Жизнь всякого человека сокровенна, особенно сокровенна жизнь святого. Поэтому я не решился бы писать о старце Иерониме, известном исихасте Эгины, если бы не просьбы многих братьев, знавших о моей духовной дружбе с ним. Чувство своего бессилия и мысль, что я не смогу не только передать, но и даже немного приблизиться к духовным глубинам этого старца, удерживали меня. Ведь он духовно возвысился над нами и был подобен птице, которая, рассекая небесную высь, заглянула за облака и увидела такое, что мы, земные, не можем себе и представить.

Попытка писать о таком небесном человеке подобна попытке маленького червячка описать величие полета орла, парящего на недосягаемой высоте небес. И я, наверно, никогда бы не решился на это, если бы не монахиня Евпраксия, которая более сорока лет была его верной и преданной ученицей. Она и уговорила меня заняться составлением жизнеописания старца.

Испросив помощи Божией и молитв старца, я начал эту работу с осознанием своей немощи и с надеждой, что молитвы старца покроют и восполнят все недосказанное мною. Любезный читатель из этого малого да постигнет истинное величие старца

Счастливцы, знавшие его близко, утверждают, что образ жизни старца Иеронима во многом отличался от привычного нашего представления о святом. Один известный писатель-богослов метко сказал, что только те, кто хорошо знают святых и Ангелов, могут говорить о старце Иерониме.

Он жил среди нас в простоте и чистоте душевной, был добродушен, как малое дитя, имел зрелость мысли мудреца, рачение и любовь святого. Был преданным последователем поучений аввы Исаака Сирина и в то же время сторонником житийного уклада. Страждущие обретали в нем истинного отца. Духовно мертвые души воскресали от его горячей любви и поры. Вся его жизнь была полна любовью к братьям-христианам и к православию. Его спокойное лицо светилось святостью в непрестанной молитве.

Старец Иероним знал сокровенные мысли, и переживания любой души и открывал тайны, сокрытые в ее глубинах. Он был мудрым наставником, и слова его были плодами его подвижнической жизни.

Представляя эту книгу на суд читателя, я уверяю вас, что в ней нет ничего, кроме простых рассказов самого старца и того, что нам поведали монахиня Евпраксия и другие его духовные чада. Письма и документы взяты из архива, хранящегося у монахини Евпраксии.

Петр Боцис, Афины. Май 1991 г.

В Афинах, как-то вечером в помещении одного религиозного общества собралось пять человек, среди которых был и дьякон, ученик Богословской школы. Говорили о вере, обсуждали разные богословские вопросы. Неожиданно дьякон, прервав разговор и обращаясь ко всем, сказал:

— Я часто думал, как живут святые. Почему я не встречался с кем-нибудь из них, и как найти-то такого в наше время?

— И все же, — ответил кто-то, — и сейчас есть святые.

И я даже знаю одного.

— Ты знаешь святого? Где он? Если ты говоришь правду, то я готов пойти и па край света, только бы увидеть его.

— Тебе не придется так далеко ехать. Потрудись добраться до Эгины и там его увидишь.

— Где он живет? Как его зовут?

— Когда сойдешь с катера на Эгине, спроси, где живет о. Иероним. Там его все знают, и скажут, как его найти.

Вскоре собеседники разошлись. Через несколько дней они вновь встретились, и тот, кто посоветовал дьякону посетить о. Иеронима, спросил:

— Как дела, отче, ездил ли ты на Эгину?

— Да, — ответил дьякон, и на его лице появилась радостная улыбка.

— И как? Убедился?

— Брат, я так благодарен тебе, ты посоветовал мне поехать и увидеть святого. Когда я встретил его, то почувствовал такую радость, будто встретил Самого Христа.

Какой же это человек! Я получил такое утешение, такой прилив душевных сил — мое сердце трепетало от радости. Рядом с ним я почувствовал себя малым ребенком.

Все мои знания померкли рядом с его простым и благодатным словом. Это действительно святой. Брат, не знаю, как и отблагодарить тебя. Большей радости ты и не мог мне доставить. Да воздаст тебе Господь.

Таким было свидетельство одного из тех, кто удостоился встречи с о. Иеронимом, эгинским старцем. Все, кто знал его, так или иначе рассказывали о нем с одинаковой радостью, с одинаковой любовью и почтением. Его простота, смирение и святость жизни запоминались всем, кто его посещал, и он становился им отцом, братом, другом, а главное, мудрым наставником. Потому-то народ Божий, чувствуя святость, и спешил к нему за Божественными наставлениями. Люди получали утешение в скорбях и неудачах, поддержку в житейских испытаниях. И он с великой любовью, терпением и великодушием принимал всех и отдавал каждому частичку своей любви: одному утешение, другому крепость, а иному указывал и путь к покаянию.

Все вмещались в его маленькой и бедной келье, поскольку любовь его к людям была необъятна. И каждый уходил из этой духовной лечебницы радостным, умиротворенным и исцеленным.

Кто же этот почтенный старец, согревший стольких людей? Откуда прилетела к нам эта пустынная пташка, которая, поселившись рядом с нами, напоила греховную землю своими слезами и превратила ее в духовный оазис, где любой путник находил прохладу и утешение?

Проследим же земной путь этого ангела во плоти, который своей святой жизнью воодушевил многих на Эгине, в Греции и во всем православном мире и показал, что в наше время можно достичь святости, если всецело предаться Богу.

Отец Иероним, в миру Василий Апостолидис, родился в 1893 году в Малой Азии, на этом «большом материке», как его метко назвал Контоглу, в городке Гельвери в Капиадокии, откуда происходили величайшие святые нашей Церкви: святитель Василий Великий, святитель Амфилохий Иконийский и другие.

В Гельвери ко времени рождения отца Иеронима проживало около четырех тысяч человек. Он считался одним из важнейших торговых центров области и подчинялся Иконийской митрополии.

В древние времена на месте Гельвери находились кельи и монастыри, устроенные, словно орлиные гнезда, на скалах и у их подножий. Там, в пещерах, и жили подвижники. Само название городка подтверждает эти сведения. Гельвери — искаженный вариант названия Келивара, смешанного греко-турецкого слова, и означает: «место со множеством келий». Подтверждается это тем, что в Гельвери существовало множество церквей. По свидетельству очевидцев, в прошлом столетии их было более двухсот.

Со временем число равноангельных подвижников в этих монастырях стало уменьшаться. И позже, из-за страха гонений и преследований иноверных завоевателей, монастыри и скиты один за другим оставлялись. В кельях стали селиться миряне, и, в конечном счете, монашеское поселение превратилось в деревню.

Святые, где бы они ни находились, подвизаются не только для себя, они силой своих молитв и подвигов преображают все окружающее, освящая его. И как есть иконы, которые чудотворят, поскольку написаны святыми,

так и вся та местность, где жили святые, освящается, а ее жители живут под их молитвенным покровом.

Из рассказов и воспоминаний старца Иеронима мы приведем лишь некоторые, те, что помогут немного понять духовную атмосферу, царившую в Гельвери, в то время, когда там жил старец.

Гельвери считался христианским центром района. В каждом доме была особая комната для молитвы. В стене с восточной стороны находилась ниша, где располагались иконы, кадило, служебные книги и жития святых, крещенская вода и другие святыни. В ней можно было помолиться одному и всем вместе. Были установлены часы общей молитвы: утро, полдень, послеобеденное время, когда звонил колокол в церкви — вечерня, и вечером — повечерие. Многие просыпались в полночь, чтобы прочитать полунощницу, поскольку в этот час, как они говорили, «отверзаются врата небесные». И, конечно, до и после трапезы всегда читались молитвы. Нужно отметить и то, что прежде всякого дела их уста шептали: «Господи, Иисусе Христе». Их усердие к молитве было таким, что многие говорили, что им помогают монахи, ранее жившие здесь.

Соблюдение воскресных и праздничных дней было свято и нерушимо. Не только магазины и мастерские закрывались, но и женщины в домах прекращали всякую работу. Так же свято чтились посты, которые соблюдали с большой строгостью. Даже маленьких детей, только отнятых от груди, приучали к посту.

Многие гельвериоты, особенно женщины, часто вместе ходили в часовню молиться по ночам, рано утром или вечером, преимущественно во время Великого Поста.

Кто-то один вставал на колени посреди церкви и рассказывал всем о Рождестве, распятии Христа или что-либо другое, что знал, а затем все вместе со слезами молились.

Слезам придавалось особое значение. Гельвериоты старались не вставать с молитвы, не проронив хотя бы капельку слез, ведь, как они говорили, слезы имеют великую силу, поскольку «угашают огонь геенский».

Предание Православной Церкви соблюдалось в Гельвери со всей тщательностью. Многие оставляли мир и становились монахами. Чаще это случалось с женщинами. Решившие посвятить свою жизнь Богу уходили в монастыри или, одевшись в монашеское, жили в деревне, занимались исключительно чтением духовных книг, молитвой и доброделанием.

Почти все гельвериоты мечтали посетить Святую Землю. Каждый год осенью собирались небольшие группы и, подготовив все необходимое для путешествия, отправлялись вместе в путь. Это путешествие обычно длилось около шести месяцев. И когда паломники возвращались в Гельвери, у входа в деревню их встречали жители, в так называемом монастырском ущелье. Там славословили Господа и затем все вместе возвращались домой.

Среди двухсот церквей деревни гельвериоты особо благоговейно относились к церквям святых бессребреников Космы и Дамиана и святого Григория Богослова. В праздник святых бессребреников Космы и Дамиана, 1(14) ноября, в Гельвери совершалось большое торжество, в нем участвовали все жители деревни. Святые Косма и Дамиан, безмездные врачи, были их покровителями. Даже турки, жившие в Гельвери, верили в чудотворную силу святых. Есть много случаев, свидетельствующих о той вере, какую имели турки к святым бессребреникам и святому Григорию Богослову. Приведем два из них.

Во время Первой мировой войны, в 1914 году, один гельвериот-турок принимал участие в сражении, длившемся два дня. Сражение было тяжелым, и жизнь его находилась в опасности. В эти страшные минуты он и обратился к святым бессребреникам, которые, как он знал, были великими чудотворцами. Турок просил их спасти его и обещал им дать все, что бы они ни попросили. Во сне ему явились святые и сказали: «Мы тебя спасем, но ты, вернувшись в Гельвери, принеси в нашу церковь сосуд с маслом». И, действительно, когда турок спасся, то рассказал все своей жене и попросил ее отнести обещанный дар в церковь.

Другой турок рассказывал, что еще до обмена населением[1] одна девочка упала с крыши и совсем не пострадала. В момент падения ее держал за руку святой Григорий и спас ее. После обмена населением с того же дома упала дочь одного турка-иммигранта и разбилась.

По словам турка, святой Григорий переселился в Македонию, поэтому не мог спасти его девочку.

Гельвери был не только центром духовной жизни, но сохранял язык и национальное самосознание. Трудным и тернистым путем шел греческий народ в Малой Азии,

Его главнейшими задачами были: национальное выживание, преданность Церкви, молитвы и живая вера в святых чудотворцев, которые помогали сохранить душевное спокойствие и надежду на лучшее будущее.

Так жили в Гельвери в то время, когда родился старец Иероним. Его родители, Анестис и Елисавета, были очень благочестивы. У них было шестеро детей: Иоанн, Варвара, Деспина, Василий (о. Иероним), Александр и Ольга. Его отец был гончаром. В работе отцу помогали дети, особенно старший — Иоанн. Гончарное дело является традиционным ремеслом. Глиняные изделия Гельвери славились своей красотой, и их покупали турки и греки.

Работа вынуждала отца часто отлучаться из дома на длительное время, даже и на шесть месяцев. И тогда домашние заботы, в первую очередь воспитание детей, ложились на мать.

Это была женщина с глубокой верой в Бога и с осознанием своей миссии матери-христианки, которая непрестанно учила и наставляла детей идти путем добродетели. Свое беспокойство о детях Елисавета часто изливала в молитве.

Она много времени проводила в молельне, расположенной в подвале дома. Там по вечерам, после утомления и дневных забот, она открывала Богу все свои беды и возносилась к Нему душой, ища Его помощи себе, мужу и детям. Молитва ее утешала. Твердая вера воодушевляла ее и давала силы продолжать трудное дело воспитания детей по-христиански, которому она всецело себя предала. Особенно в те дни, когда отсутствовал ее муж, «сон заставал ее коленопреклоненной на молитве», как позже рассказывал сам старец.

Свою глубокую веру и пламенную любовь к Богу и молитве она старалась передать и детям. Каждый день она ставила их по очереди читать шестопсалмие, молитвенный канон, вечерню и повечерие, как и другие молитвы. Они молились, а затем вместе ложились спать, а рано-рано, на рассвете, слышали: «Вставайте, время молиться». Она стремилась с детства ввести их в это священное занятие, чтобы они привыкли к нему и преуспели в духовной жизни.

Василий выделялся среди своих братьев. У него были черные кудрявые волосы, жизнерадостное лицо и темные, живые глаза. С малых лет он отличался серьезностью, рассудительностью и трудолюбием. Был отзывчив и одарен искренней и глубокой верой в Бога. Церковь стала для него домом. Там, помимо Литургии, вечерни и других служб, он проводил много времени в молитве и чтении духовных книг.

Эта внутренняя тяга и любовь к церкви, к храму Божию, часто влекла его в разные часовни, рассеянные в округе. Там он проводил значительную часть дня, «работая Господеви». Он чистил церковь, читал и молился. Нередко после молитвы он засыпал в часовне, а когда просыпался и возвращался в село, часто поздно, то находил родных обеспокоенными его отсутствием. Но он был радостен и смотрел на них тихо и кротко, как бы говоря: «зачем было вам искать меня? Или вы не знали, что мне должно быть в том, что принадлежит Отцу моему?» (Лк. 1:49).

С самого раннего детства он в сердце имел только Бога и чувствовал радость лишь рядом с Ним. «Я, — часто говорил он нам позже, — с раннего детства рос в церкви и спал там». Можно сказать, что он был воспитан в храме.

В церкви он рос, ее источниками питался духовно и там чувствовал, что в ней его призвание. Все говорило о том, что он был избран от чрева матери на служение Богу.

В школе он был старательным. У него был прекрасный мелодичный голос. С восьми лет стоял за аналоем и подпевал певчим. Василий был очень смышленым и внимательным, и выучил весь порядок церковных служб. Однажды, когда в церковь прислали только что рукоположенного священника, который не знал хорошо Типикон, то он попросил маленького Василия подсказывать ему, как служить.

Благочестивая мать, видя образ жизни своего сына, уразумела его предназначение и «сохраняла все это в сердце своем» (Лк. 2:54).

— Этот ребенок будет большим человеком, — говорила она.

Она усилила молитву о своей семье, и особенно о Василии, которого и она и отец сильно любили. «Нас было шестеро детей, но родители любили меня больше, — говорил нам старец. — Молитвам мамы не было конца, так в молитве на коленях она и засыпала». Ее непрекращающиеся слезы пробороздили на лице две дорожки. Когда много лет спустя старец беседовал с одной женщиной, переживавшей о своем ребенке, сбившемся с истинного пути, то сказал ей:

— Ты предстанешь перед Богом или со спасенным ребенком или с мозолями на коленях от молитв.

Явно, что он понял это из опыта своей матери, которая проводила дни и ночи в молитве.

Маленький Василий видел, как долго со слезами молилась мама, и его чуткое сердце обливалось кровью. И он также молился и просил Бога утешить маму. Однажды он подошел к ней и сказал:

— Мама, почему ты все плачешь? Может, из-за нашей бедности?

— Нет, сынок, не из-за бедности я плачу. Я о нас плачу, об отце и о вас, детях. Прошу Бога, чтобы у нас все было хорошо и чтобы вы не отошли от пути Его.

Василий, выслушав это, предался раздумью. Он следил тайно за мамой, как она вздыхала и плакала, и привык сам плакать. Часто на переменах в школе он не выходил на улицу играть с детьми, сидел в классе, думал о маме, клал голову на парту и плакал. Однажды его заметил учитель и спросил:

— Что случилось, малыш? Почему ты сидишь здесь и не выходишь поиграть с ребятами?

— У меня болит голова, — ответил Василий.

Когда учитель в другой раз спросил его о том же, он ответил:

— У меня болит живот.

Это повторилось много раз. Учитель навестил его мать и сказал ей:

— Что с вашим ребенком, почему он постоянно болен? Может, отвести его к врачу? Он на переменах сидит в классе и плачет и говорит, что у него болит то голова, то живот, то другое что-нибудь.

Мать ничего не ответила. Она промолилась всю ночь и на следующий день, взяв десятилетнего Василия, пошла с ним в одну часовню. Там она спросила:

— Что с тобой, сынок, почему ты непрерывно плачешь? Скажи мне правду!

— Мама, ничего не случилось. Я только вспоминаю, как ты все время плачешь, не могу этого вынести и плачу сам.

— Послушай, сынок. Я плачу о грехах своих и о вас, как я говорила тебе, и особенно о тебе. Я вижу особое призвание твое и молю, чтобы Бог тебя укрепил. Я, как видишь, пошла в «мир», вышла замуж, завела семью. Наши скорби ты знаешь. Я тебе скажу одну вещь: я бы хотела, чтобы ты стал монахом или священником и посвятил себя Богу. Ты призван к такой жизни. Дашь ли ты слово здесь, перед иконами, что последуешь этому пути?

Василий на минутку задумался и затем ответил твердым голосом:

— Да, мама, я даю тебе слово.

Кто может осознать величие этого приношения со стороны матери и твердое решение маленького Василия, который в возрасте десяти лет избрал монашеский путь!

Безусловно, это напоминало последование монашеского пострига, где новопостриженный монах обещает пребывать «в монастыре и в подвиге до последнего издыхания».

Их дом находился недалеко от дома Мисаила. Василий, хотя и был еще ребенком, почувствовал духовное величие этого человека и часто посещал его. Мисаил несмотря на то, что избегал людей, видя веру и усердие своего маленького соседа, принимал его в гости. Они обсуждали вместе духовные вопросы. Мисаил учил его «умиленной» молитве. Василий слушал с большим вниманием, он ловил каждое слово, исходящее из уст этого опытного монаха в миру, и старался осуществить все на деле. Он подражал Мисаилу во всем: в манере поведения, в походке, в разговоре, как и все дети его возраста подражают героям.

Со временем Василий начал чаще посещать Мисаила и стал почти его тенью. Начал, как Мисаил, удаляться в ближние и дальние часовни и проводить не только дни, но и ночи перед иконами или на церковной скамье в молитве. Позже он сам рассказывал, что радость, какую он испытывал в этих часовенках, не поддается описанию, как говорит псалмописец: «ревность дому Твоего снеде мя».

В то время, когда его сверстники были заняты лишь играми и шалостями, он ходил из монастыря в церковь, а из церкви в скит и проводил время в молитве. Все дивились вере и усердию этого ребенка. Даже некоторые турчанки спрашивали его мать:

— Что происходит с твоим ребенком, Елисавета, почему он все время ходит по церквам и спит там? Может, он сумасшедший?

В столь раннем возрасте он был уже внимателен к себе и никогда не празднословил. Он говорил только на духовные темы. И хотя был очень застенчивый и робкий, но во всем, что связано с духовным, проявлял удивительную решимость и дерзновение. Однажды на церковном празднике, который проводила его школа в церкви, кому-то нужно было прочесть проповедь. Василий, которому было тогда одиннадцать лет, попросил учителя разрешения самому прочесть ее. Учитель пытался отговорить его, ведь он мал и не справится с этим. Но Василий настаивал и, наконец, получил разрешение прочитать с амвона слово перед двумя тысячами собравшихся. Это была его первая, хоть и прочитанная, проповедь в церкви.

Шли годы, и Василий все более углублялся в свой молитвенный подвиг. Став юношей, он не изменил решения всецело посвятить себя Богу. В своей жизни он никогда не пел мирских песен, а когда был радостен, то пел псалмы, и то же советовал и нам. Однажды он сказал шутя:

— Человек должен быть немного врачом, немного музыкантом и немного сумасшедшим. Немного врачом, чтобы смог оказать себе помощь в недуге. Немного музыкантом, чтобы, когда радуется, смог спеть какой-нибудь тропарь. И немного сумасшедшим, чтобы в минуту уныния сказать: давайте съездим в такой-то монастырь.

Тем временем он закончил школу и стал помогать в лавке отцу и старшему брату Иоанну, отличавшемуся трудолюбием и благочестием. Их лавка стала центром проповедничества. У Василия был дар слова и со всеми, кто заходил в лавку, он беседовал на духовные темы, стараясь укрепить их в благочестии и привязать любовью к церкви. Но этого ему было недостаточно. Он сам стал посещать разные дома, чтобы проводить беседы, особенно с женщинами, и привлечь их к духовной жизни, научить благочестию и любви Божией. Слово его имело такую силу, что многие женщины преображались, ощутив «десницу Вышняго», и начинали жить почти по-монашески.

У некоторых из них возникли даже разногласия с мужьями, которые были недовольны тем, что, возвращаясь с работы по средам и пятницам, они находили на столе пищу без масла. Мужья быстро поняли, кто являлся причиной такой перемены, и в деревне стали звать Василия, которому тогда было 16–17 лет, попом. «Этот поп вас сделал такими», — обычно говорили мужья своим женам.

С этого времени Василий начал проповедовать и в церкви. По свидетельству его соотечественников, переехавших после обмена населением в Грецию, он говорил красноречиво и правильно, привлекая народ. Для многих он стал примером благочестия, и несмотря на его возраст, все его уважали. Люди дивились ему и задумывались о том, как этот мальчик с юных лет сумел проявить такую твердость, рассудительность и усердие ко всему Божественному.

К святым бессребреникам Косме и Дамиану, почитаемым всеми гельвериотами, маленький Василий имел особое чувство благоговения, еще больше усилившееся после следующего случая.

Был канун праздника святых бессребреников, и Василий по привычке ушел из села в часовню для молитвы.

С собой он взял мула, чтобы его выпасти. Он часто поступал так, желая уединиться для молитвы. Днем он решил вернуться в деревню, чтобы успеть на вечернюю службу, посвященную святым. Неожиданно полил ливень, и реки наполнились водой. Желая успеть на службу, он не стал пережидать дождь и все время подгонял мула. Перебираясь через речку, Василий упал с мула, и вода стремительно поволокла его. Он пытался выбраться, но не мог. Вода продолжала сносить его, пока он не ухватился за камень, чтобы удержаться, но выбраться на берег не хватало сил.

Как только он пришел в себя, то стал молиться святым бессребреникам, чтобы они спасли его. И Бог, всегда внимающий молитвам своих верных рабов, не замедлил ответить. Четыре турка, проходившие поблизости, увидели его и поспешили на помощь. Они встали высоко на берегу реки, связали свои пояса и бросили один из концов Василию. Схватившись за пояс, он с большим трудом выбрался из реки.

Василия привезли в деревню в жалком состоянии. Все его тело и особенно левая рука были в ушибах. Через некоторое время раны зажили, но на левой руке осталось небольшое увечье: рука утратила свою гибкость и подвижность, а ладонь вовсе не сгибалась, хотя запястье с трудом двигалось. Василий, веривший, что без Бога ничего не происходит, прославил Бога и поблагодарил святых бессребреников за их чудесную помощь, ведь они спасли его от смертельной опасности. Как увидим в дальнейшем, эти святые были предстателями и покровителями старца на протяжении всей его жизни.

Проповедничество Василия стало известно во всей округе. Многие уговаривали его стать священником, да и сам Василий желал этого, поскольку хотел ощутить Таинство таинств, святую Евхаристию, вблизи. Но не смел сам искать себе чина. Как он нам говорил, он верил, что «священник должен быть богоизбранным или выбранным народом, но не самозванным. Есть много оснований, препятствующих совершению рукоположения в священство, я добавлю еще одно: если кто ищет сана по своей воле».

Гельвери подчинялся Иконийской митрополии. Паства Василия, видя, что сам он не хочет идти к митрополиту просить рукоположения, отправилась туда и попросила митрополита об этом. В то время митрополичью кафедру занимал Афанасий, наслышанный о благочестии Василия, которого он очень уважал. Он позвал Василия и предложил ему стать дьяконом. Василий посчитал это Божественным призванием и с радостью согласился, изъявив желание служить дьяконом в своем селе, поскольку уже привык к своей пастве. Но была и другая причина: он хотел быть рядом с Мисаилом, чтобы укрепляться его словами и молитвами.

Не успел он войти в чин клириков и приступить к своему духовному служению, как начались искушения.

«Чадо, если приступаешь работать Господу, приготовь душу свою к искушениям» (Сир. 2:1), предупреждает Священное Писание. Эти искушения были неожиданными и внезапными.

Хотя почти всех жителей Гельвери радовала весть о предстоящем его рукоположении, но в селе было несколько человек, не более четырех-пяти, которые не отнеслись к этому благосклонно. Это были знатные, богатые и сильные люди. Причиной всему была та духовная атмосфера, которая сложилась в их семьях, и они боялись, что под влиянием Василия, авторитет которого с принятием священства еще более возрастет, и их дети оставят мирскую жизнь и станут монахами. Поднялась вражда против него. Владыку уговаривали не рукополагать его, или уж, по крайней мере, не на родине.

Митрополит понял причину этой вражды и опечалился, поскольку любил Василия. Но он не хотел и вызывать скандала. По этой причине он попросил Василия съездить к митрополиту Софронию Колонийскому, жившему в Амиссии, чтобы тот рукоположил его дьяконом. Василий соблюдал осторожность и сдержанность после возникшего конфликта, но под давлением митрополита согласился и, взяв рекомендательное письмо, отправился в Амиссию. Там он был рукоположен в дьяконы митрополитом Софронием.

После рукоположения, во избежание смущения и шума, возникшего на его родине, он отправился в Кесарию. Отец Василий думал провести там некоторое время, чтобы успокоиться. По дороге он остановился ненадолго в Нигдеи и пробыл там три дня в доме одного знакомого.

Эта история вымотала его душевно, и он непрестанно молился Богу о помощи и вразумлении. Те три дня в Нигдеи он вовсе не спал, все время молясь, даже не расстилал кровать, приготовленную ему. Знакомый, приютивший его, был другом его недоброжелателей, и они требовали прогнать Василия. На третий день, утром, хозяин зашел в комнату и, увидев его бодрствующим, пожалел и спросил, почему он не спит. Отец Василий ответил, что не хочет спать, поскольку сильно беспокоился и молился непрерывно о том, чтобы Господь открыл, что надо сделать. И Бог открыл ему, что надо уходить. В тот же день он ушел из Нигдеи. Позже Василий узнал, что недруги настолько его возненавидели, что намеревались убить, но не смогли. Бог предуведомил его, и он вовремя ушел.

В Кесарии отец Василий много молился. События, происшедшие на родине, сильно ранили его чуткую душу. Молитва была его единственной отрадой, но ему не хватало часовен и скитов Гельвери, а особенно Мисаила и других близких, которые любили его. И он решил вернуться, чтобы служить на родине, поскольку думал, что время успокоит недругов и их ненависть исчезнет.

Вскоре в сане дьякона он вернулся в Гельвери. Его паства собралась и отправилась к митрополиту, прося рукоположить о. Василия в сан священника. Митрополит Прокопий, сменивший бывшего митрополита Афанасия, уже наслышанный об о. Василии, изъявил готовность возвести его в сан. Но враги Христа опять воздвигли на него несправедливые обвинения. Это были все те же четыре-пять человек. Они подвигли небо и землю, чтобы его вконец извести — не находя никакого другого обвинения, сказали митрополиту, что о. Василий безграмотен.

Митрополит пришел в затруднение. Он позвал молодого дьякона и сказал:

— Пропой мне, пожалуйста, догматик второго гласа.

Отец Василий, имевший мелодичный и умиленный голос, пропел это песнопение, которое сам сильно любил.

Митрополит был настолько тронут прекрасным исполнением этого славословия и благочестивым поведением дьякона, что спросил:

— Хочешь, я назначу тебя в священники?

— Нет, Ваше Преосвященство, поскольку некоторые люди на родине этого не хотят.

— Если не хотят на родине, давай, я рукоположу и назначу служить на моей родине.

Отец Василий не согласился.

Тем временем в Гельвери опять возникло недовольство. Все те, кто его любил и составлял большинство, весь народ, собрались опять и пошли к владыке, прося сделать о. Василия священником. Они не могли допустить, чтобы восторжествовало мнение нескольких человек, не имевших никакой связи с церковью, и не было учтено желание верующего народа, который уважал отца Василия и хотел видеть его своим пастырем. Народ вовлек в борьбу и мать о. Василия, побуждая ее повлиять на сына, чтобы он подчинился желанию своих благочестивых братьев и самого митрополита. Но отец Василий был непреклонен.

— Если хоть и один будет против того, чтобы я стал священником, я им не стану, — ответил он.

Так велик был у него страх Божий, что достаточно было одного голоса протеста фанатичных недругов, чтобы он не стал священником, поскольку не хотел, чтобы совесть в чем-нибудь его обличала.

Отец Василий оставался в Гельвери и продолжал свое служение, несмотря на противодействия его врагов. Народ считал его пастырем и стекался к нему. Отец Василий учил его тайнам «умиленной» молитвы и наставлял, как жить по воле Божией. В воскресные и праздничные дни люди приходили, чтобы слушать его, и он пел и проповедовал в церкви святого Григория Боговсова.

И все-таки его недруги не успокоились. Омраченные ненавистью, они попытались заставить священников и церковных старост не позволять ему проповедовать и петь на клиросе, как книжники и фарисеи грозились изгнать из синагог последователей Христовых.

А отец Василий переносил все это со смирением и терпением. Он ходил в церковь и следил за принесением Бескровной Жертвы в алтаре, молясь и проливая слезы сокрушения. Но и там не могли его видеть ослепленные страстью враги. Они боялись, что и его скромное присутствие в храме, без проповедей и пения, будет влиять на людей. И они дошли до последней стадии безумия, решили убить его. В одно из воскресений они дожидались, когда он выйдет из алтаря, чтобы его ударить. Но Божественная благодать покрыла его, и он прошел среди них незамеченным, как некогда и Божественный Учитель прошел среди иудеев.

Митрополит Прокопий, видя такую злобу против о. Василия, позвал его однажды и предложил ему уехать на какое-то время на Святую Гору, поскольку полагал, что и о. Василий получит от того духовную пользу, а волнение вокруг него уляжется. Отец Василий мечтал попасть на Святую Гору. Он много о ней слышал и верил, что там найдет старцев, которые наставят его духовно.

Но Святая Гора находилась под юрисдикцией Вселенского патриарха, от него надо было получить соответствующее разрешение. Митрополит написал 5 августа 1911 года письмо патриарху, прося на время послать дьякона Василия в один из монастырей Святой Горы для обучения. Патриарх ответил согласием, добавив «хорошо бы послать его туда на больший срок».

Пока не пришел ответ патриарха, отец Василий, расстроенный несправедливостью своих недругов, решил отправиться на Святую Землю. Он давно хотел поклониться ее святыням. Как позже вспоминали его соотечественники, приехавшие вместе с ним в Грецию, о. Василий любил свою родину и, может быть, никогда бы и не уехал, если бы не злоба и зависть его врагов.

О своем желании поехать на Святую Землю он поведал родителям, и они испугались, что он останется там навсегда. Но о. Василий настаивал на своем. Наконец, родители согласились и благословили его в путь. Об отъезде он рассказал своей тете, вдове, живущей в Константинополе, Деспине. Она была глубоко верующей и, спустя некоторое время, сама отправилась на Святую Землю; там они и встретились.

Отец Василий приехал на Святую Землю в 1911 году. Он отправился ко Гробу Господню, на Голгофу, в Преторию, в Вифлеем. Потом посетил Кану, Фавор, Хеврон, Иерихон, колодец Иакова и другие святыни. Он желал поклониться всем святыням, облобызать те места, которых касались стопы Господа. Везде он ощущал присутствие Божие, вспоминал события, происходившие на этих святых местах, пытался углубиться в таинство, сокрытое в каждом таком событии, и сердце его пришло в сокрушение, а глаза непрерывно источали слезы. Он столько пережил, что и через пятьдесят лет, когда рассказывал нам о святых местах, плакал, и уговаривал всех посетить эту прекрасную Святую Землю.

— Я молю Господа, чтобы Он не попустил вашей смерти прежде, чем вы поклонитесь Святым местам, — говорил он нам. — Люди со всего мира приезжают поглядеть на Акрополь и Афею здесь, на Эгине, хотя это простой мрамор. А мы, христиане, не едем поклониться местам, где родился наш Христос, вырос, был распят и воскрес. Я часто и сейчас мысленно отправляюсь в те места и поклоняюсь им. Вот я стою в Вифлееме и представляю, как поют умилительный тропарь: «Что чудишися, Мариам?..» Может ли кто постигнуть это сверхъестественное, не виданное никогда, событие?

И, произнося это, старец заплакал. В такие вот минуты он казался отрешенным от всего земного, как бы непричастным ни к чему в этом мире, а лицо его светилось Божественным светом.

Посещение Святой Земли о. Василием, как он нам сам описывал, происходило при сложных обстоятельствах. У него не было денег, часто даже не было хлеба, и случалось, что в длинных путешествиях он сталкивался с неожиданными искушениями. Но святость места и благочестие его помогали преодолеть все трудности. «Что отлучит нас от любви Христовой?» — говорил он и продолжал свой путь.

Посетив все святыни, он захотел остаться на какое-то время в одном из местных монастырей. И поскольку сам он не знал, куда для большей пользы лучше пойти, то посоветовался с одним духовником, о. Анфимом, который и отправил его в монастырь Иоанна Предтечи на Иордане.

В Иерусалиме, перед уходом в монастырь, он встретился со своей тетей Деспиной, приехавшей из Константинополя на поклонение святыням. Он обрадовался, ведь они были близки по духу. Тетя имела дар молитвы и слова и многим помогала своими наставлениями. После ухода о. Василия в монастырь Предтечи она тоже пошла в какой-то женский монастырь, чтобы там пожить некоторое время.

В монастыре Иоанна Предтечи о. Василий пробыл девять месяцев, игумен дал ему послушание секретаря монастыря.

В то же время в монастыре находился о. Анастасий, монах с Понта, который потом отправился на Святую Гору и вступил в общину старца Иосифа пещерника. Там он стал схимонахом с именем Арсений. Отец Анастасий отличался детской простотой, пламенной верой и любовью к молитве. В монастыре Иоанна Предтечи он нес послушание кладовщика. Он умер в возрасте лет в монастыре Дионисиу, прожив в монашестве около восьмидесяти лет.

Отец Василий сдружился с ним. По вечерам, после дневных послушаний и церковных служб, они разговаривали на разные духовные темы, обменивались своим опытом и молились. Оба благодарили Господа за эту встречу.

Однажды их посетили тетя Деспина и сестра отца Анастасия, двадцатилетняя девушка, которая в шестнадцать лет стала монахиней в монастыре Феоскепастис в Понте и теперь приехала на поклонение святым местам. И эта монахиня была не кто иная, как будущая блаженная монахиня Евпраксия, которая потом станет жить послушницей при старце на Эгине и верно служить ему в последние годы его жизни.

Игумен позволил женщинам на неделю остаться в монастырской гостинице. Они каждый вечер собирались вместе, и о. Василий до полуночи учил их «умиленной» молитве. Монахиня Евпраксия духовно сблизилась с о. Василием и с его тетей, которая собиралась уйти в монастырь, и последовала за ней в тот монастырь, в котором была тетя Деспина.

Во время пребывания в монастыре Предтечи отец Василий мог посещать и другие монастыри в округе. Он полюбил особенно то место, где подвизалась преподобная Мария Египетская. Эту святую о. Василий почитал особо. Он дивился, как немощная женщина прожила сорок семь лет в пустыне, не видев людей. «Ум человеческий не может постигнуть того, что сделала преподобная Мария, — говорил он. — Она решилась умереть, и Бог помог ей достичь того, что кажется недостижимым».

Каждую неделю он брал монастырскую лодку, переплывал через Иордан и шел в часовню. Зажигал лампады и молился, чтобы и его Господь укрепил в подвиге, как прежде укреплял преподобную. В молитве он проводил весь день и только к вечеру возвращался в монастырь.

Отец Василий мечтал посетить и другие святые места, поэтому, пробыв в монастыре Предтечи девять месяцев, он решил поехать в Константинополь, центр Православия, в храм Святой Софии. Он думал, что если на его родине были такие подвижники, как Мисаил и о. Иоанн, то тем паче в Константинополе он встретит духоносных людей, которые научат его тому, чего он еще не знает.

Игумен и отцы монастыря полюбили его и уговаривали навсегда остаться с ними, но о. Василий, надеясь найти духовных наставников в Константинополе, поблагодарил всех и уехал.

По дороге в Константинополь он ненадолго заехал на родину, повидаться с родными. Отец Василий надеялся, что недруги позабыли о нем. Но, видно, их ненависть была дьявольской, поскольку вместо того, чтобы со временем успокоится, они еще более озлобились и опять начали угрожать ему. Кроткий и миролюбивый отец Василий не захотел остаться в родных местах, хотя многие и упрашивали его.

Он любил тишину и покой и, как сам говорил, не хотел ссор. Приняв решение, он со слезами попрощался со всеми знакомыми, поклонился в последний раз церквям святых бессребреников и святого Григория Богослова и уехал.

Заехав в Нигдею, он попрощался с митрополитом Прокопием, который любил его, как родной отец, и поддерживал во всех испытаниях. Митрополит утешил, наставил его и дал ему рекомендательное письмо к патриарху.

В Константинополе отец Василий первым делом навестил патриарха Иоакима III и передал ему письмо митрополита, а затем посетил святыни: Святую Софию, Влахерны, мощи святой Евфимии, монастыри Хора, Студита.

Прославляя Бога и радуясь душой, он думал, что здесь, в этом святом месте, где столько церквей, столько иерархов, должна быть и высокая духовная жизнь. Если на его родине, где люди не образованны, не знают хорошо греческого языка и не имеют святоотеческих книг, жили такие подвижники, как Мисаил и о. Иоанн, то здесь о. Василий хотел найти святых духовников, от которых надеялся многому научиться. Он расспрашивал всех, и, услышав, что где-то есть хороший духовник, спешил к нему. Вскоре он разочаровался. «Куда бы я ни пошел, такого человека, как Мисаил, я не мог найти», — говорил он нам. Многие, услышав, что он спрашивает об «умиленной» сердечной молитве, начинали даже смотреть на него с подозрением, как на прельщенного.

Отец Василий, не найдя опытных духовных наставников, сильно опечалился. И свою боль он решил исповедовать Мисаилу. Он написал ему обо всем, что увидел в столице, и описал ее духовную нищету. «Куда бы я ни пошел, но такого человека, как ты, я не нашел, чтобы он меня духовно наставил», — писал он.

Но недостаток общения с духовниками Константинополя восполнило строгое письмо Мисаила. Хотя тот и начал письмо теплыми и вежливыми словами, чтобы утешить его скорбь, но закончил так: «Ты, чадо мое, попытался низвергнуть меня на дно адово. Если ты и опять напишешь мне, что не нашел человека подобного мне, то я тебе больше и писать не стану, и молиться о тебе не буду, и память о тебе изглажу из ума и сердца… Но я, представив себе все мои согрешения, не прельстился».

«Какой это был человек, — говорил нам отец Иероним. — Я сказал ему одно слово, а он, чтобы не прельститься им, вспомнил все свои грехи! Где теперь такие люди? Ныне, если ты не скажешь иным слова одобрения, они сами его потребуют. Радуются и похвалам».

Отец Василий, поняв ответ Мисаила, всю свою жизнь избегал похвал. Нечто подобное тому, что произошло между ним и Мисаилом, много лет спустя повторилось и с ним.

В одно из моих посещений Эгины, во время поучительной беседы со старцем, я решил прогуляться во дворе, чтобы он немного отдохнул. Вскоре старец сам вышел ко мне, с авторучкой в руке, и сказал:

— Может быть, ты знаешь, как ею писать?

— Да, старче, — ответил я и показал ему, как она открывается и заправляется чернилами.

— Я в этом не разбираюсь, и поэтому подарю ее Петру. И пусть он помнит, что я человек грешный.

— Грешен тот, кто ее берет, старче, а не тот, кто дарит, — дерзнул сказать я.

Неожиданно всегда мягкий и добрый старец стал суровым и ответил мне как никогда резко:

— Послушай, дорогой, я таким себя считаю и хочу, чтобы меня таким считали другие. Если и ты этого хочешь, я не препятствую.

Он не позволял никому сказать о себе ни одного похвального слова, и очень часто свои благодеяния приписывал другим, а их ошибки брал на себя.

В Константинополе патриарх назначил о. Василия служить дьяконом в патриархии. Наш старец всегда тепло отзывался о патриархе Иоакиме III как о верном, благочестивом, образованном, деятельном и человеколюбивом пастыре.

В патриархии о. Василий прослужил некоторое время. Патриарх любил его и поэтому держал именно здесь.

Часто во время служения Литургии он пел на клиросе и говорил проповеди. Платы он не брал и жил на те крошечные деньги, что прихожане клали в его сумку. Часть денег он тратил только на самое необходимое, а остальное раздавал нищим.

Со временем христиане, узнававшие о нем, стали уходить из своих церквей и приходили в патриархию. Очевидцы вспоминали, что в патриархии храм часто бывал переполнен. При том духовном застое, который царил в Константинополе, этот молодой дьякон, приехавший из Каппадокии, пленил их своей верой, простотой и смирением, своей любовью и, в первую очередь, своим подвижническим духовным мышлением. Он напоминал им о тех древних временах, о которых они читали лишь в житиях святых.

Отец Василий продолжал жить в молитвах и бдениях так, как он и привык жить у себя на родине, радом с Мисаилом. Он боролся со своими страстями и усердно стяжал добродетели, живя по заповедям святых отцов. И это стремление к божественному переродило и привело его к святости. Его наполняла любовь к своим братьям, которых он видел рядом с собой как овец, «не имущих пастыря».

Он начал произносить вечерние проповеди, и на них стекалось множество людей, чтобы послушать его. Слова были просты и кратки, но производили сильное впечатление на слушателей, поскольку исходили из сердца, горящего любовью к Богу и ближним, и главным образом, потому, что были плодом его личного духовного опыта. Он не пытался обогатить свою речь риторическими фразами и глубокомысленными туманностями. Он говорил о Христе, об «умиленной» молитве, о слезах и смирении, рассказывал о своем старце Мисаиле и об о. Иоанне и передавал людям весь тот духовный опыт, который накопил, живя рядом с ними. И верующие внимали каждому его слову, чувствовали, что этот батюшка не такой, как остальные. Кроме слов утешения он оказывал им и другую поддержку, как духовную, так и материальную.

О себе о. Василий заботился мало. Келья, где он жил в Константинополе, была не отштукатурена, полна трещин, наскоро забитых картоном, и ветер легко проникал внутрь. Зимой его пронизывал холод. Однако он был безразличен к себе и все его попечения и заботы были направлены на ближних.

В Катикиочи Халкидонской его попечением была построена пятиэтажная школа. В Константинополе, особенно в храмах св. Георгия, св. Спиридона и в Халки он часто совершал бдения, и множество людей приходило на них. Иногда собиралось более трехсот человек.

Здесь хотелось бы привести дошедшие до нас воспоминания о старце тех очевидцев, которые после малоазиатской катастрофы переселились в Грецию. Они свидетельствуют о его глубокой любви к Богу, которая приводила его и к любви к ближним, о цельности его характера и о всеобъемлющей преданности Богу.

Один прихожанин о. Василия имел магазин в Константинополе. Он был хорошим семьянином и верным христианином. Однажды его магазин загорелся и пожар причинил огромный ущерб, около 600 турецких бумажных лир. Им овладело отчаяние. Он плакал и убивался, поскольку потерял все свои средства и не смог бы прокормить детей. В таком состоянии его нашел о. Василий, утешил как мог и пригласил к себе. Они вошли в келью, и отец Василий сказал:

— Сними со стены котомку, в ней деньги. Возьми их и пусти в оборот.

— Сколько там денег, отче?

— Не знаю, я их не считал. Возьми, сколько есть, они твои.

Несчастный растерялся. Подобного обхождения он не встречал никогда в жизни. Мало того, что о. Василий не знал, сколько у него денег, но и так щедро отдавал их.

Он взял деньги и ушел вдвойне благодарным потому, что убедился: существуют люди, которые ставят духовное служение превыше денег и материальных благ.

Придя домой, прихожанин обнаружил, что денег, данных о. Василием, было ровно 600 лир. Он не выдержал и разрыдался. С этих пор он стал преданным учеником старца.

Как-то о. Василий узнал, что его зять И. Панагиотопулос содержит продовольственный магазин в Гельвери и открывает его и по воскресным дням. Он опечалился и послал зятю письмо, полное любви и кротости: «…Мой возлюбленный зять, сколько недель в году? Пятьдесят две. Пятьдесят два воскресенья года какую тебе приносят выручку? Очень прошу тебя, напиши мне, и я вышлю тебе вдвое больше этой суммы, только не открывай магазин по воскресеньям, и Бог дарует тебе все Свои блага. Воскресенье есть день Господень, и нам следует ходить в Церковь, молиться и испрашивать милости у Бога. Пишу это с большой любовью».

Зять был столь тронут письмом, что больше никогда не открывал магазин по воскресеньям.

Старец жил лишь одним Богом. Его любовь и преданность Богу не могло поколебать ничто земное, ни любовь к родителям и родным, ни любая другая сила.

Однажды к нему пришел юноша, который был чем-то обеспокоен. Как только старец его увидел, то спросил:

— У тебя есть отец?

— Да, старче.

— А мать есть?

— Конечно.

— Ты выглядишь так, словно не имеешь ни отца, ни матери. Я положил Отцом себе Христа, а Матерью — Пресвятую Богородицу. И что бы со мной ни случилось, я открываю это Им и так успокаиваюсь.

В другой раз его посетил монах с Афона. Монахиня Евпраксия, прислуживающая старцу в последние годы его жизни, спросила монаха, знает ли он ее брата отца Арсения? Монах ответил утвердительно, и она, как ребенок обрадовавшись, побежала к старцу:

— Старче, этот монах знает о. Арсения!

Старец сделал вид, что не слышит, и Евпраксия еще раз сказала ему о брате. Тогда старец ответил:

— Посмотрите, как она радуется, услышав о брате! Когда мы слышим о Христе, то нисколько не умиляемся, а лишь стоит услышать о брате, так прыгаем от радости.

Я радуюсь только о Христе и о Богородице. Их я имею за отца, за мать и за братьев.

В других случаях, когда он видел нашу привязанность к нему, то спрашивал:

— Когда ты молишься, я прихожу тебе на ум?

И если ответ был «да, старче», то он продолжал:

— Тогда я твой величайший враг. Если между тобой и Христом встает кто-то другой, кто бы он ни был, ты должен тотчас его изгнать, ведь он пленяет твой ум, который должен быть неотрывно устремлен к Богу.

И хотя он любил всех людей, но любовь к Богу была так велика, что он не хотел, чтобы кто-либо ее ослабил.

Во время пребывания отца Василия в Константинополе его мама прислала несколько писем. Он очень любил свою мать и боялся, что, если прочтет письма, то возгоревшаяся любовь к ней может охладить его любовь к Богу. Поэтому он, не читая, разрывал их, как только получал. Он писал ей лишь по нескольку слов, чтобы уверить ее, что у него все хорошо. Конечно, сердце его обливалось кровью, но все это указывало на его самоотречение и душевное величие.

Нет святого в Церкви, который бы взошел на небеса без труда. Их жизнь была полна трудностей и искушений. Часто их испытывает Сам Господь, чтобы укрепить их в терпении или чтобы дать им возможность стать еще чище. И у старца жизнь была полна искушений и страданий.

В Константинополе его стала беспокоить левая рука, покалеченная еще в Гельвери, накануне праздника святых бессребреников. Врачи сказали, что у него остеомиелит и рекомендовали ему тотчас лечь в больницу. Отец Василий при поддержке верующих пришел в госпиталь и сделал все необходимые исследования. Состояние руки оказалось не самым лучшим. Болезнь была опасной, и, если не ампутировать руку, могла распространиться и на все тело. Врачи объявили свое решение, назначив и день операции. Терпеливый о. Василий, безгранично преданный воле Божией, спокойно принял известие и предал себя Божественному Промыслу.

— Если Господь попустит, то пусть мне отрежут руку, — говорил он. — Ему виднее. Да будет воля Его.

Лучше с одной рукой в рай, чем с двумя — во ад. Он непрестанно молился Богородице и святым бессребреникам, чтобы они не попустили совершиться ампутации, если же Богу угодна операция, чтобы они даровали ему терпение и укрепили его.

И его молитва была услышана. Накануне ампутации его посетил брат одного афонского монаха. Он знал некоторые действенные лекарства и ими лечил различные болезни. Услышав об о. Василии и о грозящей ему опасности, он пришел и предложил не соглашаться на ампутацию, выйти из больницы, и обещал его вылечить.

Отец Василий принял этот визит как посещение Божие, ответ на его молитвы. Он ушел из больницы и, действительно, через нескольких месяцев лечения его рука исцелела. Он благодарил Бога за Его милость и просил своего благодетеля научить изготовлять лекарство, чтобы и он в свою очередь смог лечить других. Но тот не хотел открывать способа приготовления, поскольку, как он утверждал, лечить — это дело врачей.

Много лет спустя старец, в одно из своих посещений Святой Горы, познакомился с братом своего благодетеля, который тоже знал секрет изготовления лекарства. Монах научил, как его делать, и старец остальную часть своей жизни, и особенно во время служения в эгинской больнице, этим лекарством вылечил даром многих больных.

После нескольких лет служения о. Василия в патриархии, патриарх Герман V, сменивший в 1913 году Иоакима III, оценил его работу и как-то, подозвав его к себе, сказал, что думает рукоположить его в иереи.

— Я сделаю тебя иереем и назначу тебе церковь, где ты будешь получать достаточный доход за поминовение усопших.

Отец Василий с большим благоговением относился к священству. Имея своими наставниками таких батюшек, как о. Иоанн на родине, он никогда не думал, что станет священником просто ради исполнения чьего-то внешнего зова, и уж тем более ради получения дохода. Он возлюбил с ранней юности добровольную нищету, предлагаемая возможность его не только не прельщала, но, напротив, отталкивала. «Величайший грех священников, — часто говорил он, — сребролюбие». Поэтому, услышав слова патриарха, он спокойно ответил решительным отказом. Патриарх был недоволен и спросил:

— Но почему ты отказываешься?

— Я не хочу считать церковь торговым домом.

— Тогда я ничего тебе не назначу.

— Неважно. Я не хочу денег.

И действительно, он оставался какое-то время безработным, а затем патриарх назначил его в церковь св. Георгия Епталофа (т. е. расположенную на семи холмах), а спустя некоторое время в храм св. Георгия в Халки.

Там он создал еще одну духовную семью. Живя в таинственном молитвенном подвиге, он попытался передать христианам апостольскую и святоотеческую традицию умной молитвы. Он всегда рекомендовал читать святоотеческие книги, поскольку через них и в наше время переносится отеческий дух. Этого и хотел отец Василий, чтобы все мы стяжали «разум отцов». И сам он был, по свидетельству многих, современным старцем, другим аввой Исааком.

Постепенно слава о нем разнеслась в округе. Все говорили о новом дьяконе, который, находясь в Константинополе, вел подвижнический образ жизни, а его слова и молитвы помогали множеству людей.

Однажды к нему пришел турок и сказал, что послан своим господином, судьей, с просьбой посетить их дом. Отец Василий немного забеспокоился. Он не ждал такого приглашения от мусульман и стал представлять возможные искушения. Но, помолившись Богу, пошел. Когда они пришли в усадьбу судьи, то сам хозяин принял их с большим радушием. Они прошли в комнату, и судья начал говорить:

— Господин батюшка, я турок, мусульманин. От своего заработка я беру необходимое на нужды семьи, а остальное отдаю нищим. Я помогаю вдовам, сиротам и беднякам, наделяю приданым бедных девушек, выходящих замуж, помогаю больным. Я аккуратно выдерживаю все посты, молюсь и стараюсь быть последовательным в своей вере. Я также, когда сужу, стараюсь быть праведным, никому не отдаю предпочтения, какой бы большой сан ни был у него. Скажи, всего этого недостаточно ли, чтобы попасть в рай, о котором говорят христиане?

Отец Василий был тронут сказанным турецким судьей, и в его уме тотчас возник образ сотника Корнилия. Он нашел сходство между двумя этими людьми и понял, что имеет дело с благочестивым человеком, и, может быть, его миссия подобна призванию апостола Петра к сотнику. И он решил исповедать свою веру.

— Скажи, господин, есть ли у тебя дети?

— Да, есть.

— А рабы есть?

— Есть и рабы.

— Кто из них исполняет лучше твои заповеди, дети или рабы?

— Конечно, рабы, поскольку дети часто не слушаются и делают то, что хотят, а рабы делают всегда то, что я им говорю.

— Не скажешь ли ты мне, господин, если ты умрешь, то кто будет твоим наследником, рабы, исполняющие верно твои заповеди, или дети, которые тебя не слушают?

— Конечно, дети. Только они имеют право наследования, а не рабы.

— Итак, то, что ты делаешь, господин, хорошо, но единственно, чего ты достоин, так это именоваться хорошим рабом. Если же ты хочешь наследовать рай, Царство Небесное, то тебе необходимо стать сыном. И это может совершиться только через крещение.

Турецкий судья задумался. Они проговорили долго, и, наконец, судья попросил наставить его в вере и окрестить. Вскоре турок крестился и стал христианином.

Во время своего пребывания в Константинополе отец Василий прошел через множество испытаний. Он нам кратко рассказывал: «…часто в Константинополе я претерпевал различные лишения, иной раз не имея хлеба, ложился спать под открытым небом. Но, слава Богу, я все это вынес. Единственное, что я просил у Бога, это стяжание Духа Христова».

Однажды, по доносу своих старых врагов-соотечественников о том, что он не служил, турецкие власти призвали его в армию. И неожиданно для себя дьякон оказался среди молодых призывников. Его душа сильно скорбела. Его не особо беспокоило то, что ему предстояла служба, он мог служить Богу везде, где бы ни находился. Но он ни в коем случае не хотел снимать рясы, к которой относился с глубоким чувством благоговения как к одежде покаяния, и не хотел с ней расставаться даже на время. Но он не отчаялся. Имея твердую веру, о. Василий возвел свои мысленные очи к Всемогущему Богу и Его Пречистой Матери, скорой Помощнице всех ее призывающих. Он слезно молился о том, чтобы Они помогли ему.

И Господь не замедлил явить Свою чудесную помощь. Отец Василий промолился всю ночь в доме, куда его поместили прежде, чем облечь в солдатские одежды, а наутро спустился и бродил по саду. Он пытался сосредоточиться и обдумать, что бы сделать, как избежать необходимости снять рясу.

Неожиданно караульный, который видел, как батюшка ходил среди новобранцев, позвал его и сказал строго:

— Эй, отец, что тебе здесь нужно? Уходи отсюда немедленно, чтобы мне не схлопотать неприятностей.

Отец Василий принял его голос за голос Ангела. Он понял, что в этом состоит Божественное Провидение и ушел. Василий не мог сдержать слез умиления и благодарения за посланное избавление.

Вскоре он направился в патриархию просить о помощи и защите. Отец Василий со слезами просил патриарха заступиться за него, чтобы ему не пришлось, служа в армии, снимать своей рясы. Патриарх с сочуствием отнесся к его просьбе, сам обратился к султану и добился того, чтобы вышел указ, освобождающий всех дьяконов от воинской повинности. Так отец Василий сохранил свой облик и продолжал служить дьяконом в приходе святого Георгия.

Через некоторое время отец Василий вновь пришел к патриарху и сказал ему:

— Ваше Святейшество, я хотел бы уехать в Грецию.

Боюсь, что здесь турки скоро начнут снимать с нас рясы.

— Ты шутишь? — спросил патриарх. — Не может этого быть.

Однако его слова оказались пророческими. Позднее, когда старец жил уже на Эгине, его посетил в гражданской одежде один епископ Константинопольской патриархии. Он настойчиво расспрашивал старца, откуда тот узнал о том, что турки отменят рясы, добавив, что в патриархии сложилось впечатление о «полной осведомленности» старца. Они не поняли, что это знание было не земного происхождения. Оно было предвестником того дара, которым изобильно наделил его Господь за жертвенную и полную Божественной любви жизнь.

Однажды в приходе святого Георгия, где служил отец Василий, его посетила монахиня Евпраксия со своим братом монахом Анастасием, с которыми он познакомился еще в Иерусалиме, в монастыре Иоанна Предтечи. Возвращаясь из Иерусалима на свою родину, на Черное море, они узнали, что о. Василий в Константинополе, и поехали к нему. Они поведали ему, что хотели бы поехать в Грецию, чтобы там поселиться в каком-нибудь монастыре, поскольку боялись, что в Турции уже сложно будет оставаться.

Отец Василий помог отцу Анастасию получить разрешение на выезд у турецких властей и затем уехать в Грецию. Отец Анастасий сразу же отправился на Святую Гору, где и прожил до глубокой старости. Монахиню Евпраксию отец Василий, поскольку не знал женских монастырей в Греции, поручил своей тете, вдове Деспине, которая, будучи духовным человеком и делателем «умиленной» молитвы, хотела построить монастырь. Шесть лет прожила с ней монахиня Евпраксия до тех пор, пока не была вынуждена уехать из Константинополя.

Наступил знаменательный для греков Малой Азии 1922 год. Отец Василий уже десять лет жил в Константинополе. Это было десятилетие, полное испытаний. Малоазиатская катастрофа для греков была совсем неожиданной, да произошла к тому же в самой неблагоприятной атмосфере. В возникшей суматохе о. Василий искал возможности уехать из Константинополя в Грецию. Он думал, что в Греции, на «милой родине», он сможет в тишине и спокойствии подвизаться во свое спасение, и, наконец, там он найдет святых старцев и опытных наставников. Может быть, и его предчувствие, что турки «снимут рясы», повлияло на решение покинуть Константинополь.

Турецкий судья, которого обратил в православие отец Василий, уговаривал его остаться в городе и обещал защищать батюшку, и патриарх чувствовал к нему расположение и хотел удержать его здесь, обещая со своей стороны всякое покровительство. Но о. Василий не изменил своего решения. У него появилась счастливая возможность совершенно удалиться от всех, уйти от мира и жить только для Бога. И в сентябре 1922 года он, взяв паспорт в греческом консульстве, уехал в Грецию.

На протяжении всего пути он непрерывно молился. Он чувствовал, что Господь не оставляет его, и просил направить стопы его на путь ко спасению.

Когда он прибыл в Афины, то встретился там со своим соотечественником Константином Василиадисом, сильно его любившим. Он помог ему, как мог, и познакомил его с иеромонахом Хрисанфом, служившим в храме св. Василия. Отец Хрисанф был духовным человеком, так что о. Василий, находясь рядом с ним, немного отдохнул и просил позаботиться — подыскать для себя какой-нибудь мужской монастырь. Отец Хрисанф ходатайствовал о нем перед архиепископом Хризостомом Афинским и послал его в монастырь Клистон в Аттике.

Отец Василий отправился туда с желанием остаться в этом монастыре. Его уединенная и пустыннолюбивая душа, впитавшая в себя большой опыт молчальников Востока, искала, как жаждущий олень, пустынного места и настоящих подвижников, чтобы предаться их духовному руководству и перенять их подвижнический опыт. Будучи по природе молчаливым и замкнутым, он жаждал полного уединения, чтобы предаться «умиленной» молитве и созерцанию Бога.

Когда он подходил к монастырю, то встретил двух пожилых монахов. Отец Василий смиренно поклонился и приветствовал их обычным монашеским возгласом:

— Благословите, святые отцы.

— Пожалуйста, откуда ты к нам?

— Из Афин. Меня послали к вашему преподобию, чтобы обрести спасение.

— Привез ли ты нам какую-нибудь газету из столицы?

— Зачем она вам, святые отцы? В газетах пишут только о земных событиях. Разве мы для того оставили мир, чтобы опять заниматься мирскими делами?

— Но как провести день, если не прочесть газеты?

Этот диалог опечалил о. Василия: его собственный разум находился в других областях, в духовных. Он не мог представить, что есть люди, которые оставили мир и думают настолько по-мирски, и их ум все еще вращается среди тех вещей и событий, которые они не только оставили, но с клятвой обещали устраняться от них. Он привык смотреть на посвятивших себя Богу людей как на ангелов во плоти и не хотел мириться с существующей действительностью. В ту же ночь он принял решение уйти, чтобы сохранить свою душу от всякой скверны и от мирской мысли и чтобы сохранить ум чистым, преданным только Богу и молитве.

Рано-рано утром отец Василий поблагодарил отцов за гостеприимство и ушел. Все увиденное встревожило его. Он ожидал увидеть в Греции одно, а увидел совсем иное. И теперь он думал, где бы ему найти место, удобное для спасения души.

С глубокой верой и упованием на Промысл Божий он молился непрестанно, чтобы Господь открыл ему волю Свою. Он привык перед каждым делом или решением горячо молиться Господу и Богородице и на Них полагал всю свою надежду. Он не доверялся своему разумению и никогда не делал того, что ему подсказывала собственная воля или какое-нибудь пристрастное желание, имел совершенную преданность, и в то же время послушание воле Божией.

Отец Василий содействием о. Хрисанфа был назначен дьяконом митрополичьего храма на Эгине. При первой же возможности он сел на катер и отправился на чудесный остров Сароникоса. Там, прежде чем прийти в Церковь, он познакомился с архимандритом Пантелеимоном Фостинисом (позже митрополитом Хиосским), который тогда служил на Эгине священно-проповедником и развернул там духовную и благотворительную деятельность. Они долго проговорили на духовные темы, взаимно расположились друг к другу и подружились.

Когда отец Василий посетил митрополичий храм, чтобы встретиться со священниками и объявить им о своем назначении, душа его была неспокойна. Может быть, на это повлияла и некоторая холодность и равнодушие, с какими его приняли. Внезапно он решил не оставаться там, и когда его пригласили подписать бумаги о том, что он принял на себя обязанности дьякона, отец Василий ответил:

— Я не знаю грамоты.

— Ты не можешь даже и подписи поставить?

— Я не знаю ни одной буквы.

— И как же ты стал дьяконом, не зная грамоты?

— Те, кто рукоположил меня, после раскаивались.

Позже он встретился снова с архимандритом Пантелеимоном и рассказал ему о случившемся, но тот просил его остаться на Эгине, поскольку почувствовал духовную глубину и добродетельность о. Василия и то, что в его лице он нашел достойного помощника в своем деле. Но когда о. Пантелеймон убедился в его упорном нежелании остаться, то предложил о. Василию посетить монастырь Хризолеонтиссы, и если ему там понравится, то обещал позаботиться о соответствующем разрешении.

Он рассказал о святых покровителях Эгины, святом Дионисии и новоявленном святом Нектарии, блаженном владыке, который скончался только два года назад.

В то время были живы воспоминания о св. Нектарии Эгинском. Сами жители острова считали его святым. Они заказывали написать его иконы и молились ему, чтобы он предстательствовал за них перед Богом и покровительствовал острову, на котором был построен его монастырь. Отец Василий выслушал все это, подивился и полюбил святого, и сердце его согрелось. Итак, он решил последовать совету архимандрита Пантелеимона.

Прежде, чем пойти в монастырь Хризолеонтиссы, он зашел в монастырь Святой Троицы, помолился у гробницы святого и горячо, со слезами просил его помочь и открыть волю Божию о себе. Он сам позже говорил нам о подобных случаях:

— Если нужно решиться на что-то, то или послушайся духовного отца, или горячо помолись, и где обретешь упокоение мысли, то и делай.

То же использовал и он: тепло помолился и пошел в монастырь Хризолеонтиссы. Но там он не обрел покоя и не остался надолго. Его боголюбивая и пустыннолюбивая душа искала «пустыни», чтобы подняться на воздушных крыльях веры и молитвы на высоту Божественного созерцания. Он не мог примириться с многопопечительностью и имущественными конфликтами, которые в то время снедали время монахов. Его душа стремилась к небесному. Он хотел, чтобы его ум не был привязан к земному и мог всецело вознестись к Престолу Божию, чтобы там наслаждаться молитвой. Его главной заботой до конца жизни было — не привязать свой ум не только к чему-либо земному, но вообще ко всему тому, что не относилось к его спасению. И это заставило его позже, когда он уже занимался строительством храмов, сказать те страшные слова, которые, хотя и выглядят непонятными, отражают его отношение к этому вопросу:

— Следите за своим умом, чтобы не связать его чем-либо. Я и о тех церквях, какие построил, каялся. И зачем мне связывать свой ум столькими заботами и мешать ему молиться?

Явно, что душа с такими возвышенными мыслями не могла легко найти удовлетворение в любой атмосфере. И отец Василий, поблагодарив монахов за гостеприимство, ушел.

На Эгине он опять встретился с архимандритом Пантелеимоном, который предпринимал нечеловеческие усилия, только бы убедить его остаться там. Душа о. Василия уже начала обретать спокойствие на этом острове. Он благоговел перед его небесными покровителями, ему нравилось, что остров был тих и усеян множеством церквушек, полюбил и его обитателей, которые оказались людьми простыми и благочестивыми. Он подумал, что позже сможет построить скит в каком-нибудь пустынном месте, где будет «один Единому Богу» предаваться подвижническим трудам, и решил остаться дьяконом в митрополичьем храме.

К концу 1922 года началось его служение на Эгине. Он служил дьяконом в митрополичьем храме, где часто пел и проповедовал. И одновременно вместе с архимандритом Пантелеимоном занимался благотворительностью. Они оба старались, насколько могли, смягчить страдания жителей от болезней и бедности. И многое делали. Время было сложным, царила бедность, было мало лекарств и множество болезней, часто неизлечимых. Поэтому у жителей они вызывали почтение, их считали своими людьми, покровителями, с любовью и самопожертвованием относящихся к своему делу.

В то время одной из самых тяжелых болезней, с какой сталкивались люди, был туберкулез. Он не только был неизлечим и неминуемо вел к смерти, но, что самое страшное, был еще и заразен. Страх и трепет охватывали людей, когда они обнаруживали, что кто-то из ближних заразился этой жуткой болезнью. Они были вынуждены удалять его из дома, и тот несчастный жил в полном одиночестве. Единственно, на что они решались, это прийти, чтобы принести тарелку еды, и тотчас убегали. И когда беспомощный одиночка умирал, они боялись даже похоронить его.

Как-то один такой чахоточный умер на корабле. Страх и паника охватили жителей Эгины. С одной стороны, они боялись взять его, чтобы похоронить, с другой — их пугала опасность, возникшая от разлагающегося трупа.

Даже родственники не решались приблизиться к нему. Как только о. Василий узнал об этом, он тотчас пошел к о. Пантелеимону. Они решили пойти вместе, взять тело умершего и похоронить. Жители Эгины наблюдали, как два священнослужителя, невзирая на опасность, решились на то, что не сделали даже родные. Такая жертвенность еще больше расположила жителей к ним.

Это событие показало обоим клирикам, насколько людям необходима их помощь, они поняли, что строящуюся на Эгине больницу надо закончить в кратчайший строк.

К этой цели были направлены все действия о. Василия и о. Пантелеимона, и очень скоро работы по строительству больницы сдвинулись с места.

Тем временем на Эгину, как беженка, приехала Варвара, сестра отца Василия, вдова с двумя маленькими детьми. Когда она вернулась в Грецию и узнала, что отец Василий находится на Эгине, то решила поехать к нему. Отец Василий помогал ей как мог. Попечение о семье сестры не ограничивалось только обеспечением материальными благами (поиском работы и другим), но распространялось и на их духовное совершенствование. Ведь он был таким смиренным, таким кротким, добрым, честным и внимательным, что и одним своим присутствием учил этому других.

Невзгоды эмиграции, переживания и труды имели печальное последствие для о. Василия. Он стал мало— помалу чувствовать утомление, его силы стали ослабевать, и он слег. В больнице его перенесли в одноместную палату, потому что боялись, а вдруг и он заразился чахоткой. Ведь многие утверждали, что он подхватил болезнь, когда хоронил чахоточного. Но вскоре, при помощи Божией и заботами врачей, его здоровье полностью восстановилось.

В больнице он не только лечился сам, но и посещал других больных, утешал их и старался укрепить их дух.

Его терпение и выносливость, приятная наружность и чистота жизни располагали к нему. Все это привело к тому, что, когда его выписали из больницы, руководство и все служащие просили его остаться там духовником.

Отец Василий, испытавший человеческую боль и любивший больных, ответил:

— Если вы мне отдадите ту комнату, в которой я лежал, под церковь, то я согласен.

— Комнату-то мы дадим, но вот денег тебе дать не можем.

— Не нужно ни денег, ни десятины. Я сам с Божией помощью построю церковь.

И отец Василий начал постройку храма в честь святого Дионисия Эгинского. В начале это была маленькая церковь, позже он ее расширял и обновлял несколько раз, до тех пор, пока она не приняла свой нынешний вид.

Для возведения храма и его неоднократных обновлений о. Василий приложил много сил. Он участвовал во всех вспомогательных работах. Как рассказывали его духовные дети, все работы он знал в совершенстве: был и плотником, и строителем, и ремесленником. Ему много помогали благочестивые женщины, которые, видя святость его жизни и нестяжательность, давали ему все необходимое для постройки. Как прежде святого Коему Этолийского, так ныне и о. Василия многие просили принять свои жертвы на храм.

Занимаясь строительством церкви, о. Василий не оставлял и духовного делания: наставления и утешения больных. Как любящий отец, он посещал их каждый день, спрашивал о самочувствии, подбадривал. Это он считал своим главным делом. Его любвеобильная душа согревала всех своим теплом. В начале как хороший наставник он изобильно источал любовь и доброту. Затем стремился передать им свою горячую и крепкую веру, через которую они обретали терпение, столь необходимое в перенесении болезней. Его приход в палаты, его тихое и внушающее почтение присутствие было радостным событием, осиянием Духа, согревающим страждущие души. Больные после бесед о. Василия переставали считать свою болезнь испытанием и смотрели на нее как на дар Божий, ниспосланный им для духовного совершенствования. Они благодарили Бога за то, что узнали этого земного ангела, который мог возвысить их к духовным высотам и обратить тяжкое испытание в Божие благословение.

Одновременно с их душевным утешением и наставлением он не переставал заботиться и об их телесном лечении. Его собственный опыт в лечении ушибов и язв помог ему лечить и других больных.

Во всех его действиях ощущалась бескорыстная любовь к Богу и человеку. Никогда он не был тщеславен, и выполнял свое дело любви, поскольку любил Бога и ближнего, а не для стяжания похвал или сомнительной преходящей славы. Поэтому он нисколько не заботился о том, чтобы прозвучало его имя в деле любви, ведь он знал тлетворную для души силу похвал и славы и избегал их. Он старался оставаться в безызвестности, ожидая воздаяния только от Мздовоздаятеля Христа.

Показателен такой случай. Отец Василий помог выздороветь одному крестьянину. В день выписки этот крестьянин старался найти батюшку, чтобы его отблагодарить, но не нашел. Спустя некоторое время он встретил его на Эгине и подошел, чтобы выразить свою признательность. Отец Василий остался невозмутимым:

— О чем ты говоришь? Я не понимаю.

— Но разве ты не тот батюшка, который вылечил

меня в больнице?

— Нет, чадо, ты ошибаешься.

Крестьянин был поражен. Разве может быть такое сходство в людях? Его стало разбирать любопытство.

Почему батюшка прячется? Другие, наоборот, все средства используют, чтобы выглядеть благодетелями, а этот избегает и благодарности.

Не теряя времени, крестьянин поспешил в больницу и ждал там до тех пор, пока не увидел о. Василия, переступающего порог.

— Почему, отче, ты сказался незнакомым, когда я встретил тебя на Эгине? — воскликнул он с досадой.

— Я? Да что ты, ошибаешься. Ты, верно, встретил кого другого.

Недоумение крестьянина сменилось восторгом. Этот батюшка, думал он, необычный человек. И он вернулся к себе в деревню с двойной пользой.

Его смирение и желание остаться незамеченным не ограничивалось только тем, что отец Василий избегал похвал. Часто он, ради восстановления мира и любви, брал на себя ответственность за проступки и ущерб, нанесенный другими, шел к начальству больницы и говорил, что причинил тот или иной ущерб, чтобы предупредить возможное наказание, делая это по просьбе виновного или даже без его ведения. И ради всеобщего уважения к нему тогда уж никто не искал виновного, и на этом все прекращалось.

Проводя дни в трудах по строительству и благоустройству храма или среди больных, он по ночам погружался в любимую молитву, воссылая вздохи, как благоуханный фимиам, к Престолу Божию и проливая непрерывно слезы. Его уединенная и чувствительная душа находила утешение только в молитве. У него был редкий дар слез, так что он никогда не молился без плача. С первых же слов «Молитвами святых отец наших…», которыми начинается любая служба, у него перехватывало дыхание и наворачивались слезы. И так, на коленях, он молился за себя, за больных, за своих духовных детей и за весь мир, после чего ненадолго засыпал, но вскоре поднимался, чтобы продолжить свои подвиги.

Тем временем архимандрит Пантелеимон Фостинис был избран митрополитом Каристийским. Но не забывал Эгины и отца Василия, которого полюбил и особенно чтил. Часто он звал его к себе в патриархию, и они вместе посещали свою паству для духовного служения.

И чем лучше он узнавал его, тем больше возрастало уважение к нему. Однажды он сказал:

— Я думаю, тебе надо стать священником. Верующим нужны пастыри. Подумай о той ответственности, какую ты несешь перед Богом за людей, духовно к тебе привязавшихся. Если не будут становиться священниками те, кто имеет к тому призвание, кому же тогда и быть ими?

Отец Василий не хотел этого. У него было возвышенное представление о таинстве священства, и, как он нам позже говорил, он хотел до самой смерти оставаться дьяконом. Чувствуя себя великим грешником, он не мог представить себе, что будет своими «грешными руками» касаться Господа Славы. Поэтому он деликатно, но твердо ответил митрополиту, что не хочет быть священником.

Но в один из его визитов в митрополию, 29 августа 1923 года, во время Литургии, митрополит приготовился рукоположить его в священники, о чем и сказал отцу Василию.

— Но, Ваше Преосвященство…

— Никаких но. Окажи послушание.

Отец Василий был застигнут врасплох. Но по смирению не хотел противиться епископу. Может, он думал, если так все складывается, это и есть воля Божия. И он послушался.

Он подошел к Царским Вратам, дрожа всем телом.

Слова молитв глубоко проникали в его душу и еще больше усиливали чувство ответственности.

Закончилась Божественная литургия, митрополит назначил его на должность архимандрита. Благодать священства заставила о. Василия воссылать благодарственные молитвы Богу, сподобившему его получить столь великий чин.

Отец Василий вернулся на Эгину в священническом сане. Скоро по просьбе управляющих больницей он получил должность священника в храме святого Дионисия, который он сам построил. Но его мучило чувство ответственности.

— Я был дьяконом одиннадцать лет, — говорил он. И даже не думал о священстве. Меня сделали им насильно.

Таким же тяжелым и рискованным делом он считал духовничество.

— Многие становятся духовниками, не имея должного опыта. Не исцелившись сами, они учат и наставляют других. И это опасно. Когда меня сделали духовником, то дали мне книгу об исповеди, чтобы я прочел ее. Из нее я узнал о таких грехах, о существовании которых даже и не подозревал. Прочитав несколько страниц, я закрыл книгу и отдал ее пожилому священнику. «Возьми ее, — сказал я, — мне она не нужна, я не хочу исповедовать».

На Эгине к нему часто обращались благочестивые женщины, жившие под его духовным руководством. Те, кто сподобился побывать на Литургиях, которые он служил, рассказывали о возвышенных чувствах, которые они переживали на них. Для отца Василия Литургия была не обычной службой, но вознесением к Горнему. В ней прослеживались все периоды земной жизни Господа, шествие на Голгофу и сама величественная и душеспасительная Жертва. Тут о. Василий останавливался и долгое время не мог сдержать своих слез, напоминая собой блаженного о. Иоанна из Гельвери.

— И как неприступный и недосягаемый Бог соизволяет осязаться руками грешными и тленными? — говорил он позже и начинал плакать.

Присутствие Бога и Ангелов было очевидно для отца Василия. Он ощущал это рядом и исполнялся Божественного страха и умиления. Для него было так очевидно и привычно это присутствие бесплотных сил, что однажды он сказал посетившему его клирику:

— Если ты не видишь рядом с собой твоего ангела-хранителя, в жертвеннике, то не совершай Литургии.

В больничную церковь стало стекаться множество людей. Народ уходил из других церквей и собирался, чтобы побывать на его службе. Всех притягивали его смиренный облик, красивый и благопристойный голос, и особенно его благочестие. Он произносил и проповеди. Его слова были ясны, кратки и трогали сердце.

Администрация больницы, видя такое его служение, Решила заключить с ним соглашение о сотрудничестве на пятнадцать лет, поскольку боялась потерять такого выгодного для нее священника.

Но служение о. Василия в качестве священника в больничной церкви оказалось намного меньше намеченного администрацией срока. После своего рукоположения он служил непрерывно сорок дней. Эти дни он провел в состоянии духовного вознесения, находясь между небом и землей. Вместе с служителем Всевышнего возносились к небесному и все те, кто присутствовал на его службах.

Это еще больше увеличило в нем страх Божий. Чем выше возносилась его душа к небесному, тем глубже он чувствовал свое недостоинство служить Литургию и касаться Господа Славы.

На сороковой день с момента рукоположения он удостоился увидеть страшное видение.

Во время Божественной литургии, когда он в молитве вознесся ко Престолу Божию, то неожиданно увидел, как Божественное Тело и Кровь Господа действительно пресуществились и приняли образ в Чаше Плоти и Крови. Отец Василий был потрясен таким видением.

Он долго молился со слезами, затем вышел через Царские Врата, произнес отпуст и, не сказав никому о происшедшем, вернулся в алтарь.

Когда все ушли из церкви, о. Василий склонился на колени и долго со слезами молился, прося Бога, чтобы Его Божественное Тело опять приняло вид хлеба и вина, чтобы он смог причаститься. Его смиренная душа видела в этом явном знамении благоволения Божия признак своего недостоинства, что вызвало в нем сокрушение и слезы.

Наконец, после продолжительного времени, проведенного им в молитве и слезах, Пречистые Тайны приняли свой прежний вид, и о. Василий смог причастится.

В тот же день он, под впечатлением пережитого, пришел к заведующей больницей и сказал:

— Сожалею, но я не могу продолжать служить священником больницы. Давайте займемся поисками другого священника, который бы заменил меня, а до тех пор буду служить я.

— Но почему, отче? Вы недовольны? Может, мы вам недостаточно платим денег? Это можно решить.

— Нет, причина не в этом. Служба очень тяжела для меня. Один священник исповедал мне, что когда он служил Литургию, то увидел в момент Пресуществления, что хлеб и вино превратилось в Плоть и Кровь. Ему пришлось молиться много часов, чтобы они приняли свой обычный вид и он смог причаститься. Да, тяжело служение священника. И я не хочу и не могу его выдержать.

При первом удобном случае он посетил митрополита Каристийского, который был его духовным отцом. Он исповедал ему со слезами происшедшее и просил никогда никому об этом не рассказывать.

Но позже митрополит открыл для духовной пользы председателю административного совета, госпоже Тассии Битре, что о. Василий и был тем самым священником, который видел страшное видение, она была поражена святостью и смирением о. Василия и в свою очередь рассказала позже об этом монахине Евпраксии.

Отец Василий продолжал служить еще некоторое время, до тех пор, пока (где-то через шесть месяцев после его рукоположения) не прибыл на Эгину его двоюродный брат, о. Косма, благочестивый иеромонах. Отец Василий предложил ему устроиться служить священником при больнице, и тот согласился. О. Василий радовался не только тому, что нашел себе замену, но и тому, что о. Косма был благочестив. Многие рассказывали, что когда он служил, они видели его в алтаре поднятым в воздух на метр. И он был достойным чадом Востока.

С тех пор о. Василий перестал служить Литургию, но по просьбе администрации больницы продолжал исполнять все остальные свои обязанности. Так, отец Косма служил Литургию, а о. Василий пел на клиросе и проповедовал слово Божие. Укрепилась его связь со своими духовными детьми. Он продолжал утешать больных, укреплять их в терпении и не упускал случая насадить в их душах семя веры Христовой. Его святая жизнь сама была достаточна для того, чтобы воодушевить совершенного христианина. Он был олицетворением любви — строгий подвижник и одновременно скромный, но активный общественный деятель.

После этого видения о. Василии решил совершить паломническое путешествие на Святую Гору. Такое желание у него было и раньше, он хотел посмотреть, как живут монахи, чтобы решить для себя, останется ли он жить там в одном из монастырей.

Он чувствовал сильную потребность совершить паломничество, не только чтобы поклониться святому месту и оценить существующие там порядки, но и затем, чтобы исповедоваться кому-либо из афонских подвижников и посоветоваться с ним.

На Святой Горе он посетил большинство монастырей. Особенно сблизился с игуменом монастыря Симонопетра о. Иеронимом. Там он провел несколько дней, исповедовался и обменялся духовным опытом. Отец Иероним увидел чистую, горящую огнем Божественной любви душу смиренного иеромонаха о. Василия и полюбил его.

Отец Василий покинул Святую Гору с большой духовной пользой и продолжал поддерживать общение с о. Иеронимом. Они переписывались и советовались по разным духовным темам. В дальнейшем, во время своей поездки в Афины о. Иероним посетил Эгинского подвижника и предложил ему принять великую схиму.

Отец Василий всю жизнь желал стать схимником и облечься в одежды покаяния, но сохранял некоторую осмотрительность и нерешительность, не будучи уверен в своей душевной готовности к постригу. И как всегда, он не хотел сам брать такую ответственность и исполнять свою волю, а поэтому сказал, что должен сказать об этом своему духовному отцу и оставляет решение за ним. Начать свою монашескую жизнь он хотел с послушания. Но о. Иероним настаивал, и о. Василий, склонив смиренно свою голову, принял его решение как выражение воли Божией.

Постриг был назначен на 13 декабря 1923 года. В маленькой церквушке св. Герасима, что рядом с монастырем святителя Нектария, о. Василий в сопровождении нескольких благочестивых христиан, должен был принять великую ангельскую схиму. Там, в тишине пустынного храма, вознеслись молитвы и прозвучали обеты новопостриженного монаха, память о которых он хранил всю жизнь.

«Брат наш, монах Иероним, облачится во одежду веселия и радости духовной, в отложение и попрание всех печалей и смущений от бесов, от плоти и от мира находящих; во всегдашнее же его о Христе веселие и радование во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

Отец Иероним дал новопостриженному монаху свое имя ради расположения и любви, какие питал к нему.

Позже он говорил знакомым: «Смотрите, как из терния выросла роза», указуя тем на свое смирение и уважение к своему тезке с Эгины.

Отец Иероним занял новое положение среди верующих. Хотя по своему великому благочестию и смирению он отказался продолжать быть служителем Всевышнего, но посвятил себя духовному окормлению христиан, став для них духовником и наставником, старцем, сначала для своей паствы на Эгине, а затем и для всей Греции.

Для всех он был любящим отцом, добрым советником, дорогим другом, утешителем в скорбях, помощником в трудностях, наставником в вере, и вообще примером доброты и любви.

Особое попечение он имел о бедных и больных. Услышав, что где-то есть недужный или нищий, он спешил туда и старался всеми средствами помочь. И если не мог сам, то просил милостыню, чтобы уменьшить боль или скорбь другого.

Видя святость его жизни, многие люди, а среди них и богатые, почитали его и имели своим духовным отцом.

Отец Иероним, который для себя не просил ни копейки, использовал свой авторитет, чтобы помогать ближним. И это он делал тактично, ласково и смиренно, что всегда давало положительные результаты.

Однажды он посетил в Пиреях своего друга К. Василиадиса. Во время чаепития он сказал:

— Окажи мне услугу: пойдем сходим вместе в один дом.

— Конечно, старче, пойдем.

Они взяли такси и направились в сторону Тамбурьи. Остановились там, где указал о. Иероним, и позвонили в одну дверь. Когда они вошли внутрь, то увидели страшную картину: семья измучена бедностью, больной отец лежит на кровати, и нет у него денег на лекарства, крошечные дети, босые и голодные. Они пробыли у них недолго, а когда выходили на улицу, отец Иероним сказал своему другу:

— Если б я был на их месте, помог бы ты мне?

— Да, старче, конечно.

— Я очень тебя прошу взять заботу о них на себя. Считай, что делаешь это для меня. Это моя личная просьба.

— Хорошо, старче, буди благословенно.[2]

В тот же день вновь позвонили в дверь, и некий незнакомец (слуга Василиадиса) принес несколько сумок с продуктами и конверт с деньгами. Бедняки не могли понять, кто же эти незнакомцы, что с такой любовью заботятся о них.

Так всегда помогал о. Иероним: незаметно и скромно. Человеческая боль мучила его, поскольку он, посвятив свою жизнь Богу, не переставал сострадать и человеческому горю.

Большую заботу он проявлял и о своих соотечественниках, множество их, прибыв из Малой Азии измученными и нищими, голодало, не выдерживало нищеты и скорбей и приходило в отчаяние: одни находились на грани самоубийства, другие начинали пить. И сами страдали, и семьи их голодали и мучились. Отец Иероним всем им помогал советом, поднимал их настроение, укреплял веру и оказывал помощь, какую только мог. И лишь он узнавал, что где-то есть такие приунывшие страдальцы, спешил к ним и заботился о всех.

О множестве таких случаев рассказывают люди, получившие помощь от о. Иеронима. И, безусловно, о большей части их мы не знаем. Искренними свидетелями были вдовы и сироты, плакавшие на его похоронах, поскольку, как они говорили, они потеряли своего заступника. Отец Иероним действовал тайно. Он хотел только помочь страждущим телесно и душевно.

Заботясь о пастве, он не оставлял и своего духовного делания. Днем помогал людям, а ночью был истинным подвижником, погруженным в молитву. Он молился о своих грехах, о духовных чадах и о всем мире.

Его молитва не была сухой, она была частью его жизни. Как всегда, рассказывая о себе в третьем лице, он сказал как-то, что «некоторые люди, когда проводят немного времени без молитвы, не выдерживают. Те часы, какие они хотели бы провести в молитве, но не могут, для них кажутся мучительными».

Эти слова указывают нам на великую его любовь к Богу и сильное стремление соединиться с Ним в молитве.

В подтверждение наших слов приведем следующее: когда он подолгу разговаривал с посетителем, то после часа беседы вставал:

— Теперь идите немного пройдитесь, чтобы я отдохнул, я после вас позову. Монахиня, приготовь ему кофе и рахат-лукум.

Это было время его молитвенного общения с Богом, и о. Иероним не мог его перенести. И минут 15–20 добрая монахиня Евпраксия, как вторая Марфа, занималась угощением гостя, а старец погружался в молитву. И когда после короткого перерыва посетителя приглашали опять в келью, он видел, что лицо старца сияло «как лицо Ангела». И тотчас о. Иероним начинал беседовать о каком-либо вопросе, беспокоившем слушателя. Его молитва и слова имели явную силу и казалось, что все слышимое является не только плодом его собственного духовного опыта, но и внушением Духа Святого.

Упомяну здесь и о моем собственном опыте. После каждого посещения старца, каким бы измученным и подавленным я ни был, я всегда возвращался утешенным, словно меня ничто и не тревожило. И когда я шагал по тропинке, ведущей из его кельи в город, ощущал легкость: отпущение грехов и разных искушений, которые я ему открыл, а он, как любящий отец, взял на себя; я чувствовал это и телесно. Такова была сила его молитвы. Проблема его брата, его духовного сына становилась его собственной проблемой. Поэтому он нам часто говорил: «Когда я молюсь о своих братьях, то мое сердце обливается кровью из сочувствия к ним».

В 1927 году приехала на Эгину иммигрировавшая из Константинополя монахиня Евпраксия. Был обмен населением, и она должна была уехать из города еще в 1922 году. Но тетя старца, помогавшая ей, скрывала ее на протяжении пяти лет в своем доме. Она думала, что когда-нибудь обстановка улучшится и она сможет построить монастырь. Но надежды ее обманули. Монахиня Евпраксия уехала в Грецию, не зная, где находятся ее родственники или старец, на помощь которого она надеялась.

Когда она приехала в Афины, то узнала от каких-то своих знакомых, что старец живет на Эгине, и отправилась повидаться с ним. Поскольку она была бедной, неопытной и лишенной покровительства, старец хотел послать ее на время, до тех пор, пока она не выберет для себя монастырь, к родственникам. Монахиня Евпраксия слышала, что ее родные после обмена населением остановились в Фессалониках. Как добрый и любящий отец, он поехал с ней в Солунь. Они искали везде, подавали заявления в Красный Крест, публиковали объявления в газетах, но так никого и не нашли.

— Господь взвалил тебя на мои плечи, — сказал старец, и они вернулись на Эгину.

Он снял для нее комнату и при помощи своих знакомых заботился, чтобы у нее всегда были еда и хорошее окружение. Позже, им все-таки сообщили, что ее родня остановилась в Драме. Но прежде, чем монахиня успела их навестить, она тяжело заболела и была вынуждена лечь в афинскую больницу. Старец заботился обо всем, и особенно, боясь, что от страданий и болезни она потеряет терпение, старался укрепить ее веру и терпение.

В одном из писем он утешал ее: «Господь нас испытывает, но не оставляет. Будь внимательна, ведь многая печаль отравляет человека, а этого Бог не хочет. Господь свыше смотрит на все и правит всем, так пребудем же мы верны Ему, будем терпеть то, что Он посылает нам…».

Монахиня Евпраксия через некоторое время вышла из больницы, и поскольку нуждалась в уходе, то поехала к своим родственникам в Драму, где окончательно поправилась. Туда старец писал ей: «Помни всегда, что мы — монахи и должны иметь огромное терпение».

Старец по-прежнему не оставлял своих обязанностей в больнице. Он стал «всем вся», все успевая. В больничном храме пел и читал проповеди, принимал там всех приходящих исповедоваться и не прекращал ежедневно посещать палаты, чтобы увидеть больных, подбодрить их, сказать ласковое слово. И больные ожидали его прихода как Божьего посещения.

Тем временем архиепископ Афинский, который являлся главным смотрителем эгинской больницы, назначил о. Иеронима своим представителем в больнице и немного позже сделал его игуменом монастыря Хризолеонтиссы на Эгине.

Администрация больницы, видя, какую пользу приносит о. Иероним, решила провозгласить его своим «великим благодетелем».

Архиепископ Афинский позволил ему каждый раз, когда он приезжает в Афины, проповедовать слово Божие в митрополичьем храме. И старец продолжительное время приезжал в Афины каждое воскресенье после обеда и говорил проповеди. В митрополии собирались тогда многие его духовные дети и соотечественники. Он говорил просто, ясно, но и очень умилительно, никогда не говорил без слез, стараясь передать слушателям свой опыт, научить их умной молитве и подвижничеству.

После каждой проповеди все ждали его, чтобы увидеть, взять благословение и услышать слово утешения.

Там узнавал он о скорбях и страданиях своих соотечественников, чтобы затем найти их и помочь. В нем сочетались и молчальник, и неутомимый общественный деятель. Жар любви к Богу исполнял его душу и любовью к ближним. Его жизнь превратилась в непрерывное самопожертвование, это был неистощимый источник добра и любви.

Значительную часть того времени, что оставалось от разнообразных занятий, он посвящал изучению Священного писания и святоотеческих книг, особенно подвижнических. Особенно любил он читать «Слова подвижнические» св. Исаака Сирина. Не проходило дня без того, чтобы не прочесть хоть страницы, что он советовал и своим духовным детям:

— Не оставляйте и одного дня без прочтения хотя бы страницы из книги аввы Исаака. Я его очень люблю и считаю своим наставником. И ты, когда читаешь, то внимательно следи и спрашивай себя: «А я делаю это?», так ты будешь переходить от чтения к деянию.

— Старче, я читаю, но вижу, что не исправляюсь, — сказал я однажды.

— Послушай, чем чаще моют сосуд, тем становится он чище. Не переставай читать, и польза придет. Когда вливаешь воду в сосуд, то он очищается, даже если в нем не остается никакой воды.

Один раз о. Ф., бывший тогда дьяконом, спросил его:

— Старче, скажите, какие духовные книги мне читать

для пользы?

— Авву Исаака, — ответил он.

— Об авве Исааке вы мне говорили, и я прочел его. Какие еще книги?

— Авву Исаака.

— Хорошо, а кроме него?

— Авву Исаака. Я, если и малую часть от сказанного аввой Исааком смог бы сделать, то не желал бы ничего иного. Так и ты, читай хоть по странице в день со вниманием и получишь большую пользу. Только читай внимательно. Имей его как зеркало, чтобы различать свои немощи.

Настолько он полюбил авву Исаака и проникся его словами, что и сам стал подобен ему. Его жизнь, слова и поучения напоминали этого великого сирийского подвижника. Потому и многие духовные люди, когда знакомились с о. Иеронимом, говорили, что «узнали другого Исаака Сирина». Он не просто читал авву Исаака, но, как советовал и другим, то, что находил в его поучениях, старался применять в жизни. Он был его отображением и непрерывно старался на протяжении всей своей жизни очистить себя все больше и больше, чтобы избавиться и от самых незначительных помыслов и стяжать просвещение свыше.

Но и из других святоотеческих текстов он, как хорошая пчела, собирал все полезное и старался осуществить это на деле. Его проповеди всегда были украшены выдержками из этих текстов. И то, что считал наиболее значимым, он привык выписывать. Сохранилось несколько его рукописей с переписанными отрывками из «Слов» аввы Исаака, св. Симеона нового богослова и др. Приведем здесь одну из таких его выписок, показывающую стремление старца к непрерывному и неослабевающему подвигу: «Теките, теките, братия, чтобы достичь вожделенного. Спешите, спешите, чтобы не убежал зверь из ваших рук. Боритесь, боритесь, чтобы другие не забрали ваш венец. Мал труд, но велико воздаяние. Временны мучения, но вечны ожидающие вас награды. Горька чаша страданий, но сладко наслаждение. Выгодна сия купля, братия, тленное тело даете и нетленное приемлете…»

Каждый год со времени своего переезда в Грецию отец Иероним отправлялся в паломничество на Святую Гору: посещал своего духовного отца Иеронима, заходил в монастыри, чтобы поклониться святым мощам и обменяться духовным опытом с святогорскими отцами.

От этих посещений о. Иероним получал большую пользу, но и сам был полезен многим. Часто он нам с любовью рассказывал о своих встречах с подвижниками и пустынниками, и всегда с восторгом говорил о Святой Горе. И когда хотел привести пример благочестия и подвижнического духа святых отцов, часто ссылался на подвижников Святой Горы.

Например, чтобы отметить не только величие, но и ответственность священнического сана, он вспоминал об одном афонском монахе, который ради того, чтобы по своему чрезвычайному благочестию избежать священства, покалечил себя. В другой раз, желая показать величие смирения, он поведал об одном епископе, может, он имел в виду святого Нифонта, который отправился на Святую Гору и стал там подвизаться, никому не открывая своего сана. Ему поручали самые низкие работы, и он не только терпел, но и радовался душой. Однако Бог соблаговолил открыть чудесным образом тайну его архиерейского сана ради пользы монахов, иначе он провел бы всю свою жизнь незамеченным и умер как простой монах.

Отец Иероним считал Святую Гору местом, где живут настоящие святые, оплотом Православия.

Однажды в Карее он услышал, как один монах ругался и бранил патриарха, выкрикивал несвязные слова, вызывавшие смех у окружающих. Его считали ненормальным, над ним смеялись и пренебрегали им. Отец Иероним, будучи духовно рассудительным человеком, почувствовал в его речи некоторый оттенок, не свойственный сумасшедшему. Он отозвал монаха в сторону и спросил:

— Скажи, зачем ты говоришь все это?

— Но патриарх ли он? Я его накажу…

— Послушай, я духовник, и не обманывай меня. Скажи правду, зачем ты так себя ведешь?

— Скажу тебе, отче. Я грешен и немощен и боюсь похвалы людской, чтобы не впасть в гордыню. Поэтому я унижаю себя и притворяюсь безумным, чтобы меня презирали люди, и, может, Господь смилуется надо мной и спасет. Этого я не говорил никому, и тебя прошу, пока я жив, не открывай мою тайну кому-либо.

И он пошел дальше, ругаясь и понося патриарха и начальников. Отец Иероним прославил Бога за то, что Он показал ему человека с редким даром пренебрежения славой людской и смирения ради того, чтобы пожалел его и спас Господь.

Явно, тот монах был одним из тех немногих, кто сподобился славы Горней и разорвал узы мирских норм поведения. Такие люди, избирая безумие Божие, не приспосабливались к установленным порядкам, но становились посмешищем миру. Они притворялись юродивыми, но их жизнь была полна чудес и наставлений, которые для обладающих духовным чутьем были подмогой в обращении к правильному пути и укреплении в вере.

В другой раз, он шел из одного монастыря в другой и встретил пустынника.

— Благослови, старче. Как дела?

— Бог благословит, отче. Какие у нас дела, боремся.

Молись о нас, отче, поскольку здесь, на Святой Горе, дьявол нас сильно борет.

— Но разве только вас он борет? Разве нет его в мире?

— В мире у него есть пособники, женщины. Но здесь, на Святой Горе, куда женщины не входят, дьявол не прекращает нас бороть ни на минуту.

— Нет, старче, я не согласен, — ответил рассудительный о. Иероним. — Женщины, может быть, и более удобопоползновенны ко злу, но они не пособники дьявола, но ведь и они созданы по образу и подобию Божиему. Я думаю, ваша характеристика преувеличенна.

Подвижник согласился, что он преувеличил силу брани, как то часто делают афонцы, с некоторой долей юмора. Они обменялись целованием Христовым, и каждый пошел своей дорогой.

Таким святогорским опытом была полна жизнь отца Иеронима. Он всегда уезжал оттуда духовно ободренным.

На Эгине он стал известным. Все говорили о нем с любовью и удивлением, считая его своим человеком. Вокруг него стали собираться юноши и девушки, многие из которых, будучи ободрены его образом жизни, начали чувствовать свою преданность Богу и склонность к монашеской жизни. Многие молодые девушки просили его построить монастырь, чтобы они там подвизались. Но о. Иероним всегда действовал обдуманно. Он не позволил себе поддаться таким просьбам, но усердно молился, чтобы Бог открыл ему волю Свою. Он очень любил уединение и монашескую жизнь и старался, чтобы и они это ощутили.

Часто, когда собиралась молодежь, они вместе шли в какую-нибудь часовню, служили там вечерню и молились «умиленной» молитвой. Такие духовные встречи были незабываемы для тех, кто имел счастье побывать на них. И хотя прошло уже более 40 лет, о них вспоминают с ностальгией и умилением.

Вот как описывает свое впечатление от такой встречи один из счастливцев: «Мы собрались сразу после обеда, около десяти молодых юношей и девушек, и пошли вместе со старцем в одну часовню, в получасе ходьбы от его кельи. Старец был в радостном расположении духа, всю дорогу пел псалмы и беседовал с нами. Когда мы дошли, он прошел в алтарь, а мы убрали церковь. Затем отслужили вечерню, во время которой старец пел своим мелодичным голосом, и он начал учить нас «умиленной» молитве. Час или два он молился со слезами и воздыханиями, что вызвало сокрушение в наших сердцах. Когда он закончил, мы вышли из церкви, а он зашел в алтарь. Мы же ждали, когда он выйдет, и говорили о той духовной пользе, какую мы получаем от общения с этим блаженным.

Наше время было не то, что нынешнее. Мы, молодые, должны были возвращаться домой пока еще светло. Прошло уже не менее четырех часов, стало смеркаться, а старец все не выходил. Мы забеспокоились, если мы вернемся поздно, родные не отпустят нас больше с ним. Тогда я решил дойти до алтаря, открыл дверь и увидел отца Иеронима, стоящего на коленях с поднятыми руками и устремленным ввысь взглядом. Из глаз его лились слезы, а лицо сияло каким-то неземным светом. Я тотчас ушел и рассказал остальным об этом удивительном зрелище. Мы были в недоумении, поскольку не хотели беспокоить его в том божественном состоянии, в каком он находился.

Пора было возвращаться домой, чтобы родители разрешили нам и в другой раз пойти со старцем. Наконец, мы всё же решили позвать его. Я опять пошел к алтарю, тихонько открыл дверь и мягко коснулся его плеча.

— Старче, мы должны идти.

Он слегка вздрогнул, как при пробуждении от сна:

— Ах, да, идем.

Вскоре он вышел, не говоря ни слова, и все отправились в обратный путь. Можно понять, какой духовный подъем мы получили от общения с ним».

Такие небольшие путешествия происходили регулярно. О молитве о. Иеронима могли бы рассказать часовни в древней Хоре, в Ливади, рядом с монастырем св. Мины… Да и сам старец привязался к ним и вспоминал о них до конца жизни.

Я помню, что в первый день, как он попал в александровскую больницу, примерно за месяц до своей кончины, он спросил меня:

— Есть ли в больнице церковь?

Старец всегда интересовался церквями.

— Да, старче, и очень красивая.

— Разве ты видел когда-нибудь некрасивую церковь?

Я чувствую одно и то же в любой церкви, даже в маленькой часовне с одной лишь иконой. Бог всюду, и не только в больших и величественных церквях. Очевидно, он вспомнил множество часовен Эгины и те незабываемые часы, какие в них провел.

Его духовные дети постоянно просили его пойти в какую-нибудь часовню, чтобы отслужить вечерню. И что они только ни придумывали, чтобы провести больше времени на этих духовных встречах!

Девушки договорились между собой, и перед уходом переводили часы на два-три часа назад, поскольку обещали родителям вернуться домой рано. Люди в то время были просты и не хитрили, поэтому девушки, возвращаясь домой, отводили стрелки обратно. Но это позволяло им продлить пребывание в молитве.

Это был единственный случай, когда о. Иероним позволял небольшое лукавство. Он всегда был строг и советовал «не лукавить даже в шутку», но когда речь шла о духовной пользе, он был уступчив. «Заботьтесь украсть время, чтобы посвятить его духовным вещам», — говорил он.

Одному человеку, которому духовник не разрешал читать подвижнические книги, он сказал:

— К своим грехам прибавь еще одни. Купи авву Исаака и читай его каждый день. Может, твой духовник не знает, может, он и противится. Мы не ведаем и судить не будем. Читай авву Исаака и получишь большую пользу.

В любом месте, при любых занятиях о. Иероним, не переставал молиться. Молитва была его главным делом и успокоением; ум его был всегда занят только молитвой. Все остальное было второстепенным. Старец знал много ремесел. Он был строителем, плотником, часовщиком и никогда не оставался без дела. До глубокой старости сидел за столом со своими инструментами за починкой часов, занимался разными делами, чтобы «поработить тело», и в то же время мысленно молился Богу.

Однажды в Пиреи он увидел на тротуаре двух монахинь, подозвал их и спросил:

— Как дела, сестры? Ум ваш пребывает в Боге? Внемлите. Пусть всегда ваш ум будет устремлен к Богу. Не прилепляйтесь к тленному.

То же он советовал и всем своим посетителям. Сохранение ума было его постоянным подвигом. И молитва помогала в этом, являясь его любимым занятием. Часто он в третьем лице, как и апостол Павел, говорил о себе: «знал я человека, который четырнадцать часов промолился непрерывно с плачем и умилением». И в другой раз, что «есть люди, которые не могут пробыть и малого времени без молитвы». Нет сомнения, эти слова сказаны им о самом себе, но по крайнему смирению представлены как опыт других.

Духовные дети о. Иеронима стали просить его создать им монастырь, чтобы он был в нем старцем, и не хотели идти в другой. Сам старец, хотя и решил отправиться на Святую Гору, чтобы там подвизаться, но стал серьезно думать об их предложении и молился, чтобы Господь открыл ему Свою волю. Но представив, сколько попечения и хлопот возникнет при постройке, он отклонил идею создания своего монастыря, поскольку это отвлекло бы его ум от молитвы. Однако прежде, чем отправиться на Святую Гору, он решил устроить своих духовных детей, и с этой целью вместе с ними совершил паломничества в разные монастыри. Больше всего ему понравилось в монастыре Живоносного Источника. Он поговорил с игуменом монастыря о. Панаретосом и решил послать в монастырь своих духовных чад, а самому побыть там некоторое время, до тех пор, пока они не привыкнут к своему новому старцу.

Отец Панаретос, хотя и питал глубокое уважение к отцу Иерониму, но увидел в таком решении возможность появления разногласий в монастыре и предложил о. Иерониму вместе с духовными детьми ради духовной пользы многих остаться в келье на Эгине.

Тогда о. Иероним решил отложить отъезд на Святую Гору, пока Господь не укажет ему Свою волю.

Как раз в это время отец Иероним помог монахине Евпраксии построить маленький скит неподалеку от эгинской больницы.

Монахиня в поисках монастыря жила долгое время у его знакомых, что мешало ей выполнять монашеское правило. И о. Иероним, с любовью заботящийся о всех, нашел ей это уединенное место и помог построить две кельи, а затем Благовещенскую часовню. Там, рядом с кельями, он поставил себе мастерскую: маленький стол с разными инструментами и делал часы и зажигалки, которые дарил монастырям и знакомым… Часто, когда у него оставалось время, он шел в скит повидаться с монахиней Евпраксией, наставить ее, а затем и поработать в мастерской.

Однажды Евпраксия, узнав, что о. Иероним не собирается строить монастырь, решила поехать в Драму к родным, чтобы найти себе какой-нибудь монастырь. Ведь она провела свою юность в монастыре Феоскепастис, где подвизалось множество монахинь, и теперь хотела опять оказаться в монастырской среде и жить среди сестер. Одинокая жизнь утомила ее.

Эти помыслы она исповедала о. Иерониму. Он выслушал все молча и пожелал, чтобы ее планы осуществились.

Взяв благословение старца, она уехала с Эгины. На корабле, плывшем из Пиреи в Фессалоники, Евпраксия почувствовала тяжесть на душе: ей пришлось столько пережить и теперь перед ней стояла неизвестность, к тому же рядом со старцем Иеронимом она обрела душевное упокоение. Помыслы бороли ее: с одной стороны, она хотела быть рядом со своим духовным отцом, опытным и просвещенным наставником, а с другой — она желала жить среди монахинь, бывать на службах. Что делать?

Уединившись на носу корабля, она опустила голову на колени и разрыдалась; молилась и просила Господа и Богородицу указать ей, что же делать: продолжать путешествие или вернуться на Эгину? Несколько часов она провела в слезах и молитве. В какой-то момент, утомившись от напряжения и молитвы, она увидела себя перед иконой Богородицы «Скоропослушница» и стала просить помочь ей. И неожиданно услышала голос, исходящий от иконы: «Никто на земле Меня не любит так, как отец Иероним».

Она вскочила, но в ушах все звучали те слова. Душа успокоилась, все помыслы улеглись. Воцарилась глубокая тишина, все бушующее море помыслов сразу утихло, как если б она получила долгожданный ответ. Она села опять, склонила голову к коленям и заплакала, но уже слезами радости. Прошло еще несколько часов в молитве славословия и благодарности. Приплыв в Фессалоники, она вернулась на ближайшем же корабле в Пирею.

Евпраксия застала о. Иеронима в мастерской. Будучи рассудительной, она не хотела открывать ему своего видения, чтобы не причинить ему духовного вреда. Она подошла к столу, за которым, согнувшись, сидел старец и спросила:

— Правда ли, старче, ты сильно любишь Владычицу нашу Богородицу?

Загадочно улыбаясь, он ничего не ответил; было ясно, что он знал все, но не хотел говорить о себе.

«Однажды, — рассказывала монахиня Евпраксия, — я собралась в Драму навестить родных. Надо было провести вечер в Афинах, и старец сказал мне:

— Пойди в такую-то церковь, причастись, а затем отправляйся.

— Старче, не лучше ли мне пойти в монастырь, где у меня есть знакомые монахини?

— Нет, пойди в церковь, которую я назвал.

Я пошла, решив исполнить сказанное старцем. Но когда я доехала до Пиреи, то подумала: а не лучше ли пойти в монастырь, ведь там тише и службы читаются лучше? И не сообразив, что я совершаю непослушание, пошла в монастырь. Однако сложилось все не так, как я ожидала. Монахини были заняты и не проявили ко мне никакого внимания. Я весь день провела в монастыре, выпив лишь чашку кофе. Днем появились какие-то люди, их дочь ушла в монахини, и они стали разыскивать ее.

Собрался народ. И поскольку они решили, что их дочь ушла именно в этот монастырь, собрали всех монахинь и повели их на допрос в полицию. Я испугалась и ушла, решив пойти к одной знакомой, которая жила в Коридаллосе, но ее, к сожалению, не оказалось дома. Я совсем растерялась, не зная, что и делать.

В конце концов, меня увидела одна понтийка, пожалела и позвала к себе домой. «Ты ела?» — Спросила она.

Я от волнения и стеснения ответила, что ела, и легла спать голодной. И тут только я поняла, что все происшедшее явилось результатом моего непослушания. Сколько раз была я непослушной, столько раз случались неудачи, даже в самых незначительных вещах. Поэтому я решила на будущее во всем слушаться старца, до мельчайших деталей».

Отец Иероним решил остаться еще на некоторое время на Эгине. До отъезда он хотел найти духовное пристанище своим духовным чадам, а также продолжал исполнять свои обязанности в больнице и на Эгине. Как всегда, он помогал всем ближним, как духовно, так и материально. Все без исключения жители Эгины любили и почитали его. Удивительное дело, чтобы кто-то получал столько почестей от людей, и особенно от тех, кто жил рядом с ним, от «домашних».

Однако отец Иероним достиг этого без каких-либо усилий со своей стороны. Кого бы вы ни спросили на Эгине об отце Иерониме, он дал бы вам наилучший отзыв о старце. Многие рассказывали нам, что когда они посещали старца в первый раз и спрашивали соседей, где келья отца Иеронима, то им отвечали:

— А, вам нужен наш архимандрит? Там, чуть выше его келья. Идите, он святой человек, да покроют вас его молитвы.

Часто, когда мы ехали на Эгину и кому-либо из попутчиков рассказывали о цели нашей поездки, то слышали от всех удивительные истории из его жизни и о благодеяниях, оказанных старцем им. Один вспоминал, как о. Иероним спас его семью от верной гибели и привел ее в Церковь, другому он вылечил ногу или руку, третьего он поддержал в трудный момент жизни и спас от самоубийства. И вообще, все рассказывали что-то чудесное и поразительное об о. Иерониме.

Он постоянно посещал и монастыри Эгины. Везде его встречали с любовью, и монахи советовались с ним в сложных случаях и обсуждали волновавшие их духовные проблемы. Особое благоговение он питал к новоявленному святителю Нектарию и часто ходил поклониться его святым мощам. Монахини монастыря св. Нектария его особенно любили и с радостью принимали. В нем они видели продолжателя дела их святителя и прибегали к старцу, чтобы найти разрешение своих монастырских проблем.

В 1967 году (через год после кончины о. Иеронима) во время посещения монастыря св. Нектария я услышал от игумении Феодосии слова, которые порадовали и утешили меня:

— Отец Иероним и наш святой Нектарий сделали жизнь на Эгине более одухотворенной.

Монахиня Феодосия лично знала святителя Нектария и была его ученицей. Известно, что все духовные дети особенно любят именно своих старцев, тем более, когда они прославлены Церковью. И эта любовь очень часто делает послушников пристрастными к своему старцу и безразличными к остальным. Поэтому и свидетельство монахини Феодосии, поставившей обоих, как святителя Нектария, так и отца Иеронима на один уровень святости и духовного служения, приобретает особую значимость.

Довольно часто он ходил и в монастырь Хризолеонтиссы, где был некоторое время игуменом. Много раз он оставался там на несколько дней и вместе со своим братом Иоанном учил монахинь делать черепицу и кирпичи. Монахини дивились выносливости о. Иеронима. Весь день он усердно трудился, а по вечерам, невзирая на усталость, сидел с ними часами и молился, пел псалмы или рассказывал о монашеской жизни и о молитве.

И несмотря на то, что его все любили и почитали, старец оставался смиренным и доступным. Никогда он не противоречил, не гневался, никого не оскорблял, не расстраивал и не осуждал. А если кто-либо обижал или унижал его, то терпел это безропотно. Чем выше он поднимался по ступеням святости, тем сильнее чувствовал себя грешным и самым недостойным, и все переносил с терпением. Единственное, чего он не мог бы выдержать, это удаление от Христа.

— Я хотел бы быть червячком, чтобы все меня попирали, но только чтобы не лишиться Христа моего, — говорил он.

Однажды он ехал в Пирею на корабле «Гоиса» и как обычно сидел в уединении и молился. Неожиданно к нему подошел капитан:

— Отче, встань и пересядь подальше.

Отец Иероним смиренно и послушно выполнил просьбу. Но капитан приказал ему снова поменять место, так же и в третий раз. Он вел себя дерзко. Пассажиры были вынуждены сделать капитану замечание за то, что он так поступает с почтенным старцем, который в конце концов оплатил свой билет. Капитан же резко ответил:

— Моя мама говорила мне: когда ты увидишь иммигранта, то сбрось его в море.

Отец Иероним, услышав такое, огорчился, но промолчал. Он решил, что больше не сядет на этот корабль, чтобы избежать искушения, и горячо помолился о капитане, чтоб Господь вразумил его.

Но вот ему нужно было снова ехать в Пирею, но не было другого судна, кроме «Гоисы». Старец помолился, вошел на корабль и сел в уголке, надеясь, что капитан его не заметит, чтобы избежать ненужного искушения.

Однако капитан увидел его и подошел.

— Есть ли у тебя билет? — начал он.

— Да, есть.

— Дай, пожалуйста, я оплачу его.

Он взял билет и вернул старцу деньги:

— Моя мама отругала меня и сказала, чтобы я никогда больше не брал с тебя денег. Приходи, когда захочешь, и не покупай билета.

Смирение и молитва о. Иеронима, и, вероятно, какое-то видение, явленное матери капитана, сломили его гордый нрав.

В другой раз старец спускался по тропинке к Эгине. Был праздник святителя Николая, и после Божественной литургии он спешил в город поздравить именинников.

Проходя мимо продовольственного магазина, увидел хозяина, у которого сына звали Николаем, остановился на минутку и сказал:

— Добрый день, многая лета, святой Николай да поможет нам и твоему сыну.

А хозяин, сам не зная почему, ответил грубо и оскорбительно:

— Иди отсюда, отче! Не хочу с тобой разговаривать.

Отец Иероним ушел опечаленный, не столько оскорблением, сколько тем, что не хотел кого-либо расстроить. Хотя он сам не был виноват, но чувствовал необходимость успокоить своего ближнего. Никто не уходил от него опечаленным. Он всегда находил способ утешить того, кто грустил. И в этом случае чувствовал, что должен как-то исправить положение. Другой бы на его месте либо прогневался, либо стал избегать беседы со своим обидчиком, ожидая извинения. Но в сердце отца Иеронима не было никакой обиды. Для смиренного и кроткого ученика Христова важно было спасти заблудшую овцу. И, как всегда, предоставив все Господу, он молился весь день и ночь, а на следующее утро отправился тем же путем. Старец дошел до магазина своего обидчика и застал его за уборкой двора. Подойдя, ласково и смиренно произнес:

— Прости, брат мой, что я огорчил тебя, но не позволишь ли ты пожелать тебе доброго дня?

Хозяин магазина был в смущении. Он никак не ожидал такой кротости и доброты, подбежал и обнял старца:

— Прости меня, старче. Не знаю, какой бес побудил меня говорить с тобой так. Каюсь и прошу прощения.

Молитва и смирение совершили чудо. Таким способом действовал о. Иероним. Он использовал все, стал «всем вся», чтобы спасать людей, приводить их к покаянию. Поэтому-то почти все на Эгине любили его и считали святым.

Восток, где он провел свои детские годы, испытал первые духовные радости, вкусил сладость православия от живущих там подвижников и духовно возмужал, был дорог о. Иерониму. Часто, вспоминая свою родину, тосковал по всему тому, что было там — от уединенных церквушек, куда каждый мог пойти помолиться в полной тишине, до простых людей, искусных умельцев, которые все делали со вкусом и изяществом.

Любя безмолвие, часто вспоминал он те чудесные и духовно возвышенные дни, которые провел в родных часовнях и заброшенных монастырях.

— Здесь, в Греции, и не найдешь уединенного места, чтобы помолиться, — повторял он. — На Востоке много мест, где можно было провести весь день в молитве и никого не увидеть.

Неутолимая жажда, не перестающие желание тишины и молитвы и непрестанного общения с Богом никогда не покидали его. Он не упускал возможности уединиться и полностью предаться молитве. Обычно, даже когда он беседовал с посетителями, то останавливался ненадолго и говорил: «Теперь давай споем какую-нибудь молитву».

И начинал петь своим величественным громким и мелодичным голосом «Безначальное Слово», или «Достойно есть», или какой-нибудь тропарь. Такие перерывы для молитвы были ему необходимы, являлись для него передышкой и подкреплением. И одновременно были хорошим примером для его собеседников, чтобы и они привыкли совмещать каждое свое занятие с молитвой.

Отец Иероним, не отрицая достижений современности, любил все старинное, начиная с духовного и кончая материальным. Ему нравился древний порядок службы, старинные книги, старые предметы, поскольку он верил, что все они сделаны с душой и несут печать их создателей.

Живя с такими убеждениями и воззрениями, старец начал чувствовать некоторое беспокойство с того времени, как Церковь Греции перешла на новый стиль. И его беспокойство возрастало оттого, что многие православные обычаи подвергались изменению: ему не нравилось сокращение служб, обмирщение клира, удаление от православного жизненного уклада. И хотя он внимал сути, а не форме, но верил, что и те формальные предписания, которые менялись, создают безразличие и неустойчивость в вере. Как можно пуститься в путь, не зная его конца? Он часто думал над тем, чтобы последовать старостильникам, видя в них верных ревнителей предания, не приемлющих никаких новшеств и нарушений в том, что касается веры. Долгое время он колебался и непрестанно молился Богу, прося открыть ему Свою волю. Он ждал какого-нибудь знамения, указания Божиего, которое бы подсказало ему, что делать.

23 августа 1942 года, накануне праздника св. Дионисия Эгинского, который являлся престольным в больничной церкви, митрополит Эгинский Прокопий позвал его и сказал, чтобы он готовился сослужить с ним в праздник. Многие священники Эгины, знавшие, что о. Иероним благосклонно относится к старостильникам, не догадывались о видении, предшествовавшем прекращению его служения Литургии, считали, что отец Иероним не служит в больничной церкви из-за своего сочувствия старому стилю. Об этом они донесли митрополиту, и он, чтобы убедиться в истинности обвинения, попросил его сослужить с ним.

Люди Божии видят во всех действиях и событиях перст Божественного Промысла. И отец Иероним, прекративший служить 18 лет назад, это приглашение митрополита посчитал ответом Божиим на его молитвы. Он опять молился всю ночь и, наконец, решил не идти служить вместе с митрополитом и впредь соблюдать старый стиль. На следующий день, он рано ушел в скит Благовещения Пресвятой Богородицы, где жила монахиня Евпраксия. Оттуда он послал митрополиту уведомление о своей отставке из больничной церкви:

Так просто и тихо, без всяких громких протестов, он всю последующую жизнь следовал старому стилю.

Это событие нисколько не повлияло на его отношения со своими духовными детьми. Он всех их принимал без исключения, следовали ли они старому или новому стилю. Никогда он не обсуждал тему календаря. Его главной целью было внушить своим детям веру и любовь ко Христу. Его основной заботой было то, как его духовные дети преуспевают в духовной жизни, как они приближаются к Богу. Он никогда не принимал участия в бесплодных и вредных спорах, даже когда его просили об этом. Для него было достаточно, что он следует старому стилю «как верному» и что с тех пор, как Церковь перешла на новый стиль, «дела идут не так хорошо».

Однажды одна посетительница спросила его:

— Старче, вы со старостильниками?

— Да.

— Но с кем вы?

— Со всеми.

— Но они во вражде между собой.

— Я не там, где вражда.

Он был очень рассудителен в своих действиях. И даже в тех случаях, когда он выступал с критикой, делал это с такой любовью, что не только не вызывал противоречий, но, наоборот, приводил к покаянию и исповедничеству, что и являлось истинной его целью.

Жизнь святых полна искушений и испытаний. На небеса никто не восходит в покое, все, подвизаясь, были очищены «как злато в горниле». Иногда искушения действуют как вид испытаний, в которых проявляется вера и преданность испытуемых. И мудрый Сирах говорит: «Чадо, если приступаешь работать Господу, приготовь свою душу к искушению» (Сир. 2:1). Если человек не готов и не берет во внимание предуготовление себя, то быстро разочаровывается и обессиливается под тяжестью искушений и трудностей, какие с ним неминуемо приключаются.

Отец Иероним в своей жизни ощущал Божественный Промысел через искушения и скорби. И что только ни испытала эта «несчастная пташка» Востока, как он часто себя называл: гонения, клевету, скорби, изгнания… И все он переносил с мужеством, с безграничной преданностью Божиему Промыслу, непрестанно славословя Бога. И в самых тяжелых испытаниях не только не сдавался, но, наоборот, еще более предавался молитве с благодарением.

И хотя он уже достиг шестидесятилетнего возраста и приблизился к старости, новое серьезное испытание еще ожидало его.

Отец Иероним, как мы уже упоминали выше, знал, как приготовить некоторые лекарства, ими он лечил множество заболеваний. Об этом знали почти все жители Эгины и часто просили его исцелить от разных болезней, главным образом, от травм. Во время оккупации немецкий солдат, у которого никак не заживала рана на ноге, хотя он обращался ко многим врачам, узнал от одной женщины, что на Эгине есть батюшка, который лечит такие раны. Не теряя времени, он отправился к о. Иерониму. Услышав просьбу солдата, старец отказался его лечить, но солдат настаивал, и тот согласился. Отец Иероним помазал рану какой-то своей мазью, так что она начала вскоре затягиваться. Уже исцеленный немец, уходя от старца, оставил на столе гранату, то ли по невнимательности, то ли намеренно, теперь об этом трудно судить. Сам о. Иероним не хотел обвинять солдата в лукавстве.

— Может, он ее забыл, а может быть, он непорядочный человек, и оставил ее нарочно, — говорил старец.

18 августа 1945 года отец Иероним пошел в город и там увидел у кого-то такую же гранату, переделанную в зажигалку. Вернувшись домой, он решил сделать такую же зажигалку и, взяв свою гранату, начал отпиливать от нее гильзу.

Неожиданно раздался оглушительный взрыв и окровавленный отец Иероним упал на пол. Гильза была наполнена взрывчаткой и, как только железная пила коснулась ее, она взорвалась. У отца Иеронима было ранено все тело, особенно пострадала левая рука, он потерял слух.

Его тотчас же отвезли в эгинскую больницу, где ему оказали первую помощь, а затем из-за тяжести его состояния, перевели в цанийскую больницу в Пиреи.

Но все это время старец благодарил Бога, весь он был в молитве и губы непрерывно шептали: «Слава Тебе, Боже» и «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя».

Врачи в цанийской больнице сочли его состояние крайне тяжелым: барабанные перепонки лопнули, и он совершенно потерял слух. Чтобы избежать заражения крови и неблагоприятных последствий, его левую руку необходимо было ампутировать.

Отец Иероним принял заключение врачей с необычайным терпением и спокойствием. «Да будет воля Твоя», — прошептал он. Во всем он видел перст Божественного Промысла и верил, что в каждом испытании проявляется воля Божия. Единственно, что его печалило, так это то, что врачи оставляли его в больнице на два с половиной месяца. Столько времени вдали от своей кельи, от любимого им уединения — это было невыносимым бременем. Не сказав ничего врачам, он поведал это Богу: непрестанно молился Ему и святым бессребреникам Косме и Дамиану, чтобы они сократили время его пребывания в больнице. И Бог, всегда внемлющий прошениям Своих верных рабов и дающий с искушением и облегчение, утешил его через святых бессребреников, которые явились отцу Иерониму во сие и сказали, что через месяц он выйдет из больницы.

И действительно несмотря на то, что лечение ампутированной по локоть руки требовало времени, с Божией помощью он быстро выздоровел.

Через месяц, как о том и сказали святые бессребреники, врачи выписали его из больницы. Только слух к нему не вернулся.

Однако отец Иероним не переставал благодарить Бога.

Ни на секунду он не терял самообладания и терпения.

— Господи, ничего у меня не было, когда я родился, — говорил он, — Ты меня создал, Ты даровал мне все. Возьми и вторую мою руку, если это полезно для моей души.

Его слова напомнили слова многострадального Иова: «Господь дал, Господь взял, как Господу изволилось, так и случилось, да будет имя Господне благословенно» (Иов, 2:21).

Как рассказывала монахиня Евпраксия, с 18 августа до середины Великого Поста следующего года он вообще ничего не слышал. Во вторник пятой недели поста отец Иероним вдруг почувствовал неясное беспокойство и тяжесть во всем теле. Поздно вечером старец попросил, чтобы его положили в эгинскую больницу. На следующее утро, придя навестить его, Евпраксия нашла старца уже в добром здравии. Он рассказал, что увидел во сне святых бессребреников, которые сделали ему укол. От боли он проснулся и сразу почувствовал себя хорошо. К нему вернулся слух, хотя, по суждению многих врачей, посещавших Эгину, на это не было никакой надежды.

Отец Иероним со слезами поблагодарил Бога и святых Его за чудесную помощь и вернулся в свой скит. В благодарность за эти чудеса: скорое выздоровление в цанийской больнице и возвращение слуха, он построил маленькую церковь в честь святых бессребреников недалеко от скита.

С этого времени он окончательно обосновался в Благовещенском скиту, который стал не только местом его тайных подвигов и молитв, но и духовным оазисом, настоящей Силоамской купелью для многих страждущих.

Для отца Иеронима начался особый период в его жизни. С юных лет он привык во всем полагаться на Божественный Промысл. Так и теперь, после несчастного случая, он осознал, что воля Божия в том, чтобы ему остаться на Эгине. Мысли о Святой Горе исчезли. Все складывалось так, что он должен продолжить на Эгине. Каппадокийскую традицию, совмещая, подобно «пещерным» монахам, подвижничество с помощью бедным, больным, скитальцам и увечным. Отец Иероним верил, что монахи-пещерники Каппадокии по своей воле не выбирали определенного образа жизни. Подвижник, молящийся днем и ночью в своей келье, с точки зрения жертвенности, ничем не отличается от того, кто служит своим братьям, предав себя — свою любовь и самопожертвование — Богу. Старец Иероним сочетал в себе эти два образа духовной жизни: молчальничество и служение ближним.

После ухода отца Иеронима из больничной церкви, и особенно после несчастья, случившегося с ним, он смог еще больше предаться молитвенному подвигу. Молитва вела его на высоту Божественного созерцания, где ум просвещается нетварным светом, и это просвещение Святым Духом он затем передавал Божиим людям, которые все чаще и чаще посещали его.

Поселившись в скиту, он был вынужден ограничить некоторые свои занятия, такие, как постоянные хлопоты по обновлению больничного храма и ремесленные работы, и еще более посвятил себя молитве. Он был убежден, что смысл жизни любого человека — единение с Богом, и потому тот должен избегать любых занятий, препятствующих ему в этом.

Деятельность отца Иеронима постепенно свелась к трем добродетелям: молитве, благодеяниям и духовничеству и наставничеству. Где-то авва Исаак говорил, что для безмолвника, не имеющего ни денег, ни иных земных благ, чтобы раздавать милостыню, достаточно сердечного сокрушения и молитвы. Старец Иероним, кроме молитвы и сердечного сокрушения, находил множество средств, чтобы помочь нуждающимся, и в большинстве случаев помогал чудесным образом, не дожидаясь и просьб. Несомненно, не может не считаться милостыней и то, что старец, несмотря на свою телесную немощь, отдавал все свои силы наставлениям посетителей. Благочестивая монахиня Евпраксия, бывшая его верной ученицей на́ протяжении всей своей жизни и помогавшая ему после его увечья, рассказывала нам, как часто он, вероятно, для того, чтобы смягчить ее недовольство, вызванное огромным числом посетителей, смиренно говорил ей:

— Монахиня, у нас нет денег, чтобы давать милостыню, поэтому и те несколько слов, какие мы говорим, и есть милостыня.

Отец Иероним верил, что молитва — единение ума с Богом, для монаха является главным занятием. И молитва, как и ежедневные службы, не была для него в тягость. Он считал церковные службы необходимыми. Сам никогда их не пропускал, даже если случалось оказаться вне кельи. Он говорил, что во время молитвы необходимо свободно исповедать Господу все, что тебя беспокоит.

Часто он нам повторял:

— Когда умирает твоя мать или кто-то из родственников, берешь ли ты книгу, чтобы оплакать его? Конечно, нет. Слова сами складываются в твоем уме от печали. Так и в молитве. Мы должны свободно изливать перед Богом все, что нас тревожит.

Непосредственность и дерзновение в молитве были присущи ему самому. Он явно ощущал присутствие Божие и поэтому, когда молился, всегда плакал. Как только он произносил «молитвами святых отец наших», чтобы начать какую-либо службу, так слышалось всхлипывание.

Он настолько привык к этому, что и не представлял себе молитвы без слез. Поэтому часто советовал нам:

— Не прекращай молитву, пока не проронишь хоть капельку слез.

Все дневные службы он вычитывал полностью. Обычно поднимался в три часа утра, чтобы прочесть полунощницу, утреню с кафизмами и часы. Лишь заканчивалась служба, он ненадолго уходил в келью, шепча: «Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от меня» (пс. 50). Его ум непрестанно пребывал в молитве. По вечерам старец часто вообще не ложился. Он, сидя в кресле, предавался краткому сну и затем снова вставал на молитву.

Днем, часа в четыре, служил вечерню, на которую приходили каждый день несколько благочестивых женщин, чтобы постоять на службе и петь на клиросе. На службе присутствовали и те, кто приходил в скит, чтобы исповедоваться или получить совет старца.

До начала службы он или сам готовил все книги, или просил других, чтобы во время молитвы не было остановок. «В присутствии Царя храните благоговение», — часто говорил он и старался, чтобы во время молитвы, в присутствии Бога, царили порядок и благоговение. Отец Иероним был непримиримым противником поспешного и небрежного чтения служб, поскольку такая молитва остается бесплодной.

«Если ты сам не слышишь и не разумеешь, что говоришь, то как же Бог услышит это», — часто повторял он.

Его устремленность к молитве и непрестанное пребывание в ней в изобилии давали ему благодать Святого Духа, что не могла не заметить и его маленькая паства: то его лицо вдруг начинало светиться неземным светом, а то начинала благоухать вся его келья. Многие, входя в его келью, видели старца поднятым на воздух и дивились его святости. В такие моменты сердца его духовных детей трепетали, они чувствовали особое умиление.

Молитва для старца Иеронима была истинной пищей, не только духовной, но и восполнявшей телесную еду, к которой он был совершенно равнодушен. Старец был очень неприхотлив в еде, фрукты он никогда не покупал и пробовал только, когда их ему приносили его духовные дети.

Так же безразличен он был и ко всем материальным вещам. Он не любил носить новую рясу или обувь, а если был вынужден это сделать, то старался ее побыстрее испачкать. Однажды он сказал нам, что уже много лет не носил новой обуви.

— А старую где вы находите, старче?

— Мне ее дает священник из монастыря св. Нектария.

Молитва была не только пищей для о. Иеронима, она восполняла и все его потребности. С молитвой он переносил зимний холод и летний зной, и никогда ни на что не жаловался. Однажды зимой его духовные дети сложили ему печь, чтобы он не замерз. Старец спросил, как она работает, и они растопили ее. Через мять минут он сказал:

— Достаточно, потушите ее, у меня от жары болит голова.

А в это время в его промерзшей келье все стучали зубами от холода. Но у него был другой источник тепла, о котором он сказал одному из своих духовных детей:

— Когда я замерзаю, то молюсь и благодать Божия согревает меня.

Это напомнило нам преподобного Серафима Саровского, который зимой сидел по открытым небом со своим учеником Мотовиловым, и на них сыпал густой снег, но они чувствовали такую теплоту внутри, как будто находились в бане. Тот же Святой Дух вселился в них и согрел их.

Но враг не оставлял старца. Велики были искушения, попускаемые Богом, во время молитвы. Из известных случаев, которые дошли до нас, приведем лишь один.

Блаженная монахиня Евпраксия вспоминала:

— Однажды ночью я услышала сильный шум, вошла в испуге в его келью и спросила, что произошло. Он строго ответил: «Ничего». (Следует заметить, что старец в этот день причащался). Но позже старец сам рассказал матери отца Николая, что к нему подошел батюшка со Святыми Дарами и сказал, что пришел его причастить. Когда отец Иероним спросил, кто он и кто его послал, и как он проник в келью, тот ответил, что вошел сквозь замочную скважину. Тогда старец стал молиться и требовать, чтобы он ушел, но не через замочную скважину, а через щель под дверью. И действительно, пришедший устремился под дверь, и вышел весь, остался только хвост трехметровой длины. Когда же и хвост исчез, старец услышал страшный грохот, а воздух наполнился невыносимым зловонием.

Круг богослужений завершался где-то в восемь часов вечера, когда читалось повечерие с акафистом Богородице. Затем старец шел в свою келью, чтобы провести ночь между сном и молитвой, и вставал в три часа утра, когда вновь начинался круг непрестанного прославления Бога.

Если бы собрать все поучения и деяния старца, они составили бы множество книг. Старец был неистощим, а главное, он мог заговорить с любым человеком о самой насущной проблеме этого человека и одновременно подсказать единственно необходимое решение.

У старца был особый дар прозорливости. Часто, когда собеседник сидел неподвижно на стуле, старец просто и спокойно, как нечто заурядное, начинал открывать перед ним его внутренний мир, и даже самые сокровенные мысли. Бывали случаи, что он открывал такое, чего не знал даже сам его собеседник, или о чем никому не говорил. Люди, встречавшие старца впервые, были поражены тем, что он говорил им о сокровенном, а уходили с чувством, что встретили святого. Да того глубоки были его откровения, что можно было подумать, что он следит за всем из другого мира, как бы имея открытое окно в вечность, из которого видно все прошедшее и будущее. Его пророческий дар слова, согретый любовью к Богу и ближнему, творил чудеса. Многие, встретившись с ним, становились верующими и шли в церковь. Многие приходили к его келье совершенно разбитыми, а уходили спасенными.

Тот, кто встретился с ним хотя бы однажды в жизни, ощущал его святость и получал такую духовную пользу, что не мог забыть его.

Беседы старца были просты, но содержательны. Он не обсуждал сложных догматических вопросов, но всегда говорил о Христе, о Богоматери, о святых, и если кто-нибудь поднимал какие-либо богословские проблемы, то старец отвечал, что надо быть святым, чтобы говорить о таких вещах. Беседы его соответствовали уровню слушателей, но цель была одна: привести к сердечному сокрушению, к покаянию и к усердию в молитве.

Старец всегда был смиренным, что делало его слова еще более теплыми и любвеобильными. Никогда он не осуждал и не оговаривал отсутствовавших. И если кто-нибудь вынуждал его отозваться критически о каком-либо человеке, он отвечал:

— Да не будет этого. Я не слышал, не видел, и не сужу.

Бог будет судить, мы же да сохраним молчание.

Он говорил откровенно, но и вежливо. Однажды его посетил клирик, привыкший всех осуждать. Всегда веселый и разговорчивый старец был на сей раз сдержан и немногословен. За тот час, что провел этот клирик в келье, старец обронил лишь несколько слов. Монахиня Евпраксия, приносившая угощение в келью, после ухода клирика, спросила:

— Но почему, старче, ты совсем не говорил с этим батюшкой?

— Он пришел не для пользы духовной, но чтобы испытать меня, потому-то я и не хотел говорить.

И хотя он говорил просто, слова его всегда были «солью растворены», он старался не говорить ничего лишнего или того, что могло бы огорчить собеседника.

Внимательный к поучению св. Василия Великого «с целью смотри, с целью слушай, с целью говори, с целью отвечай», он не только избегал говорить пустые слова, но и слушать их. Если собеседник кого-то осуждал, то он останавливал его; старец осуждал грех, но никогда не судил грешников.

Однажды пришли к нему два духовных сына, старец рассказывал им о православной вере и о почтении, какое мы должны питать к преданиям Церкви.

Надо быть очень внимательными, дабы сохранить веру такой, какой нам ее передали святые отцы. Но сейчас много несообразного: священство стрижет бороды и волосы, снимает рясы; монахи скитаются по миру, как миряне, и что делать лисице на базаре? В одном монастыре, как я слышал, игумен приказал монахиням носить вместо православных ряс католические. К чему это все ведет?

— А, я знаю, — прервал его один из собеседников, — это такой-то из такого-то монастыря.

— Я спрашивал тебя об этом? Как смеешь ты осуждать? Я просто рассказал вам то, что слышал. Неважно, кто именно, я сужу действия согласно с тем, что слышал.

Если он и делал выговор своему собеседнику, то всегда с любовью, смирением и вежливостью и никогда в его отсутствии не говорил плохого слова о нем. После вразумления он старался его утешить и не давал человеку уйти без утешения. Старец учил духовных детей быть вежливыми во всех своих действиях.

Все, что говорил старец, исходило из Священного Писания, учения святых отцов и литургической жизни Церкви, так что часто он обращался и к служебным текстам. Как правило, старец заканчивал свою беседу таким предложением: «Давай пропоем что-нибудь: «Безначальное Слово» или «Достойно Есть…»»

Часто в беседе отец Иероним, чтобы своего слушателя возвести к духовному, приводил примеры из повседневной жизни. Удивляла легкость, с какой он делал переход от материального к духовному, используя множество метких образов и аллегорий.

— Удивительное дело эти радиоприемники. Кто-то говорит на другом конце света, а я слышу это здесь. Так и в молитве. Мы здесь молимся, а Бог слышит нас с небес.

Он с любовью принимал всех без исключения. Его помощь не ограничивалась лишь духовным наставлением и поучением, но если была необходимость, то помогал и материально, делая это без всяких просьб, когда сам чувствовал, что должен помочь. И как правило, в таких случаях денег, которые он давал, было ровно столько, сколько требовалось нуждающимся.

Его келья стала духовной лечебницей, настоящей купелью Силоамской. Выходя из нее, человек чувствовал себя возрожденным, утешенным и окрепшим, каким бы безнадежным и опечаленным он туда ни вошел.

После утрени старец немного отдыхал, пил кофе, вешал на плечо сумку, его «мешок любви» и направлялся к Эгине. Это происходило каждый день, а к концу его жизни — три раза в неделю.

Велики были заботы старца: его ждали алчущие и жаждущие души и он чувствовал себя ответственным за них. И каждому нуждающемуся старец должен сказать слова утешения или дать пищу алчущему.

Давайте последуем за ним и попытаемся постигнуть величие его служения из тех немногих дошедших до нас случаев, оставленных очевидцами.

Около восьми часов утра, с молитвой в уме и на устах, он начинал свой путь к Эгине. Все, кто его встречал по дороге, подходили к нему под благословение. И он, благословляя, каждому говорил что-нибудь доброе и необходимое. В одном из переулков Эгины он останавливался у забора дома и звал хозяйку, сын которой изнемогал в болезни:

— Как живешь, Елена? Как дела у твоего сына?

— Плох он, старче, и я очень переживаю. Ведь врач сказал, что ему необходимо сделать операцию.

— Имей терпение, и Бог поможет. Бог нас сильно любит, и все, что Он нам посылает, бывает нам на пользу. А нам достаточно лишь принимать это с терпением и не роптать. Вот Господь попустил, чтобы отрезали мне руку, Он знает, что делает. Лучше с одной рукой в рай, чем с двумя во ад. Я ни разу не сказал: «Зачем, Боже мой?» Бог любит меня и знает, что мне на пользу. Я Его всегда благодарю и славлю. И ты благодари. Болезнь — это дар Божий. Многие познали Бога после тяжелой и сильной болезни.

Один монах на Святой Горе плакал и сокрушался о том, что Бог забыл его и не посылает ему скорбей. А мы неужели будем протестовать и роптать, когда приходит малая скорбь? Мы должны терпеть и молить Бога, что бы Он нас не оставил. Да предадим жизнь нашу Богу, и как Он хочет, пусть так и будет. Что бы с нами ни произошло, все на благо нам. Ведь Господь не хочет погибели человека, но его спасения. Не нужно отчаянье, но упование на Бога, поскольку отчаянье равносильно безверию. Тот, кто всецело верит в Бога, никогда не предастся отчаянию. Ты отчаиваешься потому, что не веришь в силу Божию. Без Бога мы не можем ничего сделать. Чрезмерная печаль и отчаяние — это искушение.

Когда я был в Константинополе и мне советовали уехать, то я не хотел и слышать об этом, предпочитая умереть.

Но меня склонила мысль, что, может быть, в этом и состоит воля Божия. И я уехал, а через некоторое время узнал, что многие из оставшихся были убиты турками. Повторяй всегда: «Да будет Воля Твоя».

И радость, и скорбь принимай с готовностью, но всегда гони прочь отчаяние. Какую бы скорбь ни воздвиг на тебя лукавый, никогда не отчаивайся. Говори: «У меня есть Христос мой, распявшийся за меня, и Он меня любит». Когда возникает сложный вопрос, ты обращаешься к адвокату, и он за тебя все решает. Так и тут. Возложи все тебя беспокоящее на Господа, прибегни ко Христу, проси Его дать тебе силу и не отчаивайся. Ты — создание Его, и Он тебе поможет.

— Благодарю, старче. Прошу, помолись и ты о здоровье моего сына.

— Я буду молиться, но и ты молись. Помысл мне говорит, что вам нужно избежать операции. Потерпите несколько дней, и Бог все устроит. Не беспокойся, твой сын выздоровеет.

— Благодарю, старче.

Необходимо заметить, что сын Елены поправился через несколько дней без хирургического вмешательства.

Лишь только старец отошел, он встретил другую женщину.

— Как поживаешь, Варвара, почему печальна? Послушай, твой муж Иоанн не плохой человек, он лишь прельщен искусителем. Иди к святителю Нектарию, помолись усердно, и он поможет тебе.

Женщина стояла без кровинки в лице: ведь батюшка назвал ее по имени, не зная ее, назвал имя ее мужа, знает, что она идет к святому Нектарию помолиться о муже, страдавшем пьянством. Она не могла вымолвить ни слова, и лишь попросила его молитв.

Позже она посетила его в келье, чтобы отблагодарить: муж перестал пить, и в доме воцарилось спокойствие.

Старец отправился дальше и вошел в мастерскую, поприветствовать всех трудящихся там. К нему тотчас подошли все под благословение.

— Бог да благословит вас, — говорил он. — Я всех вас поздравляю. Человек должен работать, не оставаться праздным. Безделье приносит много вреда. Ленивец — это вор, который крадет труд других. Работающий же приносит пользу и душе своей и телу. Все работы хороши, лишь бы человек хотел трудиться. Железо, когда его оставляешь, ржавеет, а когда используешь, блестит. Так и человек: когда не исполняет заповедей Божиих, ржавеет. Тот, кто нерадит о телесном труде, будет ленив и в духовном. И я восхищаюсь вами, ведь вы делаете прекрасные вещи. Я часто восхищаюсь делами рук человеческих, например, радиоприемником и многим другим. Включаешь здесь, а слышишь голос из Америки, с другого конца мира. Ведь, так же и в духовном. Мы молимся, разговариваем с Господом отсюда, а Он нас слышит с небес. Удивительное дело. Но не будем превозноситься тем, что делаем. Поглядите на красивое платье.

Чья это заслуга, иголки или портнихи? Конечно, портнихи. Так-то и мы — иглы в руке Божией. Поэтому мы не должны превозноситься.

Заботьтесь о том, чтобы духовно расти. Каждый человек достигает того, чего хочет. Желание и усердие ведут его к духовному совершенствованию. Если человек захочет, может стать и святым. Бог нелицеприятен и не освящает лишь избранных, но тех, кто хочет этого и подвизается. И святость исходит от Бога лишь как награда за их желание. Мой старец Мисаил поднимался на гору прежде восхода солнца, возносил ввысь свои руки и опускал их, когда солнце уже садилось. А когда он возвращался домой, его рубашка была мокрой от слез и от пота. Он был семейным человеком, жил в миру, но обладал сильным желанием и усердием к духовному, потому и достиг того, что для других недостижимо.

Затем отец Иероним обратился к владельцу мастерской:

— Может, вам лучше сегодня больше не работать?

Было бы лучше, если бы вы закрыли мастерскую и все ушли.

— Но почему, старче? Разве сегодня какой-то праздник? Почему бы нам не работать?

— Нет, нет никакого праздника, я просто боюсь, как бы не случилось чего плохого. Сделайте, как вам Бог подскажет. Прощайте, Бог вас да благословит.

Владелец встревожился:

— Что за напасть с утра? Мы любим и чтим отца Иеронима, он святой человек. Но останавливать ли работу из-за одной плохой мысли? Нет, продолжим, и Бог да будет нам в помощь.

Не прошло и часа, как оглушительный грохот пронзил всю мастерскую. Взорвался паровой котел, и все рабочие мастерской получили ушибы или ожоги, к счастью, не очень серьезные. Все они попали в больницу, где позже их посетил старец, чтобы утешить и позаботиться о них, не делая и намека о происшедшем. Все дивились его любви, обходительности и прозорливости.

После мастерской старец отправился на другой конец города, по дороге, ведущей к тюрьмам Эгины. Он остановился у дома одной своей знакомой и позвонил в дверь.

Тотчас вышла хозяйка и встретила его с радостью.

— Добрый день, старче. Как дела? Зайдите, выпейте кофе.

— Нет, благодарю. Я заглянул лишь поприветствовать тебя. Как поживаешь, как муж и дети?

— Все хорошо, старче, слава Богу! Только вот муж мой больно суров: научился командовать в армии, а теперь ведет себя так и со своей семьей. Я устала от него, не могу больше терпеть и хочу с ним развестись.

— Послушай, сестра, не бывает развода, лишь смерть разводит. Представь себе человека с тяжелой ношей. Что ты сделаешь? Не поспешишь ли освободить его от груза, дать ему отдохнуть? Не так ли ты поступишь, сестра? Не возьмешь ли на себя по любви его ношу?

Позаботься возлюбить Христа нашего, и эта любовь научит тебя любить и ближних и подаст тебе терпение.

Подумай только о Христе. Его жертва крестная совершилась не от того, что мы его любим, а оттого, что Он нас возлюбил и пролил Кровь Свою, чтобы избавить нас от греха. Молись, и Господь тебе поможет. Преклони колени перед иконами и скажи Ему: «Сколько лет я огорчала Тебя, живя во тьме. Ныне подай мне немного света Твоего и не остави меня, Христе мой. Только Ты со мной. Люди сегодня любят, а завтра оставляют. Я овца стада Твоего словесного, и к Тебе прибегаю, Пастырю Доброму, взыщи меня, заблудшую, Боже, и помилуй меня…»

«Объятия Отча отверзти ми потщися», — пой это, когда можешь, и моли Бога даровать тебе терпение. Он Милосерд и услышит тебя, лишь только ты призовешь Его.

В это время к ним подошла женщина из соседнего дома. Она была родом с Пелопоннеса и недавно вышла замуж на Эгине. Ее душа жаждала найти хорошего пастыря, а о старце Иерониме и о его жизни она уже много слышала, но никак не решалась к нему подойти. Она видела, как старец время от времени посещает ее соседку и хотела с ним заговорить, но не решалась. Она слышала, что старец следует церковному календарю, и это смущало ее еще больше. Но в то утро случилось беда: заболел ее сын Павел и лежал с высокой температурой. Любовь к сыну пересилила смущение, и она робко подошла.

— Добрый день, отче, как дела?

— Слава Богу, ты кто?

— Я тут живу, напротив. Прошу вас, отче, у моего сына высокая температура, и он очень страдает, зайдите, прочтите над ним молитву.

— Проблема не с твоим сыном, а с тобой, — сказал старец, чувствуя пристрастную любовь матери к сыну, — но я пойду, посмотрю.

Они вошли в дом. Женщина была так рада приходу старца, что не знала, чем его и угостить.

— Что мне вам приготовить, отче?

— Сделай только кофе. Сладкий кофе. Чтобы нам сладко побеседовать.

Женщина поспешила на кухню и вскоре вернулась с двумя кофейными чашками.

— Ты очень любишь своего сына, но не беспокойся, он поправится.

— Я очень переживаю, отче, такая высокая температура, и я не знаю, что делать.

— Послушай: эта стена ни радуется, ни печалится. Мы — люди, и печалимся, и радуемся. Но печаль не должна над нами возобладать, поскольку большая скорбь ведет к отчаянию, а оно — самый страшный грех, ведь подразумевает отсутствие упования на силу Божию. Множество помыслов отягощает твой ум. Читай Символ веры и молебный канон Богородице. Выучи его наизусть. Когда поешь его, вникай в слова, моли, чтобы тебе помогла Богородица. Богоматерь и Честный Крест Христов хранят человека от козней дьявольских. Что бы то ни было, полчаса в день молись коленопреклоненно Богу. Когда сильно скорбишь, молись все время и не прекращай, пока не почувствуешь облегчение на душе. Бог видит наше усердие и веру и посылает Свою помощь. Если ты не почувствуешь ее, не прекращай молитвы. Он Милостив и даст ее, но Он хочет, чтобы мы сами у Него просили об этом. И еще. Не прекращай молитвы, пока не прольешь хоть каплю слез. А когда приходит умиление, не говори о том никому, дабы не потерять его. Умиление — это Божественный дар. Символ веры читай часто, много раз в день. И не только на повечерье. Я его читаю пять-шесть раз. Как только возникают помыслы, я произношу «Верую…», и помыслы исчезают. Собирай мысли в молитве и не рассеивайся. Великий грех, когда ум во время молитвы отходит от Бога. На сегодня хватит. Пойдем теперь посмотрим на твоего сына.

Он подошел к кровати ребенка, взял его за руку и прочел молитву о болящем.

— Не беспокойся, он будет здоров. Только, прошу тебя, никому не говори, что я прочел молитву.

— Сердечно благодарю, отче. Я получила большую пользу от ваших слов. Могу ли я прийти к вам в келью когда-нибудь?

— Какая польза тебе от меня, старого грешного монаха? Лучше не трать время, а молись. Но я вовсе не отказываюсь, если у тебя будет нужда и желание прийти, пожалуйста. Богородица да поможет тебе и да сохранит тебя Промысл Божий.

И он вышел из дома. Женщина в растерянности наблюдала, как он уходил. Волны неизреченной радости бушевали в ее груди от такой утешительной встречи. «Что это за человек, Боже мой! И я так долго не шла, чтобы с ним познакомиться», — подумала она и пошла взглянуть на сына. Но тут ее ожидало еще большее изумление! Малыш уже был на ногах и играл в свои игрушки. Она измерила ему температуру и убедилась, что он совершенно здоров. Не выдержав, она расплакалась, а затем подошла к иконам и поблагодарила Бога за такую великую Его милость, явленную ей сегодня. С этого времени она стала преданной ученицей старца.

А старец торопился на рынок. Когда он проходил мимо рыбных рядов, то первый рыбак, увидевший его, закричал:

— Старче, добрый день, благослови. Иди, я тебе дам немного рыбы.

И он тотчас сунул ему в мешок бумажный пакет с рыбой.

— Возьми и у меня немного, старче, — упрашивает его следующий, кладя ему рыбу.

Подобным образом ему дали рыбу еще два-три продавца. Идя вдоль рядов, старец остановился около рыбака, который, согнувшись, перебирал рыбу. Он притворился, что не видит старца, и остался согнутым над рыбой. В какой-то момент он поднял голову и увидел, что старец за ним наблюдает с улыбкой.

— Послушай, — сказал отец Иероним, — я знаю, о чем ты сейчас думаешь: ну, зачем ему столько рыбы? Послушай, дорогой. Я ведь не прошу рыбы ни у тебя, ни у других. Ты, если хочешь, даешь, не хочешь, не даешь. Я из того, что мне дают, кое-что ем, а остальное отдаю. До свидания, и да благословит тебя Бог.

И с этими словами старец ушел.

Рыбак остался сидеть с открытым ртом. Он много слышал об этом батюшке, но что он читает мысли — это было неимоверно. И правда, он настоящий святой. С того времени каждый раз, когда старец проходил по рынку, рыбак старался положить в его мешок и свою часть.

Старец пошел мимо рядов с зеленью. И здесь тоже продавцы клали в его мешок понемногу фруктов. Отец Иероним каждому говорил доброе слово и давал свое благословение.

Теперь он шел вдоль набережной. Остановившись, он подозвал к себе владельца трактира, сидевшего перед дверью и чем-то расстроенного.

— Иди сюда, знаю, что с тобой стряслось, что ты в отчаянии. Не беспокойся — все уладится. Потерпи и увидишь, что была туча, да прошла. Твоя жена хорошая, но дьявол всех нас соблазняет. Когда ты видишь, что не можешь с ней договориться, не настаивай. Только не дозволяй себе ненавидеть ее, а молись о ней. Молитва утешит и подаст тебе силы. Только горячо молись.

Когда я молюсь о брате своем, мое сердце горит. Я не могу на молитве не принести в жертву части себя. Я так утомляюсь после молитвы, что у меня даже нет сил поговорить с людьми. Думаю, что та молитва, которая совершается без горения сердца от любви и боли сострадания, не доходит до Бога. Прибегай к молитве, как малое дитя к матери, с любовью. Возможно ли, чтобы была любовь, когда кто-нибудь вынуждает ребенка идти к матери? Так и ты возлюби Бога настолько, чтобы любовь твоя тебя подтолкнула в объятия Божий в молитве. Молитва утешит тебя и ей поможет. Я иду, а ты передай ей мое благословение.

Как только старец отошел, владелец трактира расплакался. И верно, он бы не так обрадовался, если бы увидел Ангела, как он обрадовался тому, что услышал от старца. Произошла семейная ссора, и его мучили черные мысли. Он чувствовал тяжесть на сердце, а в душе воцарилось отчаяние. Теперь же, когда он встретился со своим духовником, его сердце смягчилось, вернулись тишина и спокойствие.

Проходя по набережной, старец неожиданно услышал, как кто-то произнес страшное богохульство. Это был электрик, привыкший с раннего детства по любому поводу так выражаться. Тотчас старец подозвал его к себе и сказал:

— Прости, брат. Я знаю, что ты с детства произносишь такие богохульства, не задумываясь, а в глубине души ты человек хороший. Прошу тебя об одном одолжении. Вот я встану перед тобой, а ты начни поносить меня громко, долго, пока не устанешь, чтобы ничего не осталось, чтобы не нашлось ничего для следующего раза. Какой смысл в том, чтоб хулить Божественное? Бог нам все дал. Когда тебе другой дает стакан воды, ты благодаришь. А Бог нам столько всего дал: глаза, чтобы видеть мир, уши, чтобы слышать, и все чувства. Неужели не следует благодарить Его? Или, может, мы оплатили счет за эти дары Его? Нет, конечно. Итак вместо того, чтобы Его прославлять и благодарить за все благодеяния, полученные нами даром, неужели мы станем поносить Его?

— Ты прав, отче. Прошу прощения, я больше не буду так говорить, — ответил электрик и отошел с поникшей головой.

Старец пошел дальше вдоль набережной. Два рыбака сидели за столом и разговаривали. У них не было денег даже на то, чтобы заказать себе кофе, и они выглядели отчаявшимися. Старец подошел к ним, поприветствовал и вступил в разговор. Выбрав момент, чтобы они не увидели, он оставил на столе немного денег и тихо ушел. Они, не сказавшие старцу и слова о причине своей скорби, были поражены как его любовью, так и его проницательностью и вежливостью.

А тем временем отец Иероним свернул с набережной в переулок. Пройдя немного, он остановился у двери, постучался и зашел в дом. Там молодая вдова старалась успокоить своих детей, изголодавшихся и просящих есть. У нее трое детей, она не могла пойти работать и не знала, чем их накормить. Поприветствовав старца, она предложила ему сесть.

— Как, сестрица, ты справляешься с детишками?

— Как справляюсь, отче, да разве вы не видите? Большое несчастье меня постигло, и я уж не знаю, как мы будем жить дальше.

— Я знаю, потерпи, и Бог тебе поможет. Всю надежду надо возлагать на Господа, и Он нас не оставит. Необходимо иметь твердую веру в Него. Мы временны в жизни сей, и ничего у нас нет. Где муж твой? Умер. Ушел, перешел туда, где истинная жизнь. И мы да будем стремиться туда же. Все земное тленно, все мы здесь оставим. Только душа наша бессмертна. Не завидуй ничему. Избегай, насколько можешь, мира, чтобы спастись, ведь столько поводов ко греху. Избегай их: береги глаза, уши, язык, руки. Не прельщайся яркими и красивыми одеждами. Одна женщина на моей родине осталась молодой вдовой, будучи очень красивой, и чтобы на нее не обращали внимания, она носила старые платья и пачкала свое лицо сажей. Необходимы внимание и молитва, и Бог тебя не оставит. Да, и еще: если другой дает тебе что-нибудь, то не отказывайся, иначе ты и его лишишь награды, и сама не придешь ко смирению. Я, когда мне дают что-нибудь, никогда не отказываюсь. Что мне нужно, то я оставляю себе, а что не нужно, отдаю другим. Когда я отдаю деньги или фрукты, то превозношусь, но когда вынужден протянуть руку и просить, тогда смиряюсь.

Затем он встал и скромно положил на стол бумажный пакет с рыбой, фрукты, немного денег и ушел.

Женщина его поблагодарила и попросила навещать их время от времени.

Он продолжал двигаться по переулку и остановился у другой двери, положил у входа рыбу и фрукты, позвонил в дверь и быстро ушел, чтобы его не увидела бедная женщина, которая открыла на звонок и нашла продукты, посланные Богом. Старец шел по тому же переулку, останавливаясь еще в нескольких местах, пока он не раздал все содержимое своего мешка. Теперь, освободившись от ноши, он направился в свою келью. По пути остановился у дома на правой стороне дороги, постучал, и ему тотчас открыла дверь пожилая женщина с измученным лицом. Старец положил ей в руку деньги:

— Один человек дал мне эти деньги, а они мне не нужны. Пожалуйста, возьми их, они тебе сегодня понадобятся.

Женщина взяла деньги и поблагодарила его. В этот же вечер ее беременная дочь неожиданно была вынуждена отправиться в родильный дом, и деньги, данные старцем, были единственным ее достоянием.

Старец шел дальше. Ему навстречу, напевая, шел молодой человек. Как только они поравнялись, старец сказал:

— Молодец, хорошо поёшь![3]

— Я не ною духовное, отче, а так, просто напеваю мирские песни. Я неграмотен и не умею петь псалмы.

— А мирские песни как ты выучил? Слушай: если будишь стремиться к духовному, то и научишься петь духовное. Взращивай в себе это стремление. У тебя отличный голос, и ты бы стал замечательным певчим.

Наконец, старец добрался до своей кельи, но прежде, чем он переступил порог, к нему подошла женщина и попросила:

— Помогите мне, отче, я бедная вдова, у меня пять детей-сирот. Мне совершенно нечем накормить их.

— Знаю, что ты вдова и бедная. Но у тебя есть пять золотых лир, почему ты их не тратишь на детей?

Женщина побледнела: о ее скрытых пяти лирах никто не знает. Как же батюшка говорит ей об этом?

— Прости, отче, ты прав, — пробормотала она и с опущенной головой ушла, рассказывая затем всем знакомым, что этот батюшка все знает от Бога.

Наконец, он вошел в свою келью. Там его уже ждали несколько духовных чад, пришедших посоветоваться и исповедоваться. Он всех их поприветствовал и сказал монахине Евпраксии:

— Монахиня, ты угощала их кофе и лукумом?

— Да, старче. Иди, я приготовила трапезу. Я займу гостей, ты иди поешь, а после примешь их для беседы.

— Нет, монахиня, прежде, чем есть, я поговорю с ними. Он очень любил людей и так заботился о их душевном совершенствовании и духовном преуспеянии, что предпочел остаться голодным до тех пор, пока их не наставит.

Он вошел в свою келью, пробыл несколько минут один и затем позвал к себе тех, кто пришли первыми. Это была супружеская пара, которая часто его посещала, поскольку отец Иероним был их духовником.

Между супругами установилось тайное соглашение: ничего друг от друга не скрывать и все исповедовать старцу. Однажды жена решила отложить немного денег, чтобы подать милостыню одной сильно нуждающейся семье, и, поскольку в то время у них самих было трудно с деньгами, она боялась, что муж ей этого не разрешит.

Как только они вошли в келью и подошли под благословение, старец встретил их следующими словами:

— Добрый день, — сказал он мужу и повернулся к его супруге, — добрый день, госпожа воровка! Разве вы не договаривались между собой ничего друг от друга не скрывать? Это хорошее дело. Так зачем же ты спрятала деньги? Или думаешь, что, если б ты попросила их у мужа, он бы тебе не дал?

— Простите, старче, я больше так делать не буду, — ответила «воровка».

Муж был в недоумении. Жена рассказала ему о случившемся, и они оба в очередной раз подивились прозорливости старца.

— На моей родине, — продолжал старец, — был один иеромонах по имени Серафим. Кроткий, смиренный, он вел подвижническую жизнь. За месяц до смерти он был оповещен о своей кончине, позвал нас к себе и сказал: «Я прошу вас и даю вам заповедь: всякого человека учите умиленной молитве. И тому, кто стучит к вам в дверь, прося милостыню, даже если у вас нет ничего, хоть копейку, хоть луковицу дайте ему, чтобы он не ушел с пустыми руками».

Сейчас не осталось таких людей, а на Востоке у нас много их было. Там люди очень любили молиться. Мне известны такие, которые не могут и часа провести без молитвы. И если по какой-то причине они не могут молиться, то это время для них является настоящим мученичеством. Другие поднимают руки на молитву вечером и опускают утром, а иногда проводят и целые сутки в молитве.

Когда я был маленьким, то часто спал не дома, но в церкви, чтобы там молиться. В молитве заключается великая сладость, но необходимо подвизаться, чтобы ее ощутить. Я каждую ночь молюсь за себя и за весь мир, поминаю и жителей моей родины. Я поминаю их имена с одного края села до другого, а затем всех знакомых. Ни одного имени не пропускаю. Господь заповедует нам затворять дверь и молиться. И вы старайтесь красть время у разных своих занятий, чтобы помолиться. В духовном необходимо быть воришкой, использовать время. С усилием стяжевается Царство Божие. Вы ощутите величайшую пользу от молитвы. Но не прекращайте молитвы, не пролив хотя бы одной капли слез.

— Как же нам обрести слезы, старче? Наше сердце черство, как камень.

— Нужно сильно любить Христа. Не столько из-за будущих благ или за Его благодеяния нам, но потому, что Он есть Любовь. Тот, кто преуспел в духовном, когда падает, не думает о наказании, но мучается душой из-за того, что опечалил Бога. Мы всех должны любить и помогать им по силам, но наш ум должен быть устремлен только к любви Божией. Не привязывайтесь особенно к людям, поскольку они могут проводить нас только до гроба. Сегодня люди нас любят, а завтра забывают. Исключительно Богу нужно предать себя. Если мы будем сильно привязаны к людям, то что оставим для Бога? Если будем любить Бога и горячо молиться, то придут и слезы. Но и особо молитесь, чтобы Господь даровал плач. Внемлите словам молитвы из повечерия «Помилуй мя, Боже…» и старайтесь собрать ум в слова молитвы. Говорите: «Даруй любовь в души наши, Боже наш, и не остави нас. Мы — творение рук Твоих, хотим подвизаться, но не можем. Укрепи нас, только Ты можешь нам помочь. И если Ты захочешь, мы спасемся. Помилуй нас, Боже наш, мы одни, и нет у нас заступника. Ты сам заступи нас». Многие произносят эту молитву, но не получают пользу. Молиться надо со страхом Божиим, а не по привычке. Молитва очень сладка, поскольку соединяет с Богом, но нужно ее почувствовать, умилиться. А умиление в молитве зависит не только от нас, но от Бога. Он когда хочет, дает. Для нас достаточно быть усердными к молитве. И другое: если хотите, чтобы вас услышал Господь, никогда не обижайте человека. Пусть ваши слова будут мирны, сладки, смешаны с медом.

— Что еще нам надо делать, старче, для духовной пользы?

— Читайте Священное Писание и святых отцов. Особенно рекомендую вам читать св. Исаака Сирина, хоть по странице в день. Это как зеркало: там вы найдете себя, а когда читаете, спрашивайте себя, делаю ли я это?

И старайтесь положить начало деланию. Такова цель всех книг — научить нас добродетели. Я очень люблю святого авву Исаака. Он мне как старец. Часто мне говорит монахиня: «Старче, давай я буду тебе читать, ведь ты плохо видишь», а я ей отвечаю: «Попробую сам, поскольку так я больше воспринимаю. Тот, кто читает, подобен жнецу, а тот кто слушает, — человеку, собирающему оставшиеся на поле колосья.

— Старче, такой-то мне нагрубил и меня расстроил, и я чувствую смятение в душе, что мне делать?

— Послушай, продавец зелени приглашает купить то, что есть у него в корзине. Так и ты, если будешь стараться иметь добрые мысли, то и исходящие из твоих уст слова будут добрыми. Никогда не говори плохого слова, поскольку оно остается. Перец не станешь есть как сахар. Однажды один монах стал харкать кровью, и его спросили: «Что с тобой произошло?» Он ответил: «Мне сказали язвительное слово, и оно во мне стало кровью». Велик подвиг христианский — или спасешься или погибнешь. Молись за другого, чтобы его вразумил Господь, ведь если б он был разумен, то не злословил бы. «Мы, сильные, должны немощи немощных носить». Молитва смягчит сердце твое, и ты успокоишься. Ладно, идите теперь, а то меня другие ждут. Да сохранит вас Божественный Промысл.

— Благодарим, старче. Молитесь за нас.

— Я буду молиться о вас, но знайте, что, если вы сами не будете молиться, Бог не услышит и моей молитвы. Если я позвоню и вы не возьмете трубки, то кто услышит мой голос? И вы должны молиться, чтобы Бог услышал мою молитву.

— Благословите, старче.

— Бог да благословит вас предстательством Богородицы.

Как только из кельи вышли супруги, зашли трое юношей и подошли под благословение.

— Благословите, старче.

— Господь благословит. Садитесь. Как течет ваша духовная жизнь? Вы подвизаетесь? Необходимо внимание и молитва. Будьте внимательны к своим чувствам. Где бы вы ни были, дома или в дороге, молитесь. Не смотрите с любопытством по сторонам. Я, когда иду от Эгины в свою келью, не смотрю ни на окна, ни на двери. Можно, и не хотя, что-нибудь увидеть и соблазниться. Я несколько раз, пока не дойду до кельи, читаю «Символ веры». И вы делайте так же: когда идете по дороге, то произносите «Символ веры» или любую другую молитву, и Бог сохранит вас от искушений. Не вникайте, не слушайте и не смотрите на то, что вас не касается. Будьте внимательны к себе, к своим действиям и одежде. Если кто-нибудь соблазнится вашим поведением, то вы отдадите за него отчет в день Судный. Имейте такое жизненное правило. С каким бы человеком вы ни встретились, старайтесь или получить от него духовную пользу, или сами его наставить, в противном случае уходите. Избегайте пустословия. Уже сорок лет, как я стал клириком на Эгине, и за все это время я ни разу не садился есть за стол в гостях. Когда настаивают, я могу выпить чашку кофе, но не более. Дерзость и свобода в обращении ослабляют бдительность человека, и постепенно подкрадывается искушение. Поэтому лучше избегать всего такого. А когда вы чувствуете, что может возникнуть искушение или соблазн, то, не раздумывая, уходите подальше. Никогда не позволяйте телесному возобладать над духовным. Будьте внимательны к своему уму: не допускайте, чтобы что-либо им овладело и отвело его от Бога. Если во время молитвы вы вспомните меня или кого-нибудь другого, тотчас прогоняйте это воспоминание, иначе этот человек станет величайшим вашим врагом.

— Старче, как нам сохраниться от греха?

— Будьте внимательны к своим помыслам, противьтесь им. Они не легко оставляют человека, но постоянно приходят и борют его. Вы же старайтесь их изгонять. Приходит злой помысл и советует вам сделать что-нибудь, а вы говорите: «Нет, я этого не сделаю», а будет настаивать, и вы настаивайте. Имейте силу его прогнать. Если вы не делаете того, что вам советует помысл, то это не грех. Грех — это действие, а не прилог помысла. Но необходимо внимание, ведь очень часто помыслы исходят от нас самих, от наших страстей. В большинстве случаев, если ты не подашь повода, то сам по себе помысл не придет. Например, если ты посмотрел зло или с любопытством на что-то, тогда то, что ты увидел, придет в помыслах вечером, и особенно во время молитвы, чтобы тебя мучить. И помыслы становятся нашими страстями, если мы с ними не боремся. Если мы не избегаем причин страстей, то неизбежна брань. И тогда нам нельзя оставаться безразличными, но сражаться. В таких случаях, конечно, брань будет суровее. Необходима напряженная борьба, чтобы победить помыслы. Поэтому лучше избегать причин страстей, для чего требуется большое внимание. Если вы невнимательны и позволяете помыслам укорениться, то вас измучает брань. Тотчас прибегайте к молитве. Молитва — это величайшее оружие: перекреститесь и скажите: «Пресвятая Богородице, спаси нас» или «Кресте Христов, спаси нас силою твоею». Если вы призовете Господа и Богородицу и помолитесь со смирением, то скоро освободитесь от злых помыслов. Но и тогда не следует успокаиваться. Молитесь постоянно, чтобы избежать этой брани помыслов. Пусть ум ваш будет устремлен к духовному так, чтобы всему, что вы видите и слышите, придавать духовный смысл, и тогда враг не найдет к вам подхода и удалится. Будьте внимательны и в другом. После какого-нибудь хорошего дела или после духовной радости остерегайтесь гордого помысла, поскольку иначе вы не только потеряете то, чего достигли, но и испытаете сильную брань. Враг завистлив, и если ему не удается воспрепятствовать доброму делу, то он старается очернить его помыслами гордыни. Если вы не прогоните этих помыслов, то Бог попустит вам падение, чтобы вы смирились. Сатана был изгнан из рая не за какое-нибудь злое дело, но за свою гордость.

Старец ненадолго остановился и затем, обращаясь ко всем троим, спросил:

— Не скажете ли вы мне, что сильнее, огонь или вода?

— Гм… вода, старче, — ответил один.

— А если у нас большой костер, погаснет ли он от одного стакана воды?

— Нет, старче, огонь сильнее, — сказал другой.

— Но, если маленький огонек, и на него вылить банку воды, не погаснет ли он?

— Да, старче.

— Итак, ни вода, ни огонь не сильнее, но их количество.

Так и в духовном: если в нас будет преобладать мирское, то оно заглушит духовное. Но если ум будет обращен к духовному, то он возобладает над темным.

На Востоке был один батюшка с замечательным голосом, к тому же он играл на скрипке. Однажды его пригласили на брак вместе с епископом. За столом его попросили спеть что-нибудь, но он постеснялся. Другие поняли это и попросили епископа позволить ему спеть что-нибудь. Епископ разрешил, и батюшка начал петь. Он до того разошелся, что никак не останавливался. Тогда епископ сказал ему: «Достаточно, кончай». А батюшка снял камилавку и положил ее на стол со словами: «Владыко, только это тебе подвластно. Меня теперь никто не может остановить». Подобен ему и тот, кто ощутил сладость молитвы. Никакая сила не может помешать ему молиться.

Нужно подвизаться, чтобы увеличить свою любовь к Богу. Если не можете приобрести рубль, то приобретите хотя бы копейку. Добродетели не легко приобретаются, нужна борьба. И знайте, что если мы быстро достигли добродетели, то быстро ее потеряем, но если с трудом ее получили, то она не уйдет.

Имейте настойчивость. Иное дело упрямство, и иное — настойчивость. Упрямство — недостаток, но если его обратить к духовному, то оно становится добродетелью. Старайтесь приобрести это божественное усердие. Если в духовном вы не будете терпеливы и настойчивы, то быстро сломаетесь и оставите подвиг при первых же трудностях. Не ожидайте в своей жизни одних радостей. На жизненном пути больше шипов, чем цветов. Поэтому вам необходимо быть крепкими, чтобы ничто вас не поколебало. Если и все колеблются, и если все вам препятствуют, то не бойтесь, лишь бы вам самим быть сильными и иметь в себе Христа. Опасность исходит от нас самих, а не от кого другого.

Все зависит от нашего желания: рука не может украсть, если я не хочу. То, что делается без твоего желания и воли, не имеет цены. Надо знать и не делать, чтобы это стало добродетелью. Если вы захотите, то вас посетит благодать Божия. Если оставить окно открытым, то комната наполнится светом, но если оно закрыто, то, сколько бы ни было света снаружи, ему никак не проникнуть внутрь. Все зависит от нас, от нашего желания. Я вас наставляю. Если вас это не волнует, и вы не слушаете, то вы сами пострадаете. Я бросаю вам яблоко, если вы его не любите, то я не виноват.

— Старче, как часто нам причащаться?

— Причащайтесь часто, но не чаще, чем по разу в неделю. Научитесь жаждать Господа, но прежде обязательно прочтите молитвы перед причастием, углубляясь в смысл их слов. Они помогут вам ощутить сокрушение и пролить слезы. Без слез не причащайтесь.

Один из троих имел особое призвание к священству. Старец обратился к нему:

— Подвизайся со смирением и проси, чтобы Бог сподобил тебя, если есть на то Его воля, послужить Ему в алтаре. Ты еще молод и не можешь постигнуть величия священства. Святые по глубокому благоговению избегали священства, не потому, что не любили его; некоторые даже доходили до того, что отрезали себе части тела, только чтобы их не вынуждали принимать священство.

Велико достоинство священства. Тот, кому предстоит рукоположение, должен быть безупречен. Феофилаки Болгарский говорит, что, если кто и птичку убил, не может стать священником. Священник должен быть во всем примером, ведь что бы он ни делал, за ним наблюдают другие. Даже шаги и жесты его должны быть скромными. Когда ты находишься в компании и видишь, что другие знают больше тебя, то не говори, но слушай. Когда же другие слабее тебя в вере, то ты обязан говорить, но ровно столько, сколько можешь сказать полезного. Куда бы ты ни пошел, ищи пользы духовной. Все скверное и искусительное оставь и не обращай на это никакого внимания. Всем будь признательным и благодарным, но в то же время избегай всех. И когда ты в мире и хочешь помолиться, то молись про себя. В духовном мы должны быть «воришками» и использовать каждую свободную секунду. Люби весь мир, но не чрезмерно, а во время молитвы изгоняй всех вон из ума, чтобы быть с одним Богом. Будь внимателен к своим чувствам. Как в доме мы закрываем окна и двери, так и в духовном нужно беречь чувства, чтобы сохранить душевное благополучие. Но необходимо заботиться и о телесном здоровье, чтобы иметь силы заниматься духовным. Достаточно, пошли поглядим, что приготовила нам монахиня. Садитесь, поедим все вместе, ведь прошел уже час, и вы проголодались.

— Ничего, старче, мы пойдем.

— Нет, где ваше послушание? Покушаем вместе. Здесь ничего особенного нет, что Бог послал.

Они пошли на кухню, где монахиня Евпраксия накрыла на стол. Старец попросил ее подать еще три порции, благословил трапезу, и все сели есть. Поев немного, старец опять стал наставлять ребят.

— Старче, ведь ты почти ничего не съел, поешь еще, — сказала монахиня.

— Монахиня, мы еще завтра поедим.

Он был очень воздержанным в пище и любил пост, никогда его не нарушая, даже когда болел. Мяса он вообще не ел, и никогда его не волновал состав пищи, что ему приносили, то он и ел. Но, как и все святые, будучи строг к себе, он был снисходителен к другим. Он не любил чрезмерностей в посте, большее значение он придавал духовным добродетелям.

Старец продолжал свои наставления:

— Поститесь по силам, в соответствии со своим здоровьем. Разве вы можете поднять стокилограммовую гирю? Нет, конечно. Сколько можете, столько и поднимайте. Масло ешьте каждый день, кроме среды и пятницы.

Все делайте в меру, только смирение пусть будет у вас чрезмерным. И не оставляйте молитвы. Как бы вы ни устали, но полчаса провести в молитве сможете. Питайте ваши тела так, чтобы прожить до ста лет, но о душе заботьтесь так, как будто завтра умрете.

Тем временем опять постучали в дверь, и монахиня Евпраксия пошла открывать. Она вернулась и сказала, что пришли две молодые женщины.

— Скажи им, пусть немного подождут, — попросил старец, — а пока угости их кофе с рахат-лукумом. А вы идите, — сказал он молодым людям. — Будьте внимательны по дороге. И ваши друзья пусть будут внимательны. Хорошо иметь друзей, но избегайте частых встреч. Ведь, говоря о духовном и душеспасительном, легко перейдете к болтовне и потеряете покой. Любите других, но разумно, не чрезмерно. Когда кран течет без остановки, то его надо чинить. Будьте рассудительны. Соль делает пищу приятной на вкус, но если положить ее лишком много, пища становится чересчур соленой и несъедобной; если же вовсе не положить соли, то пища будет пресной и несъедобной. Во всем нужна мера. Бог и Богородица да будут с вами, и Божественный Промысл да сохранит вас.

Все трое поклонились старцу, подошли под благословение и вышли. Старец вышел их кельи, поприветствовал женщин и сказал:

— Посидите с монахиней, я немного отдохну, а затем вас позову.

Он вошел в келью. По уверению монахини Евпраксии и как он сам нам говорил, после каждой беседы старец хотел уединиться ненадолго для молитвы. Те слова о людях, «которые не могут провести без молитвы некоторого времени», конечно, относились к нему, и лишь по своему смирению он говорил об этом в третьем лице. Эти промежутки времени посвящались молитве и Божественному созерцанию.

Примерно минут через двадцать он их позвал и начал свою, беседу, обращаясь к одной из них, вдове:

— Как поживаешь? Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз. Позаботься возрастить в себе усердие к духовному и молись, поскольку тебя ожидают брани. Не носи красивых одежд, чтобы уберечься. Когда человек хочет подвизаться, возникает множество разных препятствий. Избегай поводов к искушениям. Дьявол будет бороть тебя, поскольку ты столько лет в миру жила по его воле. Он будет бороть тебя, но от тебя зависит его победа или поражение. Без твоей воли он ничего не может сделать. Святые мученики, св. Екатерина, св. Варвара и другие держали в руках крест и говорили: «Кресту поклоняемся, не хотим греха». Тот, кто любит Христа, должен взять Крест Его и следовать Ему. И так ты умертвишь свои страсти. Не бойся, начало сложно, поскольку надо изменить жизнь, уйти из мира и стать Христовой, чтобы иметь в себе Царство Его. Но когда ты этого хочешь, то «невозможное у людей возможно Богу».

— Как мне спастись, старче?

— Апостол Павел говорит «многочастне и многообразие», то есть, каждый человек спасается в зависимости от своего желания и подвига. Соблюдай заповеди Божии.

Один юноша пошел учиться, чтобы стать умным, но не смог и решил вернулся домой. Возвращаясь, на дороге, рядом с деревней, он увидел, как женщина брала из колодца воду. Он подошел ближе и заметил, что за долгие годы веревка оставила на камне след. Тогда он задумался: «Почему же я не могу стать умным?», решил вернуться и продолжить учебу. Так и ты имей твердое желание быть усердной и терпеливой в подвиге, и спасешься. Никогда не приходи в отчаяние. Нет греха, которого бы Бог не простил, поскольку у Него бездна милости и сострадания. Гордость же и отчаяние исходят от дьявола. Почему ты отчаиваешься, если существует Долготерпеливый Господь? Даже если ты совершишь смертный грех, то не отчаивайся. Скажи: «Боже мой, прости меня». Отчаяние — это великий грех, это неверие. Держи ум свой во аде, но пусть никогда не возобладает над твоей душой отчаяние.

Один монах, которого сатана смущал помыслами отчаяния, ответил: «Что ты меня пугаешь? Если я и в аде окажусь, то все равно над тобой буду».

— Но как избежать отчаяния, старче? Я очень немощна и действительно много раз думала, что не спасусь.

— Когда есть истинное покаяние, то отчаянию нет места в человеческой душе. Даже и Иуда-предатель спасся бы, если б покаялся. Но он не покаялся. Когда есть познание своей греховности, то приходит и покаяние. А покаяние должно быть искренним, с сокрушением сердца. Настоящее покаяние и сокрушение сердца приносят моментальные результаты. Вот я смотрю на запад, т. е. грешу, но стоит мне повернуть голову на восток, — покаяться, — и я становлюсь праведником. Но покаяние должно быть постоянным, непрекращающимся. Если апостол Павел называл себя не просто грешным, но и грешнейшим всех людей, хотя и сподобился при жизни вознестись до третьего неба, то что сказать нам? Поэтому я и говорю, что нам следует всегда каяться. Давид согрешил, но затем всю свою жизнь говорил: «Помилуй мя, Боже». И спасся. Нет греха, побеждающего милосердие Божие. Сколько бы раз ты ни пала, восстань. Бог простит тотчас, лишь бы ты искренне покаялась.

— Старче, меня очень часто одолевает лень, так что мне не хочется ничего делать. Как мне с этим бороться? — Спросила другая девушка.

— Когда нас борет сатана, то и мы должны его бороть. Самое наше мощное оружие — молитва. Не пренебрегай нападением, но тотчас преклони колени и помолись горячо Богу, и ты сразу почувствуешь силы. Молитва — собеседование с Богом. Когда мы ощущаем радость молитвы, то чувствуем духовное ликование, — предвкушение жизни райской. Нужно подвизаться, чтобы почувствовать эту радость. И если вы будете сильно подвизаться, то Бог вам даст ее. Молитва возводит к Божественному созерцанию. Мисаил, мой старец, когда молился, то весь начинал светиться, и тогда он уже молился не словами, но умом. Слова — как щепки, потребные лишь до тех пор, пока не разгорится огонь. Но когда огонь появится, т. е. когда придет сокрушение и умиление, тогда человек уже не может говорить. Он чувствует и слышит в себе Бога. И тогда приходят слезы. Это великий дар. Тогда человек оставляет тело и говорит только сердцем, желанием, воздыханиями неизглаголанными.

— Вы нас слишком превозносите, старче. Как нам, неопытным и ленивым, приобрести умиление и слезы?

— Чтобы пришли слезы в молитве, сердце должно быть чистым, без помыслов. Молитва изгоняет помыслы. Когда мы оставляем молитву, то помыслы начинают нападать. Некоторые говорят мне: «Мы не чувствуем умиления в молитве, что нам делать?» Я же отвечаю: «Так вы не молитесь хорошо. Предстаньте пред Господом во смирении, просите Его, плачьте и молите о милости. И тогда придет сокрушение сердца, и вы почувствуете умиление. Без слез не прекращайте молиться и вникайте в то, что говорите. Как бы ты ни устала, молись полчаса, хоть лежа в кровати. Когда твой ум с Богом, то, где бы ты ни находилась, в дороге, дома, на кровати, ты можешь молиться. А если ум скитается по земле, то, даже если ты в церкви находишься, не почувствуешь умиления и молитва твоя будет сухой и формальной».

— Я стараюсь как-то молиться, старче, но не могу собрать ум, он убегает то туда, то сюда.

— Послушай: береги глаза и уши свои, чтобы тебе не видеть и не слышать ничего плохого, ведь все то, что ты увидела или услышала, во время молитвы возобновится в памяти и будет рассеивать твой ум, препятствуя тебе соединиться с Богом. Так же и в церкви. Мы ходим туда, чтобы молиться. Если мы находимся в церкви, а ум наш скитается по другим местам, то это не принесет нам никакой пользы. Подобно тому, как пойти к врачу и не слушать его советов. Поэтому прежде, чем пойти в церковь, необходимо подумать, зачем мы туда идем, и постараться очистить ум от ненужных мыслей.

В этот момент раздался стук в дверь и вошла монахиня:

— Старче, пришел господин такой-то с батюшкой.

— Хорошо, пускай подождут немного, я их позову.

И, обращаясь к девушке, он продолжал:

— Я очень устал. Но что делать? Я чувствую себя должником перед всеми. Я не делаю добра людям, но Бог да вменит мне те несколько слов, какие я говорю, в милостыню. Ладно, идите. Приходите, когда сможете. Не оставляйте молитвы. Сколько бы дел у вас ни было, находите время, хоть полчаса в день, для молитвы. И будьте внимательны, чтобы не пренебречь духовной частью. Все остальное временно и не соединяет нас с Богом. Бог и Матерь Божия да пребудут с вами.

Девушки ушли, и старец позвал к себе двух новых посетителей. Как только они вошли, старец попытался поклониться священнику и поцеловать ему руку, но тот удержал его, сам поклонился, и они поцеловали руки друг другу.

— Благословите, старче, нам следует вам кланяться, а не наоборот.

— Послушай, я почитаю священство, а добродетель известна лишь Богу. Священство — это величайшая милость, но и огромнейшая ответственность, какой только может сподобиться человек на земле.

— Как вы себя чувствуете? Долго же я вас не видел!

— Слава Богу за все. Я молю Бога, чтобы Он не забрал мою душу прежде, чем я смогу искренне покаяться. Ведь Господь хочет искреннего покаяния, нелицемерного. Два старца однажды поругались, и один пошел просить у другого прощения, но не искренне и смиренно, не от всего сердца. Другой был рассудителен, понял это и не простил его. Тогда первый пошел к духовнику и сказал: «Я поругался с таким-то, и, хотя я прошу его прощения, он не прощает. Что мне делать?» Духовник ответил: «Ты не просишь от сердца, поэтому он тебя и не прощает». Немного спустя он пошел с искренним покаянием и сказал: «Я виноват, прости меня». И тогда тот простил. Так и Господь, не слова слушает, а на сердце смотрит. Так что, пока есть время, да позаботимся о покаянии.

Прежде смерти приходит глас Господень и определяет человека или на спасение или в погибель. С последним издыханием ставится печать. Поэтому человек должен всегда быть в покаянии и молитве. И Бог, видя нашу печаль о грехах, дает радость. Это радостотворная печаль, как ее называли святые отцы. Нет сладостнее жизни, чем жизнь духовная. Любите Христа. Сегодня мы живем; завтра или послезавтра, может быть, уже не будем жить. Никто не знает часа смерти. А там, где мы окажемся? Там мы захотим вернуться к жизни, чтобы больше подвизаться, больше каяться, сильнее любить Христа, но не сможем. Так хотя бы отселе будем стараться не опечаливать Господа. «Ныне время приятное, ныне день спасения». Будем повторять почаще: «Овча есмь словесного Твоего стада и к Тебе прибегаю, Пастырю доброму, взыщи мя, заблудшего, Боже, и помилуй мя… Объятия отча отверзти ми потщися, блудно мое иждих житие»… Ах, до чего прекрасна духовная жизнь! Если бы знали люди, что они теряют своей нераскаянностью, то оставили бы города и побежали бы в горы молиться.

Каждый вечер прежде, чем лечь в кровать, проанализируй, как ты провел день, подумай, обрадовал ли ты или опечалил Бога: твоя совесть тебе подскажет. Если ты не будешь доволен собой, то скажи: «Если сам я не доволен собой, то что же сказать о Боге?» И постарайся исправиться, чтобы не огорчать Бога. Совесть без контроля или чиста или нечувственна. И если у нас не может быть чистой совести, то хорошо, по крайней мере, ее контролировать.

Затем старец обратился к другому посетителю:

— Как дела? Как твоя духовная жизнь?

— Слава Богу, старче, стараюсь. Недавно мне поручили проповедовать, и я не знаю, что делать. Что вы мне посоветуете?

— Я скажу тебе. Если жизнь твоя такова, что соответствует тому, чему ты учишь, чтобы на деле быть примером для других, тогда соглашайся. Святые пережили сами то, о чем писали и учили. И те, кто пишет или говорит о святых отцах, должен и жить соответствующим образом. Проповедь — это хорошее дело. Не так заяц боится грома, как дьявол боится апостольской проповеди. Но учи лишь о том, что ты сам делаешь. Если ты не пробовал сахара, то можешь ли рассказать о его сладости? Конечно, нет. Больше читай. И какую бы духовную книгу ты ни читал, думай: «А я делаю ли это?» Если не делаешь, то нет тебе никакой пользы от знания. Богословию нельзя научиться из книг, но только из опыта. Ты богослов? А есть ли у тебя страх Божий? Есть такие богословы, у которых только слово есть, а Бога нет.

— Читай непременно хоть одну страницу в день из «Слов» аввы Исаака Сирина. После Евангелия, пусть он будет твоим наставником. И когда ты закончишь всю книгу, то начинай читать заново, сначала.

— А что еще мне читать из духовных книг, старче?

— Авву Исаака.

— Хорошо, вы мне о нем сказали. Какую еще книгу вы мне порекомендуете?

— Авву Исаака. Я никогда не могу насытиться его поучениями. Если бы я смог исполнить хоть десятую часть из того, о чем он пишет, то я был бы доволен. Однажды ко мне приехал проповедник из Афин, и когда он увидел мою книгу (у старца был перевод книги аввы Исаака, сделанный монахом Каллиником из монастыря Пантократора), то сказал мне: «Это перевод, и он не передает всего того, что есть в подлиннике». Но я ответил: «Понять бы мне и выполнить то, что написано в переводе, и мне большего не было бы нужно». Старайся с пользой прожить годы своей земной жизни, поскольку они отражаются в вечности. Не осуждай и не лги никогда, даже в шутку. Лучше вообще не говорить, чем лгать.

— Он хороший подвижник, старче, — вступился священник.

— Послушай: никого не ублажай и не хвали до смерти, ведь каждый находится под опасностью пасть. И никогда не отчаивайся в спасении какого-либо грешника, ведь у него есть надежда спастись. Любите смирение, подражайте Владыке Христу: как Он, будучи нетленен, облекся в тленное тело, так и ты, тленный, облекись в червя. Можешь? Стань смиренным червяком, чтобы быть всем на попрание, и не возражай. Делай так и спасешься.

Бог любит смирение и благословляет смиренного человека вдвойне. Он каждый день благословляет одной рукой всех людей, а двумя руками смиренного. Ах, как бы я хотел быть червячком, чтобы меня все топтали. Если наш Христос, нетленный и необъятный, облекся в человеческую плоть, в тление, то что великого в том, чтобы нам смириться ради нас самих?

— Но как стяжать смирение, старче?

— Чувством своей греховности. Если мы уверимся, что мы действительно грешные, то смиримся. Но будьте внимательны. Одно дело, это смиренномудрие, и совсем другое — смиреннословие. Один пришел ко мне и сказал, что он смиренен, а я спросил: «Да ты все свое «я» выставляешь вперед, как же можешь быть смиренным?» Не было у него смиренномудрия. Когда тебя осуждают, не отвечай. Человека, переносящего осуждение, Господь причтет к мученикам. Во всем уступай, чтобы всегда быть победителем. Чтобы познать Бога, не нужно быть ни мудрым, ни образованным, но смиренным. Не доверяй себе: когда ты знаешь и не спрашиваешь, то можешь ошибиться, но когда не знаешь и спросишь, то не ошибешься. Необходимо иметь руководителя. Не желай, чтобы тебя любили и превозносили. Тот, кто тебя хвалит, враг тебе, а не друг, ведь он приготавливает тебе погибель. Не добивайся похвал, они причинят тебе скорбь, ведь если ты утвердишься в самолюбии, то Бог попустит искушения, чтобы тебя смирить. Лучше смириться прежде, чем Христос попустит искушение. И самое главное, не забывай о молитве. Вечером преклони колени перед иконами и помолись. Почувствуй, что ты осужденный своими грехами находишься у ног Христовых, и моли Его: «Господи, Ты ради меня стал Человеком, был заушен, оплеван, обруган, избит, облечен в венец терновый, распят, пролил Свою Пречистую Кровь, я же осквернил образ Твой своими грехами. Молю Тебя, не осуди меня, дай мне время на покаяние и исповедание, чтобы оплакать мне грехи мои. Помоги мне, Боже мой, ведь сам я, без благодати Твоей, не могу ничего сделать». Такие и подобные слова говори, и проси Бога даровать тебе умиление. А когда оно придет, то не молись по книге. Говори то, что чувствуешь, как дети разговаривают со своей матерью. Думай о жертве Христовой, о Его страданиях и муках и о всем том, что Он перенес ради нас. Он принес Себя в жертву ради любви к нам. И ты проси Его не оставить тебя. Он милосерд, и если ты будешь просить Его, то Он поможет тебе. Кроме того, часто прибегай к Божией Матери. Я очень люблю Богородицу. И вы любите Ее. Она Посредница нашего спасения. Все освещается от света солнечного, но зеркало отражает все солнце. Так и Богоматерь, Она подобна зеркалу, поскольку вмещает в Себя всю славу Христову. Она стала Матерью всех христиан. Поэтому мы, люди, боясь Христа, по множеству беззаконий наших, прибегаем к Матери Божией, чтобы Она предстательствовала о нас перед Богом, как прибегаем к матери своей, с большим дерзновением. Давайте споем все вместе «Достойно есть». Очень я люблю это песнопение. И вы тоже пойте его, когда можете. Ну, идите. А, да, еще кое-что, — добавил он, обращаясь к священнику, — никогда не совершай Литургию прежде, чем промолишься хотя бы полчаса со слезами. Ты должен прийти в умиление прежде, чем служить. И никогда не думай о деньгах, ведь они хуже дьявола. Самая ужасная болезнь священников — любостяжание. Да пребудут с вами Господь и Матерь Божия. Да покроет вас всегда Божий Промысл.

И старец встал вместе с ними, проводив их до двери. Тем временем во двор вошел человек, которого очень любил старец. Он пришел с тремя юношами. Отец Иероним обрадовался их приходу, поздоровался с каждым и пригласил к себе в келью. Было уже четыре часа — время служить вечерню. Он позвал монахиню и двух женщин, пришедших на службу. Они принесли аналой, служебные книги, и когда приготовили все, старец произнес возглас «Молитвами…», а монахиня Евпраксия прочла девятый час. На вечерне старец, несмотря на свою усталость, пел на клиросе с глубоким чувством. У него был мелодичный голос, дрожащий от умиления. Невозможно было слушать его без чувства сокрушения, так что невольно выступали слезы. Он мог передавать отчасти свое духовное состояние другим. Те, кому посчастливилось попасть на его службы, никогда не забудут того возвышенного духовного настроя, который там царил. Одна мысль была у всех: «Добо нам есть зде быти». Старец пропел славословие, и на глазах его заблестели слезы. Наконец, он совершил отпуст, все подошли под благословение, и женщины ушли, а он остался с тремя юношами и господином, их сопровождавшим.

— Монахиня, приготовь нам кофе. И принеси детям сладкое.

— Как дела, старче?

— Слава Богу. Сегодня я всю ночь провел в Вифлееме, стараясь постичь величие происшедших там таинств. Но ум мой не может это постичь. Великий Бог и Беспредельный как смог вместиться в утробу Девы Богородицы? Может ли постичь это ум человеческий? Я изумлялся и вспомнил чудесные песнопения Рождества: «Что чудишися, Мариам? Что ужасает еже в тебе? Яко безлетна Сына в лето родих, рече…». Ум мой в местах тех, и никогда бы оттуда не удалялся. Во что бы то ни стало прежде смерти обязательно побывайте в Иерусалиме.

Взгляд старца сильно изменился: был устремлен куда-то ввысь и как будто был вне этого мира, когда он говорил это. Несомненно, в те секунды он мысленно пребывал на Святой Земле, и его ум старался углубиться в сверхъестественную тайну Рождества, «величайшего события в истории человечества», как он сам говорил. Некоторое время он сидел молча, а посетители не смели прервать его духовные размышления. Затем он продолжил беседу:

— Духовная жизнь — это искусство искусств и наука наук. Чтобы познать ее, нужно много подвизаться. Хотя бы на час в день закрывайтесь в своей комнате и размышляйте о Христе и о своем предназначении. Уединение необходимо для духовного совершенствования человека. Ветер, дующий на улице, не остановить, но дверь-то закрыть можно. Итак, закройте двери души и пребывайте в уединении, чтобы вас не увлек ветер. Нельзя ненавидеть людей, любите всех, но и избегайте их. Не ищите частых встреч: пришли, хорошо, что пришли, не пришли, хорошо, что не пришли. Не спорьте, избегайте многословия. Ум ваш пусть будет непрестанно устремлен к Богу, размышляйте о Дне судном и о часе смертном. «Какой подвиг имеет душа, разлучающаяся с телом?.. Се, жених грядет в полунощи». Не ведаем ни дня, ни часа смертного, не знаем, когда он настанет. Кровать — это гроб наш: не знаем, встанем ли утром. И значит, всегда мы должны быть готовы. Увеличивайте свое усердие к Божественному. И дня не проводите без того, чтобы хоть полчаса не помолиться. Когда влюбленные помолвлены, встречаются раз в неделю и говорят друг другу о своих мечтах и желаниях, то затем расстаются и целую неделю вспоминают непрерывно то, о чем говорили; ум одного привязан к другому. То же происходит в умиленной молитве: когда ты заканчиваешь молиться, то непрестанно думаешь о том, как молился, и таким образом ум прилепляется к Богу. Ходите в церковь и причащайтесь регулярно. И почитайте вашего духовника, ведь он старается приблизить вас к Богу. На исповеди присутствуют трое: Бог, духовник и исповедающийся. Дело духовника — примирить исповедающегося с Богом. Молитва, уединение, исповедь, — все это поможет вам увеличить усердие к Богу. Когда черепица сильно разогреется в печи, то дождь не остудит ее, так и душа: когда возгорится в ней огонь любви Божественной, то какие бы ни произошли искушения, они не повредят душе.

— А вот этого, — продолжал старец, указывая на одного из троих юношей, — больше ко мне не приводите. Откуда ты?

— Из Козани, старче.

— Как тебя звать?

— Димитрий.

— А фамилия?

— Героникос.

— Нет, совсем не такая у тебя фамилия.

— Да нет, Героникос я. И отца моего так зовут. Только один мой дядя, брат отца, носит другую фамилию: не знаю почему, но он — Сгиарас. Вы это имеете в виду?

— Нет, не это. У тебя другая настоящая фамилия. Позже узнаешь.

Юноша в первый раз лично видел старца, хотя и слышал часто от друзей о его прозорливости. Но слов старца он понять не мог, потому решил, что о. Иероним имел в виду кого-то другого.

Необходимо добавить, что этот Димитрий через несколько лет стал монахом в одном из монастырей Метеор. Когда затем, по прошествии многих лет, он посетил свою родину, то встретился со своим дядей, который приветствовал его следующими словами: «Так ты, значит, стал монахом? Ну, браво, хорошо сделал. Теперь ты монастырский. У нас есть семейное предание о черноризцах: твой дед был священником по фамилии Пападопулос. Это наша настоящая фамилия, но за нами укрепились прозвища: твой отец в детстве был очень умный и тихий, как старик, и его называли героникос, так это прозвище за ним и осталось. Меня же, не знаю почему, называли Сгиарасом». Монах был ошеломлен: он тотчас вспомнил слова, сказанные ему около десяти лет назад старцем Иеронимом. Тогда он почувствовал еще сильнее, как духоносен был тот блаженный человек, которого он удостоился увидеть, ведь он сказал тогда о том, чего не только не знал Димитрий, но о чем он и не подозревал. И он тотчас рассказал об этом случае своим близким.

После разговора с Димитрием старец начал наставлять другого юношу.

— Будь внимателен к своим друзьям, со всеми говори ласково, но и не сближайся ни с кем. Избегай этого, будь осторожен. Не заводи дружбы с людьми светскими и не рассказывай никому своих тайн. Святые отцы говорят: «другом да будет тебе один из тысяч». Когда ты видишь, что разгневался, не отвечай, но уйди, а когда придешь в себя, то подумай что сказать с любовью и спокойствием. Когда стараешься сделать добро кому-нибудь, будь внимателен, чтобы не навредить другому. Назидательная беседа никогда не вредит. Стакан становится чище от мытья. Но нужно быть внимательным, чтобы от многих разговоров не перейти к пустословию и осуждению. Я вижу, ты имеешь духовное призвание, а поэтому и говорю тебе это. Нет ничего выше, чем сонм девственников. Он подобен сонму Ангелов. Если ты когда-нибудь пойдешь в монастырь, то соблюдай три вещи: послушание, терпение и смиренномудрие. Если соблюдешь это, то преуспеешь и спасешься. Многие идут в монастырь, но нисколько не преуспевают. Кто хочет стать монахом тот не должен, во-первых, знать азбуку, во-вторых, иметь какое-нибудь особое умение, в-третьих, иметь деньги, т. е. он должен отречься от знаний, от самоуверенности и от любостяжательности. Ведь эти три вещи ведут к гордости, а она — величайший враг человека.

— Как же мне уберечься от гордости, старче?

— Слушай, нужен подвиг. Когда ругают тебя, не противоречь. Хотя бы тебя по лицу ударили, не ропщи и не гневайся. Когда тебя презирают или осуждают, не печалься. Бог попустит чтобы тебя некоторые презирали, но вразумит и других, чтобы они любили тебя. Ты же никогда не воздавай злом за зло. Всегда избирай добро. Если кто-то дает тебе перец, то ты дай ему мед, говоря: у меня только это есть, возьми. Перца нет. Гнев никогда в себе не держи. Что бы тебе ни сделал другой, ты сразу же прости ему. В начале во многом тебе поможет и чтение. Читай регулярно Святое Писание и святых отцов, но старайся также исполнять то, что читаешь, иначе твое знание не только не пойдет тебе на пользу, но и исполнит тебя гордости. Один человек сказал мне, что выучил наизусть Евангелие и Ветхий Завет, а я ответил: если ты не прочувствовал то, что выучил, значит, только наполнил воздух словами. В духовной жизни нужно большое внимание. Она очень сладостна, но, чтобы ощутить эту сладость, нужно много подвизаться. Чтобы человек спасся, он должен обмыться или кровью, или слезами. Святые мученики обмылись кровью, мы же хоть слез немного прольем.

— Старче, один мой знакомый плохо себя ведет и часто меня огорчает, — сказал другой собеседник, — можно ли его за это отругать?

— Бей, но не убивай. Все необходимо делать с размышлением. Видишь эту палку? Если я возьму ее за один конец, она упадет, если за другой, — опять упадет. Но если я возьму ее посредине, она будет стоять. Во всем нужна мера. Один человек пришел и начал сильно осуждать священство. Хорошо, — сказал я в ответ, — если в оливковом саду завяло несколько деревьев, то что же делать? Неужели из-за того вырвать все деревья? Лучшее средство — заботиться о том, чтобы нам самим быть примером добродетели. Вот если бы мы сами были совершенны и добродетельны, то и другие, глядя на нас, устыдились и прекратили бы грешить. Масло, даже если в море его вылить, не потонет, а останется на поверхности, так и добродетель. Что бы ни делали другие, она не пропадет, она останется и будет похвалой добродетельного и осуждением грешника. Если мы будем внимательны, то избежим и соблазна. Когда видишь, что не можешь с кем-либо договориться, не настаивай и не пренебрегай им в сердце своем, но молись за него и избегай общения с ним, а если он посетит тебя, то не заговаривай с ним до тех пор, пока он не спросит тебя, и старайся говорить созидательное, чтобы получить пользу, а не ущерб. Я, когда иду куда-нибудь или когда кто-нибудь приходит ко мне, молю Бога, чтобы встреча прошла для меня без чувства осуждения.

— А о снах какого вы мнения, старче?

— Лучше нам вовсе не верить снам, поскольку многие прельстились из-за них. Есть три вида снов: от Бога, от мыслей и от врага. Если они от Бога и мы им не поверили, то Бог за это нас не осудит, ведь мы не приняли их из страха не соблазниться. Когда я приду к тебе ночью и начну стучать в дверь, а ты не откроешь, поскольку не узнаешь моего голоса, то это меня не оскорбит. Так и Бог не гневается на того, кто из страха Божия не верит снам. Вино и уксус одинаковы на свет, но их можно различить на вкус. Если сон от Бога, то приносит успокоение, а если от врага — смущение. Остерегайтесь прелести. Лучше отвергать все, кроме того, чему учит Церковь.

Старец ненадолго умолк. Он повернулся в своем кресле и взгляд его устремился вверх. В келье стало совсем тихо, и никто не хотел прерывать тишины. Старец, чуть встрепенувшись, продолжил:

— Дела предшествуют созерцанию. Бог прежде создал тело, а затем вдохнул в него душу. Иаков трудился первые семь лет из-за Рахили, но получил Лию, под этим разумеется получение деятельных добродетелей, как многочадных. А затем другие семь лет он трудился и получил Рахиль, символизирующую созерцание. Вы сейчас находитесь в начале духовной жизни, а потому должны подвизаться стяжать деятельные добродетели. Не оставляйте молитву, пост по силам, исповедь и причастие. Читайте духовные книги — Священное Писание, Псалтирь и авву Исаака. Старайтесь избегать бесед и посвящайте это время чтению. Если где-нибудь есть хороший проповедник, полезно посещать его проповеди. Проповедь подобна дождю, который везде льет и все орошает. А слово или назидательная беседа подобны ручью, который орошает лишь определенный участок. Если хотите, чтобы ваша молитва дошла до Бога, старайтесь никого не обижать. Как-то меня посетил один человек и сказал:

— Мой знакомый, не доверяя своей жене, отдал мне на сохранение две тысячи лир. Теперь он умер, а его жена ничего не знает о деньгах, могу ли я оставить их себе?

— Как же ты их оставишь, когда они не твои? — спросил я.

— Но ведь, жена его ничего не знает.

— Это не имеет значения, они ей принадлежат.

— Я и тебе дам сто лир.

— Но как ты мне дашь? Есть ли у тебя лиры? Те, которые хранятся у тебя, чужие.

— Я понял, что ты не разобрался, я спрошу другого. Ясно что тот человек хотел их присвоить, но искал благословения, лишь бы чувствовать себя спокойно. И если он нашел кого-нибудь немощного духом, то добился своего. Единственно, о Ком он не подумал, так это о Боге. Людей можно легко обмануть, но Бога не проведешь. Что бы вы ни делали, всегда помните, что Бог вас видит. И это поможет вам не грешить. Довольно, идите, я немного устал: почти весь день говорю. Бог и Матерь Божия да сохранят вас, Божий Промысл да покроет вас.

— Старче, — сказал один юноша, — вам просили передать книгу.

И он достал книгу одного известного богослова, который в то время вел радиопрограмму.

— Благодарю покорно, скажите ему, что если он будет делать то, о чем пишет и говорит, то станет блаженным. Бог и Матерь Божия да будут с вами.

Гости ушли, и старец остался ненадолго один. Но отдохнуть ему не пришлось, дневное служение еще не закончилось. Через десять минут постучали в дверь. Новым посетителем был пожилой и очень благочестивый иеромонах, сопровождаемый двумя инокинями. Монахиня Евпраксия доложила о вновь пришедших и ввела их в келью. Отец Иероним поднялся, низко поклонился, и они оба поцеловали друг другу руки. Обменявшись обычными приветствиями, они минут десять беседовали вместе, а затем инокини вышли. Через некоторое время вышел и иеромонах, а в келью старца по очереди пошли монахини. Когда первая из них вышла, то подошла к иеромонаху и сказала:

— Это святой человек, старче! Он открыл мне нечто, что только я знала. Даже вам я этого не говорила.

— Да, и я так полагаю.

Когда вышла вторая монахиня, все вновь зашли к старцу попрощаться. Иеромонах тогда спросил:

— Старче, я бы хотел у вас исповедаться, примите ли вы меня?

— Нет, я не могу исповедовать. Найди лучше какого-нибудь благочестивого духовника и исповедуйся ему.

И они ушли. Монахиня, увидевшая святость отца Иеронима, была смущена, ведь ее старец также был очень добродетелен, и был признанным духовником. Почему же отец Иероним не согласился его исповедовать? «Может быть, он не захотел исповедовать моего старца, потому что не так уж он свят, и все его откровения чистая случайность», — подумала она.

Каково же было ее удивление и насколько возросло ее уважение к эгинскому подвижнику, когда на следующий день, через ее знакомую он передал ей следующее: «Моли Бога, чтобы Он не прогневался на тебя за то, что ты не все исповедовала своему отцу. Как только он вошел в мою келью, все его лицо озарилось Божественным светом, и как после этого я могу его исповедовать?»

После ухода иеромонаха с его духовными дочерями в скит вошла супружеская пара с дочерью. Они были судовладельцами, часто посещали старца, особенно супруга, чтобы по исповедоваться ему. Их вторая дочь была тяжело больна и находилась в одном из эгинских монастырей, пребывая в уединении и чтении. Семья приехала навестить ее, и по дороге зашли к старцу за благословением.

— Простите, старче, что мы пришли довольно поздно.

— Неважно, проходите.

И все вошли в келью.

— Как живете?

— Слава Богу за все, старче, наши скорби вы знаете.

Да будет прославлено имя Его, но молитесь, чтобы не оскудела в нас вера.

— Не отчаивайтесь, Бог вместе с искушениями посылает и терпение. И никогда Он не пошлет более того, чего бы мы могли вынести. Для людей, любящих Бога, «все бывает на благо». Я буду о вас молиться, но и вы должны молиться. Молитесь и просите у Бога веры и терпения, чтобы избежать помыслов отчаяния. Святые были сильны и запрещали дьяволу, а мы, когда находит искушение, должны прибегать ко Христу и к Богородице, как дитя бежит к матери.

Затем он обратился к их дочери, которая была замужем, имела детей, и сталкивалась со множеством личных и семейных проблем.

— Как поживаешь? Не лучше ли тебе?

— Не так уж хорошо, старче.

— Не говори так! У тебя есть дом?

— Да, старче.

— Машина есть?

— Конечно.

— Прислуга есть?

— Есть.

— Может, тебе приходилось когда-нибудь работать на фабрике, чтобы выжить?

— Нет.

— Ну, а ты еще хочешь, чтобы у тебя не было скорбей? Не бывать тому. Бог нас любит, но очень часто мы этого не понимаем. Если у нас все будет благополучно здесь, на земле, то мы и Бога забудем. Бог дает нам удобные случаи познать Его, а для нас достаточно уразуметь Его посещения. Он находит тысячи способов, чтобы приблизить нас к Себе. Василий Великий где-то говорит: «Материей для добродетели служит страдание». Какое бы несчастье нас ни постигло, если мы сохраняем терпение, то может привести нас к добродетели и то, что мы считаем злом. Величайшее зло — удаление от Бога. Знаю, что трудно, поскольку вы привыкли к светской жизни и вам тяжело переносить такие посещения. Требуется усилие и подвиг. И если мы отречемся от своей воли, то Бог укрепит нас и придаст сил. Не унывай и не отчаивайся. Бог Велик и любит нас чрезмерно. Он спас разбойника за один миг раскаяния, так неужели нас оставит?

— Я, старче, прежде играл в карты, но теперь прекратил, — сказал отец семейства с некоторым удовлетворением.

— Эх, вышла болезнь из руки и вошла в ногу.

От такого ответа посетитель пришел в замешательство и вышел во двор. Обращаясь к его жене, старец сказал:

— Я его несколько смутил, но что поделать? Когда мы избавляемся от одной страсти, то должны заботиться о том, чтобы не приобрести другую. Себялюбие — худшая из всех страстей.

Несколько позже он подошел к главе семьи и сказал ему утешительные слова, так что тот успокоился и ушел, получив духовную пользу.

Когда ушли последние посетители, старец удалился в келью. Было уже восемь часов вечера. Он отдохнул минут десять и затем встал, чтобы прочитать повечерье и акафист Богородице. По окончании службы он закрыл дверь своей кельи и оставался один до трех часов утра, в духовном подвиге, чередуя сон и любимую им молитву. Монахиня Евпраксия рассказывала, что часто, когда ей случалось проходить ночью мимо его кельи, она слышала, как он молился со слезами и всхлипываниями в сокрушенной молитве, которой он научился от своего старца Мисаила. Молитва давала ему духовные силы, необходимые для того, чтобы с той же неизменной любовью и добротой продолжить и на следующий день свою спасительную работу с новыми посетителями.

Слава о старце как о духовнике и святом прозорливце распространилась за пределы Эгины и Афин, и по всей Греции. Все его время уходило на исповедь, поучения, благодеяния и молитву.

Шли годы, возраст брал свое, тело уже не могло продолжать свое многотрудное служение, но дух был бодр и старец продолжал Божие служение. Его любовь к Богу и ближним была так велика, что он пренебрегал страданиями и трудами ради пользы ближних и не хотел лишиться радости подвига и молитвы. Будучи уже восьмидесятилетним старцем, он, пламенея любовью к Богу и не считаясь с телесной немощью, продолжал принимать посетителей.

Летом 1964 года появились первые тревожные симптомы: затяжная простуда, хрипота в голосе.

Прошло еще два года в таких же трудах, тех же тревогах, в той же усталости и в таком же духовном напряжении. Было очевидно, что старец решил продолжать свое духовное служение до последнего вздоха, жертвуя собой и не желая оставить без поддержки и утешения всех, кто прибегал к нему в своих скорбях. Он стал живым светильником, предназначенным для служения Богу и ближним.

Летом 1966 года его здоровье сильно ухудшилось: кашель стал постоянным и продолжительным и отнимал столько сил, что старец не мог ни говорить, ни двигаться. В то же время его стала беспокоить и острая боль в желудке. Духовные чада старались положить старца в эгинскую больницу, но он никак не хотел расстаться со своей кельей, и к нему привели врача в надежде, что хоть он убедит его лечь в больницу. Врач нашел состояние тяжелым, но прежде, чем он успел заговорить о больнице, старец сказал:

— В Афины я не поеду.

Тщетно все старались переубедить его: он был непреклонен. Состояние отца Иеронима все ухудшалось, и Евпраксия была вынуждена вызвать врача из Эгины. После обследования врач посоветовал срочно ехать в афинскую больницу, но старец вновь отказался. Со слезами врач встал на колени и сказал:

— Старче, вы нужны Эгине. Прошу и молю вас, поезжайте в больницу, ведь там вам, может быть, станет лучше. Не отказывайтесь, сделайте это для нас, если не хотите это сделать для себя.

Слова врача, полные любви и заботы, растрогали старца. Он обнял и поцеловал его, сказав, что уступает его любви, ведь сам он никогда и не думал, что для жителей Эгины является духовным наставником, хотя и посвятил всю свою жизнь служению им. Несмотря на свои попечительские труды, он имел чувство «непотребного раба», должного всем.

13 сентября старец отправился в Афины. По дороге их встретил почтальон, который передал старцу заказное письмо. Отец Иероним передал его монахине Евпраксии, попросив распечатать его и дать ему «то, что лежит внутри». Она вскрыла конверт. В нем кроме письма лежал и платок, который она отдала старцу. Он перекрестил его и вернул обратно монахине, попросив отослать его автору письма. Позже, когда м. Евпраксия прочла письмо, она не могла не подивиться прозорливости старца. Письмо пришло из Америки. Один больной человек много слышал об отце Иерониме и, поверив в его святость, послал письмо с платком, чтобы старец благословил его. А сам ждал ответа, веря, что и этого будет достаточно для исцеления, поскольку не мог приехать в Грецию. Старец же, не прочитав письма, уже знал о всем случившемся.

Вера простых христиан в старца Иеронима была столь глубока, что походила на горячую веру первых христиан апостольских времен. Наконец, машина привезла старца в афинскую больницу «Александра». Старца сразу поместили в одноместную палату и начали обследование. Несмотря на болезнь и усталость с дороги, он был в хорошем расположении духа и каждому старался сказать хоть одно доброе слово. Он даже находил в себе силы шутить с человеком из больничного персонала по имени Янис.

Я сподобился не только быть его духовным сыном, но и находиться рядом с ним с момента его появления в больнице и даже стал свидетелем последних его подвигов и приуготовления к отшествию в мир иной. Вся жизнь старца была проникнута неутомимой жаждой Царства Небесного, поиском Царствия Божия, и он встретил в себе Бога, сотворившего обитель в его сердце. Поэтому и все свои испытания, вплоть до предсмертных, перенес с необычайным мужеством, имея безграничную преданность любви Божией.

Первые дни старец провел в больнице без особых печалей. Анализы не показывали каких-либо особых отклонений. Врачи обратили внимание прежде всего на легкие — у старца был сильный кашель и тяжелое дыхание. Отец Иероним страдал от одышки и кашля, боли в спине, в ногах и во всем теле, и особенно от жара, который, казалось, сжигал его изнутри. Его состояние ухудшалось, но во всех этих телесных страданиях старец находил утешение и подкрепление в молитве. Не слышно было и слова ропота от него, он лишь непрерывно прославлял Бога. В моменты, когда по его лицу было видно, что ему очень плохо, он говорил:

— Господи, не забери меня, если я еще не стал полностью Твоим!

Эти переживания не касались состояния его здоровья. Он знал, что если Бог захочет, чтобы он выздоровел, то так и будет, если же нет, да будет воля Его. Единственное, что волновало старца — его успение, его спасение. После жизни, проведенной в подвигах и молитве, он еще думал о покаянии!

Все дни тяжелого испытания он не только провел с исповедническим терпением и преданностью воле Божией, но старался быть полезным для всех тех, кто окружал его. Прежде чем старец уехал с Эгины, он принял все необходимые меры к тому, чтобы его местонахождение не стало известно, иначе духовные дети стали бы навещать его, и он, по своей любви к ближним, не смог бы выполнить предписание врачей о совершенном покое. Но и в самой больнице он очень скоро стал известен.

В этой больнице все сестры были верующими и выполняли свои обязанности с истинной любовью. Те из них, которые первыми стали ухаживать за старцем, очень быстро рассказали остальным о святом пациенте. Вскоре под разными предлогом и его все начали посещать и подолгу оставались с ним, обсуждая духовные темы.

Эта тайна распространилась и среди больных и их родственников. Палата превратилась в духовную лечебницу. Часто за дверью скапливалась целая очередь, все уговаривали Евпраксию позволить лишь взять у него благословение. И старец, слыша часто то, что происходило за дверью, уступал их любви и просил монахиню Евпраксию пропустить желающих. С некоторыми он долго не разговоривал, другим говорил несколько слов или задавал вопросы, приводившие посетителей в замешательство:

— Как тебя звать?

— Димитрий.

— Сколько их у тебя?

— …Ни одной.

— Послушай, я уже пятьдесят три года духовник. Правду скажи мне.

— Сейчас — ни одной.

— А, у тебя были и ты бросил? Не бросил. Брось, если хочешь выздороветь.

И юноша вышел с поникшей головой. Когда он ушел, старец сказал нам:

— Девушки, которые у него были, заняли все его мысли. Одной молодой пациентке, пришедшей к нему с растрепанными волосами, старец сказал:

— Как спутаны твои волосы, так же перепутаны и твои мысли! Постарайся собрать мысли и прекрати грешить, тогда выздоровеешь.

— Да, отче, я буду стараться, — сказала девушка и ушла в слезах.

Одна пожилая женщина, как только вошла в его палату, встала на колени, проползла до его кровати и поцеловала его ноги. Старец заметил ее, но остался безучастным. Когда она приблизилась, он протянул ей правую руку и сказал:

— Этим благословляют, а не ногами. Смирение похвально, а смиреннословие — это гордость. Смирение подразумевает сокрушение сердца, а не демонстрацию. Позаботься стяжать смирение, и спасешься.

Женщина ушла в раздумье.

Таких случаев было много. Всех впечатляла святость и прозорливость старца. Когда мы во время обхода врачей выходили из палаты, то невольно слышали разговоры больных с родными. Все они были только о старце Иерониме.

— Это действительно святой человек! Он открыл мне все, он напомнил даже о том, что я должна выполнить один обет, который дала в детстве, и уже сама о нем забыла. Как жаль, что я не знала его раньше!

— И мне он сказал удивительные вещи! А о моем муже, которого никогда не видел, он столько мне рассказал и описал совершенно верно его характер, сказав, что он добр и великодушен, но богохульствует и не ходит в церковь. А так ведь оно и есть. Он хороший, и мне не на что жаловаться, кроме того, о чем мне сказал старец!

— А мне он рассказал кое-что с такими подробностями и с такой точностью, что если бы я не была уверена, что никто не знает, то сказала бы, что ему кто-то сообщил. Удивительно! Этот человек заставил меня поверить в то, что есть настоящие святые и что все, что пишут в житиях святых, истинно. Милость Божия знать таких людей!

— Но то, что произошло со мной, еще ни с кем не случалось. Я даже не сказал ему, чем болею, а он предсказал мне, что я поправлюсь без операции, хотя она была уже назначена. И произошло все так, как он говорил. Операция была отложена, а сегодня врачи мне сказали, что я поправилась и могу выписываться. Этот человек с Богом, он свят, иначе такого бы не произошло.

Можно было услышать о множестве пророчеств и откровений этого святого человека. Всем хотелось зайти к нему в палату, увидеть его, услышать от него что-нибудь или просто подойти под благословение. Весть о том, что в такой-то палате лежит святой, разносилась очень быстро, и очередь посетителей непрерывно росла.

У одной духовной дочери старца болела мама, и, поскольку ее не с кем было оставить, она редко бывала в больнице. Однажды после обеда, оставив маму с маленькой племянницей, она поспешила в больницу, чтобы хоть немного помочь старцу.

Не прошло и пяти минут, как она вошла в палату к старцу, а он вдруг спросил:

— Ты оставила кого-нибудь с мамой?

— Конечно, старче.

— Кого ты оставила?

— Свою племянницу.

— Иди быстрей. Твоя мама сейчас одна.

— Но старче, я оставила их вдвоем, мама не одна.

— Иди скорее, сейчас она одна.

Женщина смутилась, мы решили спуститься позвонить. Набирает номер телефона, — никто не отвечает. Что бы это значило? Она опять набирает номер, и через некоторое время трубку поднимает ее мама.

— Что вам нужно? Дочери нет дома (очевидно по болезни и по старости мать не узнала голоса).

— Мама, это я, ты слышишь меня?

— Да, я слышу.

— Ты одна?

— Да, одна.

— Где же Попи, ушла?

— Да, ушла, сейчас я одна.

Можете вообразить наше удивление и изумление! Когда мы вошли в палату старца, то увидели его загадочную улыбку.

— Иди, дочка, к своей маме, — сказал он ей просто и тихо.

Он говорил так, что было видно, ему все известно: не только, что мама одна, но и весь телефонный разговор. Нам оставалось лишь поблагодарить Бога за то, что сподобил узнать настоящего святого.

Прошло две недели с того дня, как старец лег в больницу. Однажды утром, когда я был один в палате, меня позвал его лечащий врач и сообщил, что у старца рак легких. Видно, ему нужно было пройти и через это испытание прежде, чем оставить эту временную жизнь и отбыть к вечной жизни, ко Христу, Которого он возлюбил всей душой с детского возраста. Врач посоветовал оставить старца в больнице для лечения.

Хотя мы не ждали ничего хорошего, известие было для всех как гром среди ясного неба. Мы осознали, что старец уже недолго пробудет с нами. А для нас, его духовных детей, прибегающих к нему за советом и поддержкой во всех своих трудностях, это было очень тяжело. Но ничего мы не могли сделать и стали только усердно молиться, чтобы Господь продлил, насколько возможно, его жизнь.

Старцу мы ничего не сообщили, а лишь сказали, что у него что-то с легкими и врачи советуют для лечения остаться на несколько дней в больнице. Он нам ничего не ответил, что показалось нам странным. Он, видевший человека насквозь, читавший и самые сокровенные мысли, мог ли не знать, что с ним случилось? Либо он знал и не говорил нам, либо Бог не судил открыть ему, хотя он непрерывно молился и славил Бога.

Так прошло еще пять мучительных дней: боли увеличивались, аппетит совсем пропал, но более всего он страдал от постоянной одышки и внутреннего жара.

Однажды он сказал монахине Евпраксии:

— Монахиня, думаю, на Эгину мне живым не вернуться. Мы старались его успокоить, говоря, что у него нет ничего серьезного и что он обязательно поправится, но он молчал, и было ясно, что он уже все понял и лишь не говорил нам об этом, чтобы не расстраивать.

Утром на двадцатый день своего пребывания в больнице, он неожиданно сказал: «Сегодня едем на Эгину». Мы старались убедить его остаться, но он был непреклонен.

— Я уже двадцать дней здесь, а лучше мне не стало, — ответил он. — Что же делать? Хоть отправлюсь в свою келью, чтобы там быть в уединении.

Видя его решимость, мы сообщили об этом врачам и стали собираться в путь. Как раз в это время с Эгины приехали два его духовных чада. Беседуя с ними, старец неожиданно спросил:

— Какая погода на Эгине?

— Очень хорошая.

Я собирался поехать со старцем и поэтому отправился ненадолго к себе домой. Когда я вернулся в больницу, меня встретила знакомая монахиня и сказала:

— Поторопитесь, поскольку старец не едет на Эгину, но собирается к вам. (В то время я жил вместе с господином Елевферием). Я подошел к старцу, и он сказал мне:

— Погода плохая, штормит. Поэтому мы не поедем на Эгину, а отправимся к Елевферию.

Удивительно! Я только что слышал, как два человека говорили о прекрасной погоде, и как же старец говорит теперь о плохой? Но я был рад тому, что старец приедет к нам, и потому не спросил его, откуда он узнал об изменении погоды.

К трем часам дня мы закончили сборы, посадили старца в такси и отправились к нам. Старец был очень слаб, он уже даже не мог ходить. Когда мы доехали до дома, то возникла проблема, как вынести его из машины. Мы принесли кресло и посадили в него старца, но как нести его? Кроме меня не было мужчины, чтобы помочь. Я был вынужден остановить прохожего и попросил помочь нам.

Человек с готовностью согласился и неожиданно спросил:

— Кто, этот старец, уж не отец ли Иероним?

— Да, — ответил я с удивлением, — а вы его знаете?

— Вот так дела! Я уже и не чаял его увидеть. Я уже давно хотел приехать, чтобы с вами познакомиться, но все не сподоблял Бог.

— Сейчас тебе понадобилось, вот ты и пришел, — ответил старец.

С его помощью мы перенесли старца в дом.

Не прошло и получаса, как позвонил с Эгины один из духовных чад старца, чтобы узнать, как он себя чувствует. Мы рассказали ему, что старец решил ехать к нам домой, и звонящий воскликнул:

— Как хорошо, что вы не поехали на Эгину, погода изменилась, ожидается шторм.

Мы еще раз подивились прозорливости старца. Не было события в его жизни и в жизни других, которого бы он не предвидел. В каждом его слове и поступке проглядывала благодать Божия. И в больничных стенах он ведал все происходящее, вплоть до изменения погоды.

Здоровье его все ухудшалось. Кроме небольших промежутков времени, когда боли его оставляли, он непрерывно страдал от внутреннего жара и одышки, сопровождавшейся кашлем, но не роптал и не жаловался. Большую часть времени старец проводил в молитве. Иногда мы слышали, как он призывал Господа, Богородицу и разных святых. Особенно в последние дни он часто звал: «Мамочка моя». Однажды монахиня Евпраксия спросила его:

— Старче, ты свою маму зовешь?

— Я Богородицу призываю, монахиня.

Иногда старец шептал непонятные для нас слова, мы улавливали смысл лишь отдельных фраз, например:

— Кругом возлагают венок на мою голову, или:

— Эгина, Эгина! Ты очень сильно опечалишься, но и опять возрадуешься…

Днем и ночью рядом с ним кто-то находился. В понедельник, 10 октября, после обеда я собирался встретиться с госпожой Стилиани, чтобы взять вещи старца, которые она брала постирать. Перед моим уходом старец позвал меня:

— Скажи Стилиани, пусть непременно сегодня придет. Приходите вместе.

Я ничего не понял, но передал его слова госпоже Стилиани, и мы вместе с ней пошли к нам. Войдя к старцу, мы нашли его сильно взволнованным. Он созвал нас всех: монахиню Евпраксию, Стилиани, Елевферия, Елену, Иоанна и меня и стал говорить нам со слезами:

— Я вижу, как я плох. Если Бог сподобит, доживу до воскресенья. Я созвал вас, чтобы дать последние наставления. Стилиани, прошу тебя считать монахиню Евпраксию своей матерью и сестрой. Перебирайся на Эгину, живите там вместе как сестры, но считай ее старшей.

Старец каждому что-то сказал и умолк. Мы не могли сдержать слез, и все плакали, кто тихо, а кто и навзрыд. В первый раз старец поделился с нами своими сокровенными мыслями и указал время своей кончины. Мы начали сознавать, что близок час, когда навсегда расстанемся с этим небесным человеком, который для всех нас был любящим отцом, искренним другом и святым духовником. Мы больше ничего уже не могли сделать, чтобы удержать его в этой жизни. Все указывало на то, что для старца наступил момент перехода к вечной жизни, ко Господу, Которого он возлюбил всем сердцем и всей душой. Всю жизнь он провел в подвигах ради этого момента. И теперь, когда он почувствовал, что этот момент наступает, он хотел во всем себя приготовить.

Он не хотел оставить после себя никакого неразрешенного вопроса и уладил все, относящееся к дальнейшему существованию его скита и храма святых бессребреников, что были его собственностью. Теперь ему нужно было найти помощницу монахине Евпраксии, служившей ему верой и правдой сорок семь лет. Многие выражали свое горячее желание остаться жить и подвизаться рядом со старцем, но он никогда не открывал своих мыслей о будущем. И вот теперь он избрал для этого служения монахиню Евпраксию, и она до сего дня продолжает жить в его скиту.

На следующий день состояние старца резко ухудшилось. За весь день он почти ничего не съел и почти не говорил. К вечеру, чтобы его развлечь, мы включили ему магнитофонную запись византийской музыки. Старец слушал внимательно и с душевным трепетом. Когда пленка кончилась, он сказал:

— Как чудесно! Это напомнило мне Константинополь, патриархию. Как красиво там пели. В наше время первым псаломщиком Великой церкви был Яков Навплиотис. Какой у него был голос и сколько благочестия! И когда пел, плакал. Где сегодня такие псаломщики? Слушая, я хотел остановить запись и запеть сам, но плоть немощна. И он попробовал сам пропеть, однако голос его сильно изменился и был еле слышен.

Позже, вечером его посетил один знакомый архимандрит, который несколько раз приходил его причащать в больницу.

— Ты станешь владыкой, — сказал старец.

— Я стану владыкой, старче? Но я этого не хочу, и никто меня не сделает.

— Ты можешь и не хотеть, но Тот, Кто хочет, тебя сделает.

Много лет спустя после смерти старца этот архимандрит стал епископом.

Три дня состояние старца было без изменений. Он почти ничего не ел, кроме нескольких глотков молока и пары ложек супа. Почти совершенно перестал разговаривать, говоря лишь о самом необходимом. Он непрестанно молился и часто крестился, говоря: «Слава Тебе, Боже», «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Он хотел, чтобы его ум был все время с Богом. Лишь изредка он говорил с нами, давая последние наставления или благодаря:

— Я — грешный человек. Добра никому не сделал. И однако нашлись люди, которые мне служат в моей немощи. Господь да воздаст вам в этой жизни и в будущей.

В пятницу утром его состояние совсем ухудшилось. Он почти перестал есть, говорить и двигаться. Мы решили оповестить его ближайших родственников и близких духовных чад, чтобы они приехали и успели взять у него последнее благословение.

В субботу с самого утра дом наполнился его родными и знакомыми, приехавшими попрощаться со старцем. Нас удивило то, что, хотя мы поздно вечером оповестили лишь самых близких, утром следующего дня собрались целые толпы людей. Казалось, весть разнеслась, как молния.

На лицах всех были скорбь и боль. Все напоминали людей, подходящих в Великую Пятницу к Плащанице. Все рассказывали о благодеяниях старца, его дарах прозорливости и исцеления. Для всех он был настоящим святым. И вот теперь все эти люди, его «малое стадо», плакали и о том, что теряют своего ангелоподобного молчальника, в келье которого они обретали утешение.

Один рассказывал о решении старцем безвыходной проблемы, другой — об избавлении по его молитвам от операции, третий — о семейной трагедии, улаженной старцем. Каждый мог рассказать удивительный случай из своей жизни, связанный со старцем, и никто не хотел с ним расставаться. Шли часы, и приближалось время его переселения в небесные обители.

После обеда мы спросили, не хочет ли он причаститься. Получив утвердительный ответ, мы позвонили о. Нифонту, который пособоровал и причастил старца.

Как только ушли посетители, старец лег и больше не говорил. Прошла спокойная ночь, на протяжении которой старец непрерывно молился, что было видно по движению его губ.

В воскресенье число посетителей резко возросло. Дом был переполнен. Видя, что старец доживает последние часы, все плакали. Люди приходили и уходили. Рассказы о старце сменялись один другим и, если все их собрать, можно было бы написать целые тома.

А старец лежал молча, погруженный в молитву, в ожидании Жениха, Которому служил всю свою жизнь.

Около 12 часов дня его посетил архиерей, прочел разрешительную молитву, а затем спросил:

— Как ты, о. Иероним?

Старец уже не мог говорить и лишь пошевелил рукой справа налево, как бы говоря «так себе».

Он продолжал креститься, его губы шевелились, было ясно, что он молится. Вся его жизнь была непрестанной молитвой и служением братьям. И молиться он не прекращал до своего последнего вздоха. С молитвой он жил и с молитвой отошел ко Господу.

Перед самой кончиной его лицо наполнилось неземной тишиной и светом Преображения или Воскресения. Это была «радость спасения», предвкушение блаженства, какое испытывают все боголюбивые души в эти минуты перехода от тления к нетлению, от временной жизни к вечной.

Он перекрестился, улыбнулся, произнес «Слава Тебе, Боже» и закрыл глаза. Было 12 часов 33 минуты, воскресенье, 16 октября.

Было трогательно видеть, как взрослые люди плакали, словно малые дети, и открыто исповедовали, что старец спас их от отчаяния или спас им жизнь. Два священника рассказали, как еще весной старец их предупредил, что они ему понадобятся в октябре. Другой кто-то рассказал, что в первый раз, когда увидел старца, тот сказал ему о том, что когда этот человек был в Иерусалиме, он там совершил большой грех, и теперь ему необходимо опять туда пойти — его исправить. Это было нечто такое, чего сам рассказывавший не осознавал ранее. И рассказам не было конца.

Тем временем два священника с помощью двух юношей приготовили тело, и к пяти часам вечера гроб в сопровождении многочисленной толпы повезли на Эгину, где старец для непрестанного напоминания о смерти уже приготовил себе могилу.

Приблизившись к Эгине, мы увидели множество людей, ожидавших святого духовника, благодетеля и молитвенника. Люди ждали его и со слезами проводили до скита. Для поклонения останки старца поместили в храме Благовещения.

Всю ночь, и особенно с утра, чтобы поклониться старцу, стали стекаться тысячи людей: пришли монахини из монастыря св. Нектария, св. Мины, св. Екатерины, приезжали епископы, священники, монахи. Особенно умилительно было видеть плачь вдов и сирот, потерявших своего благодетеля. Мы увидели, скольких людей питала «сума любви», которую старец всегда носил на своих плечах. Пока он жил, то запрещал тем, кому оказывал помощь, рассказывать о ней. Но теперь они почувствовали себя разрешенными от этого запрета и начали со слезами на глазах рассказывать о его многочисленных благодеяниях. Плакали не только вдовы и сироты. Умершему поклонились все местные власти во главе с Эгиниским димархом, администрация эгинской больницы. Когда люди заполнили не только всю церковь и двор, но и все пространство вокруг скита, началось отпевание. В половине шестого его тело были предано земле с южной стороны храма, на месте, где им самим была вырыта могила. Завершилось прощание с человеком, прожившим в сем мире лишь для того, чтобы помогать и благотворить, хотя ум его всегда был «вне мира сего», всецело устремлен к Богу. И теперь его душа возлетела к вожделенной родине, в Горний Иерусалим, к которому она стремилась на протяжении всего своего земного странствования.

Любое душеполезное чтение без его исполнения ведет лишь к возношению ума, говорил старец Иероним. Да не будет сего с нами, дорогой читатель. Увы, куда нам до чистоты преподобных, до мужества мучеников, до дерзновения исповедников! Все святые воистину являются столпами Церкви, крепкими и непоколебимыми, о них и опереться не боязно и надежно. Но этим мы познаем немощь свою и окаянство. Ведь святые Божии были такие же люди, как и мы, грешные. И все же, победив немощь, распяв плоть, они всецело посвятили себя Богу и, как светильники горящие, источали вокруг себя любовь и кротость, которыми и врагов Божиих и своих превращали в сынов Света.

Братья, ведь все мы созданы для райской сладости, для блаженства и унаследования Царствия Божия! Доколе же будем пребывать во мраке суеты и страстей? Доколе же не решимся мы, наконец, решительно и бесповоротно стать рабами Христа, освободившего нас от рабства миру и греху?

Придите же, припадем ко Христу и восплачемся пред Господом, сотворившем нас, о всех беззакониях наших, о напрасно прожитой жизни, о загубленной душе, о растраченных талантах, о подорванном нашей неразумностью здоровье. Восплачем о том, что весь наш внутренний мир, все помыслы и чувства устремлены к суетному и страстному, что мы данные нам от Господа блага обратили во зло себе и в своем окаменении даже не ощущаем безобразия душ своих. Омоем же слезами всю скверну, налипшую от пристрастия к миру, и положим себе на сердце более не стараться обрести «земной рай» — все забавы мира, которые обещают счастье своим последователям, но вместо него дают лишь горечь и ненасыщаемую жажду.

Да, мы не святые, и куда нам до них, но хоть в нашей малой мере пребудем верными Христу, хоть тот один талант, который дан каждому из нас, не зароем в землю. Если не в силах мы быть столпами Церкви, так не будем хоть сквернить Церковь Божию своей греховной жизнью.

Жизнь каждого святого, каждого верующего христианина — это странствование к Горнему Иерусалиму. На протяжении всего земного пути мы по сути готовимся к великому экзамену, к испытанию, которое ожидает наши души, когда все дела мира сего сгорят, когда уйдет в прошлое вся суета мирская и останется лишь голая душа со своим капиталом — добродетелями или пороками.

Какова смерть праведника? Мы видели ее в жизнеописании о. Иеронима: он действительно «куплю деял»; омылся покаянными слезами, украсился святыми добродетелями, сердцем и умом предстоя пред Господом, а телом служа созданию Божию — человеку. Он до последнего издыхания не оставлял своего служения, не подумал о том, что довольно собрано, что можно расслабиться, «есть, пить и веселиться», но сколько было у него сил, он все их посвятил Богу и в Боге всем ближним. И когда наступил естественный предел телесных сил, он «почил от дел своих» и со всем багажом собранного на земле богатства добродетелей добрался до Града Небесного. Смерть для него не была катастрофой и неминуемым роком, но тихим успением до всерадостного дня Воскресения.

Какова же смерть грешника? В страстях и суете измотана жизнь, и когда наступает тот же естественный предел, он не успокаивает душу, а раздражает и давит, поскольку страсти не находят себе прежнего удовлетворения, и к тому же приходит осознание ни на что потраченной жизни. Душа пуста от добродетелей и не умеет устремиться к Богу. Горе такой душе, когда наступает ее исход из мира сего и она видит, что наменяла за всю жизнь на свои таланты лишь «фальшивки» суетных забав и хлопот и тяжкое бремя грехов.

Горе нам, если не научимся здесь, на земле, бороться со страстями, и все наши страсти при кончине и после нее предстанут перед нами не как приражение помыслов, а в виде безобразных оборотней, которые будут претендовать на обладание нами, как они обладали нами при жизни.

Итак, возненавидим же свои страсти, отвергнемся от них и изгоним вон из себя, не соглашаясь с ними и призывая на помощь Победителя смерти и ада, Христа Господа. Начнем «куплю деяти», во всех жизненных ситуациях поступая по заповедям Спасителя. И тогда мы действительно явимся учениками и последователями о. Иеронима, всякого святого и Самого Христа Бога.

Возлюбим Искупителя нашего и всех искупленных Им, и тогда ни смерть, ни грех, ни злоба и зависть людская, ни все силы адские не возмогут разлучить нас с Ним, чего да сподобимся все мы молитвами святых, на Эгине и во всем мире просиявших. Аминь.

Прошло уже двадцать пять лет с тех пор, как я познакомился с блаженным старцем Иеронимом. Нашу первую встречу я помню так, как будто все было только вчера.

Летом 1960 года я приехал в Грецию с группой паломников из Америки. До этого мы посетили Иерусалим, гору Синай и затем уже приехали в Грецию, чтобы посетить Святую Гору. Тогда я был молодым двадцатипятилетним только что рукоположенным дьяконом, и поскольку некоторое время жил на Святой Горе и в Иерусалиме, меня взяла в сопровождающие группа христианских паломников.

Приехав в Афины, я позвонил господину Панагосу Патерас (Позже монаху Ксенофонту), тогда мне еще незнакомому, чтобы передать ему приветствия от одного священника из Америки. Хозяйка дома, госпожа Катинго Патерас (ныне монахиня Мария Миртидиотисса) сказала мне: «По телефону приветствия не передают. Заходите к нам».

После долгих поисков, уже в сумерках, я нашел их дом. В гостях я узнал, что на Эгине, в монастыре св. Мины у них больная дочь, и меня стали просить посетить ее (позже монахиню Ирину Миртидиотиссу). Я долго отказывался, поскольку в Афинах был ограничен во времени, но после долгих уговоров все же согласился, и мы решили на следующий день съездить в Эгину. Госпожа Патерас запоздала, и мы вынуждены были добираться на корабле, отправлявшемся много позже. Она пришла со своей служанкой (теперь монахиней Инуссон) и со множеством корзин, наполненных креветками, инжиром и другими продуктами.

Когда, наконец, мы добрались до Эгины, госпожа Патерас сказала мне: «Сначала мы посетим одного старца, я там оставлю некоторые вещи, а затем мы пойдем к св. Мине». Я ничего не отвечал, но видел, что солнце уже клонилось к закату, и возможность вернуться в Афины в тот же день, как я полагал, была упущена. Наконец, мы взяли такси и, погрузив все корзины и свертки, отправились сначала к старцу, а затем в монастырь.

Здесь следует заметить, что Эгину я посетил осенью 1956 года, когда впервые приехал в Грецию. И я не слышал ничего о старце, поэтому не ожидал увидеть какого-нибудь удивительного человека. В Греция много монастырей и скитов, так что я подумал, что увижу простого старичка.

Выехав из города Эгины, мы очень скоро оказались рядом с маленьким скитом. Достали некоторые вещи из машины и постучали. Вскоре послышались тихие шаги, и дверь открылась. Я увидел худенькую монахиню, которая поприветствовала нас и пригласила войти. По ее говору я понял, что она из Малой Азии. Я шел по узкому коридору, и у меня возникло чувство, как будто стены, крыша и пол встречают меня с любовью и говорят, что здесь живет человек Божий. Мы вышли во внутренний дворик — слева была келья старца, а напротив церковь Благовещения.

Старец что-то мастерил во дворе. Вокруг него стояли коробки, столы с инструментами и часами. Уже смеркалось. Он обернулся, и я увидел лицо старца похожее на ангельский лик, и как будто теплый и светлый луч от него вошел в мое сердце и наполнил его умилением. Я не мог удержать слез и подошел к нему под благословение. Когда я поклонился ему и поцеловал руку, то заметил, что левой руки у него нет. Глубокое умиления охватило меня, и я понял, что я имею дело не с простым человеком, но с богоносным старцем, с человеком, в котором обитает Бог. Меня объял страх! Страх и трепет, и одновременно радость и веселие. Страх о грехах и радость, что я нашел человека Божиего, любовь, надежду и утешение. Я отошел в угол двора и там тихо заплакал. Хорошо, что старец не обратился ко мне, иначе бы я разрыдался.

Он хорошо знал госпожу Патерас и заговорил с ней. По его произношению я понял, что он из Каппадокии. У меня в горле стоял ком, я не мог говорить, а только стоял в полумраке, слушал и плакал. Госпожа рассказала старцу, что мы проездом и остановились лишь взять благословение и оставить некоторые вещи, и сказала ему, что я иеродьякон из Америки. Старец упомянул, что сестра Ирина дважды приходила к нему из монастыря св. Мины и они беседовали на духовные темы. В какой-то момент старец сказал ей:

— Тебя любит Бог, и мы должны его любить.

— В этом я не сомневаюсь, но много проблем и скорбей, и семейных, и со здоровьем.

— Я считаю тебя счастливой. Бог явил на тебе любовь Свою. Хотел бы я видеть тебя до болезни мужа и дочери.

— Зачем, старче?

— Скажи мне, прежде скорбей и болезней ты делала это?

— И он жестом руки изобразил, что красит себе губы.

— Да, я красилась.

— И носила это?

И он указал на уши и на шею.

— Да, и серьги носила, и ожерелья.

— И прически делала, и в карты играла!

— Да, старче. И в парикмахерские бегала, и в карты играла на вечеринках с подругами, и даже в казино бывала!

— Но теперь как же ты не красишься и платок на голове носишь, в казино ни ногой, а по церквям и монастырям ходишь?

— После стольких болезней и страданий было бы безумием краситься и ходить на вечеринки с больными мужем и дочерью и со всем множеством семейных скорбей!

— Любит тебя Бог, любит. Потому я и считаю тебя счастливой. Я ни разу в жизни не сказал Богу: «Христе Боже, за что?» — И старец поднял свою левую руку, ампутированную до локтя. — Бог забрал у меня руку, я в ней не нуждался.

Лучше с одной рукой в рай, чем с двумя — во ад. Да будет так, как хочет наш Преблагой Бог! Он любит меня и знает, что мне полезно. Да, я ни разу не пожаловался и не возроптал, почему Бог забрал у меня руку. Я благодарю Его. За все благодарю Его. И ты благодари. Славь Бога за все.

— Я благодарю, старче, и славлю. Но я немощная. Помолитесь за меня.

— Все просят меня молиться за них. Я нищий, грешный, — и молиться. И теперь я помолюсь о Катине (так он звал госпожу Патерас).

И, стоя, он поднял свою правую руку, возвел к небу глаза и со слезами начал молиться:

— Иисусе мой, Сладчайший Христе мой. Я, червь, грешник, молю тебя о твоей рабе Катине. Ниспосли твоего Всесвятаго Духа в ее сердце, в ее ум и душу. Просвети ее, вразуми, утешь, уврачуй и укрепи. Услышь меня, Милостивый Господи, и не презри молитвы моей.

Закончив молитву, старец повернулся к госпоже Катинго и сказал:

— Господь слышит мою смиренную и недостойную молитву. Итак, Он решает встретиться с Катиной, берет телефон и звонит. Дзынь, дзынь, раздается звонок. — Говоря все это, старец показывает жестами, как будто берет телефон и набирает номер. — Телефон звонит, нет ответа. Катины нет, Катина спит. Телефон звонит. Бог зовет: «Катина, дочь Моя, Катина». А Катина не поднимает трубку. Нет ее, она ушла гулять.

Итак, спрашиваю я тебя, какая польза от всех этих усилий:

мне, несчастному, молиться, Господу набирать номер, телефону звонить, если Катина не отвечает?

Все это слушали все мы присутствовавшие и вздыхали, понимая то, что хотел этим сказать старец.

Я еще не сказал ни слова, и старец ничего мне не сказал. Я забился в угол и только наблюдал за происходящим. Тем временем монахиня пошла и приготовила угощение. Она поднесла лукум и воду. Я от умиления не мог ничего в рот взять, лишь влил в себя стакан воды со словами «благословите». Пока старец разговаривал с госпожой, монахиня решила заговорить с моим недостоинством. Она спросила, откуда я. Я ответил, что из Америки, но что монахом стал на Святой Горе.

Она спросила, с кем я жил на Святой Горе.

— Со старцем Иосифом, в новом скиту.

— С каким старцем Иосифом? С Пещерником?

— Да, с Пещерником. Только он год назад умер.

— А знаешь ли ты о. Арсения?

— Конечно, теперь он наш старец. Он стал преемником

старца Иосифа.

— Отец Арсений — мой брат. Он постриг меня в монашество.

— И меня.

— Так, значит, мы духовные брат и сестра!

Тогда монахиня начала кричать:

— Послушай, старче, этот юноша из монашеской общины старца Иосифа Пещерника. Он знает моего брата, отца Арсения, который сейчас его старец!

Говоря это, монахиня заплакала, ведь она не видела брата уже двадцать лет. До войны старец Иосиф и о. Арсений выезжали со Святой Горы и встречались с о. Иеронимом.

Старец, услышав крик монахини, перестал говорить с госпожой Патерас и строго сказал:

— Монахиня, успокойся! Услышав о брате, ты кричишь и плачешь, а слыша об Иисусе, ты ни кричишь, ни плачешь! Услышав имя брата, ты тотчас пришла в волнение. Я хочу, чтобы ты слушала и плакала о Господе, чтобы ты Иисуса любила и от одного имени Его приходила в умиление.

— Но разве, старче, я не люблю Христа? Все мы любим Христа. Но и брат есть брат. И какой брат! Не мирской, а монах, подвижник. Разве мне нельзя любить своего брата?

— Монахиня, Иисуса нам надо любить и Его Одного иметь в сердцах и в мыслях, чтобы, услышав имя Иисусово, мы начинали плакать. А не родителей, братьев, родных и друзей, что не принесет нам никакой пользы. Господа Бога твоего люби и Ему Единому поклоняйся.

И тут старец обратился ко мне:

— Ты еще молод и находишься посреди реки. Куда хочешь, туда и обратишься, на одну или на другую сторону. Согреешься ли ты или замерзнешь, это от тебя зависит. Если старец твой курит, то и ты кури.

— О чем ты говоришь? — спросила монахиня. — Разве курят отцы на Святой Горе? Разве курят в общине старца Иосифа?

— Монахиня, я сказал, — строго выговорил ей старец и одновременно мягко посмотрел на меня.

И действительно, в то время я был посредине реки. Осенью того же года я вернулся в Америку, а епископ, меня приютивший, переехал в Канаду и зазывал меня с собой. К счастью, я не последовал за ним, но остался в Бостоне, теперь у нас здесь есть свой монастырь.

Старец Иероним часто говорил слова, непонятные или шутливые для многих присутствовавших, но имевшие глубокий смысл для тех, кому были адресованы. И удивительно то, что старец имел особый дар донести смысл слов до ума того, кому они предназначались, в то время, как другие не понимали, что он хочет сказать. Так, относительно курения — он не имел ввиду старцев Святой Горы и речь шла вовсе не о курении, но я тотчас понял, что он хотел сказать.

Уходя, я подошел под благословение и прошептал:

— Молись обо мне, отче.

Он тотчас отозвался:

— Не слышу.

Я повторил в другой раз, громче:

— Молись обо мне, святый старче.

— Я не слышу, — и он сказал мне опять резко.

Я чуть не упал на землю. У меня подкашивались ноги. Я сказал сам себе: значит, такой ты грешный, что старец не хочет слушать тебя и молиться о тебе.

— Что с тобой, дорогой старец, разве ты не слышишь? — спросила госпожа Патерас- Человек просит тебя помолиться о нем!

— Послушай, он монах. Пусть сам молится. Двое сели за стол: один ел, а другой смотрел. Кто из них насытился?

Конечно тот, кто ел. Если я буду молиться, то я-то насыщусь, но он останется голодным. Но я хочу, чтобы и он поел и не голодал.

Обратившись ко мне, старец произнес ласково и кротко:

— Прости меня, я не хотел тебя огорчать. Не хочу, чтобы ты уходил расстроенным. Я буду молиться о тебе, но и ты молись обо мне, так мы оба насытимся. Идите теперь, да пребудут с вами Христос и Богородица.

Это была моя первая встреча со старцем летом 1960 года.

И каждый раз, когда я приезжал в Грецию, посещал его до

самой его кончины в октябре 1966 года.

С первого же раза я осознал, каким сокровищем он был, и питал к нему глубокое уважение и любовь. Найдя многоценное сокровище, я, как Филипп Нафанаилу? многим советовал поехать и познакомиться со старцем.

Мы приехали на Эгину втроем: я и супруги Пападимитриу. Старец был рад знакомству с ними, обсуждал с господином Алекосом вопросы духовной жизни, а госпоже Марии как-то не уделил большого внимания, сказав ей лишь несколько строгих фраз. Это произвело на меня впечатление. Госпожа Мария была очень чутким и любвеобильным человеком, а господин Алекос хорошим христианином, но связанным заботами, обязательствами…

И однако же старец оценил его душевные качества, поскольку смотрел не на внешность человека, но вглубь его. С этого времени и я стал приглядываться к господину Алекосу и понял, что это человек без лукавства и злобы. И не удивительно, что эти душевные качества в нем сразу определил старец.

Госпожа Мария нисколько не была огорчена тем, что старец не обратил на нее внимания, но радовалась за мужа. В какой-то момент старец повернулся к ней и немного строго спросил:

— Если сегодня или завтра умрет твой муж, что ты будешь делать?

От этих слов госпожа Мария вздрогнула и задрожала, изменилась в лице и начала креститься.

— Ты с детства очень боишься смерти, — продолжал старец, — но ведь все мы умрем. А мы, христиане, верим в воскресение, и смерть над нами уже не господствует. Если ты христианка, то почему так боишься смерти?

И действительно, госпожа Мария имела необычный страх смерти, так что не могла даже ходить на похороны. Если она видела мертвеца, то потом болела целую неделю. Поэтому на погребальные процессии, даже родных, ходил обычно господин Алекос, а госпожа Мария сидела дома, возжигала свечи и молилась. Конечно, узнать этого старец не мог, ведь никто ему о семье Пападимитриу не рассказывал.

После нескольких наставлений о смерти и о вере в воскресение посещение наше закончилось, мы подошли под благословение к старцу…

Возвращаясь в Афины, мы все вспоминали о старце, невозможно было уйти от него без чувствства умиротворения, утешения, надежды и радости.

Господин Алекос обратился ко мне:

— Никакой рассказ о старце нельзя и сравнить с тем, что мы увидели. Мы твои должники. Если бы кто-нибудь сказал мне, что знает старца, подобного древним святым, то я бы не поверил. Теперь же, уже не от тебя, но воочию убедившись, я верю, что этот старец подобен древним.

Однажды, когда я был еще молодым монахом и подвизался в сорока милях от Бостона, пришел ко мне один студент-богослов. Он был из Греции, но учился в Америке. Он рассказал мне много удивительных случаев из своей жизни — видения, чудеса и т. д. Я не знал, что и сказать. Или он должен был быть святым, достигшим высот в духовной жизни, или прельщенным. Я, будучи воспитан в святогорской традиции, был научен, что все видения суть прелесть и не следует придавать им значение или им верить. Но что мне было сказать пришедшему? Что все это от врага? Он посещал священников, епископов, учителей, и все его поднимали на смех, так что он ни с кем больше об этом не говорил. И вот он услышал, что есть один монах со Святой Горы, и приехал меня посетить. Внешне он казался благочестивым и уравновешенным человеком. То, что он рассказывал, нисколько не походило на прельщение, но лукавый имеет множество ловушек. Сказать, что это от Бога? Но мог ли я знать наверняка? Или сказать, что от дьявола? И этого я не мог сказать с уверенностью. Наконец, я сказал:

— Послушай, брат. Я молодой монах и не имею опыта в таких вещах. Я никогда не видел видений или снов и не хотел бы видеть такое, поскольку часто дьявол преображается в ангела света, чтобы прельстить людей. Нужен тебе опытный духовник.

— Не знаешь ли ты кого-нибудь? — спросил он.

— Здесь в Америке, нет. Но в Греции есть один старец с дарами прозорливости, рассудительности и пророчества.

— Как зовут его, и где он живет?

— Это старец Иероним, и живет он на Эгине.

Случилось это весной 1961 года. Летом он поехал в Грецию и нашел старца в его скиту. Старец молча выслушал его и сказал:

— Мне жаль тебя. Видно, так слаб ты в вере, что Бог ради того, чтоб ты вовсе не пропал, протянул тебе Свою руку. Блаженны не видевшие и верующие. Да, видно, по немощи твоей все это. Молись и внемли себе.

Когда я услышал об этом позже, то подивился рассудительности старца. Одним словом он оберег ученика от гордости.

Когда у нас уже было небольшое монашеское братство в Бостоне, с нами связалась одна скорбящая мать. Ее трехлетний ребенок болел раком. Она звонила и писала нам: кто-то рассказал ей о монастыре, и она просила помощи — наших молитв о ее сыне. В надежде на чудо она посылала нам одежду малыша, чтобы мы приложили к мощам, прочли молитвы и отослали ей. Мы посылали ей масло от мощей св. Нектария, св. Иоанна Русского и утешали ее как могли. Она была гречанкой, но родилась в Америке и не знала хорошо греческого языка. Часто, по телефону, она спрашивала нас: почему же ребенок родился больным и за что так страдает малыш. Почему Господь попускает страдать невинное создание? Мы отвечали ей: таковы суды Божии, и мы не можем постигнуть это. Но она все спрашивала: «Нет ли человека Божия, который дал бы мне на это ответ?» Мы отвечали, что мы люди грешные и не знаем такого человека. И поскольку она часто нас об этом спрашивала, однажды я ей сказал: «Не траться так на телефонные разговоры. Мы молимся о вас непрерывно, но Бог не слышит нас. Здесь, в Америке, мы не знаем человека, который бы мог ответить на твой вопрос. В Греции есть один старец, на том же острове, что и св. Нектарий, но это очень далеко, и он к тому же не знает английского языка.»

Не теряя времени, она села в самолет и отправилась в Грецию, добралась до Эгины, нашла таксиста, кое-как знавшего английский, и поехала в скит старца. Не найдя его там, она вернулась в город и увидела старца на дороге. При помощи таксиста она рассказала старцу о своем горе и о том, что узнала о нем от нас.

Старец сказал ей:

— Из-за тебя болеет малыш, ты же сама оставила законного мужа и взяла другого. И не муж твой расторгал брак, но ты полюбила другого. И чего же ты еще сетуешь? Твой сынок невиновен. Он спасется и будет с Ангелами. Но и ты, если захочешь, спасешься. Бог всех любит и всех хочет спасти. Он дает тебе возможность покаяться и спастись.

Разве до болезни сына задумывалась ты о Боге? Ходила ли в церковь? Крестилась ли? Теперь же ты молишься. И даже в самолет села и такой путь проделала, чтобы поклониться мощам св. Нектария и попросить о помощи. Если б у тебя не было этой боли, то о Боге бы и не вспомнила. Да, теперь, если захочешь, то исправься и будь хорошей христианкой. Твой малыш к Богу пойдет, он не останется больше в этом бренном мире, но ты не печалься. За все Бога благодари и прославляй.

Когда она вернулась, то позвонила мне и рассказала о своей встрече со старцем. Вскоре умер ее ребенок, как о том ей сказал старец. И как мог я, грешный, знать о жизни этой женщины!

Когда я сам был у старца, то услышал его рассказ о старце Мисаиле и о других святых людях, с какими ему приходилось встречаться.

Мисаил был женат и имел семью. Но он достиг такой высоты в молитве, что каждый четверг уходил ночью из села, поднимался на одну из окрестных гор, которые все были усеяны развалинами древних монастырей и маленькими часовнями. Когда восходило солнце, он был уже на одной из вершин, и там, в какой-нибудь часовне, он стоял с воздетыми к небу руками до заката солнца, не двигаясь с места и не опуская рук. Так он исполнял слова псалмопевца: «От стражи утренния до нощи да уповает Израиль на Господа».

Слушая это, мы дивились тому, что до наших дней дожили люди с такой любовью к Богу и молитве. Мне пришел на память святой Арсений Великий, стоявший с вечера до утра с воздетыми руками, и святая Ирина Хрисоволаиду, которая пребывала в молитве с поднятыми руками по десять-пятнадцать часов, так что бесы из зависти называли ее «Ирина-деревяшка» (по-гречески, «Ирини-ксилини»).

Часто, когда старец рассказывал нам о Мисаиле, то спрашивал:

— Как мог необразованный человек с Востока, не знавший греческого языка, без книг, достичь таких высот в умиленной молитве?

Мы не знали, что и ответить, отвечал сам старец:

— Усердием! Он был усердным. Услышав слово в церкви, строчку из псалмов, он тотчас исполнял их. Он не ленился. Он не оставлял на завтра то, что мог сделать сегодня. Так с помощью Божией (ведь без Бога мы ничего не можем сделать) он достиг этого. Бог дает благодать свою тем, кто настойчиво ищет ее.

Старец рассказывал и об о. Иоанне, который служил с таким умилением, что все присутствовавшие плакали, и когда кончалась служба, то пол церкви был мокрым от слез.

Некоторым это могло показаться невероятным, но я, слушая старца, вспоминал свою бабушку (Марину- паломницу) и других беженцев из Каппадокии, они собирались у бабушки и вместо бесед и застолий начинали плакать со вздохами и всхлипываниями о Распятом Господе. Их глаза превращались в источники слез, и они совершенно отрывались от окружающего мира, переносясь мысленно к Голгофе и ко Гробу Господню. В эти моменты их ничто не могло отвлечь от молитвы, можно было легко войти в комнату, взять что-нибудь и уйти, они не замечали ничего, таково было их внимание и умиление в плаче и молитве.

Однажды старец Иероним спросил меня:

— Как ты, юноша из Америки, приехал в Грецию и стал монахом?

Я рассказал ему о своей бабушке Марине. Оказалось, ее знал и старец.

— Ну, раз ты вырос с моими соотечественниками, тогда понятно, как ты стал монахом. Они все были очень благочестивые люди: постились, молились со слезами, подвизались ради спасения. В сравнении с Грецией наши деревни походили на монастыри. Нельзя было услышать мирских песен на улицах и в домах христиан. Если бы какой юноша дерзнул пропеть мирскую песню, тотчас старшие сказали бы ему: «Грех, грех!» и тут же начали бы духовные песнопения. Пожилые сложили на турецком диалекте песни духовного содержания — о житии св. Алексия человека Божия, о жертвоприношении Авраама. Так что девушки, когда работали, напевали эти умилительные песни, и вместо того, чтобы помышлять о чем-то суетном и грешном, думали о душеспасительных вещах.

Старец Иероним был благодатным человеком, Бог дал ему и мудрость. Будучи анатолийцем, он говорил часто афоризмами. Если среди посетителей оказывался богослов, старец, обращаясь к нему, говорил:

— Ты богослов, буквы выучил. Страха Божия нет, — лишь название приобрел.

То есть, изучающий богословие непременно читает много, но если при этом нет страха Божия, то он лишь имеет звание богослова и не знает сущности богословия.

Часто он спрашивал приходящих:

— Ты доволен собой?

Если посетитель не знал, что ответить, колебался или отвечал утвердительно, то старец говорил:

— А я не доволен собой. Очень многое мне еще нужно

исправить.

Слушая это, посетитель и нехотя вздыхал, обличаемый своей совестью.

Если кто-то говорил старцу, что такой-то человек хорош, то слышал в ответ:

— Да, хорош, но может и лучше стать. А от хорошего до лучшего надо пройти много ступеней. Да, всегда можем мы стать лучше.

Старец был очень внимателен к своим словам и никогда не говорил без толку. И хотел, чтобы все его посетители были такими же.

Однажды некто сказал об одном человеке, что он святой. Старец тотчас возразил:

— Ты что, Бог? Только Бог знает, кто свят. Ты же не говори так легко, что тот или иной свят, ведь ты не знаешь сердечные расположения. Если он свят, то Бог это откроет, если захочет. Ты же не говори так.

— Прости, старче. Поскольку умерший был благочестив и усерден в подвигах (речь шла об одном афонском монахе) и умер хорошо, то я и назвал его святым. В сравнении с нами он святой.

— Послушай. Одно дело — относительно и другое — действительно. Ты не говори. Бог весть, Он и рассудит кто свят, а кто нет.

Внешне старец всегда выглядел неряшливым и непричесанным, в заплатанной одежде и старых туфлях. Он дал обет, как сам говорил, не носить новую одежду, но лишь изношенную и заплатанную.

— Когда я был молодым, то жил в большой нищете, — рассказывал он мне. — Особенно в Иерусалиме и первое время на Эгине. В Иерусалиме мне не дали служить дьяконом, поскольку у меня было малоазиатское произношение, а у меня часто не было хлеба насущного, тогда мне приходилось просить милостыню по дорогам, чтобы не умереть с голоду.

Говоря это, он развернул свой платок и заплакал, как будто просил милостыню.

— Хороша бедность, поскольку учит смирению. Когда я даю что-нибудь, то мое «я» возносится, но когда бываю вынужден протянуть руку и просить у других, тогда и смиряюсь.

Как забыть эти слова старца! Ведь то, что он говорил, не было отвлеченностью, но основывалось на его опыте, и когда с подобным сталкиваешься в жизни, то осознаешь всю глубину его слов.

Позже, когда он перед войной ушел из больницы и поселился в Благовещенском скиту, то избрал добровольно нищету. Там он и дал обет не носить больше новых вещей, и ел он очень мало, во всем следуя назиданиям аввы Исаака Сирина. Можно даже сказать, что старец Иероним Эгинский стал воплощением слов аввы Исаака: беседуя, он не мог, прямо или косвенно не коснуться учения аввы Исаака. Авва Исаак стал его дыханием и жизнью. Поэтому и те, кто посещал старца, чувствовали, что попали к одному из древних пустынников первых веков христианства. На старце Иерониме исполнились слова св. Иоанна Златоуста, что «не место, но образ жизни» делают христианином или монахом. Ведь, хотя он и не жил в пустынях Палестины, Египта, Сирии и Месопотамии, а на Эгине, но в сердце и уме своем он был жителем пустыни, один на один с Богом.

Старец до того был не ухожен, что часто у него гноились глаза, но это его нисколько не волновало, и он даже не замечал этого. Однажды, когда я был у старца, к нему пришел какой-то представительный человек. И пока мы разговаривали со старцем, вошла в келью монахиня Евпраксия и стала приводить его в более или менее приличный вид. Она забрала у него скомканный платок и дала ему чистый, затем она попробовала прочистить ему глаза, как заботливая мать. Но старец воспротивился, говоря:

— Монахиня, тебе это мешает? И мне тоже нет. Оставь, оставь.

Затем он обернулся ко мне:

— Монахиня хочет сделать меня красивым. Куда ей понять, она женщина. Хочет, чтобы наружность была привлекательной, а я хочу, чтобы внутри было красиво. Мы должны душу украшать, нашего внутреннего человека. А тело незачем.

У старца был особый дар передавать другому свою мысль со свойственной ему простотой, так, что его слова запечатлевались надолго в памяти. Время от времени он брал свой платок, который всегда носил в правой руке, и держал его за один конец перед лицом своих слушателей. Если рядом случайно оказывалась «монахиня», то в испуге бедняжка бежала искать чистый платок, чтобы мы не смотрели на грязный. Она забирала у старца старый платок и давала ему в руки чистый, укоряя его за то, что он показывает грязный платок посетителям. Он же оставался невозмутимым, и, показав нам платок, ронял его на пол.

— Конечно, — говорил кто-нибудь из посетителей, — он упал, поскольку вы его отпустили.

— Так же и мы. Если б нас не держала твердая рука Всевышнего, мы бы упали прямо в грязь лицом. Никто бы не выстоял. Если бы нас оставила благодать Божия, то все бы мы пали. Пусть никто не гордится своей мудростью, своей бдительностью. Сии на колесницах и сии на конях, мы же имя Господа нашего призовем и спасемся. Не хотящий и спешащий спасается, но по благоволению и милосердием Божиим. Без Бога мы ничего не можем сделать. Всуе строить, всуе стеречь, если Господь Бог наш не созиждет и не сохранит. С Богом и невозможное возможно. Да, если мы отпускаем платок, он падает, и если сладчайшая благодать Спасителя нашего оставит нас, то мы погибнем, никто не спасется. Будем же всегда стремиться к нашему Отцу Небесному! Всегда держаться за крепкую руку Христову, и Он нас поддержит.

…Однажды я приехал в Грецию и на несколько дней остановился в центре Афин. Хозяева дома были очень гостеприимны и всегда принимали к себе клириков и монахов со всей Греции. За неделю до моего приезда у них останавливался один афонский духовник. Хозяйка дома сказала мне:

— Что и говорить. Как велика духовная любовь! Ее не сравнить ни с чем. Ни дети, ни родные по крови не имеют такой любви, как духовные люди. На прошлой неделе был у нас такой-то старец с Афона. Перед отъездом он получил письмо от своего послушника, который писал ему, что с того времени, как старец уехал, все помрачилось в келье, как при солнечном затмении, все стало темным и мрачным.

Послушник писал, что для него старец является духовным источником, без которого он и вздохнуть не может, и многое другое. Я была поражена силе любви, какую имеют духовные люди. Мы, живя в миру, и у детей своих не видим такой любви. Старец, как только получил письмо, прочитал его нам в назидание и, поскольку оно нам понравилось, то он оставил нам его на память. Я принесу его тебе прочесть.

Женщина принесла мне письмо. Я прочел его: похвалы мне показались немного преувеличенными, но я сказал себе, что, верно, я не настолько духовен, и поэтому письмо не произвело на меня должного впечатления. Видно, вырос я за границей и не чувствую силы греческих выражений. Но я ничего не сказал хозяйке, чтобы не расстраивать ее.

Через несколько дней я, как жаждущий олень, поскакал на Эгину к старцу. Поклонившись мощам св. Нектария, я отправился в скит, чтобы провести со старцем несколько часов и вернуться в Афины. Как только я подошел к старцу под благословение, он сказал мне:

— Однажды, когда я жил еще в Малой Азии, то поехал в Константинополь. Я был тогда дьяконом Василием. Я сходил в патриархию, поклонился мощам св. Евфимии и св. Соломонии, сходил к Живоносному Источнику и прошел по церквям. Внутренний голос говорил мне, что здесь, в столице, найду опытных духовников, ведь если у нас в Каппадокии, без отеческих книг и церковного образования, есть некоторый духовный опыт, то каков он должен быть здесь, в столице, где святых отцов читают в подлиннике. Я ходил туда и сюда, искал, стучал, увы! не было никого, кто бы хоть отчасти походил на наших подвижников. Многие даже смотрели на меня с подозрением, как на прельщенного, когда я спрашивал их о сердечной молитве. Я был очень разочарован, и душа моя болела.

Я сел и в слезах написал письмо моему старцу Мисаилу в Гельвери, описывая ему все, что видел в Константинополе: Литургии, где сослужило несколько епископов, с изумительным пением, источники, церкви, святыни… Я написал ему, что возжаждал, как псаломский олень, найти человека, с которым бы мог поговорить на духовные темы, и не нашел.

Там, где я ожидал увидеть особо духовных людей, я не нашел никого. Я написал: «Такого человека, как ты, я не нашел». Вскоре я получил ответ. Он писал по-турецки: «Возлюбленное мое чадо, дьякон Василий, сердечно приветствую тебя. Я получил твое письмо. Ты, чадо, вздумал ввергнуть меня на дно адово, но я представил пред собой все грехи мои и не поколебался. Если ты еще раз напишешь мне, что не нашел другого такого человека, как я, то я больше не буду тебе писать и не стану молиться о тебе, и память о тебе изглажу из сердца и ума моего». Такие люди были раньше. До того они были бдительны. Ради сохранения себя от гордости они прибегали к суровости и строгости. Теперь же духовники радуются похвалам, гордятся ими, забывая о том, что «хвалящий монаха, предает его сатане».

Я лишь одно искренне свое чувство описал моему старцу, чтобы выразить ему свое разочарование, а он тотчас, во избежание гордости, вспомнил все свои грехи. Своим ответом он научил меня избегать душе-вредной гордости и хвастовства. И как забыть таких наставников!

Говоря это, старец плакал, вспоминая своего блаженного духовника и наставника Мисаила. Я же был совершенно ошеломлен, ведь я ни слова не сказал ему о письме, прочитанном мною в Афинах. Но и не нужно было что-либо говорить, поскольку он сам все знал. Он ждал меня, чтобы рассказать мне этот случай из его жизни и таким образом сохранить и меня от опасности похвал и гордости. И как, скажу я в свою очередь, забыть такого отца и наставника!

Однажды, когда я был у старца, к нему пришел юноша с молодой женой. Он знал старца раньше и теперь привел свою супругу в первый раз к нему за благословением. Стояло лето, и было очень жарко. Супруги были в одежде с коротким рукавом, хотя в остальном выглядели очень благопристойно. Когда они подошли под благословение, старец сказал молодому человеку:

— Видно, жена тебя очень любит.

— Откуда это видно? — спросил юноша.

— Вижу короткие рукава у тебя и у твоей жены. Из большой любви она сделала то же, что и ты. Они оба покраснели, и юноша сказал:

— Да ведь сейчас лето, старче. Очень жарко.

— Но и для меня лето, а я не снимаю своей одежды, не ношу коротких рукавов. Ты глава и учитель в своей семье.

Если ты будешь скромен, то и она. Ты правишь: что захочешь, то и будет.

Таков был старец. Он не оставлял ничего незамеченным, но всегда с любовью делал свои замечания находчиво и с юмором.

Затем он сказал молодым:

— Не хочу вас расстраивать. Не хочу, чтобы вы уходили печальными, но как духовник я должен говорить вам то, что послужит ко спасению ваших душ.

Затем он дал им множество замечательных наставлений. Монахиня принесла им угощение, и затем они ушли. Во все время их пребывания старец не просил меня выйти во двор или пройтись до церквушки, видно, он удержал меня рядом, чтобы и я послушал его наставления. Думаю, юноша и его супруга никогда не забудут его слов.

Старец считал священство большим достоинством и тяжелой ответственностью, поэтому он редко убеждал юношей принять священство. Сам старец после того, как стал священником, служил очень недолго (по мнению некоторых, всего сорок дней). Он видел что-то во время службы, испугался и перестал служить. Но все исповедовал. Через несколько лет ему ампутировали руку, так что, если б он и захотел, то не смог бы служить. Однажды он сказал мне:

— Когда меня рукоположили во священники, я одел огненную ленту себе на шею. Приходили люди исповедоваться, и все, что они говорили мне днем, по вечерам бесы рисовали в моем воображении. Увы, тяжела епитрахиль.

В другой раз он сказал мне:

— Мир горит! И за границей и здесь разгорелся большой пожар. Весь мир, вся поднебесная превратилась в печь горящую. Блажен ты и те, кто с тобой. Как три отрока в пещи огненной, так и настоящие монахи и христиане в современном мире. Только соблюдайте хорошо правила монашеской жизни. И как три отрока сохранились без вреда, так и вы сохранитесь благодатью Христа Бога нашего.

Старец очень любил монашество и часто со слезами побуждал многих мужчин и женщин принять постриг.

Часто он говорил посетителю:

— Ты хороший человек. Хотел бы я знать тебя раньше, тогда бы я сделал тебя монахом. Теперь ты женат, так что монахом не станешь. Но все же не оставляй молитвы. Бог всех любит. Заботься о своем спасении. Лень — ужасная вещь.

В последние годы его жизни в церковной печати появлялось много сведений об архиереях и клириках. Одних возводили, других низводили. А старец никогда не говорил об этом, как будто он жил на другой планете. От него можно было услышать только духовные слова. Если же кто-то дерзал заговорить о мирских новостях, старец притворялся, что не понимает, о чем речь и тотчас переводил разговор на самоосуждение и контроль над собой. Так что посетитель понимал свою ошибку. Только однажды старец прервал молчание и высказал свое мнение о происходящих событиях. Это было, когда патриарх Афинагор молился вместе с папой в Иерусалиме и через год после этого снял анафему 1054 года. Тогда старец сказал:

— Много зла изойдет из этой главы, много бед для Церкви.

Многие люди, знавшие старца, замечали, что он не любил говорить на церковные темы, исполняя наставление св. Исаака Сирина, что подтверждает следующий случай.

Однажды одна госпожа, которая прежде отмечала праздники по двум стилям, решила, наконец, праздновать только по старому, о чем и сказала старцу.

Он спросил ее:

— Разве я когда-либо говорил тебе о новом и старом стиле?

— Нет, старче.

— Разве не сама ты решила это?

— Да, я сама.

— Ну, тогда будь внимательна, поскольку не человеку, но Богу ты дала обещание. Никогда больше не празднуй по новому календарю. Никто тебя не принуждал, ты сама поняла и решила. Завтра, если сын свой скажет: «Мамуля, сегодня Рождество или именины по новому стилю, что ты ответишь? Конечно, скажешь: «Нет, сынок, еще не наступило Рождество. Церковь еще не празднует». Один календарь был издревле, без поправок и добавлений.

Старец понимал, что не будет пользы от богословских споров и прений, и подвизался в посте и молитве. Иначе это и другим не принесло бы пользы, и самого его лишало тишины. Но иногда, когда он чувствовал, что беседа может пойти на пользу слушающим, говорил человеку и об этих церковных вопросах. Во всех же остальных случаях он только хотел возбудить в своем собеседнике любовь ко Христу, имея же эту любовь, каждый мог уже сам разрешить для себя многие церковные вопросы. Но сама его молчаливая твердость в вопросах веры является для нас самой яркой проповедью.

Старец говорил:

— Тот день, в который ты не обрел в сердце твоем Христа посредством молитвы, считай погубленным. Он больше не вернется. Каждый день старайся обрести пречистые ноги Иисусовы, удержать их и умыть слезами. Если день прошел, а Христа ты не встретил, то погубил ты время, нанес себе ущерб и остался голодным.

Часто он повторял:

— Не забери меня, Христос мой, Сладчайший Иисус, прежде, чем я весь не стану твоим.

Также он говорил:

— Когда ты хочешь вырыть колодец, то не оставляешь места, лишь раз копнув лопатой, но трудишься изо дня в день до тех пор, пока не найдешь воду. Так и с молитвой. Каждый день надо трудиться, копать: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя; Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. Этим копанием твой ум будет стучать в сердце, пока не обретет источник — воду животворную, вводящую в жизнь вечную.

Когда в 1966 году я узнал, что близка кончина старца, то посещал его много раз летом. Однажды он спросил меня:

— У тебя есть посох?

— Да, старче, у меня есть святогорская палка, ее сделал мне один монах-зилот, но я не ношу ее, поскольку еще молод. Но когда я приезжаю на Афон и мне приходится много ходить, то беру ее с собой.

Мне действительно нужна была трость, поскольку у меня побаливали ноги, но в 1966 году я еще не знал о серьезности заболевания, поскольку не обращался к врачам. Позже я убедился, что у меня было воспаление костного мозга, но я был молод и стеснялся ходить с тростью, боясь, что люди будут думать, что ношу ее из гордости. Старец сказал мне:

— Возьми мою. Я ее тебе дарю.

Я смутился:

— Спасибо, старче, но не надо мне ее уступать.

— Мне она не нужна больше, к тому же, у меня есть и другая. Тебе пригодится.

Старец часто говорил своим посетителям следующие святоотеческие слова: «Нет ничего страшнее, чем изменчивость людей». И тотчас обрисовывал всю неустойчивость нашей природы:

— Вот встаю я утром, все сияет: солнце светит снаружи и внутри, сердце мирно, всех и все я люблю. Славлю Бога за все. Подходит полдень, и начинаю хмуриться. Меня раздражает то, меня раздражает это. Наступает вечер, и все темно. Все меня раздражает. Приходит ночь, и меня охватывает отчаяние: никого и ничто я не люблю, ничто меня не радует. В душе смятение. И все это за один день! Да, очень изменчив человек. И не за день только, но и за час может произойти такое изменение. За минуту может измениться человек…

Когда же старец видел, что посетитель расстраивался от таких слов, осознавая свое непостоянство, то утешал:

— Не хочу, чтобы ты уходил расстроенным. Крепись. Только Ангелы не падают и не изменяются на худшее и только демоны не могут покаяться, но мы, люди, и падаем и встаем, грешим и каемся. Авва Исаак говорил, что в этом непостоянном мире нет совершенства: все изменчиво. Но дерзай! Ведь если человек может измениться к худшему, значит, может измениться и к лучшему, может образумиться, покаяться, смириться. Если изменение бывает на худшее, то бывает и на лучшее.

Случается то, что мы хотим, все в наших руках. Молись за того, кто изменился на худшее. У нас, христиан, есть любящий Бог Помощник, Ангелы, Пресвятая Богородица, все святые нам в помощь. Никто пусть не отчаивается. Никто да не теряет надежды. Все мы, если будем уповать на Бога, то спасемся.

Однажды старец сказал мне: «Я хожу в город покупать рыбу или по делу и затем возвращаюсь в свою келью. По пути у меня появляются помыслы, порой и скверные, поскольку «от юности моея мнози борют мя страсти». Тогда я читаю «Символ веры», и тотчас все помыслы исчезают. Делай и ты так же».

Когда я услышал эти слова от старца, то хорошо их запомнил. Прежде я всегда при появлении помыслов творил усиленно Иисусову молитву или «Да воскреснет Бог», как научили меня старцы со Святой Горы, и получал от этого помощь в брани. Но после слов старца «делай и ты так же», я, по послушанию, стал произносить «Символ веры» — и хотя уже прошло много лет, каждый раз, когда я произношу «Верую» со вниманием во время мысленной брани, помыслы тотчас исчезают. Видно, что «Символ веры» очень сильная молитва, а не простое изложение того, во что мы веруем, и потому она сильно пугает бесов, являясь исповеданием Православной веры.

Как-то старец сказал нам:

— Время от времени ко мне приходит одна благочестивая христианка, чтобы послушать слово Божие. Обычно она не говорит, но лишь слушает, и уходит. Она идет к себе домой, чтобы постараться исполнить услышанное. Через год она пришла ко мне:

— Старче, я болею.

— Скажи, что у тебя болит, и мы найдем лекарство, — сказал я.

— Нет, старче, ты не понял, не тело у меня болит. Не знаю, как и объяснить это. Что-то изменилось во мне. Прежде, когда я смотрела на мужа и на ребенка, то умилялась и плакала от радости. Что-то трепетало во мне, я с радостью готовила, шила им одежду, заботилась о них. Теперь все изменилось. Я гляжу на мужа, на сына и не умиляюсь, не трепещу. Я не перестала заботиться о них и свои обязанности продолжаю исполнять.

Я их люблю, но не трепещу, когда думаю о них или гляжу на них. И я больше хотела бы побыть одна.

— Когда ты одна, то где находишься умом? О чем думаешь?

— Я нахожусь на Голгофе. При снятии со креста и плачу вместе с Богородицей и мироносицами.

— Послушай, сестра моя, у тебя хороший недуг. Тот, кто имеет сердечную боль о Христе Иисусе, тот, кто жаждет Бога, унаследует жизнь вечную. Смерть не пожрет его. Ты уже в раю находишься.

Слушая это, я ощутил свою худость и прослезился, ублажая ту женщину, которая в простоте своей говорила, что заболела. Я вспомнил одного старца на Святой Горе, который часто повторял: «Я болею, я страдаю!», и когда спрашивали, что вызывает его боль, он отвечал «Бог». Воистину хороша и спасительна эта боль в человеке. Дай Бог всем нам иметь такую болезнь.

И тут я вспомнил о «хачжи-яя», моей бабушке в Америке. Сколько раз, когда она сидела на своем диване, можно было услышать ее причитания: «Ах, Иисусе, Господи! Увы, увы, Пресвятая Госпожа Богородица» — и тогда, как из двух источников, из ее глаз начинали течь слезы. И тот, кто не знал о ее внутреннем делании, мог бы подумать: «Что случилось с этой старушкой? Может, кто ударил ее, раз она так неутешно плачет?» Блаженны плачущие ныне, ибо они утешатся. Блаженны сеющие слезами, ибо они пожнут радостию в День онь.

Однажды приехал старец в Афины, что было крайне редким событием. В то же время и я оказался в Греции. Я остановился в доме у монаха Ксенофонта (в миру Панагоса Патераса) и сидел в подвале, где находилась келья их дочери, монахини Ирины Миртидиотиссы. Вдруг мне объявляют, что старец Иероним находится наверху в приемной. Это показалось мне невероятным. Я поспешил подняться — и что же я вижу: старец и монахиня Евпраксия сидят в приемной. Какая радость, какое благословение! Пришла и хозяйка дома, госпожа Катинго (теперь монахиня Мария Миртидиотисса).

Старец сказал нам:

— Я приехал в Афины, и мы решили навестить вас.

После обычного угощения мы проводили старца из трапезной через приемную по центральной лестнице на второй этаж, где была домовая церковь в честь Благовещения. В каждом помещении были иконы: в трапезной «Гостеприимство Авраама», в приемной — огромная икона Богородицы Владимирской с лампадами. Перед каждой иконой старец крестился и одобрительно смотрел, хотя ко всему остальному показывал явное нерасположение:

— Не одобряю, не одобряю. Слишком роскошно! Грех. Какая польза во всем этом, — говорил он.

— Верно, старче, — отвечала хозяйка дома, — но когда мы строили его, то не знали об этом. Если бы мы строили его сегодня, то все выглядело бы по-другому.

Наконец, мы поднялись на второй этаж, в церковь. Как только мы вошли внутрь, его лицо засияло. Глаза стали радостными, как у ребенка. Церковь, хотя и была маленькой, выглядела очень благолепно. Она была расписана Фотием Контоглу. Тотчас старец сказал:

— Одобряю, одобряю, очень одобряю!

Я открыл царские врата, там была фреска причащения Апостолов. Госпожа Катинго предложила ему зайти в алтарь. По какой-то причине старец не хотел входить. Она стала упрашивать его, и даже заталкивать в алтарь. Тогда старец сказал ей:

— Ты хочешь, чтобы я вошел и благословил его. Но что может быть больше, чем то благословение, какое дает сам Христос, Великий Архиерей, Приносящий и Приносимый ради нашего спасения на каждой Литургии?

Наконец, он вошел в алтарь, приложился к Святому Евангелию, ко кресту и престолу. И, улыбаясь, сказал:

— А! Катина хотела, чтобы я зашел в алтарь, поскольку там лежит золотое Евангелие и золотой крест!

— О, нет, старче, это мне и в голову не пришло, — ответила госпожа Катинго.

— Хорошо, хорошо, — повторял старец, — одобряю, одобряю! Теперь даже очень одобряю. Дом не одобряю, в нем много гордости, много ненужных расходов. Но церковь очень даже одобряю.

Отдавать Христу лучшее. Самое дорогое и ценное должен человек посвящать Богу. В церкви все должно сверкать и светиться. Наши византийские предки имели большую любовь к Богу, потому и построили столько церквей и монастырей и украсили их мозаиками.

Затем он повернулся к монахине Евпраксии и сказал:

— Монахиня, давай споем «Достойно есть» Богородице. Он начал петь умиленным вторым гласом «Достойно есть», а монахиня держала исон. Какое это было пение! Сколько умиления! Каждое слово он произносил отчетливо, прилагая к тексту песнопения свои неизглаголанные сердечные воздыхания. Он стоял рядом с иконой Богородицы в иконостасе, и, пока он пел, из его глаз текли слезы. Все мы тоже плакали, и было такое ощущение, что старец стоит и поет не перед иконой Богородицы, но перед самой Царицей Небесной.

Когда старец закончил, мы спустились в подвальный этаж, где был скит монахини Ирины Миртидиотиссы. Старец опять очень обрадовался. Все было красиво и аккуратно. Две-три кельи, маленькая трапезная, кухня, библиотека со множеством духовных книг, икон, святыни.

Немного передохнув, мы вдвоем со старцем пошли к старшей дочери семьи Патерас, Каллиопии. Пока мы шли, я все хотел задать старцу один личный вопрос, но постеснялся это сделать и лишь произнес его про себя. Каково же было мое удивление, когда в ту же секунду старец дал мне на него ответ!

Пока мы сидели у Каллиопии за кофе, старец рассказал, как спросили однажды у верблюда, почему у него такая кривая спина, и верблюд ответил: «Почему вы смотрите лишь на спину. И шея моя кривая, и ноги, и нос, и вся морда. Все у меня кривое! И есть ли у меня что-нибудь ровное и красивое? А вы только смотрите на мой горб».

И спросил старец:

— А у нас есть что-нибудь прямое?

Разумеющий да разумеет.

Как-то старца посетил парализованный Василакис Лепурас в сопровождении помогавшего ему юноши. Старец так обрадовался их приезду, что чуть не хлопал в ладоши, как ребенок.

Он сказал Василакису:

— Если бы было возможно, то я отдал бы тебе мое тело и забрал бы твое. Какой венец готовит тебе Христос! Только терпи, как Иов, и за все благодари Сладчайшего нашего Иисуса.

Затем он обернулся к другим посетителям и сказал:

— Кто помогает ему и поддерживает, того поддержат Ангелы в День судный.

…Когда старец преставился, мы уже в Америке стали служить панихиды, ежедневно поминая его на Литургиях и молясь о нем по четкам. На сороковой день, после Литургии мы стали петь поминальные песнопения и на словах «Благословен еси Господи» заметили, что лампады перед иконами стали сами собой раскачиваться, подобно тому, как их раскачивают во время полиелея. Все увидели это. У нас было такое чувство, что старец был с нами и хотел поблагодарить нас за молитвы и оповестить, что его душа обрела нескончаемую радость.

Пока старец был жив, каждый раз, когда я посещал его, не мог удержаться от слез, все время носил с собой платок и вытирал им глаза. Я часто говорил себе, что в этот раз не стану плакать, сдержу себя, ведь со мной иногда приезжали и другие посетители, и что они могли бы подумать, видя плачущего монаха. Но, сколько я ни старался, ни разу не мог сдержать слез: лишь только увижу умилительное лицо старца, сразу начинаю плакать безутешно. Поэтому я все время тер свои глаза или же закрывал их руками. Однажды старец спросил монахиню Евпраксию:

— Что это он все время трет свои глаза?

— У него болят глаза, старче, и поэтому он их трет, — ответила она.

Тогда он обратился ко мне и сказал по простоте своей:

— Я знаю хорошего окулиста в Афинах, сходил бы к нему. Ты еще молод, и тебе нужно зрение. Я стар, не вижу, не слышу хорошо, но мне уже и не надо. Достаточно и того, что я вижу и слышу. Иногда, слушая, что мне говорят люди, я ублажаю тех слепых и глухих, которые не слышат и не видят дела мира сего.

Когда старец преставился я, приехал в Грецию и вместе с монахиней Марией Миртидиотиссой отправился на Эгину, чтобы побывать на его могиле, вновь увидеть его келью. Я твердил себе — на этот раз, поскольку я не увижу лицо старца, не заплачу. Но как я ошибся…

Лишь только мы подъехали к скиту старца и постучались, нам открыла монахиня и, увидев нас, заплакала:

— Где теперь наш старец, так вас любивший? Ушел, и я осталась одна, чтобы зажигать лампаду на его могилке.

Монахиня Мария заплакала, но я еще сдерживал себя. Мы пошли на могилу. Увидев крест и мраморную плиту, я не выдержал и безутешно заревел. Я плакал так же сильно, как моя бабушка «хатжи-яя» Макрина, когда я был еще маленьким. Тогда я так живо ощутил присутствие старца, как никогда прежде при его жизни. Я прислонился к мраморной плите, как к груди старца, и плакал навзрыд, так, что обе монахини забыли о своем плаче и стали утешать меня, говоря, что нельзя так плакать. Они тянули меня в келью к старцу. Наконец, мы вошли во внутренний двор, неутомимая монахиня Евпраксия принесла угощение, и монахини начали вспоминать о старце. Я так же, как и в первый раз, когда увидел старца, не мог ничего взять в рот, в горле стоял комок, и лишь сидел я, слушая как бы издалека беседу монахинь, и время от времени утирал глаза.

Так ни разу и не смог я посетить старца, чтобы не расплакаться.

Пока еще жив был старец, я часто говорил себе, что следует спросить его о том и о сем. Но, когда я приезжал к нему, все мои мысли разбегались и я не мог вспомнить то, о чем хотел спросить. Так в первое время после его кончины, я часто укорял себя, что не спросил его о том и о другом. Но теперь во мне воцарилась радость и умиротворенность, я понял, что все слышанное мной от старца, было сказано по его выбору, по внушению свыше, без моей воли. Я лишь слушал, как Моисей и израильский народ на горе Синайской. Но все то, что он сказал мне, осталось незабвенным в уме и сердце, так что его наставления я и доныне использую во многих жизненных ситуациях. Его слова были подобны доброму семени, которое приносит множество плодов тем, кто примет его в свое сердце.

Время от времени я ощущаю живое присутствие старца, конечно, без видений и образов, оно утешает и укрепляет меня. Сладчайший наш Иисус обещал не оставить нас сиротами, в великий день Пятидесятницы ниспослал Святаго Духа, и с тех пор Он, Христос и Спаситель мира, всегда ощутимо с нами в Святой Евхаристии и других церковных таинствах, в молитве, в святых иконах… В ночь, когда Господь был предан в руки беззаконников ради нашего спасения, Он молил Своего Отца Небесного, чтобы все верующие в Него соединились с Ним. И Его молитва была исполнена. Потому так и ощутимо присутствие святых в жизни Церкви, ведь в Богочеловеке Иисусе, Который Вездесущ, и они становятся близкими каждому из нас, незримо присутствуют рядом. Потому так ощутимо и присутствие старца Иеронима для тех, кто знал его или призывает его.

Да дарует нам наш Сладчайший Иисус молитвами преподобного старца Иеронима всегда ощущать Его присутствие и соединит нас верой с Собой и друг с другом. Аминь.

Архимандрит Пантелеимон, старец Преображенского монастыря в Бостоне.

Обмен населения — обмен турецким и греческим населением по Лозаннскому договору 1923 года, но стихийно начавшийся намного раньше.

Обычная фраза в греческом языке, указующая на полное согласие с предлагаемым действием (Прим. пер.).

В греческом языке два разных слова имеют значение пения, одно подразумевает пение псалмов или духовных песнопений, а другое — пение мирских песен. (Прим. авт.).