуло это прошлое. Сперва кое-кто из офицеров стал называть меня «профессором». Потом у меня в руках появился портфель, с которым я стал путешествовать с проектами докладов. Потом я очутился за ужином в офицерской столовой и стал называть в неофициальной беседе командующего поездом Владимиром Николаевичем. И наконец, вынырнул вопрос с общественными деятелями и даже о командировке в Новороссийск. Все это создает душевную смуту. И хуже всего то, что у меня не хватает сил бороться с искушением.

Скоро ожидается наступление на Ростов и приезд на позиции Сидорина и Деникина. Я чувствую, что люблю Деникина так, как солдат может любить своего вождя. Я вспоминаю «Войну и Мир», где описывается это чувство любви к государю, когда хочется просто умереть на его глазах. Такой же любовью люблю я Деникина, этого благородного страдальца за русскую землю.

Я ненавижу Кубань, куда судьба загнала меня. Здесь все так противно и чуждо. Нудный скучный пейзаж, однообразный до тошноты, то есть, правильнее, отсутствие всякого пейзажа. Просто ровная доска, без зелени деревьев, без пригорков, без долин, наконец, почти без воды. Такой же противный и климат. Утром может быть весна, а вечером мороз с противным леденящим ветром. Морозы держатся упорно, и кажется, нет им конца. Люди хмурые и противные. В Ростове я видел эту здоровенную казачню, которая драпала по Садовой и Таганрогскому проспекту. Шли на «родную Кубань», обнажили фронт – и им, этим здоровенным мужикам, не было стыдно. Но, конечно, венец кубанского безобразия – это их знаменитая Рада. Тон, с которым они заговорили с Деникиным, есть тон лакея, почувствовавшего силу… И у этого лакея нет намека на чувство государственной перспективы… В момент, когда усилиями донцов и остатков Добровольческой армии так счастливо налаживается сопротивление, они готовы отправить нас на Принцевы острова, на Мальту – куда угодно, только бы стать «самостийными». Может быть, последнее им и удастся; но не более чем на месяц-другой.

30 января. Кущевка. База. Вчера я шел по перрону с капитаном Д. и моим товарищем, Мишей Коломийцевым. Навстречу нам шли две молодые дамы с каким-то офицером и солидным полковником. Я сделал подобающее случаю выражение лица и отдал полковнику честь. И вдруг одна из дам резко обернулась и сказала: «Ведь это наш профессор»… Кто она – я не знаю. Мы попробовали пойти вслед за ними, надеясь, что они вернутся, но они пошли куда-то прямо и скрылись из виду. И странно – вдруг захотелось безумно узнать, кто эта курсистка, и познакомиться. Опять прошлое выплывает ярким пятном. Опять из солдатской шинели выглядывает «профессор». Опять нарушается спокойствие духа, которое можно обрести только в полной нивелировке и отречении от прошлого.

Сегодня я получил предложение ехать в Новороссийск, не в форме приказания, но в форме вопроса: не хочу ли я? Во всякое другое время я поехал бы. Но теперь, когда ожидается наступление на Ростов, я не могу уезжать. Я отказался.

1 февраля. Кущевка. База. Недавно в дивизионе супруги Н. получили письмо из Екатеринодара, от профессора К. Сейчас же стало известно это всему поезду и произвело большую сенсацию, ибо письмо получено по почте, а не с оказией. Мы уже перестали верить в почту и живем в этом отношении настоящими дикарями; теперь будем понемногу к ней приучаться.

Супруги Н. играли большую роль в истории моего поступления на бронепоезд. Когда в Харьков вступили добровольцы, он – приват-доцент университета – поступил добровольцем на бронепоезд. В Ростове, когда я уже решил поступить в армию, я узнал от профессора К., что Н. приехал в Ростов и не сегодня завтра будет у него.

– А нельзя ли мне поступить в бронепоезд? – неожиданно для самого себя сказал я.

– Едва ли. Это очень трудно без протекции, – ответил К.

Но мне всегда удавалось в жизни, если я сильно желал. При сильном желании получается уверенность, полная уверенность в том, что то, что я желаю, исполнится. И если только такая уверенность явится, не было ни разу, чтобы я не достиг цели. И тут вдруг явились и желание, и уверенность. И когда я встретился в кабинете у К. с М-м Н., в моем голосе звучали уже нотки гипнотической воли. Я сказал ей прямо о желании поступить на поезд и о моей просьбе к Василию Никитичу предпринять нужные шаги. Она сразу поняла меня, не протестовала – и видно было, что она сделает все. На следующий день я имел свидание с Василием Никитичем. Он счел своим долгом пространно изложить, как трудно будет мне на бронепоезде. К. слушал молча – и иногда неопределенная улыбка пробегала по его лицу. Когда Н. кончил, я твердо сказал:

– Обратитесь к полковнику Б., чтобы меня зачислили. – Это было последнее мое слово.

Вера Ростиславовна Н. – молодая дама с тонким лицом и совершенно белыми волосами. Она прекрасно владеет иностранными языками и в Харькове, в редакции «Новой России», была переводчицей. Я с ней встречался каждый день, сухо кланялся, несмотря на то что очень ей симпатизировал, и уходил в кабинет редактора. Только в Ростове, в кабинете у К., я почувствовал к ней необыкновенное доверие и дружбу. И когда я уже был зачислен солдатом, я поцеловал ей руку и сказал:

– Благодарю вас, что вы помогли мне исполнить долг моей чести…

Я знаю, что она носит с собой всегда цианистый калий, на случай пленения большевиками (она живет с мужем в дивизионе). Я попросил у нее нужную порцию; она обещала.

Накануне отъезда на позицию в первый раз я пришел к ней в купе. Это было на Новый год. Она лежала в сыпном тифу, но была в сознании. Она сейчас же вспомнила о своем обещании и передала мне маленькую пробирку с белым порошком. Я не имел бы никакой уверенности на позиции, если бы у меня не было этой последней возможности гордо умереть: в плен я не сдамся. Я сказал об этом поручику Р. Он ответил:

– Это нехорошо. Это грех.

Но я не вижу в этом никакого греха. В последнюю минуту, на глазах у врагов, которые будут меня обступать, я проглочу этот белый порошок.

Завтра я уезжаю на позиции с боевой сменой. Что-то должно произойти на днях: или наше наступление, или наш разгром. Мы сдали Одессу; большевики подходят к Ставрополю. Если это так, то мы далеко выдвинулись клином. Как будто нехорошо в Крыму. Но при всем этом не падаешь духом, потому что смерть входит – как ultima ratio – в мою программу. На фронте сейчас Деникин. На фоне очертаний Ростова его фигура полна символического значения.

Сегодня я с капитаном Д. приглашен был на ужин в дивизион. Было совсем как в хорошем семейном доме. Любезный хозяин, полковник С., и интересная симпатичная его жена, мать моего молодого друга, кадета Пети. Была чистая скатерть, хорошие приборы. Как давно не ел я такой рыбы и таких котлет. А потом погасили лампы, и при свете голубой лампадки перед образом я и капитан Д. стали читать стихи. Я следил за красивым лицом Ольги Николаевны; временами пробегала по нему какая-то тень. И я знал, почему это: завтра вместе с нами уезжает в первый раз на позицию Петя. И мы оба, в сущности, прощаемся перед боем. Откланявшись, я зашел в купе к Вере Ростиславовне. Я люблю ее все больше и больше. У нее такие лучистые глаза, после болезни.

– Дай Бог вам всего доброго… – сказала она, а потом вдруг остановилась. – Дайте я вас перекрещу…

Я припал к ее руке своими губами, и казалось, что передо мной моя мать. Я торопился, потому что надо было становиться на дежурство. Как тяжело простоять три часа в холодную морозную ночь. Д. дал мне свою шубу, но все же руки и ноги почти отмерзали, и вспоминалась мать. Ее овальный портрет, похожий на старинную миниатюру, я ношу всегда в левом кармане френча.

Звезды блестят на бархатном небе. Захотелось петь о чем-то далеком и ушедшем. Ремень винтовки резал плечо – и боль эта, физическая боль, вместе с болью моего духа выливались тоже в какой-то ритм. И нараспев, иногда поправляя неудачные фразы, я читал вслух новые стихи, вылившиеся этой темной ночью:

И я шагал мерно с ружьем на плечах, делая паузы на многочисленных цезурах.

На других постах так же мерно ходили другие.

5 февраля. 2 часа ночи. Батайская позиция. Все спят в кабинке орудия, кроме меня. Топится печка, завывает ветер… К вечеру 2 февраля я вновь вступил на борт моей английской леди – виккерсовской пушки. А наутро из штаба корпуса стало известно, что 3-го будет наступление на Ростов.

Полковник К., который только что вернулся из отпуска и теперь вступил в должность комброна, собрал всех офицеров в нашей кабинке. Нам предстояла тяжелая и ответственная задача. Первая ударная полубатарея с пушками капитана Д. и поручика П. должна идти далеко вперед, почти туда, куда пройдут легкие бронепоезда; наши две пушки поручиков Юрия Л. и С. останавливаются на повороте (месте весьма пристрелянном большевиками) и вступают в бой, поддерживая головную полубатарею. Выступление должно произойти в ночь с 3-го на 4-е.

Необыкновенное чувство торжественной радости охватило меня. Весь день ходил я с мыслью о том, что хорошо приехать вовремя. А вечером, несмотря на резкий ветер и мороз, я гулял и делился с ним своими переживаниями. Накануне смертного боя вырастали наши души. И в первый раз, расставаясь, поцеловались мы, как два брата.

Как трудно писать почти в темноте, без стола, держа на коленях тетрадь, к тому же не карандашом, а углем для рисования, который то и дело отказывается писать. Но я хочу сегодня беседовать с самим собою.

Ночное выступление отложено на следующую ночь. День прошел в полном бездействии. Я был в кабинке у капитана Д., и говорили мы о всяких пустяках. А потом пришел к себе и увидел, что наши офицеры, вместе с полковником, организовали блины. Поручик П. приготовил оказавшийся очень вкусным форшмак, капитан З. на самодельной сковородке пек блины, как заправский повар. Присутствие полковника чрезвычайно стесняет. Я знаю, что он любит «цукать». Моему товарищу по теплушке юнкеру Кузнецову влетело раз от него за то, что, войдя, он приложил руку к козырьку и сказал первым:

– Здравия желаю, господин полковник…

Кузнецов получил замечание. А в другой раз тот же Кузнецов вошел с докладом о числе снарядов на орудии:

– Вы просили, господин полковник, доложить вам…

– Не просил, а приказал…

– Извиняюсь, господин полковник…

– Не извиняюсь, а виноват…

Конечно, я могу наделать тысячу lapsus’oв, а подвергаться замечаниям, да еще в резкой форме, неприятно. Я остановился у дверей, приложив руку к козырьку. Полковник ел блин, не замечая меня. Простояв секунды две, я опустил руку и подошел ближе к столу, надеясь поймать его взгляд и успеть козырнуть.

– Не хотите ли блина, Владимир Христианович? – спросил капитан З.

– Ради Бога, подождите, – сказал я ему на ухо, – я еще не успел приветствовать полковника…

Действительно, блин в руке очень осложнил бы мое положение. Наконец, я улучил минуту и вовремя козырнул. Тот улыбнулся и сказал:

– Доброго здоровья.

– Здравия желаю, господин полковник.

Теперь можно было приняться за блины и водку, которую не пил со времени банкета в честь генерала Бриггса. Это был поистине изумительный банкет. Курск был сдан, и очередь шла за Харьковом. Но у нас не думали о сдаче. В большом зале коммерческого клуба, убранном пальмами и цветами, стоял громадный стол в виде буквы П, кувертов на двести. Английский генерал сидел рядом с генералом Май-Маевским и городским головою Салтыковым в самом центре. Было много речей (я говорил от имени партии народной свободы). Было весело, сытно, как в Москве в доброе старое время – так же пьяно. Но сознаюсь, только раз, между рыбой, приготовленной на вине, и ростбифом с соусом из трюфелей, мне показалось, что это пир Валтасара и что кто-то чертит на стене роковые слова. А через три недели все, кто собрались в этом зале, были далеко отсюда, трясясь по темным, холодным теплушкам. В Харьков в это время вступала Красная армия.

Прошли еще сутки. Наступление как будто отложено. Слышно, что взяли Торговую, что в Крыму восстание. Тяжело быть в это время добровольцем. Тяжело – и почетно.

Сегодня вечером пришел в гости командир бронепоезда «Генерал Самсонов». Ели блины, пили водку – и в душе страдали, что наступление не вышло. И вдруг раздались выстрелы с неприятельского броневика. Побежал к телефону. Приказано было открыть огонь. Никогда не забуду этих десяти выпущенных снарядов. Это была «офицерская работа», по выражению капитана З.; наши солдаты спали далеко в вагоне, и из солдат был только один я. Поручик П. наводил орудие, капитан З. подавал снаряды, поручик Алексей Л., вызывая всеобщий смех, подталкивал его пробойником, я вставлял патрончик и по команде «огонь» дергал за шнурок в каком-то диком азарте. Стало весело, как во время детской шалости. Десять тяжелых снарядов полетело в Ростов. При блеске одного из выстрелов увидел я капитана Д., подошедшего к борту.

– Владимир Николаевич, разрешите стрелять моей пушке. – В его голосе звучала мольба и что-то детское: так просят дети, когда боятся, что им откажут.

– Хорошо, будем стрелять взводом…

И когда рядом с моим выстрелом стал раздаваться выстрел капитана Д., чувство буйной радости упоения боем окрасилось радостью от близости друга.

И только что кончилась наша симфония пушек и капитан Д., взволнованный, прибежал в нашу кабинку, раздалось приказание по телефону:

– К пяти часам утра быть готовым к наступлению.

6 февраля. 6 часов утра. Батайская позиция. Вот уже седьмой час – и не было приказа к наступлению. Капитан З. говорил по телефону с дивизионным: приказано было готовиться к пяти утра не потому, что предполагаем мы выступать, а потому, что, по агентурным сведениям, сегодня предполагается их наступление. В эти жмурки играем мы уже целый месяц.

Как упало опять настроение. А вчера ночью, после стрельбы, душа рвалась в бесконечную высь, и тело, которое так цепляется за жизнь, должно было замолчать в этом сиянии духа. И опять я с капитаном Д. бродил в ночной мгле, в адский мороз и ветер. Но нам было тепло: нас согревала дружба. И не говорили мы друг другу, но кричали, кричали – и смеялись, и почти плакали. И были мы оба молоды, как два шестнадцатилетних юноши.

Наконец, приближался этот миг, когда мы должны были поставить нашу жизнь на карту. И этот банк, который мы хотели сорвать, был Ростов. Что бы отдали мы, если бы ворваться в этот наглый город. Ведь, взяв Ростов, мы кладем на чашу весов первый груз, который должен потянуть весы к нашей победе… Капитан Д. посмотрел на небо, и казалось мне, что в его глазах блеснуло отражение этих далеких звезд.

– Это не фразы, – почти кричал он, заглушая ледяной ветер.

– Но сейчас, дорогой мой, я умер бы с радостью за нашу дорогую мечту. Я не испугался бы ни пуль, ни бомб, ни шрапнелей – и я сумел бы и людей повести спокойно на смерть, как водил их раньше, в первый месяц Добрармии…

И вдруг он наклонился ко мне и голосом, в котором было столько душевной теплоты, сказал:

– А потом – вера моя падала и вместе с ней моя сила. И должно быть, судьба или Бог – это все равно – послал мне вас, штатского человека, который влил мне новые силы своей верой и своим огнем.

Ледяной ветер почти срывал мою легкую английскую фуражку (я не люблю наших теплых камилавок, которые при английском костюме выглядят особенно безобразно). Но должно быть, действительно, во мне разгорался огонь.

– Друг мой, – сказал я ему, – поручик Р. убеждал меня, что значение здесь мое гораздо больше, чем быть каким-то номером пушки. Теперь я в это верю. Вот вы пройдете завтра вперед, гордый и сильный, так как и в вашу программу вошла смерть. И если я хоть немного помог вам в этом, я помог и всему нашему делу, и всякий наш успех я разделяю с вами…

И вспомнилось мне, как вчера в кабинке произошел разговор. Поручик Юрий Л. сказал, что мне можно бы было поступить в наводчики. Поручик П. ответил ему:

– Я думаю все-таки, что надо настоящего наводчика (он назвал фамилию одного из солдат). Он парень смышленый, и его можно бы подучить. А ведь профессор – это так, для удовольствия…

Я ничего не возражал, да и смешно было бы возразить. Что мог я сказать? Что искусство наводчика требует смекалки и вовсе не требует физической силы? Полагаю, что если солдата, даже очень смышленого, надо еще учить, то меня учить панораме нечего. Что наводчик должен быть хладнокровным в бою? Но ведь они уже видели меня во время боя, и я могу утверждать, что никто никогда не видел моей растерянности.

Значит, отчего? Оттого, что я для многих – маргариновый солдат; подделка под солдата; должно быть, «барину» просто захотелось проделать все это «для удовольствия». А если бы догадались посмотреть в мою душу! И открыли бы они за этой оболочкой полуштатского человека душу настоящего солдата. Из всех, кто сейчас окружает меня, только капитан Д. знает это так же, как и я.

– Так вот она, эта ночь, может быть, накануне смерти… – сказал я ему. – И это совсем не так, как обычно описывается… А впрочем, вот что: я не знаю, где прекратятся эти записки. Если они прекратятся раньше, чем я бы этого хотел, продолжайте эту историю «Москвы» дальше.

– Я обещаю вам, хотя очень этого не хочу. Хотелось бы, чтобы обе наши истории прекратились вместе…

И снова попрощались мы с ним долгим поцелуем.

10 февраля. Батайская позиция. Это было 7 февраля, когда мы получили приказание взять Ростов. Мы вышли довольно далеко, оставив позади себя наблюдательный пункт, и открыли огонь из всех орудий. Морские орудия, которые стояли где-то рядом, открыли также пальбу по городским батареям. Нам не отвечали. Решительные минуты еще не подошли. Казалось, что это обычная стрельба, которую вели мы не раз за этот месяц. Но вот в городе, в районе вокзала, раздалась трескотня пулеметов. Все громче и громче. Это пехота корниловцев ворвалась со стороны станицы Гниловской. Там, в этом городе, который скоро должен быть наш, разгорался бой.

Наш поезд медленно и плавно пошел вперед. По обводному пути мы проехали мимо взорванного моста. Громадная железная ферма одним концом держалась за устой быка, другим – беспомощно касалась земли. Внизу, за бугорком, расположились солдаты, направляющиеся на Ростов. Мы проехали дальше и вошли на длинную дамбу, обсаженную ветлами. Справа и слева ширилась необозримая белая равнина. А впереди виднелся Ростов, прямо в двух шагах от нас. Простым глазом можно было различить улицы, дома, все детали, которые раньше скрывались под покровом тумана. Мы остановились. И минуты через три с характерным свистом пронеслась первая шрапнель и разорвалась далеко за нами. Потом вторая, третья. Потом тяжелый снаряд – один, другой, распространяющий черный дым и целый фонтан земли.

Я сошел с боевой площадки. Почти все уже слезли тоже с поезда и ходили по насыпи, в одиночку и группами. Ко мне подошел К. В это время снаряд, просвистев над нашей головой, врезался шагах в восьми в близстоящую ветлу.

– Ну как, Гога, весело?

– Да, весело, – сказал он. И не было в нашем голосе ни тени столь естественного страха. Было на самом деле весело.

Подошел Д.

– Я с вами, – сказал я ему. Мы посмотрели друг другу в глаза.

Огонь становился все сильнее. Я вошел в бронированную кабинку, где сидел поручик П. И только успел я войти в нее, как по телефону раздалась команда:

– К бою…

– Откинуть борты, – скомандовал Пирожков.

Я вышел из дверей кабинки. Над головой низко, низко проносились почти ежесекундно неприятельские снаряды. Под этим обстрелом придется сейчас работать на открытой площадке. Когда я выходил из дверей кабинки на площадку, что-то засосало и заныло под сердцем. «Пустяки», – подумал я и уже совсем твердо и холодно стал с солдатами опускать борты. Что-то пролетело над головой, что-то разорвалось где-то близко-близко, но я уже перестал замечать эти летящие бомбы. Повернув рукояткой пушку дулом почти на борт, мы стали ощупывать одну из неприятельских батарей. Поручик П. работал на панораме прямой наводкой. После каждого выстрела смотрел он в бинокль. И вдруг, почти в восторге, закричал:

– Попали! Вот они из-за угла домика приводят лошадей, увозят пушку с опасного места.

Теперь можно было хоть немножко отдохнуть. Полковник К., который за болезнью полковника Б. замещал сейчас командира дивизиона, с большим биноклем в руке, вошел на нашу пушку. Я приложил руку к козырьку.

– Здравствуйте, профессор… Ну что, вы теперь довольны?

Почти над нашей головой разорвался бризантный снаряд.

Да, я был теперь доволен. Мне не раз приходило в голову замечательное, по моему мнению, произведение Ибсена «Борьба за престол». В этой изумительной драме выводится образ мрачного епископа Николаса. Он ненавидит мир, потому что мир насмеялся над ним. Две страсти когда-то были у епископа: женщины и война. Но, сладострастно желая женщин, Николас не мог получить удовлетворения. Желая страстно быть полководцем, Николас выказывал в бою позорную животную трусость и бежал с поля чести. И боялся я более всего, что мечты мои, в которых хочешь всегда видеть в себе героя, сменятся на деле тем животным страхом, когда лязгают зубы и подгибаются колени. И вот этого не было. Я оставался совершенно спокойным. И только временами, как признак слабости, возникала одна и та же мысль: «Господи, почему так долго, так много часов подряд… нельзя ли скорее…»

И вдруг к общей симфонии разрывающихся снарядов присоединились новые.

Ведь это легкий бронепоезд. Возьмем его на прицел… Мы сделали три выстрела. Четвертый снаряд был уже вложен – оставалось мне дернуть шнур.

– Огонь!

Я дернул шнур; и с обычным грохотом, после которого иногда раздается какая-то боль где-то далеко в ухе, вылетел снаряд. Но пушка как-то неожиданно вздрогнула всем своим телом, как-то конвульсивно подпрыгнула и безжизненно опустилась…

– Сорвалась.

Наша пушка выбывала из строя в самый разгар операции.

12 февраля. Степная. В пути. Мы продолжали стоять на дамбе. Снаряды были уже для нашей пушки бесполезны. Под убийственным огнем неприятеля стали перегружать их с нашей пушки на соседнюю пушку Д. Пока была работа, весь этот свист и гул разрывающихся снарядов производил мало впечатления. Но вот работа кончилась, и каким-то бесполезным и выбитым из строя вернулся я в свою кабинку.

Пушки продолжали громыхать. Одна неприятельская трехорудийная батарея особенно яростно обкладывала нас огнем. Снаряды рвались над самым полотном с какой-то дикой злобой. И опять под сердцем начала зарождаться какая-то тоска. Я почувствовал, что устал. Я вышел из кабинки на полотно. Уже стало темнеть; но снаряды – то бомбы, то шрапнели – продолжали рваться, то далеко перелетая над нами, то ложась у самого полотна. Я вошел в пулеметный вагон и сел около печки. Глаза слипались. Ушел куда-то вдаль продолжающийся бой. По телу разливалась приятная истома. Я заснул.

Проснулся я, когда было уже совсем темно. Я вышел из пулеметного вагона – и сердце заколотилось от прилива какого-то восторга. Мы стояли на середине громадного железнодорожного моста через Дон. Громадные скрепы его железной арки, эта ажурная грандиозная ферма казалась на фоне темного неба одновременно и грандиознее, и ажурнее.

Мы – в Ростове. Первая тяжелая задача выполнена. Армия доказала, что она может исполнять приказы вождей. Поезд дернулся и медленно, осторожно, как слепой, ощупывающий путь, пошел дальше. Вот этим самым путем ходил я из Гниловской в Ростов, в те дни, когда я еще колебался – как мне отрешиться от прошлого и пойти в армию. Еще сажен сто – и мы приедем. Моя нога ступит на ростовскую почву. Еще не успели мы доехать, как вошел поручик Алексей Л. с небольшим мешком.

– Взял в брошенных большевистских запасах – бульон «магги»…

Это было весьма кстати. Хлеба не было, мы были все голодны, и от усталости чувствовалось это особенно сильно.

– Позвольте, я сварю их для всей команды.

Я налил полведра воды и бросил туда штук пятнадцать кубиков «магги». В нашей печке весело трещал огонь. Я поставил на него ведро. Теперь в кабинке я был один: все вышли на вокзал. Я знал, что многие ушли за «военной добычей», и я остался нарочно, чтобы не видеть в этот торжественный для меня час человеческих лиц, искаженных алчностью и жадностью. Пусть в эту минуту Добровольческая армия не поворачивается ко мне другой стороной медали!

Прошло уже два месяца с тех пор, как я вступил на бронепоезд. И за все это время я только два раза был один без людей. Однажды случилось как-то, что из теплушки ушли все, кроме меня. У меня очень покладистый характер, и я легко переношу тяжесть общежития. Подобно тому как во время боя я могу концентрацией мысли и воли не замечать разрывающихся снарядов, я могу в шумной компании двенадцати человек быть один и заниматься собственными мыслями и собственным делом. Но когда я вдруг остался на каких-нибудь пять минут в полном одиночестве, мне стало так легко и так хорошо.

И вот теперь я вновь оказался в одиночестве. Вправо от вокзала, в районе Садовой, раздавалась трескотня пулеметов; на печке мирно кипел бульон – и в душе после бури и напряжения царил мягкий покой. Понемногу стали подходить с добычей: тюками сахару, табаку, спичек, кож и прочего товара. Наш боевой погреб был разгружен еще сегодня днем, после кончины нашей пушки; сейчас он сделался универсальным складом Мюр и Мерилиза. Я знаю, что это естественно, что бороться с этим трудно, что иногда военная добыча – это вполне законное дело. Но мне обидно было, что на месте снарядов лежат теперь товары, что лицо воина превращается в лицо купца.

Кабинка уже наполнилась людьми. Стало совсем тесно. Нашли где-то краюху черного хлеба. Я наливал бульон по кружкам и раздавал желающим.

– Нет уж, господин профессор, это пойло заячье, – сказал казак Харитонов, сплевывая на пол.

– Разве не вкусно?

В это время вошел полковник К…

– Вы, говорят, профессор, угощаете бульоном, – сказал он. – Дайте мне кружку. Ну как вы себя чувствуете?

Я не успел ему ответить, как вступил в разговор поручик П.

– Профессор был совсем молодцом, – сказал он. – Представьте, работал под нулевой вилкой, как нипочем. Открывали борты. Пронесся снаряд и разорвался в трех шагах. Я уже думаю – наш профессор без головы. А он ничего – стал стрелять.

– Когда же это было? Я ничего не заметил, – отвечал я. Действительно, я этого не помнил.

– А помните, была рядом с вами ветла, а потом, когда опустили борт, ее уже не было, – сказал поручик П.

– Да, теперь я припоминаю.

И я вспомнил только теперь эту ветлу, которая как подкошенная упала под откос, и этот снаряд, который со свистом где-то пронесся близко-близко над головой. Да, к счастью для меня, все это было.

Вечером приказано было вернуться в Батайск; в Ростове оставались только легкие поезда. И когда приехали мы на прежнюю позицию, темная прежде станция Батайска блестела электрическим светом. На севере, там, где сиял еще вчера Ростов, был беспросветный мрак. Так Батайск торжествовал победу над Ростовом.

На следующий день мы испытали тяжелые минуты. Утром стало известно, что красные вновь взяли вокзал. Снова раздалась из города пулеметная и орудийная стрельба. Стреляли, кажется, из-за города, за Темерником. Потом выстрелы стали стихать, и к вечеру все успокоилось. Ростов и Нахичевань сделались нашими…

Наконец – это было 9 февраля – я смог поехать в Ростов. Поверх шинели я надел английскую сумку; положил в нее полотенце, мыло, немного сахару и мои записки; первое, что я сделаю, разыщу Г. Идти в только что занятый город было небезопасно. Я накинул за плечи английскую винтовку и обвязался патронташем. Я сошел с паровоза с нашим чиновником С. и каким-то офицером. Решили идти все вместе, пока не выяснится положение. Мы прошли несколько шагов и повернули на гору, на Темерницкую улицу.

Сколько воспоминаний. Ведь сколько раз ходил я по этому въезду в Ростов, который так нервно ожидал красных полчищ. И по этому же спуску я провожал свою невесту и прощался с ней на маленьком мостике на путях; я шел направо, в бронепоезд, стоявший на вокзале, она – налево, в Гниловскую. Был яркий солнечный день, слегка морозный. И первое, что нам повстречалось, была старушка с корзиночкой в руках.

– Бабушка, дайте пирожка, проголодались, – сказал С., обращаясь к старушке.

– Родненькие, дорогие мои, берите, милые, берите, Господь вас благословит. Уж дождалась я светлого праздника, спасибо, Царица Небесная… Кушайте, солдатики, кушайте…

Я никогда в жизни не ел таких вкусных пирожков. Я шел, держа в руке пирожок и уплетая его. В душе моей все сияло. Встречались люди, незнакомые и чужие. И смотрели они такими восторженными глазами, что, казалось, нет такой жертвы, которую жаль было бы принести, – лишь бы испытать восторг этих чужих и близких глаз.

– Вот они, идут, спасители наши…

– Родные, как измучились…

Боже мой, какое это счастье – войти в освобожденный город и чувствовать, что ты сам принимал участие в его освобождении. Что ты рисковал жизнью как воин, а не как зритель. Что идешь ты теперь запыленный и грязный – и идешь гордо, как раньше никогда не ходил, одетый в чистое белье и лучшие одежды.

– Со счастливым возвращением… Присяжный поверенный (он назвал свою фамилию). Это моя жена.

– Как я рада, как я рада.

Я иду дальше, уже теперь один. Я спешу к Г., на Почтовую улицу. Меня останавливает дама:

– Вы спасли моего мужа. Он сидел в Чрезвычайке. Если бы не вы…

Дама плачет.

– Я так счастлив, вы не представите себе…

Кругом собирается публика. И вдруг раздается вопрос:

– А сколько у вас сил? Прочно ли вы заняли город?

И в вопросе этом чувствуется страх. Я иду дальше по Почтовой улице, нахожу тот дом и ту квартиру, где живет Г. Дверь заперта; я напрасно стучу – никто не открывает. Сверху с лестницы сбегает чья-то прислуга.

– К кому вы стучите? Там никто не живет… – говорит она.

– Как никто? А где же женщина, у которой жили на квартире два молодых человека?

– Ее теперь нет… а впрочем, если хотите узнать ее адрес – этажом выше живет ее брат.

Я почти вбегаю к нему на квартиру и объясняю, в чем дело. Тот говорит, что она переехала куда-то на Сенную; адрес ее он сейчас скажет. Один из ее квартирантов З. уехал на Кубань, когда совершилась эвакуация Ростова; Г. в Ростове, и адрес его знает его бывшая хозяйка.

– Она переехала всего два дня тому назад… Ведь в их квартиру попала бомба. Г. сидел в своей комнате с невестой. В соседнюю комнату упал снаряд, разворотил мебель, разбил балкон.

По времени попадания это мог быть только пятидюймовый снаряд. И очень возможно, что именно я пустил его к Г. своею рукою. А ведь я так часто думал об этом… Я уже сидел у них за столом, пил чай и закусывал холодным заливным. Мальчик лет десяти, сын хозяйки, смотрел восторженными глазами на мою винтовку. Глаза его горели. Он нежно трогал ее рукой и повторял:

– Я буду военным. Я буду военным.

Я поблагодарил любезных хозяев, записал адрес и отправился на Сенную. По дороге меня не раз останавливали, не раз благодарили и почти всегда испытующе спрашивали:

– Надолго ли вы пришли?

Что я мог ответить им? Я говорил, что думаю, что Ростов мы не только взяли, но и удержим. По слухам, уже Новочеркасск занят нами. Против Ростова был двинут целый Добровольческий корпус отборных войск.

– А вдруг «товарищи» вернутся?

Но я так верил в нашу победу, в наше наступление, я так хотел дальнейшего нашего следования на север, что моя вера заражала других. И еще приветливее, еще восторженнее провожали они меня глазами.

Хозяйка Г. жила в большой еврейской семье. Было много мужчин, много женщин. В столовой, куда меня привели, стоял большой столовый стол.

– Садитесь, садитесь, – любезно приглашал меня хозяин. – Закусите, чем Бог послал, а потом мы вас проводим прямо к Г.

Выпили по рюмке коньяку.

– За ваше здоровье.

Я рассказал им, что делается по ту сторону роковой черты. Что Верховным правителем Юга России является генерал Деникин, что осуществлена федерация казачьих областей, что Мельников является председателем совета министров, а Тимошенко – председателем Верховного круга; что, наконец, генерал Шкуро жив и командует Кубанской армией. Почти все было им ново. Они слушали внимательно. Наконец, один из присутствующих спрашивает:

– А как обстоит теперь национальный вопрос?

И какая-то женщина сразу расшифровала его:

– Будут ли погромы?

Я ответил им, что могу ручаться, что Деникин и высшее командование настроены резко против погромов и, вероятно, каково бы ни было настроение отдельных лиц, погромов не допустят. Я говорил – и в моем голосе, прежде уверенном и сильном, не было уже прежней уверенности и силы. Я думал о многом виденном и слышанном, и мне становилось стыдно.

Я встретил Г., под руку с его невестой, недалеко от его квартиры. Еще минута – и мы бы разошлись. Его невеста – моя бывшая ученица по гимназии – узнала меня первой. Тот прямо остолбенел; наконец, обнял меня и поцеловал.

– Я бы вас никогда не узнал, – сказал он. – Вы так поправились и помолодели. Наконец, у вас такой боевой вид.

И когда мы проходили в его квартиру мимо большого трюмо, я с интересом посмотрел на себя. Большого зеркала не видел я уже два месяца. И сейчас, когда я посмотрел на него, я увидел запыленного и грязного боевого солдата, обвешанного сумкой, винтовкой и патронташем. И сквозь пыль и грязь моего лица светились глаза, в которых играл какой-то юношеский блеск.

Первое, что я хотел, поделиться с Г. моими впечатлениями. Я начал ему читать свои записки.

– Я завидую вам, – сказал он, когда я кончил. – У меня так смутно и тревожно на душе… Ведь я совсем собрался с Ниной в Харьков; задержало меня только неожиданное взятие Ростова.

Мы перешли в столовую. На хозяйском месте сидел его дядя, любезный седой старичок. Было непривычно есть за белоснежной скатертью, так, как полагается в хорошем буржуазном доме. После обеда я простился и пошел с Г. посмотреть на Садовую.

– Зайдем в кафе «Франсуа», – сказал я ему. В этом кафе собирались мы, все харьковские беженцы. Хотелось именно посмотреть, что делается там. Барышня меня сразу узнала. Приветливо кивнула и подошла к столику.

– Два по-варшавски и два по-турецки, – заказал Г.

Мы сидели с ним за столиком – и опять мне казалось, что это какой-то счастливый сон. Вся Садовая была запружена народом. Посередине двигались солдаты и конные разъезды; по тротуарам с обеих сторон шла непрерывная человеческая стена. И взоры почти всех, особенно молодых девиц, улыбались, как будто знакомому. И глаза многих говорили восторженно:

– Герой.

И я стал совсем юношей. Я почти плакал от счастья. И вспомнил я, что на Пушкинской живет мой приятель, приват-доцент Е. Это он говорил мне, что иду я спасти «погибшее дело». Там я должен сегодня быть.

Мое прибытие произвело целую сенсацию. Кто-то пустил слух, что наш поезд разбит, и он уже считал меня погибшим.

– Помните, вы говорили, что дело добровольцев погибло, – сказал я.

– Я ничего не понимаю. Это чудо, – ответил он.

– Да, чудо, но надо верить в чудеса, чтобы они были, – продолжал я, но, вспомнив, что уже седьмой час, а в семь мне надо быть на вокзале, поспешно откланялся.

– Оставайтесь ночевать.

– Нет, уж лучше завтра, я отпрошусь у командира сразу дня на два.

И я быстро побежал на вокзал. Улицы были совершенно темны, и на них не было ни души. Не встречались даже солдаты. Я шел по этим темным улицам со светлой и радостной душой. «Боже, – думал я, – Ты посылаешь все-таки счастье. И для того чтобы пережить один такой день, как сегодня, я готов перетерпеть еще десять ураганных обстрелов, готов быть раненным во время боя. Ты дал мне счастье, Господи, участвовать во взятии Ростова. Ты дал мне счастье положить первый камень для нашего возрождения».

13 февраля. В пути. Кущевка. На вокзале пришлось долго ждать и стало досадно, что я так торопился. Зал первого класса был совершенно пуст; только маленькая группа наших солдат стояла у одной из колонн. Несколько железнодорожных служащих с каким-то азартом складывали тюки награбленного сахара и ящики со спичками. При ярком свете электрических ламп, при полной пустоте большого зала такой грабеж казался особенно циничным.

Было около 11 часов вечера, когда я с группой наших офицеров протиснулся в вагон отходящей летучки. В вагоне было почти темно; чья-то стеариновая свеча, прикрепленная к окну, тускло освещала грязный вагон четвертого класса. Старый генерал-корниловец устраивался удобнее в одном из отделений, сбрасывая какой-то грязный матрац, лежавший на одной из скамей. Ему помогли вышвырнуть этот матрац; сразу стало свободнее.

– Господа, здесь есть места, садитесь, – сказал генерал.

Я сел как раз против него. Свеча освещала его умное и интересное лицо с подстриженной седой бородкой. В руках у него был костыль. Разговорились. Говорили о денежной валюте, об экономическом нашем крахе, о том, как во Франции исчезли сантимы и остались су. То же произошло и с нашими копейками: их нет, и самая мелкая единица, пожалуй, – это пять рублей.

– Да, Ваше Превосходительство, только вера в конечное торжество нашего дела способна поддержать наши силы, – сказал я. – И вот первый шаг сделан – Ростов взят.

Генерал как-то странно переглянулся с корниловским офицером, и от этого взгляда захолодело у меня в душе. Я вспомнил, как на вокзале подошел к нам чиновник С. и сказал:

– Мне передали из штаба Корниловской дивизии, что под Торговой и Тихорецкой обнаружен глубокий обход и поэтому Ростов будет сдан.

– Поменьше распространяйте такие панические слухи, – ответил ему резко поручик Алексей Л.

И вот теперь, в этом взгляде генерала, вдруг почудилось мне, что это правда.

– Вы радуетесь занятию Ростова, – продолжал генерал. – Но я считаю, что вообще наступать теперь не следует: нам надо уйти.

– Уйти?.. Но куда же, Ваше Превосходительство? На Мальту?.. На Принцевы острова?.. В Сербию?..

– Нет, нам не надо покидать родной почвы. Есть неприступная узкая полоска земли – между Сочи и Туапсе. Мы должны щадить нашу драгоценную (я говорю это без всякой иронии) жизнь. Туда надо стянуть остатки славной Добровольческой армии – и ждать. Может быть, год, два, три. Дождаться, когда бабы пойдут с вилами… Плод еще не созрел; тогда он упадет прямо на нас – и тогда только мы должны выйти. Пока мы дружим с Англией, Черноморский флот в наших руках, – продолжал генерал. – Это будет действительно неприступная наша твердыня. Пусть нас соберется немного, тысяч двенадцать, но отборных войск, готовых на все. Пусть там не будет духа наживы и спекуляции, которые создают наши войска. Пусть соберутся там те, в ком жив дух незабвенного Корнилова…

Мне хотелось поставить точку над «i».

– Ваше Превосходительство, разве вы не чувствуете, какое значение для всех имеет взятие Ростова? Это первый шаг к дальнейшим нашим победам. Какой счастливый день я испытал сегодня в городе. Я торопился, но я сегодня же попрошу командира отпустить меня в Ростов дня на два…

– Взятие Ростова – это новые лавры в венок Добровольческой армии и большая ошибка, – сказал генерал. – Вы в этом скоро убедитесь. А командир – я в этом уверен – уже не отпустит вас в Ростов…

Для меня стало почти все ясно. И когда мы остановились и я шел по темным путям, чувство ужаса и отчаяния сменило прежнее ликование. Я едва взобрался в свою кабинку.

– Владимир Николаевич, это правда? – спросил я капитана З. Капитан сидел с утомленным видом и пил чай.

– Да, если к четырем часам ночи положение не восстановится, Ростов приказано оставить.

Совсем разбитым, я стал снимать винтовку и патронташ. Оставалась одна только надежда на чудо. Но еще Тургенев сказал, что все молитвы о чуде сводятся к одной: «Господи, сделай так, чтобы дважды два не было четыре». Что отдал я бы за чудо? Я видел перед собою Ростов, эти восторженные лица, эти тысячи глаз, которые смотрели на меня с надеждой и радостью. Мы обманули их. Завтра проснутся они – и увидят, как мы бросаем их на произвол красных палачей. И если бы в ту минуту сказали мне, что ценой невероятных пыток можно спасти Ростов, я отдал бы себя на мучение, и они были бы для меня высшей радостью.

Я стал раздеваться. А кругом говорили, как делить захваченную добычу. Как такой-то казак уже «загнал» товару на 58 тысяч. Какие цены стоят на сахар и кожи. Тяжелым дурманом свалился на меня сон. И только светлой полоской блестела в душе слабая искорка надежды – надежды на великое чудо.

Настало утро – и стало ясно, что Ростов сдают. В первый раз за все время моей военной службы на меня напало какое-то отчаяние. «Почему не убило меня тогда, 7 февраля, – думалось мне, – я умер бы с сознанием, что мы одерживаем победу».

– Какой вы сегодня мрачный, – сказал Петя. – Вас, должно быть, загонял поручик П.

У поручика П. – начальника орудия нашей смены – действительно тяжелый характер. Он контужен в немецкую войну, нервен и раздражителен до крайности. С большинством из моих коллег у него выходили недоразумения. Но я подхожу теперь к людям с особым масштабом «Tout comprendre, c’est tout pardonner». Мне хочется теперь именно остаться у него, чтобы доказать – главным образом себе, – что человеческая душа прекрасна и если отбросить мелочи, то можно найти ключ к любой душе. Я уверен, что сумею работать с ним.

Милый Петя! Тебе тоже тяжело оставлять Ростов. Но ты так молод, так непосредственно любишь жизнь, что удар этот не раскалывает болью твоей души…

– Как мне тяжело в службе связи… Как я хочу на орудие… – говорит Петя, сидя у телефона, и шепчет на ухо: «Дайте мне кусок хлеба, я ничего не ел».

Я отрезаю хлеба и, чтобы не смущать его, потихоньку передаю ему. И так же осторожно наливаю ему чаю… Какое ужасное время, когда почти дети должны воевать!

Ночь. Я выхожу на площадку. Теперь там, на той стороне Дона, уже большевики. Ростов и Нахичевань в полной тьме. Только над Ростовом стоит зловещее красное зарево пожара.

14 февраля. 2 часа ночи. Кущевка. В пути. Пока мы воевали, наша база уехала двумя станциями дальше – в Шкуринскую. Это может при современных условиях передвижение стоить двух дней пути. Я уже сбился со счету, сколько суток мы путешествуем. Так хочется поскорее в базу, вымыться, переодеться и немного отдохнуть. В кабинке все спят; одному не хватает места. Целую ночь придется мне провести без сна. Дрова все вышли; и несмотря на то, что стала теплая погода, холодная сырость пронизывает меня всего.

Поручик П. проснулся от холода и говорит сквозь сон:

– Ради Бога, накройте меня шинелью, я так зябну.

Я набрасываю на него шинель и закрываю его. С каждым днем отношения наши делаются лучше.

– Я виноват перед вами, – сказал он мне вчера, – до Ростовского боя я был о вас совсем другого мнения. Я думал, что вы – буржуй и поступили сюда, как многие, которым некуда деваться. Теперь я вижу, что это не так.

Я считаю это признание большой победой. Для большинства я должен казаться или таким драпающим буржуем, или Дон Кихотом. Чем больше людей поймут мою психологию, тем больше я буду прав, ломая свою жизнь ради идеи активной борьбы за попираемое право.

Я еду в Москву. Как усложнилось это путешествие. Прежде билет в sleeping-car, свежая простыня в уютном купе, несколько часов езды, и освещенный электрическим светом перрон Московского вокзала. Теперь несколько месяцев стоянок, путешествие по нудным кубанским станицам взад и вперед, артиллерийский бой, дни без пищи и ночи без сна. И все это входит в то же самое путешествие в Москву. И если придется ехать куда-нибудь на Мальту – для меня это будет часть путешествия все в ту же златоглавую столицу. Придется ли доехать до цели? Не разорвутся ли рельсы моего тернистого пути? Не свалится ли мой поезд с высокой насыпи, которую я соорудил для него из моей любви и моих страданий? Не встретит ли меня смерть на каком-нибудь полустанке, чтобы сказать, оскаливая зубы:

– Выходите… пересадка…

В твоих руках, Господи, моя судьба. Но я двигаю мой сумасшедший экспресс по одному ориентиру. На скрещении нитей моей панорамы виднеются златоглавые купола Московского Кремля…

23 февраля. Екатеринодар. Совершается великое таинство жизни и смерти. Почти для всех, кого я встречаю, наступают дни ужаса и отчаяния. Кажется, что рушатся прежние устои. Кажется, что Антихрист, восседающий в Кремле, торжествует победу над поруганным Христом. И готовы люди проклясть самое служение Христу – ибо печать Антихриста видят во всем сущем на земле. Для меня же совершается великое таинство. Чей-то голос, подобный раскату грома, произнес роковые слова: «Елицы оглашеннии – изыдите…» И кончается литургия оглашенных. Начинается литургия верных.

Ровно две недели тому назад я был в Ростове. Ходил по ростовским улицам, видел восторг освобожденного города и верил в нашу победу. Мы погнали большевиков, которые бежали в панике, оставляя нам свои орудия, бронепоезда, свое имущество и свои запасы. И теперь мы шли бы вперед, в Донецкий бассейн. Но кубанцы дрогнули, обнажили фронт, частью разошлись по станицам, частью предались врагу. Пришлось оставить Ростов. Пришлось сдать Батайск, который, как белый Верден, почти два месяца отражал удары большевиков. А затем покатилась красная волна по Кубани. Едва успевают наши поезда отходить от наступающих врагов. Наша армия загоняется к Черному морю.

Все наши четыре орудия, вслед за моим, вышли из строя. Осталось одно пятое орудие Виккерса, отнятое у большевиков с бронепоезда «Товарищ Ленин». Нам нужно чиниться – и мы летим стрелою в Новороссийск. Но нет уверенности в том, что мы действительно будем чиниться и недели через три пойдем назад, в бой. Почти все говорят, что в Новороссийске мы бросим базу, испортим окончательно орудия, а может быть, вместе с ними будем посажены на пароход и транспортированы в Крым. Там составим мы ядро верных нашей идее, и чем больше оглашенных отойдут от нашей литургии, тем чище и полнее будет наше последнее служение.

24 февраля. Екатеринодар. Несколько дней тому назад командир заявил всем казакам, что держать он их не будет насильно и желающие могут быть с поезда откомандированы. Почти все казаки заявили об уходе.

– Как ужасно, что бегут они как крысы с тонущего корабля, – сказал капитан Д.

Но мне, наоборот, стало радостно так, как бывает во время опасности, когда что-то торжественное спускается с горных вершин. Мы остаемся одни – человек шестьдесят, вместе с офицерами. Не будет этого подразделения на «мы» и «они». И я сказал капитану Д. о начавшейся литургии верных.

На следующий день казаки одумались – ушло только несколько человек. Мы будем и впредь иметь половину команды, которая сомневается, куда ей идти. Что толку в этих сомневающихся? Не пора ли поставить вопрос о чистом добровольчестве, об ордене духовных рыцарей, куда принимаются только после искуса.

Н. совсем пал духом. Желчно и зло доказывает, что дело наше безнадежно погибло. Смеется над моей верой со злорадством, каким-то исключительным. Он проклинает тот день, когда вступил добровольцем. И добровольцы, и большевики в его глазах одинаковые грабители. У большевиков даже есть то, чего нет у нас, – организованность. Порядочному человеку нет места среди Добровольческой армии – и он мечтает пойти на комиссию, получить отставку, отряхнуть прах от ног своих.

– Поступая сюда, я думал, что совершаю великое дело, а теперь – не будет ли это позором, – сказал он. – Вместо идеи Великой России приходится защищать дело авантюристов.

И он с радостью очутился бы теперь в Москве, где он мог бы заниматься наукой и в кругу своих единомышленников отводить душу.

Между мною и им легла непроходимая пропасть. Меня возмущает эта интеллигентская расхлябанность, а его – мое упорство, которое в его глазах граничит с глупостью. Через каждые два слова он подчеркивает, что, «рассуждая логично», он приходит к этим выводам. Я думаю, что человеческая логика не всегда проникает в бездны Божьих путей. В Кущевке один интендантский чиновник (между прочим, офицер) сказал, что на английском обмундировании он переменит форменные пуговицы на штатские: неуместно русскому офицеру носить герб с собаками. А по-моему, особенно уместно. Там есть два девиза. Honny soit qui mal у pense, Dieu est mon droit.

В Екатеринодаре посетил профессора К. Обрадовались, расцеловались. Он так же интересен, сдержан, элегантен и свеж. Только много белых волос засеребрилось на его висках. В маленькой комнатке, куда пришло много беженцев-профессоров, я читал по их просьбе свои записки. Оказалось, что присутствовавший Богдан Кистяковский возился с Кубанской радой, кого-то инструктировал и чуть ли не составлял какие-то законопроекты. То, как я поносил кубанцев и их Раду, приобрело особую пикантность. Странная судьба Кистяковских: Игорь устраивал самостийную Украину, Богдан устраивает самостийную Кубань. Около К. все в панике. То ли бежать, то ли нет. И больше склоняются, чтобы остаться: героизма бегства надолго не хватает. Да и верно:

И сейчас же начинают звучать знакомые нотки. Дело добровольцев проиграно. Вчера расстреляно 11 офицеров за грабеж, а сколько не расстреляно? Явился какой-то доктор, перебежчик от большевиков. Он ужаснулся безобразию нашей санитарной части (есть от чего ужаснуться, больные и раненые просто бросаются). Но оказывается, что дело эвакуации поставлено у большевиков идеально: они заботятся прежде всего о своих раненых. Наконец, большевики изменили прежний режим, а террор стал значительно мягче. Прокладывается пока что мостик к советской России. Кто-то запасается удостоверением о принадлежности к профессиональному союзу. Что же? Все это трезво и… логично.

Я приобрел недавно кольт – и полюбил его, как самую дорогую вещь. Цианистый калий переходит в углекислый калий и может изменить. Кольт не изменит. Вчера ночью я шел на Черноморский вокзал по темному пустырю. Кольт в моем кармане придает большую уверенность. Теперь он особенно нужен, так как ожидается выступление местных большевиков.

Пришел вечером наш фельдфебель Хацковский в некотором подпитии. Люблю людей, которые умеют весело пить, о которых сказал Беранже:

25 февраля. Я наблюдаю давно за Хацковским и все больше к нему привязываюсь: он не изменит. Он даже в шутку не позволит себе сказать что-либо ироническое по адресу Добрармии (что некоторые себе позволяют). К нашему делу относится он серьезно, и видно, что три Георгиевских креста обязывают его быть верным до конца.

Сегодня, возвращаясь из города поздно вечером, на темном пустыре между городом и вокзалом меня окликнул чей-то незнакомый голос:

– Профессор Д.?

– Да. Но кто вы, не узнаю.

– Поручик К.

С ним я встречался три раза. Первый раз это было в Старобельске. В 1917 году, перед выборами в Учредительное собрание, я поехал туда сражаться за партию народных социалистов. Он выступал оппонентом от партии народной свободы – остроумно, красиво, даже ярко: он был опасный оппонент. Потом мы очутились с ним в одной партии; но вновь пришлось сразиться в Харькове, незадолго до прихода большевиков, на партийной кадетской конференции. Он был на крайне правом лагере и говорил такие вещи, которые неприемлемы даже для октябриста. Теперь мы встретились – оба фронтовики – и первый раз заговорили не как противники. Правда, он считает, что все погибло. Но он не бежит, он готовится только сам погибать. Это способно меня объединить с людьми любых направлений и любых партий: все эти люди будут участниками литургии верных.

26 февраля. Екатеринодар. Вчера я позволил себе буржуазную роскошь. В компании с капитаном Д.-К. и его женой мы отправились в ресторан «Привал» пообедать. Супруга Гоги – молодая, очень эффектная дама, одетая с большим вкусом. Это молодая пара – сам Гога и она – подходят друг к другу. Такова и должна быть молодость. Пообедали, не стесняясь в деньгах. Кончили шампанским – и в первый раз в жизни я заплатил за обед около 5000 рублей. Заплатил, и не было жалко. Я люблю легкое опьянение, особенно после шампанского. Нити дружбы становятся как-то крепче. Жизнь кажется красивее. Люди – лучше. Надежды сильнее. А потом пошли в симфонический концерт. Слушали Листа и Вагнера. Но, должно быть, я уже отвык от музыки. Остается одно непосредственное удовольствие, и пропадает вся прелесть сложного контрапункта, за которым уже не способен уследить.

Кажется, наконец, мы уезжаем из столицы Кубани. Надоел мне Екатеринодар до тошноты. С внешности – это деревня, по существу – это приток людей, мятущихся в страхе и потерявших последние проблески гражданственности. Все эти разговоры нервируют и разлагают наш дух. Помню, какими стойкими мы стояли в Батайске. Какими железными были наши сердца. А в это время база в Кущевке уже нервничала и боролась с паникой. Но все это ничто по сравнению с Екатеринодаром; здесь с паникой никто и не борется, а наоборот – ее культивируют. Воображаю, что делается в нашем Центрострахе – Новороссийске. Я мечтаю о том, как поставят нам в Новороссийске новые пушки – и пошлют снова куда-нибудь сражаться. Без этого мы все обратимся в компанию неврастеников и спекулянтов.

От профессора А. В. М. получил неожиданно письмо из Новороссийска от 11 февраля. Он пишет, между прочим: «Теперь, после взятия добровольцами Ростова, настроение здесь поднялось. Неизвестно, долго ли мы пробудем в Новороссийске, быть может, придется переехать в Екатеринодар или Ростов». Как тяжело читать это…

Мне хочется в Новороссийск. Может быть, перед смертью увидеть вновь наши «общественные круги», моих друзей и моих врагов. От них я не жду прилива бодрости. Но сама их слабость может претвориться во мне в новую силу. Сегодня поручик Р. сказал:

– В то время, когда уже прекращались гонения на христиан, многие пошли на уступки и внешне отреклись от христианства. Когда торжество церкви было обеспечено, они покаялись и просили принять их вновь. Но сильные духом и перенесшие все испытания горделиво отвергли их мольбу. Спор был перенесен на собор, который стал на сторону раскаявшихся, после чего гордецы образовали свою общину и положили начало ереси Донатствующих. Опасно, как бы это не произошло с вами: надо смирить свою гордость.

Буду всегда вспоминать его слова, если гордыня моя помутит мою совесть. Когда сегодня я беседовал с поручиком Р., он поднял один из тех вопросов, который мучительно переживался мною лет двадцать тому назад.

– Вы не протестант, – сказал он. – Вам нужно перейти – и не в православие, но в католичество. Вы католик по духу; у вас в прошлом есть корни в католичестве. В среде образованнейших патеров, дисциплинировавших свой ум и свою волю, было бы вам надлежащее место.

Возможно, что он прав.

Сегодня же встретился я одновременно с поручиком Р. и Н. Н. По-прежнему хулит все, что соприкасается с Добрармией – этой «шайкой грабителей». Те одинокие, которые остаются в этой шайке чистыми, – это юродивые. Поручик Р. весь загорелся. В эту минуту что-то от протопопа Аввакума, от всех тех, которые сжигали себя в срубах, блеснуло в его глазах.

– Вы напрасно так говорите о юродивых. Церковь их благословляет. Это верно. Юродство иногда является отдушниками, без которых человечество задохнулось бы.

Последние дни у нас в теплушке – пьянство до потери человеческого облика. Когда-нибудь лик звериный будет побежден сиянием духа.

27 февраля. Екатеринодар. Наша трагедия развивается неуклонно – последовательно. Сегодня было весь день нервное настроение. Все думали, как уехать – а сами продолжали стоять на 15-м пути, в безнадежном тупике. А когда стало заходить солнце, то обнаружились и первые признаки нашего конца. Было приказано сократить наш состав. Стали выбрасывать вагоны. Пока выбрасывались обыкновенные красные вагоны, казалось это почти обычным; но когда выбросили два наших вагона, выкрашенных в фиолетово-серый цвет, с трехцветным угольником и надписью: «На Москву», отозвалось это где-то глубоко в душе, как начало конца… Goetterdaemmerung.

Часов в одиннадцать ночи пришло второе распоряжение: мы бросаем в Екатеринодаре целый ряд теплушек, уплотняясь частью по другим теплушкам, частью по боевым площадкам. Возможно, что скоро мы будем принуждены бросить всю базу, все свои вещи и на боевых площадках отправиться в Новороссийск. На станции Крымская становится боевой наряд в 36 человек: нам надо прорваться сквозь царство «зеленых».

Видно, как разрушается наш поезд. Когда-то чистая наша теплушка, где ярко горел электрический свет, превратилась в грязный вагон; а теперь мы можем лишиться и этого последнего пристанища. Казаки уходят от нас. Приближается час, когда останутся одни обреченные.

28 февраля. Екатеринодар. Сегодня утром меня разбудил знакомый голос. Это был солдат с бронепоезда «Орел», паровоз которого тащит теперь нас дальше, – студент К. Он очень дельный молодой человек; много работал в Харьковском обществе грамотности. Я с ним встречался по партийной работе, когда был еще народным социалистом, а потом в редакции «Новой России». Он передал мне номер «Свободной Речи», который А. В. Маклецов просил отдать мне при свидании. Там написана его статья под заглавием «Рыцари духа», в которой говорится о тех праведниках, которые в момент, когда, по общему признанию, армия погибает, пошли на ее защиту с оружием в руках. И рассказывает дальше, как один профессор-математик, кабинетный ученый, который часы своего досуга уделял журналистике и общественности, заявил однажды своим друзьям, что поступает на бронепоезд. А теперь 12 суток находится он под Ростовом – и пишет, что ни минуты не раскаивается в том, что поступил в армию. «Может быть, только кровь этих праведников доведет Россию до национального возрождения», – говорится в статье. Мне было радостно прочесть ее. И сейчас же я подумал, что это гордыня, и пошел исповедоваться к поручику Р. Он не осудил меня.

Мне безумно хочется в Новороссийск, хотя бы на один день, чтобы видеть всех тех, с которыми у меня так много общего в прошлом. Но я попадаю в боевой наряд тридцати шести, который остается в Крымской, кажется, для борьбы с «зелеными». База уедет в Новороссийск без меня. Я попросил поручика Р. посетить профессора А. В. Маклецова и поговорить с ним о всем, что так близко мне. Должно быть, не суждено мне повидаться с моими друзьями.

Будущее темно и неясно. Мы разлагаемся с каждой минутой. Ясно – поезд, как таковой, погибает. Пусть же Господь сохранит дух жив, чтобы со страхом и трепетом, но без отчаяния и ужаса приступить к началу новой литургии.

29 февраля. Линейная. В пути. Через час мне идти на дневальство. На дворе темно, как в могиле; воет ветер, пронизывает сырость. Мы все никак не можем доехать до Новороссийска. Вчера была тревожная ночь. Приготовили пулеметы, зарядили винтовки. Кругом орудуют «зеленые». А ночью вышла вода в тендере – и всю почти ночь наливали ведрами воду в паровоз.

Сейчас мы стоим без паровоза на станции Линейная – и сколько будем стоять, одному Богу известно. Наша судьба так же темна, как эта темная ночь. Доедем ли до Новороссийска? Не придется ли на пути погибнуть от «зеленых»? А если и проедем, что предстоит нам дальше? Всего вероятнее, что бронепоезда будут вообще ликвидированы и из нас образуют пехотные части. Только бы не распыляли нас по разным частям и не разлучали бы тех, кто так сроднился друг с другом в дни защиты Батайска и взятия Ростова.

А пока стремлюсь в Новороссийск. Скорее проехать бы, пока не эмигрировали мои друзья. Я, кажется, вычеркнут из списка остающихся в Крымской, и на это у меня есть надежда. Опять увидеть А. В. Маклецова, М. Ю. Берхина, может быть, Петра Рысса – всех тех, кто собирался в Харькове в «Белом Слоне».

2 марта. Новороссийск, 12 часов ночи. Приехали. В Крымской оставили два орудия: «Товарища Ленина» и мою пятидюймовую, которую починили. С надлежащим количеством офицеров и команды эти орудия будут курсировать от Тоннельной и далее, сколько будет возможно, в направлении Тимашевки.

По существу, наш тяжелый бронепоезд превращается в легкий и центр тяжести с орудий переходит на пулеметы, которые у нас до сих пор бездействовали. В тылу придется бороться с шайками «зеленых»; на фронте, который не представляет сплошной линии, с красными. Все это создает большую опасность; так погиб целый ряд наших бронепоездов. И я – ввиду отправления в эту экспедицию нашей пушки – должен был бы попасть в первый наряд. Но мне безумно хочется увидеть моих политических друзей еще раз, может быть, в последний раз в своей жизни. Когда, незадолго до прихода в Крымскую, я был вызван поручиком П. на орудие, где предстояло исправить борты, я не удержался, чтобы не предпринять шаги для некоторой отсрочки.

Должен сознаться, что я испытал сложное чувство. Когда я пришел на пушку и убедился, что по-прежнему легким поворотом рукояток тело орудия послушно поворачивается куда угодно, загорелась прежняя любовь к моей английской леди. Здесь, на этой площадке и в этой кабинке, все так мило и дорого, все полно воспоминаниями о славной защите Батайска… Не хотелось расставаться с этой пушкой, с которой вместе пережил столько дорогих дней. Испросить, чтобы мне дали возможность уехать в Новороссийск, было очень трудно. Кроме того, не хотелось, чтобы подумали, что в эту тяжелую минуту я стремлюсь пробраться в тыл. Но желание видеть моих друзей, которые каждый день могут уехать за границу, оказалось сильнее.

– Кто остается на орудии, вы или поручик Л.? – спросил я поручика П.

– Остается Юрий Осипович, – ответил он, – а я приеду дня через два, ему на смену.

– В таком случае у меня к вам просьба. Вы знаете, как мне необходимо повидаться с моими друзьями, – сказал я ему. – Нельзя ли не включать меня в смену и приехать на позицию вместе с вами?

– Я ничего против этого не возражаю и доложу поручику Л., – отвечал он.

Таким образом, мне дали возможность приехать в Новороссийск. Завтра, вероятно, я увижусь с ними. Если бы только они не успели уехать.

По дороге на одной станции за Крымской меня вызвали из теплушки. Я, к великой моей радости, увидел нашего стипендиата, Бориса Степановича В., или, как мы обычно звали его, Степаныча. Степаныч мой земляк по Вольску – исключительно даровитый человек. С юных лет он проявил особенную любовь к природе и ее исследованию. Когда я держал экзамен на магистра и жил в Харькове в бедной квартире на Панасовке, он снимал у меня комнату, и она вся была полна разного зверья. Профессор Сушкин обратил на него внимание и оставил его при университете. Молодой В. имеет уже несколько печатных трудов по зоологии и подает блестящие надежды. В последний момент он вышел из Харькова в компании нескольких ассистентов и лаборантов. Теперь все они солдаты и несут тяжелый полевой караул между Абинской и Тоннельной по охране от «зеленых». От самого Харькова тащились они пешком, часто неся на себе орудия, и до сих пор им не дали казенного обмундирования. Они обносились до крайности, обтрепались и похожи не на солдат, а на каких-то разбойников на больших дорогах. Когда наш поезд тронулся, Н., который был при нашем свидании, сказал:

– Какое это безобразие… Конечно, Степаныч жалеет, что ушел из Харькова… – А потом прибавил: – Лучше всего было бы пробраться ему в Тифлис, где его ждет готовое прекрасное место…

Сегодня, наконец, сниму сапоги и разденусь. Три ночи приказано было не раздеваться в ожидании налета «зеленых». Слава Богу, доехали мы без всяких неприятностей. Завтра увижу А. В. Маклецова, князя П. Д. Долгорукова, остатки нашего Центрального Комитета, некоторых товарищей по редакции и, вероятно, многих харьковских беженцев. А дня через два, простившись с ними, отправляюсь туда, куда меня призывает мой долг.

3 марта. Новороссийск. Утром я направился в город. Дорога шла по бесконечным железнодорожным путям, мимо целого ряда строений, похожих то на грандиозные пакгаузы, то на элеваторы. Какой-то живительный морской воздух давал исключительную бодрость, и я в компании человек пяти моих товарищей по теплушке быстро бежал по направлению к порту.

Я волновался. Вот через какой-нибудь час я увижу всех, к кому я так стремился, и прежде всего профессора А. В. Маклецова. Харьковская партийная конференция создала трещину в наших отношениях; потом она чуть-чуть сгладилась. Теперь от этой трещины не оставалось и помину. Осталось только самое лучшее воспоминание о совместной работе. И я летел вперед, боясь пропустить каждую минуту.

Мы подошли к молу, чтобы сесть в моторную лодку, – и глазам открылся изумительный по красоте вид. С одной стороны поднимались высокие суровые горы, покрытые наверху снегом. Внизу под этими горами раскинулся порт и глубоко врезывалась бухта. Зеленоватые волны моря чуть-чуть колебались от легкого свежего ветерка. На рейде стояли иностранные суда, и среди них, в каком-то тумане, английский красавец – дредноут «Император Индии».

Стало как-то привольно от этого вида на далекое море. После необозримой равнины нудных кубанских степей, после грязи безнадежных казацких станиц, вид на эти горы как бы остановившегося с разбега Кавказского хребта, на эту даль привольного моря, на эти военные суда, на кипучую жизнь порта вливал какую-то новую бодрость. Вдруг вместо русской безнадежности почудилась заграничная кипучая жизнь, полная движения, новых возможностей и новых достижений.

Быстро понеслась моторная лодка, и я сошел на берег. Два-три поворота – и я перед домом, где живет профессор Маклецов. Вероятно, он не уехал: он писал мне, что уедет в последний момент.

Я вошел во дворик и подошел к небольшому крылечку. Вниз спускается седой, пожилой полковник.

– Здесь живет профессор Маклецов?

Полковник остановился.

– Профессор Маклецов уехал третьего дня на пароходе «Святой Николай» в Салоники…

Меня будто ударило обухом по голове.

– Я хорошо знал профессора Маклецова; он отвез письмо моей жене, – продолжал полковник.

Мы познакомились.

– А не знаете ли, господин полковник, где найти мне князя П. Д. Долгорукова?

– Нет, не знаю. Вероятно, узнаете в английской миссии.

Мне было очень досадно. Ведь я обладал единственным адресом профессора Маклецова; через него я мог связаться со всеми остальными. Где теперь найду я их всех? Я пошел наугад на главную улицу Серебряковскую. Тротуар был полон народа, главным образом военные; моя рука устала козырять. Но в этой густой толпе не было никого, кого я так жадно искал. И вдруг в толпе я увидел одного из видных сотрудников «Новой России» – М. Ю. Б. Я окликнул его. Мы поцеловались.

– Скажите, кто же в Новороссийске?

На лице Михаила Юрьевича видно было замешательство.

– Почти все уехали. Если бы вы приехали неделей раньше. Теперь прямо не осталось никого…

Оказывается, действительно, почти все уехали. Нет ни М., ни Ю., ни гр. П., ни А. – и из Центрального Комитета остался почти один князь Д., старый князь действительно хочет ухать в последний момент.

– Послушайте, я и забыл: ведь Н. С. К. занимает теперь пост генерал-губернатора, главноначальствуюшего Черноморской области…

Я полетел к дому губернатора. Красивый дворец, немного в стиле барокко, выделялся из соседних домов. Я вошел на лестницу, ведущую в стеклянные двери. Как раз в это время отворилась дверь, и Н. С. К. в сопровождении адъютанта вышел, чтобы сесть в стоящий внизу автомобиль. Я едва узнал Николая Сергеевича, которого привык видеть в свободном пиджаке, часто – как он любил – в белых спортивных брюках. Теперь он величественно спускался по лестнице, одетый в серую шинель. На плечах блестели золотые погоны гражданского образца – по классу должности – тайного советника. Во всей его фигуре видна генеральская солидность. Он остановился и подал мне руку.

– Я хотел бы с вами побеседовать, но вы, вероятно, страшно заняты: вы теперь в таких высоких чинах…

– Чин – это дело человеческое, – сказал К. – Сегодня я действительно занят. Лучше всего приходите завтра сюда же, в час дня…

Мы попрощались. Он сел в автомобиль.

После обеда в столовой Союза (обед стоил всего 75 руб.) я зашел к Б., и тут мы выяснили, что в Новороссийске проживает член Харьковской городской управы, выдающийся общественный деятель, доктор М. А. Ф. Это человек громадной энергии, большого ума, солидного образования, с высоко развитым чувством долга. Я всегда любил М. А. Ф., и, конечно, встретиться теперь с ним показалось мне прямо счастьем. Я направился к нему. Доктор Ф. встретил меня со своей обычной улыбкой. Как будто только вчера виделись мы с ним в городской управе, где, самоотверженно работая с утра до вечера, забрасывая свои личные дела, он старался спасти от краха городское хозяйство. Но теперь уже не было у него прежнего горения и энтузиазма. Уже нотки утомления и усталости звучали в его словах.

– Наше дело безнадежно, – сказал он, – но, конечно, раскаиваться нам нечего. Мы делали свое дело и кое-что сделали.

И рассказал он, как виделся с членом первой Думы, Аладьиным. «Вандея кончилась, – сказал Аладьин. – Но она была нужна как тормоз революции. Эмигрантских войн у нас быть не может. Собственными внутренними силами мы дождемся через год России, а через десять лет великой России». Виделся он с Агеевым, теперешним министром. Агеев ездил к «зеленым» на предмет соглашения. Но «зеленые» настроены непримиримо против высшего командного состава с Деникиным во главе. А Верховный круг уже заключил, по существу, с большевиками мир. Англия думает о том же и спит и видит, как поприличнее разделаться с Добрармией. Все кругом безнадежно; какое-то невероятное, циничное взяточничество, грабеж. Нет никакой организации. А Деникин сказал недавно:

– Теперь я ближе к Москве, чем в августе прошлого года.

И странно: как будто объективно, действительно все безнадежно. Но словам Деникина я больше верю, чем фактам. И простился я с доктором Ф. с новой надеждой.

7 марта. Новороссийск. База. Сегодня ровно месяц со дня боя под Ростовом. Теперь несомненно, что армия наша разбита и здесь мы доживаем последние дни. Вот уже около пяти дней как комброн освободил меня от всяких нарядов с определенным заданием – собирать последние политические новости. Я бегаю все по Новороссийску, посещаю кого можно, но увы – тех, которые меня интересуют, осталось мало… Кажется, все обстоит безнадежно. Но вот генерал X., сухой и далеко не экспансивный англичанин, сказал:

– Когда немцы обстреливали Париж, я говорил, что мы ближе к победе, чем когда-либо прежде. То же повторяю я теперь.

Но события развертываются для нас чрезвычайно неблагоприятно. 4-го сдан Екатеринодар и – как говорят – просто пропит. Гарнизон будто был вдребезги пьян и оставил город без выстрела.

Кругом стоит стон от разговоров; и все разговоры сводятся к одному: как попасть на пароход. Люди мечутся, как стадо. Полковники, обер-офицеры прячутся в трюмы, откуда «защитников» отечества выволакивают насильно. В Деникина никто не верит, и недавний кумир толпы стал просто «Антон Иванович», над которым можно только подсмеиваться. Гнуснее русской толпы нельзя ничего представить.

Мне было сказано в одном месте, что я могу хоть завтра быть эвакуирован. Конечно, об этом не может быть и речи. Я связан с поездом, связан с офицерами и связан с Деникиным. Пока он не освободит меня от моих обязательств, я не могу принимать сепаратных шагов для своего спасения. Впрочем, на худой конец, у меня имеется кольт.

Доктор Ф. заметил мое настроение. И мягко и деликатно коснулся вопроса в том смысле, что ради пользы дела жизнь моя очень нужна и нужно бороться с такими настроениями. Но ведь во имя этой «пользы дела» и сохранения жизни делаются у нас почти все темные дела…

Распад нашего поезда продолжается дальше. Дисциплина упала. В нашей теплушке ведутся эвакуационные разговоры. На днях эвакуируется кадет Сережа С., но он имеет на это право: у него нет ноги и он кое-как ходит, пользуясь протезом. Покидает нас, кажется, Гога К. Он делает какой-то трюк и едет не то в Сербию, не то в Крым, приписываясь к какому-то автоброневому дивизиону, который завтра или послезавтра отправляется. А кругом карты, пьянство, спекуляция – и ни малейшего чувства ответственности и воинской чести. Кажется, все потеряно, не исключая чести.

Между мною и почти всеми товарищами по теплушке вырастает стена, более прочная, чем основанная на разнице лет и разнице воспитания и образования. Мы идем разными путями. Мое сердце сжалось в комок и закрылось от них. Я одинок, как никогда. Раскаиваюсь ли я, что пошел сюда? Раскаиваюсь ли я в том, что мое «юродство» довело меня на край гибели? Я думаю, что нет. История меня оправдает. И не важно, что она не сохранит моего имени. Подобно Платону, я верю в вечность идей; я верю в правоту нашего дела – а следовательно, в его торжество.

Вчера на Серебряковской встретил моего приятеля, присяжного поверенного Д. Он очень интересный человек, крупный деятель Харьковского общества грамотности, большой любитель книги и знаток библиотечного дела. Он прекрасно владеет иностранными языками и немец до мозга костей. Злые люди распространяют про него Бог знает какие вещи; но я всегда ценил его за ум, который давал ему право на несколько презрительное отношение к людям; может быть, за это его и не любили. Когда немцы уходили с Украины, он уехал за границу, попал в Берлин, скрылся с нашего горизонта; он говорил даже, что навсегда. И я с некоторым изумлением увидел его в Новороссийске.

– Я приехал сюда со специальной целью, – сказал он мне по-французски. И, взяв меня под руку, стал мне рассказывать.

Он приехал в Берлин в то время, когда немцы сжали зубы от боли и думали только об одном – о спасении страны. Был введен налог на капитал с прогрессивными ставками; на капитал в 3 миллиона марок размер налога определялся в 75 %. И никто не протестовал. Все знали, что это так и нужно. Официально немецкая армия не велика; но весь народ вооружен и в любой момент готов к выступлению. Страна возрождается; промышленность крепнет. Берлин приобрел приблизительно тот же вид, что и до войны. Немецкий голос скоро раздастся в Европе. Англия начинает понимать, что без Германии торговля ее тормозится: она начинает отходить от Франции и союзников. Франция на ножах с Италией. А в это время Германия заключает союз с Японией. Мировая конъюнктура меняется – и нам надо использовать положение.

– А какой же ценой?

– Последний раздел Польши. Сегодня я имею разговор с одним генералом. Я на это уполномочен.

Мы простились. В тот же день я был приглашен на заседание «общества взаимопомощи офицеров». Какой-то генерал делал доклад об эвакуации. Картина получилась отчаянная. Но генералу Деникину удалось победить упорство англичан (без их согласия мы не можем воспользоваться ни одним из наших собственных судов). Сорок наших судов будут снабжены углем и выйдут из Константинополя. Если Новороссийск продержится недели две, то все мы сможем быть эвакуированы. А потом пошли непонятные для меня дебаты. Толковали о каком-то кружке полковника Арендта, что-то делили, с кем-то спорили, кому-то не доверяли – и началась опять интеллигентская пря, от которой я так устал. Захотелось на фронт.

Сегодня утром мне удалось быть у князя Павла Дмитриевича Д. Князь имел совершенно беженский вид, особенно в грязной, нетопленой и очень сырой комнате, где он живет. Он сидел на порванном диване, с ручками из красного дерева. В углу стоял облезлый жестяной умывальник. На ногах князя были надеты какие-то калоши, а на голове шелковый черный колпачок. Но лицо его по-прежнему дышало породистостью знатного барина.

– Я не надолго задержу вас, князь, – сказал я. – Я смотрю трезво на вещи; и кажется, что мне уже не придется увидеть моих политических друзей. Я прошу вас, князь, как возглавляющего наш Центральный Комитет, передать мой привет моим товарищам…

– Конечно, – сказал князь, как обычно слегка запинаясь и проглатывая слова. – Я должен в свою очередь передать вам приветствие от Центрального Комитета и засвидетельствовать глубокое уважение от лица всех нас. Вы знаете, Маклецов написал о вас статью…

– Потом, князь, вторая моя просьба. Я веду мемуары. Первую главу я закончил и просил доктора Ф. перепечатать на машинке в двух экземплярах. Если он успеет это сделать до вашего отъезда, захватите один экземпляр с собой за границу. Мне не хотелось бы, чтобы записки погибли вместе со мною…

Князь обещал. Он уедет в последний момент в Сербию, где организует «Юго-Славянский Банк». На средства этого банка будут устроены книгоиздательство (главным образом русских учебников), газета, учебные заведения. В случае чего я могу разыскать следы моих друзей в Белграде. Теперь я мог задать последний вопрос: каковы же наши перспективы? Князь ничего не мог ответить. Одно он сказал:

– Почти несомненно, что войска будут эвакуированы в Крым…

Сегодня вечером я посетил, наконец, Н. С. К. В компании двух своих сотрудников он пил чай. На столе лежала нарезанная колбаса, коробка консервов; стояла бутылка водки. Передо мной был уже не начальник губернии в генеральских погонах, но просто Николай Сергеевич, в обычной своей потертой тужурке. Сели, выпили по рюмочке. Стали закусывать.

– Распоряжения меняются у нас каждые два часа, – сказал К. – Но, кажется, можно твердо сказать, что армия транспортируется в Крым. Деникин или настроен бодро, или хочет таким казаться, – продолжал он. – Я не разделяю этого оптимизма. Но наш долг – работать.

Стали говорить об общем положении вещей.

– Николай Сергеевич, вы не имеете известий от сына, который был адъютантом у адмирала Колчака?

Лицо К. изменилось. И каким-то сдавленным голосом он сказал:

– Я ничего не знаю о нем и не люблю, когда меня об этом спрашивают.

– Простите меня, – сказал я, почувствовав всю бестактность моего вопроса.

Но К. резко встал и вышел в другую комнату.

– Это всегда с ним так, – сказал один из присутствовавших. – Как только вспомнит о Колчаке, расстраивается на целый день.

Но неосторожное слово вернуть было нельзя. Мы продолжали разговор втроем. Молодой человек, должно быть чиновник особых поручений, сидевший против меня, налил мне стакан чаю.

– Вы помните, – сказал он, – мы ехали вместе из Харькова в поезде-бане Земсоюза… Не думал я тогда, что везу вас на крестный путь…

Я живо вспомнил это кошмарное путешествие. Я попал на этот поезд благодаря управляющему делами Земсоюза С. Н. Киреевскому, старинному другу моей невесты.

– Он умер от воспаления легких в страшных мучениях в Екатеринодаре…

– А не знаете ли что-нибудь о Замошникове? Он, кажется, эвакуировался из Ростова с Земсоюзом…

– Замошников умер от сыпного тифа…

Тяжело было слышать это печальное повествование. Замошников, сотрудник «Новой России», подписывавший свои фельетоны фамилией Смолянов, жил в Ростове в одной комнате с Г. Он был семьянин до мозга костей. Он страдал до безумия по своей жене, по детям, оставленным в Харькове. Раз я помню, как в той маленькой ростовской комнатке на Почтовой он пил почти всю ночь коньяк и водку и плакал пьяными слезами по домашнему уюту, по семье, которую любил бесконечно.

– Зачем я уехал, – стонал он сквозь рыдания. – Я не могу быть без них, не могу…

Из соседней комнаты послышались шаги: К. вошел снова.

– Когда образовалось правительство, я думал, что будем работать с Деникиным, как одно целое. Этого нет, – сказал он. – Он выслушивает меня иногда по целому часу. Но между нами грань. Целый ряд генералов, связанных с ним, должно быть, быховскими воспоминаниями, окружают его тесным кольцом.

Стало уже темно. Мне надо было идти из города на Стандарт по темным путям, между цейхгаузов, складов и элеваторов. Я торопился и откланялся. Я шел теперь по длинной набережной, почти в совершенной тьме; рядом со мной плескалось море. Яркие огни судов отражались в его зыби. Сноп фиолетово-белых лучей прожектора с «Императора Индии» выхватывал то одну, то другую часть темного пространства, вырывая из мрака высокие стропила элеваторов. Вечер был теплый, но морской воздух ободрял и живил.

11 марта. Новороссийск. Бронепоезд ликвидируется. Мы образуем роту, взрываем орудия и отправляемся в Крым. Вся команда делится на несколько частей. Одни – с нашим «барахлом» – отправляются с остатками нашей базы в Крым. С нею вместе, по-видимому, отправляются и те, которые в дни эвакуации для погрузки образуют рабочую команду. Остальные выделяют часть, которая будет нести караульную службу, и, наконец, тех, кто в качестве боевого наряда будут защищаться до последнего конца.

Я попал в боевой наряд и завтра выезжаю в Крымскую. Юрий Осипович Л., начальник моего орудия, выезжает со мной. У него изумительно прекрасные глаза, и весь он такой нежный и милый юноша.

– Едва ли наше путешествие кончится благополучно, – сказал он.

– Нам придется, вероятно, отступать уже пешком. Уложите ваши вещи и поручите кому-нибудь из остающихся, а сами захватите только смену белья и самое необходимое в походную сумку. Пожалуй, едва ли нам придется сесть на пароход… Я это чувствую. Мы приносимся, может быть, в жертву. Но я горд тем, что меня отнесли к числу обреченных и верных до конца.

У нас в теплушке полный развал. Началось с того, что кадеты – Петя С., Сережа А. и Коля М. – перечислились в автоброневой дивизион и уже уехали в Крым. Сережа С., как инвалид, транспортируется за границу. Гога К., совсем здоровый молодой человек, получил благодаря связям свидетельство о болезни и едет тоже за границу, как больной. Это произвело на всех весьма тягостное впечатление. Гога, конечно, сам чувствует себя неловко; но он не принадлежит к людям, для которых принцип долга важнее всего на свете. Обладая громадными средствами, где-нибудь под голубым небом Италии он легко забудет тех, кто, может быть, скоро погибнет в далеком Новороссийске…

14 марта 1920 года. На борту «Waldeck-Pousseau». Кажется сказкой, что я на французском корабле. Мне не спится. Проходящий французский матрос сказал, что сейчас 2 часа ночи. Мои часы остановились: вчера не было времени их заводить. Ставлю часы и начинаю писать. Все, что произошло за эти дни, так фантастично, что кажется страничкой романа из Жюль Верна. Никогда еще смерть не витала так близко от меня, как вчера. Никогда еще судьба не посылала мне большего испытания для моей воли. Никогда еще не испытывал я такой братской связи с оставшимися верными до конца. Бронепоезд «На Москву» не существует более. Но последние минуты его были достойны и красивы, и сама идея, воплощенная в его названии, продолжает жить.

15 марта. На борту «Лазарева». Да, последние минуты бронепоезда были достойны и красивы. 12 марта уже обнаружилось, что дни наши сочтены. Раздавался спешно цейхгауз, и в этой раздаче было видно, что поезд бросается; я пошел утром в Новороссийск проститься с доктором Ф. и взять у него мои записки: я был назначен в последнюю боевую смену на позицию. Я предполагал устроить их к Р. Я чувствовал, что, приехав с этой последней экспедиции, я уже не застану своей базы на месте, оставить их у Ф. значило бы оставить их в Совдепии, так как стало ясно, что Новороссийск будет скоро взят.

Город был неузнаваемый. Все магазины были закрыты. Даже уличных продавцов, крикливых мальчиков восточного типа, не было ни одного. Я нигде не мог купить ни папирос, ни портвейну, которым хотел наполнить мою походную флягу. Улицы были почти пусты, и только патрули ходили взад и вперед, кого-то задерживая, кого-то не пропуская. Город уже умер.

Я пришел в поезд в полном сознании, что уже нашей последней экспедиции больше не будет. Придя домой, я увидел полное безлюдье: не было ни офицеров, ни солдат. Я встретил нашего фельдфебеля Хацковского.

– Где же все? Почему никого не видно?

– Пошли грузить пароход. Нам дают право погрузиться, если наша команда погрузит чей-то груз на три тысячи пудов.

– Значит, мы бросаем базу?

– Да.

Неизбежное приближалось. Я пробовал выяснить, отменяется моя поездка на позицию или нет. И всем, кого я встречал, казалось, что ни о какой боевой смене не может быть и речи. Уже стало смеркаться, когда подъехал грузовик и нам приказано было спешно грузить на него наше имущество. Выгрузили цейхгауз, всякое «барахло», муку. Потом приказано было быстро погрузить наши вещи. Совсем стемнело. Я погрузил уже свое имущество и в последний раз вошел в теплушку, где было прожито столько незабываемых минут. Горела на столе керосиновая лампа, освещая кругом полный беспорядок. Скоро придут сюда торжествующие враги и расположатся на наших койках. Будут злорадствовать над нами; будут поносить то, что нам было так дорого.

Была темная ночь, когда с последним грузовиком, доверху загруженным разным имуществом, я – в компании моих товарищей – поехал на пристань. Мне не хватило места, и я стоял посредине тюков и людей с ощетинившимися винтовками. И вспомнилась не раз виденная картина – грузовик, нагруженный товарищами, вооруженными до зубов. Когда-то так «драпали» они из Харькова; лица их были злобно-сосредоточенны и одновременно сконфужены, вероятно, такими уезжали теперь мы. И я рад был, что темнота ночи скрывает нас от людей, которые жадно искали кругом все, что оставляла армия, и которые, может быть, радовались нашему позору. Лик ночи смягчал и наше поражение, и их алчность.

По мере приближения к порту дорога все больше загромождалась повозками, автомобилями и лошадьми. Движения делались более нервными; окрики людей более грубыми; видно было, как мысль – простая и страшная – оставаться во власти большевиков подгоняла всех, и тем сильнее, чем меньше оставалось пространства до Черного моря. И на самой пристани, в полной темноте, которую иногда побеждал ослепительный блеск прожектора, люди нервно бегали, грузили, выгружали и – наиболее счастливые – сами грузились.

В темноте я услыхал резкий характерный голос капитана К. Капитан К. – одно из интересных лиц на нашем бронепоезде. Он – из аристократической семьи; его дядя был председателем Государственного совета. Он обладает даром великолепного рассказчика и характером весьма нервным и тяжелым. Я до сих пор, несмотря на известные сложившиеся отношения, решаюсь не всегда назвать его Аполлоном Александровичем, не убежденный, что он вдруг не изменит своего тона и не скажет:

– Я в чине капитана, и благоволите именовать меня по чину.

Он всегда заведует у нас вопросами передвижения – и я у него мог, конечно, узнать, отменена или нет наша последняя экспедиция.

– Наша боевая часть стоит на вокзале и сегодня в пять утра отправляется на фронт прикрывать отступление.

Вопрос, таким образом, выяснился.

– Да, вы в боевой смене, – сказал капитан К. – Вам предстоит, не скрою от вас, тяжелая задача. Отступать придется вам уже, вероятно, с последними Корниловскими частями. Но я вам скажу больше: из источников весьма компетентных я знаю, что Деникин имеет соглашение с иностранными судами, стоящими на рейде, забирать последние отходящие части наших войск.

Я стал помогать производить погрузку. Казалось, все-таки, что не будут посылать нас почти на убой, видя все, что происходит вокруг. И человеческая слабость брала свое. Хотелось остаться – и со всеми вместе уехать, наконец, из Новороссийска. Вдали блестели огни пароходов, виднелось море и манило к себе, подальше от ужасов войны, от разрыва бомб, от человеческой крови, которую – как сказала леди Макбет – не могут смыть никакие благовония мира.

Но вдруг раздался голос поручика П.:

– Господин капитан, я пришел за людьми, назначенными в боевую часть. Отпустите тех из них, которые заняты погрузкой.

Я подошел к поручику П.

– Господин поручик, я в вашем распоряжении, – сказал я ему.

И стало мне ясно в этот момент, что судьба посылает мне, может быть, последнее испытание.

– Прощайте, – сказал я, подойдя к поручику Р. и поцеловавшись с ним, и на душе, вместо обычного в таких случаях подъема и радости, стало тягостно, и что-то внутри заныло.

Мы пошли с поручиком П. на вокзал. Наши две пушки и пулеметная площадка стояли у самого вокзала, ярко освещенного электричеством. Поручик Л. исполнял обязанности комброна нашей части. Он сидел, закутавшись в шинель, в командирской кабинке. Было холодно, и он, видимо, продрог. Глаза его, такие выразительные, были утомлены, и в них я прочитал ту же мысль и то же чувство, которое было и во мне: мы шли на верную гибель. Но мы шли, не одушевляемы той верой и тем энтузиазмом, которые были когда-то при взятии Ростова. Мы гибли, как рыцари, исполняющие свой долг. Во имя этого долга, безропотно и бесстрашно, приносил свою жертву и он, и темные глаза его были строги и печальны. И печаль этих глаз спаивала меня с ним еще новыми узами.

16 марта. Севастополь. Крымские казармы. В 5 часов мы двинулись с нашей боевой частью из Новороссийска. Мы должны были выехать к станции Тоннельная и артиллерийским огнем задерживать наступление красных. Дорога шла по правому железнодорожному пути, а по левому пути, навстречу нам, шли нескончаемые обозы и воинские части. Сотни повозок, нагруженных разным имуществом, больными, ранеными, часто женщинами и детьми, шли сплошной массой по рельсам, по проселочным дорогам, по всем путям, какие были только доступны для передвижения. Местами они задерживали свой ход; иногда вдруг, подчиняясь какой-то панике, возникшей, может быть, где-то далеко в хвосте, нервно ускоряли свой бег. И в эти минуты все смешивалось в кучу, сбивало друг друга; лица искажались ужасом; конные всадники летели, едва сдерживая коней; пехотинцы бросали шашки, винтовки и патроны. А вдали виднелись очертания гор, покрытых лесом. Иногда на полянке красовался то тут, то там красивый беленький домик, говорящий о мирной жизни культурных людей. А позади, за легким покровом тумана, виднелось блестящее на солнце море и суда, стоящие на Новороссийском рейде. Мы шли вперед.

Офицеры стояли на крышах наших площадок. Я тоже забрался на крышу нашей кабинки, откуда этот вид расстилался особенно отчетливо. И, смотря на эту толпу, убегающую назад, испытывалось чувство гордости за то, что мы идем, несмотря ни на что, навстречу врагам. К поручику Л. подбежал командир лейб-казачьего полка. Мы остановились.

– Обстреляйте, пожалуйста, их артиллерию – она стоит за той деревней. Для наших солдат это очень важно, и вы достанете их лучше других…

Мы повернули пушки на борт и стали стрелять по указанному направлению. Мы работали по видимой цели. Снаряды наши разрывались удачно; видно было, что мы начинаем их серьезно беспокоить. И конечно, вскоре последовал с их стороны ответ: началась артиллерийская дуэль. Выпустив снарядов двадцать, мы поехали дальше. Иногда живой поток людей захлестывал и второй путь, так что нам приходилось останавливать поезд. С большим трудом расчищали нам путь – медленно и неуклонно двигались мы вперед.

Я встал опять на крышу нашей площадки. Живая лента людских повозок извивалась змеей, которой, казалось, не было ни начала ни конца. И вдруг над нами просвистела первая шрапнель, а вслед за нею тяжелый снаряд врезался сейчас же за последним вагоном нашего поезда в густую толпу людей. Прицел был взят верный.

Мы пошли вперед – и следом за нами, иногда опережая нас, продолжали летать шрапнели и бомбы, и каждый раз люди конвульсивно сжимались, кони неслись вскачь, повозки поворачивались вбок. Мы встретили несколько легких бронепоездов, обогнули цементный завод и вошли на станцию Гайдук. Там узнали мы, что связь с Тоннельной порвана и что дальше идти невозможно. Начальник бронепоездов, полковник И., предписывал нам пропустить в Новороссийск все легкие бронепоезда, стоявшие на станции Гайдук, и уйти через час после ухода стоявшего там тяжелого бронепоезда.

18 марта. Севастополь. Крымские казармы. На станцию полетали неприятельские снаряды; это был почти ураганный огонь. Один за другим ушли легкие поезда «Орел» и «Атаман Самсонов», ушел первый тяжелый отдельный бронепоезд, и мы остались одни под этим убийственным огнем. Мы должны были простоять под этим огнем целый час. Разрывающиеся снаряды засыпали наши площадки осколками и мелким щебнем. Мы продолжали стоять, отстреливаясь от неприятельских батарей только одной из пушек на площадке «Товарища Ленина», так как наша пушка не могла быть повернута под достаточным уклоном: расположение наших батарей было слишком невыгодно.

Поручик Л. вошел в нашу кабинку. Я лежал на койке и старался задремать. Но каждый выстрел «Ленина» сотрясал настолько весь поезд, что сделать это мне не удавалось.

– Почитайте мне из ваших записок о взятии Ростова, – сказал Л.

Я вынул тетрадь из кармана шинели и стал читать. Артиллерийский огонь продолжался. Снаряды рвались с равными промежутками один от другого, и к ним мы уже привыкли. Но вот один рванул с особенной силой, так что все задрожало вокруг. Он попал в угол нашей кабинки, снеся железную обшивку и скобу железной лестницы на крышу. Я прекратил чтение.

– Попади на четверть аршина правее – мы бы все взлетели на воздух, – сказал кто-то.

– Да, там стоит ящик с динамитом, – сказал поручик Л.

Но мы продолжали стоять до получения нового предписания – идти в Новороссийск, обстреляв по дороге одну из батарей.

19 марта. Севастополь. Казармы. Мы проехали назад, медленным ходом, около версты. Повозки, отдельные части войск продолжали, все ускоряя темп, лететь к Новороссийску. Это было не отступление, а бегство. Рядом с нами оказался какой-то Корниловский полк. Командир полка быстро подбежал к комброну.

– Я приказываю остановиться и пропустить корниловцев вперед! – закричал он, подходя к нашему командиру.

И несмотря на указание, что нам предписано идти назад и найти позицию для обстрела батареи, а это место совершенно было неподходящее, пришлось подчиниться силе и ждать, пока эта масса не пройдет дальше.

И опять, стоя на неудобном месте, благодаря произволу командира полка, мы подверглись ожесточенному обстрелу, не имея возможности отвечать как следует сами. Снаряд угодил в другую площадку и зажег ящик с зарядами; еще немного – и взорвались бы снаряды, лежащие неподалеку. Корниловцы уже прошли – по соседнему пути двигалась новая масса людей, тесно прижимаясь к нашему поезду. Получилось сведение, что в Гайдуке уже большевистская кавалерия: станция была занята ими.

Надо было тронуться и нам – и наконец найти позицию, чтобы послать врагу прощальный привет. И вдруг произошло что-то, что заставило застонать всю эту людскую массу каким-то звериным стоном: по соседнему пути большевики пустили в Новороссийск паровоз без машиниста – брандер. Брандер летел, развивая все большую скорость, стремясь под уклон: спасения не было. Люди, повозки пробовали двинуться в сторону, но паровоз, ломая все на своем пути, перерезая лошадей, калеча людей, изламывая повозки, ворвался в эту сплошную людскую массу и прорезал ее как будто бы без всякого сопротивления. Через несколько секунд паровоз был уже далеко; а рядом с нами лежало до полутораста зарезанных лошадей, искалеченных людей, изломанных повозок, которые втиснулись частью под наш состав.

– Мерзавцы! – кричал какой-то мужчина, в исступлении сжимая кулаки.

Кругом была кровь, ужас и отчаяние. С большим трудом вытащили мы обломки повозок и тела лошадей из-под наших площадок и поехали к повороту, откуда мы могли обстреливать неприятельскую батарею. Мы нагнали опять какую-то Корниловскую часть.

– Куда прешь? – закричал корниловский офицер, размахивая револьвером перед носом нашего командира.

– Я покажу тебе, как драпать… Остановиться сейчас же, не то застрелю.

Поручик Л. побледнел от гнева и негодования. Я не слышал, что произошло дальше; слышал только его первые слова:

– Вы не смеете так обращаться к офицеру и командиру поезда… – на что корниловец, кажется пьяный, закричал, снабжая свою реплику русскими ругательствами:

– Наплевать мне на вашего командира… Солдаты! Подложить под поезд шпалы и остановить…

Корниловские солдаты бросились к поезду и подложили под колеса штук шесть шпал. Было ужасно смотреть на эту картину. Это было ярким воплощением той анархии, которая разъела нашу армию. Любой офицер, вооруженный револьвером и имевший команду солдат, смешивал все распоряжения и весь план и, оскорбляя другого, расчищал себе путь к бегству.

Прошло довольно много времени… Доблестные корниловцы были уже далеко, и мы могли вынуть шпалы и пойти дальше. Мы стали на повороте и начали стрелять. С какого-то судна пустили по большевикам несколько тяжелых снарядов из дальнобойных орудий. Кругом же не было никого из наших частей: все пути были свободны. Мы оставались одни, последние, без связи и без поддержки. В лесу, неподалеку от нас, скапливалась большевистская кавалерия. Мы открыли по ней стрельбу из пулеметов. Было ясно, что великое отступление к морю кончилось.

По путям шла только подрывная команда с двумя полковниками, взрывавшая последние пути. Мы посадили команду на площадку, а полковников взяли в свою кабинку. По путям шла вся в крови и израненная древняя старушка, бормоча что-то несвязное; мы посадили ее в соседнюю кабинку. Ждать больше было нельзя.

– Едем. Медленный ход вперед, – скомандовал поручик Л. Уже мы въезжали в город. Скоро должен быть и вокзал, над которым виднелось громадное пламя пожара.

– Ну что же, простимся с пушками, – сказал поручик Л.

Мы вытащили стреляющие приспособления и кувалдами разбили и согнули все необходимые части.

– Бронепоезда «На Москву» больше нет.

Стали надевать шинели и походные сумки. Я снял висевший в углу образ св. Георгия Победоносца и уложил его в сумку: это была последняя реликвия нашего поезда. Приехали на вокзал. Выстроились, захватив с собой пулеметы. Мы окинули последним взглядом наш дорогой поезд, от которого теперь отлетела душа. Мы пошли вперед, к порту, и у каждого защемило сердце от одной мысли: «Удастся ли нам сесть на пароход?»

20 марта. Севастополь. Казармы. Уже темнело, когда мы подходили к порту. Еще вчера, когда погружалась наша база, казалось, что не может быть большего скопления людей, повозок и лошадей, смешавшихся в один сложный клубок, но то, что было сегодня, превосходило всякие ожидания. Все пространство, какое можно было окинуть взором, представляло из себя сплошную человеческую стену, смешанную в одну кучу с табуном лошадей. Продвигаться в этой густой массе, не потеряв друг друга, было почти невозможно. Отбиться от команды в этот момент было равносильно гибели. С громадным напряжением протискиваясь вперед, я старался не потерять из виду поручика Л. Иногда, несмотря на все усилия, толпа затирала меня и скрывала из поля зрения моих товарищей. Становилось жутко.

– Москва! Где Москва? – кричал я.

– Москва здесь! – раздавался в толпе знакомый голос.

Я шел по этому голосу – и опять находил свою команду, которая шла, нагруженная пулеметами. У меня на плечах был мешок со стреляющими приспособлениями от пушек и снятой панорамой. Мешок оттягивал плечо; винтовка затрудняла движение в этой толпе – и казалось, что от усталости станешь и откажешься идти. Но всякий раз в этот момент воля к жизни подталкивала вперед и давала силы.

Мы протиснулись на пристань «Русского Общества», где – как уверяли – должны грузиться технические части. Поручик Л. ушел вперед за справками и скоро вернулся обратно: нам указали для погрузки вторую пристань, где грузилась Дроздовская дивизия.

Пройти это пространство было еще труднее, так как толпа сжалась тесно у самого моря. И совсем изнемогающие от усталости, мы достигли, наконец, нашей цели. Нас резко остановил караул: дальше пропускать не велено – грузятся одни дроздовцы. Пришлось сесть на каких-то сломанных автомобилях; один поручик Л. пошел дальше к дежурному офицеру для переговоров.

20 марта. Севастополь. Кафе. Странный вид представлял в эту минуту Новороссийск. Пожар, который мы заметили, подходя к вокзалу, разгорелся в целое море пламени. Начиная от города и кончая Стандартом, бушевало пламя, пожирая богатейшие склады, амбары и цейхгаузы. То снопы огня, то отдельные языки вырывались к темному небу – и на золотом фоне бушующего огня черными силуэтами выделялись близлежащие здания и стропила строений. Небо было покрыто тучами; дул холодный морской ветер. И небо это, на противоположной стороне от пожара, налилось как бы расплавленной медью и светилось зловещим светом; тучи, как зеркало, отражали этот грандиозный пожар. При этом зловещем свете стало почти светло; и на каждом лице, то утомленном, то искаженном страхом, то сосредоточенно-покойном, лежали блики бушующего пожара.

А на рейде стояли суда, освещенные электрическими лампочками. Казалось, что морю, спокойному, как обычно, нет дела до нашей трагедии на суше. И только два прожектора нервно бороздили по небу, по пристаням, делая лица людей как бы остановившимися и застывшими в смертном испуге предчувствия последнего конца: места на земле осталось мало, рядом плескалось море. Мы долго сидели в ожидании прихода поручика Л. Наконец он явился.

– Положение скверное: не отказали, но, судя по всему, не примут…

Погрузка дроздовцев совершалась необычайно медленно. Как будто нарочно испытывали долготерпение людей. Целыми часами стояли люди, жаждущее попасть на «Екатеринодар», стоящий невдалеке громадным черным силуэтом. И в эти бесконечные часы не было заметно никакого движения за чертой караула.

Становилось жутко. Я вспомнил сегодняшнюю картину боя, тот момент, когда мы, недалеко от Новороссийска, остались одни. Все то пространство, которое недавно было занято отступавшими частями, стало безлюдно; мрачная тишина, прерываемая пулеметным огнем, воцарилась на месте гула и шума бегущих обозов. И в эту минуту казалось, что еще час-другой – и большевики будут в городе, так как никто не заграждает им пути.

Где они? Может быть, уже близко, может быть, уже вступают в город. И когда я взглянул на эту толпу, озаренную пожаром и притиснутую к морю, ужас Ходынки показался мне детским лепетом. Что будет, если большевики действительно покажутся на горизонте? Сколько людей будет потоплено в море, искалечено, смято в какой-то комок мяса и костей. И как бы в ответ на мои мысли в стороне пожара раздалась ружейная пальба: к счастью, это взрывались патроны, попавшие в огненное море.

Мы стали зябнуть. Ветер пронизывал насквозь легкую шинель, и по спине то и дело пробегали струйки дрожи. Сидеть было неудобно; стоять было невозможно от усталости; все тело, особенно плечи, ныло от какой-то тупой боли. В толпе произошло движение.

– Дать дорогу! – закричал кто-то.

И вслед за этим гуськом стали идти по направлению от парохода вооруженные люди: часть команды дроздовцев, уже посаженная на пароход, была вызвана на позиции. Они шли, сосредоточенно спокойные, держа винтовки наперевес и с трудом нащупывая себе дорогу в этой толпе. Их молодые лица были строги – и зарево пожара делало их еще более сосредоточенными.

– Поддержим честь юнкеров, – сказал кто-то из них.

И хотелось поклониться им до земли. Хотелось радоваться за них, что идут они так спокойно на смерть.

Ждать было дольше нестерпимо и небезопасно; если нас не возьмут здесь, то надо было делать что-то, чтобы взяли в другом месте. Поручики Л. и О. пошли на разведку. Они вернулись довольно скоро.

– Нас возьмут вместе с конно-горной батареей на пристань «Русского Общества». Идемте туда.

И мы снова пошли назад, изнемогая от усталости. Обещание командира батареи придавало нам новые силы. Еще один этап – и мы отдохнем. На пристани «Русского Общества» была обычная картина. Все смешалось – люди, лошади. Парохода не было видно; подходил маленький катер и грузил маленькие партии людей, имевших счастье попасть на него. И хотя беспокоила мысль, что до прихода большевиков не исчерпается весь этот людской материал, была какая-то надежда, что нас возьмут.

Я повалился на землю, положив голову на кого-то из спящих товарищей. Эти минуты боя, эти минуты тесного единения связывали меня с ними особыми нитями, особыми привязанностями, которых не знают люди, не бывавшие в боях; в этом чувстве людской связи есть великое утешение боя, в этом есть великое вознаграждение за ужасы крови, которая теряет свою цену.

Я стал засыпать. «Как хорошо, – думалось мне, – что я попал в эту последнюю экспедицию. Я присутствовал при последних минутах нашего поезда. И если мы все, которые не покинули поезда, составляем кадры, не изменившись, то те, кто послан был в последний бой, достойны стать воистину участниками литургии верных…» И вспомнил я, как в Гайдуке бросил нас наш механик Женя Д. Он жил с нами в одной теплушке; он был неразвитой, неумный, беспринципный юноша. В шутку говорил он, что перейдет к большевикам, потому что «служить надо там, где больше платят». Я не удивился, когда узнал, что Д. в суматохе боя бросил свои вещи в кусте и скрылся. Хорошо, что его нет. Он мешает чистоте нашей. Скроется темнота ночи. Небо озарится светом нового величия. По этому небу, в лучах солнечного света, войдут к Престолу Божьему погибшие и сохранившие честь. Вот уже небо засияло пламенем, очищающим нас от мирских сует… Вот уже оно пылает в своем величии…

Я открыл глаза и проснулся. Перед моими глазами бушевал пожар складов. Чей-то голос закричал, покрывая весь шум толпы:

– Погрузки больше не будет! Все оставшиеся, идите грузиться на Восточный мол…

Мы уже совсем изнемогали от усталости, когда пошли на пристань Восточного мола. Больше суток мы были без хлеба. Томила жажда. Кое у кого оставалась вода в походной фляжке; и когда люди уже падали от усталости, два-три глотка воды возвращали упавшие силы.

– Я не могу больше нести стреляющие приспособления, – сказал я.

Поручик Л. взял их у меня и понес сам. Мы шли по набережной рядом с водой. Он пронес их несколько шагов и бросил в море. Мы вышли на дорогу. Было уже светло. Гулко застучали по камням наши сапоги. И в этом мерном стуке солдатских сапог чувствовалась мне новая связь, дающая нам силу. «Будем теснее держаться друг друга», – думалось мне. В эту минуту я любил всех этих чужих людей, которые были связаны со мной общей судьбой.

До пристани Восточного мола пришлось идти несколько верст. Мы прошли уже цементный завод и, проталкиваясь сквозь людскую толпу, дошли до самой пристани. Громадный пароход «Орел», с высокими бортами, стоял недалеко от нас. С невероятным трудом подвигались мы к сходням, которые, мы надеялись, возьмут нас теперь на борт парохода.

И в эту минуту произошло то, что заставило всех содрогнуться. Пароход дал три коротких свистка, сходни опустились – и он стал медленно отчаливать. С борта бросил кто-то веревку; какой-то солдат судорожно схватился за нее, и его подтянули на пароход. В толпе пронесся какой-то стон.

– Не может быть… – сказал я вслух.

Но пароход явно отчаливал. Вот уже он, развивая ход, пошел к внешнему рейду. «Что делать?» – пронеслось в голове. Перед нами стояла толпа, убитая и растерянная. Мы собрались вместе маленькой кучкой.

– Это последний пароход. Придется, пожалуй, отступать в горы, – сказал я.

Все промолчали. Вдруг на склоне горы показались всадники и раздалась пулеметная стрельба. Значит, они уже там; значит, отступление отрезано. И у всех мелькнула одна и та же мысль: большевики обстреляют это скопление людей. Но тогда все эти тысячи жизней обречены на смерть. И все, без всякого уговору, поспешно стали растекаться с опасного места.

Мы прошли несколько саженей и вошли на Восточный мол: этот мол отгораживал внутренний рейд от открытого моря. С одной стороны возвышалась каменная стена, около сажени вышины; узкий каменный мол без всякого барьера обрывался прямо в море. Далеко-далеко мол заканчивался белым маяком, который возвышался над поверхностью воды.

Теперь уже не могло быть отступления, теперь была единственная надежда, что нас подберет какой-нибудь пароход. Вместе с нами к молу были прижаты другие части войска – всего человек пятьсот-шестьсот. Все изнервничались, волновались. Не было видно никакой дисциплины. Чувствовалось, что при первом пароходе эти люди бросятся друг на друга в надежде на спасение. На молу стояла баржа, но она принимала только солдат какого-то одного гусарского полка. Но и это было трудно осуществить, надо было сперва навести порядок.

– Стать в две шеренги, – скомандовал поручик Л., и наша маленькая команда преградила мол от края до края.

Теперь вместе с офицерами нас было 12 человек. Часть, вероятно, осталась у большевиков; часть, отчаявшись в пароходе, вероятно, пошла в горы с отступающими отрядами. Нас было мало, но мы были тесно сплочены и как-то особенно ярко прониклись сознанием воинского долга. И эта двойная ленточка людей, преградивших мол, стала командовать толпою дезорганизованных солдат.

Баржа отплыла, и часть людей была взята на русский пароход, мы оставались на молу. В порту еще виднелись пароходы – и у нас была еще надежда на спасение. И действительно, два французских судна подошли к молу. Мне вспомнился мой разговор с капитаном К.: подтверждались его слова о соглашении взять на иностранные корабли отходящие части. Я стал совершенно покоен.

К нашему борту подошел французский миноносец «Enseigne Roux». Надо было только сесть в полном порядке. Сперва порядок соблюдался. Но вдруг все смешалось; обезумевшие люди, прорвав нашу цепь, стали бросаться прямо на борт корабля. И чем дальше, тем, захватываемые животной паникой, – все беспорядочнее и беспорядочнее – прыгали они на пароход. Капитан дал какое-то приказание. Моментально канаты были отданы, и пароход на глазах у нас скрылся в далеком море.

Теперь мы были одни. Перед нами плескалось море, сзади возвышалась стена. Последние пароходы, последние катера и шлюпки уходили из внутреннего рейда. Загнанные почти на маяк, у последней черты, стояли мы позабытые и отданные в руки врагов.

«Неужели конец?» – промелькнуло в голове. Казалось это невероятным. Казалось, что нельзя умереть в такой солнечный день. И вместе с тем было ясно, что выхода нет.

– Конечно, пароходы придут, – сказал я вслух и в это же время подумал: конечно, мы останемся без помощи.

Я посмотрел на лица моих товарищей: они были серьезны и сосредоточенны. Но в них не было следов растерянности и страха. И, смотря на них, сравнивая их с многими, случайно оказавшимися с нами на молу, я подумал: «Вот она, начинается последняя литургия… Двенадцать последних воинов с „Москвы“ достойны участвовать в литургии верных…»

А в это время на внутреннем рейде не осталось ни одного судна и только одна лодка плескалась около маяка: жизнь моря остановилась. Это была жуткая тишина перед грозой: она должна скоро разразиться. Двое солдат прыгнули в лодку.

– Мы доедем до миноносца; мы упросим их вернуться…

Они скрылись из вида. Перед нами было безжизненное море; позади нас каменная стена… Донцы, стоявшие с нами, стали волноваться.

– Нет, тут, братцы, пропадешь… – заговорили они. – Идем, братцы, пока не поздно, к горам… Там, может, прорвемся…

И один за другим они пошли с мола. Кто-то устроил на стене наблюдательный пункт. На пику водрузили флаг и стали махать им: может быть, заметит какой-нибудь пароход.

– Далеко ли лодка от миноносца?

– Далеко, им, должно быть, трудно грести…

С противоположной стороны, в районе Стандарта, раздалась трескотня пулеметов. Невольно посмотрел я в сторону моря. Какой-то унылый вид представляло теперь это море, лишенное жизни. И показалось мне, что на поверхности воды расходятся кружочки, как во время дождя…

«Неужели это пулемет начинает стрелять сюда?» – подумал я. Но мысль свою я похоронил в себе, не желая вносить паники. Но кружки на воде стали ближе. Стало всем ясно, что нас обстреливают пулеметным огнем.

– Что, миноносец заметил нас?

– Он уходит в открытое море…

Это был момент величайшего напряжения нервов, теперь было ясно, что мы погибли. Вероятно, думалось мне, выкинут белый флаг и станут просить о пощаде. Тогда надо идти под прикрытие маяка и отстреливаться до последнего патрона.

Я ощупал кольт и сжал его рукой, как лучшего друга. Недаром я так хотел иметь револьвер. Только благодаря ему я совершенно покоен: через каких-нибудь полчаса, если не убьют, его пуля будет сидеть в моей голове. И вдруг страшно захотелось жить. Солнце было так ярко, море так чисто; воздух такой свежий и бодрящий. На этом одиноком маяке кончится моя жизнь, и никто не узнает этого. Я просто пропаду – и даже доктор Ф., который живет в какой-нибудь версте от этого места, не узнает об этом никогда.

И быстро, как в каком-нибудь калейдоскопе, промелькнули дорогие лица. Как много нитей связывали и связывают меня с жизнью… Но что же себя утешать: жизнь кончается. И на душу сошло что-то торжественное, покойное. «Благодарю Тебя, Боже, что в последнюю минуту ты даешь мне силы… Это не грех покончить с собой в последний момент. Поручик Р. не прав: Ты меня оправдаешь».

– Миноносец идет к нам на всех парах… – закричал наблюдатель.

Поручик Л. вскочил со своего места.

– Слышите?! – закричал он изо всей силы. – Миноносец идет сюда. Если вы теперь опять устроите кабак (он употребил сильное русское выражение), нас опять не возьмут… стройтесь все в две шеренги…

Толпа заволновалась. Наскоро все были построены. Казалось, что теперь, наконец, эти люди почувствовали значение дисциплины. Мы стали спиной к стене, лицом к морю. И наконец, пулеметный огонь захватил нас. Недолет все делается меньше; потом стал перелет – пули свистали над нашими головами, отрывая кусочки камня от стены. Кто-то упал на землю и спрятался за мешком.

– Встань сейчас же! – закричал поручик Л.

Он покорно встал.

Какой-то солдат громко плакал. Какой-то офицер плакал. Кто-то срывал погоны и кокарды.

И в эту минуту с гордостью я посмотрел на наших двенадцать. Мы стояли в две шеренги, грудью вперед, под пулеметным огнем. Сзади нас была стена. Так расстреливали коммунаров на кладбище «Pere Lachaise» в Париже. Мы нашли в себе силы стоять спокойно не только под обстрелом: последние остатки «Москвы» стояли гордые, приставленные к стенке для расстрела. Одна дама истерически зарыдала.

– Миноносец будет сейчас… Он загибает за маяк…

В этот момент «Enseigne Roux» появился из-за маяка и загородил нас своим корпусом. С его борта раздались выстрелы по большевикам.

– Слушайся команды, иди в порядке!.. – закричал поручик Л.

Но только человек десять успело войти как следует. Снова все смешалось; снова повторилась картина недавнего прошлого.

– Негодяи!.. – закричал кто-то…

Я стоял в строю, не имея права прыгать на пароход. Но уже видно было, что всякий порядок нарушен.

– Прыгай… – закричал один из офицеров.

Судно поспешно стало отчаливать. Между мной и им почти сажень расстояния. Я бросил винтовку на миноносец. Она ударилась о борт и упала в море.

– Погиб… – сказал я.

В эту минуту увидел я, как мой товарищ Валя перегнулся через борт и подает мне руку. Я сделал последние усилия и прыгнул, схватившись за его руку. Я был спасен.

Мы сидели теперь на палубе и уже не обращали внимания на пулеметный огонь; на борту корабля умереть было уже не страшно. Должно быть, пулеметный огонь был большой. Французские матросы то и дело кланялись от пролетающих пуль. Из пушек дали еще пару выстрелов. Люди, оставшиеся на молу, ломали руки и кричали в истерике. «Enseigne Roux» быстро помчался к внешнему рейду. На рейде стоял громадный, шеститрубный бронированный крейсер «Waldeck Rousseau». Мы были взяты на его борт. Вся палуба на «Waldeck Rousseau» была уже занята нашими солдатами и офицерами. Я подошел к перилам палубы и посмотрел в последний раз на живописные горы Новороссийска.

В городе была слышна пулеметная и артиллерийская стрельба. Море было зеркально покойно. Солнце улыбалось сквозь тонкую пелену облачков. «Кубанский период» нашего похода кончился. И в последний момент дано мне было счастье приобщиться к литургии верных. Сплотимся же теснее во имя нашей идеи! Найдем в себе силы поднять во имя ее всю тяжесть жизни!

10 декабря 1920 г. Галлиполи. Казармы. Турецкая фелюга остановилась у пристани. Как игрушечный, выглядел маленький четырехугольный бассейн, закрытый со всех сторон одноэтажными, почти разрушенными зданиями. Только с одной стороны стояли двухэтажные дома турецкого типа, и шумная толпа народа сновала по этой улице взад и вперед, наполняла кофейни, заходила в лавки с выставленными на показ инжиром и халвою, и уходила куда то за невысокий стройный минарет.

Мы выгрузили наши вещи около какого-то амбара. Все ушли осматривать место нашего нового расположения. Я остался на охране нашего имущества. Чуть-чуть накрапывал дождь. Было холодно и сыро. Проходили мимо грязные и усталые русские солдаты; сновали негры, комично одетые в форму цветной французской армии; щеголяли греки, турки, оглашая воздух гортанным говором; и с достоинством проходили французы, одетые с иголочки, выбритые, в элегантных перчатках и начищенных ботинках. И казалось, что никому до нас не было дела.

Я стоял со своей винтовкой, иногда шагая взад и вперед по небольшому пространству у стены. Сколько раз приходилось это делать! Но никогда не думалось мне, что придется стоять где-то на греческой земле, на берегу Дарданелл – и родная наша земля, и родное море – будут для меня закрыты.

– Инжир, инжир… – кричал какой то продавец.

Хотелось есть. Инжир, какое-то восточное пирожное – казались такими вкусными. Но у меня было только двести тысяч рублей и ни одного пиастра: я не мог купить даже коробки спичек.

Только когда стало совсем темно, пришла смена и меня повели по узким кривым улицам. Мостовая шла буграми и ноги часто попадали в какие-то ямы. Повернули за какое-то разрушенное строение и подошли к развалинам мечети. За небольшой каменной оградой горел костер и кипел чайник. Недалеко была раскинута палатка, одной стороною опирающаяся в могилу какого-то мусульманина. И наши офицеры и солдаты сновали в маленьком пространстве ограды, устраиваясь уютней на новом месте.

– Скорее, скорее, – сказал Юрий Лопатто, наливая мне полный котелок супа. – А потом согреетесь чаем…

Стало сразу тепло, и не телу только. Тепло стало душе. Здесь на чужбине и в изгнании – я находился в своей родной семье. Стали укладываться спать. Солдаты расположились около палатки под открытым небом. Не раздеваясь, во френче, я лег около могилы мусульманина, накрывшись буркой прямо с головой, и стал засыпать…

11 декабря. К вечеру следующего дня, «загнав» какие вещи, мы отправились в баню.

В небольшой комнате с куполом наверху было несколько кранов, из которых текла теплая вода в мраморный бассейн. Было тепло. Было приятно отмыть от своего тела пароходную грязь. И еще страшнее казалось идти после этой бани под открытое небо в сырой осенний вечер. Стало уже совсем темно. Низкие тучи гнало по небу. Все было полно осенней сыростью.

Все эти дни бегаю по городу в поисках нескольких комнат для командира дивизиона и канцелярии. Все безуспешно. Долго блуждали по улицам. Наконец вошли в один двухэтажный домик в узком переулке.

Дверь отворил высокий черный мужчина в одежде греческого дьякона.

– Est-ce que Vous parlez francais?

– Oui, Monsieur.

Мы попали, оказывается, в дом греческого митрополита Константина. Долго говорили с дьяконом о комнате; наконец, попросили доложить митрополиту.

Мы вошли в небольшую комнату. За письменным столом сидел митрополит; вокруг стояло несколько священников. Митрополит привстал и мягко улыбнулся на приветствие.

Я изложил ему нашу просьбу; не зная, как титуловать его, я называл его просто – «mon pere».

Митрополит встал и с большим трудом подыскивая французские слова, перемешивая их с греческими, стал говорить. Говорил он о том, что почти все дома разрушены; что греческие семьи терпят большие лишения; но он, понимая наше положение, сделает все возможное, чтобы найти комнату у своих прихожан. К трем часам дня он просил зайти за ответом.

– Au revoir, mon fils, – сказал он на прощание. И взял меня, как берут детей, за подбородок.

Только сейчас заметил я, что давно не брился. Хотелось поцеловать его руку; но я не знал, как это сделать. Мы поклонились и вышли от митрополита.

Дьякон нас провожал.

– В воскресенье митрополит служит обедню… Милости просим.

Я, конечно, обещал быть.

Я никогда не испытывал такой необходимости быть в православной церкви, как здесь в Галлиполи; с тех пор каждое воскресение я бываю на службе.

Иногда служит русский священник и поет русский хор. И когда на ектенье возглашается моление за «православное воинство наше», за «Великого Господина нашего Тихона», за «Правителя нашего Петра» и за «богохранимую Державу Российскую», – охватывает неизъяснимое чувство умиления. Сжимает сердце какая-то светлая тоска; делается немного жалко себя; хочется, чтобы кто-то пожалел и приласкал. И становится ясно, что это может сделать только Он, Всезнающий и Всесильный.

Он знает мою душу. Он знает ее высоты и темные глубины. Перед ним, с обнаженной душою, стою я в Его храме и говорю как ребенок:

– Рассуди… Выяви правду… Возьми, как жертву, если она нужна… Только не отвергай…

В кофейне.

Вот уже скоро три недели моей казарменной жизни. Несу дневальство, хожу на работу.

Нас замучили работами. То требуется экстренный наряд – принести провизию; то требуются люди разгружать прибывшие пароходы; то требуют на работы по приведению города в санитарный вид. И будят, – часто ночью, нарушая и без того краткий сон.

Где-то, в штабах, распоряжающихся нами, стоит невероятная бестолковщина. Берут людей, подымая их, когда еще темнота, не дают утром напиться чаю, и гонят на работы. Люди ходят и стоят часами перед домом какого-нибудь управления, a потом оказывается, что людей тревожили напрасно.

Несколько раз приходилось таскать тяжелые мешки с хлебом и консервами. С непривычки болела спина и ныли руки; казалось – вот-вот бросишь и заявишь, что работа не под силу. Но хочется все взвалить на себя, все перетерпеть во имя нашего будущего.

И все это не страшно: страшна неизвестность. До сих пор мы не знаем, кто мы? До сих пор ничего не знаем, что делается в мире. A кругом – слухи, слухи…

Ждут Врангеля. Он должен приехать; он должен все выяснить. Говорили даже, что приедет сегодня. Но он не едет и горизонт не проясняется. Мрак неизвестности угнетает даже сильных духом и ломает тех, кто не может бороться с судьбой.

13 декабря. Казармы. Положение наше все не выясняется.

Французы нас кормят; жалованья не платят. Приходится «загонять» последние вещи.

Слухи самые разнообразные. Говорят, что союзники не пускают Врангеля объехать свои войска и одновременно говорят, что мы наконец признаны и будем отправлены пока в Алжир, где нас обмундируют и дадут вооружение.

14 декабря. Лагерь у Галлиполи. Вчера после обеда получилось приказание:

– 2-я полубатарея отправляется в лагерь.

Весь обвешанный мешками, я выстроился со своими товарищами – и мы пошли за шесть верст в галлиполийский лагерь.

Было холодно. Свинцовые тучи покрывали небо. В проливе было бурно. Вода его, то изумрудно зеленая, то цвета темного индиго, была испещрена красными пятнами – и море казалось поистине мраморным. Мы шли по самому побережью, и волны почти лизали наши сапоги.

Плечо давило. Трудно было дышать. И только духовное напряжение придавало силы.

Перед подъемом сделали небольшой привал. Я подошел к солдату – я его помнил хорошо. Прекрасный математик, с блестящими глазами, в чистой студенческой тужурке, – теперь стоял он с землистым лицом в серой английской шинели с погонами бомбардира и георгиевской петличкой, стоял, весь согнувшийся под тяжестью только что сброшенной ноши.

– Устали, Марцелли?

– Нет, не особенно…

– Ну, что же, – сказал я ему, – поработаем во славу нашего университета. Вы только подумайте: вернуться с честию в наш университет, в старый зал заседаний совета с золочеными зеркалами…

Раздалась команда идти дальше.

Мы перевалили за последний перевал. Открылась долина с целым городком зеленых палаток. Сгущались сумерки. Иногда накрапывал дождь. Дул неприятный норд-ост. Болотистая почва хлюпала под ногами.

Места нам не было. Палатка была еще не готова, и нас разместили по различным частям.

Шестеро из нас устроились в большой палатке, где были одни офицеры. Было уже совсем темно, когда мы вошли в нее и зажгли свою лампу. Было сыро, холодно. Пар изо рта подымался клубом. Под ногами, так же как и на дворе, хлюпали сапоги в глинистой почве.

Часть людей заканчивала работу: посередине палатки вырывали ровик, чтобы образовать по краям земляные нары. Тяжело работали киркой; согнувшись под тяжестью земли, переносили ее на брезентовых носилках.

– Декабристы за работой, – сказал кто то.

За темнотою работа кончилась. Улеглись прямо на сырой земле.

– Все равно, издохнешь тут от голода и сырости. Запоем, что ли, чтобы издыхать было веселее!

И запела палатка, изнемогающая от сырости, тяжелой работы, от голода, от неизвестности, которая тяжелее всего.

Нам удалось согреться чаем. Откуда взяли воды – неизвестно; только она имела совсем шоколадный цвет.

Расстелили наши постели. Тесно, бок о бок с соседом, легли мы на сырой земле палатки. Было неудобно. Вследствие ската ноги оказались слишком высоко. Вспомнились казармы; теперь они казались дворцом – там было сухо.

И сваливался на меня тяжелый сон. Виделся мне какой-то зал и золотые зеркала, которые стоят в нашем университете, и свечи, свечи без конца…

15 декабря. Какое сегодня было дивное утро! На севере плыли тяжелые свинцовые облака, частью окрашенные в малиновый тон. Остальное небо было чисто, и солнце взошло уже за ближайшим холмом. Горы окрасились фиолетовой дымкой. И долина, где расположился наш лагерь, раскинулась, как нарисованная на полотне. Подул мягкий ветерок, и дышалось так легко.

Меня послали вместе с шестью солдатами и поручиком набрать лозы для заплетания плетня. Мы пошли по долине вдоль речки по направлению к Дарданелльскому проливу.

– Я читал сегодня «Presse du Soir», – сказал К., – усиленно приглашают в Аргентину… Я бы поехал с удовольствием.

– A Россия?

– Вы думаете еще вернуться? – сказал он с горечью. – A я вполне уверен, что простился с нею навсегда.

Я вспомнил, как однажды, на погрузке хлеба, он только что свалил с плеч многопудовый мешок.

– A знаете, ведь мы этими мешками закладываем фундамент будущей России, – сказал я ему.

– Что вы! – возразил он тогда. – Разве вы не видите. Ведь это – лавочка…

Как странно: одно и то же воспринималось им, как «лавочка», a мне казалось высшим героизмом и очищением… И где же истина?

19 декабря. Вчера я пошел в город. Зашел к Вороновым. Они снимают комнату y пожилого турка. Он говорил только по-турецки; но как-то разговаривали и были приятелями.

Турок по-своему защищал интересы капитана. В его отсутствии не пускал никого к его жене.

– Капитан дома – иди мадам, – говорил он, – капитан нет дома – солдат, капитан, полковник – не иди мадам.

Когда я вошел, у Вороновых был в гостях хозяин-турок. Сидели все по-восточному, на корточках. На мангале хозяйка пекла оладьи.

– Вы знаете, сегодня в два часа приезжает генерал Врангель?

Я простился и пошел на пристань.

Около пристани, в районе игрушечной искусственной бухты, было оживление. Все было оцеплено и никого не пускали. Ha самой пристани в две шеренги выстроились негры, составляющие почетный караул. У самого входа виднелась группа русских и французских военных, среди которых я различил генералов Кутепова и Витковского.

Что значит этот почетный караул французских войск. Наше признание? Даже сердце запрыгало от радости. И я пошел возбужденный снова к Вороновым.

Воронова не было, он куда-то ушел. Поговорили о том, о другом. Вдруг вбежал капитан с возбужденными блестящими глазами.

– Я был на параде, – почти закричал он. – Видел Врангеля. Он заявил, что четыре дня тому назад мы признаны, как армия.

Я чуть не бросился целовать его. Сваливалась с души какая то тяжесть. И захотелось поскорее убежать в лагерь, чтобы первому передать эту радостную весть.

24 декабря. Недавно я был в городе. Глядел на выставленный хлеб, восточные пироги, халву и инжир, – и повстречал моего школьного товарища Бориса. Он мало изменился (я его не видел 19 лет); и в потрепанной шинели с погонами подпоручика я узнал знакомое лицо.

– Вот где пришлось увидеться, – сказал он радостно. – Знаешь, Володька, когда я узнал, что ты профессорствуешь, я ничуть не удивился. Но когда узнал, что ты – солдат и еще в Галлиполи, – прямо не хотелось верить…

И стали рассказывать друг другу. Рассказывать о том, что претерпел каждый.

– Выбраться, выбраться скорее отсюда! Надоело… Надоела эта игра в солдатики. Не дают ничего жрать, a говорят о «поднятии достоинства офицера», – сказал он с горечью. – И, наконец, чем я виноват, что питаю теперь вшей? Я никогда не делал революции. Я определенно стремился к личному счастью…

– Ничего не поделаешь, Борис. Все это – общественное бедствие…

– Вот этого-то я и не понимаю, – сказал он.

Мы проходили по берегу пролива.

– Смотри, как красиво это море… Что бы я отдал, чтобы иметь акварель…

Я вспомнил, что в училище он был лучшим учеником по рисованию и кончил институт гражданских инженеров.

– Тебя раздражает, что нет акварели… Я уже три года не занимаюсь математикой. Я понимаю эту тоску. Но терплю ее во имя нашего возрождения…

И вдруг вспомнилось, как после парада по случаю приезда Врангеля кто-то сказал про него:

– Хорошо ему… Мы во вшах, a он в новой чистенькой шинели!

– Много хамства y нас, Боря. Но не там, где ты его видишь. Хамство в том, что y нас все стараются нивелировать по бедности, ничтожеству и убожеству. Хамство в том, что увидя кого-нибудь в лучших условиях, y нас первое движение души – это злоба и зависть… Что даже он, Врангель, не избежал общей участи…

– Имею же я право возмущаться, если какие-нибудь генералы играют в солдатики, чтобы сохранить выпадающую из рук власть?..

– Ты говоришь это о Врангеле?

– Нет, – сказал он смущенно.

– Я ни минуты не сомневаюсь в Главкоме, – отвечал я. – Для меня это символ нашего единения. Я отношусь к нему так же как… к царю, – сказал я неожиданно для самого себя.

– Тогда это другое дело, – произнес Борис.

И мы стали говорить об архитектурных стилях, о развалинах Галлиполи, о старых мечетях, о кусках мрамора, вкрапленных в полуразрушенные стены…

Бесконечные слухи. Переход от надежды к отчаянию и от отчаяния к надежде. Постепенно, день за днем прорываются наружу какие-то новые ощущения и все больше и больше людей находят в себе силы противопоставить что-то бодрое прежнему настроению упадка и разложения. Говорят о параде, которым думает Кутепов удивить иностранцев. И вместо прежней иронии к «игре в солдатики» проявляется к предстоящему параду живой и неподдельный интерес.

Два года тому назад, совместно с Н. Н. Львовым, я выпустил книгу: «Русская армия на чужбине».

Настоящая книга является естественным продолжением первой; но между ними есть существенное различие.

Авторы первой книги задавались целью обратить все внимание на героическую борьбу Главнокомандующего в Константинополе и на не менее героическую борьбу за русское дело славных частей Галлиполи и Лемноса. Остальной путь Русской армии был только слегка намечен.

Теперь моей целью является – обрисовать жизнь Русской армии за все эти пять лет борьбы, вскрыть всю обстановку этой жизни, объяснить причины многих явлений – и показать, что путь ее – был единственно правильным русским путем.

Без ненависти к политическим врагам и без пристрастия к политическим друзьям писал я эту книгу, с одним намерением – вскрыть в ней чистую правду.

Говорить ли, для кого писал я эту книгу? Говорить ли, что всегда перед моими глазами стояли русские воины – в виде шахтеров, пограничников, мелких служащих, чернорабочих, – с великим терпением несущие свой крест и с великой честью несущие русское имя?

Только для них, которые часто не сознают своего подвига, рылся я в архивных документах и извлекал из них камни для своего здания.

Это здание не было бы построено, если бы в моей работе я не получил необходимой помощи.

Я приношу глубокую и сердечную благодарность генералу барону П. Н. Врангелю, предоставившему мне возможность пользоваться архивом, воинским частям, приславшим свои информации и снимки, и всем лицам, помогавшим мне своими советами и поделившимися со мною своими сведениями.

В. Даватц.

30 ноября 1925 г.

Гор. Белград.

Прошли годы…

В ноябре 1925 г. исполнилось пять лет с начала того невиданного еще в мир явления, которое можно было бы назвать «великим русским исходом».

Русская эмиграция не была похожа ни на одну из предшествующих. Правда, во все времена и эпохи были люди, которых правительственная власть предавала остракизму, или которые сами убегали от невыносимых условий жизни; но во все времена и эпохи – это были или отдельные лица, или приверженцы враждебных правительству группировок, или лица, принадлежащие одному общественному классу. Русская эмиграция не может подойти ни под одну из этих категорий.

В «русском исходе» – ушли со своих насиженных мест миллионы людей, людей совершенно различных общественных положений, занятий, партийных группировок; навыков, вкусов, образования. Люди эти рассеялись по миру, неся с собою всюду элементы старой русской культуры, спасенной от катастрофического шквала. И потому, куда бы они ни заносились, они несли с собою аромат родины, который вытравлялся дома огнем и мечем, и казались не столько противниками «власти», сколько хранителями национальной традиции.

Русская эмиграция никогда не была «извергнутым классом»: русская эмиграция являлась всегда «микрокосмосом России».

И главным образом поэтому я отношу ее начало именно к ноябрю 1920 года – и с этого дня начинаю ее летосчисление.

Если бы мы отрешились от этой точки зрения «России в малом», то должны были бы признать, что эмиграция наша началась значительно раньше.

После первых раскатов российского грома уже нашлись люди, которые «благоразумно» уложили свои чемоданы, перевели свои ценности в иностранные банки и просто, без хлопот, с заграничными паспортами, охраняемыми авторитетом великой державы, и даже с прежним комфортом и удобствами, покинули пределы России.

Эти люди едва ли могут нас интересовать, и нет никакого основания считать дату исторического события с их персонального отъезда.

На наше счастье, организм великой страны оказался сильнее – и во всей России началась упорная борьба, перешедшая на Север, Запад, Юг и во всей Сибири в настоящую гражданскую войну: перед лицом неслыханного насилия страна оказала сопротивление и не пожелала сдаться без борьбы.

В течение всего этого времени приток эмигрантов со всех концов России увеличивался. За границу стали прибывать уже люди, обвеянные этой борьбой, запечатленные трагизмом виденного и воспринятого. Они уезжали уже не с тем, чтобы просто «переждать»: они были связаны с гражданской войной – и с волнением и страхом следили за тем, что происходит там, в России.

Поход «на Москву» не удался. Белые армии были разбиты. Одна за другой ликвидировались попытки борьбы; и после новороссийской катастрофы душу тех, кто жил этой борьбой, не могло не охватить отчаяние безнадежности.

И вот тут появилась новая волна русского беженства. Одни отчаялись и устали. Другие еще верили в возможность борьбы и желали облегчить ее оставшимся, избавить бойцов от «тыла» и лишних едоков. Появились «гости английского короля», в Египте, на Мальте, на Кипре. Вся Европа стала наводняться беженцами. Волна беженцев всех сословий и состояний хлынула в Сербию, в Болгарию, в Грецию… Тип эмигранта-буржуя сменился другим. В этом беженстве была уже представлена вся Россия – гражданская и военная, правая и левая, культурная и примитивная, состоятельная и нищая.

Но с этой волной не началась еще российская эмиграция: беженство за рубежом не стало еще микрокосмосом России.

Отдельные ручьи национального отпора не слились, как известно, в один могучий поток.

Духовно объединенные Верховным Правителем России – адмиралом Колчаком, – они были разделены непреодолимым пространством и постепенно падали под ударами врага. Пал и доблестный адмирал – и символ российской власти перешел на Юг.

После новороссийской эвакуации символ этот перешел в Крым, и борьба в Крыму велась не между большевиками с Крымским правительством, но между большевиками и Россией.

Вот почему, пока этот клочок русской земли был занят русскими войсками, пока в Крыму развевался штандарт Правителя, – русское беженство было только зрителем страшного единоборства. Государственная российская власть продолжала существовать. Государственная власть имела свою казну. Государственной власти подчинялись российские дипломатические представители.

И, признавая «правительство Юга России», Франция, а неявно и весь мир, молчаливо признавала правительство национальной России.

Только тогда, когда из Крыма вышла целая эскадра русских кораблей с Главнокомандующим, армией, сотней тысяч беженцев, когда весь государственный аппарат оказался в изгнании, – простое «беженство» приобрело совершенно новый характер.

Некоторую аналогию этому можно найти в отступлении бельгийской армии во Францию и сербской – на остров Корфу, во время Великой войны. Тогда тоже переселилась государственность, но государственность, признаваемая и охраняемая союзными нациями.

Теперь в эмиграции нашлись тоже все элементы бестерриториальной русской государственности, но только не в дружественной, но во враждебной обстановке. Вся эта масса людей вне родины стала подлинно «Россией в малом», тем новым явлением, которое так не укладывается в обычные рамки.

Это произошло в ноябре 1920 года.

И вот почему я говорю о пятилетней давности русской эмиграции.

В этой «России в малом» первое и главное место принадлежало армии.

Армия была единственной организованной частью русской эмиграции. Спаянная не единством программ, но цементом крови и боевых воспоминаний, она являла собою полный контраст беженской растерянности и распыленности. В этой армии существовали кадры старых Императорских полков, она вывезла с собою исторические боевые реликвии – и потому, кроме всего прочего, обладала еще наиболее ценным в условиях всеобщей катастрофы – неумирающей исторической традицией[1]. Вот почему для всех тех, для кого русская эмиграция мыслилась не распыленным беженством, но «Россией в малом», – она должна была стать тем центром, которому надлежало объединить разбросанных на чужбине людей.

Неудивительно поэтому, что люди, для которых всякая связь с прошлым казалась «реакцией», начали крестовый поход против Русской армии. Не умея создать у себя на родине новых форм жизни, они заранее клеймили все то, что исторически соединено было со старой Россией.

Была еще другая категория людей, которые занятие политикой сделали своей профессией и в новых формах беженского существования хотели взять в свои руки общественное руководительство. Армия, явившаяся готовой и прочной организацией, была главной преградой для осуществления их планов.

Но была и третья категория.

Признавая заслуги армии, желая, может быть, ее сохранения, они, как «реальные политики», уже не видели ни ее прямого значения, ни возможности ее существования. Старая борьба казалась для них навеки оконченной. Политическая конъюнктура представлялась невозможной для существования воинских кадров. Русская эмиграция казалась им не «Россией в малом», но просто массой лиц, потерпевших аварию. И задача стояла перед ними не в том, чтобы сохранить лицо и дух, но в том, чтобы одеть, накормить, распределить.

Здесь естественно напрашивается вопрос: разве сохранение своего национального лица и своей государственной воли должно было мешать материальному устройству людей? Но в панике национальной катастрофы, они прежде всего хотели забыть, что еще недавно многие из них представляли государственную Россию, и этим забвением думали купить себе продовольствие и приют.

И вот тут началось позорнейшее явление.

В то время, как иностранцы спешили друг перед другом отречься от своих недавних союзников, уничтожить остатки русского воинства, – один за другим предавали армию сами же русские люди. Послы и дипломатические представители, вчера еще представлявшие русское правительство, – сегодня объявили себя «независимыми» и создали фикцию будущего «законного правительства», которому, одному, – якобы, – они обязаны давать отчет. Лицо, в ведении которого находилась вся казна правительства Юга России, незадолго до катастрофы посланное в Париж, отказалось выдать их по принадлежности и предпочло передать их «Совещанию Послов» – странному новообразованию, с неопределенными функциями – и допустило, что в момент катастрофы в кассе Командования не было ничего.

Главнокомандующему пришлось вынести борьбу на несколько фронтов. И прежде всего пришлось бороться с той соблазняющей логикой, которая с очевидностью доказывала, что все дело проиграно и что над идеей борьбы надо поставить крест.

Одной из наиболее ярких иллюстраций этих настроений является письмо председателя Совещания Послов, М. Н. Гирса, посланное Главнокомандующему 10 февраля 1921 года.

Указав на полную безнадежность добиться поддержки французского правительства, М. Н. Гирс излагал условия, которые оно ставит, «чтобы пока дело оставалось в русских руках».

«Для этого необходимо, – писал М. Н. Гирс, – чтобы согласно требованиям французского правительства вопрос был поставлен в плоскость исключительно гуманитарных забот о беженцах, как таковых». «Неизбежно, как это ни трудно, помириться с необходимостью считаться с вопросами не о сохранении, а о ликвидации армии и направлять усилия к тому, чтобы отыскать для этого наиболее безболезненный путь; чтобы постепенно изыскивать способы для их размещения там, где они смогут сами достать себе пропитание; самое сохранение кадров для будущей армии, поскольку оно вообще окажется возможным, нужно мыслить только, как замаскированное, принявшее другую форму».

«То решение, – писал М. Н. Гирс, – которое подсказывало само французское правительство, а именно создание русского комитета для сосредоточения в нем всех забот о беженцах, было единственной формой, при которой можно было сохранить это дело в русских руках. За это предложение надо схватиться, ибо уклонение от него заставить французское правительство взять все дело к себе, наложить руку на все и ликвидировать все по своему усмотрению». «Стремление сохранить все дело в руках Ваших представителей кончится ликвидацией всего дела самими иностранцами и возложением ответственности за это на тех, кто не сумел и не захотел идти тем путем, который ему был предложен».

Указав на то, что он понимает тяжелое положение генерала Врангеля, М. Н. Гирс писал: «Крымская эпопея в глазах Европы закончила целый период борьбы с большевизмом; но ее надо завершить так, чтобы конец был достоин начала; необходимо, чтобы эта героическая вооруженная борьба национального русского дела осталась светлой страницей в русской истории». Говоря о неизбежной ликвидации, М. Н. Гирс заканчивал письмо словами: «Если мы на это не пойдем сами, мы рискуем, что все это будет сделано помимо нас».

В этом письме интересны две стороны.

Первая – это оценка общего положения и вызванная ею полная пассивность под впечатлением происшедшей катастрофы. Обстановка же представлялась г. Гирсу такой, что при малейшем противодействии все должно кончиться ликвидацией помимо нас. Чтобы этого не случилось, был предложен метод самоупразднения; и это самоупразднение рекомендовалось для того, чтобы «Крымская эпопея была достойна своего начала» и чтобы «героическая вооруженная борьба национального русского дела осталась светлой страницей в русской истории»!

Главнокомандующий, как известно, пошел противоположным путем. Противопоставив внешним обстоятельствам твердую волю, он в первый раз за время русской революции показал пример того, что носитель власти обязан не отрекаться от нее, но защищать ее тем сильнее, чем тяжелее препятствия. Ужас российской действительности состоял в том, что вслед за отречением Государя Императора последовал ряд других. Никто не хотел брать выпавшую власть. Одни – из страха перед надвигающимися событиями; другие – в силу нелепой доктрины, по которой осуществление власти как бы противоречило «суверенитету народа». И если после ряда отречений (весь период февраль – октябрь был сплошным самоотречением), Россия выдвинула Корнилова и допустила Белое движение, то это знак того, что Россия оставалась жива.

Путь самоотречения и самоупразднения был Главнокомандующим отвергнут.

Мы знаем теперь, по прошествии пяти лет, что опасения г. Гирса не оправдались. Не только иностранцам не удалось сделать что-либо «помимо нас», но воля к сохранению государственного смысла нашего пребывания за границей передалась сотням тысяч людей и ни в какой мере не ослабла и по сию пору. И только поэтому русская эмиграция и в настоящий момент не утратила своего государственного лица.

Вторая сторона письма г. Гирса, которую необходимо отметить, заключается в обрисовке мер для дальнейшего устройства армии: «необходимо постепенно изыскивать способы для ее размещения там, где она сама сможет достать себе пропитание; самое сохранение кадров для будущей армии, поскольку оно вообще окажется возможным, нужно мыслить только, как принявшее другую форму».

Я нарочно подчеркиваю это место письма потому, что внешне эта программа и была давно задумана и проведена Главнокомандующим. Все время «изыскивались способы размещения армии» там, где она могла существовать на началах самообеспечения; все время менялись внешние формы ее, в зависимости от общих условий.

Но какая глубокая разница между этой внешней программой и внутренним содержанием того, что было проведено в жизнь! Эта работа мыслилась ими не ради «сохранения», а ради «ликвидации армии»; эта работа мыслилась нами не только как категорический отказ от «ликвидации», но как объединение вокруг армии всего зарубежного русского воинства, а, может быть, и большинства русской эмиграции. Они считали задачу оконченной, если скорее испарится воспоминание о «государственной власти» и наступит конец армии, «достойный ее начала». Для нас – то же самое рассредоточение и приспособление к внешним формам жизни – было одним из способов сохранения того ощущения государственности, которое всю русскую эмиграцию из «беженской пыли» должно превратить в активную силу для противобольшевистской борьбы.

Это было два противоположных полярных мировоззрения.

И вот теперь, через пять лет, хочется подвести первый итог этому периоду.

В течение всего этого времени судьба дала мне возможность быть в самой непосредственной близости к тем лицам, которые проводили – в исключительно трудных условиях – эту программу. Мне ясны все этапы этого длинного пути, и в моем распоряжении имеются материалы, едва ли доступные другим.

И потому мне хочется к этому дню пятилетия дать хотя бы краткий очерк того, что сделано в этом направлении; осветить многое, что казалось неясным и непонятным, показать, как многое, казавшееся случайным, входило, как логическое звено, в общую цепь.

И, наконец, постараться доказать, что на деле восторжествовали не упадочные мысли ликвидаторов, а здоровое национальное чутье и непреклонная воля.

Из обрисованного выше взгляда на русскую эмиграцию – и в частности – на Русскую армию, вытекала и политика Главного Командования. Материальная помощь людям входила в общий план, как одна из насущнейших задач; но эта помощь никогда не являлась самоцелью: главной задачей являлось по-прежнему образование ядра, проникнутого сознанием российской государственности и готового при благоприятных обстоятельствах представить из себя действительную противобольшевистскую силу.

Вот почему было совершенно необходимо сохранить армию от партийной зависимости, откуда бы она ни грозила.

Совершенно понятно, что надлежало принять меры к тому, чтобы материальные ресурсы армии оставались в руках Главного Командования и чтобы они, в свою очередь, не зависели от тех или иных партийных группировок.

Задача эта чрезвычайно осложнилась – и с самого начала пришлось вступить в борьбу с левым крылом нашей общественности.

Трудно определить границы этого левого крыла. На самом крайнем фланге стояли социалисты-революционеры и вскоре вступивший с ними в соглашение П. Н. Милюков. Но за пределами этой группы стояли те, кто в отсутствии «демократичности» политики генерала Врангеля видели причину крымской неудачи и кто теперь, воспользовавшись безвыходным положением, считали момент удобным для возвращения этой политики в русло «демократичности».

Момент представлялся чрезвычайно благоприятным. Недавний диктатор не имел больше фактической власти; но за плечами этого диктатора оставалась стотысячная армия, которую он не бросил, которую он должен был содержать, и ответственность за которую он не сложил. Обстоятельства говорили за то, что он будет вынужден просить помощи – и притом на каких угодно условиях.

Надо заметить, что Европа того времени была совершенно не похожа на настоящую. Версальский мир еще не принес народам тех разочарований, которые вслед за тем последовали. Авторитет Вильсона и его утопические мечты о содружестве народов казались непоколебленными. Муссолини еще не было, и самая возможность фашизма казалась фантазией. Не меньшей фантазией казалось бы предположение об избрании Гинденбурга на пост председателя Германской Республики. После блестящих побед «демократии», после груды корон свергнутых королей, – принципы демократии казались последним словом человеческого достижения, и весь дальнейший путь человеческой истории мыслился, как беспрепятственное развитие и углубление этих принципов.

Одним словом, демократизм был в моде. Друг армии, Бурцев, в письме от 10 января 1921 г. на имя генерала Врангеля, советовал ему создать «общественную базу» и между прочим писал: «убедите всех Юреневых[2], что сейчас никто из них не имеет права отказываться от власти. Власть теперь – крест, и этот крест должны нести все. Еще недавно мы могли обратиться с предложением власти к Чайковскому[3] и его товарищам. Теперь это трудно. Но если дело будет начато хорошо, то впоследствии Юреневы найдут для себя доступ и к Чайковским. В конце концов – Юреневы и Чайковские – вот кто могут представлять власть».

Это был массовый гипноз. И если после громадной катастрофы предстояла необходимость как-то воздействовать на европейские правительства, то, казалось, это могли сделать только те, кто имел на себе этот штамп «демократичности».

Отсюда ясно, что в двух главных направлениях – приобретения политического значения и овладения денежными средствами – «демократические» организации развили особую энергию.

Одной из первых попыток в этом направлении явилось образование «Российского Земско-Городского Комитета Помощи Беженцам» («Земгор») под председательством кн. Г. Е. Львова[4].

Природа этого учреждения ни в какой мере не соответствовала демократическому духу. Состав был отчасти случайный, отчасти подобранный по партийному признаку; но самое главное – что состав его не мог быть ни изменен, ни пополнен путем свободных выборов, так как § 5 «Положения» гласил: «Состав этот может быть расширен включением новых лиц – в числе не больше ¹/₅ первоначального состава Комитета и при согласии на то, в отношении каждого лица, трех четвертей общего числа членов Комитета».

Таким образом, олигархия Земгора была забронирована от какого-либо изменения своего кадетско-эсэровского партийного состава и по своей организации являла собою действительно вопиющий пример нарушения демократических принципов. Но значительная часть его состояла из городских и земских гласных, выбранных при Временном Правительстве по «четыреххвостке», а потому демократическое происхождение его никем не оспаривалось. Наконец, § I «Положения» говорил об «исключительно гуманитарных задачах, вне каких бы то ни было политических различий», а в § 2 провозглашалось, что Комитет «является единственной полномочной организацией по помощи русским беженцам, интернированным и военнопленным».

Немудрено, что в лице иностранцев и, главным образом, французов эти права Комитета были признаны с поразительной быстротой: 1) Комитет представлял собою явно демократические элементы; 2) он совершенно отрекся от какой-либо «политики», т. е. защиты государственно-национальной идеи и 3) он естественно делался орудием борьбы со всеми теми, кто отстаивал эту идею, и прежде всего с Главнокомандующим и Русской армией.

В то время, как Земско-Городской Комитет стал претендентом на российское достояние, была сделана попытка на захват политической российской власти. По инициативе П. Н. Милюкова и А. Ф. Керенского в январе 1921 года открылся «Съезд Членов Учредительного Собрания».

Этот Съезд протекал в той же обстановке преклонения перед принципами демократии и был уже попыткой создания некоторого подобия власти в соответствии с духом времени. Съезд, как известно, открылся с большой помпой, с приглашением дипломатического корпуса и иностранных корреспондентов, с той шумихой и театральностью, которую так любил А. Ф. Керенский. Для всей этой бутафории нашлись настолько значительные средства, что вскоре после этого, в комитете партии Народной Свободы, произошел резкий обмен мнений по этому вопросу, и П. Н. Милюкова прямо запросили, откуда учредиловцы берут деньги на свое широкое житье, на содержание большого административного аппарата, на агитацию и пр., на что г. Милюков ответил лаконически, что «они» дали слово не раскрывать источника.

Съезд этот прямого значения не имел, и эти «тайные источники» были использованы напрасно. Но в содружестве с Земгором, «учредиловцы» сделали все, чтобы отягчить положение Русской армии. Агитация в газетах приняла чудовищные размеры. Инсинуации и клевета не сходили со столбцов милюковских «Последних Новостей» и эсэровской «Воли России». При этом имелось в виду внести смуту и разложение в ряды Русской армии, повлиять на русское беженство и создать впечатление в иностранных правительственных кругах. Демократический штамп членов Учредительного Собрания, гласных «не цензовых» дум – раскрывал те двери, которые были закрыты для «царских чиновников» и представителей «реакционной власти»; личный авторитет бывшего революционного министра, П. Н. Милюкова, и бывшего главы Российского Государства, кн. Г. Е. Львова, был использован для дискредитирования армии и ее вождя. Это были те «авторитетные общественные круги», которые советовали французскому правительству поскорее покончить с армией и, позднее, в лице кн. Львова, Милюкова и Авксентьева, даже специально ездили в Женеву на заседание Лиги Наций, чтобы противодействовать возможности благоприятного для армии решения вопроса о выборе Верховного Комиссара по русским делам. Главное Командование и дружественные ему круги выдвигали на этот пост, предложенный Фритьофу Нансену, выдающихся сербских деятелей.

Интересно отметить, что «авторитетные русские круги» нашли себе большую поддержку, выражающуюся часто в пикантных мелочах: это была поистине «высокая протекция». В мае 1921 года в Константинополе в помещение Бюро Русской Печати, которым заведовал H. Н. Чебышев, явились чины французской контрразведки и произвели тщательный обыск. Искали русский журнал «Зарницы», относившиеся к нему редакционные документы и книги. Создавалось такое впечатление, что они предполагают какие-то скрытые цели издания. По отрывочным словам можно было понять, что обыск производился по инструкциям из Парижа.

Между H. Н. Чебышевым и французским офицером произошел интересный разговор. Старший офицер вдруг спросил:

– Pourriez-vous indiquer l’auteur de l’article «Les Patriotes de Paris» dirigé contre Miloukoff?

– Mais certainement, monsieur, – c’est moi même…[5]

На вопрос: «Pour quelles raisons M. Miloukoff jouitil d’une protection si exceptionnelle du gouvernement français»[6], француз ответил:

– Miloukoff est un homme politique qui lutte contre le bolchévisme…[7]

Стало ясно, что обыск связан как-то с личностью Милюкова. Самому офицеру было, видимо, неловко и он несколько раз извинялся:

– En France, chacun peut publier ce qni lui plaît: nous avons la liberté de la presse. C’est tout autre que chez vous sous l’empereur Nicolas II. Mais ici, voyez vous, nous sommes en état de guerre avec les turcs. Les turcs peuvent se relever à chaque moment, nous n’avons pas encore la paix…[8]

Через некоторое время в «Последних Новостях» появилась статья за подписью Милюкова, оповещавшего читателей, что ввиду имевшихся сведений о кознях против него Милюков через «друзей» передал «документы» французскому министерству иностранных дел.

Во всяком случае, за спиной П. Н. Милюкова чувствовалась могучая, хотя и не совсем удобная «протекция».

Попытки создания органа, ведающего финансами в согласии с Главным Командованием, при таком настроении европейских умов, терпели одну неудачу за другой. В согласии с французским правительством 9 декабря 1920 года был образован «Comité Russe de Secours» из пяти представителей Командования, шести представителей Финансово-Торгово-Промышленного Союза и трех представителей Красного Креста. Впоследствии он был пополнен представителями Комитета Коммерческих Банков и Земско-Городского Союза[9].

В основание этого «Делового Комитета» было положено следующее:

1. Комитет берет на себя только техническую деловую помощь представителям генерала Врангеля, которые остаются ответственными распорядителями находящегося у них имущества.

2. Деловой Комитет не берет на себя прямых забот о беженцах и лишь участвует в распределении освобождающихся от эксплуатации и реализации имущества сумм, как французскому правительству в погашение долга, так и различным беженским русским организациям.

Уже 19 февраля 1921 г. Комитет выступил с полной достоинства запиской в защиту русских интересов и имущества, находящегося в руках союзников. Записка эта находилась в резком противоречии со взглядами французского правительства. Организация Земгора с ее «аполитичностью» оказалась более покладистой и более удобной – и «Деловой Комитет» потерял всякое практическое значение.

Положение в Париже стало особенно нервным. То настроение, которое охарактеризовано приведенным выше письмом М. Н. Гирса, неудержимо росло, и М. В. Бернацкий, являвшийся представителем генерала Врангеля по финансовым делам, «сменил вехи». Российские послы гг. Гирс, Маклаков и Бахметьев при участии г. Бернацкого, 2 февраля 1921 года, постановили:

1. Армия генерала Врангеля потеряла свое международное значение, и Южно-Русское Правительство, с оставлением территории, естественно прекратило свое существование.

2. Как бы ни было желательно сохранение самостоятельной Русской армии с национально-патриотической точки зрения, разрешение этой задачи встречается с непреодолимыми затруднениями финансового характера.

3. Все дело помощи русским беженцам надлежит сосредоточить в ведении какой-либо одной организации. По мнению Совещания такою объединяющей организацией должен быть Земско-Городской Комитет помощи беженцам.

4. Единственным органом, основанным на идее законности и преемственности власти, объединяющим действия отдельных агентов, может явиться Совещание Послов. Вместе с этим, указанное Совещание, при отсутствии других общерусских учреждений, принуждено взять на себя ответственность за казенные средства и за порядок их определения[10].

Для осуществления этого положения был образован под председательством М. Н. Гирса Финансовый Совет в составе гг. Маклакова, кн. Львова и Бернацкого, и, несмотря на протесты членов «Делового Комитета» от торгово-промышленников, банков и Красного Креста, признававших по-прежнему власть Главнокомандующего, 19 февраля 1921 г. «Деловой Комитет» был ликвидирован.

Таким образом, Совещание Послов объявило себя теоретически единственным преемником Всероссийской власти, а практически вступило в тесное содружество с «демократическим» Земгором. Все материальные ресурсы, которые могли быть использованы для армии, находились теперь в чужих или враждебных руках, и на долю армии могли только попадать случайные поступления от великодушных хранителей российского достояния.

Здесь уместно припомнить нашумевшую историю о так называемом «пропавшем миллионе».

В январе 1921 г. финансовый агент в Токио перевел на нужды армии 1 000 000 франков; перевод был сделан на имя председателя Совещания Послов, М. Н. Гирса, но, несмотря на такую значительную сумму, затерялся и по назначению не дошел.

Из расследования этого дела выяснилось, что в феврале 1921 г. Финансовый Совет, в соответствии с принятым взглядом Совещания Послов, что единственной объединяющей организацией по помощи русским беженцам является Земско-Городской Комитет, передал 1 000 000 франков кн. Львову. Кн. Львов в официальном отчете сообщил, что часть означенной суммы уже израсходована в соответствии с планом, утвержденным Главнокомандующим, на улучшение материального и санитарного быта войск, остаток же этой суммы поступит на те же цели. Таким образом, Финансовый Совет мог думать, что этот миллион пошел в соответствии со своим назначением.

Между тем ни Главнокомандующий, ни кто-либо из подведомственных ему органов этого миллиона не получали. Если предположить, что миллион этот был направлен в организации Земского и Городского Союза на помощь армии через их посредство, то, во-первых, для установления этого не было никаких данных, а во-вторых – оставалось ложным утверждение кн. Львова, что сумма израсходована в соответствии с планом, утвержденным Главнокомандующим, так как ни одна из общественных организаций никакого плана помощи на его утверждение не представляла.

Таким образом, кн. Львов дал заведомо ложное освещение в своем отчете и присвоил не принадлежащие Земгору деньги.

Все это дело в полной мере выявилось только в марте 1922 года, когда председатель Временного Комитета Всероссийского Земского Союза А. С. Хрипунов вышел из Земгора и опубликовал свое письмо кн. Г. Е. Львову с целым рядом обвинений против председателя Земско-Городского Комитета. В числе этих обвинений А. С. Хрипунов указывает на «сокрытие от Земско-Городского Комитета действительного назначения полученных от Финансового Совета 20 000 фунтов стерлингов на нужды армии».

Борьба с левой общественностью была опасна постольку, поскольку от нее зависели средства армии и поскольку она влияла на отношение иностранцев. Но внутренней опасности левая общественность никогда не представляла.

Попытки левых кубанских деятелей вновь поднять старые счеты с центральной властью и преподнести все это на демократическом блюде явно успеха не имели.

Кубанский Войсковой Атаман Иванис, протестуя против неправильного, по его мнению, созыва Краевой Рады на Лемносе, письмом от 25 декабря 1920 г. объявил о разрыве договора о совместных действиях казаков с генералом Врангелем, потому что «Кубань не может признать целесообразным вести борьбу совместно с силами, скомпрометировавшими себя, как генерал Врангель, своей реакционной политикой». Вследствие этого г. Иванис заявил, что «остатки Кубанской армии просит считать на положении беженцев, находящихся под защитой французского правительства», и что «дальнейшую судьбу беженцев Атаман и правительство Кубани вверяют своим покровителям, французскому правительству, признавшему мировое значение борьбы кубанцев в составе Вооруженных Сил Юга России с большевиками».

Такое юмористическое заявление не имело никакого действия. Атаманом был избран генерал Науменко. Но, подчиняясь общему гипнозу слов и понятий, 14 января 1921 г. казачьи атаманы образовали «Объединенный Совет Дона, Кубани и Терека», Положение о котором гласило, что «Дон, Кубань и Терек, сохраняя неприкосновенными свои конституции, – по вопросам внешних сношений, военным, финансово экономическим и общеполитическим действуют объединенно», и что «все сношения, исходящие от Объединенного Совета Дона, Кубани и Терека, производятся одним из атаманов по уполномочию Совета»[11]. – Правда, в соглашении говорится, что атаманы считают «необходимым продолжение вооруженной борьбы с советской властью при полном единении всех русских сил и сохранении единого военного командования», но указывается мотив совершения такового акта, как стремление видеть Россию «построенной на демократических федеративных началах».

Проповедь этих «демократических начал» в демократической казачьей среде, правда, успеха не имела.

В декабре 1920 г. Донской атаман генерал-лейтенант Богаевский обратился за помощью к донцам «некрасовцам», жившим уже долгие годы в Турции, с просьбой «оказать содействие к размещению части донских беженцев». Вспоминая историю «некрасовцев», Атаман напомнил, что «много лет тому назад ваши деды покинули родную Россию, уходя от преследования жестокой власти…»

«Некрасовцы» ответили так:

При таком отношении казачества, декларация Объединенного Совета Дона, Кубани и Терека не могла принести существенного вреда, но на общем деле она должна была отразиться весьма неблагоприятно. Упоминание о «демократических началах» как бы являлось упреком Главному Командованию за отсутствие этих начал в его политике – и упреком, исходящим от авторитетных военных лиц, занимающих ответственное положение. «Объединенные действия по вопросам внешних сношений» указывали на эмансипацию от Главного Командования и нарушали то единство общего фронта перед иностранцами, которое было так важно в этот момент. «Последние Новости» при ближайшем участии казачьего представителя, г. Харламова, тщательно раздували и углубляли значение происшедшего «раскола», указывая на необходимость для казачества самостоятельных действий.

Совершенно ясно, что центр тяжести всего спора с казачьими атаманами сосредоточился в вопросе «о праве самостоятельных сношений». В самом акте об образовании Объединенного Совета указывалось только на «объединенные действия», против чего Главное Командование, конечно, ничего не возражало. Но неявно за этим сквозило утверждение самостоятельности сношений, что Объединенный Совет стал фактически проводить в жизнь.

Престижу Главного Командования наносился удар из собственных рядов. Необходимо припомнить, с каким трудом отстаивался Главнокомандующим принцип единой русской власти и как этот принцип был дорог для всех, кто за русской эмиграцией видел не только одних распыленных беженцев. Однако Объединенный Совет упорно стоял на своей позиции.

Только тогда, когда для самих атаманов требовалась действительная защита, они забывали о своих суверенных правах и обращались за помощью к Главнокомандующему.

В письме от 7 июня 1921 г. Донской атаман генерал-лейтенант Богаевский после обыска, произведенного у него союзной полицией, напуганный обывательскими слухами о грозящем ему аресте и высылке в советскую Россию, просил заступничества генерала Врангеля перед англичанами и писал: «Пусть еще раз сделают у нас обыск, заберут все, что у нас еще осталось: мы бессильны… Но погибнуть из за жадности некоторых мерзавцев – слишком тяжело…»

Однако сознание своего бессилия не мешало Объединенному Совету принимать очень высокомерный тон по отношению к генералу Врангелю. Рядовое казачество очень отрицательно относилось к таким проявлениям «суверенности». В письме от 26 февраля 1921 г. командир Кубанского корпуса генерал-лейтенант Фостиков писал войсковому Кубанскому атаману генерал-майору Науменко: «Наши атаманы Букретов и Иванис нас обманули и мы чтобы иметь своего представителя и защитника выбрали Вас своим войсковым атаманом для того, чтобы Вы, защищая интересы кубанцев, шли рука об руку с Главнокомандующим, которого мы считаем единственным руководителем вооруженных противобольшевистских русских сил. Мы – солдаты и приказ нашего Главнокомандующего для нас закон. Мы против Вашего разрыва с Главнокомандующим, это говорит наша совесть в защите интересов Кубанского корпуса и общего нашего русского дела. Мы – солдаты, а посему разрешений политических и экономических вопросов на себя не берем. Мы воюем за счастье России и Кубани. Политическая и экономическая работа принадлежит Вам с Главнокомандующим. Втягивать в политику своих подчиненных офицеров и казаков мы не имеем права».

Разрыв с Объединенным Советом произошел в вопросе о Русском Совете, условием вхождения в который атаманы поставили реконструкцию его состава и признание Главнокомандующего «техническим органом», подчиненным коллективному Совету.

В ряде заседаний, созванных по этому поводу, представители Русского Совета, естественно, потребовали ответа на главные вопросы: отказывается ли Объединенный Совет от права самостоятельных сношений и допускает ли возможным выступления своего представителя г. Харламова на столбцах «Последних Новостей», не только обливающего грязью Главнокомандующего, но отрицающего армию вообще?

Из протоколов этих заседаний вырисовывается интересная картина. Один из казачьих представителей, г. Букановский, заявил, что «казаки не рассматривали никогда Главнокомандующего носителем Всероссийской Верховной власти, ни Колчака, ни Деникина; только в Крыму, по договору, общегосударственные сношения передавались Главнокомандующему». Другой представитель, г. Скобцов, сказал, что «Россия антибольшевистская не только здесь: и в Париже, и в Совещании Послов, и в Совещании Учредительного Собрания… Харламов действует по полномочию объединенного казачества, и в образе его действий казачество неправильностей не усматривает… Право самостоятельных внешних сношений вытекает из конституции отдельных казачьих образований…»

Пропасть между двумя течениями была, как видим, слишком велика. 12 июня 1921 года Русский Совет признал договор с казачеством 22 июля в 1920 г. расторгнутым по вине казачьих правительств. Сообщая об этом войсковым атаманам, Главнокомандующий писал: «Я считаю своим долгом заявить, что я по-прежнему буду неустанно заботиться о казаках, наравне с прочими частями возглавляемой мною армии. Если Вам угодно будет посетить войсковые лагери, я не сомневаюсь, что Вы лично в этом убедитесь».

Ответное постановление Объединенного Совета, полное упреков по адресу Главнокомандующего, было с восторгом перепечатано в «Последних Новостях» в № 367 от 29 июня 1921 г. Гг. Милюков и Харламов думали этим опубликованием окончательно погубить престиж генерала Врангеля не только среди общественного мнения, но и среди самого казачества. Однако расчеты эти оказались неверными.

Все осталось по-прежнему. Заботы Главнокомандующего о казаках простирались до того, что в конце 1921 г. почти возник конфликт с французами, желавшими в первую очередь вывести части из Галлиполи, а затем с Лемноса: генерал Врангель настоял, чтобы в первую очередь эвакуировались казаки, заключенные в «водяной тюрьме». Казачество по-прежнему верно шло за своим Главнокомандующим и по-прежнему восторженно встречало его появление в казачьих частях.

От всей этой истории остался лишь документ человеческого честолюбия.

Следует отметить, что много позже, перед самой Генуэзской конференцией, объединенные атаманы прибыли в Париж и при содействии г. Харламова имели свидание с «учредиловцами» и г. Милюковым.

Но в ряде других подобных документов, действий, разговоров и слухов, – он рисует нам интересную картину того, как все эти нажимы слева протекали безболезненно для организма армии: левые друзья не имели доступа к ее сердцу. Все эти действия необычайно осложняли и без того трудное положение Главнокомандующего: лишали его материальных средств, создавали трудность в сношениях с иностранцами, возбуждали шатание в беженской среде.

Но в глубинах армии – они только спаивали ее со своим Главнокомандующим. Для солдат, казаков и офицеров не имело никакого значения, сколько голосов будет иметь казачество в Русском Совете, но для них было существенно важно знать, что на вершине всего стоит человек, который провел с ними тяжелый поход, не бросил, продолжает о них заботу и воюет со всеми за их существование.

Но, может быть, еще важнее было сознание того, что человек этот несет на себе бремя российской власти, пусть теперь непризнаваемой и эфемерной, но для каждого дорогой и близкой: ибо только это сознание оправдывало страдания людей и делало их пребывание на чужбине нужным и осмысленным.

В борьбе с левой общественностью Главнокомандующий, естественно, нашел себе союзников среди правых.

Необходимо отметить, что под «правой» общественностью следует разуметь далеко не то, что в глазах определенной части общества окрашивается специфически черным цветом.

В. Л. Бурцев, уверенный в единственной возможности власти, если ее будут осуществлять «Юреневы и Чайковские», – был в этом «правом» лагере. Проф. И. П. Алексинский, все еще носящий по старой памяти штамп «народного социалиста», был с нами. С нами был кн. Павел Долгоруков, хранитель устоев кадетской партии. С нами были правоцентральные фигуры А. И. Гучкова и В. В. Шульгина. С нами были А. Ф. Трепов, Н. Е. Марков и все будущие столпы официального монархизма.

Но, самое главное, – с нами была подавляющая масса неорганизованного русского беженства.

«Правый фланг», поддерживавший армию, был не столько политической, сколько психологической приводы. Для них важен был не принцип монархии, но была нестерпима острая боль от потери русской государственности и горячее желание поддержать ее обломки: они чувствовали, что обломки эти находятся в армии. Для Бурцева и Долгорукова – на этом кончалась психологическая потребность честной и мужественной поддержки; для Трепова, Маркова – поддержка эта сливалась с воспоминаниями о другой армии, при других временах, – старой Российской Императорской армии и ее непререкаемом Вожде – Русском Даре.

Но каково бы ни было психологическое «приятие» армии, все эти люди, от Бурцева до Маркова, искренне и безоговорочно были ее друзьями.

В этом широком фронте было мало организованности; но и не было политиканства. Мотивы поддержки армии, как уже указано выше, были не политическим расчетом, но психологической потребностью. Чувства не были оформлены партийными съездами и сжаты обязательными тисками постановлений. И огромная масса русского беженства, по своей природе монархического, не имела своих политических вождей и тянулась к центру русской эмиграции – Русской армии.

Сильной опорой для армии послужило образование в Париже и во всех крупных центрах «парламентских комитетов».

«Парламентские комитеты» состояли из бывших членов законодательных палат – Государственной Думы и Государственного Совета. В противоположность Съезду Членов Учредительного Собрания, они не претендовали ни на какую «преемственность» в смысле своего права на выражение народной воли. Объединенные формальным признаком принадлежности к законодательным палатам, по существу они были объединены только общим стремлением поддержать русское имя и русскую государственную идею.

Значение этих комитетов было огромно.

Поскольку для широкой публики был важен демократический штамп и поскольку на нее действовали демагогические приемы ораторов «учредилки», – постольку для деловой, незаметной, но необходимой работы были ценны старые русские парламентарии. Как ни мал был стаж российского парламента, – в него влилось много людей подлинного опыта, и много имен говорило не только человеческому сердцу, но и уму. Среди наших русских парламентариев были лица, связанные деловой работой с крупными иностранными деятелями, и это должно было оказывать большое влияние.

Душою этих организаций – в общем масштабе – были А. И. Гурко и А. И. Гучков.

Здесь мне кажется совершенно необходимым остановиться на одном из них – А. И. Гучкове. Есть фатальные обвинения, которые преследуют людей и которые становятся особенно популярными. Монархиста В. В. Шульгина упрекали в том, что он убедил Государя отречься от престола, хотя решение это было принято до его приезда и независимо от него: по вышедшим воспоминаниям Шульгина[12] мы знаем все детали и все мотивы его поездки в Псков. Точно так же на А. И. Гучкова легла тень обвинения в составлении «приказа № 1», когда документально установлено, что к приказу этому он никакого отношения не имел и принял все меры, чтобы его парализовать[13]. Тем не менее обвинение это очень популярно. Один из видных генералов писал Главнокомандующему в октябре 1920 года (в Крым):

Национальный Комитет все время оставался верным этому постановлению и никогда не сходил с той дружественной платформы, которая вытекала из такого мировоззрения. Работа его может быть оценена особенно в связи с тем, что, объединяя много разнородных элементов, Национальный Комитет не мог иногда выявить в полной мере яркий и определенный политический курс. Но в моменты тягчайших испытаний Русской армии, в общем хоре голосов, вставших на ее защиту, Национальный Комитет умел подыматься до того истинного пафоса, который отвращал события, казавшиеся неотвратимыми.

Таким образом, после левых демонстраций общественного мнения, уже назревали правые течения русской общественности, особенно заметные вблизи пребывания самой Русской армии. Действительно, близость к людям, пережившим катастрофу, и осязание происходящей борьбы спасали многих от парижских увлечений. Здесь бился пульс настоящей жизни. Здесь затухали слова, готовые литься рекой в парижских салонах. Здесь было не теоретическое рассуждение, а подлинное соприкосновение с величайшей русской драмой.

В связи со всей этой обстановкой общественные деятели в Константинополе заняли сразу самое определенное отношение к Русской армии. По прибытии генерала Врангеля в Константинополь они обратились к нему 17 ноября 1920 года со следующей декларацией:

Декларацию эту подписали представители многочисленных русских организаций, в том числе П. Юренев, Г. Алексеев, С. Глазов, г. Тесленко и др., из которых многие, через самый короткий промежуток времени, совершенно отказались от мыслей, изложенных в приведенной декларации.

Но тем не менее в этой обстановке борьбы с иностранцами создавалась атмосфера того непартийного делового общения, которая дала возможность осуществить идею Русского Совета[14].

В основание «Положения о Русском Совете» была принята та же мысль, которая так ярко выражена в приведенной выше декларации общественных организаций и которая базируется на признании «преемственности власти». Мысль эта была необходима по целому ряду причин. Во-первых, если армия мыслилась, как главное ядро русского объединения, то необходимо было подчеркнуть идею «преемственности власти», которая одна могла ее одухотворить и являлась основой ее существования. Исключение этого понятия – делало бы армию ненужным придатком к общебеженской массе. Во-вторых, – эта мысль была необходима, чтобы противопоставить общественную организацию при армии тем объединениям, которые тоже претендовали на общерусское значение, как Съезд Членов Учредительного Собрания, Совещание Послов, или которые стали на путь обособленного сепаратизма, вроде Объединенного Совета Дона, Кубани и Терека. Наконец, только это признание давало основание начать борьбу за обладание теми материальными ресурсами, которые остались за границей от Российского Государства.

Самое «Положение» было составлено в результате длительных переговоров с общественными организациями. Правая организация «Союза Спасения Родины» в своем проекте прямо указывала, что Совет «должен иметь совещательный характер и не обладать никакими исполнительными функциями», причем члены Совета назначались Главнокомандующим из числа лиц, рекомендованных различными организациями. Согласительная Комиссия Парламентского Комитета в Константинополе с представителями различных общественных организаций выработала начала, положенные в основу утвержденного «Положения». В проекте Парламентского Комитета говорилось о «преемственной Русской Власти, осуществляемой Главнокомандующим Русской армией в единении с общественными силами, борющимися против большевизма». Состав его определялся выборными членами и членами по приглашению Главнокомандующего. Политический Объединенный Комитет («ПОК»), объединяющий левые течения либеральной общественной мысли, под влиянием работы формально не отколовшегося от кадетской партии П. Н. Милюкова, позиции Совещания Послов и боязни открытой и прямой борьбы, к марту месяцу 1921 года стал явно отступать от своей же декларации и формулировал первый пункт проекта «Положения», исключив из него понятие «преемственной власти» и ограничив его компетенцию местным значением, как соглашение между Главнокомандующим, Политическим Объединенным Комитетом и Парламентским Комитетом в Константинополе.

В результате согласования отдельных пунктов Главнокомандующим было утверждено Положение о Русском Совете, которое почти воспроизводило проект Согласительной Комиссии Парламентского Комитета.

Русский Совет открылся 5 апреля 1921 г. речью Главнокомандующего. Изложив общую обстановку, при которой образовался Русский Совет, генерал Врангель сказал членам Совета: «Вы будете блюстителями единого фронта русской государственности. Вам предстоит воплощать это начало перед миром». Среди задач, стоящих перед Советом, первой ставилось – «возвысить голос в защиту Русской армии», а как главное задание – «взять на себя сохранение остатков государственного достояния для расчетливого и целесообразного использования их в интересах русского дела». Характер взаимоотношений с русской общественностью был очерчен следующими словами: «Деятельность Совета должна протекать вне обособленных домогательств партийных образований. Они давно обратились в пережитки, утратившие смысл прежнего своего предназначения. Но даже эти партии, как бы цепко они ни держались прошлых своих заданий и тактических приемов, свободно могли бы идти теперь сомкнутым строем к осуществлению бесспорных и очевидных задач текущего времени. Подобное слияние усилий могло бы последовать, конечно, при условии, если бы в сердцах отдельных деятелей образ страдалицы-Родины заслонил угасающую жизнь отживших свой век политических сочетаний».

Опубликованию Положения о Русском Совете предшествовали новые длительные переговоры с представителями общественных организаций. В предварительном совещании на яхте «Лукулл» 7 марта 1921 г. П. П. Юренев подчеркнул характер «совещательности» Совета, что, по его мнению, должно мешать «импонировать Западу и нашим общественным кругам». Характер Совета, по мнению г. Юренева, должен быть «не деловой, а политический, боевой, в состав которого вошли бы лица с большим политическим именем». А. С. Хрипунов считал, что «создание Русского Совета теперь несвоевременно: это необходимо было сделать в ноябре, или создавать его, когда мы будем вновь на русской территории». В письме от 9 марта 1921 г. П. П. Юренев предостерегал генерала Врангеля от создания органа, «выносящего решения, ни для кого не обязательные», ибо «роль факультативного советника при Главнокомандующем не укладывается в современную психологию политических деятелей, известных заграницей». Однако через несколько дней, 16 марта, г. Юренев писал, что «Политический Объединенный Комитет считает своим долгом всемерно способствовать проведению в жизнь утвержденного Главнокомандующим Положения о Русском Совете, ибо таковое почти совпадает с Положением, одобренном 12 марта сего года Общим Собранием Политического Объединенного Комитета». Таким образом, Положение о Русском Совете получило общественную санкцию самой левой из константинопольских общественных группировок: воздух Константинополя был слишком полон доброжелательства к Русской армии, что не могло не отразиться на вотуме Комитета.

Парижские настроения создали более сильную оппозицию. Н. В. Чайковский телеграфировал проф. И. П. Алексинскому, что создание Совета в настоящее время является «вредным анахронизмом» и что «партия народных социалистов, считая конструкцию Совета необщественной, единогласно признала участие в нем невозможным». Группа Национального Комитета, за подписью М. М. Федорова, П. Б. Струве, А. В. Карташова, П. Н. Финисова, Ю. Ф. Семенова, С. Н. Третьякова, А. А. Бубликова и В. Л. Бурцева, послала телеграмму, в которой указывается, что «так как в настоящих условиях Главное Командование не может притязать на значение Всероссийской государственной власти, то и подлежащий образованию при нем политический Совет тоже не может почитаться Всероссийским представительным органом, а может иметь только местное значение». А. И. Гучков в письме от 13 июня 1921 г., описывая Главнокомандующему заседание Национального Съезда, писал: «Армия была все время в большом почете, также и Главнокомандующий. Не везло только бедному Русскому Совету, которого никто не хотел признавать».

Таким образом, со стороны либеральной русской общественности к Русскому Совету было проявлено или враждебное, или сдержанно-отрицательное отношение. И только русское беженство, рассеянное по Балканским странам, главным образом в Сербии, откликнулось в целом ряде своих постановлений горячим приветом тому центру, который образовывался вокруг Русской армии.

Политическая обстановка Сербии, куда должны были переброситься значительные части контингентов, имела особое значение, как в смысле территориальном, так и в силу того обстоятельства, что в Королевстве С. X. С. Русская армия встретилась с единственным случаем организованного русского беженства.

Благодаря особенностям эвакуации состав сербского беженства был на 99 % монархически настроенным, однородно мыслящим и однородно воспринимающим.

В июле 1920 г. состоялся разрешенный правительством Королевства Съезд русских беженцев, на который попали делегаты, избранные от 70 действовавших к тому времени русских колоний. Как и должно было ожидать, демократически избранный Съезд оказался правым, в противоположность левому Земгору, созданному на антидемократических началах. Съезд этот закончился выбором Бюро Съезда Русских Беженских Организаций в составе П. В. Скаржинского, С. Н. Палеолога, вскоре назначенного Правительственным Уполномоченным по делам русских беженцев, и генерала Батюшина.

Русская армия занимала в это время Крым.

Первая мысль Съезда была о Русской армии. С необыкновенным единодушием было послано приветствие Русской армии, и делегаты разнесли по многочисленным колониям категорическое требование Съезда – главнейшую деятельность свою направлять на дело помощи крымской борьбе.

Вскоре этой жизненной общественной организации пришлось вступить в борьбу с другими общественными организациями – Союзом Земств и Городов, около которых сгруппировались немногочисленные «левые» сербского беженства. «Левизна» их была очень относительна, но на общем фоне представляла значительный контраст. «Левизна» их заключалась больше в старых общественных привычках и навыках, не свободных от тех трафаретных форм мышления, которыми была почти обязательно окрашена общественная работа в старой России.

Началась борьба между «патентованной» общественностью (кстати сказать, обладательницей денежных средств) – и общественностью новой, обладающей только своим правом избрания: защитникам демократизма приходилось теперь оспаривать и опорочивать практические результаты применения его на деле.

Острота момента усилилась после падения Крыма. Крымская катастрофа отразилась полярно-противоположно на этих двух полюсах русской общественности.

«Правая общественность» отозвалась во всех захолустьях Королевства рядом собраний и призывом к активной помощи. Тотчас по получении сведений об эвакуации Крыма С. Н. Палеолог разослал циркуляры по колониям, где между прочим говорилось: «Твердо веря в то, что с падением Крыма героическая борьба честных русских патриотов против красного ига будет продолжаться, обращаюсь к русским беженцам в Кор. С.X.С. с предложением прийти на помощь эвакуированной армии и, хотя бы добровольным самообложением, показать, что здесь, вдали от родины, русские люди чтут и помнят своих героев, отдающих силы и жизнь спасению гибнущего отечества». Горячий призыв С. Н. Палеолога был услышан, и был образован «Фонд имени генерала Врангеля», в который было собрано свыше 80 000 динар.

«Левая общественность» восприняла катастрофу как подтверждение своего прежнего скептицизма и как основание для полной эмансипации от «павшей» российской власти. С падением Крыма формальные связи стали необязательны: представители «левой общественности» становились на собственные ноги. В кулуарах одного учреждения, ведающего помощью беженцам, можно было услышать циничное замечание по вопросу об оказании помощи инвалиду: «Врангель его попортил, пусть он ему и платит».

Борьба обострялась. Правительственный Уполномоченный С. Н. Палеолог, а за ним и громадная масса организованного беженства, заняла резкую позицию по отношению к Совещанию Послов, поведение которого считалось «предательством»: в Главнокомандующем по-прежнему видели преемника Российской Власти. Отношение беженцев было настолько нервное, что когда приехали в Белград представители Земгора, кн. Львов и Зеелер, на дверях отеля, где они поместились, появился плакат, по сербским законам оклеенный гербовой маркой, со следующим объявлением: «Здесь остановились предатели кн. Львов и Зеелер. Лица, желающие плюнуть им в физиономию, благоволят записываться в очередь».

Все это чрезвычайно осложняло политическую обстановку. Но во всей этой сложной обстановке правая белградская общественность стояла на должной высоте. В тяжелый момент французского ультиматума о выселении армии в Бразилию и советскую Россию русское беженство в Сербии, руководимое С. Н. Палеологом и П. В. Скаржинским, встало, как один человек, – и из 250 существовавших в то время колоний посыпались вопли о спасении армии.

Когда тяжелое дело расселения армии по Балканским странам было осуществлено, и 1 марта 1922 г. в Белград прибыл Главнокомандующий, – его встречала на вокзале многотысячная толпа, встречала не только как Главнокомандующего, но как своего Верховного Вождя.

Это было подлинное, искреннее и ничем не обусловленное чувство: таким же оно осталось у беженцев и поныне. До сих пор, при появлении в колониях, Главнокомандующий является предметом горячих и искренних оваций. Русское беженство в Сербии не может вычеркнуть ни заслуг Русской армии, ни неотделимого от нее генерала Врангеля.

Но на безоблачное, казалось бы, небо, уже тогда, в марте 1922 г., набегали тучки. Съезд в Рейхенгалле оформил монархические настроения провозглашением монархической программы. Впервые после революционного разгрома выявлялась монархическая партия, и на поверхности появились, уже с другой стороны, старые «патентованные» вожди. Вместо прежнего задания – помощи национальному делу – появилось новое: борьба за овладение армией. Заслуги перед армией со стороны правых кругов казались настолько велики, что давали основание считать, что наступил момент сделать из армии и орудие политической борьбы. Успехи левых кругов на почве захвата государственных средств побуждали правых на захват государственного значения.

И когда попытки эти разбились о непреклонную волю генерала Врангеля, поднялся против него целый организованный поход.

Съезд в Рейхенгалле[15], имевший место 29 мая – 6 июня 1921 года и объединивший монархические течения русской эмиграции, послал Главнокомандующему следующую телеграмму:

Телеграмма, как видно из ее текста, была составлена в духе той национальной платформы, которая дело поддержки армии не связывала ни с партийной принадлежностью, ни с определенными лозунгами; но в заседаниях Съезда оформлялась уже определенно-монархическая партийная тенденция. Эта тенденция выразилась в принятии положения, что «единственный путь к возрождению великой, сильной и свободной России – есть восстановление в ней монархии, возглавляемой законным Государем из Дома Романовых, согласно основным законам Российской Империи».

С точки зрения общественной, Съезд в Рейхенгалле явился явлением положительным, ибо впервые, после долгого промежутка, организовалась та часть русской общественности, которая не только существовала, но в русской эмиграции представляла значительное большинство. Созывом Съезда в спектре политических группировок заполнялось место, бывшее до того пустым, что явно не соответствовало действительности.

Однако провозглашение принципа «Царя из Дома Романовых» конкретизировало монархические чаяния и конкретизировало тоже в мере, не соответствующей действительной обстановке. В условиях беженства трудно было говорить о «законном Царе из Дома Романовых», предрешая этим не только первую ступень – восстановление монархии в России, но и вторую – вручение прав определенному лицу. Общий монархический принцип суживался упоминанием об основных законах о престолонаследии. Вокруг толкования этих законов могло возникнуть династическое соперничество отдельных лиц, и применение его могло привести к выводам, совершенно губительным в общей обстановке.

Съезд в Рейхенгалле избрал Высший Монархический Совет под председательством H. Е. Маркова. Уже один этот выбор показывал, что Высший Монархический Совет не остановится на полдороге, но будет принимать все меры к активному проведению в жизнь всех своих постановлений. Приведенная выше телеграмма Рейхенгалльского Съезда не могла соответствовать духу Высшего Монархического Совета, который должен был предпринять новые шаги для проведения своих идей. Действительно, Высший Монархический Совет вступил на путь личных переговоров с членами династии. Однако переговоры эти ни к чему не привели. Государыня Императрица Мария Феодоровна категорически уклонилась от какого-либо выступления, а Великий Князь Николай Николаевич наотрез отказался возглавить монархическое движение.

Неуспех в этих переговорах побудил Высший Монархический Совет на новые действия, и первый шаг в этом направлении предстояло сделать на созванном в ноябре того же года Заграничном Русском Церковном Собрании в Сремских Карловцах, известном под наименованием Карловацкого Собора.

Говоря об общенациональных ценностях, оказавшихся за границей, нельзя не поставить на одно из первых мест Русской Православной Церкви.

Церковная жизнь и церковные вопросы мало интересовали широкую русскую публику в дореволюционной России. Церковь объявлялась достоянием «некультурных классов», или специалистов, занимающихся религиозно-философскими вопросами. Поверхностный позитивизм, поверхностное решение самых сложных проблем – все это заражало русские интеллигентские круги.

Перенесенные испытания резко изменили отношение русского беженства к вопросам религии. То, что было необходимым обрядом, отбыванием определенной повинности, стало внутренней потребностью. Везде, где появлялась русская эмиграция, – будь то воинская часть, или группа людей, заброшенных в чужеземный городок, – первая мысль после того, как оседали люди, была мысль о создании храма. С трогательной любовью делались походные церкви; с трогательной любовью писались иконы, изготовлялись церковные сосуды. В то время, как в старой России 90 проц. семинаристов шли в «светские школы», много молодых людей теперь шло, совсем не из духовной среды, на богословские факультеты. Образовывались религиозно философские кружки, где принимали участие не изысканные теологи типа Мережковского, а простые люди, ищущие Божьей правды.

Причины этого движения сложны и многообразны. Тут были и душевные потрясения, которые требовали новых устремлений; тут была и жажда услышать родные звуки и увидеть родную обстановку. Рядом с сербской православной церковью устраивалась своя, пусть убогая, но русская часовня. В ней было теплее, уютнее, интимнее. В ней служил русский батюшка – и в ней русский изгнанник забывал о своем беженстве.

Русская Церковь, как и Русская армия, отражали две стороны великой национальной России. Они должны были оставаться незыблемыми надпартийными столпами, поддерживающими друг друга, чуждыми мелочных интриг и политиканства.

Союз Церкви и армии в условиях беженства был не искусственный, но необходимый и внутренне оправдываемый.

Председатель Высшего Церковного Управления за границей, Высокопреосвященнейший Антоний, Митрополит Киевский и Галицкий, всегда относился к Русской армии с особой чуткостью. Глубоко-образованный богослов, он был ярким патриотом и в остатках русского воинства видел носителей русской государственной идеи. По убеждениям монархист, он, несомненно, видел конечной целью восстановление русского Царя, и определенные постановления Рейхенгалльского Съезда должны были ему импонировать.

Созыв Карловацкого Собора[16] был для Высшего Монархического Совета удобным случаем распространить свое влияние на православную Церковь заграницей и через нее воздействовать на русское беженство. И, действительно, на Карловацком Соборе разгорелась яркая политическая борьба.

Страсти разгорелись оттого, что группа Маркова потребовала открыто провозгласить монархический лозунг и тем распространить постановление Рейхенгалля на Собор, говорящий от имени всей православной Церкви заграницей.

Один из видных участников Собора так описывает свои впечатления: «Вся подготовка Церковного Собора и, так сказать, инсценировка, попала в руки белградской монархической организации во главе со Скаржинским. Собор оплели такой паутиной интриг, что морально было невыносимо присутствовать на собрании, возглавляемом иерархами православной Церкви и оскверненном самой нечистоплотной политикой. На сто присутствовавших членов было только двенадцать епископов и около двадцати лиц белого духовенства, и светский элемент явился организованной партийной группой, связанной дисциплиной, подчиненной определенным партийным директивам, преследующей свои партийные цели… Марков 2-й, как в былое время на трибуне Государственной Думы, кому-то угрожал, потрясал кулаками, силясь угрозою и руганью навязать царя из Рейхенгалля»… Горечью и отчаянием дышит это письмо. Вместо высокого порыва и отдыха от политических будней он окунулся снова в обычное политическое собрание. Самый тон политических прений казался ему оскорбительным для высокого духовного Собора. Призрак Рейхенгалля встал во весь свой рост. «Я увидел своими глазами, что такое Рейхенгалль, – пишет он дальше, – это такая же партийность, как милюковская. Они готовы всеми средствами дискредитировать Главнокомандующего, подрывать его авторитет, выдвигать другого генерала… Кто-то в кулуарах пустил слух, что генералы хлопочут о возведении на престол генерала Врангеля, и епископ Вениамин целовал крест на том, что это ложь. Поднялись династические споры».

Другой участник Собора, видный генерал, пишет: «В кулуарах стали называть кандидатов на престол: Владимировичей, Дмитрия Павловича, Юсупова, Всеволода Иоанновича; называли кандидата отдельно на Украину; даже упоминали Слащева, якобы как незаконного сына Александра III. В итоге у всех перевернулись мозги»…

Товарищ председателя Всероссийского Церковного Собора в Москве, М. В. Родзянко, подвергся в заседании настоящему оскорблению. Правые делегаты подняли страшный шум и заявили: «мы, или он». Напрасно митрополит Антоний и епископ Вениамин пробовали успокоить страсти: Родзянко пришлось покинуть Собор и уехать. Политические страсти настолько разгорелись, что присутствовавший представитель сербской власти готов был закрыть собрание.

Чем же была вызвана такая буря? Приветствие от армии Собору было встречено восторженно и так же восторженно было принято предложение о приветствии Главнокомандующего: страсти разгорелись при обсуждении текста послания к армии и к русским людям. В послание к армии впервые были включены слова: «за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших», а в послании русским людям говорилось: «Да вернет Господь на Всероссийский Престол Помазанника, сильного любовью народа, законного православного Царя из Дома Романовых»[17]. Кроме этого было сделано тайное постановление – просить Великого Князя Николая Николаевича возглавить монархическое движение. Послание это было подписано всеми иерархами, кроме архиепископа Анастасия и епископа Вениамина. Потерпев неудачу после Рейхенгалля, Высший Монархический Совет повел новую атаку уже от имени Священного Собора.

Попутно правые члены Собора зондировали почву, как отнесется генерал Врангель к выставлению лозунга «За Веру, Царя и Отечество» и выражали надежду, что с расселением в Сербии этот лозунг будет выкинут, ибо в противном случае армия потеряет всех своих друзей. Также попутно пускался слух о «бонапартизме» Главнокомандующего и давалось понять, что это обвинение может быть, в случае его упорства, пущено, как оружие против него.

Один из высших иерархов писал Главнокомандующему о своих впечатлениях на Соборе: «Подробно напишу после, потому что не все еще улеглось в сердце моем: нужно успокоиться. Карловацкий Собор выяснил многое. Мы все идем по пути духовного возрождения России. А конкретно скажу: к армии – хорошее отношение, хотя в некоторой части хотелось бы большего; но благоразумие сдерживало их. Однако, нужно предполагать их желание воздействовать на армию; но это уладится. К Вам – все чувствуют, что в данный момент Вы во главе дела стоите. Но некоторые опасаются бонапартизма, сколько их ни убеждают в обратном другие. Эта боязнь происходит из хороших намерений, поэтому не особенно вините таких людей. Понять – простить. Лично я теперь окончательно убедился, что основная Ваша линия поведения взята правильно. Помоги Вам Господь Бог! Хорошо, что Вы остались в стороне и не приехали на Собор. Божий Промысел – Вы должны быть в центре – и будете, и есть. Собор вызовет движение в эмиграции. Сначала оно будет неприятное; но конец будет полезным. Посему молю Вас со всею любовию пока не делать вывода окончательного». В таких осторожных и скупых выражениях описывает иерарх то, что у мирян вылилось в негодующие письма. Но в этой осторожности и скупости выявлена вся картина происшедшего. В отношении к армии картина ясна. На фоне «опасений бонапартизма» – «нужно предположить их желание воздействовать на армию». Вовлекши с такой легкостью в политическую орбиту один из столпов российской государственности на чужбине – Русскую Церковь – Высший Монархический Совет, конечно, не мог остановиться перед штурмом на другой столп – Русскую армию.

Первый пробный шаг был сделан вскоре после Карловацкого Собора и выразился в новогодней поздравительной телеграмме H. Е. Маркова. Дух этой телеграммы очень отличался от приветствия Рейхенгалльского Съезда.

H. Е. Марков писал: «Высший Монархический Совет, являясь выразителем настроения русских людей, признающих, что единственный путь к возрождению России есть восстановление в ней законной Монархии, перед наступлением великого Праздника Рождества Христова и Нового Года поздравляет христолюбивое русское воинство и шлет Вам и водительствуемым Вами доблестным бойцам свое горячее приветствие. Высший Совет твердо верит, что, пережив все ниспосланные тяжкие испытания, предводимая Вами армия со славою войдет в освобожденную Россию и составит основу будущей Императорской армии, которая, верная заветам предков, будет служить непоколебимым оплотом законному Государю и Великой Родине».

Генерал Врангель ответил: «От лица Русской армии и своего сердечно благодарю Высший Монархический Совет за поздравления. Русская армия, верная своим вековым знаменам и штандартам, вступает в Новый Год с прежней непоколебимой верой в правоту ее дела. Ее заветы неизменны – борьба за освобождение Отечества, не предрешая форм его грядущого государственного бытия. Со своей стороны шлю Вам и членам Совета искренния поздравления с Новым Годом».

Позиция Главнокомандующего оставалась прежней.

Те симптомы, которые наметились в постановлении Карловацкого Собора, начали мало-помалу выявляться. Уже 2 декабря 1921 г., военный представитель в Берлине доносил, что Высший Монархический Совет «начинает проявлять деятельность в направлении, казалось бы, не входящем непосредственно в круг его прямых задач. Я имею в виду определенно заметное стремление среди части членов Высшего Монархического Совета внести политику в офицерскую среду. У меня есть определенные сведения, что у Совета существует намерение включить в сферу своего влияния создаваемую им особую офицерскую монархическую организацию и возглавить ее популярным среди офицеров генералом».

Необходимо отдать себе ясный отчет в той опасности, которую представляла собой эта политика.

Мне пришлось уже раньше указывать, что левые друзья не находили доступа к сердцу армии. Причин этому было много. Едва ли не главная была та, что разрушение России было произведено «левым» курсом. Трудно было забыть и то, что, при борьбе с большевиками, армия была свидетельницей не только попустительства, но и прямого предательства левых групп: началось это с московского «соглашательства», предавшего защитников Временного Правительства в руки большевиков… и кончилось прямой изменой по отношению к Верховному Правителю – адмиралу Колчаку. Левые группы как-то сохраняли при всех обстоятельствах способность дружить с более левыми – и на поверку выходило, что, казалось бы, самые лояльные группы рядом звеньев как бы непрерывно соединялись с нашими врагами: здесь существовала какая-то странная круговая порука.

Правых нельзя было упрекнуть в этом. То, что не без некоторого основания проникло в левую печать – слухи о таинственных нитях между коммунистами и правыми – касалось только отдельных представителей правого крыла и притом скомпрометированных в самих правых группах. Правые группы поддерживали всегда дух непримиренчества.

Кроме этого, правые настроения были, конечно, ближе к армии чисто психологически. Русская армия родилась из старой Императорской армии, причем родилась не в противоложение ей, а ради продолжения того дела, которое было у нее насильственно вырвано: ради защиты родины.

Революция внесла перерыв в этой преемственной обязанности. В Русскую армию стеклись воинские чины с разных фронтов, перенесшие различную судьбу и различные влияния; но основой ее, ее кадрами, были старые офицеры и солдаты, прошедшие длинный путь службы, имеющие за собою старый опыт и – что еще важнее – несущие за собою вековую военную традицию.

В моменты активной борьбы, когда этим старым офицерам приходилось чуть ли не ежедневно водить войска в бой, их воспитательное значение не могло быть так сильно. Но когда войска очутились в изгнании, когда начальники всех степеней очутились лицом к лицу с массой, они естественно переносили на нее свое влияние, – и, прежде всего, влияние той традиции, которая, конечно, была монархической.

К этому надо добавить и отношение правых и левых групп к Русской армии в тот момент, когда она очутилась в изгнании: грубо говоря, отношение к армии было в прямой зависимости от места в политическом спектре. Левые группировки или травили армию, или признавали ее «постольку-поскольку», или оказывали ей робкую поддержку. И только правые действительно открыто и безоговорочно решались ее поддержать.

Таким образом, для монархического воздействия было большое поле.

Но в самой Русской армии, т. е. в тех корпусах, которые сохраняли свою воинскую организацию, было обстоятельство, препятствовавшее превращению ее в «монархическую»: это – та воинская дисциплина, которая поддерживалась признанием авторитета начальника и заканчивалась высшим авторитетом – Главнокомандующим армии. В лице его все видели носителя высшей власти, от которого зависело то, что массе было чуждо и что звалось полупрезрительно – «политика». Те же самые традиции старых офицеров, которые создавали монархические настроения, охраняли армию от монархических выступлений: право этих «выступлений» не принадлежало рядовым чинам.

Офицеры же, не принимавшие участия в гражданской войне и ныне разбросанные по Европе, не имели этого иммунитета против партийных притязаний правых групп. Они не были связаны военной дисциплиной, которая окончилась для них с момента отречения Государя и конца Российской Императорской армии. Они не имели опыта гражданской войны, когда люди бились за ту же государственную идею, олицетворенную в новых формах власти: вне прежних понятий для них не существовало ни власти, ни обязанностей к ней.

Понятно, что агитация Высшего Монархического Совета должна была иметь среди них успех – и даже мысль создать особую монархическую армию и возглавить ее приемлемым для H. Е. Маркова генералом не должна была казаться нелепой.

Главнокомандующий исходил из другой точки зрения. На волнах российского кораблекрушения Русская армия явилась единственной организованной частью русской эмиграции, притом доказавшей свою организованность и живучесть в ряде суровых столкновений с окружающей жизнью: это была ценность, которую надо было сохранить во что бы то ни стало. Но ценность эта была дорога не только сама по себе, но как начало, способное служить для организации вокруг нее и других. Вот почему объявление политического лозунга должно было умалить ее общенациональное значение.

Кроме того, «беспредметный монархизм» был бы для армии совершенно невозможен. В Высшем Moнархическом Совете могли дебатироваться юридические трактаты о праве того или иного лица на Всероссийский Престол; армия не могла принимать участия в этих дебатах. Вслед за принятием монархического принципа должно было быть выдвинуто лицо, за которым армия пошла бы. Этого лица, приемлемого для всех, не было не только в Высшем Монархическом Совете, но и в самой династии. При таком положении вещей, вместо первого и единственного задания – организации борьбы с большевиками, армия делалась бы сторонницей того или иного претендента, что вызвало бы внутренние распри и свело бы ее значение на нет.

Опираясь только на свое личное влияние, Главнокомандующий удержал армию от вовлечения в эту борьбу и продолжал собирать вокруг ее общенационального знамени русские силы. Прежде всего – это были рассеянные по миру русские офицеры. Офицерские организации были наиболее родственными и близкими ей по духу; вот почему в первую очередь надлежало собрать их воедино и связать с основным центром через военных представителей в разных странах.

В предписании Главнокомандующего от 8 декабря 1921 г. был дан приказ о производстве регистрации офицеров. В предписании этом говорилось:

В силу этого приказывалось «произвести самую подробную регистрацию всех членов офицерских обществ и союзов, внушив им, что производимая регистрация отнюдь не носит характера мобилизационных списков».

На этом вопросе и возник с Высшим Монархическим Советом резкий конфликт.

Военный представитель в Берлине доносил 22 марта 1922 г.: «В находящийся здесь Высший Монархический Совет поступили запросы от некоторых офицерских групп, находящихся в разных странах, испрашивающих указаний, как им относиться к регистрации офицеров, производство коей предписано Вашим Высокопревосходительством. На эти запросы Высший Монархический Совет ответил, что офицеры-монархисты должны записываться в ряды Русской армии только в том случае, если она на своих знаменах будет носить девиз: „За Веру, Царя и Отечество“».

Время это совпадает с переездом Главнокомандующего из Константинополя в Сербию.

Отъезд Главнокомандующего из Константинополя превратился в сплошной триумф. Таким же триумфом явился его приезд в Белград. Громадные многотысячные толпы народа запрудили всю вокзальную площадь – и несколько дней подряд нескончаемое число депутаций приветствовало генерала Врангеля в здании Российской Дипломатической Миссии.

Монархические организации Сербии, возглавляемые П. В. Скаржинским, приняли самое горячее участие в этом чествовании. Громадное количество адресов было поднесено различными организациями – и почти в каждом из них отражались определенные монархические стремления. В адресе от русских беженцев в Королевстве С.Х.С. говорилось об «исторических основах под сенью Святой Веры Православной и мудрым водительством Законного, Божиею споспешествующею милостию, Хозяина Земли Русской». Земунская колония говорила о желании возвращения родине «Законного Помазанника Божия». Топчидерская колония упоминала о «стяге Императорской России». Парламентская группа указывала на «историческую законную и непререкаемую Власть, которая создала Великую Россию и одна может ее восстановить». Земские деятели говорили о священном завете – «За Веру, Царя и Отечество». Русские педагоги высказали пожелание «венчать на царство Законного Монарха».

Настроение было яркое и однородное, и только немногочисленные адреса – от Общества Русских Ученых, Национального Комитета в Белграде, Общества Русских Врачей, Собрания Городских Деятелей и Общества Железнодорожников – не включили в свои адреса ярко монархических лозунгов.

Несомненно, что из приезда генерала Врангеля была создана внушительная монархическая демонстрация. Та теплота и сердечность, которая была проявлена всеми без исключения, внутренне обязывала; та симпатия к монархическим лозунгам, которая должна была существовать в самой Русской армии – создавала невероятные трудности для сохранения самостоятельности. Ко всему этому присоединилась возможность уже вполне легально воздействовать на армию через переселившийся в Белград Русский Совет.

Точка зрения монархистов на свою роль лучше всего выражена в письме на имя Главнокомандующего, посланном одним из самых искренних представителей монархического течения, профессором Т. В. Локотем 23 февраля 1922 г., еще в бытность генерала Врангеля в Константинополе.

Профессор Локоть писал: «Государственный характер армии требует от нее и государственного знамени, каковым у Императорской Русской армии было знамя – „За Веру, Царя и Отечество“». Это – не партийное, но государственное знамя. Эта точка зрения разделялась и видными монархистами в Париже, и официально проводилась Высшим Монархическим Советом.

Главнокомандующий не мог отождествлять этих двух понятий. В письме своем 16 января 1922 г. генералу Краснову генерал Врангель говорит: «С величайшим вниманием остановился я на той части Вашего письма, где Вы пишете, что настало, по Вашему мнению, время с полной откровенностью поднять знамя „За Веру, Царя и Отечество“. Вы не можете сомневаться в том, что по убеждениям своим я являюсь монархистом и что столь же монархично и большинство Русской армии. Но в Императорской России понятие „монархизм“ отождествлялось с понятием „родины“. Революция разорвала эти два исторических неразрывных понятия, и в настоящее время понятие о „монархизме“ связано не с понятием о „родине“, а с принадлежностью к определенной политической партии. Нужна длительная работа, чтобы в народном сознании оба эти понятия вновь слились воедино. Пока этот неизбежный процесс не совершится, причем вне всякого, со стороны, насильственного воздействия, пока оба эти понятия не станут вновь однородными, пока понятие „монархизма“ не выйдет из узких рамок политической партии, армия будет жить только идеей Родины, считая, что ее восстановление является реальной первоочередной задачей».

В самый разгар политической борьбы, 21 августа 1922 г., генерал Врангель подчеркнул свой взгляд совершенно определенным публичным выступлением при посещении русской колонии в Турском Бечее. Председатель колонии, граф П. М. Граббе, горячо приветствуя Главнокомандующего, выразил уверенность, что наступит счастливое будущее, когда армия войдет в Первопрестольную Москву, и Русский Царь водворит на родине мир и порядок. «Мы хотели бы, – закончил граф Граббе, – услышать из уст Вождя Русской армии, что так же, как и мы, мыслят и доблестные русские воины».

В ответной речи генерал Врангель сказал: «Я не ошибусь, если скажу, что громадное большинство моих соратников мыслит будущую Россию под Московским Царем. Так мыслю и я. Однако, с той минуты, как волею судеб я оказался во главе Русской армии, и принял то знамя, которое в минуту развала России впервые поднял генерал Корнилов и на котором начертано одно слово: „Отечество“, я призываю русских людей всех оттенков политической мысли идти со мной. Армия ныне на чужбине. Она – последнее ядро национальной России. Вокруг этого ядра собираются все те честные русские люди, которые Россию ставят выше партий и лиц. Со дня, когда армия станет орудием одной определенной партии, она перестанет быть национальным ядром. Каждый из нас, русских воинов, сознательно относящийся к происходящему вокруг него, конечно, имеет определенные политические убеждения, но в целом армия вне политики. То знамя, которое из рук генералов Алексеева, Корнилова и Деникина перешло ко мне, я сохраню на чужбине. Я скорее сожгу это знамя, чем изменю начертанное на нем священное слово: „Отечество“. И тем из вас, которым армия дорога, кто учитывает ее национальное значение, я говорю: „Щадите армию, не смущайте ее, не зовите на гибельный путь“».

Мы видим отсюда, что взгляд Главнокомандующего, вполне разделяемый Русским Советом, находился в резком противоречии с общественным настроением русских беженцев той страны, которая должна была дать приют этому Русскому Совету и от которых должны были производиться дополнительные выборы в Совет. В Русский Совет вливалась новая и чуждая ему партийная струя, что должно было в корне не только изменить «партийное соотношение сил» в Русском Совете, но и самый его дух.

«Партийного соотношения сил» в константинопольском Русском Совете, прежде всего, не существовало. Условия жизни в Константинополе исключали возможность партийного оттенка. В противоположность мнению П. П. Юренева, что Русский Совет должен быть «не деловым, но политическим органом», он превратился в Константинополе исключительно в деловое учреждение. «Дел», как мы знаем, было достаточно, чтобы забыть о партийных лозунгах, ибо все «дела» покрывались одним: спасением армии и предоставлением ей возможности жить.

Благодаря отрицательному отношению к Русскому Совету со стороны левых и даже либеральных кругов, ему не удалось получить общерусского значения: его характер остался чисто местным. Но по условиям того времени это местное значение приобретало особую ценность, ибо ближайшая задача его сводилась к местным действиям, имеющим для армии гораздо большее значение, чем общие лозунги.

С переездом в Сербию – самое главное назначение Русского Совета было уже осуществлено: армия расселилась по Балканским странам, была материально обеспечена, приспособлялась к новым условиям жизни. Армия была спасена. Оставались «текущие дела», и терялся пафос непосредственной и упорной борьбы.

В этой обстановке естественного замирания Русского Совета в него вливался новый элемент с определенными политическими заданиями. Политическая работа монархических организаций, вплоть до совета воздерживаться от регистрации, если не будет выкинут монархический лозунг, заставляла быть настороже старых членов Русского Совета. Новые члены – все представители правых монархических организаций – в свою очередь видели в другой половине Совета прежде всего своих политических противников. С их появлением, совершенно с другой стороны, осуществлялось пожелание г. Юренева о создании «не делового, но политического органа», и как раз в тот момент, когда политическое положение требовало величайшей осторожности.

Справа и слева стала вноситься политическая страстность. Вместо прежнего делового органа Русский Совет становился ареной для чисто политической борьбы.

Это побудило Главнокомандующего внести предложение о прекращении деятельности Русского Совета.

Последнее заседание Русского Совета в Панчеве 20 сентября 1922 г. было бурным. Часть членов высказалась против закрытия Совета – по причинам формальным и по существу. С формальной стороны указывалось, что роспуск Совета противоречит Положению о нем. По существу – что нет серьезных мотивов для роспуска, и что значение Русского Совета продолжает оставаться прежним. Однако было констатировано, что при отрицательном отношении Главнокомандующего к Русскому Совету, дальнейшее его функционирование было бы бесцельным – и Совет постановил прекратить свое существование.

Функции наблюдательного органа по вопросам финансовым перешли к нескольким лицам по назначению Главнокомандующего, составившим Финансово-Контрольный Комитет.

Интересно отметить речь председателя собрания В. П. Шмита, одного из противников закрытия Русского Совета. Отметив разногласия между членами Совета и Главнокомандующим, В. П. Шмит сказал: «Мы никогда не должны забывать, что разногласия эти не должны выливаться в борьбу, в огульные обвинения. То, к чему это приводит, нам хорошо известно по недалекому прошлому. Несмотря на чувство горечи, вызванное нашими разногласиями, для достижения общей нам всем цели – эта поддержка должна быть неизменной».

Через три дня, в последнем заседании президиума Русского Совета, генерал Врангель утвердил постановление о прекращении его существования. При этом Главнокомандующий сказал:

Таким образом, Русский Совет прекратил свое существование. Возгоревшаяся через него борьба за овладение армией была потушена.

Но рассматривая эту страницу происходившей борьбы, мне до сих пор не ясно, не был ли роспуск Русского Совета «политической ошибкой», как на последнем его заседании сказал граф В. В. Мусин-Пушкин?

Для меня очевидно, что в новой обстановке Русский Совет терял свое значение сплотившейся вокруг капитанского мостика команды в час кораблекрушения. Достичь «партийного» равновесия было легко – назначением согласно Положения о Совете соответственного числа членов для «нейтрализации» фланга. Но это было бы внешнее равновесие – и из смеси воды и масла не получилось бы больше однородной эмульсии.

Да, для Русского Совета начинался новый период партийных схваток. В этой взаимной борьбе Русский Совет едва ли бы мог принести непосредственную пользу Русской армии.

Но тем не менее, оставался бы центр русской общественной мысли в непосредственной близости к Русской армии. «Русский Совет важен не тем, что он делал, а тем, что он был», – сказал в своей речи граф В. В. Мусин-Пушкин. Кто знает, может быть, эта близость к Русской армии удержала бы некоторых партийных деятелей от тех ошибочных шагов, объективно вредных для самой армии, которые начались тогда, когда эта непосредственная близость прекратилась? И кто знает – в последующих попытках русских людей найти объединяющий центр – не потянулись бы люди к тому центру, который, может быть, ничего не «делал», но уже «был»?

Ответить на эти вопросы трудно. Но они не могут не возникнуть, если беспристрастно и спокойно изучать то, что стало уже достоянием истории.

Вскоре после роспуска Русского Совета уже стала проявляться активная деятельность монархистов, сперва в форме усиленной пропаганды лозунга «За Веру, Царя и Отечество», а потом и в смысле шагов к созданию обособленной военно-политической организации: все эти действия производились теперь «через голову Главнокомандующего».

Уже 23 декабря 1922 года военный представитель в Константинополе доносил, что монархическая пропаганда развивается, причем во время пребывания здесь генерала Мартынова, приезжавшего в Константинополь по делам галлиполийского отряда, была сделана попытка привлечь его – а с ним и отряд – к участию в монархическом движении, попытка, разумеется, встретившая в лице генерала Мартынова должный отпор.

В мае 1923 года Парижский Союз Участников Великой Войны на общем собрании своих членов, по предложению одного из участников, «скинуть забрало», единогласно ввел в Устав Союза девиз «За Веру, Царя и Отечество». Этот шаг несомненно должен был вызвать подражание и во всяком случае иметь на офицеров большое влияние. Тот же военный представитель в Константинополе в донесении от 30 мая 1923 г. сообщил, что в местном Офицерском Союзе «произвело чрезвычайно сильное впечатление описание заседания Парижского Офицерского Союза. Морские офицеры заключают из этого, что таковой лозунг надо было выкинуть и остальным военным союзам, ибо, очевидно, Парижский Союз, имея во главе весьма солидных руководителей, совершил этот акт, вполне учитывая его серьезность и его своевременность».

Этот шаг Парижского Союза отвечал не только настроению офицеров, но в их глазах мог, действительно, казаться и серьезным, и своевременным.

Великий Князь Николай Николаевич не находил возможным открытое свое выступление, но имя его было названо, и названо не только политическими организациями, но самой Русской армией. В мае 1923 г. генерал Врангель впервые сказал в своей публичной речи: «Если бы Великому Князю удалось объединить вокруг себя русских людей, я, зная, каким обаянием Его имя пользуется среди нас, был бы счастлив повести армию за Ним». Таким образом, мнение Великого Князя было для Русской армии не только ценным и авторитетным, но морально обязательным.

Великий Князь, переехав в окрестности Парижа, принял ряд общественных деятелей, однако, категорически отклонив все попытки добиться какого либо «выступления»: время для этого он считал не назревшим. Его взгляды на «возглавление», как подтвердились потом из его бесед и деклараций, в точности совпадали со взглядами Главного Командования: непредрешение формы будущего правления в России и возможность возглавления широко-национального, а не только монархического движения. Взгляды эти были известны Главнокомандующему и целому ряду принятых Великим Князем лиц, но, при категорическом требовании не упоминать его имени, не могли быть широко обнародованы. Вследствие этого штабом Главнокомандующего было издано только короткое сообщение, в котором было сказано, что «говоря об армии, Великий Князь отметил, что, как не раз уже указывал и Главнокомандующий генерал Врангель, ее единственной целью должно быть свержение советской власти; армия, к каковой Он одинаково причисляет и Офицерские Союзы, должна быть вне всякой политики и верить, что Вожди поведут ее верным путем!»

В противоположность этому, Высший Монархический Совет опубликовал свою сводку от 1 августа 1923 г., где говорилось, что в беседе с председателем Парижского Союза генералом Гулевичем «Великий Князь высказался одобрительно по поводу принятия Союзом лозунга – „За Веру, Царя и Отечество“»[18]. Начиналась беззастенчивая спекуляция именем Великого Князя, тем более губительная, что установить истину мог только один Великий Князь, которому политические соображения не позволяли громко сказать свое веское слово.

Интересно отметить, что категорическому утверждению сводки, цитируемой выше, предшествовал обмен писем между начальником штаба Главнокомандующего генерал-лейтенантом Миллером и председателем Высшего Монархического Совета H. Е. Марковым. Указав на распространяемый правыми организациями слух о готовности Великого Князя возглавить монархическое объединение под лозунгом: «За Веру, Царя и Отечество» и что Великий Князь ожидает поддержки со стороны армии, генерал Миллер писал 7 июня 1923 г.: «Вам хорошо известна, многоуважаемый Николай Евгеньевич, точка зрения Великого Князя на этот вопрос, а именно, что она совершенно не совпадает с приписываемой здесь». «Великий Князь, – писал генерал Миллер, – еще раз подтвердил мне сегодня, что армия должна быть вне политики, вне всяких споров о преимуществах того или иного строя».

H. Е. Марков ответил пространным письмом от 7 июля 1923 г., где категорически отрицал, что монархистами распространяются слухи о готовности Великого Князя возглавить национальное монархическое объединение под лозунгом «За Веру, Царя и Отечество», ибо, писал Н. Е. Марков, «Великий Князь действительно ни под этим лозунгом, ни под каким либо иным возглавить всенародное движение не обуславливал».

Но это было в частной переписке – и эта переписка ни к чему не обязывала. Внешние же шаги были иного порядка – и не прошло и месяца, как была выпущена противоположная «сводка».

Нельзя не подчеркнуть, что «сводка» эта была образцом лукавства и маккиавелизма. Высший Монархический Совет всегда мог сказать, что вопрос сводится не к утверждению, что выступление Великого Князя обусловлено известным «лозунгом», но к частному случаю, что Великий Князь одобрил выставление этого лозунга Парижским Союзом.

Эта борьба, невероятно трудная для Главнокомандующего вследствие беззастенчивости противной стороны, нашла свое отражение и в недрах самих монархистов.

Еще в марте 1922 г. была созвана в Берлине конференция Русского Народно-Монархического Союза (конституционных монархистов), стоящих на платформе Рейхенгалля, но сторонников конституционной монархии. Съезд оформил образование отдельной партии и избрал Центральный Комитет Союза[19]. После блестящего доклада H. Н. Чебышева о Русской армии конференция приняла резолюцию, один из пунктов которой гласил: «Надлежит оказывать армии и ее Главному Командованию всемерную поддержку, препятствуя по мере сил распылению и вообще всем течениям, ей враждебным. Следует воздерживаться от всего, что могло бы создать раздоры среди армии, или неблагоприятные для нее условия существования в странах, оказавших ей приют. Наконец, необходимо стремиться к обязательному согласованию действий, могущих коснуться интересов армии, с предначертаниями Главного Командования».

Русский Народно-Монархический Союз остался до конца верен этой резолюции. Уже тогда Высший Монархический Совет начал свою кампанию против Главного Командования: Союз, считая себя подчиненным Высшему Монархическому Совету органом, все время стремился сгладить острые выпады, как внутри самих заседаний Совета, так и в больших созываемых им монархических собраниях в Берлине. Между Союзом и Главным Командованием тоже были принципиальные разногласия по вопросу о монархическом выявлении армии. В целом ряде горячих и дружеских писем выдающиеся деятели Союза, как М. И. Горемыкин, H. Н. Чебышев, вели с генералом Врангелем принципиальный спор по общему вопросу о «государственном» характере монархического объединения, покрывающем понятие «партийного». Но этот идеологический спор никогда не переходил ни в недружелюбные отношения, ни, тем более, в действия.

Летом 1923 г. председатель Центрального Комитета Союза Е. А. Ефимовский выехал из Берлина в Париж и принял ближайшее участие в парижской «Русской Газете». И вот тут, совершенно неожиданно, за его подписью появился ряд резких статей по адресу Главного Командования.

В статье «Шаг за шагом»[20], г. Ефимовский заявил, что «белое движение кончилось», что идут новые силы. «Власть им! Идет державный русский народ!» – патетически заканчивалась статья. В статье «Чудеса в решете»[21] г. Ефимовский критикует «политику генерала Врангеля»: для генерала Врангеля Великий Князь – только «популярный главнокомандующий», а потому «монархисты должны требовать прежде всего верности принципу. Без этого они грозят расплескать чашу монархического целомудрия». В статье «Затянувшийся маскарад»[22] он уже говорит, что «пресловутый аполитизм» Командования – «худший вид политики». «Это – многолетняя боязнь из лица определявшего обратиться в одно из звеньев подчинения». «Для нас интересы России выше желаний отдельных лиц, как бы высоко они ни стояли; мы не можем допустить, чтобы на наших глазах извращалось подлинное лицо армии и России. Маска аполитичности должна быть снята, и политиканству не должно быть места».

Неожиданные выпады г. Ефимовского внесли большое смущение в ряды конституционных монархистов, которые запросили объяснений и вынесли резолюцию, принудившую г. Ефимовского сложить звание председателя Центрального Комитета. Эту резолюцию Центральный Комитет просил напечатать в «Еженедельнике Высшего Монархического Совета»[23].

Несмотря на полную корректность резолюции в духе Рейхенгалльского Сезда, Высший Монархический Совет отказал в напечатании ее и встал на защиту Ефимовского. В сношении от 7 июля 1923 г. H. Е. Марков писал: «Высший Монархический Совет, будучи знаком с вменяемыми в вину Е. А. Ефимовскому статьями, а также с соответствующей данному вопросу хроникой „Русской Газеты“, находит, что в них нет никаких выпадов против Русской армии». «Высший Монархический Совет не считает возможным на страницах своего органа давать место считаемому им неправильным осуждению Е. А. Ефимовского. О таковом своем решении Высший Монархический Совет уведомляет Центральный Комитет Народно-Монархического Союза и копию этого отзыва сообщает Е. А. Ефимовскому».

Совершенно враждебное отношение Высшего Монархического Совета к Главнокомандующему, таким образом, документально установлено[24].

Травля Главнокомандующего велась по всему фронту, притом велась самым искусным путем под внешней личиной «доброжелательства к армии». Парижский пример и агитация правых демагогов создавали благоприятную почву для вовлечения армии в сферу политики. Агитация эта проводилась очень тонко, без официальных бумаг и ссылок на монархические организации. При расхождении взглядов Главнокомандующего на выявление монархического лозунга, союзы, принявшие такой лозунг, становились как бы вне его подчинения. Начинались попытки офицерских союзов непосредственного обращения к Великому Князю, минуя Главнокомандующего, что было в связи с усиленной агитацией о возможности непосредственного подчинения Великому Князю. Великий Князь не считал время подходящим, чтобы поднять свой голос; его молчание учитывалось, как согласие. Главнокомандующий не считал возможным вмешивать имя Великого Князя в разгоревшуюся борьбу; его молчание учитывалось, как слабость и сознание своей неправоты.

В этом положении оставался один чрезвычайно рискованный шаг: поставить на карту весь свой личный авторитет и, не имея ни сил, ни возможности кому-либо приказать, – отдать приказание, и 8 сентября 1923 г. Главнокомандующим был подписан нашумевший приказ, известный под названием «приказ № 82».

«Приказу № 82» надо предпослать небольшую историческую справку.

Еще 10 октября 1922 г. H. Е. Марков писал генералу Врангелю в ответ на его обвинение в том, что Высший Монархический Совет рекомендует офицерам уклоняться от регистрации: «Действительно, Высший Монархический Совет включал и включает в состав организованного и возглавляемого им монархического объединения те профессиональные офицерские союзы бывших офицеров русской армии, которые, признав за основу своего политического верования постановления Рейхенгалльского Съезда, просили его о включении в объединение их организаций. Отказывать им в этом Высший Монархический Совет считает себя не вправе и совершенно недоумевает, какая и в чем от этого могла произойти дезорганизация командуемой Вами армии? Ведь все указанные организации создавались не из чинов, состоящих на службе в Вашей армии, а из бывших офицеров, частью находившихся в плену в Германии во время всемирной войны, частью же бывших ранее в армиях Вермонта, Юденича, Балаховича и др.». «Высший Монархический Совет, – писал далее H. Е. Марков, – не станет, конечно, отрицать, что на запросы входящих в состав монархического объединения бывших офицеров, как им поступать, когда их будут призывать на службу в различные противобольшевистские армии, он ответил, что рекомендует им вступить и честно исполнять свой долг только в ту армию, задача которой будет – восстановление Царской власти в России и девиз – За Веру, Царя и Отечество».

Таким образом, с 1 марта, когда Главнокомандующий прибыл в Белград, по 10 октября, когда писал приведенное выше письмо H. Е. Марков, произошла большая метаморфоза взглядов Высшего Монархического Совета.

Тогда армия почиталась «единственной национальной ценностью», а генерал Врангель – «единственным и преемственным Вождем». Теперь – Русская армия сводилась уже к частному противобольшевистскому предприятию, а генерал Врангель становился одним из многочисленных антрепренеров.

В марте 1922 г. власть Главнокомандующего была не только обязательна для военных лиц, но предполагалась Высшим Монархическим Советом обязательной для всех русских людей; сомневающиеся в этом, вроде кн. Львова и А. А. Зеелера, именовались «изменниками». Теперь не только гражданские лица, но и военные, объявлялись «не находящимися на службе», а потому свободными от врангелевской власти.

В марте 1922 г. сохранение воинской связи и воинской дисциплины почиталось высшей добродетелью; мысль о создании чего-нибудь, хоть самым отдаленным образом напоминающего «полковые комитеты», показалась бы кощунственной. В октябре военные союзы именовались «профессиональными союзами бывших офицеров» и в pendant к «революционной» дисциплине – им вменялась в обязанность дисциплина «монархическая»[25].

Мало-помалу, из совершенно других предпосылок, Высший Монархический Совет практически становился на путь уничтожения армии, путь, провозглашенный когда-то левыми группами. Правда, это уничтожение мыслилось ими так, что взамен будет создана новая армия – из партийно-связанных офицерских союзов, куда волей-неволей вольются потерявшие всякий смысл остатки «белых армий». Но тенденция эта, подкрепленная рядом действий, не оставляла в этом никакого сомнения[26].

Справедливость требует отметить, что не один Высший Монархический Совет стоял на такой точке зрения. Так же думали и так же действовали монархисты, объединенные тем же лозунгом «За Веру, Царя и Отечество», но которые в том же самом Высшем Совете видели чуть не «изменников» долгу присяги: я имею в виду группу тех, кто после объявления Великого Князя Кирилла Владимировича Блюстителем Императорского Престола считал для себя обязанным беспрекословно ему повиноваться. Единого фронта, объединенного единым девизом, уже не стало.

С точки зрения партийной, если бы к тому же генерал Врангель был врагом монархического движения, каким его старались изобразить, – это только бы усилило его позицию: ссоры в стане врагов всегда придают силы. С точки зрения Главнокомандующего Русской армии, наличие двух борющихся друг против друга «противников» осложняло положение до крайних пределов: армия, приняв единый монархический лозунг, грозила расколоться пополам[27]. Надо было принять героические меры спасения единства армии, чтобы целой и невредимой передать ее в руки Верховного Главнокомандующего, когда для этого пробьет час.

В этой обстановке генерал Врангель и решил отдать свой приказ.

В приказе 8 сентября 1923 г. совершенно категорически говорится о границах Русской армии. «Поставив себе задачей сохранить на чужбине последние остатки Великой Русской армии, сплотить вокруг родных знамен оставшихся верными воинскому долгу воинов и по мере сил помочь им собственным трудом обеспечить свое существование, – говорится в приказе, – я не делал разницы между теми, кто последовал со мною в изгнание, и теми, кто сражался ранее нас под водительством других вождей… Ныне, после трех с половиною лет изгнания, армия жива; она сохранила свою независимость, она не связана ни договорами, ни обязательствами ни с государствами, ни с партиями, она собственным трудом обеспечивает свое существование». В силу этого военным представителям в различных государствах предписывалось взять на себя объединение и руководство деятельностью всех офицерских обществ и союзов и приказывалось всем офицерам, считающим себя в составе армии, записаться в один из союзов, а не считающим – выйти из их состава. Офицерам, входящим одновременно в состав каких-либо политических организаций, предлагалось, как чинам армии, выйти из них; уклонившиеся подлежали исключению из союза. Если же какой-либо из союзов признал бы возможным оставить в числе своих членов офицеров, отказывающихся числиться в составе армии и выйти из политических организаций, то такой союз сам выходил из состава армии. В созванной вслед за тем комиссии были выработаны практические правила для применения этого приказа, в связи с различным характером существующих офицерских обществ и союзов.

Опубликование «приказа № 82» вызвало целую бурю. За время революции, а затем «беженства» – неминуемо должно было понизиться ощущение воинской дисциплины, так как, во-первых, она перестала быть принудительной, а во-вторых – сами офицеры втянулись в местные и партийные дела. Партийные организации злорадствовали или негодовали: левые – предвкушали в сотый раз ожидавшийся «конец белых» – и потому злорадствовали; правые – начиная с Национального Комитета и кончая крайними правыми – теряли ценных сочленов – и потому негодовали. Принципиально приказ, конечно, бил одинаково, направо и налево; практически он был чувствителен только крайним правым, ибо натиск слева давно прекратился сам собою, не встречая никакого успеха. Вот почему больше всего негодовали монархические лидеры. Председатель Окружного Монархического Совета в Белграде П. В. Скаржинский заявил, не без основания, что в этом приказе они видят объявление генералом Врангелем войны. Они забывали только одно: что действия эти были вызваны ими и что война объявлена не монархическому принципу, но политическим действиям.

Перчатка была поднята. Уже 15 сентября 1923 г. (т. е. через неделю после приказа) Окружный Монархический Совет в Королевстве С.Х.С. издал циркуляр № 486, в котором говорилось:

Циркуляр заканчивался словами:

Положение было очень острое. К 10 октября 1923 г. по вызову Главнокомандующего собрались в Белграде представители всех воинских союзов в Королевстве С.X.С., как находящиеся в Белграде, так и прибывшие из провинции. Генерал Врангель обратился к собравшимся с речью, в которой сказал:

Главнокомандующий не ошибся.

Все присутствующие от имени союзов заявили, что принимают приказ к исполнению, за исключением упомянутого выше Союза Участников Великой Войны. Однако в ближайшие дни из этого Союза вышел ряд лиц, не пожелавших идти этим путем. Все это в значительной мере предрешало отношение к приказу в других странах, так как ряд союзов был представлен в заседании 20 октября своими центральными правлениями, имевшими в других странах лишь свои отделения.

В ближайшее время выяснилось, что и не имевшие в Сербии своих представителей офицерские союзы в других странах – в Болгарии, в Венгрии, в Германии – приняли тоже приказ к исполнению.

Наиболее болезненно вопрос проходил в Париже. В январе 1924 г. в Париже в общем собрании Офицерского Союза произошел бурный инцидент, с оскорбительными выражениями по адресу Главнокомандующего и выходом из зала в виде протеста целой группы галлиполийцев. После очень упорной и длительной борьбы сторонников и противников приказа – и только в мае 1924 г. – старое Правление Союза – и ранее бывшее в оппозиции к председателю генералу Гулевичу было переизбрано, и председательское кресло перешло к генералу Ознобишину.

Руководительство в офицерских союзах повсюду переходило в руки офицеров, преданных идее единой Русской армии. Протесты и шероховатости проявлялись все с меньшей и меньшей силой. Утомленные политическим шквалом, чуть не уничтожившим общее единство, из разных мест (Венгрия, Германия) получались донесения, что союзы хотели бы перейти к другому началу, более отвечающему духу и навыкам офицерства, – к началу назначения. Неприличные выходки, вроде отпечатанного 5 сентября 1924 г. Правлением Союза Участников Великой Войны в Белграде листка с объявлением генерала Врангеля «врагом возрождения России», уже не только не встречали сочувствия, но вызвали явное и единодушное возмущение[29]. Буря утихала.

Русской армии, в тесном смысле слова, буря эта не коснулась совсем. Из частных писем того времени от различных офицеров, разбросанных по Балканам, можно было видеть, что приказ встречен сочувственно: «Армия – так армия. Довольно партийных комитетов».

На клокочущем вулкане наступало некоторое успокоение. И среди этого успокоения раздался манифест Великого Князя Кирилла Владимировича с объявлением себя «Императором Всероссийским». Те, кто провозгласил лозунг: «За Веру, Царя и Отечество», приглашались встать под знамена «Законного Царя из Дома Романовых».

Великий Князь Кирилл Владимирович выступил впервые еще в 1922 г.

Выступлению этому предшествовала деятельная пропаганда правых монархических групп, начавшаяся еще с Рейхенгалльского Съезда: тогда впервые был выдвинут принцип – «Законного Царя из Дома Романовых».

Принцип этот углублялся, проникал в толщу эмигрантской массы и главным образом офицерства. Принцип этот утолял «монархическую тоску», возбуждал упавшую энергию и даже питал надежды на двоякий эффект: поддержку европейских государств и взрыв в советской России.

Создавалась упрощенная схема. Россия была сильна и могуча, когда был царь; теперешняя Россия не приносит Европе никаких выгод, но сулит одни беспокойства. Значит, Европа заинтересована в русском царе. Для франкофилов и приверженцев Антанты побудительным стимулом казались воспоминания об участии России в Великой Войне: будь Россия, одного слова монарха было бы достаточно, чтобы обезопасить Францию от всяких поползновений Германии. Для германофилов была другая упрощенная картина. Все немцы по существу – монархисты; могущество Германии тесно связано с восстановлением в ней монархии. Восстановление монархии возможно только тогда, когда восстановится монархическая Россия.

И те и другие приходили к выводу, что восстановление монархии в России для Европы выгодно.

Но кроме того, сотни газетных корреспонденций и десятки свидетельских показаний от «очевидцев» доказывали, что народ русский пресытился советской властью, мечтает о «хозяине» и о Царе. С умилением рассказывали, что «все крестьянство» бережно хранит царские портреты – и ждет только призыва, чтобы обрушиться на коммунистическую власть. А так как «красная армия» – плоть от плоти крестьянства, то предполагалось очевидным, что при имени «царя» произойдет какой-то психологический сдвиг.

Пока настроения эти упорно поддерживались и подогревались в эмигрантской толще, руководители движения принимали меры к конкретизации этих настроений: низы долго ждать не могли. Высший Монархический Совет желал найти выход из создавшегося положения через возглавление монархического движения Великим Князем Николаем Николаевичем.

Для того, чтобы придать этому акту торжественный характер и повлиять на Великого Князя, упорно не желавшего вообще выступать, решено было использовать день 27 июля – тезоименитства Великого Князя – как могучую церковно-политическую манифестацию. Все русские люди приглашались в этот день принять участие в торжественных молебствиях и обратиться к Великому Князю с мольбой о возглавлении.

Демонстрации совершились, не поколебав решимости Великого Князя остаться в стороне от политической работы. Но вся шумиха, связанная с этим делом, и вся подготовка к этим манифестациям побудили Великого Князя Кирилла Владимировича напомнить о своих правах, на основании закона о престолонаследии и, как раз накануне, 26 июля 1922 г., выпустить акт, объявляющий о возложении на себя «блюстительства российского престола». В этом акте, подписанном в Saint-Briac, Великий Князь Кирилл Владимирович говорит: «До того времени, когда Изволением Господним и на счастье возрожденной Родины нашей, Законный Государь возьмет нас под благостную десницу Свою, Русские люди не могут оставаться более без Возглавителя… Посему и за отсутствием сведений о спасении Великого Князя Михаила Александровича, Я, как Старший, в порядке Престолонаследия, Член Императорского Дома, считаю своим долгом взять на Себя возглавление Русских освободительных усилий в качестве Блюстителя Государева Престола».

Положение «организованного монархизма» создавалось весьма тяжкое.

Провозгласив принцип «монархии», Рейхенгалльский Съезд не остановился на этом, но уточнил этот принцип провозглашением права на престол Дома Романовых, в свою очередь сузив это право «законным» государем. Совершенно было бы нелепо, говоря о будущем монархе, пропагандировать «незаконного монарха»; очевидно, упоминание о «законности» стояло в тесной связи с основными законами Империи; вне этих законов, домогательства отдельных особ Императорской Фамилии должны были бы почитаться попытками узурпации власти, а лиц, не принадлежащих к ней, – вредным «бонапартизмом».

Однако, несмотря на это, первая же попытка осуществить идеи Рейхенгалльского Съезда в чистом их виде вызвала в Высшем Монархическом Совете резкую оппозицию: монархическое чувство, не могущее простить Вел. Князю Кириллу Владимировичу его революционных выступлений 1917 г., протестовало против осуществления его прав, хотя бы в форме «блюстительства». Скрытое намерение видеть «блюстителем престола» Великого Князя Николая Николаевича разбивалось теперь не только о его непреклонную волю – возглавить народное движение тогда, когда придет для этого час, но и о формальные затруднения, спорить против которых было очень трудно, не подрывая монархического принципа и, тем более, духа Рейхенгалльского Съезда.

Во всяком случае в рядах монархических групп намечался глубокий раскол, ибо апеллировать к «нецелесообразности» акта, или к «неприемлемости» лица – значило нарушать все то, что только что усиленно проповедовалось, и «монархический принцип» заменять «волеизъявлением», или личным произволом.

Опубликование акта Великого Князя Кирилла Владимировича по каким-то причинам задержалось. Первая заметка об этом появилась в газете «Temps» от 9 августа 1922 г., где указывалось о принятом Великим Князем решении и говорилось, что «он обращается к благородным стремлениям великого народа, раздавленного чудовищным рабством. Он хочет, чтобы мощный голос этого народа нашел бы отражение в решениях Земского Собора и чтобы просветленная Европа с радостью ожидала воскресения России». А через два дня из Dinard’a Главнокомандующий получил следующую телеграмму:

В официальном сообщении начальника штаба Главнокомандующего от 15 августа 1922 г. все части были оповещены о происшедшем заседании старших начальников в связи с обращением Великого Князя[30]. Позиция генерала Врангеля определялась следующими словами: «Главнокомандующий твердо решил сделать все, чтобы армия не была вовлечена в политическую борьбу; для ответа он ждет объявленного манифеста и, в зависимости от дальнейших шагов Великого Князя, оставляет за собою свободу действий». «В заключение, – говорилось в сообщении, – Главнокомандующий просил присутствовавших на совещании откровенно высказаться по затронутым вопросам; единодушие всех лишний раз показало полное единомыслие и совершенно одинаковое понимание обстановки и вытекающих из нее решений».

Отношение частей и в особенности офицерских союзов было далеко не так единодушно.

До слуха армии впервые за все время революции долетал голос члена Императорского Дома. В особом обращении к армии Великий Князь Кирилл Владимирович говорил, между прочим: «Молю Бога о том, чтобы, просьбе Моей вняв, верховное главнокомандование над Русской армией принял Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Николаевич; а до тех пор надлежащие указания будут ей преподаны Мною, при участии испытанных и доблестных военачальников, уже заслуживших благодарность России».

Эти слова произвели особое впечатление не только в рядах чистых «легитимистов», но и в рядах, находившихся под влиянием Высшего Монархического Совета. Только что перед этим была развита энергичная агитация за «возглавление» Великого Князя Николая Николаевича; причем, «возглавление» это понималось в военных кругах не как «блюстительство», но как принятие Великим Князем Николаем Николаевичем Верховного Командования.

Обращение Великого Князя Кирилла Владимировича прямо указывало на это; слова «молю Бога» и пр. не могли допустить мысли, что акт этот издан без ведома и согласия Великого Князя Николая Николаевича. Значит, в среде Императорской Фамилии наступило полное согласие – и военным начальникам, которым «преподаны надлежащие указания», оставалось только повиноваться.

Настроение монархических групп прекрасно охарактеризовано в одном из донесений военного представителя в Константинополе. «Среди низов господствовала искренняя радость, что кто-то из членов Семьи решился возглавить монархическое движение, и полная готовность безусловно и безоговорочно следовать за этим лицом. Среди верхов – убеждение, что манифест не мог быть выпущен без предварительной подготовки и соглашения как с монархическими кругами, так и с иностранной властью, – и в связи с этим готовились также следовать за ним».

Более осведомленные монархические верхи были в полной растерянности: им было известно отсутствие соглашения и с монархическими кругами и с иностранной властью. Им было известно еще больше: отсутствие соглашения в царской семье и упоминание имени Великого Князя Николая Николаевича вопреки его воле.

Все это должно было выявиться. Надо было удержать монархистов от раскола; выступать же против «Блюстителя» было невозможно для лиц, связавших себя лозунгом «За Веру, Царя и Отечество». Вот почему ответ генерала Врангеля, свободного от этого лозунга, был встречен ими с внутренним удовлетворением и не вызвал тех нападок, которые были бы неизбежны в иных условиях.

Генерал Врангель ответил Великому Князю следующим письмом:

Прямой ответ Главнокомандующего предрешил участь манифеста.

Но поднялась целая буря: на этот раз буря шла от низов, без участия представителей «организованного монархизма», которым пришлось молчать и обдумывать формулу перехода к очередным делам к тому времени, когда буря несколько уляжется.

Я лично был свидетелем разыгравшихся событий в частях, стоящих в В. Тырнове, в Болгарии.

Задолго до «манифеста» настроение стало приподнятым, особенно у стоявших там юнкеров Сергиевского Артиллерийского Училища. Все чего-то ждали. Наконец, разнеслась молва о появлении какого-то «манифеста» – и появилась в обращении телеграмма Великого Князя Кирилла Владимировича. Телеграмму в сотнях экземпляров перепечатывали на машинке. Убеждение в том, что начинается «новая эра», было настолько сильно, что большинству не приходило в голову, что на Высочайшую телеграмму можно ответить отказом. Юнкера чистили амуницию, готовили белые гимнастерки и передавали вполголоса, что назавтра будут приводить к присяге.

Назавтра появился ответ генерала Врангеля и, по странной случайности, номер «Нового Времени» с приведенной выше речью генерала Врангеля в Турском Бечее, где говорилось, что он скорее «сожжет» знамя, переданное ему Корниловым, чем позволит изменить начертанное на нем священное слово «Отечество». Впечатление было неожиданное. Юнкера сложили свои белые гимнастерки и уныло разбрелись по казарме. Один очень культурный полковник Генерального штаба сказал мне: «Я не понимаю, что там делается… После такого неприличного ответа совершенно неоспоримы обвинения в бонапартизме»… Другой не менее культурный офицер, имеющий большое отношение к прессе, сказал: «Я еще не видел такого примера, когда популярность человека могла так бесконечно упасть в течение одного дня».

В защиту позиции Главнокомандующего раздавались только единичные голоса[31].

Пока Высший Монархический Совет обдумывал сложившееся положение и готовился к предстоящему съезду, определилось вполне, что выступление Великого Князя Кирилла Владимировича было сделано без всякой подготовки. Теперь отовсюду получались сведения, что различными общественными организациями и отдельными лицами самых разнообразных лагерей выступление Великого Князя Кирилла Владимировича расценивается отрицательно.

Это проникало в эмигрантскую среду. Ответ генерала Врангеля учитывался уже не как проявление «бонапартизма», а как спасение армии от вовлечения в партийную борьбу. Сами монархисты из Высшего Монархического Совета черпали из этого ответа силы для работы над восстановлением почти разрушенного монархического фронта.

Опасность монархического развала была очень сильна: образовались «кирилловцы» и «николаевцы» (хотя Великий Князь Николай Николаевич не давал решительно никаких оснований для такой номенклатуры). Стычки между «кирилловцами» и «николаевцами» переходили в настоящее междоусобие.

В это время генерал Врангель впервые высказал свой взгляд на возможное «возглавление». В интервью с сотрудником «Нового Времени», данном 26 сентября 1922 г., на вопрос, как он относится к попыткам некоторых общественных кругов получить согласие Великого Князя Николая Николаевича на возглавление им национального движения, генерал Врангель ответил: «Я не раз заявлял, что если бы нашлось лицо, которому удалось бы объединить русских людей, я не колеблясь бы призвал армию пойти за ним. Я счастлив был бы сделать это, если бы этим лицом оказался Великий Князь Николай Николаевич, имя которого пользуется большим обаянием в войсках и к которому я питаю чувства самого глубокого уважения и преданности».

Это заявление должно было внести успокоение в офицерскую среду: обвинения в «бонапартизме» отпадали сами собою. Но это же заявление вызвало большой натиск со стороны «кирилловцев», натиск в двух направлениях: на Главнокомандующего и на Высший Монархический Совет. Один из ближайших политических советников Великого Князя Кирилла Владимировича, князь Голицын-Муравлин, опубликовал письмо в обычном для него церковно-славянском стиле, в котором «белое движение» сравнивал с Тушинской эпопеей, а вождей его – с «вредоносными захребетниками». Письмо вызвало такое сильное возмущение, что тот же князь Голицын-Муравлин поспешил объяснить это недоразумением и неправильным истолкованием его слов.

Что же касается Высшего Монархического Совета, то князь Голицын-Муравлин циркулярно разъяснил, что «Высший Монархический Совет является частным монархическим установлением. Оказав немалые услуги Русскому Делу, названный Совет ныне пережил срок своих полномочий, которые никогда и не достигали того уровня, при коем он мог бы считать себя источником властных распоряжений. Он не может поставить себя вне Основных Законов Российской Империи, и утерял бы последнюю точку опоры, если бы отказался от точного выполнения предуказаний 1-го Монархического Съезда».

С этим положением князя Голицына-Муравлина нельзя не согласиться.

Идея «возглавления» Великим Князем Николаем Николаевичем могла возникнуть только в порядке совершенно независимом как от династических вопросов, так и от узкопартийных монархических соображений: «возглавление» это могло мыслиться только, как попытка собрать, хотя бы на чужбине, общерусские национальные силы.

В письме на имя председателя Русского Комитета в Турции профессора И. П. Алексинского, 4 мая 1923 г., генерал Врангель говорил:

Указав далее на крайнюю опасность преждевременного выступления Великого Князя, генерал Врангель писал:

На следующий день Главнокомандующий повторил эти мысли на прощальном ужине по случаю отъезда в Париж генерала Шатилова. Принципиальное решение было принято.

Мы видим отсюда, как с точки зрения «белого движения» ставился вопрос о возглавлении Великим Князем: «белое движение» в этом вопросе не попало в то противоречие, из которого с таким трудом вылезал Высший Монархический Совет.

Для Русской армии Великий Князь Николай Николаевич был прежде всего Верховным Главнокомандующим той Императорской Российской армии, от которой велось все ее родословие. Это был человек, стяжавший славу во время Великой Войны, всем известный и всеми уважаемый.

Для русских воинов, так же как и мы, сражавшихся с большевиками, но в рядах северных, западных, дальневосточных армий, преемственная власть, воспринятая генералом Врангелем от Корнилова и Колчака, была понятием слишком абстрактным. Его личное влияние могло распространяться на круг его соратников, перенесших с ним всю тяжелую борьбу и не оставленных им в моменты тягчайших испытаний.

Имя же Великого Князя было известно не только всем без исключения воинам, рассеянным по лицу чужой земли, но и миллионам русских солдат, сражавшихся в Великую Войну и находящихся ныне в пределах России. Великий Князь не принимал участия в гражданской войне; он не являлся «стороною» в том споре, который происходил между белыми и красными. Поскольку генерал Врангель мог считаться в их глазах представителем «карающей» белой руки, постольку Великий Князь Николай Николаевич оказывался только представителем национальной армии.

Не могло быть сомнения, что в смысле международного значения – Верховный Главнокомандующий Российской Императорской армии имел тоже большие преимущества. Для многих иностранцев, для которых Россия кончилась с момента выхода из Великой Войны и дальнейшая ее история представлялась, как частные антрепризы отдельных генералов, – для них во главе антибольшевистского движения становился тот, кто рука об руку с главнокомандующими союзных армий бился за общее дело.

Но выступление Великого Князя имело еще одно большое значение в смысле внутренней русской политики. Великий Князь Николай Николаевич удачно соединял в себе Верховного Главнокомандующего и старейшего по годам члена Императорской Фамилии. Для монархического чувства был прекрасный выход. Создавалось то положение, которое так блестяще было использовано немцами в факте избрания фельдмаршала Гинденбурга президентом Германской республики. Великий Князь не должен был объявлять монархические лозунги, как гарантию своих монархических убеждений: Великий Князь по своему происхождению, по своему прошлому и своему настоящему мог объединить вокруг армии национально мыслящие русские круги, в главной своей массе монархические.

Три года звал генерал Врангель русских людей объединиться вокруг армии. Вместо этого вокруг армии завязалась политическая борьба. В центре этой борьбы стояла армия, сплоченная, как всегда, «верная до конца», импонирующая своей преданностью, но в этих условиях политической борьбы терявшая свое значение государственного центра. Из «Русской армии» она превращалась в преданную своему вождю – «врангелевскую армию», против чего все время боролся Главнокомандующий. Надо было вернуть ей подобающее значение, надо было создать живую связь не только между соратниками по Крыму, но между всеми воинами, рассеянными в изгнании.

Вот почему генерал Врангель обратился в мае месяце 1923 г. к Верховному Главнокомандующему с просьбой обратить свое слово к русским людям с призывом «объединиться во имя страдалицы нашей Русской Земли» и вот почему, «много передумав за эти дни», он принял решение «пойти за ним, как старший солдат между солдатами».

Великий Князь Николай Николаевич не считал еще возможным выступить на политическую арену. В сообщении начальника штаба Русской армии указывалось, что «Великий Князь высказал, что в настоящее время он еще не считает возможным возглавить какое бы то ни было политическое объединение, так как Он полагает необходимым для принятия на Себя руководства национальным движением получение от всех крупнейших существующих организаций, стоящих на национальной точке зрения, определенного признания Его руководства»[32].

В мае 1924 г. Великий Князь впервые высказал открыто свои мысли в интервью с американским журналистом. В этом интервью Великий Князь говорил:

По вопросу о своем выступлении Великий Князь сказал:

Интервью это обратило на себя внимание всей эмиграции. По существу, это в точности совпадало с тем взглядом, который проводился вождями белого движения и против которого шла такая упорная борьба с политического фланга.

Левые группировки не могли найти в тексте этого интервью каких-либо неприемлемых мыслей; они критиковали не самую декларацию, но выражали авансом недоверие к лицу, от которого она исходила. Центр вынес вполне отрадное впечатление – но, по своей обычной нерешительности, не предпринимал никаких шагов и занял выжидательную позицию. Правые – были заметно разочарованы отсутствием ярких политических лозунгов, но от критики декларации воздержались.

Широкими кругами эмиграции и армией декларация была встречена горячим сочувствием. Декларация эта вносила ясность и являлась одним из этапов к дальнейшим событиям.

Между тем Великий Князь Кирилл Владимирович не ограничился одним манифестом о «блюстительстве» и начал уже организационные шаги. В манифесте 5 апреля 1924 г. повелевалось «всем чинам армии и флота, всем верным подданным и всем объединениям, верным Долгу и Присяге, присоединиться к законопослушному движению, Мною возглавляемому, и в дальнейшем следовать лишь Моим указаниям», а 30 апреля из Ниццы давалось и самое «указание» объявлением «Положения о Корпусе Офицеров Императорских армий и флота». «Корпус Офицеров Императорских армий и флота, – говорилось в § 1 Положения, – образуется с целью произвести отбор достойных Русских Офицеров, верных Престолу и Основным Законам Российской Империи, и объединить их под Знаменем Законности для предстоящего служения Родине». Для «объединения под знаменем законности» учреждались особые приемочные комиссии, а в самом Корпусе, расширенном впоследствии военнослужащими вообще, намечалась иерархическая подчиненность, восходящая к самому Блюстителю.

То, что неявно пробовали создавать «объединенные монархисты», проводились теперь открыто, по строгому организационному плану. Формировалась не только армия, принявшая монархический лозунг, но подчиненная Блюстителю и враждебная «крамольному» Высшему Монархическому Совету, Императорская Российская армия.

Русской армии, связанной своей внутренней дисциплиной и ожидающей приказа своего Главнокомандующего, новый офицерский Корпус не коснулся почти совсем. Но в офицерских союзах, принявших монархический девиз, произошли значительные колебания. Кроме сомнений чисто идеологического порядка действовала и неприкрытая и грубая демагогия. «Кирилловцами» распускались слухи то о получении значительных денежных сумм, то о предстоящем походе. Слухи эти нервировали и без того изнервничавшуюся офицерскую массу, так как в том же манифесте 5 апреля говорилось: «Да усовестятся и образумятся упорствующие, да просветятся заблуждающиеся, и Родина предаст забвению их грехи и ошибки. Но недостойны места в будущей Императорской России те, кто и на этот раз, не вняв Моему призыву, не вступят на законный путь, продолжая свою разрушительную работу. Ни Царь, ни Россия не простят их преступлений перед Родиной и небрежения к Основным Законам и Божеской Правде».

Над обывателями повисла угроза – недопущения в Россию, в случае свержения большевиков и восшествия на престол законного Царя.

Вся зарубежная пресса отнеслась отрицательно к этому акту. В этом отношении было проявлено полное единодушие. Особенно резко выступило монархическое «Новое Время». В передовице от 22 апреля 1924 г. М. А. Суворин писал[33]:

«Такой призыв, – говорил далее М. А. Суворин, – не похож на призыв Русского Монарха. Он не похож на призыв Минина и Пожарского. Он, как две капли воды, похож на призыв тех, кто сидит теперь на московском престоле.

Нет, мы не идем за Вами, Ваше Высочество! Мы русские люди не меньше, если не больше, чем Вы, Ваше Высочество. Мы не ходили на поклон к революции, – мы не на словах, а на деле показали нашу беззаветную любовь к нашей Родине. Мы пошли без зова, без принуждения, на защиту поруганной, – ни Вас, ни Вашего голоса не было с нами – и доказали на деле своими ранами, разорением, нищетой, нуждой и жертвами, беспредельными жертвами, всю глубину которых только Бог может видеть, эту любовь и преданность родной земле. И эта любовь руководит нами в изгнании, и только голосу Земли нашей мы послушны».

Статья эта, против «резкости» которой высказывались многие члены редакции, произвела огромное впечатление. Общая отрицательная оценка со стороны различных кругов отрезвила обывателя, готового поддаться под обаяние торжественных слов. Но внутренний раскол в монархическом фронте, хотя более медленно, но неуклонно продолжался. «Законопослушные» были гораздо сильнее в своих аргументах и последовательнее в своих выводах, чем «законоборцы». «Законопослушным» оставалось сделать только один последний логический вывод: он был сделан 31 августа 1924 г. новым манифестом о восшествии на престол «Императора Кирилла Владимировича».

Такой акт уже не мог не вызвать отклика в самой Императорской Фамилии. Великий Князь Николай Николаевич опубликовал письмо Государыни Императрицы Марии Феодоровны с оценкой этого шага. Государыня писала Великому Князю:

Оповещая во всеобщее сведение об этом письме, Великий Князь Николай Николаевич писал:

Опубликованием этого письма и призывом объединиться Великий Князь Николай Николаевич совершил то давно жданное «выступление», к которому так стремились широкие зарубежные русские круги. «Выступление» это было совершено не в форме приказания, не в форме возложения на себя какого-либо звания, а только в форме широкого призыва, так как Великий Князь остался верен своему принципу – дождаться того времени, когда общие условия позволят это сделать. Для этого необходима была длительная работа.

Но для одной группы русской эмиграции – для армии – такие условия давно уже назрели. Отдавая приказания по армии, Великий Князь мог быть уверен, что они воспримутся именно как приказания, и что для возглавления Русской армии наступило время.

В соответствии с этим Великий Князь Николай Николаевич издал приказ следующего содержания:

Приказ этот был обращен к одной армии. Но армия не переставала быть носительницей русской государственной идеи. Георгиевский штандарт был тесно переплетен с русским национальным знаменем. И, принимая на себя командование армией, Великий Князь уже тем самым брал на себя руководительство русским национальным движением.

Еще 16 декабря 1923 г., когда возникли в широких общественных кругах переговоры о возглавлении национального движения Великим Князем Николаем Николаевичем, генерал Врангель предусмотрел это положение и формулировал его в своем приказе. «Хотя до настоящего времени Великий Князь Николай Николаевич и не принял еще на себя общего руководства национальной работой, – говорилось в в этом приказе, – но и ныне уже эта работа ведется из Парижа находящимися вблизи Великого Князя людьми в соответствии с высказываемыми Им пожеланиями, обязательными для тех, кто отдал себя в Его распоряжение. Большая нравственная ответственность спадает с меня. Отныне все вопросы политические – международного характера, по объединению национальных русских сил и т. д., не лежат более на мне и на представителях армии. Для выполнения дальнейшей работы, связанной с разрешением этих вопросов, мною предоставлены все имеющиеся в моем распоряжении для этой работы силы и средства».

Уже тогда, из Белграда, нельзя было вести политической работы, и чисто географически работа эта для генерала Врангеля была невозможна. Центром национального движения становился Париж, вблизи местопребывания Великого Князя.

Теперь же, после принятия Великим Князем командования над армией, сложившееся фактически положение укреплялось формально: Главнокомандующий оставался первым солдатом среди своих солдат.

Приказ Великого Князя был восторженно принят русским зарубежным воинством. Русское офицерство, как мы уже говорили раньше, обретало Вождя, непрерывно соединяющего его со старой Российской армией.

Но для нас, участников тяжелого пути в «белом движении», приказ был величайшим моральным удовлетворением. «Белое движение» не зачеркивалось, как ненужная ветошь и исторический пережиток. Армия, которая прошла этот путь «белого движения», возглавляемая Главнокомандующим, армия, испытавшая столько бедствий и закалившая в них свою спайку, признавалась Верховным Главнокомандующим не как один из составляющих элементов, но как элемент основной и объединяющий. Все споры с Высшим Монархическим Советом, имеет ли право генерал Врангель отдавать распоряжения воинским чинам, находящимся в союзах и ему не подчиненным, – получали разрешение в ясных словах Великого Князя о том, что приказания Верховного Главнокомандующего будут отдаваться и офицерским союзам через Главнокомандующего армией.

Вместо разброда и партизанских объединений, с подчинением партийному коллективу, возникла единая стройная организация, с привычным воинским укладом, возглавляемая непререкаемым Вождем.

Дальнейшие попытки противодействовать этому могли носить уже чисто личный характер и теряли всякое принципиальное обоснование. То здание, которое с таким трудом возводилось Главнокомандующим и еще с большим трудом оберегалось от всяких покушений справа и слева, было, наконец, завершено; и завершено на тех прочных основаниях, которые были сбережены Русской армией, среди политической борьбы, лишений и соблазна шедшей своим прямым, независимым путем.

Та борьба, которая в общих чертах охарактеризована в предыдущих главах, неизмеримо затрудняла изыскание необходимых для армии денежных средств.

Финансовое хозяйство Крыма в период существования Южно-Русского Правительства основывалось на принудительном обращении бумажных денег, в значительном количестве печатавшихся в Феодосийской экспедиции.

Для расчетов с заграницей Южно-Русское Правительство располагало до известной степени средствами, оставшимися от Императорского Правительства на заграничных его счетах, поскольку эти средства состояли в ведении и распоряжении российских посланников и финансовых агентов за границей. Эти ресурсы в значительной степени были пополнены в свое время кредитными операциями правительства адмирала Колчака, а затем за счет доходов от коммерческих и налоговых операций, связанных с вывозом товаров из России на заграничные рынки.

С падением Крыма это положение вещей резко менялось. Основной источник снабжения – выпуск денежных знаков – отпадал. Оставался только бывший за границей валютный фонд; но вопрос о распоряжении этим валютным фондом вызывал ряд затруднений.

Если бы после падения Крыма в русской эмиграции сохранялось полное единодушие, то вне зависимости от признания или непризнания центральной власти со стороны держав, Главное Командование могло бы распоряжаться теми ресурсами, каковые находились у различных держателей государственных средств и формально являлись их частными средствами. Дело сводилось бы только к выполнению их моральных обязательств по отношению к фактическому их владельцу.

Но, как мы видели, такого единодушия не было. С момента образования Совещания Послов, которое признало себя ответственным за казенные средства и за порядок их определения, Главное Командование лишалось последней финансовой опоры, так как почти весь валютный фонд оказался в руках дипломатических представителей и финансовых агентов, подчиненных Совещанию Послов. В непосредственном распоряжении Командования оставались только суммы и имущество, находящееся в ведении лиц, сохранивших свою лояльность по отношению к Главному Командованию.

Наличных средств этой категории к 1 декабря 1920 года, т. е. к самому острому моменту, непосредственно следовавшему за эвакуацией, оставалось в распоряжении Главнокомандующего всего около 5 000 000 франков.

На плечах Главного Командования была целая армия и гражданские беженцы, т. е. около 130 000 человек. Надо было спешно подыскивать им помещение, предоставлять бесплатное или удешевленное питание, оказывать врачебную помощь, организовывать санитарный надзор, содействовать размещению беженцев.

В частях армии, хотя и находившихся на французском пайке, необходимо было делать ассигнования для улучшения питания и на выдачу хотя бы такого минимального содержания, как одна лира на солдата и две лиры на офицера ежемесячно. На удовлетворение перечисленных выше нужд почти за один год, с 1 декабря 1920 г. до 1 января 1922 г., было израсходовано около 12 000 000 франков.

Но этим не ограничивались расходы Главного Командования.

После крымской катастрофы на казавшуюся трупом Русскую армию, слетелись, как воронье, кредиторы Правительства Юга России. Каждый хотел урвать, сколько мог. Оспаривая политическую преемственную власть генерала Врангеля, в вопросах удовлетворения своих претензий они настолько цепко держались за его преемственную ответственность по обязательствам, что предъявляли требования к уплате и по претензиям к деникинскому Правительству Вооруженных Сил Юга России.

В Ликвидационную Комиссию, учрежденную в Константинополе для рассмотрения таких исков, было представлено претензий на сумму до 60 000 000 франков. К счастью, громадная часть претензий оказалась совершенно необоснованной, и по ним было выплачено всего 3 000 000 франков.

Таким образом, с начала эвакуации до 1 января 1922 г. было израсходовано около 15 000 000 франков.

При наличии 5 000 000 франков в распоряжении Главного Командования необходимо было как-то изыскать недостающие 10 000 000 франков, причем изыскать в течение одного года. Источники могли быть такие:

1. Реализация вывезенных товаров и иных ценностей.

2. Ассигнование Совещания Послов.

3. Ассигнование российского посла в Вашингтоне г. Бахметьева, который, как мы видели, сохранял некоторую финансовую самостоятельность от Совещания Послов, а также из других случайных источников.

Одна реализация вывезенных из Крыма товаров могла бы покрыть с избытком все необходимые расходы; но французские власти захватили это имущество, стоимость которого, по подсчету Комиссии Русского Совета, не считая судов, определялась в 118 500 000 франков[34]. Надо было принимать поистине героические усилия, чтобы изыскать средства для поддержания самых неотложных нужд.

Благодаря громадной работе Русского Совета за время с 1 декабря 1920 г. по 1 января 1922 г. были получены средства из следующих источников[35]:

1. От реализации вывезенных товаров, принадлежащих казне – 5 000 000 фр.

2. От реализации различных вывезенных из Крыма и Новороссийска ценностей – 850 000 фр.

3. От г. Бахметьева – 2 000 000 фр.

4. От Совещания Послов – 1 700 000 фр.

5. Из Лондона за проданные там товары – 850 000 фр.

Всего – 10 400 000 фр.

Таким образом, к 1 января 1922 года, когда почти было закончено рассредоточение Русской армии в славянских государствах Балканского полуострова и оставался только незначительный отряд в Галлиполи под командой генерала Мартынова, в кассе Главного Командования образовался даже некоторый остаток.

Тем не менее материальное положение армии было угрожающее.

Галлиполийский отряд, около двух тысяч человек, несмотря на ряд категорических обещаний, оставался не вывезенным и был лишен французского пайка; при громадной трудности стать всем на работу на пустынном и далеком от всякой примитивной культуры полуострове, – отряду необходима была материальная поддержка. Части в Сербии, кроме Николаевского Кавалерийского Училища, которое существовало на суммы, отпущенные Совещанием Послов на Русскую армию, стали, правда, на собственные ноги: части кавалерийской дивизии поступили на службу в пограничную стражу, другие устроились на различные работы. Но в это время назревала реформа пограничной стражи и в связи с ней намечалось массовое увольнение. В Болгарии части жили на суммы, отпущенные Совещанием Послов в распоряжение болгарского правительства и еще не успели перейти на трудовое положение; между тем гонения Стамболийского не только внесли в жизнь русских частей значительную дезорганизацию, но окончились наложением ареста на оставшуюся сумму в 14 000 000 левов.

Средства иссякали. Не только мужчины, но женщины и дети выбрасывались на улицу. Надо было принять решительные меры к получению средств – и единственным источником их могла теперь явиться только реализация Петроградской Ссудной Казны.

История Петроградской Ссудной Казны могла бы служить сценарием для киноленты.

В августе 1917 г. вследствие опасения занятия столицы немцами было постановлено эвакуировать из Петрограда в спешном порядке различные учреждения и в том числе Петроградскую Ссудную Казну.

Распоряжением Временного Правительства было объявлено о приостановлении операций Ссудной Казны – и ценности были эвакуированы.

В первую очередь были вывезены золотые и бриллиантовые заклады и наиболее дорогие и негромоздкие предметы; вещи эти были вывезены в Москву и помещены в кладовые Московской Ссудной Казны.

В октябре месяце последовало распоряжение об отправке серебряных закладов, число которых составляло 31 328 мест. Такой громадный груз, для хранения которого предназначался дом Городского Общественного Банка в Ейске (Кубанской области), не мог быть отправлен одновременно. Первый эшелон, заключавший в себе 700 ящиков с серебряными закладами и 500 ящиков с вкладами, сданными на хранение, был отправлен в Ейск 15 октября 1917 г.

Остальная часть имущества (свыше 10 000 закладов и громадное количество вкладов) осталась из Петрограда не вывезенной вследствие октябрьского переворота.

В 1918 г. Ейск тоже подпал под власть большевиков, но большевики как-то не обращали внимания на Ссудную Казну и только перед самым оставлением города, взятого генералом Покровским, тщетно пробовали вывести ее с собою.

Таким образом Ссудная Казна, или, правильнее, незначительная часть Петроградской Ссудной Казны, очутилась в «стане белых».

Кубанское Краевое Правительство и атаман Ейского Отдела, вследствие угрозы захвата Крыма со стороны немцев, занимавших Таганрог и побережье Азовского моря, предложили перевезти Ссудную Казну в более спокойное место – и в августе 1918 г. Ссудная Казна была переведена в Екатеринодар и размещена в амбарах мельницы И. Дицмана. В декабре 1919 г., во время отступления Добровольческой армии, усилились сепаратистские стремления Кубанского Правительства, и появились слухи о том, что Кубанское Правительство желает завладеть имуществом.

Вследствие этого директор Ссудной Казны обратился с особым представлением в Управление Финансов при генерале Деникине, прося его о содействии к вывозу ценностей в более безопасное место. Ввиду удобного положения мельницы Дицмана, около железнодорожных путей, удалось произвести без всякой огласки подготовку и самый вывоз ценностей, и 24 января 1920 г. груз был уже в Новороссийске. В это время получилась копия протокола заседания Кубанского Правительства, на котором было решено изъять ценности Ссудной Казны и обратить их путем продажи за границей на нужды фронта. Но Казна была уже за пределами досягаемости.

Из Новороссийска груз поступил в Керчь. Погрузка в Новороссийске производилась в спешном порядке, и были обнаружены попытки мелких хищений. В Керчи груз не выгружался и направлен был в Феодосию, где до 9 мая Ссудная Казна простояла на транспорте. После этого через Константинополь груз был направлен в Югославию и прибыл в Катарро в июне 1920 г.

В изыскании средств, необходимых на нужды армии, Русский Совет и решился произвести реализацию Ссудной Казны.

В заседании Русского Совета 14 октября 1921 г., при обсуждении вопроса о возможности продажи Ссудной Казны, Н. Н. Львов произнес горячую речь, в которой, между прочим, сказал[36]:

Русский Совет, к сожалению, не встал всецело на сторону H. Н. Львова. Петроградская Ссудная Казна не была ликвидирована целиком (что в то время можно было сделать). Русский Совет оставил вклады неприкосновенными и постановил произвести реализацию только закладов, представляющих собою просроченные залоги, «с соблюдением законных интересов вкладчиков, насколько это представляется возможным по чрезвычайным обстоятельствам переживаемого времени»[37].

Несомненно, что и в этих исключительных условиях, несмотря на объективную трудность при современной разрухе русской власти и русского права дать безупречную юридическую конструкцию катаррской операции, она не лишена была известного правового обоснования.

Прежде всего, конечно, надлежит установить ту совокупность правовых норм, от которых следует отправляться при юридическом анализе; исходной точкой должна служить совокупность правовых норм Временного Правительства, дополненная изменениями, внесенными властью Главного Командования. Что такая точка зрения была не только теоретической, но имела практическое значение, показывает пример Консульского Суда и Кассационной Инстанции при Российской Дипломатической Миссии в Константинополе, действовавших на основании этой предпосылки и выносивших решения, законность которых не оспаривалась и которые приводились в исполнение органами союзной полиции в Константинополе.

Всякий положительный правопорядок обязательно предполагает наличие некоторого высшего авторитета, способного устанавливать и гарантировать нормы права: при отсутствии такого авторитета повисла бы в воздухе вся совокупность соответствующих правоотношений и стало бы просто немыслимым сколько-нибудь удовлетворительное разрешение юридических споров. Если даже вполне игнорировать «преемственное» право Главнокомандующего на власть, то нельзя не признать, что осуществление функций высшей власти иногда навязывалось Главному Командованию силою обстоятельств. Так, настоятельная необходимость обеспечить отправление уголовного и гражданского правосудия для русских подданных в Турции вынудила Главное Командование учредить в Константинополе указанные выше институты, Положение о которых было утверждено генералом Врангелем уже после Крымской эвакуации. Кроме того Главное Командование силою вещей вынуждено было выступать в роли адресата для известных претензий и распорядителя известных средств – и эта роль признавалась за ним и иностранными правительствами.

Петроградская Ссудная Казна, попав на территорию Крыма, подпадала под действие существовавших в Крыму законов; вопросы, касающиеся Ссудной Казны и требующие законодательного разрешения, разрешались в Крыму властью Главнокомандующего, и если вообще мыслимо было после Крымской эвакуации юридически квалифицировать положение Петроградской Ссудной Казны, то квалификация эта возможна только в рамках «белого движения»[38].

Выводы эти, казалось бы бесспорные, очень осложнялись тем, что российской власти, всеми признанной, не существовало, и что самый акт продажи имел место на чужой территории. По общему правилу, государственная территория почитается «непроницаемой» для «чужой» власти. Власть «чужого» государства может действовать на данной территории лишь с разрешения власти местной; в данном случае такого «разрешения» не могло быть уже потому, что Королевство С.Х.С. не признавало власти Главного Командования, как власти государственной.

Тут приходится базироваться на фактической стороне дела.

Ссудная Казна прибыла в Катарро с разрешения Королевского Правительства, причем правительство было осведомлено, что эвакуация из Крыма производится по приказанию генерала Врангеля и находится в заведывании его Управления Финансов. Несмотря на отсутствие следов формального и общего разрешения на размещение Казны в Катарро и на возобновление ее операций, было указано место ее выгрузки и отведено помещение для хранения ценностей. В вербальной ноте от 26 марта 1921 г. Российская Миссия просила Министерство Иностранных Дел уведомить Министерство Финансов, что компетентные власти дали свое согласие на возобновление операций. Наконец, вследствие сношения финансового агента при Российской Миссии, Экономическо-Финансовый Комитет Министерства Финансов вынес 16 июня 1921 г. решение, по которому ценности Ссудной Казны трактовались, как «транзитный товар», т. е. власти усвоили на них взгляд, как на находящиеся за пределами таможенной границы Королевства.

Таким образом, не подлежит сомнению, что Петроградская Ссудная Казна находилась на территории Королевства С.X.С. с его ведома и согласия, что она была фактически и юридически в распоряжении Главного Командования и органов его управления, и что производство ею операций подчинялось не сербскому, но русскому праву. Это давало Главнокомандующему право на частичное изменение Положения о Ссудной Казне, в связи со сложившейся обстановкой, и на принятие мер к продаже просроченных ссуд.

По положению о Ссудной Казне был установлен двенадцатимесячный срок неуплаты процентов, после чего залог продавался. В связи с вывозом Казны из Петрограда Временное Правительство объявило мораториум; но уже в 1920 г. в Катарро действие мораториума было прекращено приказом Главнокомандующего и операции были возобновлены. В течение двух лет с тех пор ликвидация просроченных залогов не производилась, и Петроградская Ссудная Казна выдавала вклады и заклады своим клиентам, пожелавшим их выкупить. О возобновлении операций было широко оповещено во всеобщее сведение, и сообщение об этом не только было известно вне пределов России, но имелись доказательства о проникновении его и в советскую Россию. Таким образом, клиенты Петроградской Казны могли предполагаться осведомленными о месте ее пребывания, о возобновлении ее операций и о возможных последствиях невыкупа залогов.

Помимо юридических соображений, в оправдание продажи просроченных закладов Ссудной Казны говорили и соображения финансового порядка.

Петроградская Ссудная Казна по закону должна была покрывать свои расходы из своих прибылей. Однако за время своего пребывания за границей, считая возврат ссуд, проценты, плату за хранение и другие сборы, в кассу Петроградской Ссудной Казны поступило 250 000 динар; расходы же ее с момента эвакуации из Новороссийска выразились в 231 000 динар и 6000 английских фунтов. Таким образом, Петроградская Ссудная Казна уже давно жила на средства Главного Командования.

Кроме этого, задолженность клиентов Петроградской Ссудной Казны превысила уже оценочную стоимость заложенных вещей. По оценке заклады стоили 2 015 000 руб.; под них было выдано ссуд 1 610 000 рублей и в середине 1922 г. проценты за ссуды достигли 600 000 рублей. После производства операций продажи (продажная стоимость, как известно, значительно выше оценочной), Главное Командование гарантировало возврат разницы между продажной ценой заклада и выданной ссудой с процентами по день продажи.

Таким образом, с Главного Командования снимался тяжелый груз содержания учреждения, которое становилось каким-то благотворительным. С другой стороны, клиенты Казны, спасенной от большевиков доблестью русских воинов, могли получить деньги, при других условиях потерянные для них навсегда.

Целый ряд лиц оценили такое положение. В целой серии благодарственных писем, клиенты выражают «глубочайшую признательность за присылку денег, выручившую из затруднений», желают «армии барона Врангеля счастливо вернуться на родину», благодарят за «точный расчет за серебро, которое считалось потерянным».

Один из врачей Петрограда на открытке с советской почтовой маркой и штемпелем «Ленинград» пишет, что не находит слов для выражения своей благодарности. Эти люди, фамилии которых, к сожалению, не могут быть оглашены, вследствие связи их или их родственников с советской Россией, оценили в полной мере факт спасения их имущества.

От продажи катаррского серебра было выручено 41 564 831,50 динар и в первую очередь выделен фонд для уплаты владельцам закладов. Стоимость заклада, выданная ссуда и причитающаяся разница определялась в фунтах стерлингов, и при выдаче сумм обращалось внимание на то, чтобы эти суммы выплачивались действительным владельцам закладов или их законным правопреемникам, но отнюдь не тем, кто приобрел квитанции на заложенные вещи при национализации банков, сейфов и частных квартир.

Оставшаяся после этого сумма, вместе с процентами и другими случайными поступлениями, составила «военный фонд» в 36 745 223,65 динар, который пошел исключительно на нужды Русской армии. Прилагаемая таблица дает детальную картину распределения этих расходов:

Слова H. Н. Львова о том, что «нарекания, сомнения, клевета посыпятся со всех сторон», блестяще оправдались.

Общественные организации, даже дружественные армии, старались сохранять «благожелательный нейтралитет». Справедливость требует признать, что только в кругах Высшего Монархического Совета, отношения которого к генералу Врангелю в это время оставляли желать многого, операция эта была признана правильной и целесообразной, и в этом отношении H. E. Марков занял определенную и твердую позицию.

В обывательских же кругах началась бессовестная агитация. В предвидении ее, особенно имея в виду, что вся операция совершается на чужой территории, хотя и с ведома центральной власти[39], необходимо было соблюдать величайшую осторожность – и то, что могло и должно было быть сделано открыто, обстоятельствами момента вынуждалось заволакиваться покровом тайны. Мы знаем, претендентов на российское наследство оказалось очень много. Несомненно также, что большевики употребляли все влияние для того, чтобы помешать операции. Сербское общественное мнение, легко поддающееся впечатлениям, могло заставить доброжелательно настроенное правительство к принятию мер – взять под свою опеку «брошенное» имущество.

Сами агенты Петроградской Казны находились в колебании. Кроме генерала Врангеля существовал ведь еще «центр» российской власти – Совещание Послов, – более спокойный и более подходящий к обстановке. Пока решался вопрос, к какому центру примкнуть, создалось психологическое состояние «в двойном подданстве». Это не содействовало быстроте и успешности операции. К тому же усвоенный многими взгляд на вывезенные государственные ценности, что «сохранение» их на чужбине должно быть вместе с тем источником существования «охраняющих», – заставлял кое-кого задуматься над «целесообразностью» и «законностью» этой меры.

В местную колонию проникли слухи и толки. Не лишен интереса факт, что кое-кем из местных беженцев был поднят вопрос о том, что если продажа совершится, то в первую очередь должны быть удовлетворены «катаррские» беженцы. Разгорелись чисто местные «локальные» аппетиты. Вид увозимых ценностей был настолько нестерпим, что даже не имевшие ни вкладов, ни закладов в Ссудной Казне чувствовали, что увозят их личное достояние. В «конфиденциальной и экстренно срочной» записке Русскому Комитету в Белграде, посланной, чтобы не перехватили иудеи, по пяти адресам, некто г. Ножин, который вследствие «недомогания нервно-переутомленного сердца» не мог прибыть в Белград и ограничился только упомянутой запиской, рисует таинственную и страшную картину того, что происходит в Катарро. Автор пишет, что он уже неоднократно обращал внимание видных русских и сербских деятелей на то, что Ссудная Казна – это «еврейское гнездышко» – является «советским передаточным пунктом». «Надо командировать полицейского с надежными наручниками». Факты, указываемые в записке, все сводятся к обвинению в «скрытом иудействе». Самый неоспоримый факт преступлений, по заявлению автора, о котором он говорит со священным трепетом (который, кажется, никак нельзя связать с «еврейством»), состоял в том, что к «возглавляющему Ссудную Казну г-ну Бензелю, поздним вечером, когда уже стемнело, прибыл из Дубровника на автомобиле милостивейший государь, полковник Военно-Судебного Ведомства, хорошо известный одному из наших г.г. сенаторов, производившему в Крыму дознание по делу г. Батюшина, – военный юрист Ре- или Рязанов. Прибывший о чем-то долго и весьма секретно совещался с Бензелем и умчался на автомобиле обратно в Дубровник. Рейс автомобиля туда и обратно – не менее 2000 динар».

Так росли фантастические слухи и сплетни.

* * *

Конечно, такое дело не могло укрыться от зорких глаз врагов армии.

В «Последних Новостях» от 22 июля 1922 г. под крупным заголовком «По примеру красных» сообщалось, что «чиновники генерала Врангеля распродают казну». «Местная русская колония, – сообщалось далее, – чрезвычайно взволнована распродажей частной собственности. Утверждают, что часть серебра, большое количество серебряной монеты и процентные бумаги на сотни миллионов рублей уже распроданы. Указывают, что 5 июля отправлены 20 больших ящиков с содержимым Ссудной Казны».

Большевистская сменовеховская газета «Накануне» встала на защиту «буржуев». В статье «Священная собственность» 28 июля 1922 г. она писала: «Упакована часть имущества, ценностью в несколько десятков миллионов золотых рублей, в двадцать ящиков, увезли их и… продали голландцам, американцам и французам. А деньги – пошли, конечно, „в распоряжение главнокомандующего“. Местная русская колония, среди которых было немало собственников увозимых ценностей, протестовала, возмущалась, слала телеграммы, но ей сказали: „Цыц! А не то – сами знаете… Здесь вам – не Россия“. Так зарабатывают генералы деньги при помощи такого же беззастенчивого грабежа обывателей, к которому они привыкли во время гражданской войны».

Под влиянием агитации и жалоб сербское правительство взяло катаррский склад под свою охрану и ответственность; все же задуманная операция была проведена – и в Казне оставались только вклады и на хранение, не подлежащие продаже по постановлению Русского Совета. Но злобная клевета не переставала сопутствовать этому имуществу, купленному «ценой крови». Передавали о колоссальных суммах, вырученных за серебро. Считали, что эти миллиарды должны быть розданы «беженцам».

А в моменты политических схваток вынимали из своего арсенала уже забытое «катаррское серебро». Представитель «Блюстителя Престола» Великого Князя Кирилла Владимировича, А. Столыпин, в резкой и оскорбительной статье, направленной против генерала Врангеля, на столбцах кирилловской газеты «Вера и Верность» вспомнил о катаррском серебре уже 1 октября 1923 г. В этой статье он писал: «…потом разыгралась история с серебром Ссудной Казны в Катарро, вызвавшая меры пресечения со стороны сербского правительства и толкуемая различно. Одни одобряют поступок Врангеля, иные резко осуждают, но достаточно хотя бы упомянуть тот факт, что одна крупная политическая организация, принужденная переписываться условными названиями, заменила фамилию Врангеля наименованием „Сереброва“ в своей корреспонденции, чтобы уяснить, насколько иные действия колеблют репутацию государственных людей».

Но больше всего нападали не открыто, а потихоньку, выступая всякий раз, когда исчерпывались разумные доводы. Довод о «катаррском серебре» бил на воображение, будил низкие инстинкты и казался удобным для политической борьбы.

Так «цена крови» котировалась на обывательской бирже.

Едва ли часто создавалось в мировой истории такое сложное положение, которое испытывала Русская армия, очутившись на кораблях у Золотого Рога. Та буря, которая выбросила на эти берега Русскую армию, обрушивалась на нее своим девятым валом.

Те затруднения, внутреннего характера, которые описаны в предыдущих главах, с большим напряжением сил преодолевались в течение целых пяти лет. У ворот Стамбула армия встретилась с более сложными, внешними затруднениями; причем с такими затруднениями, которые должны были разрешиться во что бы то ни стало, и разрешиться в самый кратчайший срок.

Положение неимоверно усложнялось полной непримиримостью взглядов союзных правительств и Главного Командования армии.

С падением Крыма союзные правительства усвоили взгляд на окончательную ликвидацию «вооруженной борьбы с большевиками». Англия восприняла его уже ранее, после Новороссийска; Франция делала последнюю ставку на Польшу и ради Польши помогала Крымскому Правительству: теперь необходимости в этом не было. В сознании европейских правительств не возникало мысли, что во многом происшедшие неудачи объясняются их собственной политикой полумер, а иногда – как это было с армией Юденича и с эвакуацией Одессы – было связано с прямым предательством общему делу. Причину искали то в «стихийности» большевизма, то в недостаточности «демократичности» антибольшевистской коалиции. До сознания европейских правительств не доходила мысль, что, отступив раз перед «стихийностью», они должны будут рано или поздно столкнуться с этой «стихийностью» у себя дома. О будущем не хотелось думать. Каждое правительство было озабочено своим долголетием и не думало о том тяжелом наследии, которое могло передаться последующим кабинетам. Момент настоящего заслонял собою перспективы будущего, и каждый из государственных деятелей мог сказать про себя: «Après nous – le déluge!»[40]…

Конечно, из такого мировоззрения вытекало желание как можно скорее развязаться с воспоминаниями о противобольшевистской борьбе. А те, которые немного думали о грядущем «déluge»[41], стали строить уже новые перспективы приобщения этой «стихийной» силы к семье европейских наций и обуздания ее обычными методами европейской культуры: прежняя непримиримость психологически отпадала.

Русская армия оказывалась ненужной – не только для настоящего, но даже для отдаленного будущего. И не только ненужной, но, пожалуй, вредной. Из различных предпосылок руководители иностранной политики приходили к одному и тому же выводу, что и наши русские социалисты в компании с г. Милюковым: Русскую армию надо распылить.

Главное Командование считало своей обязанностью не только сохранение в полной неприкосновенности Крымских частей, но объединение всего зарубежного русского воинства для одной ясной и определенной цели: борьбы с большевиками. Но для этого в первую очередь надо было не только сохранить, но еще больше спаять основное ядро, размещенное в лагерях Константинополя, Галлиполи и Лемноса. В шифрованной телеграмме генерала Врангеля, посланной 10 декабря 1920 г. в Париж на имя П. Б. Струве, Главнокомандующий дает инструкцию о направлении переговоров о судьбе армии. В этой телеграмме настаивается: 1) чтобы было улучшено ее крайне тяжелое материальное положение; 2) чтобы был сохранен фактический строй армии и воинская дисциплина и 3) чтобы армия и ее Командование не были поставлены в зависимость от какой бы то ни было политической или общественной организации. «Между Новороссийском и Севастополем та разница, – заканчивалась телеграмма, – что нам удалось вместо бесславного конца спасти честь армии и того дела, за которое она дралась. Мы не можем и не должны допустить, чтобы нас теперь не только лишили надежды на будущее, но и развенчали наше дело и понесенные армией кровавые жертвы».

Эта разница между Новороссийском и Севастополем чувствовалась всеми. Но тем не менее потрясения, перенесенные во время эвакуации, были так сильны, неизвестность – так ужасна, лишения – так непереносимы, что перед Командованием ставилась задача не только сохранить физическую жизнь людей, не только спасти воинскую организацию, но в этих труднейших обстоятельствах, в условиях изгнания, противодействия великих держав, попустительства и предательства русских людей, – возродить ядро Русской армии.

Тотчас же по прибытии транспортов в Константинополь, 18 ноября 1920 г., начальник штаба французского Оккупационного Корпуса, полковник Депре, издал приказ, коим предписывалось отправить 10 000 человек на остров Лемнос и 20 000 человек в Галлиполи. Исполнение приказа, минуя Главнокомандующего, возлагалось на нашего военного представителя генерала Черткова, которому предлагалось организовать в лагерях «русское командование» с подчинением его французским комендантам.

В тот же день генерал Врангель сообщил командиру французского Оккупационного Корпуса, генералу Шарпи, что вся организация Русской армии уже проведена. «Ввиду изложенного прошу Вас приказ в части, касающейся организации Русской армии, отменить и предписать вашим представителям в вопросах организации Русской армии руководствоваться моим приказом, обращаясь за выяснением всех вопросов к назначенным мною начальникам, коим предоставить все полномочия по организации и внутренней жизни войск.

В противном случае я и назначенные мною генералы не можем нести ответственности за могущие произойти нежелательные явления в русских войсках».

Письмо заканчивалось лаконически и твердо:

Первая попытка самостоятельно распоряжаться «русскими беженцами» потерпела неудачу – и распределение между Галлиполи и Лемносом было совершено согласно приказу Главнокомандующего.

Вторая попытка такого же рода была сделана вскоре после этого, 23 декабря 1920 г., новым приказом полковника Депре. В приказе этом указывалось, что «в согласии с русским командованием (!?)» в каждом лагере учреждается должность «командующего лагерем», каковая обязанность возлагается на французского офицера. При этом офицере будет состоять русский комендант лагеря, который будет ему во всех случаях подчинен, «каковы бы ни были их чины». Далее излагался план организации «русских лагерей». Русскому коменданту вменялось в обязанность организовать отделы: 1) личного состава; 2) артиллерийский (собирание и содержание оружия всякого рода); 3) инженерный (постройки в лагере); 4) интендантский и 5) санитарный.

Таким образом, не только в вопросе подчинения, но в вопросе всей организации – была сделана новая попытка французов взять инициативу в свои руки.

При личном свидании Главнокомандующего с генералом Шарли последний назвал приказ своего начальника штаба «недоразумением» и обещал, что он не будет проведен в жизнь.

Между тем в декабре 1920 года командир французского отряда в Галлиполи, подполковник Томассен, обратился с требованием к генералу Витковскому, вр. командующему 1-м Корпусом за болезнью генерала Кутепова, сдать оружие и мотивировал это приказом Депре о «подчинении русского коменданта во всех отношениях». Генерал Витковский, конечно, отказался выполнить это требование – и рапортом Главнокомандующему просил разъяснить: 1) действительно ли 1-й Корпус подчинен французскому коменданту и в каких именно отношениях и 2) надлежит ли сдать французам оружие, согласно их требованию.

О характере разъяснения видно из дальнейшей переписки между начальником штаба Русской армии генералом Шатиловым и полковником Депре. Указав, что новый комендант Галлиполи, подполковник Томасен, предъявил требование безусловного ему подчинения Командира 1-го Корпуса, генерал Шатилов писал: «Главнокомандующий приказал мне поставить Вас в известность, что им вместе с сим посылается разъяснение вр. Командующему 1-м Армейским Корпусом генералу Витковскому, а также и прочим командирам корпусов, что в решении принципиальных вопросов распоряжение должно исходить исключительно от Главнокомандующего, почему требование подполковника Томасена о сдаче оружия в исполнение приводиться не должно»[42].

Перечитывая эти документы недавнего прошлого, трудно поверить, как при всей совокупности тяжелых обстоятельств уцелела Русская армия. Один неправильный тон, одно чуть заметное колебание могли испортить все дело – и закончить эпопею славной борьбы – позором нового разложения и дезорганизации.

Но тон был дан сверху – и этот тон оказался правильным. Он был понятен – и он единственно был приемлем; потому что все, действительно, ощущали, что между «Новороссийском и Севастополем» – громадная разница.

Вместо развала и упадка корпуса Галлиполи и Лемноса не только не разлагались, но духовно росли и укреплялись.

Я не буду говорить здесь о тех страданиях, которые испытывали лемносцы, и о тех духовных достижениях, которыми по праву гордятся галлиполийцы; эта эпоха имеет свою, уже достаточно обширную, литературу[43]. Осторожный и скрытный генерал Абрамов, и железный, волевой «творец Галлиполи» генерал Кутепов войдут в историю этих лет, с их яркой индивидуальностью, а порою – и с красивыми легендами, окружающими эти имена.

Моя задача – дать в этой книге только некоторые штрихи, может быть, доселе неизвестные, и – потушив в себе невольное пристрастие к дорогим воспоминаниям и дорогим именам, – посмотреть на Галлиполи и Лемнос с того птичьего полета, когда даже высокие храмы кажутся небольшими хижинами. Но с этой высоты теряется лабиринт улиц, вырисовывается общий план, видны дороги, которые загораживались строениями, видны строения, которые загораживались деревьями. С этой высоты – каждое здание получает свое место, свой смысл, свою роль в общем плане.

В Галлиполи и Лемнос попал голос Главнокомандующего не напрасно. Как в хорошем резонаторе, отразился он в тысячах людей, возбудил их дух, их самодеятельность, заставил поверить в себя, осознать свои силы, обрести великую радость человеческого единения.

И это новое, что зарождалось на дарданелльских берегах, шло обратно, в Константинополь, к сердцу Русской армии, – и давало Главнокомандующему новые силы для борьбы.

А борьба была каждый день и каждый час.

Сохраняя всеми способами Русскую армию от распыления, протестуя против перевозки отдельных людей, без плана и подготовки, на неизвестные условия жизни в Бразилии, оберегая против агитации «возвращенцев», – Главнокомандующий уже в декабре 1920 г. ясно видел необходимость расселения армии по различным странам и начал соответственные переговоры.

В первую очередь стояли, конечно, славянские страны: Королевство С.X.С. и Царство Болгарское. Но было совершенно несомненно, что расселение по этим странам встретит очень большие препятствия. И в Болгарии и, главным образом, в Сербии, было расселено уже достаточное число гражданских беженцев предшествовавших эвакуаций. Поэтому переговоры о размещении частей велись также с Чехословакией, Грецией, Венгрией – и даже самые незначительные возможности не были упущены из вида. С японским военным представителем, майором Такахаси-Сан, велись переговоры об отправке уроженцев Сибири на Дальний Восток в распоряжение Дальневосточного Правительства. С согласия старшин кумыков, кабардинцев и осетин (которых насчитывалось в наших лагерях до 500 человек) было возбуждено в декабре 1920 г. ходатайство перед Правительством Грузии о возвращении их на родину. Были попытки устроить некоторое количество инвалидов в Афонских монастырях. Но все эти переговоры не противоречили главной цели – сохранению армии.

Переговоры с Грецией и Чехословакией не дали должных результатов. Российский посланник в Афинах г. Демидов телеграфировал, что несмотря на сочувствие Короля Эллинов, едва ли можно рассчитывать на удовлетворительные результаты, вследствие начавшейся войны с кемалистами. В Чехословакии, несмотря на благоприятное общественное мнение и горячую поддержку верного друга русских К. П. Крамаржа, вопрос – как, впрочем, и повсюду – встретил большие осложнения вследствие отсутствия соответствующих кредитов. Отправка на Дальний Восток отпадала, так как Япония, в принципе отнесясь благоприятно, дала понять, что это может быть осуществлено только общими усилиями великих держав, а 17 июня 1921 г. верховный комиссар Японии Ушида уже официально, в любезных дипломатических выражениях, сообщал об отказе от транспортирования намеченной партии в 4000 человек.

Оставалась одна надежда – на Сербию, Болгарию и Венгрию.

Между тем положение русских частей становилось трагическим.

В начале 1921 г. премьер-министр Франции заявил о прекращении финансовой и материальной помощи армии с 1 февраля 1921 г.

После целого ряда принятых мер со стороны Главного Командования, командующий Оккупационным Корпусом генерал Шарли уведомил официально, что «французское правительство не намерено оставлять на произвол судьбы русских беженцев».

Но в середине марта верховный комиссар Франции генерал Пелле сообщил Главнокомандующему, что согласно полученным из Парижа распоряжениям, довольствие армии прекращается с 1 апреля; поэтому чинам армии необходимо прийти к одному из трех решений: 1) выехать в советскую Россию; 2) эмигрировать в Бразилию; 3) искать себе частного заработка.

Главнокомандующий ответил, что он не может рекомендовать ехать в советскую Россию на верную смерть, или в Бразилию – на полную неизвестность.

Тогда началась та постыдная страница франко-русских отношений, когда – из желания снять лишних людей с отпускаемого пайка – местные агенты французской власти повели открытую агитацию против русского командования и уговорами и угрозами пробовали привести приказ в исполнение.

В Галлиполи, переживавшее в это время расцвет своих духовных сил, приказ этот не отразился совсем: его просто игнорировали. На Лемносе это привело к целому ряду трагических сцен, вплоть до насильственной отправки группы казаков в советскую Россию[44].

В негодующем письме по этому поводу на имя генерала Пелле генерал Врангель говорил: «Не только для солдат, но даже для рядового офицерства истинная роль Франции в истекшей великой борьбе не будет столь ясной, как жгучее чувство негодования и обиды при виде жестокой расправы последних дней».

Обращаясь к маршалам Франции, генерал Врангель указывал, что им делается все возможное, чтобы снять с Франции финансовое бремя содержания Русской армии. «Усилия наши далеко не бесплодны. Из 150 000 ртов, прибывших из Крыма, уже теперь осталось меньше половины – около 60 000 человек». Но мероприятия последних дней оскорбительны для чувства русского солдата; агенты французской власти пренебрегли «узами крови, коими скреплены народные армии двух великих наций, начиная с Марны и Восточной Пруссии, продолжая Соммой и Брусиловским наступлением и кончая самоотверженной гибелью русских офицеров, почти одних отважившихся на „революционное“ выступление 1917 г.».

Широкая волна негодования, отразившаяся даже во французской печати, спасла на этот раз армию от уничтожения. Российский посол в Париже В. А. Маклаков, в полном согласии с Совещанием Послов, предпринял энергичные шаги в Париже. Г. Перретти, ведающий русскими делами в Министерстве Иностранных Дел, заявил, что применение мер к распылению не требует немедленного и буквального исполнения. Но каждую минуту острота положения могла вновь усилиться. Упрекая генерала Врангеля в том, что он противодействует расселению войск, генерал Пелле писал 1 апреля 1921 г.: «В последний раз, генерал, я обращаюсь к Вашему уму и испытанному характеру, чтобы Вы выяснили для тех, кто последовал за Вами, всю печальную действительность в ее настоящем виде. Без этой помощи, мне кажется, невозможно предотвратить от катастрофы 60 000 солдат, остающихся в Галлиполи и на Лемносе, которая им угрожает со дня на день и ответственность за которую они впоследствии могут поставить Вам в вину».

Вслед за угрозой начался новый поход на армию. Французское правительство не остановилось перед дальнейшим ее разложением. Агентство Гаваса опубликовало 17 апреля 1921 г. сообщение, в котором обвиняло генерала Врангеля в том, что «он противится всем мерам, которые принимают французские военные власти, чтобы положить предел расходам, взятым на себя Правительством Республики из чувства гуманности», для чего «производит постоянное давление на своих бывших солдат». «Французское Правительство твердо решило в согласии с державами, что эти эвакуированные более не представляют армии». «Ввиду образа действий, принятого генералом Врангелем и его штабом, наши международные взаимоотношения заставляют нас вывести эвакуированных из Крыма из подчинения его власти, не одобряемой, впрочем, всеми серьезными и здравомыслящими русскими кругами»[45]. «Необходимо прекратить его общение с солдатами».

Препровождая это communiqué[46], верховный комиссар Франции писал: «Позвольте мне прибавить, что телеграмма эта в точности отражает мысли и намерения Правительства Республики, касающиеся решения в ближайшее время уничтожить существующую организацию беженцев, расселенных в окрестностях Константинополя».

Были получены тревожные сведения о решении ареста Главнокомандующего. Опасаясь быть арестованным на яхте «Лукулл», генерал Врангель с дивизионом своего конвоя спешно переехал в здание Российского Посольства в Константинополе.

Перед риском вызвать кровопролитие, которое сейчас же отразилось бы на выступлении 1-го Корпуса в Галлиполи, французы остановились в нерешительности.

Создавалось тревожное состояние неустойчивого равновесия.

В то время, как французское правительство почти официально обвиняло Главное Командование в сопротивлении мерам, чтобы «положить предел расходам», русский военный представитель в Венгрии вел энергичные переговоры с венгерским правительством. После длительной трехмесячной подготовки полковник фон Лампе обратился 1 апреля 1921 г.

Учитывая значение голоса представителей Антанты, полковник фон Лампе частным образом беседовал с верховными комиссарами в Будапеште. Верховный Комиссар Франции, г. Фуше, обещал сохранять в этом деле «нейтралитет». В том же смысле, – что это вопрос исключительно венгерского правительства, – высказался верховный комиссар Англии, г. Джонсон. Верховный комиссар Италии, князь Кастаньето, ответил, что вопрос этот – сложный, что сам он решить его не может, и что донесет своему правительству.

На просьбу о размещении наших контингентов Королевский Венгерский Министр Государственной Обороны, г. Беличка, запросил 9 апреля Междусоюзническую Военную Миссию, которая только 19 апреля сообщила, что «дело это касается вопросов общей политики», «не может быть решено компетенцией военных миссий» и должно быть передано Конференции Дипломатических Представителей Союзных Держав.

Конференция не торопилась с ответом.

Министр Обороны г. Беличка, видимо сам с нетерпением ожидавший ответа, сообщил полковнику Лампе 6 июля 1921 г., что «unbeschadet der Sympatien, die wir, ein kaum von der bolschewistischen Gefahr befreites Volk, den Mitgliedern der Armée des Gen. Wrangel entgegenbringen»[47], решить этот вопрос, «вследствие Трианонского мирного договора», возможно только после ознакомления со взглядом союзных держав. Министр Иностранных Дел венгерского правительства, по примеру Министра Государственной Обороны, подтвердил о полной готовности Венгрии принять часть армии. Все зависело теперь от согласия представителей Антанты.

Конференция представителей Антанты вынесла по этому делу решение 21 июня, но постановление это было сообщено венгерскому Министру Государственной Обороны почти через месяц – 19 июля. Постановление это подписано верховным комиссаром Италии, князем Кастаньето, и настолько чудовищно по своему содержанию, что я считаю необходимым привести его текстуально.

Бумага эта гласит[48]:

Ответ князя Кастаньето, как мы видим, не только почти парализовал ту помощь, которую мы могли получить от Венгрии; в трагических условиях чуть ли не голодной смерти для недавних союзников, он не только прозвучал величайшим равнодушием и неблагодарностью; в мотивировке его, препровожденной министру страны, только что пережившей зверства Бела Куна, представитель Антанты счел возможным цинично говорить об «антибольшевистских интригах, противных истинным интересам Венгрии и всего цивилизованного мира»…

Последняя надежда была, конечно, на славянские страны на Балканах. Генерал Шатилов, А. С. Хрипунов и H. Н. Львов спешно выехали в столицы Сербии и Болгарии хлопотать о срочной помощи. Прибыв в Белград, генерал Шатилов представился 13 апреля Н. Пашичу и вручил ему письмо генерала Врангеля для Престолонаследника Александра, Регента Королевства. Королевич Александр принял генерала Шатилова в милостивой аудиенции. Но перед правительством самим стоял вопрос: что реальное оно может оказать?

Момент был чрезвычайно тяжелый. Экономические раны от Великой Войны были еще свежи. Финансы были расстроены. Белград еще был в развалинах. Вокзалы стояли обугленными – и подвижного состава, с выбитыми дверями и стеклами, не хватало для самых минимальных потребностей. К тому же Сербия была уже наводнена русскими беженцами – и удвоить их число было почти не под силу.

Внешнее политическое положение было тоже неблагоприятным для постановки вопроса о принятии армии. Правда, Сербия была доблестным членом союза держав-победительниц; но Адриатическое море – это яблоко раздора между Сербией и Италией – заставляло итальянцев чутко прислушиваться ко всем деталям размещения наших контингентов. Возможность размещения их на Далматинском побережье уже вызвала у итальянского посланника некоторое беспокойство.

Внутреннее положение тоже было неблагоприятно. Приезд генерала Шатилова в Белград совпал с окончанием разработки основных законов и началом заседаний Учредительного Собрания. Министру Внутренних Дел предстояло отвечать перед парламентом на запрос коммунистов по поводу принятых правительством энергичных мер, не предусмотренных законом: от результата голосования зависела участь кабинета. Смерть Военного Министра Иовановича и покушение на жизнь заместителя его, Министра Внутренних Дел Драшковича – отодвигали на второй план вопрос о спешной переброске частей.

К самому вопросу о принятии войск для расселения в Сербии существовало некоторое недоверие. Во-первых, правительство Королевства могло принять их не на свое иждивение, но как рабочую и – отчасти – военную силу: на постройки дорог и на пограничную стражу. Надо было получить гарантии, что, хотя на первое время, части армии будут обеспечены собственными ресурсами: денежный вопрос встал во всей своей полноте. Во-вторых, способность русских контингентов, в которых прежде всего видели «аристократов» и «белоручек», была для сербских властей под большим сомнением. Министр Путей Сообщения не доверял искусству наших солдат и казаков и почему-то сомневался в способности даже военно-технических специалистов. Военный Министр колебался в решении принять наши части на пограничную стражу: его смущала мысль о возможности проникновения через ее ряды большевистских агентов.

Можно смело сказать, что благоприятному решению вопроса мы обязаны исключительно доброй воле и желанию Председателя Совета Министров Н. Пашича. Но все изложенное выше показывает, с каким трудом разрешался этот жизненный для армии вопрос.

Очень крупную роль в деле переговоров сыграл российский посланник в Белграде В. Н. Штрандтман. В самые тяжелые минуты для сербского Королевства, в момент наступления австро-германской армии, он являлся представителем Российской Империи: конечно, он должен был пользоваться большим влиянием. Теперь, когда трагические минуты жизни армии как-то стерли противоречия между Главным Командованием и Совещанием Послов, – В. Н. Штрандтман мог оказывать действительную помощь, не вступая в коллизию с Парижем.

Общими усилиями – обращением Русского Совета, Главнокомандующего, общественных организаций, телеграммами российского посла в Константинополе А. А. Нератова, оказавшего неоценимые услуги Русской армии, – были получены необходимые средства от Совещания Послов. С получением их создавалась некоторая база для переговоров.

Тем не менее они шли туго. В самом начале, 13 апреля, говорилось о 5000 человек на шоссейные работы, 5000 человек на пограничную стражу и, предположительно, о 2000 человек на службу на железных дорогах; к 26 апреля – был вопрос всего о 4000 рабочих в район Скопле. На следующий день Министерство Общественных Работ гарантировало всего прием 3500 человек, и только в середине мая была установлена возможность поставить на работы до 5000 человек. Вопрос о пограничной страже сперва был решен отрицательно, и только 21 июня В. Н. Штрандтман телеграфировал о благополучном его разрешении.

Между тем события требовали спешного выезда, или хотя бы начала его. Греческое правительство дало пропуск и бесплатный проезд по железной дороге от Салоник до пограничной станции Гевгели. Российский посланник телеграфировал о настоятельной необходимости везти с собой палатки и кухни, ибо никаких способов разместить людей в Македонии на первых порах не было. Спешные приготовления были сделаны. Оставалось привести разработанный план в исполнение.

В самый последний момент возник новый и совершенно непредвиденный конфликт с французским командованием из-за плана реэвакуации и его общего характера.

Главнокомандующий считал необходимым в первую очередь разгрузить Лемнос. Помимо того, что казаки на Лемносе терпели особенно острые лишения, и скорее вывезти их из этой «водяной тюрьмы» представлялось наиболее справедливым, Главнокомандующий учитывал те возражения и колебания, которые высказывали сербские министры, давая согласие на постановку людей на работы: казаки, по самому складу их жизни и быта, казались более подходящим элементом для тяжелых физических работ, тем более что в казачьих частях был ничтожный процент офицеров в сравнении с процентом офицеров в 1-м Армейском Корпусе.

Французы, наоборот, требовали в первую очередь разгрузки Галлиполи. Несомненно, в этом лежала глубокая политическая и стратегическая причина. Как только 1-й Корпус, совершенно восстановивший старую дисциплину и традиции армии, бесконечно преданный своему командиру генералу Кутепову, уходил с Галлиполийского полуострова, – в тот момент Главное Командование теряло могучую физическую поддержку: штаб армии в Константинополе оставался предоставленным самому себе.

По вопросу о характере самой эвакуации возникла вновь резкая переписка между верховным комиссаром Франции и Главнокомандующим Русской армией. Напомнив, что «все русские, еще живущие в лагерях, должны знать, что армия генерала Врангеля больше не существует и что их бывшие начальники не имеют больше права отдавать им какие-либо приказания», генерал Пелле писал генералу Врангелю: «Я заключаю из Ваших слов, что контингенты должны перевозиться в Сербию с палатками, походными кухнями, госпитальным и хозяйственным имуществом. Я позволю себе напомнить, что сербское правительство до сих пор всегда подчеркивало свое намерение оказать приют беженцам, а не армии. Важность этого различия с международной точки зрения не может от Вас ускользнуть. Поэтому я считал бы недопустимым, чтобы имущество, которое возьмут беженцы, носило характер военного груза».

Генерал Врангель ответил письмом 16 мая 1921 г.: «Желание французского правительства, чтобы „армии генерала Врангеля“ не существовало и чтобы „русские в лагерях“ не выполняли приказаний своих начальников, несомненно разделяемое Вашим Превосходительством, отнюдь не может быть обязательным для „русских в лагерях“, и пока „лагери“ существуют, русские офицеры и солдаты едва ли согласятся в угоду французскому правительству изменить своим знаменам и своим начальникам».

Указав на меры, предпринятые им по рассредоточению армии, генерал Врангель писал:

Резкий обмен письмами и целый ряд дипломатических шагов и на этот раз заставили французов уступить. Армия начала грузиться по плану, разработанному штабом Главнокомандующего, со своим необходимым имуществом – и в первую очередь был разгружен Лемнос.

В самый разгар французского давления целый ряд русских общественных организаций во главе с председателем Совета Общества Единения Русских в Болгарии г. Молловым обратился к Министру Председателю Болгарского Правительства г. Стамболийскому с горячим воззванием.

Изложив то безвыходное положение, в какое попала армия, авторы воззвания писали:

«Нижепоименованные русские общественные организации в Болгарии не осведомлены в точности о намерениях генерала Врангеля. Но они знают об истинном отношении болгарского народа к русским. Организации эти твердо верят, что русский воин – не чужеземец для болгарского крестьянина, а свой брат-славянин. Они убеждены, что нет дома болгарского селянина, где не нашлось бы места русскому солдату». «Русские общественные организации почитают себя вправе ожидать, что болгары, чтущие прошлое, протянут руку помощи оказавшимся в тягостнейших условиях русским». На основании этого русские организации просили срочно поставить в Совете Министров вопрос «о приеме и размещении в сельских местностях Болгарии части армии генерала Врангеля».

Генерал Шатилов, после своих переговоров в Белграде, направился в Софию, где ему было оказано горячее содействие российским посланником в Болгарии А. М. Петряевым. В записке Председателю Совета Министров, поданной 21 апреля, генерал Шатилов, ссылаясь на благоприятные результаты в Сербии, просил г. Стамболийского «от имени Русской армии, отцы которой обагрили своей кровью поля Болгарии за освобождение от ее поработителей», принять сейчас же 7000 казаков, томящихся на Лемносе.

Как и в Венгрии, вопрос этот в Болгарии зависел от взгляда держав-победительниц. Но в Софии, вместо противодействия, он встретил горячее содействие французского посланника г. Пико. Затруднения были главным образом финансового свойства. Интересно, что, характеризуя общее положение в Софии, г. Петряев писал: «Ассигновать особые кредиты на это дело болгарское правительство не может без согласия Союзной Финансово-Контрольной Комиссии, со стороны которой, ввиду присутствия в ней англичан, несомненно встретятся затруднения».

Вопрос об использовании для этой цели болгарского государственного долга России был явно безнадежным. Министерство финансов было склонно считать его совершенно исчерпанным расходами на содержание наших военнопленных и отправку материалов на Юг России[49]. Перед Командованием встал снова вопрос об изыскании денежных средств.

Тем не менее 2 мая Болграрское правительство дало разрешение на прием 1000 человек и 10 мая увеличило это количество до 2000 человек, которые принимались на работы. Однако, несмотря на это, французское командование тормозило дело отправки, как в Болгарию, так и в Сербию. «Все бывшие препятствия к перевозке первых партий казаков в Сербию и Болгарию ныне устранены, – телеграфировал 14 мая генерал Шатилов военному представителю в Париже генералу Миллеру. – Тем не менее французское командование все же тормозит перевозку. Главнокомандующий усматривает определенное нежелание местного командования идти на расселение контингентов в условиях, нам благоприятных, так как перевозка в Совдепию или Бразилию совершалась мгновенно. Главнокомандующий просит Вас при содействии г. Гирса побудить французское правительство принять энергичные меры и заставить Пелле и Шарпи немедленно приступить к перевозке».

Пассивное противодействие французов вскоре вылилось в активные действия. Вопреки выработанному плану, французы потребовали снова разгружать сперва Галлиполи.

Вечером, 21 мая, французское командование сообщило генералу Кутепову, что утром 23 мая в Галлиполи прибудет пароход, который погрузит 50 офицеров и 950 солдат для отправки на работы в Болгарию. Два дня шла соответствующая агитация. Генерал Кутепов немедленно отдал приказ по корпусу, воспрещающий самовольные отправления. Указав, что отправление должно производиться целыми частями, ибо только в таком порядке перевозки не будет распыления, генерал Кутепов писал: «Всех, кто пожелает исполнить предложение французского командования и тем прикрывать свои личные шкурные интересы в тяжелые дни армии, – перевести на беженское положение и предоставить им затем полную свободу отъезда». Пароход все-таки набрал 1011 человек, главным образом из нестроевых частей.

Генерал Врангель заявил решительный протест и сообщил болгарскому правительству, что он не берет на себя никакой ответственности за прибывших. Французский посланник в Софии г. Пико в свою очередь телеграфировал генералу Пелле, что допущение в Болгарию элементов, за надежность которых Главное Командование не может поручиться, было бы крайне нежелательно и могло бы заставить болгар взять обратно с таким трудом полученное согласие. Из Парижа были посланы тоже соответствующие инструкции – и дальнейшего вмешательства в план переселения больше не происходило.

Но весь этот инцидент служит ярким доказательством того недоброжелательства, которым были пропитаны все действия французских представителей в Константинополе. Кроме главной цели – избавиться от беженцев, – ими руководила и побочная: добить армию. Может быть, и они руководились той мыслью, которую так ярко выразил князь Кастаньето, и боялись укреплять «противобольшевистские интриги», «противные интересам всего цивилизованного мира»?

Вопрос о дальнейшем расселении в Болгарии затруднялся и материальными, и политическими причинами.

Подобно тому, как Трианонский договор лишал Венгрию свободного решения о принятии наших контингентов, в Болгарии действовал другой – Нейльский договор. И там, и здесь такой шаг не мог быть совершен без контроля и согласия союзников.

Уже одно возбуждение вопроса о размещении войск в Венгрии или Болгарии могло неблагоприятно отразиться на ходе переговоров с Сербией; но, с другой стороны, эти же переговоры могли побудить обе группы держав к увеличению приема частей для сохранения известного равновесия.

Для самой Болгарии принятие русских войск могло иметь и некоторые заманчивые стороны. В то время земледельческая партия Стамболийского резко отмежевывалась от коммунистов – и усилить антибольшевистский элемент в стране было выгодно. В некоторых болгарских кругах мелькала даже мысль – составить из чинов армии добровольческие кадры – единственный вид военной организации, разрешенный в Болгарии Нейльским договором. Но самая отдаленная возможность такого исхода должна была особенно обострить внимание к этому вопросу со стороны соседей – Югославии, Греции и Румынии, и сами болгары боялись принятием контингентов создать повод для вмешательства во внутренние болгарские дела. Одним словом, завязывался клубок очень сложных и противоречивых интересов, который заставлял быть особенно осторожным в этих переговорах.

К счастью для нас, г. Пико был всецело на стороне армии и не только не мешал, но существенно помогал г. Петряеву в его деятельных переговорах. В середине июля обнаружилось, что в случае обеспечения взносом в 300 000 долларов можно рассчитывать на прием 6–7 тысяч. Благодаря усиленным хлопотам соответствующие ассигнования от Совещания Послов были обеспечены и было приступлено к самому договору. В августе месяце было сделано письменное соглашение между российским посланником г. Петряевым и Управляющим Министерством Финансов г. Даскаловым и параллельно с этим подписано соглашение между русским военным представителем генералом Вязьмитиновым и начальником штаба Болгарской армии полковником Топалджиковым.

Постановлением Совета Министров одобрялся прием 6000 русских «бывших солдат, ныне беженцев в Константинополе, при условии внесения по 100 000 долларов за каждую группу в 2000 человек», а в соглашении между генералом Вязьмитиновым и полковником Топалджиковым детализировались условия приема, определялся внутренний распорядок, причем вся группа принятых трактовалась в подчинении Главнокомандующего, ответственного за своих чинов, предоставлялось право дисциплинарного воздействия назначенным Главнокомандующим начальникам, сохранялась военная форма и даже устанавливалось взаимное воинское приветствие между русскими и болгарскими чинами.

Сумма, депонированная в обеспечение приема, должна была покрываться частичными взносами, по израсходовании двух третей внесенного аванса. Надеяться на новый приток средств от Совещания Послов было невозможно. Надлежало принять все меры к увеличению числа принимаемых в славянские страны – и подумать об изыскании новых средств.

Для первой цели были употреблены все дипломатические усилия; для второй – Русский Совет поднял вопрос о ликвидации Петроградской Ссудной Казны.

В то время, как почти были закончены работы по расселению армии, судьбе захотелось сделать еще одну попытку разом разрушить все строившееся здание и ударом в голову совершить то, что не удавалось, несмотря на упорные усилия. В 5 ч. вечера 15 октября 1921 года пришедший из Батума итальянский пароход «Адрия» протаранил стоящую на рейде Босфора яхту Главнокомандующего «Лукулл».

Получив громадную пробоину, яхта продержалась на воде после удара около двух минут – и пошла ко дну.

Подробности катастрофы, как они вырисовываются со слов очевидцев, следующие:

Около 4 ч. 30 м. дня на яхте обратили внимание на шедший от Леандровой башни большой пароход под итальянским флагом. Повернув от Леандровой башни, он стал брать направление на «Лукулл» и с большой скоростью, необычной для маневрирующих судов, приближался к «Лукуллу». На «Лукулле» возникла даже мысль – не испортилась ли у него рулевая тяга, т. к. при той скорости и громадной инерции, которую он имел, он едва ли мог свернуть, даже положив руль круто на борт; однако тревожных гудков пароход не давал. Шагов около 300 от яхты отдали якорь – и стало ясно, что удара не миновать. Дежурный офицер, мичман Сапунов, крикнул, чтобы давали кранцы, и побежал на бак вызывать команду. На «Адрии» отдали второй якорь, но она продолжала надвигаться, и через 10 секунд раздался оглушительный удар от столкновения. Во все стороны брызнули щепки и обломки от поломанного фальшборта, привального бруса и верхней палубы. «Лукулл» сильно наклонился на правый борт и поддался в сторону движения парохода, удерживаясь кормовым и швартовым якорным канатом на бочках, на которых он стоял. Удар пришелся в левый борт, над помещением Главнокомандующего, и форштевень парохода застрял в борту «Лукулла». Пароход стал отходить задним ходом; в широкую пробоину, пришедшуюся непосредственно в каюту Главнокомандующего, с шумом врывалась вода, и через несколько секунд «Лукулла» не стало.

По счастливой случайности, Главнокомандующий за час до столкновения сошел на берег и избежал неминуемой смерти. Но вся эта картина потопления русского судна пароходом, только что прибывшим из Советской России, у всех на глазах, при условиях, как бы исключающих несчастные возможности, наводит на мысль о том, каким опасным «случайностям» подвергалось русское дело…

К концу 1921 г. нечеловеческие усилия по вывозу войск из Галлиполи и Лемноса были закончены.

В грубых цифрах – к июню 1921 г. в Галлиполи было 20 000, а на Лемносе – 9000 чел. Лемнос был теперь разгружен. В Галлиполи оставался небольшой отряд около 2000 человек в ожидании посадки.

Работа расселения армии была сделана – и Главнокомандующий мог покинуть Константинополь.

По пути в Сербию Главнокомандующий остановился в Галлиполи 26 февраля 1922 г.

Обращаясь к выстроенному отряду, генерал Врангель сказал:

«Последние галлиполийцы» – в числе около 2000 человек оставшиеся в ожидании посадки – пробыли после отъезда Главнокомандующего полтора года на пустынном полуострове.

Для того, чтобы понять весь трагизм последнего оставшегося отряда, надо принять во внимание ту уверенность и твердость, которые чувствовали галлиполийцы от одного сознания, что в их среде находится генерал Кутепов.

Генерал Кутепов в сознании 1-го Армейского Корпуса был живым воплощением Главнокомандующего, принужденного жить где-то далеко, в Константинополе.

Даже кратковременные отлучки генерала Кутепова по делам службы создавали некоторое уныние и внутреннюю растерянность. С его приездом вновь приливала бодрость и удесятерялись силы к сопротивлению.

В декабре 1921 г. большая часть Корпуса уехала в Болгарию. С ним вместе убыл и генерал Кутепов. Вместе с восторженно провожавшим его населением хмуро стоял на берегу небольшой отряд, которому не хватало места, который оставался сейчас как бы предоставленным самому себе.

Чувство остающихся было не только тоскливое, но жуткое…

Верный своему слову, генерал Врангель покинул Константинополь только тогда, когда из Сербии получилось принципиальное согласие на принятие «последних галлиполийцев». Но между принципиальным согласием и фактическим осуществлением оказалась громадная разница.

Английское правительство, давно уже желавшее освободиться от «гостей английского короля», вело переговоры с Королевством С.X.С. о вывозе последних русских беженцев из Египта и с острова Крита. Перспектива принятия новой партии в 2000 человек создавала непредвиденную конкуренцию – и вопрос о приеме галлиполийцев, как бывает в таких случаях, стал тормозиться.

Главнокомандующий уже прибыл в Сербию. Прошел обещанный март, наступил апрель, а «арьергард Русской армии» терпеливо ждал своей очереди. В конце апреля заместитель премьер-министра Королевства известил официально, что «правительство затрудняется дать разрешение на немедленный прием контингентов, ввиду того, что оно лишь недавно отказало в приеме русских беженцев с Египта и Крита».

Галлиполийский отряд под командой генерал-майора Мартынова сжался теперь весь в нескольких городских помещениях. Оставленный по первоначальным предположениям на 2–3 недели, генерал Мартынов должен был наскоро сколачивать управление отрядом из разрозненных остатков различных частей: здесь были и технические части, и кавалеристы, и казаки. Однако старые галлиполийские традиции подчеркивались с исключительной любовью.

С того момента, когда уехал генерал Кутепов и главные части Корпуса, из экономических и политических соображений к распылению оставались только первые и почти сошли на нет вторые. Все это позволяло местной французской власти принять более достойный тон – и почти все донесения генерала Мартынова характеризуют эти отношения, как «превосходные».

Мало-помалу между русскими и французами установились взаимоотношения двух расквартированных гарнизонов.

Подходила Пасха. Подполковник Томассен по собственному почину возбудил ходатайство о выдаче на первый день Пасхи, 16 апреля, удвоенной порции продуктов. Результат, однако, получился неожиданный.

Генерал Шарпи прислал из Константинополя срочное приказание – прекратить совсем выдачу продуктов, отпустив их в последний раз в Страстную Субботу, 15 апреля.

Генерал Мартынов созвал начальников частей – и решил в пешем порядке направиться через Фракию в Болгарию на соединение с нашими частями. По расчетам отряд мог бы быть обеспечен на 10–12 дней.

Тогда французами была принята политика частичных сокращений. До 18 апреля (третий день Пасхи), паек был оставлен полностью. С 18 апреля выдача уменьшалась на 25 %; с 25 апреля – на 30 % и с 7 мая прекратилась совершенно. Французский бюджет был освобожден от непосильного расхода.

Для спасения людей потребовались экстренные расходы Главного Командования. «Львиная доля расходов», как писал генерал Чертков, шла теперь на подкрепление отряда, которого не выпускали с полуострова и которого не хотели кормить. Заработка не было: полевые работы не начинались. При отсутствии торговли, промышленности людям действительно грозила голодная смерть.

В начале июля был объявлен приказ Главнокомандующего. «После полуторагодовой борьбы мне удалось устроить армию в славянских странах. Войска были перевезены. Вы ждали очереди. Спокойный за вас, я оставил Царьград, – говорилось в приказе. – Ныне сербское правительство отказывается вас принять… Теперь прошу Лигу Наций найти вам работу[50]. Дотоле из скудной казны буду помогать вам. И вы помогите мне. Кто может найти себе заработок – тот облегчит помощь другим. Держите связь со своими частями. Временно оставляя ряды армии, вы останетесь членами ее…»

С переброской главных частей армии из Галлиполи и Лемноса кончался тот первый период жизни ее в изгнании, который можно охарактеризовать, как стремление усилить воинскую спайку, расшатанную неудачами и эвакуацией, создать могучее ядро, связанное дисциплиной, заложить те начала, которые сохранились бы при возможном физическом распылении ее по лицу земли.

Перспектива эта учитывалась с самого начала; и уже через шесть месяцев изгнания, когда переговоры о расселении по Балканским странам дали реальные результаты, вопрос этот был поставлен совершенно открыто.

В предписании Главнокомандующего командирам корпусов 10 мая 1921 г. говорится:

Вследствие этого предписывалось подготовить части к новому взгляду. «Существенно важно, – говорилось в этом предписании, – чтобы все сознательно встретили формы переходного состояния армии и усвоили себе необходимость и возможность в этих условиях сохранить в полной мере твердость дисциплины, многолетнюю боевую спайку и преданность идее служения Родине, как армия сохранила это здесь в течение шести месяцев со дня эвакуации Крыма».

Армия вступала теперь во второй период, – период подготовки к новой трудовой жизни, период, может быть, наиболее трудный, ибо приходилось приводить в согласование два противоположных начала: воинской дисциплины и свободного труда.

К началу января 1922 г. наши части не только были перевезены в Сербию, но уже до некоторой степени осели. В общих чертах – Кавалерийская Дивизия получила назначение в пограничную стражу, причем старшие начальники являлись инспекторами отделов («одсеков»); Кубанская Казачья Дивизия получала в районе Вранье большую работу по сооружению шоссейного пути к границе Болгарии; технический полк, выделенный из 1-го Армейского Корпуса, получил работы по сооружению железных дорог; часть офицеров различных частей поступила на службу в сербскую жандармерию.

Кроме этого в Белой Церкви расположилось Николаевское Кавалерийское Училище, и на средства Державной Комиссии продолжали существовать уже ранее открытые три кадетских корпуса: Крымский, Донской и так называемый Русский Кадетский Корпус.

Тяжела была жизнь русских частей в этих «новых условиях жизни».

Грандиозная дорога, сооруженная казаками в окрестностях Вранье, закончена только недавно, – и я имел возможность лично видеть и оценить этот «Русский Путь», как называют ее сербы. В совершенно дикой местности, среди громадных гор в несколько тысяч метров, вьется капризной лентой этот путь – и порою кажется, что только старые римские дороги могут соперничать с этим творением русских изгнанников. По пути, в землянках и сколоченных наскоро бараках, на такой высоте, когда облака ходят внизу, – жили русские воины. Зимою на этих высотах заносило снегом на несколько недель, – живущие там бывали отрезаны не только от мира, но и от своих же соседних постов.

В таких суровых условиях существовала и пограничная стража, особенно в диких албанских горах. На постах, куда часто доставлялась почта и провиант раз в месяц, в землянках, сооруженных собственными руками, в постоянном напряжении и ежедневных перестрелках с албанскими разбойниками – жили наши пограничники. Жалованье было самое скромное: «контрактуальный чиновник» получал 1000 динар, «наредник» – 450 динар, «капрал» – 365 динар и рядовые 350 динар. Неудивительно, что в одном из первых же донесений начальника штаба Кавалерийской Дивизии генерал-майора Крейтера от 30 апреля 1922 г. указывается, что «в связи со все возрастающей дороговизной с одной стороны, а с другой вследствие совершенно недостаточно получаемого содержания, положение с довольствием катастрофическое. Если раньше получаемого содержания хватало одиноким, то теперь и этого сказать нельзя. Уже офицер и солдат не могут позволить себе мясной пищи хотя бы 2–3 раза в неделю. Питаются исключительно картофельной похлебкой, фасолью и чаем».

Эта тяжелая служба не была замаскированной благотворительной помощью «русским братьям». Контрабанды было задержано на 3 110 931 динар; кроме того, значительное количество валюты и целые партии коммунистической литературы. По окончании годичного срока службы командир пограничной стражи полковник Ристич лично выразил генералу Врангелю свое полное удовлетворение, и пять старших русских начальников были награждены орденами Св. Саввы и восемь – медалями «за усердие».

За время службы русских в пограничной страже учитывалось значение нашей военной организации: русские старшие офицеры – «контрактуальные чиновники» везде занимали должности «водников»; громадное число командиров страж были русские офицеры; канцелярии «чет», хозяйственная часть и вся переписка, за самым малым исключением, велась русскими. Командир пограничной стражи, полковник Ристич, считал, что сами интересы службы диктуют сохранение нашей спайки и воинских отношений между русскими, что возможно при влиянии старших на младших. Им была издана специальная инструкция о службе русских, о их взаимоотношениях, о размере и характере сохраненной русской организации.

Но неожиданно и здесь наши части постигло жестокое испытание.

В апреле 1922 г. Скупщина приняла законопроект о ликвидации пограничной стражи и о замене ее «финансовым контролем», с подчинением Министерству Финансов на основаниях гражданских чиновников. С окончанием контракта, 1 сентября 1922 г., можно было ожидать постепенного снятия наших чинов и замены их новыми лицами: повышение оклада увеличивало интерес к этой службе у коренного населения, не имевшего ранее выгоды идти на нее. Министерство Финансов сообщило, что на службу в финансовый контроль могут рассчитывать только отдельные лица; в составе же пограничной стражи было свыше 4500 наших офицеров и солдат.

В самое трудное время года, к началу зимы, громадная часть пограничников могла остаться без службы, пропитания и крова.

К октябрю месяцу 1922 г. Министерство Финансов согласилось принять 1700 человек. Остальные должны были как-нибудь быть обеспечены различными работами.

В мае 1923 г. правительству С.Х.С. понадобилось для восстановленной пограничной стражи 1000 человек, которые были даны немедленно.

Однако прежнее отношение доверия, которое клал в основание наших взаимоотношений полковник Ристич, было теперь заменено новыми инструкциями и директивами его заместителя, полковника Еремича. Все служащие трактовались, как «отдельные лица». Старшие офицеры были лишены возможности поддерживать связь со своими младшими офицерами и солдатами. Из 1000 принятых за один месяц было уволено 210 человек, в то время как в первый период – из 4500 в течение 15 месяцев было уволено всего 15.

Увольнение грозило каждому за малейшую провинность и даже без всякой провинности, без объяснения причин.

Главное Командование должно было постоянно иметь в виду резерв таких групповых работ, куда можно было бы направить внезапно потерявшего службу: главным таким местом были работы по постройке шоссе в районе Кральево.

Осуществление громадного казенного подряда по переустройству шоссе Кральево – Рашка было принято техническими силами русских инженеров, объединившихся около товарищества «Техника», с участием средств Главного Командования в сумме свыше 5 миллионов динар. Это был обширный резервуар для групповых работ – и его создание относится к началу 1923 года и вызвано было, главным образом, заботами об устройстве на работы около 2000 человек, которых в связи с гонениями, воздвигнутыми на Русскую армию во время дружбы Стамболийского с московскими коммунистами, предполагалось перебросить из Болгарии в Сербию.

На пути к осуществлению этого проекта стали затруднения с получением необходимых виз; затем в Болгарии произошли изменения в благоприятную для наших контингентов сторону. Предполагавшая переброска 2000 человек не состоялась. Однако работы по переустройству шоссе Кральево – Рашка с участием средств Главного Командования были организованы и послужили местом, куда стекались не имевшие заработка части, расположенные в Сербии. Здесь в разное время и на разные сроки нашли себе применение: некоторые части Кавалерийской дивизии; последние галлиполийцы; корнеты, выпущенные из Николаевского кавалерийского училища; неожиданно среди зимы 1923–1924 года выброшенные из финансовой стражи чины Кавалерийской дивизии; искавшие летних заработков кадеты старших классов Крымского кадетского корпуса, и много отдельных чинов многострадальной армии. Число чинов армии, занятых в предприятии, постепенно увеличивалось с 1 марта 1923 года, к которому относится начало нашего участия в работах, и достигло своего максимума (около 600 человек) к декабрю 1923 года.

Продержавшись на этом уровне до мая 1924 г., оно опустилось к августу 1924 г. до 400 человек; затем, когда в связи с задержками в получении предприятием денег за выполненные работы выяснилась невозможность для Главного Командования финансировать предприятие и встал вопрос о выходе из него, воинские части, работавшие в деле, были частью переведены на другие работы в Сербии, частью переброшены во Францию, и в конце 1924 г., когда Главное Командование вышло из дела, на работах в предприятии оставалось лишь небольшое число чинов армии.

Стоявшие на работах части за все время работ получили в виде заработков около 5 миллионов динар, причем заработная плата чинами контингентов исчислялась в одинаковом размере с средним заработком местных рабочих соответствующих категорий; независимо, однако, от этой платы, на поддержание воинской организации работающих в предприятии частей начислялось из средств предприятия 6 % на общую сумму заработной платы русских рабочих.

Таким образом, в Кральеве осуществлялась и материальная помощь людям, и сохранение в возможной неприкосновенности воинских кадров.

Необходимо отметить, что затруднения, встречаемые к размещению наших войск в пределах Королевства, были не только материального характера, но – в известной мере – и политического; и эти политические причины были не только внешней природы, но зависели и от чисто внутренних условий.

Вскоре после прибытия генерала Врангеля в Сербию и торжественной встречи его русским населением член Народной Скупщины Милош Московлевич внес правительству интерпелляцию по поводу Русской армии и генерала Врангеля. «Интересно, – говорилось в интерпелляции, – что его армию расформировали на Галлиполи сами французы за свой счет, и официально она более не существует, однако она со всем своим аппаратом возродилась у нас, получая активную и моральную поддержку нашего правительства. Хотя бывшие ее члены прибыли в Югославию „как беженцы“, тем не менее каждая беженская колония имеет своего военного коменданта, выполняющего приказы врангелевского военного представителя генерала Потоцкого и его уполномоченного». «Мы не знаем, – говорилось дальше, – не находится ли Королевство С.X.С. в войне с Россией, ибо не можем понять возможности согласования с суверенитетом державы и международными обычаями создание государства в государстве и гостеприимство, оказываемое иностранной военной организации, замышляющей военные походы из нашей державы против другой».

Интересно, что интерпеллянт принадлежал не к коммунистической, но к «земледельческой» партии и теоретически считал себя, как демократ, врагом коммунистического строя. Эсэровская «Воля России» приветствовала этот запрос целой статьей. «Земледельческая партия, – писала газета, – бесконечно далека от какого бы то ни было сочувствия большевизму. Она так далека от него, что самые личности Троцкого и Врангеля для нее равнозначущи: и в том и в другом она видит врагов России – ее разрушителей. Запрос этой партии является запросом подлинной юго-славянской демократии»[52].

Интерпелляция Московлевича заканчивалась вопросом: «Что думает предпринять правительство, чтобы прекратить отравление нашего общества со стороны этих последних остатков мрачного периода русской истории, как раз в то время, когда большевики переживают последние дни и рождается новая демократическая Россия?»

Правительство государства, спасенного этим «мрачным периодом русской истории», не дало Московлевичу удовлетворяющего его ответа. В пределах возможного оно продолжало и продолжает оказывать «последним остаткам» свою братскую помощь. Но самая возможность такого запроса заставляла его проявлять эту помощь в чрезвычайно осторожной форме.

«Рождение демократической России», которого ждали от Генуэзской конференции, затянулось. Путь «демократизации» советской власти через приобщение ее в лоно европейских держав доставил с тех пор много и много разочарований. Каждое новое признание советской России совершается теперь как-то буднично с обеих сторон и не вызывает преувеличенных надежд.

Но в то время такой «пересмотр» старых отношений казался новым и что-то сулящим. Всем невидимо дирижировал всемогущий и еще не развенчанный Ллойд Джордж, сторонник такого взгляда. Надо было иметь или слишком резкие противоположения интересов, как в Румынии, или слишком глубокие корни в народном чувстве, как в Югославии, чтобы удержаться на своем пути и не соблазниться демократическими напевами.

Запрос Московлевича остался в Югославии без последствий. Но этот же запрос получил неожиданный отзвук в событиях в соседней стране – Болгарии, и вызвал там целый ряд тяжелых и почти катастрофических потрясений. Вспоминая о них, мы можем смело сказать, что организация, пережившая их и не развалившаяся, уже этим одним доказала свое несомненное право на существование.

В самом конце 1921 г. закончилась переброска наших частей в пределы Болгарии.

Штаб 1-го Корпуса с генералом Кутеповым во главе расположился в древней столице Болгарии – Великом Тырнове. Штаб Донского Корпуса поместился в Старой Загоре, где имел местопребывание генерал Абрамов. В Софии были объединяющие центральные учреждения – военный представитель, управление снабжения и отделение штаба Главного Командования по Болгарии. Все части обоих корпусов, военные училища, лазареты – были разбросаны по всей стране.

Встреча наших частей была восторженная. На банкете, устроенном в Софии в зале болгарского офицерского собрания в честь генералов Кутепова и Абрамова, собрались высшие представители болгарской армии и общественности. В многочисленных речах выражалась радость по поводу того, что Болгария сподобилась великой чести – принять потомков героев Шипки и Плевны, и выражалась надежда, что воскреснет Россия и «как могучий дуб, покроет своим зеленым шатром свою младшую сестру». Начальник штаба болгарской армии, полковник Топалджиков сказал в своей приветственной речи, обращаясь к русским генералам: «Мы с вами, по-братски, рука об руку, будем идти вперед».

Командиры корпусов разъехались по домам, – и началась будничная обыкновенная жизнь.

Радостное начало стало быстро обволакиваться тучами.

Уже 17 февраля 1922 года начальник Софийского гарнизона полковник Личев передал приказание, чтобы русские офицеры, находящиеся в Болгарии, ходили без оружия. Оружие и пулеметы частей предлагалось передать на хранение в болгарские склады. Предложение это мотивировалось стремлением «избежать каких-либо оснований для вмешательства со стороны находящихся здесь военных представителей Антанты».

Вопрос этот был временно урегулирован сдачей некоторой части имевшегося оружия; однако причины этого распоряжения вовсе не основывались на требованиях Антанты, а лежали значительно глубже.

Готовилась Генуэзская конференция, та самая конференция, от которой ждали всеобщего признания советской власти. Представители советской России впервые выходили из своего зачумленного района на открытый путь европейских дипломатических сношений: в этом одном уже была такая победа, которая не могла не импонировать. «Завтра» могло перевернуть все отношения, сложившиеся «сегодня». Надо было подготовить все возможности – и в первую очередь правящая партия должна была пересмотреть свое отношение к коммунистам.

Отношения эти были достаточно попорчены. В конце 1919 г. и в начале 1920 г. болгарские коммунисты объявили всеобщую забастовку и хотели взять в свои руки власть, чтобы объявить в Болгарии советскую республику. Земледельческая партия Стамболийского вместе с народной партией Гешева и прогрессивной партией Данева составили коалиционное правительство и подавили восстание мобилизацией земледельцев, явившихся по вызову центрального комитета земледельческой крестьянской партии.

Эта сравнительно легкая победа дала основание земледельческой партии составить очень преувеличенное мнение о своей силе, что как раз совпадало с тем общественным предрассудком, который не изжит до сих пор и который состоит в убеждении, что для «демократической» партии и «демократического» режима не страшен коммунизм. В письме от 22 марта 1922 г. 1-й секретарь Болгарского посольства в Белграде г. Людсканов-Цанков, обрисовывая генералу Врангелю внутреннее положение страны, повторяет это модное и ходячее мнение. «Коммунисты в стране немногочисленны, – пишет он, – хотя хорошо организованы и располагают при посредстве Москвы материальными средствами. При трезвом характере болгар, идеи коммунизма не могут найти применения. Для нынешнего земледельческого правительства в Болгарии коммунисты совершенно не опасны».

Такое преувеличенное мнение о безопасности коммунистического яда привело к мысли о возможности безопасного использования их для своих внутренних и внешних целей. На внутреннем фронте – коммунисты годились для борьбы с общим врагом – «буржуазным блоком» (коалиция была нарушена и кабинет стал однородным), который после своего разгрома начал организовываться и становился уже опасным правительству. На внешнем фронте – блок с коммунистами мог дать неисчислимые выгоды в случае вступления советской власти в концерт великих держав. Возникла та пагубная склонность к игре с огнем, которая проводилась и проводится до сих пор целым рядом демократических правительств.

Но то, что до поры до времени сходило и сходит в демократических государствах с вековой историей, – было совершенно неприложимо к Болгарии. Чистые идеологи демократического флирта с большевиками не учли существенного обстоятельства: полной подкупности и продажности тогдашнего болгарского правительства.

После падения кабинета Стамболийского о корыстных действиях убитого премьер-министра было широко опубликовано новым правительством; к сожалению, я не имею под рукою этих документов. В дознании же, произведенном по поручению нового Министра Внутренних Дел специальной Комиссией «о злоупотреблениях и преступлениях земледельческого правительства в отношении контингентов Русской армии в 1922 г.», под председательством г. Добриновича, установлено, что «русское советское правительство…[53] подкупило: Райко Даскалова (Министра Внутренних Дел), Георгия Косовского (главного секретаря Министерства Внутренних Дел), Димитрия Мусганова (Начальника Жандармерии и Общественной Безопасности) и Станчо Трифонова (Помощника Софийского Градоначальника) с тем, чтобы они совершали в Болгарском Царстве противозаконные деяния, с корыстной целью, в пользу русского советского правительства, т. е. совершили преступление, наказуемые по ст. 146, 428, 431 Закона о наказаниях».

Председатель Совета Министров г. Стамболийский уехал в Геную и имел тесное общение с приехавшим из Москвы Чичериным. Флирт с большевиками переходил скорым темпом в блок, а блок – в прямое подчинение: у всех на глазах совершалась «советизация» Болгарии, причем совершалась она без переворота и восстания, а мирной сдачей позиций, и не при помощи штыков и пулеметов, а при помощи одного московского золота.

«Границы Болгарии, – пишет г. Добринович в своем обвинительном акте, – открываются для большевистских агентов, которые прибывают с целями шпионажа, пропаганды, разрушения и провокации. Первыми прибывает генерал Комиссаров – всем известный мошенник-провокатор… немедленно после него прибывает моряк Сергей Чайкин. Оба образуют шпионскую, конспиративную и провокаторскую группу, становясь открытыми советниками Даскалова. Комиссаров делается одновременно интимным другом начальника жандармерии, полковника Мустанова; каждый день оба совещаются в канцелярии начальника жандармерии. Чайкин – становится интимным другом помощника софийского градоначальника Станчо Трифонова, постоянно сидит в градоначальстве, как свой человек». К этой группе «присоединяются еще: Иван Дмитриевич Анисимов (полковник и член большевистского военного совета в Москве), начальник сети шпионажа на Балканах, Борис Николаевич Краснославский (Шапошников), Роберт Петрович Озоль[54], по прозвищу Барон, подписывающийся Ловягиным (убийца незабвенного болгарского генерала Радко Дмитриева), Семен Фирин (Гольдштейн), родственник Троцкого, Александр Грузенберг, Булацель, юнкер Володя – художник каллиграф, гардемарин Шурка, Филька, Юрий Грузин и Герман – все русские большевики». К этой почтенной группе присоединился «болгарский коммунист Александр Димитров, присланный из управления болгарских коммунистов», и «русский большевик, французской народности, граф дю Шайля». Имеются доказательства, что с графом дю Шайля неоднократно совещался сам министр-председатель Стамболийский.

При таких условиях вовсе не требовалось вмешательства Антанты для ущемления Русской армии. Все совершалось по указке интернациональной Москвы руками того правительства, которое объявляло себя «крестьянским» и «национальным».

Каждый день, начиная с марта 1922 г., приносил все новые и новые требования – о снятии вывесок с казарм русских частей, о сдаче оружия и пр., и каждый раз эти требования повторялись все в более и более оскорбительном тоне. В постановлениях «Верховного Административного Совета» 23 марта 1922 г., наряду с подобными требованиями, прозвучала еще одна характерная нота; в п. 4 постановлено, что «правительство неотложно должно приложить усилия к тому, чтобы воинским частям можно было поскорее возвратиться на свои родные места, для чего войти в сношения с правительством советской России, чтобы от него им не было никаких утеснений».

Положение русских частей становилось нестерпимым.

Я не знаю другого народа, более склонного к страстным дебатам на политические темы и более впечатлительного к кричащим лозунгам партийной прессы и партийных плакатов, чем болгарского. Вся Болгария заговорила о «возмутительных случаях непристойного поведения частей врангелевской армии, расквартированных в стране, каковые случаи вызывают возмущение в среде населения и в общественном мнении», – как начиналось сообщение о заседании Административного Совета. Действуя на известный болгарский патриотизм, то пробовали представить русские части, как соглядатаев Антанты, то стремились внушить убеждение, что настоящая Россия и настоящие потомки плевненских героев – это Р.С.Ф.С.Р. и Красная армия. Под влиянием коммунистической агитации и образовавшегося из поддонков эмиграции «Союза возвращения на родину» – был запрещен приезд генерала Врангеля в Болгарию и создалась обстановка, напоминающая пребывание во враждебной стране.

Для 1-го Армейского Корпуса положение было особенно нестерпимо. Генерал Кутепов и все Галлиполи воспитали особо обостренное чувство воинской чести и особое отвращение ко всяким компромиссам. Весь Корпус готов был силой отстаивать права, предоставленные ему договором с болгарами. Генерал Кутепов делал болгарам небольшие уступки, не задевающие принципиальных вопросов. Штабом Главнокомандующего было указано идти в этих уступках возможно далее; но если требования болгар будут неприемлемы – внезапно, по выработанному плану, сниматься с мест и идти через границу Сербии на соединение с русскими частями, в расчете, что безвыходность положения откроет нашим частям сербскую границу. При всем этом русским частям вменялось соблюдать строжайший нейтралитет во внутренней борьбе болгарских политических партий.

Оценивая обстановку, начальник штаба Главнокомандующего генерал Шатилов писал генералу Врангелю 25 апреля 1922 г.: «Положение Русской армии в Болгарии, в случае вооруженного выступления земледельцев, будет чрезвычайно затруднительным. В этом случае нам необходимо соблюдать полнейший нейтралитет, дабы не вызвать к себе нового взрыва вражды со стороны болгарского народа и иностранных держав; этого же требует наш долг в отношении гостеприимно принявшей нас страны. При этом положение наше будет значительно облегчено, если болгарская армия в этом вооруженном выступлении окажется на стороне нового правительства, а следовательно, и на стороне Короны. Если же она расколется и в большей своей части окажется на стороне земледельцев, то обстановка для нас сложится значительно тяжелее, но и в этом случае я не вижу оснований отказаться от нашего нейтралитета, так как конец борьбы будет знаменовать возвращение к существующему ныне политическому положению. Только в одном случае обстановка может заставить нас выйти из положения нейтральных зрителей, именно, если это выступление будет организовано земледельцами совместно с коммунистами, так как успех в борьбе, одержанный левыми партиями при этой группировке сил, имел бы первым последствием расправу с нами».

В соответствии с этим и были отданы директивы Главнокомандующим.

События развивались быстро – и 4 мая был арестован в Софии полковник Самохвалов, работавший с ведома болгарского правительства по организации охраны генерала Врангеля на случай его приезда в Болгарию[55]. При обыске были подкинуты подложные документы, якобы исходящие от Главнокомандующего и изобличающие его в подготовке государственного переворота в пользу буржуазных партий.

В том же обвинительном акте г. Добриновича описывается обстановка обыска у полковника Самохвалова следующим образом:

Апокрифический приказ этот был датирован 9 апр. 1922 г., издан в г. Дубровнике и якобы скреплен начальником штаба генералом Шатиловым. В письме от 8 мая 1922 г. на имя полковника Топалджикова генерал Шатилов, доказывая его подложность, писал: «Ни генерал Врангель, ни я, никогда в Дубровнике не были, что может быть Вами во всякое время проверено через Вашу дипломатическую миссию в Белграде. Кроме того, до 10 апреля я был в Софии, что также легко проверить по книгам „Сплендид-Отеля“, где я в то время квартировал».

Однако даже такие неопровержимые данные не остановили последствий гнусной провокации.

Днем, 11 мая, в отсутствие генерала Кутепова, болгары произвели обыск у него на квартире и избили дежурного офицера. Возбужденные русские части, стоявшие в Тырново, выступили с винтовками и пулеметом для охраны дачи Командира Корпуса. Прибывший вместе с начальником болгарского гарнизона генерал Кутепов остановил готовое произойти столкновение. Оружие пришлось отдать болгарам.

Вечером 12 мая полковник Топалджиков пригласил генерала Кутепова по телефону прибыть в Софию, дав честное слово офицера, что ему гарантировано возвращение назад, в Тырново, к своим частям. Генерал Кутепов поверил офицерскому слову – и был 13 мая арестован в Софии и, вместе с генералом Шатиловым и генералом Вязьмитиновым, выслан из пределов Болгарии.

Положение русских войск, морально потрясенных арестом Командира Корпуса, было трагическое. Началась в полном смысле слова травля. В Тырново прибыл Командующий Корпусом генерал-лейтенант Витковский. Центр в Софии был разрушен, связи с Главнокомандующим и с Сербией не было никакой. Из газет узнали о телеграмме Главнокомандующего Председателю Совета Министров Стамболийскому.

Указав на измену болгарского правительства России, спасшей народ от турецкого ига, измену, выразившуюся в участии в войне на стороне ее противников, генерал Врангель телеграфировал:

Указав далее, что «болгарское правительство в сознании своего бессилия ищет опоры у тиранов России», он заканчивал телеграмму следующими словами:

Телеграмма генерала Врангеля в точности оправдалась: братская кровь пролилась ровно через год, и русским воинам пришлось «сомкнуть свои ряды». Но тогда телеграмма эта, конечно, не могла быть признана сигналом к немедленному выступлению. Оставалась в силе директива, что выступление возможно только тогда, когда будет совместное действие земледельцев и коммунистов; теперь этого не было – и коммунисты являлись только закулисными подстрекателями.

Связь прервалась не только с центром, но даже с отдельными частями. На поездах ловили и арестовывали русских офицеров. Неожиданный арест генерала Кутепова создал задержку в принятии на месте какого-либо ответственного решения, которая всякое действие делала теперь уже невозможным.

Генералу Витковскому пришлось самостоятельно принимать меры к выходу из создавшегося положения, пока, с большими трудностями, не прибыла новая директива Главнокомандующего: при сложившихся обстоятельствах надлежало попытаться, не уходя из Болгарии, восстановить положение, хотя бы ценою полускрытого существования армии. Явный провал Генуэзской конференции должен был заставить болгар быть более уступчивыми; с другой стороны, уход из Болгарии, возможный только в случае его внезапности, теперь не мог встретить поддержки ни одного из европейских государств. Генералу Витковскому было предписано организовать в возможно широкой мере групповые работы, чтобы перевести армию на самообеспечение. Такая организация, напоминающая «рабочие артели», с одной стороны, сохраняла на более долгий срок имеющиеся средства, а с другой – была наиболее удобной формой для полулегального существования армии. При этом было подчеркнуто, что «взаимоотношения между чинами армии остаются старые», и «временно оставив родные ряды, они остаются русскими воинами, чинами Русской армии». Сохранялась и внешняя эмблема Русской армии – военная форма.

В самый разгар успешно начатых усилий по устройству русских частей на работы (главным образом, на мине Перник), последовали, после некоторого перерыва, новые гонения.

В июле 1922 г. Верховным Административным Советом было вынесено постановление: 1) о принудительном распылении русских небольшими рабочими группами по 15–50 человек, с подчинением этих групп особым поставленным лицам из болгар; 2) о высылке из Болгарии всех начальствующих лиц; 3) об уничтожении штабов и военной организации и 4) о полном разоружении «врангелистов».

Назначенный незадолго до этого начальником штаба Главнокомандующего генерал Миллер был командирован в Болгарию, и ценой невероятных усилий и исключительного такта ему удалось достигнуть компромисса, при котором постановление не приводилось в действие; но постановление не было отменено – и висело над нами дамокловым мечом.

Для его применения болгарское правительство искало только повода и начало целый ряд провокаций.

Производились обыски «с целью отыскания оружия»; целые части изгонялись из казарм; в ночь на 16 августа в В. Тырнове без всякого повода был убит болгарским солдатом юнкер Сергиевского артиллерийского училища Лобода; в воздухе носилась возможность террора.

Всего этого оказалось мало: Русская армия не поддавалась на провокацию. Тогда был применен старый способ – подложные документы, тем более, что в Тырнове собирался «Великий Собор» буржуазного блока, и правительство хотело, связав этими подложными документами Русскую армию и буржуазные партии, одним взмахом распылить Русскую армию и уничтожить ненавистный блок.

Как были составлены эти документы и какого они были содержания – об этом с эпическим спокойствием рассказывает обвинительный акт комиссии Добриновича:

Документы были подделаны, как видно из предыдущего, грубо (полк. Бредов, например, с июля месяца находился в г. Свищове и не мог 24 августа подписывать бумаги в Тырнове); но подписи были сфабрикованы так хорошо, что наш военный представитель, генерал Ронжин, не зная о содержании документа, склонен был признать их за подлинные.

Фотографические снимки с этих документов тотчас появились в печати. Произошло невиданное еще возмущение против Русской армии. При самом деятельном участии большевистского агента, исключенного по суду бывшего капитана Щеглова, производились по всей Болгарии обыски и аресты. Все старшие начальники были арестованы и препровождены в Софию, где провокатор Щеглов позволил себе предложить генералу Витковскому отдать по корпусу приказ о признании Советов и переходе к ним на службу[56]. При участии помощника градоначальника Трифонова, для возбуждения общественного мнения, во двор Русского Посольства было подброшено «найденное» затем оружие.

Главное Командование настаивало перед болгарским правительством о производстве расследования и назначении суда над всеми якобы скомпрометированными генералами, в уверенности, что таким путем удастся доказать подложность документов.

Как тогда, когда французы пытались уничтожить Русскую армию в Галлиполи и на Лемносе, так и теперь пронеслась могучая волна протеста против «болгарских зверств», как окрестило эту полосу гонений русское офицерство[57]. В резком письме на имя министра-председателя Стамболийского, подписанном рядом русским организаций Парижа, выражался «категорический протест против возмутительных действий болгарского правительства в отношении расселенных по его же приглашению в Болгарии сынов русского народа, который своею кровью добыл свободу болгарскому народу». «Мы обращаем Ваше внимание, – говорилось в письме, – что коммунисты, толкающие Вас на эти преступные по отношению к русским действия, не вечны в России; близок их конец и тогда освобожденная Россия потребует Вас к ответу, на который Вам уже не придется отмалчиваться»[58]. Российский посланник в Софии А. М. Петряев в полном согласии с французским посланником г. Пико, принявшем самое ближайшее участие во всем этом деле, оказал большое давление на Министерство Иностранных Дел. Дипломатический корпус категорически заявил, что ни о какой «высылке в советскую Россию», как угрожали болгары, не может быть и речи.

Правительство должно было умерить свою коммунистическую услужливость. Однако вместо назначения гласного суда правительство выслало всех начальствующих лиц и большое число русских офицеров из пределов Болгарии.

Высланные нашли себе приют в Сербии.

Насилие, учиненное болгарским правительством над Русской армией, не погубило все же военной организации.

Были сняты погоны – эта внешняя эмблема, – но под беженским платьем еще сильнее забилось сердце и еще острее почувствовалась необходимость – моральная и практическая – держаться вместе, сохранять свою спайку и свой воинский дух. На место высланных начальников, в тот же миг встали новые, их заместители, чисто автоматически, согласно воинскому уставу. Все знали, что если и они будут высланы, – их место автоматически займется следующими. Организация оставалась прежней; произошло только своеобразное «омоложение» командного состава.

Весь этот командный состав глубоко законспирировался. Корреспонденция направлялась по частным адресам, в форме личных писем, приказания передавались часто в виде условного кода, – но организация жила и выполняла свою ответственную задачу данного момента – устроить на работах тысячи людей, брошенных судьбою в самую мрачную обстановку.

Кроме нестерпимого политического положения, перед всеми частями была чисто материальная угроза. Остаток депонированного фонда в 11 000 000 левов был болгарами арестован; большое количество принадлежащего армии имущества было конфисковано; многие предприятия боялись брать на работу русских, из опасения всяких осложнений. Ко всему этому – надвигалась зима.

Однако и в этих условиях воинская спайка не распалась. В распоряжении начальников частей оставался так называемый «запасный паек», дававший возможность нетрудоспособным и больным кое-как перебиваться. Зарекомендовавшие себя прекрасными работниками, русские, несмотря ни на что, получали работу.

Политическая обстановка тоже несколько рассеялась. На Лозаннской конференции Стамболийскому дали понять, что игра болгарского правительства с коммунистами не встречает сочувствия. Попытки представителя большевистского Красного Креста смущать наши части возвращением на родину окончательно провалились.

Наступал 1923 г.

В этот год «дружбашское правительство» понесло наказание за свои многочисленные преступления.

Действующий в полной конспирации «Народный Сговор» – блок буржуазных политических партий – в ночь с 8 на 9 июня арестовал все правительство. Болгарская армия оказалась на стороне восставших.

Стамболийский и ряд видных земледельческих деятелей были убиты.

Единственный из остававшихся в Болгарии высших чинов Русской армии, генерал Ронжин, по приказанию Главнокомандующего, подал 25 июня 1923 г. новому Военному Министру Царства Болгарского докладную записку о положении русских частей. Изложив историю принятия Русской армии Болгарией и нарисовав всю картину гонений, ген. Ронжин писал:

Несмотря на полное сочувствие совершающемуся перевороту, все наши части остались в полной мере нейтральными. Привожу целый ряд донесений. Из Орхание писали: «Несмотря на полную нашу непричастность к случившемуся, есть сведения, что нас все же в некоторых кругах считают соучастниками и, если последует контрпереворот, особенно с участием коммунистической партии, то чувство самосохранения, вероятно, заставит и нас выступить, даже, если бы мы этого не хотели». Из Горно-Паничерово доносили: «Мы везде руководствовались ранее бывшим приказом Главнокомандующего. Во многих местах большевики обвиняют русских в участии в перевороте, что, к сожалению, не лишено иногда оснований; но со стороны чинов армии этого замечено не было». Из Пловдива сообщают: «В первые дни переворота были приглашения со стороны отдельных болгарских офицеров и нам взяться за оружие для поддержания нового правительства, но мы на это отвечали, что это их чисто внутренние дела и что русским не следует вмешиваться». В Бургасе на аналогичное предложение генерал Греков заявил, что «без разрешения генерала Врангеля он не может начать формирования дружин из русских». «На прощанье, – говорилось в донесении, – собеседник улыбаясь спросил: „Ну а если в городе выступят коммунисты, можем ли мы тогда рассчитывать на ваше содействие?“ На это старший корниловской группы ему ответил, коммунисты – наши исконные враги и, в случае их восстания, чины армии едва ли могут остаться безучастными зрителями».

Нужно поистине удивляться выдержке русских войск при этих исключительно трудных обстоятельствах. Едва ли нужно говорить, какая ненависть окружала имена падающего правительства и как трудно было этим «ландскнехтам», как любят выражаться наши левые недоброжелатели, удержаться на нейтральной позиции и остаться верными приказу Главнокомандующего.

Но во всех этих донесениях чувствуется тревога за будущее. Всеми чувствуется ожидание того момента, когда оставаться нейтральными станет невозможно. Один из видных общественных деятелей, профессор К. Н. Соколов, пишет генералу Шатилову 6 июля 1923 г.: «В стране полное спокойствие, но масса взрывчатого материала, и осенние месяцы будут критическими. В случае контрпереворота нас всех, и штатских, и военных, просто и без остатка перережут».

Тревожный прогноз этот оправдался уже в конце сентября, когда по всей Болгарии началось выступление коммунистов, переходящее порою в настоящие бои; но тут уже был открытый враг – и имелась директива Главнокомандующего.

Русские части спешно организовали отряды самообороны и по заранее подготовленному плану стянули работавших в определенные сборные пункты, вооружаясь, как возможно. В тех случаях, когда требовали обстоятельства, русские части уже были способны оказать сопротивление.

Особенно тяжелое положение создалось на северо-западе Болгарии, в районе Белоградчика, где располагался Марковский полк под командованием генерал-майора Пешни. К вечеру 23 сентября коммунисты повсеместно захватили власть в свои руки и объявили советскую республику. Генерал Пешня, в предвидении этого, подробно разработал план самообороны и наметил частные сборные пункты для работающих в различных районах: по этому плану, собравшись в отдельных пунктах, марковцы должны были идти крупными партиями на соединение с полком в г. Белоградчике.

Болгарский гарнизон в Белоградчике насчитывал всего 30 человек и фактически был бессилен. Генералу Пешне со своими марковцами приходилось рассчитывать на собственные силы. Город был со всех сторон окружен восставшими коммунистами; оставалась только связь по направлению к г. Видину. Генерал Пешня сформировал отряд русских из 400 человек, в котором находился двухорудийный гаубичный взвод, и, оставив небольшую охрану в городе, выступил из него на соединение с прочими частями полка в районе Братцы.

В охваченном восстанием районе генерал Пешня собирал отдельные группы марковцев, не успевших соединиться, и направился на Видин.

Группа марковцев в количестве 21 человека в районе Рахово два дня защищала город под командованием капитана Керна, но, уступая силе, погрузилась на австрийский пароход и была перевезена в Видин, где влилась в организованный русский отряд под командой генерал-майора Курбатова. Отряд этот двинулся по железной дороге и соединился на станции Брусарцы с ядром генерала Пешни.

Генерал Пешня обладал теперь уже значительными силами и имел возможность не только отбить все атаки коммунистов, но очистить весь район. Восстание, быстро распространившееся, было столь же быстро и энергично ликвидировано.

То же произошло в целом ряде других мест, где наши части, собираясь вокруг старших офицеров, неизменно одерживали верх. Правительственные болгарские войска, хотя и крайне ничтожные по численности, вследствие требования Нейльского договора, проявляли высокие боевые качества и преданность новому правительству. Красному знамени не удалось развернуться над Болгарией.

Злое семя, посеянное Стамболийским на болгарской земле, и его преступная связь с большевиками дали ядовитые плоды. Плоды эти были вырваны. Слова генерала Врангеля, что «прольется братская» кровь и русские части принуждены будут «сомкнуть свои ряды» – блестяще оправдались. Но, «сомкнув их», они так же скромно разомкнули эти ряды и, по прекращении опасности, разошлись по своим работам.

«Счастлив отметить, – писал генерал Врангель в приказе 16 октября 1923 г., – что в эти тяжелые дни все гг. офицеры, солдаты и казаки снова проявили полную выдержку и самообладание, в точности выполняя указания мои о невмешательстве во внутренние дела приютившей их страны и в то же время, по мере сил, мужественно защищая находящихся при частях женщин, детей и инвалидов в часы опасности.

Горячо благодарю всех дорогих соратников, выполнявших беззаветно свой долг.

Отдельную благодарность приношу славным марковцам во главе с доблестным генералом Пешней, мужественной защите которых многие русские семьи обязаны жизнью».

После подавления коммунистического мятежа жизнь русских частей вошла в обычную трудовую норму.

Болгарское правительство удовлетворило просьбу генерала Ронжина. Расследование преступлений дружбашского правительства, завершившееся заключением комиссии г. Добриновича, сняло с русских несправедливое обвинение и закончилось преданием действительных виновников болгарскому суду. Арест с имущества и денежных вкладов в Болгарский Банк был снят. Высланные начальники получили разрешение вернуться к своим частям.

И все эти «болгарские зверства» еще более спаяли чинов армии друг с другом и дали еще новый запас сопротивляемости против ударов судьбы.

Второй период жизни Русской армии – период подготовки к переходу на трудовое положение – можно считать законченным после наступления спокойствия в Болгарии. Для Сербии он начался еще раньше; но болгарские события не давали возможности закрепиться новым формам и начать третий период – переход армии на самообеспечение.

«Самообеспечение» армии вовсе не знаменует собою такого состояния, когда всем отдельным чинам ее обеспечен минимум средств к существованию. Дать русским воинам возможность своим трудом зарабатывать себе хлеб – было одной из насущнейших задач Главного Командования; но это была главная, но не главнейшая задача. Армия не могла превратиться в посредническую контору или биржу труда; помощь отдельным лицам не могла сделаться самоцелью. Сохраняя основу каждой армии – человеческий материал – Главное Командование, раз оно не отказалось от мысли о значении армии, должно было заботиться прежде всего о сохранении всей организации.

Сама организация могла и должна была принимать новые формы, в зависимости от внешней обстановки. Подобно тому, как во время боя походная колонна развертывается в резервную, заменяется линией колонн, переходит в развернутый строй и заканчивается рассыпным строем, – так и во время этого тягчайшего боя в обстановке изгнания пришел момент принять рассыпной строй.

Для постороннего зрителя, на которого действует вид военных перестроений, рассыпной строй может показаться беспорядком: но он тем и отличается от неорганизованной толпы, что, предоставляя свободу личной инициативы, он сохраняет, не менее походной колонны, общее управление над людьми.

То, что было заложено в Галлиполи и на Лемносе, то, что было закалено в борьбе с коммунистическим натиском в Болгарии, наконец, то, что приобреталось в тяжелом повседневном труде, – все это позволяло уже не беспокоиться за прочность военной спайки. Все эти лица уже не нуждались больше в казарменном режиме. Смотря по обстоятельствам, им можно было придавать различную организацию, начиная от чисто полковой организации отдельных рабочих групп в Сербии, переходя к форме рабочих артелей и кончая совершенно свободными студенческими землячествами.

Но воинскими частями, прибывшими из Крыма, не ограничивалась Русская армия. Кроме нее, по лицу земли были разбросаны русские офицеры и солдаты, принимавшие участие в противобольшевистской борьбе на других фронтах, или совсем не принимавшие в ней участия, – но являющиеся такими же чинами Русской армии.

Они, как отдельные лица, были брошены в водоворот жизни. Они, естественно, сразу же окунулись в эту жизнь, сразу же захлестнулись интересами окружающей среды. Каждый из них оставался по-прежнему воинским чином; но все вместе, они не представляли из себя воинской организации.

Однако и в этой обстановке они неизменно стремились друг к другу и образовывали слабые профессиональные военные союзы. Учитывая это и придавая значение возможно большему единообразию в их конструкции, уже в апреле 1921 г. был утвержден Главнокомандующим «нормальный устав» и военным представителям разных стран дано задание не только содействовать образованию союзов, но и объединять их по каждой стране общим руководством.

В письме генералу Шатилову еще от 26 сентября 1923 г. генерал Врангель так обрисовывает значение союзов: «…Армия, нашедшая себе приют на Балканах, ныне стала на ноги, за участь ее мы можем быть спокойны. Вокруг нее надо собрать тех воинов, которые рассеяны по всему миру. В дальнейшем, по мере того, как наше изгнание будет длиться и чины армии в поисках работы будут постепенно оставлять ряды родных частей и, прибывая в ту или иную страну, входить в офицерские союзы, это различие между собственно армией и объединенным в союзы офицерством будет сглаживаться».

Союзы мало-помалу крепли – и, конечно, не могли не тянуться к основному ядру Русской армии. Ядро это явилось могучим объединяющим и организующим центром. Но на пути к этому объединению встали значительные препятствия.

Препятствия эти были двух родов: внутреннего и внешнего.

Внутренние препятствия проистекали от условий самого образования Союзов. Они возникли в совершенно мирных гражданских условиях жизни и, естественно, восприняли многое, что не укладывалось в рамки военной организации, несмотря ни на какие уставы: между формами совершенно свободной ассоциации и формами воинской жизни должно было быть внутреннее несогласие.

Внешнее препятствие состояло в том, что военные союзы легко подпадали под влияние политической агитации извне: из воинских частей они превращались в политические клубы.

Перед Главным Командованием встала задача: приблизить формы жизни союзов к воинскому укладу и тем сделать возможным широкое объединение всех воинских чинов за границей.

Приказ № 82, о котором шла речь выше, был вызван именно этими обстоятельствами. Приказ этот ограждал союзы от влияния политических группировок и впервые применял к независимым общественным организациям воинское приказание.

Мы уже видели, как после некоторой борьбы привычное чувство офицеров одержало верх над непривычным чувством гражданской свободы: приказ был принят подавляющим числом союзов.

Но с того момента, как он был принят, уничтожалась принципиальная грань, разделяющая две части Русской армии.

Оставалось углубить и закрепить новое положение, и 1 сентября 1924 г. был отдан приказ об образовании Русского Обще-Воинского Союза.

В Русский Обще-Воинский Союз включались все воинские части и воинские союзы и общества, принявшие к исполнению приказ № 82, а также те, которые в будущем пожелали бы присоединиться к объединению.

Внутренняя жизнь, регламентируемая уставом отдельных обществ, сохранялась в силе; Русский Обще-Воинский Союз как бы объединял все воинские организации.

В своем административном управлении Союз делился на Отделы, во главе которого становились начальники Отдела, непосредственно подчиненные Главнокомандующему, которым давалось общее руководство по деятельности Отделов.

Таким образом, устанавливалось существенно новое положение, которое несомненно было присуще офицерским организациям, но которое не фигурировало ни в одном из уставов. По этим уставам, выбранный председатель являлся только исполнительным органом избравшего его коллектива; теперь возможны были общие указания, и идущие не снизу, но сверху.

Такое переходное – и внутренне противоречивое положение – продолжалось до приказа Верховного Главнокомандующего, приравнявшего военные союзы к воинским частям. Согласно этому приказу председатели офицерских союзов назначались властью Верховного Главнокомандующего: принцип выборности заменился постепенно принципом назначения[60].

В руки Великого Князя переходила теперь военная организация, с таким большим трудом сохраненная среди всеобщего распыления.

Для того, чтобы завершить большое дело объединения, потребовалась планомерная, упорная и продолжительная работа.

Случайные средства Главного Командования истощились к осени 1922 г.; ликвидация к этому времени Ссудной Казны давала возможность впервые составить сметные предположения на более или менее продолжительный срок и расходную смету на период с 1 октября 1922 г. до 1 апреля 1924 г. Однако практически смета утверждалась только на ближайшие четверть года – и в каждый последующий период проводились новые и новые сокращения.

Уже к осени 1922 г. почти все чины армии стали на работу, но дальнейшее проведение в жизнь намеченного плана не прекращалось, и 16 апреля 1923 г. начальнику штаба Главнокомандующего генералу Миллеру было дано предписание «…в срочном порядке разработать меры для постепенного перехода работающих чинов армии на самообеспечение; наметить сообразно с условиями работ обязательные отчисления с заработной платы для образования капиталов больничных, страховых, организационных и т. д.; разработать положение о кассах взаимопомощи, взаимного кредита, сберегательных и т. д. В зависимости от условий работ и государства, где работают чины армии, меры эти могут быть разнообразны, но в конечном итоге должны привести к тому, чтобы в ближайшее время и по возможности не позже как к весне будущего года, все части армии стали бы полностью на ноги».

Во исполнение указанного предписания стали копиться суммы про черный день. Отпускаемые Главнокомандующим в распоряжение начальников войсковых групп суммы на хозяйственные нужды частей, на помощь безработным и т. д. были обращены в «предельные»: неиспользованные кредиты возвращению Главному Командованию не подлежали, оставаясь в распоряжении старших начальников и составляя так называемые «хозяйственные суммы» войсковых групп.

Эти суммы давали возможность, в случае сокращения или прекращения казенных отпусков на ту или иную надобность, покрывать наиболее насущные нужды.

Из этих же сумм в дальнейшем частично покрывался расход по содержанию кадрового состава частей, так как содержание это за счет работы чинов части признавалось недопустимым, и этот принцип строго проводился в жизнь.

Одновременно накапливались капиталы и в самих частях. Суммы эти были двух родов.

Части, стоящие на работах, обязаны были делать определенные отчисления в особый капитал, являющийся собственностью самих вкладчиков. Это были своего рода сберегательные кассы; но вкладчик, пока он состоял в части, лишен был возможности свободного пользования этими деньгами. Командир части являлся до некоторой степени опекуном над таким вкладчиком и, выдавая деньги в случае безработицы, болезни и пр., мог отказать к выдаче по первому немотивированному требованию. Деньги возвращались обязательно только лицам, уходящим из части совершенно[61].

Второй вид сумм состоял из обязательных взносов, которые не составляли уже собственности частных лиц, а являлись собственностью части. Эти обязательные взносы в различных местах установлены различно. В частях 1-го Корпуса установлен единообразный ежемесячный взнос[62]. В кавалерии и казачьих частях взнос этот определяется различно, по месту и доходности работ, и изменяется с изменением этих условий.

Накопление всех этих сумм давало возможность в случае временного прекращения работ обеспечивать перевозку рабочих групп с одного места на другое, оборудовать, где это является необходимым, околотки, оказывать помощь отдельным безработным, временно потерявшим трудоспособность, поддерживать связь, давать информацию и пр.

Странное и трогательное явление: чины армии, не получающие содержания, но вносящие свои взносы за великую честь состоять в ее рядах!

По мере того как части переходили на трудовое положение, отдельные чины и группы разъезжались в поисках работы в другие страны. По условиям рынка труда такое дробление было совершенно необходимо для нахождения работы; иногда это создавало даже возможность получения более выгодных условий.

Благодаря содействию Главного Командования, в различные страны Европы, главным образом Францию, были перевезены на работы большие партии, по возможности целыми частями. Отдельные лица, переезжающие благодаря личным хлопотам и собственной инициативе, попадая на новые места, с особой радостью соединялись со своими однополчанами и входили в ту организацию, которая охватила теперь все места, где работают офицеры и солдаты Русской армии.

Из Польши были вывезены, наконец, остатки той III армии, которая начала свое формирование в последние месяцы обороны Крыма, была затем интернирована и невыносимо страдала после заключения Рижского мирного договора и падения Крыма. Положение ее было нестерпимо. Многие были заключены в концентрационные лагери вместе с пленными красноармейцами и после подписания мира и обмена военнопленными рисковали быть отправленными в советскую Россию. На положении опекуна, пользующегося большими связями благодаря близости к Главе Государства маршалу Пилсудскому, стоял Борис Савинков с особым полусоциалистическим комитетом. Дисциплина падала, а жизненные условия ухудшались. Постановка на работы этих частей была воспринята ими, подобно выходу из плена.

Кроме Франции групповые работы организовались в Бельгии – и везде устанавливалась та дисциплина, которая так выгодно отличала русских рабочих даже среди предпринимателей.

Всюду налаживалась связь, ибо и в новом рабочем виде армия должна была оставаться неизменной.

В то время, как в Болгарии и Сербии роль объединяющего рабочие группы облегчалась известной инерцией и старой привычкой к установившимся отношениям, в других странах приходилось прилагать особые усилия, чтобы не дать затеряться отдельным прибывшим лицам, или даже целым небольшим партиям.

Обычно по прибытии в ближайшие пограничные города партии разбивались на несколько групп и направлялись по различным предприятиям. Если предприятия эти не имели еще на своей территории наших военных организаций, то такие маленькие партии легко могли затеряться. Типичная рабочая среда, рабочая жизнь врывались каким-то новым враждебным потоком, – и ощущение оторванности, тяжелый и беспросветный труд создавали пониженное и угнетенное настроение.

Приходилось «разыскивать» таких, случайно затерявшихся. Делалось это опросом различных лиц, прибывающих в крупные пункты по своим личным делам, путем частной переписки, путем специальной командировки начальников армейских рабочих групп в промышленные районы и т. д.

Нахождение таких «утерянных» и приобщение их к общей организации сразу поднимало и бодрость и самочувствие. Назначался начальник такой затерявшейся группы. Ему давались инструкции – и новая ячейка была создана.

Кроме общего идейного значения таких организаций, сразу учитывалось и их практическое значение. Начальники рабочих групп единогласно отмечают то исключительно сильное и благоприятное впечатление, которое производит на администрацию промышленных предприятий организованность и дисциплинированность русских рабочих групп. Является совершенно обычным, что просьбы отдельных чинов группы, заявленные через начальника группы, почти не встречают отказа, в то время, как просьбы от своего имени часто не удовлетворяются.

Администрация предприятий, видя организованность русских рабочих групп, очень часто выражает готовность идти на значительные материальные траты, если только они имеют целью улучшить обстановку всей группы. Были случаи, когда по просьбе начальника группы ассигновывались крупные суммы на пополнение библиотек русскими книгами, оборудовались домовые церкви и священнику давалось от завода довольствие и квартира.

Кроме этого, отдельные организованные группы получали информацию, помощь при создании своих библиотек, при желании перевестись на другое место на работу, при просьбах об оказании юридического совета и т. д. Все это уже практически содействовало укреплению организации.

И такими группами покрыта вся Европа, и, кажется, нет страны в мире, где не было бы таких «опорных пунктов» Русской армии.

Если в первое время, пока не окрепло ядро, было так важно сохранить части по возможности в одном месте, то теперь уже не было опасности «распыления», которого так жаждал г. Милюков. Главное Командование уже само стремилось рассредоточить армию по различным странам в лучших условиях работы.

Еще 18 июля 1923 г. Главнокомандующий в циркулярном предписании старшим начальникам указывал на необходимость «дальнейшего рассредоточения армии с целью улучшения условий жизни и работы». В подобном же предписании 28 марта 1924 г. вновь подтверждается, что «нам отнюдь не следует опасаться дальнейшего неизбежного рассредоточения армии, отъезда отдельных лиц и групп на работы в самые отдаленные государства. Физическое разрежение армии не страшно. Духовная сплоченность ее остается недоступной для каких-либо внешних ударов. Это положение необходимо внедрять в сознание подчиненных вам начальников и младших чинов». Наконец, в предписании 24 марта 1925 г. указывается, что, «как показал опыт, переброшенные во Францию и Бельгию кадры частей не только не уменьшились численно, но в некоторых случаях и возросли, включив в себя и часть тех чинов, которые, не выдержав тяжелых условий работы на Балканах, временно оставили ряды родных частей; в новых условиях работы, во много раз более легкой и лучше оплачиваемой, они получили возможность соединиться со своими соратниками, а потому начальникам войсковых групп на Балканах предлагалось „принять меры, способствующие переброске с Балкан войсковых частей“».

С учреждением Русского Обще-Воинского Союза войсковые части, рабочие группы и отдельные лица, которые состояли в каком-либо офицерском союзе, были объединены – и таким образом повсеместно осуществлялась связь между всем зарубежным воинством.

О жизни Русской армии в новом «рабочем виде» можно составить представление как по многочисленным письмам, так и по той информации, издание которой вменено в обязанность начальникам частей.

Письма друг к другу стали большой потребностью. Устроившийся более или менее хорошо в большинстве случаев тянет за собою своих друзей и однополчан. Таким образом, процесс устройства прочными группами облегчается естественным стремлением сохранить прежнюю связь.

Из писем можно установить общую картину, которая с несомненностью говорит за то, что везде сохраняется военная спайка и что везде люди живут сознанием того, что жизнь их рано или поздно будет нужна родине. Это проглядывает во всех без исключения письмах, даже самых пессимистичных. Даже в минуты отчаяния (ведь и такие бывают!) отчаяние происходит не оттого, что тяжело жить, что тянутся дни изгнания, а от страха за то, что эти годы рабочей жизни в каких-нибудь шахтах, такой далекой от нормального воинского быта, могут поколебать нравственные устои, столь нужные для будущей службы России. Разве такие пессимистические письма не должны возбуждать самый определенный оптимизм?

Но для таких пессимистических страхов нет никаких оснований. Теперь, через столько лет, можно уже смело сказать, что моральный облик Русской армии остался прежним и дух непоколебимым.

Вот выдержки из письма одного подпрапорщика, работающего в селе Кричиме (Болгария). Праздники встретили группами, что доказывает, что не ослабела еще наша спайка. Все находящиеся в Кричиме дроздовцы и алексеевцы объединились и провели сочельник и первый день праздника вместе за обедней трапезой. Встреча Нового года была еще многолюдней: присоединились несколько человек, находящихся на беженском положении. Пили здравицу за Многострадальную Родину Нашу, за Верховного Вождя и Главнокомандующего – и всех, кому дорога Великая Россия. Студент-сергиевец из Праги пишет: «Отрадно заметить, что вновь прибывающие сергиевцы сейчас же получают от своих однокашников решительно все: приют, советы, помощь; его накормят, помогут устроиться и даже, если есть, дадут и денег». По выражению капитана К., он «ехал все время от сергиевцев к сергиевцам – Станимака, Пловдив, София, Лом, Прага, Пшибрам». В Праге все сергиевцы живут в одном месте. Из Франции пишут: «Значительная партия корниловцев, во главе с капитаном Б., продолжает работать на заводе Жоффрекур, по разрядке старых снарядов. В общем работу на заводе легкой назвать нельзя, но нежелание уходить из своей полковой ячейки, а также постепенное улучшение материального положения, в связи с предоставлением администрацией лучших мест, привели к тому, что партия имеет тенденцию к увеличению. Все чины корниловской партии поддерживают тесную связь между собой и начальником партии, который, в свою очередь, сообщает нам полученные информации и распоряжения. Все чины партии обложили себя ежемесячными взносами в свою часть, на содержание инвалидов и на выдачу пособий. За последний год партия отправила в Болгарию на содержание инвалидов своего полка 1600 франков, израсходовала на содержание инвалидов, находящихся при ней, – 1400 франков и выдала пособия нуждающимся чинам партии – 1200 франков. С самого начала работ на заводе, корниловской партии удалось установить с администрацией завода прекрасные отношения, что дало возможность капитану Б. выхлопотать у директора завода до 70 сертификатов для вывоза из Болгарии своих однополчан».

Интересно сообщение начальника Николаевского Инженерного Училища. «По общему постановлению офицеров училища, каждый из чинов его ежемесячно вносит в училище по 5 левов на библиотеку. В настоящее время в библиотеке собрано 1000 томов, но она еще продолжает пополняться и дальше покупкою новых книг партиями – 2–3 раза в год. Книгами пользуются не только на месте, но они высылаются для пользования начальникам рабочих групп в Кричим, Перник и Пловдив».

А вот сообщение из Пловдива, от казаков. «Каледино-Назаровский полк отпраздновал 25 мая свой полковой праздник. Дабы не нарушать обычных работ, празднование было назначено на вечерние часы. Офицерское собрание полка было заботливо украшено зеленью, цветами и разноцветной бумагой. Празднование началось торжественным выносом полкового штандарта перед выстроившимися в собрании гг. офицерами и казаками. Штаб-трубач сыграл „под знамя“. После этого был отслужен молебен с поминовением Государя Императора Николая Александровича и Его Августейшей Семьи, шефов полка, атаманов Каледина и Назарова, и всех калединцев и назаровцев, на поле брани живот свой положивших и в смуту убиенных, и с провозглашением многолетия Е.И.В. Великому Князю Николаю Николаевичу, Государыне Императрице Марии Феодоровне и всем вождям Русской армии. По окончании молебна, когда штандарт был поставлен в строй, командир полка поздравил каледино-назаровцев с полковым праздником и сказал им прочувствованное слово, упомянув, что мы имели счастье, богатство, могучую и необъятную родину, но мало ее ценили – и потеряли, и теперь идем тяжелым путем изгнания, живя лишь верой и надеждой в воскресение нашей дорогой родины. Единственно, что у нас осталось, – это наша армия, полковая семья. Совместно легче переносить горе и изгнание. Надо поэтому ценить нашу белую подвижническую и бессмертную армию».

И по всем местам, где работают русские воины, они ценят и берегут эту «подвижническую и бессмертную армию». Берегут ее, как бережет моряк свое судно, стоящее в порту в ожидании дальнего плавания. Любовно ремонтирует он свой корабль, сбивает ржавчину, красит обнажившиеся части, – и знает, что стоит он здесь для того, чтобы крепким и могучим врезаться в океанские волны…

Русский флот есть частица великого русского воинства.

Но роль русского флота неоценима для всего русского дела; не будь его – великий русский исход превратился бы в великую русскую катастрофу.

Приведенные в Бизерту русские суда стояли несколько лет под русским Андреевским флагом. Их личный состав, как и на других фронтах нашего изгнания, совершал чудеса долготерпения и рыцарской верности.

Как и на других фронтах, функционировал Морской корпус, где молодежь воспитывалась в духе патриотизма и долга, и, разделенная от армии дальностью расстояния, наша эскадра выявляла трогательное единство чувств и действий. Бережно поддерживались суда, сданные в «долгосрочный ремонт»; производились занятия; отстаивалась свобода и честь людей; охранялись суда от попыток захвата и продажи. Знакомая борьба, как две капли воды похожая повсюду!..

Так же как и везде, благородное поведение русских моряков вызывало удивление и преклонение французских властей; так же, как и везде, эти же власти требовали, под давлением своего правительства, ряда тяжелых уступок, и так же, как и везде, – наступил день, когда официально Русский флот перестал существовать.

И может быть только нигде в других местах мы не встречали благородного французского офицера, который бы, как командующий эскадрой адмирал Эксельманс, предпочел выйти в отставку, чем исполнить приказание – впустить большевистскую комиссию для осмотра русских судов, приготовленных к сдаче.

Русский флот и Русская армия не забывают своих друзей, потому что нельзя забыть того, что пережито.

Флот стоял в состоянии «долговременного хранения». Казалось бы, в этих условиях не было места героическим подвигам. Но нашему флоту выпала великая честь и тут, когда кончились военные действия, покрыть себя неувядаемой славой.

Тогда, когда на рейде Босфора, среди других кораблей с развевающимися флагами, потонула маленькая яхта «Лукулл», под белым Андреевским флагом, дежурный офицер, мичман Сапунов, с изумительным спокойствием отдавал последние приказания и, спасая честь Андреевского флага, не пожелал оставить судна и пошел с ним ко дну…

«Лукулла» не стало. «У древних греков, – писал в „Новом Времени“ А. Ренников, – существовала легенда о плавучем острове Делосе. Яхта „Лукулл“ была для нас именно таким русским Делосом, заменившим нам государство, и эпоха „Лукулла“ впоследствии также станет легендой и потомки наши на материке великой России поймут всю красоту и печаль скитавшейся по чужим морям родной государственности».

Но не только о ней будут помнить русские люди. Они будут помнить о подвиге русского офицера, мичмана Сапунова, перед флотом всего мира показавшего верность своему долгу…

Что пережил наш флот, загнанный в далекую Бизерту? Можно было бы много и подробно написать об этом. Написать по целой серии докладов доблестных адмиралов Кедрова и Беренса, по газетным заметкам, которые время от времени проникали в печать.

Но мне хочется использовать другой материал, в полном смысле слова «человеческий документ». Нам не так важно, сколько судов стояло в Бизерте, сколько пришло в негодность, сколько было продано нашими «союзниками»: гораздо важнее, что в этих плавучих домах жили люди, так же остро воспринимающие гонения на русский флаг, так же любящие родную эскадру, как и те, кто – отделенные тысячами верст – в Балканских горах отстаивали по силе своего разумения русскую честь.

Передо мной переписка двух братьев[63]. Один был подпоручиком в Сербии. Другой – гардемарином в Бизерте.

Моряку всего 20 лет.

В серии писем – целый калейдоскоп положений и событий. Матрос, юнга, кадет, гардемарин… Крым, эвакуация, Константинополь, Бизерта… И во всех этих письмах, через все эти исписанные листки, тянется красной нитью одно настроение, общее всем нам за все эти годы.

Читаешь эти письма, – и чувствуешь, что то же ощущали мы в Галлиполи, под угрозой французского распыления, в Болгарии, под террором «болгарских зверств», во всей Европе – при равнодушии и враждебности. И эти письма, эти «человеческие документы», ярче всего расскажут о том, что пережил наш флот.

Вот первое письмо. Форт Джебель-Кебир, 23 мая 1922 г. Молодой мальчик (ему тогда еще не было 19 лет) находит следы своего брата, с которым виделся в последний раз в Симферополе в 1920 г. Письмо полно эпизодами из его жизни за эти два года. Почти захлебываясь, стараясь не опустить мелочей, пишет он, как стал «моряком», как пережил эвакуацию, стоял под карантинным флагом в Константинополе и попал в Бизерту.

И вот с бодрым духом поступает юноша в Морской Корпус и начинается упорная работа.

Учение кончается.

Но время идет.

Пробил час. «Всадника» продали. Он на «Корнилове».

Через некоторое время юноша пишет:

Проходит еще год.

Я пропускаю мелочи, подробности.

Вот уже май 1924 г.

И вот последнее письмо: «28 октября 1924 г. Крейсер „Генерал Корнилов“. Рейд Бизерта».

На том же листке нервным дрожащим почерком приписка:

И еще одна приписка:

Я не знаю, где теперь этот юноша. Но я знаю, что он уже не затеряется среди человеческой пыли. Куда бы он ни попал, он встретит тот электрический провод, который соединит его с десятками тысяч одинаково думающих и чувствующих людей.

Ценой невероятного напряжения, выдержки, воли – создан неистребимый аппарат Русской армии.

Для нее уже не страшна нужда: она привыкла к тяжелой и черной работе. Для нее не страшны гонения: она способна изменить внешние формы и уйти в подполье.

Для нее страшна только мысль перестать быть Русской армией, и потому она не способна только на одно: изменить своей сущности и отказаться от своего предначертания…

Пять лет упорной работы, труда, преодоления чрезвычайных препятствий – завершились созданием единой зарубежной Русской армии.

Первый год был употреблен на создание крепкого и прочного ядра: без этого не могло бы быть и речи о сохранении армии.

Когда укрепилось это ядро, разделилась армия на две больших группы – в Болгарии и в Сербии, и каждая из них выдержала свое испытание.

К этим центрам потянулись отдельные воинские союзы, укреплялись, соединялись и по своим странам зарождали свои особые центры.

Основная часть Русской армии к этому времени выделяла новые и новые группы, которые разлетались по миру, вступали в связь с воинскими союзами и усиливали общую организацию в каждой стране.

Все такие центры объединены теперь одним Русским Обще-Воинским Союзом. Всеми руководит одна идея, все проникнуто одной организацией, но положение его в каждой стране совершенно автономно, форма его существования приспособлена к местным условиям, – и единству целого не грозит опасности.

Как в большом океанском корабле, его единый корпус перегорожен водонепроницаемыми перегородками, и снаряд, разбивший где-нибудь броневую сталь, не топит всего судна, так и теперь, если где-нибудь существование Союза стало бы невозможным, то уже нельзя потопить Русской армии.

Но на пути к достижению этой цели стояли преграды, которые, казалось, нельзя одолеть, и соблазны, которыми, казалось, нельзя не обольститься.

Преграды были в явном противодействии европейских государств, в недостатке необходимых средств, во враждебности и непонимании.

Соблазны были в попытках вовлечения армии в политическую борьбу, как внутри самой эмиграции, так и в тех международных конфликтах, которые то тут, то там вспыхивали по лицу послевоенной Европы.

Твердой волей преодолелись преграды. И не будь их, попади ядро Русской армии в тихую зыбь снисходительного благожелательства и добродушия, – кто знает, сохранилась бы ее героическая напряженность, ее жертвенная готовность, ее верность своим принципам и своим вождям? Под ударами судьбы закалялась ее воля; под тяжелым давлением извне создавалось то ощущение «локтя», которое так важно на поле битвы, ощущение, которое соединяло теперь простого солдата, рядового офицера, командира корпуса и Главнокомандующего.

Гонения в Галлиполи, на Лемносе, в Болгарии дали Русской армии еще новое приобретение: дали способность той эластичности, которой так чужда нормальная военная организация. «С нас могут снять внешние знаки принадлежности к Русской армии: скроем их в нашем сердце, – сказал генерал-лейтенант Миллер, приехавший в Болгарию вскоре после высылки генерала Кутепова, – из сердца нашего никто не может их вырвать». Закаленная в борьбе, армия могла теперь принимать те формы, которые не раздражали врагов и не «противоречили международному праву». Но для того, чтобы достичь этого и не потерять своего лица, надо было провести армию через полосу активной борьбы – и постепенно, шаг за шагом, переводить ее к новым формам.

Соблазн «зазываний» с разных сторон тоже был отбит: а соблазн этот был велик и опасен. Армия томилась в бездействии; «зазывающие» – они ведь сулили сделать ее активной.

Сулили ей действие те, которые соблазняли ее задорными словами «Свобода», «Равенство» и «Братство». За этими словами утверждения прав человека и гражданина слышался призыв освободиться от тяжелых уз подчинения – и рисовались возможности для новой борьбы, вместо прежней, как говорили они, – проигранной.

Сулили ей действие те, которые соблазняли ее дорогими словами «Вера», «Царь» и «Отечество». За красивыми буквами славянской вязи, которыми писались эти слова, как за узорчатой решеткой, виделись битвы во имя нового яркого лозунга, который принесет победы, тогда как старый, – говорили они, – давал только поражения.

Сулили ей действие те, кто пробовал положить русских офицеров на чашку весов в своем споре: турецкие «кемалисты» против греков, греки против кемалистов, болгарские «блокисты» против земледельцев, прирейнские немцы – против оккупирующих Рур французов, французы – против отстаивающих свою родную землю немцев. В смуте и междоусобии хотели уловить отдельных людей, нанять, как новых «ландскнехтов», для которых есть только нанявший их господин.

Армия прошла мимо этих соблазнов, не связывая себя ни с лицами, ни с партиями, ни с государствами. «Мы не наемники, а русские воины», – говорилось туркам и грекам. «Армия не вмешивается во внутренние дела», – давался приказ по Балканам. «Не должно быть „немецкой“ или „французской“ политики», – шло распоряжение тем, кто жил по обоим берегам Рейна. «Армия служит России, а не партии», – раздавался голос по всем странам, где живут русские люди.

И пройдя через все эти соблазны, свободная от соглашений, готовая идти со всеми, с кем ей по пути, строгой и незапятнанной, армия пришла к своему старому Верховному Вождю с тем же простым знаменем, на котором было написано одно слово «Отечество» и с тем же благородным сердцем, в котором пылало одно слово «Россия».

Оценена ли эта активная борьба внешним миром?

Пусть политики, делающие европейскую погоду на всемирных конференциях, не замечают ее. Но иногда и они не могут пройти мимо, сохраняя молчание. В дни, когда уезжал генерал Врангель из Константинополя, те верховные комиссары, главнокомандующие оккупационными корпусами, представители великих и малых держав, которые так недавно готовы были распылить Русскую армию и хотели видеть в лице ее вождя только «частного человека», чествовали его теперь, как Главнокомандующего армией, официальными прощальными банкетами и раутами. Это была не только дань уважения к лицу; это была дань уважения к той идее, которая возвысила это лицо. На прощальном банкете в российском посольстве наш посол А. А. Нератов сказал в своей приветственной речи: «Целые века мы с достоинством держали здесь русский флаг, опираясь на могучую силу, зная, что за нами стоит великое государство. Вы научили нас тому, что с таким же достоинством можно держать русский флаг и в обстановке бесправия и изгнания».

Оценена ли эта борьба русскими людьми за границей?

Левые группы продолжают то умышленно не замечать ее, то искажать, то с упорством повторять о «крахе белой идеологии». Но громадная часть эмиграции, правой по существу, поняла и эту борьбу, и ее значение. Борьба некоторых правых лидеров против беспартийного пути Русской армии не могла заслонить собою того чувства, которое питает широкая эмиграция к Русской армии. Русское беженство знает, что это – самое могучее организованное ядро русской эмиграции, что оно придает всей эмиграции особый смысл, особое государственное значение.

Русская эмиграция знает, что только благодаря этой борьбе спасена честь Российской Императорской армии, которая не кончилась ни позорным разгромом при Калуше, ни переговорами в Брест-Литовске, ни судорогами отчаяния при Новороссийске. Спасена честь, сохранена идея, пронесена традиция. В годы лихолетия сберегаются русские знамена в православной церкви, а не в большевистском музее; они пахнут ладаном, а не нафталином. И потому они всегда готовы, чтобы развернуться вновь и обвеяться пороховым дымом.

Пятилетний период борьбы кончился. Все, что было обещано армии в Крыму – выполнено. Ей не обещали тогда победы: ей обещали тогда сохранить ее честь.

Теперь, через пять лет, то же национальное знамя, для которого нет ни правых, ни левых, но есть русские и их друзья и их враги, – передано сейчас в другие испытанные руки.

Упорным трудом спасены тысячи жизней, дана работа, – пусть тяжелая и безотрадная, – но создана материальная независимость и полностью сохранены связь и организация.

В эти пять лет армия не только осталась жива: в эти пять лет армия стала неистребима.

Жива и неистребима Русская армия, – и незапятнанна и ярка ее честь.

Стыдно ли нам за эти пять лет? Раскаиваемся ли мы в том, что пошли прямым, русским путем, что не втянулись в партийную грызню и не захлебнулись в политических спорах? Проклинаем ли мы широкий лагерь Галлиполи, где за синим проливом тянулись фиолетовые горы, а в широкой долине располагался полотняный русский городок? Проклинаем ли мы каменистый и безотрадный Лемнос, окруженный водою, куда только горячий ветер долетал от далекой земли? Хотим ли мы уничтожить память обманувших нас вождей и сжечь, в угоду нашим республиканцам, бережно спрятанные наши погоны?

Праздные вопросы.

Пусть обсуждают их те, кто свое призвание видит в том, чтобы засыпать «ров» между эмигрантской и советской Россией. Да, наша любовь к «вождям», наше странное пристрастие к пустым «побрякушкам», наше упорство в нежелании признать себя «побежденными» – мешают нам принять участие в этой работе.

Но для нас этот «ров» не страшен: нам не нужно ни засыпать его, ни прокладывать через него мостки. Нам дорого было бы европейское признание; нам дорога поддержка русских людей в изгнании; но еще дороже для нас то, что через этот ров, с той стороны, мы слышим биение русского сердца. Мы знаем, как и они, что нет той цены, которая была бы велика для освобождения России от ее поработителей.

И этот ров не помешает нам в тот час, когда наступит время, с той же независимостью и свободой, с которой мы жили эти пять лет, с попутчиками, если они найдутся (все равно из наших бывших друзей или бывших врагов), – взять штурмом все укрепления за этим проклятым рвом и за освобождение родины, если нужно, заплатить самой нашей жизнью.

ГРУППА I

Знамя неизвестного полка. На полотнище вензель «А. II» и надпись «За Севастополь в 1854–1855 годах».

Знамя неизвестного полка. На полотнище вензель «А. II» и надпись «За изгнание турок из Абхазии в 1877 году».

Знамя неизвестного полка (предположительно 164 пех. Закатальского полка. На порванном полотнище вензель «А. II» и надпись «… взятие штурмом Аульги 22 августа 1839 года. За отличие… Гуниба 25 августа 1859 года и за… Турецкую войну 1877 и 1878 годов» – «1700–1850».

Знамя неизвестного полка (полотнище, копье с Георгиевским крестом). На полотнище вензель «А. II» и надпись «За отличие в турецкую войну 1877 и 1878 годов».

Знамя неизвестного полка (полотнище, копье с Георгиевским крестом). На полотнище вензель «А. II» и надпись «За отличие в Турецкую войну 1877 и 1878 годов».

Знамя неизвестного полка (полотнище, копье с Георгиевским крестом, подток). На полотнище вензель «А. II» и надпись «За отличие в Турецкую войну 1877 и 1878 годов».

Знамя неизвестного полка (полотнище, копье с Георгиевским крестом). На полотнище вензель «А. II.» и надпись «За отличие в Турецкую войну 1877 и 1878 годов».

Знамя неизвестного полка. На полотнище вензель «А. II» и надпись «За взятие Ардагана 4 и 5 мая 1877 года».

Знамя неизвестного полка (полотнище, Георгиевские и серебряные ленты с кистями). На полотнище вензель «А. II.».

Знамя неизвестного полка. На полотнище вензель «А. II.»