Все-таки жизнь — странная штука. Тем более, если ты прожил одну и начал вторую, странная она вдвойне.

Первая моя жизнь началась в веке двадцатом и закончилась в двадцать первом. Трагично закончилась — в один из дней я увидел тонущую девушку и попытался ее спасти. Плавал я хорошо, и особо утонуть не боялся. Да только не учел, что от страха девушка визжала, как резанная. Ее так «замкнуло», что она вцепилась в меня мертвой хваткой и утянула на дно.

После смерти что-то было. Какое-то существование за Чертой, жизнь в тонком мире. Я твердо знал, что со смертью тела жизнь не заканчивается, но воспоминания словно стерлись. Или их закрыли, чтобы не отвлекать.

В любом случае я родился вновь, в сентябре 1846 г. в деревне Медвежьи Озёра Богородского уезда Московской губернии. И родился в семье Соколовых. Конечно, странно, что я попал в прошлое, мне всегда казалось, что время должно идти линейно, но никаких мыслей по данному поводу у меня не появилось. В мире полно тайн, и Время — одно из них.

В конце семнадцатого века Соколовы служили при дворе, один из них занимал должность Курского воеводы, но потом род разделился на несколько ветвей и дела пошли хуже.

У нас, а новую семью я стал считать своей, имелся герб — со звездами, коронованными шлемами, орлиными крыльями и золотым соколом с красным глазом. Так и говорили: «золотой соколик с красным оком».

При рождении меня назвали Михаилом. Отец мой — Сергей Ипатьевич Соколов владел в Медвежьих Озерах имением и большой, хотя и старой, усадьбой. В деревне насчитывалось 48 дворов и свыше четырехсот крестьян. После отмены крепостного права доходы семьи упали.

Отец располагал некоторыми суммами, и по натуре человеком был способным, увлекающимся и непоследовательным. Он периодически загорался новыми идеями. То начнет фазанов разводить, то типографию строить, то стекло производить. Последняя его мечта — стать коннозаводчиком. Обычно хватало его на год-два, после чего он совершенно охладевал, все забрасывал и некоторое время ничего не происходило. Впрочем, к его чести следовало заметить, что, несмотря на непоследовательность, каждый раз дело он доводил до некоего результата, возвращал вложенные средства и даже получал прибыль. Вот такой помещик.

А мама, Елизавета Максимовна, происходящая из дворян Орловской губернии, в свое время окончила Мариинский институт благородных девиц. Ныне она воспитывала меня, моего младшего брата Митьку и совсем маленькую сестренку Полину.

До десяти лет я жил как вполне обычный барчук тех времен и ничего про прошлую жизнь не помнил. В целом, эти годы были очень похожи на то, что описал Алексей Толстой в повести «Детство Никиты».

Если к моей судьбе приложили руку Высшие Силы, то они все сделали правильно. И я благодарен им. За первые десять лет я иной жизни не знал и крепко полюбил новую семью. А еще я не помнил прежней жизни и всех тех, кто мне был дорог. А соответственно, не тосковал. Думаю, что если бы я с самого рождения ощущал себя совершенно другим человеком, подобная двойственность меня бы доконала. Ну, и конечно, тоска по потерянным близким, друзьям и всем тем возможностям, что давал 21 век. Контраст между двумя временными эпохами оказался просто пугающим. Но все это стало ясно позже.

Мне исполнилось десять лет. Как-то раз на прогулке я неудачно упал с коня, сломал руку, да и приложился так, что носом пошла кровь. Именно после этого меня стали мучать головные боли и воспоминания о прошлой жизни. Они чуть не свели меня с ума, и одно время я всерьез считал себя ненормальным. Да и обмороки не добавляли хорошего настроения.

Лечил меня местный врач, старенький Олег Владимирович Жилов. Чем-то он неуловимо напоминал Чехова.

— Здоровый сон, хороший стол и свежий воздух, вот и все, что требуется вашему Мишеньке, — успокаивал он мать, протирая пенсне. — А там молодой организм сам восстановится.

Эх, Олег Владимирович, знал бы ты, что на самом деле со мной происходило!

Через год я вспомнил всё и принял как данность, что живу второй жизнью. Тем более, по какому-то Божественному промыслу я и раньше был Михаилом Соколовым, и снова им стал. Вышло удобно — даже имени не пришлось переучивать.

После одиннадцати лет в семье меня считали способным, но со странностями. По первому пункту все было верно. В гимназии я учился лучше всех. На самом деле, человеку в свое время закончившему институт, требовалось не грызть гранит науки, а сдерживаться и не показывать свои знания. И не следовало открывать рот лишний раз, рассуждая о чем-то наподобие телевизора, интернета, атомарных решеток и выходов в открытый космос.

А то, что странный, так и данный факт вполне объясним. С одиннадцати лет мне стало скучно с ровесниками. Для ребенка своего возраста я был слишком уж серьезным и задумчивым. Одно время родителей немного пугало, почему их сын не любит гонять ворон, не катается на санках, не играет в снежки и не лазает по соседним садам, воруя яблоки.

Вместо этого с мая по конец октября я закалялся и купался в озере, не забывал о гимнастике и беге, а кузнец Гаврила по моему чертежу изготовил турник и брусья. Да и читал я много. Наверное, поэтому и друзей у меня в детстве так и не появилось.

А тем временем настал 1861 год и в России отменили крепостное право. По деревням ездили чиновники и разъясняли простому люду, что теперь изменилось. Ажиотаж был страшный, все чувствовали подъем и воодушевление, считая, что жизнь изменится в один миг.

Но такого не случилось. Новые порядки «буксовали». У правительства не все получалось правильно, бюрократы на местах злоупотребляли властью, а крупные помещики зачастую откровенно саботировали реформу.

Обманутые в ожиданиях крестьяне волновались, не получив того, на что рассчитывали. До открытых бунтов дело не дошло, но волнение в народе чувствовалось. Постепенно, за несколько лет, все успокоилось. И хотя отмена крепостного права не сразу принесла тот эффект, на который рассчитывал император, да и затянули с реформой, если честно, я считал, что все делается правильно. Критиков, конечно, хватало. И в недоброжелателях недостатка не было. И все, как один, показывали на Запад и Европу. Вот, мол, с кого надо брать пример. У них свобода, либерализм и просвещение. Вот на кого нам, сиволапым, надо ровняться. Ага, пример… Особенно учитывая то, что фактически рабство в США отменили в 1865 году.

Наша семья поддерживала отношения с узким кругом лиц. В нее входил хозяин шелковой фабрики, построенной в нашей же деревне, Илья Сонов, священник отец Василий, гусарский ротмистр в отставке Илья Артамонович Александров со своей женой, старичок Жилов и еще одна семья мелких помещиков по фамилии Титовы.

В Москве, куда мы регулярно выезжали на две Рождественские недели, жили Старобогатовы, друзья отца. А в Петербурге устроилась подруга матери по Мариинскому институту, вышедшая замуж и взявшая фамилию Хмелёвой. Они и их многочисленные дети приезжали к нам на все лето каждый год.

Самым колоритным оказался гусарский ротмистр в отставке, получивший ранение в Крымской войне и вышедший спустя четыре года на пенсион. Вид он имел лихой и придурковатый, точь в точь по заветам Петра I. У него отсутствовало одно ухо, которое он потерял на дуэли, да и шрамов на теле хватало. Но зато и ордена имелись, Святой Станислав, Святая Анна и два Георгия. Местные относились к нему двояко — уважали за славное и героическое прошлое, но особого ума за ним не признавали и старались лишний раз не спорить. А то Артамоныч заводился и с жаром начинал рубить правду-матку.

Меня он обучал искусству джигитовки и сражению на саблях. А еще он оказался полон историями об удалой и лихой гусарской жизни и мог бесконечно рассказывать всякие курьезные и забавные случаи, приключившиеся с ним на службе.

— Илья Артамоныч, Божьей милостью гусарский ротмистр, тебя с пути сбивает, Миша, — не раз говорил мне отец. Он мечтал видеть меня маститым ученым, непременно профессором, сделавшим какое-то всемирное открытие. — Способности у тебя хорошие и Академия наук лучшее для тебя место. Ну, а то, что ты со странностями, то не беда. Все ученые такие, — шутил он.

У мамы на мой счет имелись иные планы.

— И что бы тебе, Мишенька, в доктора не пойти? — не раз и не два начинала она. Мама видела меня уважаемым столичным эскулапом с солидной практикой. — Если будешь честен и трудолюбив, то со временем найдешь хорошую клиентуру и войдешь в высшее общество.

— Если хочешь быть красивым, поступи в гусары, — отбивался я от них с помощью Козьмы Пруткова. Он как раз в те годы писал. И блестящие афоризмы его расходились по всей стране. Правда, родителям считали, что я слишком молод для подобного чтения.

Я действительно мечтал о военной службе. В то время даже к обычным армейским офицерам в Российской Империи относились с пиететом. Еще выше котировались те, кто служил на флоте или в кавалерии, представляя драгун, кирасиров, улан или гусар. Ну, а стезя гвардейца, числящегося в одном из столичных полков, считалась верхом карьерного роста. С такого трамплина многим удавалось добраться до генерала и даже выше.

Мне всегда, еще по прошлой жизни, нравились гусары. И без Артамоныча нравились. Все же, в них присутствует какая-то глубокая романтика. Все эти походы, одежда, кони, венгерки, ташки, честь и образ жизни всерьез укрепился в моем сердце. Да и бравый образ поручика Ржевского буквально стоял перед глазами. И особенные чувства почему-то вызывал 5-й Александрийский гусарский полк. Они носили черную с серебром форму. Называли их «бессмертными» и «черными» гусарами. Это все потому, что когда полк создавался, за образец взяли прусских черных гусар, которые носили на кивере Адамову голову — череп с перекрещенными костями. Потом такая же эмблема появится и у некоторых частей немецкой армии.

Правда, пока «черные» гусары черепами не щеголяли. Их им дадут высочайшим указом в 1913 году, на трехсотлетнюю годовщину дома Романовых.

Ну и конечно, рассказы «Божьей милостью гусарского ротмистра» подлили масла в огонь.

Так что я твердо решил стать военным и пойти в кавалерию. Тем более, все чаще стал задумываться, по какой, собственно говоря, причине, я очутился в таком времени и в такой семье. Историю я помнил хорошо и многое мне в ней не нравилось. Особенно те ненадежные союзники, что имелись у Российской Империи и те перспективы, которые она упустила. Революция и Гражданская война казались чем-то невероятно жестоким и кровавым, унесшим миллионы жизней и заставившим государство стать совсем другим и изменить свою историю. Я верил, что тот путь, которым пошла Россия после 1917 года не единственный из возможных, да и не самый правильный.

Может, поэтому я оказался здесь? Может, у меня имелся шанс на что-то повлиять? Тем более, если все пойдет хорошо, то к началу Русско-Японской войны мне исполнится 58 лет. К этому времени я смогу кое-чего достичь и повлиять на некоторые вещи. А там видно будет.

Конечно, чертовски жаль, что не родился я в императорской семье. С такими-то родичами оказать влияние на внешнюю и внутреннюю политику государства было бы куда легче. Да вот только, вероятно, все места там оказались заняты, и мне пришлось стать Соколовым.

Поэтому военная служба казалась самым верным и честным способом сделать карьеру, завести нужные знакомства и продвинуться к высшим эшелонам власти.

— Подумай о стезе географа и путешественника, отрок, — советовал мне отец Василий. В его словах имелся определенный резон. На Земле еще хватало белых пятен. Северные и Южные полюса пока не открыли, Мадагаскар не исследовали, да и та же Австралия, Новая Зеландия, Африка, остров Пасхи и прочие местечки привлекали внимания. Путь всемирного исследователя и члена многочисленных географических обществ казался интересным. Но кто будет слушать молодого парня? А авторитет в науке завоевывался долгими стараниями и потом. Так что карьера военного казалась делом более верным.

Родители в какой-то момент смирились с моим выбором. К тому же они знали, что если их старшему сынку что-то засядет в голову, то переубедить его практически невозможно.

— Что ж, пусть Михаил понюхает пороху, — в конце концов резюмировал отец. Мать лишь вздыхала, думая о тех неизбежных рисках, что всегда идут с военными рука об руку.

Гимназия осталась в памяти как что-то чудовищно скучное, пыльное и закостенелое. Знания там давали основательные, но слишком уж боялись научить «чему-то не тому». И вообще, такие своеобразные предметы, как латинский язык и пение не добавляли энтузиазма.

В те времена в России главными считались два праздника: Рождество Христово и Пасха. Новый год практически не отмечался, и уж тем более никто не уходил в запой на две недели, как в двадцать первом веке.

На Рождественские каникулы в гимназии отпускали на двенадцать дней. Это время мы неизбежно проводили в Москве у Старобогатовых.

Сама Москва — с переулками, ресторанами, дворниками, извозчиками, старыми особняками и Кремлем — вызывала какую-то смутную, непонятную тоску. Город казался уютным и патриархальным. А еще уснувшим, пропустившим важные события.

Она мне нравилась. Нравился горячий чай из начищенного до блеска самовара, черная и красная икра с блинами, которая стоила копейки, масленица и зимние ярморочные гуляния… Но по контрасту с прошлой жизнью ритм казался невероятно медленным и однообразным. Все выглядело чинно, благопристойно и предсказуемо.

Именно у Старобогатовых у меня открылась необычная способность. Семья их была большой. Кроме отца, матери и старушки бабушки, в нее входило пятеро детей. И это при том, что старший ребенок умер от туберкулеза в грудном возрасте.

С четырьмя ребятами я особенно не разговаривал. С ними было скучно. Да и с их сестрой Верой — высокой, худой и нескладной девочкой, похожей на песочные часы — общих тем не находил. Но она смотрела на меня с подозрением. Я ей не нравилась и несколько раз она наябедничала. Не скажу, что я совершил что-то страшное и испугался наказания. Но все же меня раздражало ее поведение. И вот, почувствовав сильную злость, я пристально посмотрел ей в глаза и подумал, чтобы она начала меня бояться. Так мне хотелось поставить ее на место.

Глупость, конечно, взрослому человеку вести себя именно так. Но сильное раздражение, да еще и подростковые гормоны сильно плющили мою психику и восприятие реальности. Временами я скатывался в детские эмоции и поступки.

— Ой, — сказал Вера, и потерла ладошкой лобик. — Щекотно, — она округлила глаза и убежала. А у меня от напряжения в носу лопнул сосуд, закапала кровь. Да и ноги стали ватными. Пришлось сесть и отдышаться.

Через некоторое время я понял, что перегнул палку. Девчонка буквально пряталась от меня, словно я сделал или собираюсь сделать ей что-то нехорошее.

Сначала я порадовался полученному результату. А потом, поняв до конца, что именно сделал, почувствовал себя не в своей тарелке. Как-то неуютно мне стало… Я же влез в чужую голову, фактически изменил судьбу другого человека. И есть ли у меня право на подобное? Это не шутки.

Я слышал множество рассказов о тех людях, что пережили клиническую смерть, а после обрели новые способности. Я так же пережил смерть, причем настоящую, полноценную, а не клиническую. Вот у меня что-то открылось. Именно так я аргументировал новую способность.

Потом я ее основательно протестировал. Оказалось, что она отнимает множество сил. После применения я чувствовал себя как вяленая рыба. Да и слишком часто по каким-то причинам ее использовать не получалось. Раз или два в год, и то, уже хорошо. А еще — не все люди поддавались внушению.

Я концентрировался на постороннем человеке, смотря ему прямо в лоб и пытался «зародить» в его голове нужную мысль. Они были простенькие, на вроде того, какой приятный и добрый гимназист Михаил Соколов. Таким образом, я сдал латынь, подкинув профессору Зубову мысль о том, что у Соколова хорошая основа по языку и надо войти в его положение. Какое именно положение, я не уточнял, но и такого хватило. Он поставил мне четыре балла. Да, уже тогда в гимназиях была система из пяти баллов. Нуль показывал, что ученик совсем не исполняет своих обязанностей, а тех, кто получал два нуля подряд, наказывали телесно. Так было до 1864 г.

И еще парочку раз я прибегал к способности в непростых ситуациях. Я даже стал ощущать эмоции постороннего человека в такие моменты. Но так же понял, что злоупотреблять этим не стоило. Не говоря о моральной стороне, подобное манипулирование выглядело чем-то неприятным. Да и уставал я очень сильно. Поэтому при следующем посещении Старобогатовых я сумел воспользоваться моментом и отыграл все обратно, внушил Вере полное к себе безразличие. С тех пор я дал себе слово, что на близких людях и на девушках этим пользоваться не буду. Внушать страх или любовь слишком уж подло.

А потом я окончил гимназию и сдал все необходимые экзамены для поступления в Николаевское кавалерийское училище. Также мне пришлось пройти серьезную военную комиссию. Туда принимали лишь потомственных дворян с семнадцати лет. Семнадцать лет мне исполнялось в сентябре, но данная мелочь не стала причиной отказа.

— Так, Мишенька, ты ничего не забыл? — раз за разом спрашивала меня мама, собирая вещи в два больших чемодана. Кроме одежды и книг я положил несколько полюбившихся безделушек, блокнот, писчие принадлежности и прочие мелочи. А мать сунула три горшка с гостинцами для Хмелёвых. В одном был гречишный мед, во втором — соленые боровики, а в третьем — малиновое варенье.

Собирали меня всей семьей. А на прощальный обед приехали все знакомые.

— Ах, вот и стал ваш Михаил справным юнкером, Елизавета Максимовна, — Илья Артамонович хлестал водку стаканами и воинственно подкручивал усы. — И по правильному пути пошел. А значит, в нашем полку прибыло!

Отец Василий дал рекомендации жить по совести и зазря простых солдат не обижать — когда они у меня появятся.

Застолье вышло невеселым, несмотря на солдатский юмор бывшего ротмистра, который мне очень нравился.

— Первым делом усы отрасти, Миша, — советовал он, пьяно прищурив глаз. — Для гусара усы — как подковы для коня. Никуда без них, — он захохотал, очень собой довольный.

Брат Митька смотрел на меня печальными глазами, а впечатлительная сестренка Полина разрыдалась в голос, словно по покойнику.

— Не бойся сильных, не льсти и не лебези, — отец на прощанье положил мне руку на плечо. Чем-то его напутствие напомнило те слова, что Дартаньян-отец говорил Дартаньяну-сыну, когда последний отправился покорять Париж. — А появится шанс — не упускай его. Мы в тебя верим.

— Пиши нам, Мишенька, не забывай, — мать троекратно меня перекрестила, поцеловала и долго махала платком, глядя как я сажусь в бричку и уезжаю.

Я оглянулся в последний раз. Отец, мама, братец и маленькая сестренка. Мне будет грустно без них. Они — замечательные люди и моя семья.

Так я поехал в Петербург. С собой я вез два потертых кожаных чемодана, письмо к Хмелёвым, у которых рассчитывал остановиться на первые несколько дней и сто пятьдесят рублей денег, данные отцом. Для того времени это была весьма приличная сумма. Особенно для семнадцатилетнего юноши.

Впереди меня ждал Николаевский вокзал и поезд до Санкт-Петербурга.

Билет второго класса до Петербурга стоил 12 рублей, а поезд находился в пути 22 часа. Я взял билет, который в простонародье называли «картонкой» и отошел к Федору — молодому извозчику, который служил в нашей семье.

— Купили билет, барин? — поинтересовался он, почесывая спину вожжами.

— Купил. До отъезда больше часа. Ты пока посторожи вещи, а я пройду, осмотрюсь.

— Посторожу, а то тут людишки ненадежные! — сказал он и красноречиво вздохнул, посмотрев в сторону снующих туда и сюда торговцев. Мы находились на Каланчевской площади. Прямо перед нами возвышалось двухэтажное здание Николаевского вокзала с часами на небольшой башенке. Часы показывали двенадцать сорок дня.

Вокруг толкались многочисленные извозчики. Они безостановочно подъезжали, высаживали седоков, забирали новых и отъезжали. Пассажиры сильно отличались внешним видом. И тут сразу становилось видно, у кого какой достаток и чин. Благородные дамы носили платья и были затянуты в корсеты. Независимые и уверенные в себе офицеры курили папиросы. Студенты сбивались в отдельные группы. Чиновники надевали сюртуки, а священнослужители — рясы. Рабочие носили картузы, удобные брюки и сапоги, а крестьяне — лапти и косоворотки. Ротозеи крутили головами и тыкали пальцами в прохожих. В стороне, у столба с фонарем, зорко наблюдал за всеми бородатый городовой.

Вообще, борода и усы считались чуть ли не главным признаком мужественности и преданности царю-батюшке. Некоторые умудрялись выращивать такие заросли, что походили на диких орангутангов.

На площади было много суеты, криков и шума. Но это для Москвы 1863 года. По сравнению с Москвой и Октябрьским вокзалом, что я помнил по 21 первому веку, здесь все напоминало оживленную деревню.

Продукты стоили невероятно дешево. Федору я купил два соленых огурца за копейку, кулебяку за десять и «мартовское» пиво за тринадцать.

— Ох, барин, у самого-то денег не останется, — посетовал мужик, но по лицу его расплылась довольная улыбка.

Оставив его перекусить, я прогулялся по округе. Прямо за вокзалом находился Красный пруд, лесок и Красносельская улица. Над строениями торчала водонапорная башня. На Новой Басманной, с южной стороны, виднелась колокольня церкви Петра и Павла, а чуть ближе — Торговый банк.

Я прошелся по улице Домниковой, свернул на Докучаевский и по Грохольскому переулку вышел к Ботаническому саду Московского Университета.

Мне нравилось осматривать Москву и сравнивать ее с тем, какой она станет спустя сто шестьдесят лет. Удивительное дело, как все может поменяться.

И все равно, Москва казалась не только уютной, но и какой-то провинциальной. Множество деревянных домов на каждой улице, простые нравы и одежды — все буквально говорило о том, что город лишь начинает облагораживаться и строиться.

В буфете для второго класса я наелся густыми наваристыми щами, жареной куриной ножкой с картошкой и баранками с чаем. Обед обошелся в тридцать шесть копеек. Хотя, покупательная способность рубля в разное время отличалась существенно. Для простых людей цены так же кусались, как и в мое время.

Подали поезд. Им оказался маленький черный паровозик с красными колесами, под номером 171. К нему прицепили тендер с углем, один багажный и пять пассажирских вагонов, выкрашенных в синие, желтые и зеленые цвета. Двухосные вагончики рождали ассоциации с миниатюрными коробочками на колесах.

Самыми престижными считались синие вагоны первого класса. Билет в них до Петербурга стоил 19 рублей. Федор занес вещи в желтый вагон второго класса. Я попрощался с кучером и занял место на мягком диване у окна. Ручки дверей, вешалки и различные металлические детали сверкали начищенной медью. Зеленые вагоны относились к третьему классу, и проезд в них обошелся бы мне в 7 рублей. Там царила невероятная простота — люди пели песни, лузгали семечки, плакали и смеялись. Я не сторонился простых людей, но и экономить не стал. Тем более, на первой поездке в Петербург. Да еще и почти сутки в дороге.

— Учиться едете, юноша? — ко мне с покровительственным тоном обратился солидный пузатый мужик в начищенных скрипящих сапогах и черном сюртуке. На жилетке висела серебряная цепочка от часов. Он снял с головы картуз и отер пот красным платком. Его сопровождала объёмная тетка и девушка с сонным и простоватым лицом. Они сели рядом. Все трое выглядели основательно и важно, с замашками на хороший доход. — Купец третьей гильдии Прохоров Савва Афанасьевич с супругой и дочерью.

Он представил семью. Пришлось и мне назваться. Женщина сразу принялась тараторить обо всем подряд, с потрясающей наивностью вызнавая у меня все планы, мечты и надежды, да еще и советов успев надавать.

— Трудненько вам придется в столице, коль вы такой молчаливый. Гордецам нелегко себе путь наверх пробить! — посчитала своим долгом напомнить она, видя, что я не настроен откровенничать. Да, нравы здесь царили ветхозаветные. С одной стороны, это мне нравилось, но временами доставляло нешуточное раздражение. — Там люди ух какие ушлые. Дашь палец, руку откусят. Мы-то их знаем.

Купцы имели право относиться к третьей гильдии, если их капитал достигал как минимум восьми тысяч рублей. Многие вполне обоснованно считали, что заполучив такие деньги, они исполнили мечту всей жизни.

Поезд тем временем тронулся и, набирая ход, потащил наши вагончики. Скорость вряд ли превышала сорок верст[1] в час. Купеческая дочка, которую мать называла Варваркой, прилипла к стеклу и забавно приоткрыла рот.

Некоторое время я листал «Московские Ведомости», а потом достал «Записки охотника» Тургенева и углубился в чтение, не обращая внимания на купеческую семью, которых буквально распирало от желания узнать обо мне побольше.

Паровозы топились углем и немилосердно дымили. Чем престижней вагон, тем ближе к концу состава его прицепляли. И все равно, дым доставлял немало проблем.

Петербург встретил прохладной погодой и ветром, дующим с Балтики. Небо затянулось тучами, солнце скрылось.

С семьей купцов, своими невольными попутчиками, я расстался не очень приветливо. В дороге Прохоровы мне порядочно надоели. Уверен, и они обо мне думали как о гордеце, брюзге и неуче.

Багаж донесли до выхода из вокзала и сгрузили на брусчатку. Я расплатился и осмотрелся. Передо мной распахнулась Знаменская площадь, которую пересекала Лиговка. Здесь же начинался Невский проспект.

Контраст с Москвой бросался в глаза. Дома стояли сплошь каменные, да и люди выглядели более изысканно и интеллигентно.

— Что, барин, куда ехать требуется? — ко мне почти сразу подкатил извозчик на коляске с откидным верхом.

— На Малый Царскосельский, — я назвал улицу, где жили Хмелёвы. И не удержавшись, поддел. — Знаешь, где это?

— Обижаете, барин, — извозчик насупился, словно я посмел усомниться в его высоком профессионализме.

Он пристроил два моих чемодана на задней полке коляски, и мы тронулись. По пути я спросил, где находится Николаевское училище. Узнав, что дом Хмелёвых от него не очень далеко, решил сделать экскурсию, проехавшись по городу.

Глядя на широкие ровные улицы и каналы, мосты и фонари, на брусчатку, многочисленные магазины, ресторации и трактиры, я решил, что мне здесь нравится. Не как в Москве, не хуже и не лучше, а немного по-другому. Жаль только простых людей. Центральные улицы солидные, спору нет. А отойдешь немного, и открывается совсем другая картина: грязные стены и окна, чумазые детишки, нищета, нужда. Но я не считал, что в России хуже, чем у остальных, что страна отстала или заблудилась. Сейчас такое время, что во всем мире ситуация примерно одинаковая. Петербург может и не входит в десятку самых благопристойных и чистых городов Земли, то уж точно опережает большую часть остальных поселений и населенных пунктов. Вернее, соответствует им в общих чертах.

Через час я поднялся на третий этаж и дернул за шнурок, отчего где-то внутри зазвенел колокольчик. Вещи заносил извозчик. На него можно было положиться. Здесь так открыто не воровали, тем более, у него на груди имелась бляха с номером, по которому отыскать человека не составляет проблемы.

— Кого вам? — открыв дверь, спросила молоденькая гувернантка с подкрученными кудряшками и чистеньким передником.

— Хмелёвых.

— Заходите, я передам, — меня впустили внутрь и оставили ждать в просторной прихожей, в которую выходило несколько дверей. На вешалке висела верхняя одежда, а в специальной стойке стояли зонтики. Хмелёвы жили с размахов, в квартире насчитывалось восемь комнат.

— Ой, боже мой, это же Мишенька! — всплеснула руками Анна Сергеевна, едва меня заметив. Даже дома женщина носила красивое строгое платье и туфли. Выглядела она, как дама знатная дама с картины английского художника. Меня сразу же заключили в объятья и даже поцеловали. — Как добрался? Как себя чувствуешь? Не болен? Да что же ты молчишь, как немой? — на меня обрушился град вопросов, во время которых я просто физически не успевал ничего вставить. — Леночка, Паша, Илья, Игорь, идите скорее сюда! У нас гости.

В квартире поднялся переполох. Из комнаты выскочили многочисленные дети Хмелёвых, а чуть погодя из кабинета неспешно «выплыл» глава семьи Алексей Константинович, облаченный в стеганый халат поверх брюк и рубахи. В правлении железной дорогой он занимал внушительный пост и выглядел соответствующе — солидно и уверенно.

Дворник занес с черного хода чемоданы и через час мы уже сидели в гостиной за большим круглым столом. Я вручил домашние подарки, на что меня пожурили, что совсем не обязательно оказывать подобные знаки внимания. Из писем мамы Хмелёвы уже знали, с какой целью я приехал в Петербург, но все равно засыпали меня многочисленными вопросами — о семье, о Москве и всем прочем. В комнате меня поселили с Пашей, и тот до полуночи закидывал меня вопросами о конных войсках, драгунах и уланах, как будто я уже стал офицером и все знал. Утром следующего дня я отправился в Училище представляться и предъявлять документы.

— Итак, господа юнкера, уверен, вы будете учиться усердно и прилежно, с оглядкой на славные традиции и тех доблестных сыновлюбимого нами отечества, что в свое время с успехом окончили училище, — речь командира Николаевского кавалерийского училища затянулась минут на десять, но слушали его внимательно. Звали его Яков Фёдорович Сиверс, и командование он принял буквально несколько недель назад.

Нас, только что принятых юнкеров, насчитывалось 216 человек. Из них 119 составляло казачье отделение, а 96 — мы, эскадрон юнкеров регулярной кавалерии. Наши спальни располагались на втором этаже, а у казаков — на третьем. И в столовой мы сидели по двум сторонам широкого прохода. Несмотря на достаточно тесное общение, я уже знал, что между двумя отделениями особой дружбы не наблюдалось. Каждое считало себя лучше другого.

Базовые требования и основы быта нам сразу же объявили ребята со второго курса. Их называли корнетами, так как обучение в училище занимало два года, и они уже готовились к выпуску. Сейчас два их отделения, так же казачье и регулярное, стояли на другой стороне внушительного плаца.

Выправка у ребят была что надо, по строю можно линейку проверять. Все подтянутые, худощавые, бравые. Они казались воплощенным будущим кавалерийских войск.

Таких новичков, как я, окончивших гражданскую гимназию, а не военную школу, насчитывалось немного. Больше было тех, кто пришел сюда из кадетских школ. На школьном жаргоне нас называли «курсантами с железнодорожного вокзала», и относились слегка свысока, давая шанс проявить себя и доказать, что мы ничем не хуже остальных.

После Сиверса слово взял император Александр II. Как я с огромным удивлением узнал, он не то чтобы на праздниках что-то говорил, но мог и взять и просто так, с улицы, заглянуть в казармы, пройтись по классам и проверить готовящийся на кухне обед. Ну, а всякие министры и генералы вообще посещали училище чуть ли не еженедельно.

Император одевался просто, но вид имел такой внушительный, что сразу всем становилось ясно — вот он, помазанник Божий, который отчитывается только перед Небесами. За его спиной неподвижно замерла многочисленная свита, сановники, офицера и специально приглашенный для торжественного молебна батюшка. Родители, родственники и друзья свежеиспеченных юнкеров стояли отдельной группой. На чистеньких и изящных дам, с зонтиками и в перчатках, было любо-дорого смотреть.

— Россия нуждается в вас и служба ваша есть надежная гарантия счастья нашей России и всех ее жителей, — император так же говорил недолго и закончил всеми понятными словами о патриотизме, долге и чести. Это было и так ясно. За этим большинство сюда и поступило. Слова Александра II звучали в таком молчании, что слышалось, как летают мухи.

Прошел торжественный молебен, после которого состоялся официальный обед. Император и генералы поднимали тосты. Атмосфера была торжественной и немного неловкой. Только под вечер полковник Гнедович, командующий нашим эскадроном, позволил юнкерам разойтись по комнатам. В Старой Школе — так называли училище, у каждого имелось прозвище, обидное или не очень. Гнедовича прозвали Шпорой — шпоры он носил постоянно и их звон, когда полковник вышагивал по коридору, слышался издалека.

Наш небольшой эскадрон делился на три взвода по тридцать два человека. Каждый взвод приравнивался к классу и в таком составе мы ходили на занятия, учебу и все прочее. И проучиться вместе должны два года.

У взвода имелась отдельная спальня с высоким потолком и большими окнами. В два ряда там стояли койки, заправленные одеялами. В изголовье каждой имелся высокий металлический штырь, предназначенный для сабли и фуражки. На табурет вечером аккуратно складывалась одежда. У стены под углом от пола до потолка имелась лестница, по которой нас каждое утро заставляли залезать без помощи ног в качестве зарядки. Вдоль другой стены тянулся длинный ряд составленных в козлы винтовок. После героического, полного славных страниц, но все равно болезненного поражения в Крымской войне в армии произошло перевооружение. Мы, как и большинство конных частей, получили капсюльный укороченный кавалерийский карабин образца 1856 г. Он использовал расширительные патроны Миньё и его скорострельность составляла два прицельных выстрела в минуту.

— Здравствуйте, юнкера, — когда мы остались одни к нам сразу же завалился старший класс, который должен был нас опекать и вообще, держать в «сухом» теле.

— Здравия желаем, господа корнеты, — мы все вскочили и выстроились в шеренгу. Я действовал, как и остальные. В целом, все выглядело достаточно наивно, но я не ворчал — знал же на что иду, поступая в Старую Школу.

— Я корнет Остроградский, — от старших говорил невысокий подтянутый парень с густыми черными бровями. — Я и мои товарищи желаем знать, как вы намерены учиться? По уставу? Или по славной традиции? — он для порядка оглядел нас, запугивая взглядом, и хорошо поставленным голосом гаркнул. — Справа налево, по одному, отзовись!

Все до единого в нашем взводе отвечали одинаково: — по славной традиции. Это значило, что мы полностью подчиняемся старшим, а отношения наши регулируются традициями. «По уставу» учились те, кто хотел избежать цуга — местного аналога дедовщины. Их называли «красными», бойкотировали и не уважали. Да и потом, уже в полках, через знакомых передавали, что они «уставники». Их всячески затирали, отодвигая от должностей и наград. «Красные» юнкера явлением считались редким и постыдным. Таким, к примеру, оказался или еще только окажется известный маршал Тухачевский.

— Хорошо, — продолжил Остроградский. — Тогда помните, что каждый из нас для вас есть «дядя». А вы, первогодки, есть «звери». Господа корнеты, прошу выбрать своего зверя.

Каждый из второкурсников получал персонального новичка, над которым брал шефство.

— Я возьму его, — ко мне подошел русый корнет и представился. — Олив Сергей. Для вас, юнкер, «дядя». А вы теперь мой «племянник». Как ваше имя?

Первые два месяца запомнились бесконечной муштрой и мелочными придирками из-за всего на свете. Придирались корнеты, преподаватели и конечно, «дядя» Сергей Олив. Как и каждый «зверь», я должен был в самые короткие сроки выучить про своего «дядю» все самое важное. Например, как имя той девушки, которая ему нравится на этой недели? В какое кафе или ресторан он собирается испить кофию во время следующего увольнения? В каком полку он мечтает служить после выпуска, и все в том же духе. Он же знакомил меня со славными традициями русской кавалерии.

Такими нехитрыми способами добивались лишь одного — отсеять до присяги слабохарактерных, нерешительных, боязливых. Ежегодно в течение первых месяцев Школу покидало некоторое число новичков. Из нашего класса ушли четверо, не выдержав суровых издевательств.

Ну, как суровых… Да, местным они казались суровыми. Мне же, после российской армии и той дедовщине, жить было легко и временами даже весело. Тем более, кулачные расправы и любое физическое воздействие в Школе категорически запрещались. Нарушителя с треском выгоняли. Но здесь таких не находилось. И оскорблять нас никто не имел права. Ни единым словом. Так воспитывалась честь будущих офицеров.

За нарушения сажали на гауптвахту, заставляли отжиматься и приседать до трехсот-четырехсот раз. Или заставляли заниматься строевой подготовкой, доводя до автоматизма развороты, повороты, отдание воинского приветствия и прочие штучки. Подобное и называлось страшным для многих словом «цуг».

Саму присягу обставили торжественно и красиво. Вновь присутствовал император, военный министр и свыше дюжины генералов. После устроили банкет. Наш класс продолжил веселье вечером, умудрившись протащить шампанское и вино. Этот славный юнкерский ужин назывался «собакой». А тех, кто отказывался принимать в нем участие, выбросили из кроватей.

В полночь, уже порядочно под хмельком, мы устроили «ночной парад». Каждый из нас, кто несколько часов назад принес присягу, должен был раздеться до нижнего белья, надеть пояс и саблю, на босы ноги — шпоры, а на голову — фуражку. В таком виде все три класса выбрались в коридор, где корнеты принимали парад, который закончился воинственными криками и бегом сотни голых юношей со шпорами и саблями. Было много шуток и смеха. Дежурные офицеры старательно делали вид, что ничего не слышат и не видят. А корнеты, признав нас полноправными братьями по оружию, с того дня стали относиться к нам заметно мягче.

— Расскажите-ка мне Соколов, коль у вас такая фамилия, про бессмертие души рябчика, — любил спрашивать Сережа Олив. В Старой Школе все друг к другу обращались на «вы». Форма «ты» считалась допустимой лишь среди друзей по обоюдному согласию.

Причем, каждый первогодка имел право обратиться в «корнетский комитет» если усматривал «издевательство над его личностью», а не сугубым званием «зверя».

— Бессмертной душа рябчика становится ровно в тот момент, когда его тушка попадает в живот благородного корнета, — бодро отвечал я, стараясь всеми силами сохранить невозмутимость.

— Верно. А теперь, молодой, поведайте «дяде» что звезды говорят о моей любимой Машеньке? Возможно ли наше счастье? — «любимых» корнеты меняли как перчатки. Иногда им было достаточно увидеть на улице красивую барышню, и все, их впечатлительное сердце разбито навеки. Вернее, до следующей миленькой девушки, которая могла появиться через десять минут.

— Так точно! Когда Сатурн войдет в Рака, все сложится самым благоприятным образом, — говорил я первое, что приходило в голову. Олив ржал, как конь, вполне довольный моей сообразительностью.

— Соколов, может, вы и еще что ни будь нам расскажете? — обычно интересовался кто-то из старших.

— Почему бы и нет. Как вам такое? В деревню гусары ворвались настолько стремительно, что Марфа до сих пор твердо верит, что отдалась облаку пыли, — моя шутка вновь вызвала взрыв оглушительного хохота. Но я особо не увлекался. Мне требовалось составить о себе вполне определенное мнение. Да, я мог пошутить, но не чрезмерно, а то потеряю всякий авторитет.

Вообще, веселых и остроумных офицеров в полках ценили. Гарнизонная жизнь была зачастую довольно скучной, и потому юмор приветствовался. А «казарменный» юмор, то есть на грани фола и приличия, тем паче. Хотя, некоторым впечатлительным и возвышенным дамам подобное казалось неприемлемым. Веселые кавалерийские шутки и остроты выглядели в их глазах чем-то пошлым и слишком простым. Ну, тут уж каждому свое. Я в этом вопросе придерживался Ярослава Гашека, который говорил, что если у него есть возможность сказать, что человек «пустил ветры» или «наблевал в супницу», то он так и напишет, и не будет терзаться муками совести по поводу подобной грубости. Хотя, не уверен, что помню Гашека дословно, но что-то подобное он точно говорил.

Предметов, которые предстояло освоить кадетам, оказалось много. Тактика, военное дело, топография, военная администрация, артиллерия, фортификация, право, гигиена и черчение. Практически всем без исключения нравилась иппология — наука о лошадях. Так же проводились занятия по закону Божьему, русскому, французскому и немецкому языках, математике, механике, географии, физике, истории и экономике. А в конце каждого года проходили полевые сборы. Пожалуй, это было самое любимое время для всех. И для нас, и для преподавателей. А любимое оно было потому, что на целых две недели мы выезжали «в поле», где ставили палатки и разбивали временный лагерь, готовя еду на костре и радуясь жизни.

Готовили нас на славу и свободного времени практически не оставалось.

— Порадуйте «дядю» и скажите, что вы сегодня получили по тактике? — как-то раз спросил меня Олив.

— Двенадцать, — ответил я, внутренне гордясь успехами и наивысшей оценкой. В отличие от гимназии, в Школе успеваемость оценивали именно по 12-ти бальной системе.

— Двенадцать? — он театрально схватился за голову. — Что же вы наделали? Так опозорить нашу славную Школу! В следующий раз я жду от вас единицы.

На самом деле в Школе хватало превосходных учеников, а на отстающих смотрели с неодобрением. Но это была проверка, и я был обязан ее пройти.

Прошел я ее блестяще, специально получив на следующем уроке единицу и доложив «дяде».

— Вы идете к успеху, — только и сказал он. А уже потом стал делать все возможное, чтобы я получал как можно более высокие оценки. Думаю, Сережа Олив был славным парнем.

В комнате я сошелся с двумя юнкерами. Одного звали Скалон Георгий, а второго — Звегинцев Коля. Уже на вторую неделю мы стали друзьями и нас прозвали «трое с Невского» — именно так назывался проход, где стояли наши кровати. Ребятам приходилось тяжелее, чем мне, и я, как мог, поддерживал их морально. Парни признавали мое лидерство, но особенно сильно я им не злоупотреблял.

— Да когда же это кончится? — сидя на кровати, вопрошал Звегинцев Коля. Он старательно начищал пуговицы мундира. А их насчитывалось целых десять штук, и это только на груди. И все должны блестеть.

Вообще, форма наша выглядело красиво. Юнкера и корнеты любили «форсить» в ней по городу.

Повседневная включала алую бескозырку с черными кантами, защитный китель, синие рейтузы с красным кантом при высоких хромовых сапогах и шпорах. Сабля, портупея и пояс надевались поверх кителя и серой, светлого тонкого сукна, шинели. А парадная состояла из мундира-кивера драгуна наполеоновского времени с гвардейской звездой, красно-чёрного пояса и длинных брюки-шоссеров с красными генеральскими лампасами. К ботинкам прилагались шпоры, белая гвардейская портупея и белые замшевые перчатки. Правда, и содержать вещи в требуемом порядке занимало массу времени.

— А я вот мечтаю об первом увольнении, — поднял глаза к потолку Гоша Скалон. — Давайте завалимся в «Доминик», — предложил он. За последние недели мои друзья только и делали, что мечтали о том кафе или ресторане, где смогут и «себя показать и на барышень поглазеть». «Доминик» открыл какой-то швейцарец, и он считался весьма популярным местечком. Правда, у друзей мнения о возможном ресторане менялись с такой же периодичностью, как мы заучивали любимых барышень наших «дядей».

— Да ну его, этот «Доминик», — возразил Звегинцев, охотно ввязываясь в спор. — Говорят, там Федор Михайлович тысячу рублей проиграл. А я не хочу.

— Полдела сделано, осталось уговорить принцессу, — я фыркнул. Тысячи рублей деньги приличные. На такую сумму можно вполне комфортно прожить целый год. А Достоевский действительно проиграл в «Доминике» тысячу, об этом весь город знал. Гений русской литературы был человеком азартным, и не мог пройти мимо бильярда или карточного стола.

— В смысле, Мишель? — удивился Скалон, называя меня на французский лад. Несмотря на войну 1812 г. и те страшные страдания, что принес Наполеон, в высшем обществе России французский считался весьма важным языком общения. — Какая принцесса?

— Из одной восточной сказки, — охотно пояснил я. Моих шуток они временами не понимали. — Страшный, как смертный грех, косоглазый и кривоногий вор из Багдада как-то сказал, что никогда не женится, пусть даже его посватают на принцессе. А веселый мудрец ему ответил: подождем, пока ты не изменишь к лучшему своего мнения о китайской либо индийской принцессе. Тогда я скажу: полдела сделано, остается только уговорить принцессу.

Друзья засмеялись. Соседи по комнате поглядывали на нас с завистью. Мы, «трое с Невского», считались самой веселой и верной компанией во всем эскадроне.

— Да, принцесса это хорошо, — откинувшись на кровать, задумчиво протянул Коля. — Они все такие… такие… — он мучительно подбирал слова, пытаясь произвести впечатление опытного ловеласа. Мы с Гошей все его «галопы» знали наизусть. — Такие очаровательные.

— Не буду врать, с принцессами не знаком. Я по ним не ходок.

— Слушайте, друзья, мне же братец гостинцы прислал. Французский паштет — пальчики оближешь. А еще папиросы «Сенаторские», высший сорт, десять штук за шесть копеек. Покурим? — отсмеявшись, предложил Звегинцов.

— Покурим. Отчего не покурить? — откликнулся я. А Коля глубокомысленно заметил:

— Если говорить начистоту, то маленькая тонкая папироска отнюдь не безобразит хорошеньких дамских губок, а придает им неповторимую пикантность.

В те времена курили много. Особенно офицеры и чиновники. Но и дамы из высшего света не оставались в стороне. В табаке не видели ничего вредного для здоровья. Его даже изредка прописывали врачи.

Все наши учителя, кроме ветеринарного врача и преподавателей языков, были кадровыми офицерами. На одном из уроков по артиллерии Звегинцев отвечал у доски. Неожиданно в класс зашел бравый генерал Штопс — он изредка инспектировал нашу Школу и, будучи сам ее выпускником, пользовался нашим уважением.

Преподавателя артиллерии, полковника Игнатьева, мы прозвали Батюшка Фугас. Он был солидным и так же легко взрывался от любого пустяка. Не желая, чтобы Николай ответил как-то неправильно и не навлек на класс генеральского гнева, Батюшка Фугас заметил:

— Я уже выслушал ответ юнкера. Вы, Звегинцев, можете садиться.

— Задайте ему какой-нибудь вопрос, — благодушно приказал генерал. — Я хочу послушать.

— Хорошо, ваше превосходительство… — полковник Игнатьев на миг задумался. — Можно ли из орудия поразить цель, если она не видна?

Наш класс затаил дыхание. Звегинцев был не самым успешным по артиллерии и задумался, мучительно подбирая ответ. Хотя любому из нас было известно, как происходит стрельба, присутствие генерала выбило его из колеи.

Коля думал больше минуты. Батюшка Фугас побледнел, покраснел и принялся нервно дергать бакенбарды. Генерал нахмурился.

— Если отдан приказ, то можно, — наконец сообщил Звегинцев. Я едва сдержал смех.

Полковник чуть не упал в обморок, но на генерала ответ произвел самое благоприятное впечатление. Тот был буквально в восторге.

— Замечательно вымуштрованный юнкер у вас, — с улыбкой заметил он и удалился. Коля благополучно сел рядом со мной.

Самым главным человеком в эти два года для нас был офицер, командовавший взводом. Нашего взводного звали капитан Агафонов. Он изучал с нами воинский устав, инструкции и занимался физической подготовкой за исключением гимнастики и фехтования.

Я подтягивался и отжимался лучше всех в эскадроне, благодаря чему Хлыст, так его прозвали, относился ко мне снисходительно. Но другим от него доставалось.

Он учил нас правильно держаться в седле и управлять лошадью. А в руках у него постоянно находился длинный хлыст, которым капитан владел мастерски. Юнкера рассказывали историю, как раз в одном из ресторанов, порядочно выпив, он, отойдя на десять шагов, своим хлыстом снял со стены приклеенную карту — трефового туза.

Нас он так же воспитывал своим любимым орудием. Происходило это на манеже. Мы забирались в седла и кружились по кругу, а в центре стоял Агафонов. И своим хлыстом он стегал юнкеров по спинам. Не слишком сильно, но от боли ребята все же вздрагивали. А так как будущих офицеров бить категорически запрещалось, то капитан придумывал всякие хитрости.

— Прошу прощения, промахнулся, — с невыразимой иронией каждый раз извинялся он. — Я лишь хотел подстегнуть вашу лошадь. Уж больно она вялая сегодня.

Еще он обожал оставлять провинившихся без увольнительной «до Рождества» или «до Пасхи», в зависимости от того, в какое время года был совершен проступок.

Его ненавидели, но муштровал он нас на совесть. Мы это поняли тогда, когда император решил провести показательный смотр, и мы строем проехали перед августейшей семьей. Вот тогда уроки Хлыста пригодились всем без исключения.

Раз в неделю, в воскресенье, юнкера получали отпуск и могли выбраться в город. Но так было лишь на бумаге, в теории. На практике покинуть стены Старой Школы и прогуляться по столичным проспектам получалось редко. Для подобного требовалось специальное разрешение, как поощрение за хорошую учебу и поведение. Начальство выдавало его с неохотой, с обязательным ходатайством взводного офицера и командира эскадрона. Тем более, в первые месяцы.

В таких вылазках веселились по средствам и по вкусам. Навещали родных и знакомых, гуляли по паркам, ухаживали, влюблялись. Возвращались к вечерней перекличке. «Отпущенным до поздних» позволялось задерживаться до окончания спектаклей. Опоздать — Боже храни!

Пьянства, как распространенного явления, в Старой Школе не было. Но бывало, что некоторые юнкера и корнеты возвращались «под хмельком». Данное обстоятельство вызывало большие осложнения. Самое суровое наказание — отчисление. Его называли «вставить перо». Применялось оно тогда, когда юнкер не мог стоять на ногах. А за «винный дух» наказывали арестом, лишением отпуска и дополнительными дежурствами. Будущие офицеры воспринимали подобное как нечто суровое, но справедливое.

Несколько раз в году начальство Старой школы закрывало глаза на все наши прегрешения. Один из таких дней выпадал на годовщину основания Старой школы. Днем бывал парад и торжественный обед, с пирожными и вином. За главным столом восседали генералы и приглашенные лица, которые поднимали тосты и вспоминали славные героические деньки. Мы слушали и стремились «соответствовать». Собственно, именно на такой эффект начальство и рассчитывало.

Вечером приглашались юнкера из других училищ, а так же почтенные дамы, их мужья и прелестные дочки. Проходил бал. Танцевали до упада, веселились до рассвета, несколько недель потом все жили воспоминанием о празднике.

Первую увольнительную мы с друзьями получили в декабре.

На улице пощипывал морозец. Под ногами скрипел снег. От прохожих, извозчиков и лошадей поднимался пар. После долгих споров мы все же решились пойти в «Доминик». Для осуществления блистательного плана пришлось брать извозчика. Руководство Школы не разрешало просто так слоняться по улице. Оно твердо полагало, что таким образом мы подрываем авторитет училища.

В «Доминики» на Невском оказалось здорово. Еда была вкусной и недорогой, вино — дорогим и превосходным. Кофе и того лучше. Безукоризненно вышколенные официанты, все сплошь мужчины, одетые в костюмы, белоснежные передники и начищенные лаковые штиблеты, бесшумно скользили по залам.

Место пользовалось большим успехом, и получить столик оказалось не так-то легко. Но нас, кавалеристов, такими пустяками было трудно смутить. Только денег много истратили, да и выпили лишнего. А еще здесь играли на бильярде и в шахматы, по 20 копеек за возможность сразиться с мастером. Я заплатил деньги и сел против знаменитого гроссмейстера, одного из первых русских теоретиков шахмат, Петрова Александра Дмитриевича.

— Господин юнкер, желаете играть на деньги, или так? — поинтересовался он, неторопливо расставляя фигуры. Взнос в 20 копеек делился поровну между гроссмейстером и рестораном, но кроме того, можно было рискнуть и попробовать заработать.

Петербург того времени представлял город, где люди были на виду и про них все знали. Петров являлся тайным советником и большую часть времени проводил на службе в Царстве Польском. Но со мной, простым юношей, он общался запросто, без всякого высокомерия.

— Нет, не на деньги, — ответил я, начиная игру. Шахматы мне нравились, но против мастера я мало что мог сделать и уже спустя десять минут капитулировал. А чего ожидать, если сошелся с одним из лучших гроссмейстеров мира на данный момент? Так что результат оказался вполне закономерным.

— У вас хороший энергичный стиль, молодой человек, — Петров снял круглые очки с носа, протер их платком и водрузи обратно. — Если позволите совет, то вот он — вам необходимо развиваться свои таланты. Играйте и изучайте литературу.

— Спасибо, Ваше превосходительство, но я уже выбрал себе иную стезю.

— Жаль… Ну что же, ничего не попишешь.

Тем временем мое место занял какой-то одетый как денди клерк и на вопрос о ставке с пафосом вытащил внушительный портмоне из превосходной кожи.

— Сто рублей! — он положил кредитный билет на стол и посмотрел на гроссмейстера. Зал притих, многие пересели поближе. В «Доминики» видели и не такие ставки, но все же сумма выглядела солидно. В те времена работник низкой квалификации получал около 30 рублей в месяц, а высококвалифицированный — 80-100. Земский врач имел примерно такое же жалование. Так что возможность заработать за пятнадцать минут сумму, на которую другие люди тратили месяц жизни, не выглядела чем-то таким, от чего стоило отказаться.

— Принято, — последовал короткий ответ. Спустя двадцать шесть ходов Петров стал богаче на сто рублей, а сконфуженный клерк под дружный смех скрылся среди зрителей.

— Вот как надо деньги зарабатывать, — поделился я с друзьями.

— Да, легче легкого, — согласился Коля. — Осталось научиться играть и не проигрывать.

— Хорошая цель, верно? — поделился я с друзьями. Они мысль не одобрили, но я сделал себе небольшую пометку. Дело в том, что к чести офицера в России относились серьезно. Существовали такие отрасли, куда путь нам был категорически закрыт. Например, торговля, коммерция, брокерская биржа, ремесло и все в том же духе. И как тут быть, если с одной стороны требуется сохранить честь, а с другой стороны кушать всё-таки хочется, а официального жалования категорически не хватает.

Играть в карты или на бильярде также не выглядело идеальной идеей. Так легко и шулером прослыть. А вот шахматы представлялись игрой древней, благородной и честной. Здесь не хитрость и шельмовство играли роль, а ум и математический расчет. Так, может, стоит попробовать серьезно их освоить? При случае это даст возможность заработать. Вон как при мне заработал сто рублей Петров. Он получил деньги и при этом остался уважаемым человеком.

В прошлой жизни я в шахматы играл. Не профессионально, конечно, но как-то раз умудрился выиграть городские соревнования среди юношей. Так что если и здесь попробовать разить навык?

Идея мне понравилась. Я стал разгадывать шахматные задачи, изучать дебюты, миттельшпили и эндшпили, благо в Петербурге уже пришли к тому, что в журналах публиковали интересные партии известных гроссмейстеров. Да и шахматы — доску и фигуру — почти сразу приобрел.

Пока это выглядело обычным увлечением, но кто знает, может оно все же сумеет принести мне некоторую пользу.

День, когда я познакомился с наследником, запомнился мне на всю жизнь.

К тому времени мы окончили первый курс, пройдя летнюю стажировку в полевом лагере. Я с немалым удовольствием съездил домой, а потом вернулся в Петербург. Начался новый год.

Шел сентябрь 1864 г. Теперь уже мы стали «дядями». У каждого из нас появился свой «племянник». Моим стал Владимир Бекман. Как и все курсы до нас, мы проводили с ними положенные процедуры. Без них учебу никто не мыслил.

— Есть ли кавалерия на Марсе? — кажется, такой вопрос я задал на завтраке Бекману. Впрочем, не уверен. Про кавалерию в различных местах Солнечной системы я спрашивал не один раз.

— Кавалерия есть везде, — ничуть не сомневаясь, ответил Владимир. — Без неё — никуда.

А после завтрака нас отвели в Зимний дворец. В Российской Империи существовала еще одна традиция — все будущие офицеры, обучающиеся в столице, получали две недели, во время которых дежурили в одной из резиденций Царской Семьи. Подобное считалось немалой честью и помогало проникнуться «правильным» духом.

За выправку меня часто ставили на самые заметные места. В первый раз я нес двухчасовое дежурство у одного из входов. Во дворец заходили и выходили генералы, адмиралы и различные советники. Секретари сортировали документы и прошения. Слуги бегали, как ошпаренные. Шла обычная жизнь и ничего особого не случилось.

Ночью, после небольшого отдыха, я стоял в Портретной галерее. Во дворце было тихо. На стенах висели картины, горели редкие светильники. Длинный коридор терялся в сумраке. Пахло музеем.

Я стоял и мечтал, чтобы все быстрее закончилось, и можно было идти спать. Шагов не слышал, но негромкое покашливание взбодрило меня и моментально привело в тонус.

На мой пост вышло два человека. Первого я узнал сразу — его портреты висели у нас в Школе, да и каждый военный обязан был знать в лицо будущего императора. Передо мной стоял Николай, старший сын Александра II. Высокий, бледный и симпатичный парень с умными глазами и спокойными манерами был еще жив. В истории, которую я знал, он должен умереть в этом году. Или в следующем, подобные мелкие детали я помнил плохо. Недавно ему исполнился двадцать один год. Похоже, ему не спалось, и он решил прогуляться.

Сопровождал его генерал-майор Оттон Рихтер — статный и подтянутый мужчина с шикарными усами. Участник Кавказских походов и Крымской войны, Рихтер сделал быструю карьеру, попав в свиту цесаревича и получив генерала в тридцать четыре года.

— Ваше Императорское Высочество! — я четко отдал честь, успев мысленно поблагодарить всех тех, кто вбил в меня дисциплину буквально на инстинктах. — Корнет Соколов, дежурный по дворцу.

— Вольно, корнет, — цесаревич не стал вести себя формально и просто остановился рядом, в трех шагах. Рихтер держался за его плечом, поглядывая на меня без всякого интереса.

В этот момент я понял — вот он мой шанс. Шанс всей жизни. И не зря судьба помогла нам встретиться. Все произошло не случайно. Может для этого я и родился в прошлом?

Продолжая преданно смотреть в глаза, я постарался внушить наследнику мысленный посыл: корнет Соколов — загадочный дворянин. Что-то в нём есть. Он кажется преданным, умным и необычным. Есть смысл узнать его получше.

Прямо сейчас я не считал, что сильно вторгаюсь в чужую судьбу. Тем более, юноше совсем скоро предстояло умереть от туберкулеза. И он умрет — если ему не помочь. Выглядит он не очень-то здоровым.

— Удивительно, — только и сказал Николай, переступая с ноги на ногу и с удивлением оглядываясь по сторонам, словно не в силах осознать, что же произошло. — Странное ощущение, — он слегка улыбнулся, проводя рукой по волосам. — Расскажите о себе, корнет.

— Не имею право беседовать на посту, — возразил я. Кажется, я и так вел себя не совсем правильно. Часовой, а я именно часовой, не должен вообще ни с кем заговаривать.

Тем более, я со страхом ожидал, что из носа пойдет кровь. Да и на ногах держался с трудом, с каждой секундой усталость наваливалась все сильнее.

— Верно, — в голосе Рихтера послышалось едва заметное одобрение. — Он правильно говорит, Ваше Императорское Высочество.

— Хорошо. Я желаю с вами поговорить, — решил наследник. — Мы встретимся позже, после того, как вы освободитесь. Я вас вызову.

Они ушли, а я, вытерев пот со лба и кровь из носа, которую каким-то чудом удерживал дыханием, прислонился к стене и едва не сполз на паркет. Секундный импульс вымотал меня, словно я пробежал три версты. Немного переведя дух, я выпрямился, принял надлежащую позу и принялся размышлять, получилось у меня или нет. Сердце медленно успокаивалось, усталость проходила, да и кровь, к счастью, остановилась быстро.

Похоже, Николай решил посмотреть, как я отреагирую на его внимание. Это была проверка — расскажу я или нет своим друзьям о том, с кем познакомился. Естественно, я промолчал. Думаю, когда цесаревич все узнал, а он узнал, ему подобное понравилось.

К нам в караулку, где мы отдыхали между дежурствами, заглянул вестовой.

— Корнет Соколов вызывается к генерал-майору Рихтеру, — передал он, вытягиваясь во фрунт[2].

— Ступайте, корнет, — отпустил меня командир смены капитан Кутепов.

— Что случилось? Где ты успел проштрафиться? — заинтригованные друзья и товарищи засыпали меня градом вопросов.

Я пожал плечами и отправился на встречу с цесаревичем. Во дворце можно было запросто заблудиться, но вестовой показал путь.

Нашу первую беседу иначе как необычной и не назовешь. Время — два часа после полуночи. Место — одна из малых гостиных, где на стенах висят картины, а окна прикрывают тяжелые шторы. В канделябрах горят свечи. Цесаревич сидит на низкой кушетке с гнутыми ножками, я стою напротив. Рихтер, получив разрешение, удалился и прикрыл дверь.

— Михаил Соколов… Я так понимаю, вы из хорошего рода, — цесаревич говорил неторопливо, словно раздумывая. Наверное, он и сам толком не понимал, по каким причинам состоялся наш разговор и что же ему от меня надо. — Мне почему-то кажется, что нам с вами есть о чем побеседовать. С чего желаете начать? Чай? Кофе? Сигару?

Цесаревич вел себя любезно, но мне нельзя терять время. Я не знаю, как долго будет отсутствовать Рихтер. Если генерал состоит в свите, то пользуется доверием, но все же лучше такой разговор начинать наедине.

— Нет, спасибо. А начнем мы с вашей близкой смерти, Ваше Императорское Высочество! — в нас, будущих кавалеристов, буквально вбивали такие слова, как натиск, дерзость, смелость. Вот я и решился.

— Что? — несмотря на выдержку и безупречное воспитание, он закашлялся и округлил глаза.

— Я кое-что знаю… К сожалению, вы больны! И если прямо сейчас не возьметесь за свое здоровье, скоро умрете от туберкулеза, — наверное, мои слова звучали излишне резко. Известие о собственной смерти, да еще такой неожиданной и близкой, мало кого обрадуют. Такими вещами не шутят, а подобные темы позволено поднимать лишь среди родственников и близких друзей. А мы ими не являлись. Пока не являлись. Но я надеялся, что так будет не всегда.

— О чем вы? Туберкулез? Что это? — взволнованный юноша вскочил на ноги.

— Чахотка, — я только сейчас сообразил, что слова «туберкулез» еще никто не знает.

— Я вас не понимаю! Извольте выражаться яснее! Или лучше закончим наш разговор, — он бросил быстрый взгляд на дверь и я понял, что прямо сейчас меня хотят выставить. Все повисло на очень тонком волоске.

Мне приходилось действовать быстро, не давая ему возможности опомниться. Я был ограничен временем. Да и второго шанса судьба могла и не подарить.

— Я знаю будущее. Вы серьезно больны, Николай. Пожалуйста, поверьте мне, я не желаю вам вреда, но хочу лишь помочь. Скажите, в последнее время вы не чувствовали недомогания? Слабости? Кашель?

— Признаться, с осени мое здоровье пошатнулось. Но виной всему наш сырой морской климат, — он ответил не сразу, раздумывая, стоит ли выкинуть меня куда подальше или все же дать выговориться.

— Нет, не климат, — я покачал головой. — Вы должны мне поверить и срочно обратиться к врачу. Время еще есть.

— Через день я отправляюсь в вояж по Европе, — мой напор заставил его задуматься. — Я не могу его отменить.

— Можете. Если вам дорога собственная жизнь.

— Объяснитесь, — приказал он и прошелся по покою, сжимая кулаки. Сомнения в его голосе никуда не делись, и на меня он смотрел странно, как на фантазера или душевнобольного. — Что значит «я знаю будущее»?

И я рассказал. О том времени, в котором прошла моя первая жизнь, и о том, что знал и помнил. Немного, он бы все равно не поверил, но так, чтобы создать определенно впечатление.

Рисковал ли я, открывая карты перед совершенно неизвестным человеком? Безусловно, и весьма сильно. Но рисковал всего лишь тем, что меня могли посчитать душевнобольным и отчислить из Школы, поставив крест на карьере. Значит, прорвемся. К тому же я всерьез рассчитывал на благородство и честность юноши. Подобные слова не являлись пустым звуком в Российской Империи.

— Вы можете сомневаться во мне. Но как только посетите врача, и он подтвердит мои слова, то многое прояснится. А после мы продолжим наш разговор — если вы того захотите, Ваше Императорское Высочество, — закончил я свою речь. К счастью, Рихтер так и не пришел.

— Хорошо, я последую вашему совету. Во всяком случае, пройду обследование. Наш лейб-медик пользуется всеобщим уважением и сможет правильно поставить диагноз, — он посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом. — Что я могу сделать лично для вас, Соколов? Как вас отблагодарить?

— Никакой благодарности не надо. Прошу лишь сохранить наш разговор и мой секрет в тайне. Подобное знание может быть опасно. Могу я на вас положиться?

Наверное, никто не разговаривал с Николаем в таком тоне. Для местных цесаревич чуть ли не помазанник Божий, которому надо служить, почтительно приоткрыв рот. Я выказывал ему несомненное уважение, но без всякого страха, преклонения или подобострастия. Я не льстил и ничего не искал для себя.

— Да, Михаил, я даю свое слово — разговор наш останется тет-а-тет. Но я бы больше хотел узнать о будущем! То, что вы рассказали… невероятно. Я не могу поверить в подобное… Телефон, радио? Возможность общаться с человеком из Австралии и видеть его лицо? Самалет… так он называется?

— Самолет, — поправил я. — Я все вам расскажу. Но после того, как вашему здоровью ничего не будет угрожать. Впереди у нас вся жизнь — если вы послушаете моего совета.

Мы расстались. На прощание он подал мне руку. Подобное о многом говорило.

Друзья пытались вызнать, зачем я понадобился Рихтеру. Я ограничился ответом, что он просто хотел узнать, как корнетам служится в Старой Школе, и нет ли у них каких замечаний.

Мне поверили. Тем более, цесаревич сдержал слово и о нашей беседе никто не узнал.

Неделя потянулась за неделей. Я собирал слухи и читал газеты. Наконец, в «Петербургских ведомостях» нашел то, что искал. В статье, посвященной столичной хронике говорилось, что император по личным обстоятельствам отменил визит цесаревича в Европу, а сам Николай уехал в Крым.

Отложив газету, я не смог скрыть довольной улыбки. Все же мне поверили! Более того, цесаревич начал лечение. Может, в Крыму, а может и в другом подходящем климате. Главное, мои слова не пропали впустую. И теперь история получила шанс измениться. И разве не для того я сюда попал?

Выживет ли он? Вопрос, конечно, сложный. Но к его услугам лучшие в мире доктора и профессора, новейшие лекарства и любой из курортов на выбор. Вопрос о деньгах и вовсе не стоит. И если при таких условиях он все же уйдет в мир иной, значит, я не смог повлиять на историю. Мне придется искать новый шанс. И помолиться о душе Николая, к которому судьба оказалась столь жестокой.

— Странно, что вы выбрали для будущей службы 5-й гусарский Александрийский полк. Бесспорно, Бессмертные гусары весьма известны. Служба в их рядах почетна, но не желаете ли вы еще раз обдумать собственное будущее? — поинтересовался командир Старой Школы Яков Федорович Сиверс. — Вы один из лучших корнетов в выпуске. Перед вами открыты многие двери. Вы вполне могли бы претендовать на место в кавалергардском полку столицы.

— Но я всегда мечтал служить именно в Черных гусарах, — возразил я. — Я много о них слышал, мне нравится их история, форма, нравится романтика боевого полка.

— Понимаю, понимаю, — он сидел, положив руки на стол и оглядывая меня, как естествоиспытатель оглядывает необычный экспонат. Я не был белой вороной, многие хотели попасть в самые известные полки, но жизнь и финансовые возможности все переиначивали. Юношам приходилось выбирать более скромное, соответствующее доходам или успехам в учебе, место будущей службы. Часть корнетов отправлялась в провинцию, в не такие прославленные полки. Возможно, там ранее служили их отцы, деды или прадеды, может, имелись и иные причины.

Для кого-то Сумские гусары или Рижский драгунский полк считались недостижимой мечтой, но для тех, кто окончил Старую Школу и мог остаться в столице, подобное выглядело понижением.

И все же местом в столице старались не пренебрегать. Сиверс знал, как тяжело его заслужить. Правда, такая службы требовала внушительных средств. Столичная жизнь штука дорогая, и мало кому по карману. Лишь молодые люди из самых обеспеченных семей могли позволить себе подобное.

Сиверс беседовал со всеми нами и следил, куда мы отправимся.

— Что ж, вы получите блестящую рекомендацию, согласно вашим заслугам. Я ее подпишу, — наконец решил он.

Я четко развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

Год закончился спокойно. В июле мы снова отправились на полевые сборы, продолжающиеся две недели. Чистый воздух, прекрасные скакуны, верные друзья, ночевки в палатках, походный лагерь, костры — что может быть лучше? Мне все нравилось.

На выпуске напутственное слово взял император.

— Господа корнеты, вы — гордость и надежда Российской кавалерии. Служите же честно и благородно, во славу нашей державы, — Александр Освободитель говорил долго, но смысл его слов был и так всем понятен.

Находясь в общем строю, я старательно старался не смотреть на цесаревича. Он, бледный и осунувшийся, но живой, стоял по правое плечо императора. Николай выжил, хотя к этому моменту ему полагалось числиться среди покойников. Рядом с ним находился его младший брат Александр, такой же высокий и внушительный. В известной мне истории тот стал следующим императором и прославился как Александр III Миротворец, за то, что во время его правления Россия ни с кем не воевала.

Императора окружала почетная свита. В стороне находились наши родители и все те, кто смог и захотел приехать на выпуск. Дамы держали зонтики и веера, мужчины нарядились в мундиры и костюмы.

— Поздравляю вас офицерами! — внушительно закончил Император, и мы вместе с казаками грянули оглушительное троекратное «ура-ура-ура!».

С ближайших крыш вспорхнули испуганные птицы. Сразу же заиграл марш, а в небеса взлетели сотни фуражек.

Праздничный банкет проходил в общем зале. Его украсили гирляндами и цветами. Играл оркестр.

— Но почему Александрийские гусары? — удивилась расстроенная матушка. — Почему такой невзрачный полк?

— Потому что так будет правильно, — я взял ее под руку и наклонился к уху. — Поверь, я знаю, что делаю.

— Не уверена, — мои слова ее не убедили, но и спорить она не стала.

— Расскажи про Старую Школу, Миша, — попросил младший брат. О Школе я рассказывал ему и на прошлых летних каникулах, и в многочисленных письмах, которые от меня требовали чуть ли не ежедневно. Судя по всему, Митьку всерьез захватила военная стезя и мой пример.

— Два офицера в семье? Почему бы и нет? — одобрил отец, который стоял рядом и все слышал.

— Нет, я не хочу идти служить. Мне просто интересно, — Митька меня удивил, я-то думал, что брат пойдет по моим стопам. Впрочем, это его дело.

— Давайте поклянемся, что навсегда останемся друзьями, — предложил Звегинцев. Мы порядочно выпили и уже не так твердо стояли на ногах, как нам бы того хотелось. Хотя, вся страна знала, как кавалеристы умеют пить и не пьянеть. Каждый из нас всеми возможными силами поддерживал сей образ бравого офицера.

— Да, поклянемся, куда мы судьба нас не закинула! — поддержал Скалон.

— И всегда будем помогать друг другу, — я вытянул раскрытую ладонь. Николай первым положил на нее руку, а сверху ее припечатал Георгий. — Пусть же наша дружба останется неизменной.

Звегинцев умудрился попасть в кавалергардский полк, элиту всей армии. Скалон выбрал место службы не менее престижное — лейб-гвардии Его Величества Уланский полк. Оба полка считались невероятно прославленными. И я мог бы быть вместе с ними, что соответствовало моим оценкам и амбициям. Друзья искренне недоумевали, зачем меня потянуло в Александрийский полк, который стоял в провинции. Но они с уважением отнеслись к моему выбору и не стали считать чудаком.

Дав друг другу подобное обещания, мы вернулись в общий зал. Молоденькие девушки, которых мамаши вытащили в свет, грациозно скользили по начищенному паркету. Бал был в самом разгаре.

Через день мы уезжали в Москву, и я все гадал, захочет ли цесаревич еще раз встретиться. И как он все организует.

Организовал он все по уму. И не скажешь, что парню не так уж много лет.

— Вам, господин корнет, — уже ближе к полуночи ко мне подошел лакей и вручил запечатанный конверт.

— От кого? — спросил я.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Меня вызвали на кухню. Шеф-повар приказал доставить конверт вам.

— Михаил, тебе уже пишут дамы? — поднял бровь отец, когда лакей ушел. — Зовут в гости, пока муж уехал на курорт в Ниццу?

— Невозможно слушать подобные шутки! Какие дамы? — возмутилась мама. — Наш Мишенька еще слишком молод. Подобное может его скомпрометировать.

Я отошел к окну, огляделся и вскрыл конверт. Он был простым, без марки, но вот бумага внутри поражала качеством. Эх, если и играть в шпионов, то до конца, тут цесаревич немного не продумал. Бумагу следовало использовать простую, без водяных знаков и вензелей.

«Завтра, Зимний дворец, 16 часов, Малый вход, вас встретят и проводят» — вот и весь текст. И подпись: «Н.Р.». Даже гражданский поймет, что она обозначает Николай Романов.

А банкет продолжался. Зажгли свечи и лампы.

Император уехал, но гости никуда не торопились, наслаждаясь легкими закусками, музыкой, танцами и интересными разговорами. Мы, корнеты, непрерывно приглашали дам на вальс. Тут хватало и замужних женщин, и совсем юных барышень, которые родители уже начали выводить в свет и подыскивать подходящую партию. Благодаря росту и неплохой репутации, серьезные тетки поглядывали на меня с интересом, но место моей будущей службы отбивало всякую охоту у большей части почтенных матрон воспринимать меня как подходящего жениха.

Хотя, парочка молоденьких девушек оказались прелестными, умненькими и весьма перспективными — в плане женитьбы, естественно. Ни о какой пошлости думать не приходилось. Легкий флирт и не более. Но так как прямо сейчас возможная женитьба меня не интересовала, да и жениться офицерам разрешалось не ранее двадцати трех лет, то продолжать эти мимолетные знакомства не имело смысла.

Утром после бала я чувствовал себя плохо, но обжигающе горячий сладкий чай, сытные щи и свежий воздух смогли немного привести меня в чувство. Семья продолжала гостить у Хмелёвых, а я выбрался в город и отправился к Зимнему дворцу. Как и было договорено, у Малого входа меня встретили и провели в кабинет цесаревича.

Мы с ним долго разговаривали. И я многое поведал о будущем и той исторической дорожке, по которой суждено пойти России. Продажа Аляски, Русско-Турецкая война, убийство Александра II (здесь Романов сильно напрягся и долго вызнавал детали), мирное правление Александра III, Русско-Японская война и Великая война. А за ней Революция и Гражданская война, НЭП, коллективизация, индустриализация, репрессии, Великая отечественная война…

Не скажу, что мне в нашей истории нравилось абсолютно всё. Иго, Смутное время, Пугачевский бунт, Крепостное право, самодуры-фавориты и никчемные императоры соседствовали с блестящими государями, непобедимыми полководцами, гениальными учеными и компетентными управленцами. В России хватало хорошего, героического и даже великого. Человеческий дух раз за разом совершал невероятные победы и свершения. СССР во многих аспектах оказался гордой и достойной страной. Но то, что мучений и боли было столько, что и врагу не пожелаешь, сомневаться не приходилось. Мне вообще кажется, что такую кровавую историю, которая выпала на долю восточных славян, прошли всего несколько этносов. Всем остальным народам временами так же доставалось, но куда менее болезненно.

Чтобы отойти от новой и во многом пугающей истории будущего, наследнику понадобилось время. Особо болезненно он воспринял убийство отца и смерть родственников. Мы выпили и лишь затем продолжили.

Цесаревич рассказал, что у него диагностировали чахотку. А так как с болезнью толком еще не научились бороться, то и его здоровье отныне нуждалось в постоянном контроле и профилактике. Да и сырой климат Петербурга ему совершенно не подходил. Никаких гарантий от врачей Николай пока не получил, но он хотя бы знал о проблеме и мог не подвергать организм ненужному риску. Романов упомянул, что вызванные в столицу врачи, Пирогов и Боткин, а также лейб-медик Николай Здекауер подготовили для него целый курс, который ему необходимо пройти. Дело это не быстрое, но с чего-то начинать надо, так что он скоро уезжает в Италию.

Выживет ли он? Этого я не знал, как не знал и того, не подхвачу ли от него туберкулеза. Я лишь помнил, что в подобных случаях хорошо помогает жирная пища, свежий воздух, солнечный свет и пихта, о чем и рассказал на всякий случай юноше.

Под конец нашей беседы мы с ним перешли на «ты». Я не видел смысла разводить лишние церемонии. Тем более, Николай оказался вполне адекватным. С соответствующим менталитетом и воспитанием, конечно, но без лишней чопорности и высокомерия. И его невероятно заинтриговала моя судьба и рассказы о будущем. Это позволило преодолеть сословную пропасть. Он не стал относиться ко мне, как к равному, но в его глазах я приобрел уникальный статус — а большего и не требовалось.

— Значит, ты твердо решил начать службу в Александрийском полку? — по голосу цесаревича было видно, что он недоволен.

— Я давно планировал стать Бессмертным гусаром. Не хочу начинать со столицы, — признался я. На самом деле, имея за спиной такого покровителя, как цесаревич, будущее рисовалось в весьма привлекательном цвете. Другое дело, что личная власть, влияние и карьера казались мне не самыми важными вещами на свете. Скорее они выступали как инструменты, помогающие достичь нужных целей.

— И все же я рассчитывал, что ты захочешь остаться в Петербурге. Я мог бы оказать протекцию, — сказал он со значением. Обычно подобные намеки воспринимаются как приказы, но я сдавать позиций не собирался. Понятное дело, Николай увидел в моем лице возможность. Моя память могла здорово ему помочь, а истории о будущем он был готов слушать часами. Вот только я не хотел попадать в зависимость, становиться обязанным. Подобное все испортит.

— Нет. В ближайшее время не произойдет ничего интересного. А мне требуется завоевывать авторитет, — между нами на столе стояла бутылка благородного игристого вина «Цимлянского», два бокала и сигары. Беседа протекала неспешно, в хорошей атмосфере.

— Кроме продажи Аляски, — заметил он, делая глоток.

— Да, кроме продажи Аляски. Её будущая цена семь миллионов двести тысяч долларов, — что-что, а смешную цифру из прошлой жизни я не забыл.

— Хорошие деньги за никому не нужную землю на задворках нашей Империи, — поделился он.

— Возможно. Но когда там найдут золото, все изменится.

— Золото? Ничего себе! Ты уверен?

— Абсолютно. Калифорнийская золотая лихорадка хорошо подстегнула развитие экономики всего западного побережья Америки. Лет через тридцать и Клондайк откроют. Вообще, американцам невероятно повезло. Их северная граница с Канадой проходит на широте нашего Киева. Так что земледелие там куда выгоднее, чем у нас. В южных штатах они собирают по два урожая в год, была бы вода. Все самые кровопролитные войны пройдут на континенте. Государства Европы пострадают, а Америка снимет сливки и со временем начнет играть первую скрипку в мировой политике.

— Кто бы мог подумать! И что, Британия, владычица морей, с подобным смирится?

— Смирится. Не сразу, конечно, но так и будет, — я говорил уверенно, но в глубине души эту самую уверенность не ощущал. Чтобы разбираться в политике и понимать процессы, их истоки и предпосылки, видеть выгодоприобретателя того или иного события, надо обладать соответствующими возможностями и уровнем допуска к информации. А какими возможностями я обладал в прошлой жизни? Никакими, являясь рядовым обывателем, которому рассказывают, как было дело. Лишь крайне наивные люди в таком положении продолжают верить, что им говорят правду, и что все обстояло именно так, как написано в учебниках и книгах. Которые, как известно, пишут победители, переписывая то, что было раньше.

Когда-то один древнегреческий мудрец сказал: я знаю, что ничего не знаю. Другие не знают и этого. Эту мысль я разделял целиком и полностью.

— Сколько всего нового! Но вернёмся к Аляске. Я наведу справки. Хотя, уверен, подготовка такого важного вопроса уже началась. Тем более, мой дядя великий князь Константин Николаевич как-то связан с этим проектом. Но если государь решил, то я вряд ли смогу что-то изменить. Может, рассказать ему о тебе?

— Нет, — я покачал головой.

— Но ведь тогда выходит, что продавать землю за такие деньги это преступление! Или нет? Что скажешь?

— А что тут можно сказать, Николай, — я пожал плечами. — Могу предположить, что если Аляску не продать, американцы возьмутся за ружья. У них подобное запросто. Сейчас такое время, что они подбирают все те земли, что плохо лежат. Техас, Флорида, Миннесота, Западная Виргиния. Скоро дойдут до Колорадо, Монтаны и Небраски. Они могут начать войну и за Аляску. Не сейчас, но лет через десять-двадцать. Ее невозможно защитить и невероятно трудно освоить. Как Россия будет перекидывать войска на другую часть света? Через Атлантику или Тихий океан? Кто, а главное чем, защитит Ново-Архангельск[3], в то время как Сан-Франциско растет как на дрожжах?

Вопрос звучал риторически. В 1904 году началась Русско-Японская война. Россия отвратительно к ней подготовилась, считая, что «карликовая» Япония никогда и не при каких обстоятельствах не решится задирать русского медведя. Правда, правительство все же подстраховалось и благодаря промышленности, развивающейся семимильными шагами, построило к тому времени «Транссиб» и пустило по нему поезда. И все же воевать на Дальнем Востоке оказалось сложно. А на Аляске, другом континенте — тем паче.

— Да, Крымская война показала уязвимость наших южных границ, — согласился цесаревич. — А еще ты упоминал, что пароход с американским золотом не добрался до Петербурга и затонул. На нем находилось золото или нет?

— Не знаю, честно. Это тайна, и допуска к ней я не имел. Вроде бы часть суммы Россия все же получила. Золото могли погрузить на судно, но случилось трагическое несчастье, и пароход действительно затонул вместе с грузом. Как я слышал, в отличие от всем известной субстанции, золото плавает отвратительно, — при этих словах Романов невольно усмехнулся. — С другой стороны, американцам никто не мешал провернуть аферу, погрузив тот же свинец под видом благородного металла, а потом спокойно затопить пароход. И все счастливы. Кроме России, естественно.

— Как же низко! — с презрением бросил Николай. — Договариваться и не сдерживать своего слова! Если я стану императором, то подобного не допущу.

— До этих дней, думаю, еще долго. Но пока, если Аляску и продавать, то за реальную цену. А еще лучше — сдать в аренду на сто лет. И внести условие — договор уступает в силу лишь после того, как золото окажется в Петербурге. Нет оплаты — нет земли, — мои советы выглядели вполне логично и не казались вершиной дипломатической мысли. Скорее всего, Николай и сам до подобного додумался.

— За этим я точно прослежу, — твердо заверил цесаревич. — Если я и на такое не способен, то какой с меня толк?

— Тогда мне пора, — я встал. — Завтра утром мы уезжаем в Москву. Необходимо уложить вещи.

— Хорошо. В полках первый отпуск дают через два года. Я найду способ с тобой связаться и буду ждать тебя в Петербурге. Посмотрим, что случится за это время.

Мы расстались с цесаревичем. В сопровождении доверенного офицера я покинул дворец, выбрался на улицу, взял извозчика и отправился на квартиру Хмелёвых. В голове почему-то играл победный марш.

Утром наша семья уже катила в Москву. Ко мне относились как к герою, хотя ничего героического я не совершил. Но все же, благополучно окончил Старую Школу, а значит, появился повод для некоторой гордости.

— Давай-ка выпьем с тобой, Миша, как офицер с офицером, — первый гость, который прибыл в нашу усадьбу, оказался Илья Артамоныч, «Божьей милостью гусарский ротмистр». С собой он привез шампанского и общался так, словно мы теперь ровня. Эта черта — боевое братство, вообще являлось неотъемлемой традицией русских офицеров.

Мы выпили на веранде и принялись разговаривать о кавалерии, лошадях, дамах и гусарах. А о чем еще можно разговаривать с ротмистром?

После Школы нам дали месяц отпуска. Он закончился, не успев толком начаться. Я плавал на озере, загорал, читал книжки и готовился к отъезду.

В настоящий момент 5-й Александрийский гусарский полк временно располагался в городе Чугуеве, Харьковской губернии. Туда я и отправился. На юг железную дорогу еще не проложили. Путешествовать приходилось на перекладных, и дорога заняла немало времени. Зато на страну посмотрел.

Около здания штаба Александрийского полка, расположенного непосредственно в Чугуеве, находилась коновязь. С десяток лошадей ждало своих хозяев. Рядом с ними скучали гусары и гражданские, которые удостоили меня мимолетными безразличными взглядами. Внутрь вела широкая мраморная лестница.

В приемной скрипели перьями писари. Два ординарца стояли у окна и негромко переговаривались. Мебель выглядела старой и потертой. Пахло потом и почему-то жареной картошкой. В кабинет командира дорогу преграждали широкие двустворчатые двери.

— Господин полковник, корнет Соколов прибыл для прохождения службы! — я щелкнул каблуками и вытянулся перед подтянутым мужчиной среднего роста. Звали его Кузьма Егорович Дика. В отличие от 21 века, звезд на его погонах с двумя просветами не наблюдалось. Именно так различали полковников. Подполковник мог «похвастаться» тремя звездами. Эти чины относились к штаб-офицерам. Ниже по статусу находились обер-офицеры: ротмистр, штабс-ротмистр, поручик и корнет. У корнетов, в том числе и у меня, на погонах с одним просветом красовались две звезды, у поручика их насчитывалось три, у штабс-ротмистра — четыре, а капитаны и ротмистры щеголяли чистыми погонами.

Единообразие было в чинах и звездах, но в разных родах войск они носили свое, уникальное название. В пехотных частях корнет соответствовал подпоручику, у казаков — хорунжему, а у моряков — мичману. На первый взгляд казалось, что система выглядит запутанной, но к ней стоило лишь привыкнуть, и все вставало на свои места.

— Господин корнет, не надо так официально, мы тут все одна большая офицерская семья. Можете обращаться ко мне по имени-отчеству, — полковник встал из-за стола, подошел ко мне и по-отечески потрепал по плечу.

— Как скажете, Кузьма Егорович.

— Ваши документы и рекомендации к нам уже поступили. Мы рады приветствовать вас в своем кругу, — добавил подполковник Оффенберг Петр Иванович. Как я вскорости узнал, он являлся не только правой рукой Дики, но и потомственным бароном с длинной родословной.

— Сейчас в нашем полку две вакансии. Мой ординарец по семейным обстоятельствам вышел в отставку. Вы можете занять его место. Или отправиться помощником к поручику Некрасову в команду разведчиков первого эскадрона. Выбирайте!

— Эскадронный разведчик, Кузьма Егорович, с вашего разрешения, — решил я. Полковой ординарец — должность «теплая», он все время на виду, рядом с командиром. Потому и служба его может протекать куда легче. Но разведка более интересное дело. Так что выбор вполне ясен.

— Так я и думал, — кивнул Дика. — В штаб полка по служебной надобности как раз сегодня прибыл ротмистр Тельнов. Я сейчас за ним пошлю, — высморкавшись в платок, он вытащил портсигар. — Папиросу? Угощайтесь.

Я закурил и с наслаждением выпустил дым. Табак у полковника оказался неплох.

Пока вестовой искал ротмистра, и пока тот добирался, офицеры принялись расспрашивать меня об училище, увлечения и то, как я намеревался служить.

Я отвечал неспешно, обстоятельно, и совсем не чувствовал напряжения. Вообще, мне нравилось подобные взаимоотношения среди офицеров. Да, тут хватало и недоброжелателей, и тех, кого погоня за наградами и чинами сделала откровенными врагами, но все же отношения строились на доверии, дружбе и боевом братстве.

Любой кавалерийский полк Российской Империи в те времена походил один на другой. Численность приближалась к 1000 человек. Командовал подразделением полковник. Два подполковника являлись его заместителями и ближайшими помощниками. Все полки делились на 6 эскадронов, четыре строевых и два резервных. Лишь у кирасир насчитывалось 4 эскадрона.

Эскадрон — тактическое подразделение в кавалерии. В России его штатная численность составляла от 120 до 160 коней. Само слово произошло от лат. exquadra — четырёхугольный боевой строй. Командовал им ротмистр или майор. Также использовались такие термины, как полуэскадрон, что соответствовало половине личного состава и дивизион — два соединенных для выполнения боевой или тактической задачи эскадрона.

Каждый эскадрон делился на 4 взвода, по 12–18 рядов в каждом. Ряд — два всадника, один стоит впереди, второй смотрит ему в затылок. Взводом командует старший вахмистр, это унтер-офицерское звание.

В свою очередь взвод делится на отделение или звено, по 6 всадников. Ими командуют вахмистры.

Таким образом, в полку насчитывалось 36 офицеров, 5 чиновников, 900 строевых (из них 60 пеших) и 55 нестроевых нижних чинов. Среди них находились два врача, фельдшеры, ветеринар, каптенармус, писари, кузнецы, кашевары и обозные. И, конечно же, трубачи, в количестве целых 18 человек. А еще имелся полковой священник — без него никуда.

Наверное, мы беседовали минут пять, прежде чем в кабинет вошел тридцатилетний мужчина с тонкими усиками и начищенными до блеска сапогами. Форма сидела на нем, как влитая. В петлице виднелся маленький золотой крест ордена Святослава 3-й степени, а темляк сабли украшала «клюква[4]».

— Соколов, позвольте представить вам ротмистра Тельнова Сергея Петровича, вашего непосредственного командира.

Я представился и обменялся с ротмистром несколькими фразами. Понятное дело, я знал, что меня оценивают, но особого волнения по данному поводу не испытывал. В полках каждого новичка встречали соответственно, наведя справки о его прежнем месте службе или учебном училище, которое тот закончил.

Минут через десять мы вышли на улицу. Стояла прекрасная сентябрьская погода, бабье лето. Солнце ласково светило сквозь редкие тучи. Чугуев казался хоть и провинциальным, но неплохо обустроенным городом. Когда-то он мог похвастаться крепостью, но нужда в ней отпала и ее разобрали.

Большая центральная площадь имела четырехугольную форму. В 40-вых годах 19 века город переживал рассвет, так как ему присвоили статус военного поселения. Здесь квартировали несколько полков, а большую часть жителей составляли военные. Усы, трубки, красные лацканы мундиры виднелись в каждом окне и у каждого дома. Император, военный министр и многочисленные генералы являлись частыми гостями поселения. Сюда съезжались помещики с окрестных сел и чиновники. Люди решали здесь личные и служебные дела. Иные приезжали в город из праздного любопытства, а часть искала счастье и устраивала личную жизнь. Прославленный художник Илья Репин, который как раз и родился в Чугуеве, написал, что «военные быстро и храбро женятся».

Со временем деревянные дома в городе заменили каменными, а кривые улочки выровняли. Теперь они пересекались под прямыми углами, создав так называемую регулярную планировку.

Самыми узнаваемыми выглядели домики военных поселян, составляющие половину городской постройки. Они строились по типовому проекту — белоснежные, под красной черепичной крышей, фасад в три окна. Из зданий самыми известными была Городская дума, Путевой дворец, где останавливался император, Соборная церковь, храм Николая Чудотворца, корпус топографов, театр, парк. У реки, которая носила название Северский Донец, построили искусственные гроты, беседки и широкие лестницы.

Днем местные лавки и мастерские едва успевали выполнять заказы приезжающей публики, а по вечерам почти в каждом офицерском доме устраивали званые ужины. Шампанское, водка и коньяк текли рекой. Тем более, немалым спросом пользовалось и местное вино. В 18-м веке вокруг города устроили виноградники, самые северные в России.

— Наш эскадрон стоит в летнем лагере у деревеньки Васильев Хутор. До него шесть верст, — сообщил мне Тельнов, когда мы покинули здание штаба и выбрались на улицу. Вестовой подвел нам двух коней — Хана, принадлежащего моему командиру и Канонаду, одну из полковых кобыл. Александрийские гусары использовали коней исключительно вороной масти. И лишь трубачи восседали на светло-серых рысаках. — Прикажи, чтобы твои вещи туда доставили.

Мы забрались в седла и неторопливо отправились по городу, знакомясь с достопримечательностями. За нами, немного отстав, двигался денщик ротмистра — гусар Семен Прохоров. В нашей форме, черное с белым, вид он имел лихой.

— Театр, церковь, вдова Попова, ресторация «Вавилон», — по-военному кратно пояснял Тельнов, не забывая улыбаться симпатичным дамам. Городские улицы казались широкими и чистыми, по крайней мере, в центре. Множество чиновников и помещиков катались в колясках или прогуливались пешком. Юные барышни посматривали в нашу сторону с интересом, кокетничая и одновременно делая вид, что они недоступны, как Луна. Из-за обилия лошадей, тут и там на мостовых лежали конские яблоки, но дворники быстренько с ними справлялись.

Военные виднелись на каждом углу. Мы часто останавливались, ротмистр здоровался и представлял меня. Познакомившись с капитаном Воронцовым из 141-го Можайского пехотного полка, который оказался то ли пятнадцатым, то ли семнадцатым в списке, я понял, что напрочь забыл всех тех, кто шел до него.

— Да-да, в первые дни обилие офицеров заставляет мучительно запоминать их имена, — кажется, Тельнов сообразил, о чем я думаю. — В сущности, все это вздор. Человека запомнить не сложнее, чем коня, к примеру. Тем более и по интеллекту многие из нас недалеко ушли друг от друга, — он громко захохотал, весьма собой довольный.

— Кто от кого ушел? Люди от людей или люди от коней?

— Не принципиально. Через неделю ты почувствуешь себя, как дома.

— Я уже чувствую себя как дома.

— Превосходно. Ты славный корнет, Соколов. В субботу у нас состоится небольшая пирушка. Будут свежие стерляди, чуть менее свежие мамзели, вино и штаб-ротмистр Бурмистров из 5-го эскадрона со своими девочками. Они у него чудо как хороши, сам увидишь.

С первого дня нашего знакомства ротмистр обращался ко мне на «ты», откинув лишние церемонии и выказывая таким образом симпатию.

— Как сказал Кузьма Егорович, ты с данной минуты приписан к разведывательному отделению. Сам понимаешь, разведка — дело святое. Правда, особо развернуться под Чугуевом негде, — он вновь улыбнулся. — Но еженедельные выезды и тренировка людей тебе все же предстоят. Кроме того, ты возьмешь на себя часть обязанностей по обучению нижних чинов.

Я слушал и запоминал. Пока мне все действительно нравилось.

Тельнов держался в седле с потрясающей легкостью, приобретенной благодаря долгой практике. Здороваясь со знакомыми и оглядываясь по сторонам, он и о деле не забывал.

— Корнет, ты собираешься отпраздновать свое прибытие в полк? — поинтересовался ротмистр, когда мы выбрались из города и по грунтовой дороге неторопливо поскакали в сторону Васильева Хутора, обгоняя повозки, телеги и пеших путников.

— Конечно. Не подскажешь, где удобно будет снять зал? — на самом деле, вопрос Тельнова не подразумевал отказа. Конечно, можно сэкономить деньги и не устраивать пирушки, но что я за офицер после такого? Да со мной вообще никто общаться не будет.

— «Вавилон» вполне подойдет. Да и «Пир» подходящее место, но там несколько дешевле, — он искоса посмотрел на меня.

— Думаю, «Вавилон» в самый раз, — выбора у меня не оставалось. В целом, кавалерийские офицеры отличались некоторым мотовством и непозволительной щедростью. Но таковы традиции. Например, нам строжайше запрещалось брать сдачу у извозчика. Следовало изначально озаботиться двумя-тремя гривенниками, либо расплачиваться ассигнацией и крупно переплачивать. Твои беды, раз нет мелких денег. А извозчику невероятно повезло.

Таких правил имелось множество. Кавалерийский офицер считал ниже своего достоинства сидеть в театре не в первом ряду. Он не мог собственноручно таскать сумки или пакеты, для подобного следовало нанимать носильщика. И не мог посещать низкоразрядные гостиницы, трактиры и пивные. Для представительства в обязательные траты входила покупка первоклассной лошади. Одну всегда давал полк, но вторую офицер обязан приобрести на личные деньги. В общем, сословных традиций хватало.

— Прекрасно, но об этом поговорим позже, — ротмистр привстал в стременах, а затем принялся вводить меня в курс дел. — На питание в офицерской столовой мы тратим шестнадцать рублей в месяц. По пятницам устраиваем торжественные ужины. Служба твоя будет начинаться в 6 утра в летнее время и в 8 — в зимнее. Форму пошьют быстро, имена хороших портных подскажут твои новые товарищи. Денщика я сегодня же к тебе прикомандирую, есть у меня на примете честный и неглупый парень. Казенного коня выберешь сам, и еще одного, на котором и в свет не стыдно показаться, необходимо купить на личные средства. Здесь, в Чугуеве, постоянно находятся приказчики Стрелецкого конзавода, так что будешь выглядеть не хуже прочих.

— Так и сделаю, — я прекрасно знал, что траты неизбежны. Жалование корнета составляло 45 рублей в месяц, 9 рублей квартирных и по 30 копеек в сутки на караулы. К данной сумме добавлялось единовременное пособие на обмундирование в размере 300 рублей, положенное мне как выпускнику военного училища. Также, по прибытию на первое место службы офицеру полагалось 100 рублей на первоначальное обзаведение.

Казалось бы, деньги весьма неплохие, но один лишь будущий конь стоил не меньше 200 рублей, а его месячное содержание и прокорм обходилось в 8 р. Сапоги стоили 5 р., а форма около 35р. Тем офицерам, кто не мог похвастаться обеспеченной семьей, приходилось как-то крутиться и постоянно перезанимать.

К тому, что выплатило государство, у меня имелась некоторая сумма, и я мог спокойно оплатить первые расходы. Но отец с матерью не смогут вечно меня содержать, и в последствие это наверняка станет проблемой. Все живо напомнило мне сцену из «Трех мушкетеров», когда герои романа ломали себе голову, где им найти деньги на экипировку перед войной. Интересно, Дюма уже написал свой прославленный роман или нет?

— Дать совет? — поинтересовался Тельнов где-то на середине дороги. К тому времени солнце начало садиться. К востоку протянулись длинные тени. Мы проехали несколько деревень.

— Конечно.

— Вот что тебе следует купить первым делом, помимо формы и коня. Самовар — раз! Медвежью шкуру — два! Офицерский погребец — три! Походную складную кровать — четыре! Ковер на стену — пять! Ковер добавляет уюта.

— Медвежья шкура? Сундучок?

— Шкура понадобится зимой, во время переходов и маневров, когда ночевать приходится иной раз черти знает где. А погребец представляет собой великое изобретение нашего века. Это небольшой сундучок, около аршина в длину и трех четвертей в ширину, устроенный весьма умело. Туда помещается все, что необходимо. Маленький самовар с подстаканниками, кастрюлька, миска, приборы, чернильница, сахарница, зеркало, салфетки и полотенца, бритвенные приборы, писчие принадлежности и пара книжек. Вот такая незаменимая штука. Как разложишь его, так просто изумляешься — куда столько всего вместилось?

— И где мне приобрести столь дивное изобретение нашего славного века? — забавно, что Тельнов столь значительное время уделил описанию моего быта и помощи на первых порах. Вроде бы на интенданта он не похож. Или действительно заботится о младшем товарище?

Наконец мы миновали Васильев Хутор. Деревня на первый взгляд казалась чистой, с претензией на хороший доход. Многие дома выглядели основательно и добротно. Перед воротами копошились в земле куры. Мычали коровы. На улицах бегали босоногие мальчишки и девчонки, играя в свои игры. Мужики в основной массе пока еще находились в поле. Бабы у колодца проводили нас взглядами.

Временный лагерь находился за деревней, на полянке у березового леса. Перед въездом имелся сбитый из трех бревен временный шлагбаум с часовым. Он отдал честь и поднял перекладину, пропуская нас дальше.

Выцветшие солдатские палатки выстроились идеально ровными рядами. Рядом с ними находилось множество гусар. Люди подшивали одежду, чинили сапоги и амуницию, перекладывали вещи, разговаривали, занимались собственными делами. Тут и там дымили маленькие трубки-носогрейки, горело несколько костров. На веревках сушилось бельё. Ближе к лесу кашевары готовили ужин, раздували огонь под несколькими внушительными котлами. На противоположной стороне лагеря виднелись простенькие домики отхожих мест.

В поле у ручья находились временные загоны. Конские головы казались живым и беспокойным морем.

— Но, осади, не балуй, — слышались голоса.

Поглядывая по сторонам, Тельнов проехал лагерь, направляясь к отдельно стоящим офицерским палаткам. Люди откладывали дела, вставали и отдавали честь. На службу солдат призывали с 21 года, и в кавалерии они служили 12 лет. В глаза бросались совсем молоденькие лица, в чем-то простоватые и славные, но встречались и настоящие головорезы — седые, длинноусые, со шрамами, в морщинах, потемневшие от загара. Чувствующий себя вполне уверенно, ротмистр оглядывал подчиненных внимательным и требовательным взглядом.

— Семен, прими! — Тельнов спрыгнул на землю и бросил поводья подбежавшему денщику. Я спешился следом и с удовольствием размял ноги. Следом за своим новым начальником, я прошел к костру, вокруг которого с удобством разместилось четыре человека.

— Знакомьтесь, господа, наш новый товарищ, корнет Соколов Михаил! — громогласно представил меня ротмистр, останавливаясь около компании.

Офицеров в эскадроне оказалось немного. Всего четыре человека, не считая самого ротмистра и меня. Два поручика, Андрей Некрасов и Илья Самохвалов, и два штабс-ротмистра — Модест Кузьмин и Эрнест Аристархович Костенко.

— Рад знакомству. Общество у нас, как видишь, небольшое, но дружное, — заметил двадцативосьмилетний Костенко, пожимая мне руку. По его спокойным манерам чувствовалось, что именно он второй человек в эскадроне после Тельнова.

— Верно, — пробасил Самохвалов.

— Я буду называть тебя Мишелем, — приветливей всех ко мне отнесся Некрасов Андрей. Узнав, что я поступаю под его командование, он сразу и ясно показал, что мы с ним будем делать одно дело, и ничего не мешает нам стать друзьями.

— Присаживайся к столу, Михаил, — пригласил Модест Кузьмин. — Ужин у нас простой, но, как говорится, чем богаты, тем и рады.

Уже через полчаса, познакомившись с офицерами и умывшись после дороги, я сидел под березами за небольшим столиком. Командир эскадрона тем временем прошелся по лагерю и принял доклад о положении дел.

На стол поставили незамысловатую еду — сало, ветчину, копченую рыбу, хлеб, масло, сыр, виноград, яблоки и снятую прямо с огня уху. Запах от нее шел изумительный. По крайней мере, на мой основательно проголодавшийся вкус.

— В нашем полку прибыло! — первым поднял тост Тельнов. — За нашего нового товарища!

— Ура! — дружно откликнулись офицеры и сдвинули стаканы. Пили марсалу — крепкое крепленое вино из Сицилии. Я не имел ни малейшего отношения к организации ужина, но не особо переживал — жадных в полку не любили, гусары жили на широкую ногу и соответствующим образом проявить себя время еще будет.

Через некоторое время послышались шутки и смех. Самохвалов достал гитару и принялся исполнять романсы. Он и играл не плохо, и пел хорошо.

— Вот, ваше благородие, извольтес-с… Вкусная, аж сил нет! — повар поставил на стол котелок отварной, с маслом и перышками лука, картошки. Денщик притащил пузатый самовар объёмом на ведро, наколол щепок и принялся разжигать сосновые лучины.

— Ты как служить собираешься? — через некоторое время ко мне наклонился Некрасов. — Как все или как придется?

— Что за вопросы, Андрей? Выкладывай, к чему клонишь? — почему-то мне показалось, что сейчас будет шутка.

— Тогда заведи не только коня, но любовницу и охотничьего пса. И станешь настоящим удальцом!

— А ты завел? — поинтересовался я. Стемнело, от огня по лицам бегали причудливые тени. Потрескивали головешки, тянуло дымом.

— Я не сижу, сложа руки. Конь уже есть, любовница на подходе, но имя ее останется в тайне, а собаку куплю на днях.

— Слушай его больше, Миша, — категорически заявил Костенко. — Любовница эта — модистка Нарышкина. Но она дама строгих правил, так что наш дон Жуан может сколько угодно мечтать о потери невинности.

Раздался дружный смех, к которому я с удовольствием присоединился. Как же хорошо-то!

Наконец-то моя мечта осуществилась, я стал гусаром. Причем не обычным, а тем, кем и хотел — Бессмертным. И теперь мне полагалась красивая форма. Традиционно, Александрийские гусары носили черную форму с белой отделкой. Черепа и костей нам пока не присвоили, но и так гусары вид имели настолько лихой и бравый, что барышни в Чугуеве сдавались без боя.

Наша амуниция включала в себя кавалерийскую саблю с темляком, укороченную 6-ти линейную винтовку 1856 г., револьвер Кольт Нэви 1851, портупею и лядунку — аналог патронташа на шесть патронов. Для повседневного употребления применялись куртки-венгерки, покроем сходные с доломаном. Также офицеры носили кушак и черно-красную ташку — плоскую кожаную сумку, которая по традиции болталась на длинном ремне в районе колена. На ее клапане вышивали вензель «А II».

Через некоторое время, когда форму пошили, я оделся во все новое, пахнувшее сукном и кожей, и почувствовал себя заново родившимся. Приятное ощущение, что не говори, осознавать себя полноценным гусаром.

Как Тельнов и обещал, в ближайшие выходные состоялась офицерская гулянка. Гвоздем программы стал штабс-ротмистр Бурмистров. У него имелась «боевая команда», состоящая из трех мамзелей легкого поведения, которые, как могли, скрашивали тяжелые будни офицеров.

— Изысканное свинство, — так охарактеризовал наше непринужденное времяпровождение ротмистр 2-го эскадрона князь Ухтомский. В чем-то он был прав.

Затем, в ресторации «Вавилон» я устроил пирушку, пригласив всех офицеров полка. Отсутствовали только дежурные по эскадронам. Собралось почти тридцать человек. Четверо, из числа женатых, взяли супруг.

Все прошло, как по нотам — официальная часть, тосты, оркестр. Подпив, гусары окончательно раскрепостились. Хотя, мы и так особо никогда не тушевались. Откуда-то появились цыгане с гитарами и медведем. В углу играли в вист. Слышались хлопки открываемого шампанского.

Под конец женатые остались с супругами в «Вавилоне», прочие же поехали кататься по городу на извозчиках. Отсутствие офицерских жен развязало руки, гусары мигом пригласили в компанию артисток Чугуевского театра. Дамы вели себя достойно, отбиваясь от ухажеров. А так как за ними ухаживали все подряд, особенно молоденькие поручики, то женщины могли и привередничать.

Как Тельнов и прочие офицеры я пить еще не научился, и уже не помню, что было после десяти вечера. Кажется, кому-то в голову пришла блестящая идея поехать на реку и послушать соловья. Не уверен, что соловьи поют в сентябре, но вот по бутылкам господа офицеры стреляли, это было. И даже на саблях сражались, к восхищению дам.

А затем начались будни. И они несколько изменили мое первоначальное благодушное впечатление. Люди в полку в основной своей массе оказались славными, на них можно было положиться. Фанфаронство, надутость, чванство, важничанье почитались между нами смертными грехами, но ежедневных забот никто не отменял. Гусар должен уметь и пить, не пьянея, и играть в карты, не проигрывая, и не спать, коль ему так угодно, но и обязанности забывать не имеет права.

Первым делом я получил денщика по имени Снегирев Архип, молодого парня, невысокого, жилистого и подвижного. Я дал ему рубль в честь знакомства и предупредил, что лучше нам жить в согласии.

— В месяц ты будешь получать от меня три рубля, как и прочие денщики. Многие вещи я привык делать сам, так что служба твоя не будет тяжелой. Главное, чтобы мы с тобой поладили.

— Можете не сомневаться, вашблагородие, поладим, — тщательно скрывая смущение, заверил Архип.

Как правило, для гусарских полков нижних чинов набирали из жителей Малороссии или южных губерний. Архип родился и вырос под Екатеринославлем[5], грамоту не разумел, считал кое-как до десяти, а о таблице умножения не имел никакого представления. Но зато он оказался смелым и четным, а большего и не требовалось. Ну, а чтение и счет — дело наживное. Научим.

По воскресениям я проводил с нижними чинами занятия. Мы учились считать, писать и читать. Раз в неделю они ходили в баню. О зубных щётках никто не слышал, но зубы, на удивление, практически у всех выглядели хорошими. Дело было в простой, но здоровой пищи и отсутствие сладкого. Рядовые гусары получали пятьдесят копеек в месяц и еще несколько копеек на нитки, иголки и различные мелочи. Многие ремесленничали — точили сапоги, кроили ремни, ташки, лядунки, ту или иную одежду, с чего имели некоторый доход.

Каждый из них получал на неделю почти два фунта мяса, хлеб, чай, сахар. Завтракали чаем и хлебом, обедали щами с квашеной капустой и мясом, ужинали гречневой кашей. Что такое десерт, никто не знал. Следуя привычке, кушали обычно группами по три-пять человек, степенно и по очереди зачерпывая ложками суп или кашу из общей миски. Несмотря на повальную безграмотность, выглядели они подтянуто, молодцевато, каждый имел три комплекта формы и прекрасно умел за ней ухаживать. Вообще, внешний вид и умение управлять конем считались важнейшими для гусара. К сожалению, подобное отношение шло во вред боевым навыкам.

Раз или два в неделю я исполнял неутомительные обязанности дежурного по эскадрону, а по вторникам и по четвергам занимался с людьми на манеже — его заменяла обычная утоптанная копытами и сапогами полянка.

Строевые смотры, построения, уход за оружием и амуницией занимали массу времени. Коней чистили два раза в сутки, задавая корм строго по часам. Это была обычная скучная рутина. Но все же, большая часть гусар получала немалое удовольствие, занимаясь с лошадьми, чистя их, задавая корм, седлая и обихаживая. При этом многие напевали песни, имели среди животных любимцев и те, понимая, отвечали несомненной преданностью.

Огневая подготовка могла бы быть более углубленной, но патроны нам выдавали в ограниченном количестве. Так что на стрельбище удавалось выбраться всего два-три раза в месяц. Но зато немало времени гусары посвящали оттачиванию навыка владения холодным оружием. В полку среди офицеров и рядовых находились мастера, которые с саблей показывали настоящие чудеса. К тому же, часть гусар была вооружена пиками. Соответственно, они также постоянно с ними тренировались.

Разведывательное отделение оказалось дружной и лихой командой численностью в двенадцать человек. После нас с Некрасовым, третьим лицом в отделении являлся суровый вахмистр Козлов, орудующий саблей с каким-то феноменальным мастерством. Имя у него оказалось замечательным — Нерон Давыдович. В полку его прозвали Цезарем. Причину такого прозвища Козлов до конца не понимал, но очень им гордился.

Раз в неделю мы с Некрасовым и вахмистром Козловым выводили отделение в разведку. Вот тут приходилось попотеть. Получив от Тельнова то или иное задание, мы должны были добраться до указанного места, провести рекогносцировку, а при необходимости нарисовать и карту. Естественно, разведчики должны были знать, что такое топография, география и умели ориентироваться на месте.

Почти каждый раз против нас выступал взвод из другого эскадрона, и мы соревновались, кто кого первым обнаружит или возьмет в плен.

Несколько раз проходили и учения с пехотой — они решали свои задачи, мы свои, попутно налаживали взаимодействие разных родов войск.

Кобылу по прозвищу Канонада выделил мне полк, а второго коня, статного и внушительного, пришлось покупать на собственные деньги. Шмель, так я его назвал, стоил 240 рублей, и выглядел просто замечательно. Ему очень нравился подсоленный хлеб, так что мы быстро подружились.

В конце сентября, когда похолодало, эскадрон перебрался в казармы Чугуева. Здесь, собравшись воедино, полк приобрел настоящий масштаб и солидность — все же, тысяча сабель — это сила, как не крути.

Разговоры в нашей среде шли самые обычные — служба, возможные повышения, перспективы, кутежи, дамы и все прочее, включая музыку и книги. У многих нашлись интересные увлечения — штабс-ротмистр Самохин из 4-го эскадрона был знаменит тем, что собрал внушительную коллекцию трубок и портсигаров. Он являлся завидным курильщиком и знал о табаке все, что требовалось. Около десятка офицеров неплохо музицировали, играя на различных инструментах. Парочка выписывала научные журналы и интересовалась техническими новинками. Еще один прекрасно знал историю, а другой — свыше десяти языков.

Иногда заходили и серьезные разговоры о судьбах России, но в целом офицерство подобным голову не забивало — наше дело верно служить, а думают пусть генералы и министры.

Человек десять просто плыли по течению, ограничившись пьянками, женщинами и картами. В жизни их ничто более не интересовало, но главное, что при этом они оставались добрыми товарищами.

В пятницу и субботу мы посещали театр, неизменно занимая самые лучшие места. И хотя денег многим не хватало, для гусара сидеть где-нибудь во втором ряду считалось неприемлемым. Часто устраивались пирушки в ресторациях. Кто-то отмечал именины, или очередное звание, или радостное событие. Приходили все, отказываться было нельзя.

Постепенно я освоился и чувствовал себя в полку, как рыба в воде. Товарищи меня приняли, давали хорошие советы и всегда могли поддержать не только словом, но и делом.

Осень закончилась, не успев начаться. Зима выдалась короткой и не слишком суровой, все же мы стояли на квартирах в Харьковской губернии. Началась весна. Никто и заметить не успел, как сошел снег и природа ожила.

Весна настроила Александрийских гусар на романтический лад. Многие угасшие за зиму романы расцвели с новой силой. Я себе постоянную подругу пока не нашел, хотя начинать следовало. Симпатичных дам в Чугуеве хватало, но годящихся на роль любовницы — куда меньше. Тем более, самых красивых уже разобрали, следовало ждать случая.

Офицерам запрещалось жениться ранее 23 лет. Сначала требовалось послужить на благо Родины, а уж потом и о личной жизни думать. Да и то, на подобный шаг требовалось получить разрешение офицерского собрания. Оно всесторонне рассматривало будущих невест и даже могло пригласить их в полк для беседы. И если девушка не понравилась комитету, или не соответствовала строгим требованиям будущей жены офицера, комитет мог запретить своему товарищу жениться. Нет, конечно, жениться он мог — но уволившись из полка.

Жениться я не хотел. А найти барышню для романтических свиданий пока не получалось. Артисток, модисток и всех прочих разобрали более старшие офицеры всех трех полков, что в то время стояли в Чугуеву.

Иногда случались конфузы и неприятности с офицерами других полков. Пару раз дело едва не дошло до дуэли. Но конфликты удалось замять без ущерба для чести, и на этом успокоились.

Гусары отправились в летние лагеря, и 1-й эскадрон вновь остановился в окрестностях Васильева Хутора.

Главный праздник Александрийские гусары отмечали в конце августа, в день, когда сформировали полк. Событие отмечалось с немалой помпой. К тому же ходили слухи, что в Чугуев может пожаловать сам император. Так что строевые смотры проводились часто и гусары готовились показать себя во всем великолепии.

В один из летних вечеров, оставив Модеста Кузьмина в лагере дежурным по эскадрону, офицеры приказали оседлать коней и выбрались в Чугуев. Променад по улицам, театр, ресторан… Откровенно говоря, за минувший год яркость ощущений несколько спала. И теперь я стал видеть не только романтику, которая никуда не делась, но и пыльную скучную рутину провинции. А ведь мы стояли в относительно благопристойном и развитом городе. Что же говорить о тех полках, которые десятки лет оставались в таких дырах на задворках Империи, что и врагу не пожелаешь? Неудивительно, что многие офицеры там спивались, не видя смысла и перспектив.

В тот вечер «Пир», где мы заняли столик, стал нашим пристанищем. Играла музыка, смеялись дамы, на столе стоял коньяк, ром и вино, разговор то разгорался, то затухал.

— Что же вы, черти, приуныли? — раз, наверное, в третий спросил Некрасов. — Мишель, расскажи что-нибудь про своего друга поручика Ржевского.

— Охотно! — не мудрствуя лукаво, я часть анекдотов из прошлой жизни переиначил на местный лад. Таким образом, Ржевский вырос в какую-то мистическую, героическую и удалую фигуру. Товарищи постоянно пытались у меня вызнать, в каком именно гусарском полку тот служит, и где мы с ним успели познакомиться. — Поручик Ржевский и Наташа Ростова взяли лодку, решив покататься по озеру. Стояла осень, на воду тихо падали желтые листья, у дальнего берега неторопливо скользила стая белых лебедей. Поручик вяло работал веслами, а Наташа читала Тургенева. Прочтет пару строчек, вздохнет мечтательно и смотрит вдаль с поволокой. Наконец она спрашивает — поручик, а не хотелось бы вам стать лебедем? Этой прекрасной гордой птицей! Посмотрите, как они удивительно грациозны! Лебедем? — удивился поручик. — Голой жопой в холодной воде? Увольте-с!

Оглушительный хохот потряс зал. Смеялось с десяток человек из нашего полка и все те, кто находился поблизости. Официанты замерли, остальные посетители оборачивались, удивляясь, с чего такое веселье.

— Превосходно, Соколов! — оценил Костенко.

— Тебе рассказы надо писать, — посоветовал штабс-ротмистр Седов из 3-го эскадрона, один из лучших стрелков в полку.

— Да ничего особенного, анекдот пресный, — не согласился поручик Лев Горлов. Уж не знаю, как так получилось, но он был одним из тех немногих в полку, с кем отношения у нас не заладились с первых дней.

— Смех смехом, братцы, да и служба наша важна, но вот что я вам скажу — нам не помешает война. Без нее мы закиснем, как старые портянки. И даже Соколов не сможет помочь! — поделился Самохвалов, поднимаясь на ноги и прохаживаясь вокруг стола.

— Верно говоришь, Илюша, — согласился Некрасов. — Засиделись гусары, вот в чем соль.

Я сидел, закинув ногу на ногу, и пускал в потолок колечки дыма. В словах друзей был смысл.

В мирное время корнету может понадобиться четыре года, чтобы получить поручика, а затем еще столько же до штабс-ротмистра. Долго…и скучно. А на войне выслуга в два раза короче. Тем более, производство возможно еще быстрее за различные подвиги.

О смерти никто из нас не думал. Вернее, считал ее чем-то неизбежным, что всегда идет рука б руку с офицером. У меня мысли о возможной гибели вообще не вызывали страха — я же знал, что после смерти жизнь не заканчивается. Так чего волноваться?

Да, возможное увечье все же портило настроение, но оно казалось чем-то маловероятным.

Думая о войне, неизбежно стоит вспомнить и об обычных солдатах, на чьи плечи ложится основная тяжесть. Они погибают и умирают, и здесь нет ничего хорошего. Но с другой стороны, какое государство и когда обходилось без войн? Мы живем в таком мире, когда война неизбежное зло. Если бы все страны отказались от них, это было бы прекрасно, но когда все иначе, то лучшая стратегия не прятать голову в песок, а научиться хорошо и доблестно сражаться.

Мне требовалось получить поручика как можно быстрее. Его жалование выше, чем у корнета, а для меня подобное значило не так уж и мало.

К тому времени, деньги, что дали родители, давно и благополучно закончилось, я залез в долги. Можно написать родным и попросить переслать еще, но я пытался жить скромнее, шагая по тонкой грани, разделяющей бережливость и жадность. Тем более, брат Митька готовился к поступлению в Императорский Московский Университет[6] на историко-филологический факультет. Теперь семья помогала ему, выделяя необходимые средства.

— О чем задумался, Мишель? — спросил Андрей, разливая вино.

— О войне, братец. И о том, что без нее никуда. Ведь даже на Небесах есть ангельская армия под командованием архангела Гавриила!

— Прекрасно сказано, — оценил Самохвалов. — За это и выпьем. Вот только чертовски обидно, что там нет гусар.

— Гусары есть везде, — возразил Горлов.

Выпили, закусили, закурили. Если так подумать, то жизнь кавалерийского офицера имела ряд преимуществ. Не фантастические похождения поручика Ржевского, конечно, но все же и не унылое серое существование. Я еще раз осмотрел зал. Сегодня у меня назначено свидание с Оленькой Красновой, весьма милой модисткой, которая оказалась дамой приятной во всех отношениях. Девушка приехала в Чугуев три месяца назад, и я свой шанс не упустил. Вот только и Горлов положил на нее глаз, и в результате наши с ним отношения стали еще хуже. Интересно, появится сегодня в ресторане Оленька или нет?

— А я говорю — нам дело нужно! Хорошее, основательное дело! — разгорячившийся от выпитого Некрасов продолжил начатую тему. Под делом в армии подразумевали войну или военную кампанию, а также стычку или схватку. То есть то, для чего мы, собственно и существовали.

— Ничего, дел на наш век хватит! — я твердо знал, что так и будет. Россия при Александре II часто и довольно успешно воевала. Мои товарищи еще не догадывались, что шансы у нас будут, но я-то прекрасно помнил о подобных вещах.

Но тут мы увидели, что прямо к нашему столику уверенно держит дирекцию[7] ротмистр Тельнов, успевая одаривать пехотных офицеров двусмысленными комплиментами, наподобие «замечательный мундир вам пошили, Леонтьев, он здорово скрывает ваш живот».

— Господа! — едва упав на свободный стул, ротмистр одним отработанным движением забросил в глотку стопку коньяку и с веселым прищуром оглядел замолчавших товарищей. — Кажется, нас ждут перемены. И приятные, смею вас заверить!

— Рассказывай! Что случилось? Какие перемены? — мы засыпали командира эскадрона градом вопросов.

— Шефом нашего полка скоро станет цесаревич Николай.

— А великий князь Николай Николаевич?

— Он уступил данную честь цесаревичу. Все уже решено. И на смотре, в полковой день, до нас официально доведут новое положение вещей. Я сейчас из штаба, только что прибыл запоздавший фельдъегерь с соответствующим предписанием. Так что все уже решено.

— Ура! Браво! — раздались восторженные крики и сразу за ними последовали хлопки открываемых бутылок. В тот момент каждый из нас действительно почувствовал грядущие изменения.

Полковой праздник Александрийских гусар отмечался 30-го августа, в день святого благоверного князя Александра Невского. А нашим девизом служили славные слова «Vincere avt mori», что значило «Победа или смерть».

Праздник справляли пышно. Молебен, смотр, вручение приуроченных к этому дню наград, встреча с приехавшими родственниками, а затем банкет или даже бал. Почти всегда с нами присутствовал и наш шеф. Ранее им был великий князь Николай Николаевич, младший брат Александра II, но теперь все изменилось.

Цесаревич прибыл в Чугуев с несколькими сопровождающими. На площади его встречали все три полка, расквартированные на тот момент в городе. Мы, 122-й пехотный Тамбовский полк с полковником Фридрихсом во главе и 141-й пехотный Можайский полк, сформированный в 1863 г. Им командовал полковник Заика Петр Васильевич.

Все три воинских подразделения друг за другом прошли на площади. Играл марш, на ветру трепыхались вымпелы, дамы махали нам платочками, мальчишки восторженно свистели, а мы не спускали глаз с высоких гостей. Николай Романов, за плечом которого находился неизменный генерал Рихтер, на сей раз облачился в идеально сидящую на нем форму Александрийский гусар. С ним так же находился генерал-адъютант граф Строганов, профессор Боткин, секретарь Оом, правовед Чичерин, штабс-ротмистр лейб-гвардии Кирасирского полка Козлов и поручик лейб-гвардии Преображенского полка князь Барятинский. Вот и вся свита наследника.

После молитвы был зачитан приказ, в котором официально объявлялось, что с нынешнего дня у нас новый почетный шеф.

Ранее ходили слухи, что скоро нас должны перевести на постоянные квартиры в Калиш, что в Польше. Но теперь, глядя на занявшего главное место цесаревича, становилось ясно, что для нас, судя по всему, уже приготовлена иная стезя. История продолжала меняться.

Полковник Дика покинул седло. Звеня шпорами и придерживая левой рукой саблю, Кузьма Егорович подошел к цесаревичу и отдал рапорт.

— Все ли довольны в моем полку? — громко поинтересовался Николай, оглядывая гусар.

— Так точно, всем довольны! — дружно гаркнула тысяча луженых глоток, преданно пожирая его глазами.

— И слава Богу! В свою очередь и я полком доволен, он у вас в образцовом порядке, — похвалил цесаревич. Дика аж покраснел от удовольствия. Ему было чем гордиться. Последнюю неделю гусары буквально до ворсинки вычищали лошадей и казармы, наглаживали форму, а уж оружие просто блестело и радовало глаз.

— Нижним чинам раздать по две чарки водки. А офицеров приглашаю к себе, на небольшой фуршет, — закончил цесаревич.

— Ура! — снова в едином порыве выдохнул полк.

Наследник принимал нас в Путевом дворце. Хотя, «дворец» слишком громкое название для одноэтажного домика, которое с фасада представляет собой крыльцо, широкую дверь и по три высоких окна с каждой стороны от входа. Здесь и сто человек не могли разместиться.

В главном зале накрыли длинный стол. Мест оказалось впритык и офицерам пришлось потесниться.

— Предлагаю тост! — поднял бокал с шампанским наследник. — За Бессмертных Александрийских гусар! За гусар смерти! За ваше славное прошлое и не менее славное будущее!

Николай Романов не поскупился. Заказанная в «Вавилоне» еда оказалась изысканной и обильной. Котлеты, паштеты, жареные рябчики, черная икра, красный кулис и два здоровенных осетра. В вазах стояли фрукты. Батарея алкогольных напитков напоминала неприступную крепость, с которой гусарам предстояло разобраться. Некоторое время раздавался лишь звон вилок. А затем наследник обвел стол веселым взглядом.

— Я намерен испытать вас в деле, господа, — улыбка пропала, и тон стал серьезным. Собравшиеся невольно подобрались. — На Азиатских границах России сейчас неспокойно. Так что думаю, вам там самое место, — тут он повысил голос и закончил совершенно серьезно, отдавая приказ. — В ближайшее время вам необходимо отправиться в Туркестанское губернаторство, в город Ташкент, и поступить под командование генерала Романовского. Полковник Дика, соответствующие письменные распоряжения вы получите у моего секретаря после застолья.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! — полковник встал, щелкнул каблуками и коротко кивнул.

За столом повисло молчание. Офицеры переглядывались друг с другом, пытаясь понять, что нас ждет. И главное, это наказание для полка или возможность проявить себя и прославиться?

Через час наследник пожелал побеседовать с офицерами. Он ограничился стандартными вопросами о семье, женах и детях, здоровье и всем прочем. А я все гадал, когда же он подаст знак, что нам следует поговорить. И цесаревич не подвел. Улучшив момент, проходя мимо, он тихо шепнул.

— Двенадцать ночи, здесь же, черный вход.

Я промолчал, старательно пряча улыбку. Подобное напоминало банальное свидание и выглядело как какой-то анекдот с участием Ржевского. И все же нам с наследником пока не следовало выставлять нашей дружбы на всеобщее обозрение. Не стоило так поступать. Выйдет плохо. И плохо, прежде всего, для меня. Неизбежно появятся завистники и злопыхатели. А оно мне надо?

Подвыпившие офицеры с большим удовольствием и знанием дела очистили оплаченный наследником стол и отправились гулять в город, попутно посмеиваясь над подвернувшимися штафирками[8]. Обычно подобное затягивалось до утра. Радость переполняла сердца, люди поняли, что впереди их ждут перемены. И наверняка хорошие, раз сам цесаревич приложил к ним руку.

Сославшись на свидание с дамой, я отстал от общей компании, нанял ямщика и приказал вести себя обратно к Путевому дворцу.

Вышел я не доезжая, рассчитался и неспешно отправился дальше. Вокруг дворца стояло несколько часовых, но меня, разглядев форму, останавливать не стали и я спокойно приблизился к черному ходу. Вообще, с безопасностью царской семьи в России дела обстояли из рук вон плохо. Что говорить, если сам Александр II время от времени спокойно прогуливался по Петербургу в сопровождении всего трех-пяти человек. Вот и Николай явно не думал, что на его жизнь могут организовать покушение. Данное положение дел самым кардинальным образом отличалось от того, что я помнил по прошлой жизни. Тогда генсеки и президенты боялись своих подданных. Они прятались от народа, окружая себя сотнями состоящих на довольствии церберов.

Времени я узнать не мог — часов, которые назывались брегеты, у меня пока не было, а стоили они немало. Так что просто пришлось ждать, наблюдая, как по небу, периодически закрывая звезды, плывут облака. Было темно и тепло. Издалека, приглушенные расстоянием и деревьями, доносились голоса гуляющих.

— Корнет Соколов? — дверь открылась, показался штабс-ротмистр Козлов со светильником в руке. После того, как я молча кивнул, мне было предложено следовать за ним. Он наверняка удивлялся, что я за птица и как сумел добиться благосклонности наследника, но мысли держал при себе и на лице его эмоции не читались.

Мы прошли слабо освещенным коридором и оказались в небольшой боковой комнате. У окна в гражданском костюме стоял переодевшийся цесаревич.

— Михаил! — как только слуга вышел, парень шагнул ко мне и первым протянул руку. Отвечая на рукопожатия, я невольно удивился — подобный жест о многом говорил, так было не принято, царская семья предпочитала более формальное общение. Выходит, Николай соскучился?

— Ваше Императорское Высочество! — я остался на ногах, ожидая, в каком статусе мне предложат продолжить беседу.

— Без чинов! Присаживайся, налей себе вина, вот папиросы.

От свечи я прикурил «Nestor Gianadis». Их еще называли «египетскими» за то, что были тоньше прочих.

— Позволь спросить о твоем здоровье. Выглядишь неплохо.

— Порядком надоело мне мое здоровье. Столько времени на него трачу, прежнего врача Шестова заменил, а окончательного выздоровления добиться не могу, — Романов поморщился и переменил тему. — Итак… Ты же следишь за газетами? В апреле некто Каракозов покушался на моего отца. Он стрелял, но благодаря верному человеку, который ему помещал, промахнулся. Что еще ты помнишь?

Помнил я мало. Имена революционеров живших между декабристами и большевиками меня не особо интересовали. Ульянова, Троцкого, Свердлова, Джугашвили и всех прочих «товарищей» я знал, но они еще не родились. И эту карту следовало разыгрывать позже.

— Каракозов являлся членом революционного общества «Организация», так? — об этом писали в газетах. После неудачного покушения под карающий меч правосудия попало много людей. — Надо трясти их как следует, устанавливать связи и контакты. Также появится организация «Народная воля». Честно сказать, даты ее основания я уже не скажу, но террор станет их основным оружием. На императора Александра II в моей истории состоялся ряд покушений, а убили его в 1881 г. Убийцу звали Гриневицкий, я уже тебе говорил.

Наследник открыл папку с бумагами и что-то написал. На самом деле, ситуация получилась щекотливая. Среди революционеров находились не только откровенные враги России, не только провокаторы и маньяки, но и честные порядочные люди, которые хотели изменить жизнь страны к лучшему. И что с ними делать? Попытаться вразумить? Даже не смешно! Может кто-то и одумается, но остальные воспримут подобное как слабость. Тем более, я и сам был в чем-то с ними солидарен. России необходимо меняться. Но меняться без крови, без миллионных жертв, чудовищного насилия, горя и разрухи. Меняться надо без надрыва, плавно и постепенно, исключительно мирными методами. И подобное вполне возможно, чтобы там не кричали «народовольцы» и прочие террористы.

То, что Николай интересовался революционерами и как с ними бороться, вопросов не вызывало. Уяснив для себя еще несколько деталей, он вздохнул и отложил папку с документами.

— Всем ли ты доволен в полку, Михаил?

— Да. Здесь я нашел то, о чем давно мечтал. Гусар, верных товарищей, полковое братство. И возможности. Тем более, судя по твоему последнему приказу, нам предстоит воевать в Азии, — конечно, я еще в Петербурге выложил Николаю все, что помнил о Средне — Азиатских походах Российской Империи. К сожалению, знания мои были далеки от идеальных, но все же некоторые выводы наследник сделал. Я помнил одно — эти войны, хоть там иногда случались промашки и ошибки, для России складывались вполне благоприятно. Главное, ничего в них не менять, пусть история движется старой дорогой.

Николай подобную точку зрения одобрил. Одобрил, но решил и нас туда отправить. Для России такое решение выглядело необычным и новым. Надо полагать, он не забыл согласовать нашу отправку с военным министром.

В Азии воевали пехота, артиллеристы и казаки. И весьма умело воевали, к слову. Но теперь там появятся и гусары. А так как цесаревич мог на многое повлиять, оставалось лишь принять судьбу. Чему я, признаюсь, был вполне рад.

— Хорошо. И ты прав — коль я теперь шеф Александрийских гусар, то следует проверить вас в деле.

— Тяжело было добиться шефства? — я налил нам вина, сначала Романову, потом себе.

— Нет. Дядя Николай Николаевич посчитал, что меня просто потянуло на гусарскую романтику. Он посмеялся и позволил делать, как мне угодно.

— Ясно. Значит, будем воевать.

— Как настроение в полку?

— Боевое, — честно признался я. — Офицеры по большей части рады возможности отличиться и продвинуться в чинах. Да и свой долг хотят исполнить.

— Отрадно подобное слышать. Но все же, ты, несомненно, хочешь расспросить меня про Аляску, — наследник всегда был умен, я давно понял.

— Конечно. Ведь я же тебе говорил — на данный момент это самое важное во внешней политике.

— Тут все непросто, — он прошелся по комнате, остановился у окна и потер переносицу. — Тяжело будет сохранить Аляску. Мой отец твердо намерен ее продать, и решение так просто не изменить. Министерство финансов во главе с Рейтерном всячески стоит за продажу, напирая на огромные убытки и необходимость отказа от всякого рода субсидий. Мой дядя, великий князь Константин Николаевич и вице-адмирал Краббе полностью поддерживает подобную точку зрения. РАК[9] пока ничего не знает, но скоро их «обрадуют» и предложат подготовить необходимые документы.

— Но в стороне ты все же не остался, — я не спрашивал, а утверждал. — У тебя нашлись сторонники?

— Нет, в стороне я не остался. Меня поддерживает брат Александр, но его слово весит еще меньше, чем мое. К счастью, я нашел общий язык с двумя другими дядями — Николаем Николаевичем и Михаилом Николаевичем.

— У вас целая партия, считай, образовалась, — констатировал я. Естественно, как и каждый офицер, я прекрасно знал состав царской семьи. Александр I умер, не оставив наследника мужского пола. У него имелись три младших брата — отказавшийся от престола Константин, ставший императором Николай I, и Михаил. В свою очередь, у Николая I было четыре сына. Старший стал императором Александром II, а младшие, Константин, Николай и Михаил, получившие титулы великих князей, занимали те или иные посты. Они считались «старым и уважаемым» поколением, и по мере своих сил то помогали, то откровенно вредили интересам России. А на смену им начала подрастать молодежь. Александр II мог похвастаться шестерыми, включая Николая, сыновьями! А ведь еще имелись многочисленные дочери и жены. В общем, царская семья представляла собой весьма обширное семейство, их члены возглавляли придворные партии, поддерживая десятки разных проектов и начинаний, в результате чего взаимоотношения иной раз доходили и до конфликтов. Причем, среди Романовых хватало откровенных посредственностей и тех, кто буквально в открытую лоббировал интересы Англии или Франции, в ущерб интересов России.

— Верно. Благодаря слаженному напору первоначальные позиции императора несколько поколебались. Мы надавили на нужных людей. В конце года запланирована встреча с губернатором Аляски князем Максутовым и председателем Правления РАК Врангелем. Вопрос о продажи пока все еще открыт. Но если Россия и продаст Аляску, то цена ее будет выше, чем ты мне говорил. Возможно, удастся вытянуть у американцев девять, а может и все десять миллионов. Они почувствовали наши сомнения и готовы платить. И уж будь уверен, я прослежу, чтобы золото в целости и сохранности добралось до Петербурга.

— Хорошо, — согласился я. Наверное, и в самом деле, нет смысла горевать об Аляске. Через сто лет подобная сделка кажется чуть ли не преступлением, а прямо сейчас — весьма удачным дипломатическим ходом.

Похоже, от ее продажи никуда не деться, несмотря на то, что меня коробило от одной только мысли о «кастрации» русских земель. Земли надо собирать и приумножать, а не продавать задарма. Тем более, настолько богатые. Но что я, рядовой гусар, мог сделать? Тут даже протекция наследника не могла ничего поменять. Мы не могли игнорировать историческую инерцию. Мы имели лишь шанс слегка ее подправить.

Но сейчас Николай озвучил куда более приятные условия. Если все выйдет так, как он говорит, у американцев не получится нас «кинуть». Хотя, у меня нет полной уверенности, что они действительно пытались провернуть подобный подлый номер в моей истории. Пароход с золотом действительно мог затонуть самым банальным образом.

— В любом случае тебе причитается соответствующее вознаграждение. Неофициальное, к сожалению, без наград или повышения.

— Понимаю. Деньги, конечно, мне пригодятся, но ты же знаешь, что к ним я отношусь спокойно, как к инструменту, и не более.

— Знаю. И знаю, как офицеры в полках перебиваются и перезанимают, — он усмехнулся.

Мы беседовали долго, не меньше двух часов. Чем дальше, тем больше мне нравился Николай. Он действительно радел за будущее России и близко к сердцу принимал успехи и неудачи страны.

Очень жаль, но я не мог описать детали будущих пулеметов, самолетов или того же примуса. Но то, что требуется всеми возможными способами улучшать телеграф и телефон, строить железные дороги, проводить опыты в авиации и машиностроении, химии и физики, увеличивать мощь страны путем закладки новых заводов, школ и университетов, знал точно. И конечно, не следовало забывать и о правильной внутренней политике и воспитании в людях патриотизма. А для подобного требовались газеты и журналы, писатели и журналисты.

Николай все эти вещи может до конца и не понимал, но ему хватило намека, чтобы ухватить идею. Тем более, Россия развивалась в хорошем темпе. Ученые, которых смело можно было называть «гениальными самородками», появлялись с завидной частотой.

— С генералом Романовским[10] вы не пропадете, — заверил наследник, когда мы перешли к более актуальным вопросам. — Я уже отправил депешу в Ташкент. Он вас встретит и отставлять в тылу не станет. Так что, готовься, Михаил. Ближайшие несколько лет гусары смерти проведут в пекле. Как географическом, так и боевом, — он негромко рассмеялся.

— Повоюем, ничего страшного, — ответил я, возможно, немного легкомысленно. — Нас с товарищами куда больше занимает, как мы туда доберемся. До Ташкента путь неблизкий.

— Твоя правда. Но я кое-что наметил. Смотри, — Николай подошел к окну и вытащил из-за шторы длинный рулон плотной бумаги. Развернув его на столе и придавив чернильницей и канделябром, он подозвал меня, демонстрируя карту Азиатской части России. Карта была хороша, топографы потрудились на славу, но, к сожалению, в некоторых частях имелись ощутимые пробелы, а отдельные районы представляли вообще «белые пятна». Туда наши специалисты еще не добрались. Меня поразило, насколько огромно, оказывается, Аральское море. — Я посоветовался с Дмитрием Алексеевичем[11], и мы проложили для вас маршрут движения. Коменданты соответствующих городов получили необходимые приказы. Вам везде окажут необходимую помощь.

— Хорошо, когда у тебя есть такие влиятельные друзья, — я не удержался от легкой шутки. Но Николай воспринял ее серьезно.

— Если ты, Михаил, останешься честным и преданным России офицером, если не свернешь на легкую дорожку, то и я тебя не оставлю. Никогда! И дружбы нашей не позабуду, — я не ожидал такого жеста, но он повернулся к иконе Христа Спасителя в углу и неторопливо троекратно перекрестился.

— Я тебе верю, Николай, — признаться, от подобного жеста я немного опешил. — Зачем так торжественно?

— Затем, что в твоем появлении я усматриваю Божий промысел. Не просто ты так здесь появился. Ты — возможность, и лишь последний глупец и безбожник будет отрицать сей факт. Я жив, хотя Боткин признался, что смерть моя прошла рядом. Это ли не чудо? Ты спас меня, и я теперь тебе обязан самым дорогим — жизнью. Так что, я знаю, что делаю, и какие обязательства на себя принимаю. Дружба наша — дело особое, но я, как грядущий император, должен понимать резоны и смотреть в будущее.

Повисло неловкое молчание. Наследник задал тон. Мне понравилось, как он отнесся к делу, и польстило, как сформулировал наши отношения. Дружба строится на трех китах: уважении, доверии и взаимности. У нас все три фактора присутствовали.

Говоря откровенно, я мог считать себя счастливцем, вытащившим один шанс из миллиона и ставший другом будущего императора. Подобное обеспечивало мне прекрасные перспективы. Но все же, я хотел не только получать готовое из чужих рук, но и доказать, себе и остальным, что и сам не обделен некоторыми способностями.

Мы обсудили маршрут полка, хотя в подобном я пока слабо разбирался. Наследник сразу же понял степень моей компетенции. Понял, и не упустил возможности указать на данный факт.

— Михаил, сейчас время еще терпит. Но тебе необходимо поступить в Академию Генерального Штаба. Без нее уважаемым генералом не стать, — заметил он под конец беседы.

Николай подарил мне золотой английский брегет на красивой цепочке. Поначалу я отказался. Часы мне нужны, но еще больше нужно уважение и дружба цесаревича. Если и принимать подарки, то за дело, за то, что уже произошло.

— Глупость! Может по Аляске вопрос пока еще и открыт, но ты спас мне жизнь. Так что брегет — мелочь, о которой даже стыдно говорить. Но и деньги предлагать еще постыдней. Знаю, ты их не возьмешь.

— Денег не возьму, ты прав. А вот за часы прими мою огромную благодарность. Только что я скажу товарищам?

— Придумаешь, главное не обманывай.

Романову легко давать советы! А мне действительно стоило придумать и объяснить, каким образом у меня оказались столь дорогие часы. Лгать не следовало, правду открывать не хотелось, да и прятать их на дне чемодана не имело смысла.

Путевой дворец я покинул под утро, проводил меня все тот же штабс-ротмистр Козлов. В карманах моих гулял ветер, золотой брегет грел сердце и чувствовал я себя прекрасно.

Двадцать лет, совсем юный возраст. Что я успел сделать? Если так подумать, то со свершениями пока все как-то не очень, но зато Николай Романов жив и заложен крепкий фундамент для будущего. Да и планы у меня имелись. К тому же последняя беседа с цесаревичем дала интересные перспективы. Жаль только, что меня видели гвардейские офицеры из свиты Романова — Козлов и Барятинский. Интересно, кем они меня посчитали? Что думают о нашей ночной беседе с Николаем?

3 сентября в «Вавилоне» мы шумно отметили мое двадцатилетие. Тогда же я первый раз показал товарищам золотой брегет. На вопросы, откуда взял такую дорогую вещицу, честно ответил, что получил в подарок от хорошего друга.

— Весьма обеспеченный у тебя друг, — заметил Тельнов, возвращая мне часы. И на этом вопросы закончились.

Через неделю наш полк был готов отправиться на юго-восток.

Александрийские гусары стояли единым строем. Глядя на знамя, офицеров, трубачей и рядовых, на прекрасных коней, я невольно чувствовал гордость и сопричастность к чему-то сильному и правильному. Может, так и проявляется знаменитое боевое братство?

— Первый эскадрон! По коням! Садись! — раздалась команда ротмистра Тельнова. Команду сразу продублировали правофланговые офицеры. По рядам прошла волна движения, гусары мигом очутились в седлах. Вахмистры наблюдали за порядком. — В походную колонну! С право по два! Рысью! Ма-а-рш!

Полковые трубачи единым движением поднесли горны к губам. Пронзительный звук заставил гражданских лиц ответить радостными криками. Следом за нами в движение пришел второй, третий и прочие эскадроны. Внушительный обоз с поварами, посудой и провиантом, оружием, амуницией и запасными конями должен был выдвигаться в самую последнюю очередь. Управление такой прорвой людей и лошадей требовало опыта и хладнокровия, и потому командовал ими подполковник Веселов.

Многочисленные провожающие желали нам доброго пути, крестили и подкидывали картузы и шапки в воздух. Дамы рыдали и махали платочками — большая часть из них провожала любимых или «сердечных» друзей. Мальчишки долго бежали следом, свистели и завидовали. А я обменялся последним взглядом со своей подругой Ольгой Красновой. Прощание наше получилось грустным. Кажется, она меня успела полюбить. И хотя с самого начала наши отношения развивались, как обычная интрижка, не претендующая на что-то большое, мы оба успели привязаться друг к другу. Как оказалось, Оленька привязалась сильнее. Я пожелал ей всего самого доброго, вряд ли мы когда увидимся. А если и увидимся, то не скоро.

Впереди нас ждала тяжелый и долгий вояж. Следовало запастить силами и терпением. Железной дороги, её в обиходе называли «чугункой», до Каспия еще не построили, так что двигаться приходилось медленно и неспешно. Впрочем, на передислокацию времени нам выделили достаточно.

Конница спокойно покрывает в сутки 40 верст. В конце каждого часа назначаются небольшие привалы, необходимые для поправки снаряжения и седловки, подтягивания отстающих, отправления естественных надобностей. Форсированный суточный переход, так называемый рейд, составляет 70 верст, при этом обязателен большой привал в 3–4 часа. Вообще, исходили из того, что при скорости в 7–8 верст нормальная суточная работа лошади составляет около 55 верст. За месяц, при хороших дорогах, конница может не особо устав преодолеть 1000 верст. Мы двигались без надрывов и спешки, и могли позволить себе жалеть скакунов и людей. Большую часть пути нас сопровождали песни. В каждом эскадроне имелись свои песенники, они ехали впереди и лихо распевались молодыми сильными голосами. Прочие с удовольствием подпевали.

От Чугуева добрались до Павловска в Воронежском уезде, потом Борисоглебск, а оттуда выдвинулись на Саратов, где получили небольшую передышку в виде двух недель. За это время подтянулись обозные «хвосты» и отставшие, кузнецы и умельцы починили амуницию, повозки и все прочее. Гусары помылись, отдохнули, посетили местные театр и варьете, и двинули дальше, строго на восток. Через Волгу перебрались с помощью паромов и пароходов. Моста не было, и построят его, судя по всему, еще не скоро.

Одно время открытым стоял вопрос о том, есть ли смысл сесть на пароходы и спуститься по Волге до Астрахани, а оттуда переправиться через Каспий и высадиться в Форте Александровском на полуострове Мангышлак. Так было ближе, но куда рискованней и от данной идеи в итоге пришлось отказаться. Хивинское, Кокандское и Бухарские ханства вели агрессивную политику, русских не жаловали, и подобное могло закончиться катастрофой. Что мог сделать в степях один гусарский полк? Ничего! И потому мы двигались по долгому обходному маршруту.

Следующим городом оказался Уральск, расположенный на берегу реки Урал. До него от Саратова оказалось 360 верст по прямой. Мы вступили на земли Уральского казачьего войска. Вдоль тракта стали попадаться станицы. Некоторые простирались в длину на пятнадцать, и более, верст.

Уральские казаки жили своим укладом. Семьи были многочисленные, крепкие, по сравнению с крестьянами в Европейской части России, независимые и неплохо обеспеченные. Здесь считалось само собой разумеющимся наличие в доме двух-трех коров, десятка лошадей и отары овец. Большинство не брило бород, да и староверцев среди них хватало.

Уральск не так давно был причислен к разряду больших городов, став крупным торговым центром, получающим существенные доход с продажи красной рыбы и скотоводства, так что купечество играло важную роль. Здесь было много татар, многие из них служили в армии, в том числе в чине офицеров. Непосредственно Уральским казачьим войском командовал замечательный генерал, участник Крымской войны, наказной атаман Верёвкин Николай Александрович.

Наш полковник Дика провел с ним несколько дней, уясняя обстановку и обсуждая различные детали. Мы так же были представлены атаману и его офицерам и даже успели с некоторыми из них неплохо сойтись.

Следующим этапом стал Оренбург, до которого оказалось свыше 300 верст по хорошим дорогам. Здесь также жили многочисленные казаки, но они хоть и имели много общего с уральцами, считались отдельным подразделением. Оно так и называлось — Оренбургское казачье войско. Командовал им наказной атаман Боборыкин, а Оренбургским губернаторством управлял генерал Крыжановский. Он уже отбыл в Ташкент, к Романовскому.

Начинало подмораживать. Снежок тонким слоем покрыл степь. Давая отдых коням, гусары спешивались и шли пешком. Под ногами хрустело, а от лязга сабель, колотящимися ножнами о промерзлую землю, стоял какой-то особенный металлический звон.

Рядовым приходилось тяжело — рукавицы и перчатки имелись не у всех, и левая рука, которая держала поводья, быстро замерзала. На морозе, даже при небольшом ветре, она начинала ныть и коченеть. И здесь самое лучшее спасение — натирать руку сухим снегом.

Посоветовавшись, офицеры в складчину купили необходимое количество шерстяных варежек. То-то люди обрадовались! Потом нашему примеру последовали и другие эскадроны.

Иной раз на каком-то длинном и тяжелом переходе, добравшись до трактира, приобретали на эскадрон полтора ведра водки. Обьем был верный, неоднократно проверенный, водка стоила по три рубля за ведро, и на человека выходило по казенной чарке — она равнялась стакану. Было забавно наблюдать, как люди подходили ко взводным, степенно крестились, принимали полную чарку и выпив, довольно крякали, возвращая пустую чарку с неизменным поклоном.

— Люди просили благодарить за угощение, — обычно докладывал старший вахмистр Дергунов после того, как «беленькая» благополучно заканчивалась. — Стало быть, в холодную погоду, да в степи, водка в самый раз, ваше благородие.

В Оренбург полк прибыл в начале декабря, когда степи замело, навалило снегу и ударили сильные морозы. Здесь мы встали на зимние квартиры. Казаки выделили нам специально подготовленные казармы.

Это была самая легкая часть путешествия, прошедшая по неплохо освоенным землям Российской Империи. Три месяца прошли достаточно быстро… и скучно. Оренбург оказался большим городом, но все же провинциальным.

Но теперь начался ответственный и сложный момент — нам предстояло добраться до Ташкента, преодолев свыше 1500 верст по степям, пескам и безобразным дорогам. Выдвинулись в марте.

— Некрасов, Соколов, я за вас ручался перед полковником. Я его заверил, что вы будете ушами и глазами полка и возьмете на себе разведку. Так что, справитесь? — перед отъездом Тельнов вызвал меня и Андрея Некрасова и требовательно посмотрел в глаза.

— Не сомневайся, не подведем, — заверил Некрасов. Мы с Андреем синхронно вытянулись, понимая, что нам оказано немалое доверие. От Чугуева и до Оренбурга мы и так со своей командой занимались разведкой и приобрели немалый опыт в полевых условиях. Но то в спокойной России. Чем дальше от Оренбурга, тем опасней будут земли. И мы должны эту самую опасность не проворонить.

— Рассчитываю на вас, господа, — Тельнов протянул нам руку, а после рукопожатий на прощание потрепал по плечам.

В Оренбурге к нам приписали сопровождение — 4-ю Уральскую сотню казаков под командованием хорунжего Александра Гуляева. Родился он в 1845 г., так что мы с ним оказались практически ровесники.

Гуляева буквально на днях повысили до командира сотни, и если бы не мы, он бы уже уехал в Ташкент. А так его обязали сопровождать гусар, постепенно вводя в курс дела.

Его сотня бородатых, лохматых казаков, людьми оказались серьезными, битыми жизнью и умеющими воевать в здешних краях. Они знали и понимали местных, и умели находить с ними общий язык. Оренбургские казаки носили синие мундиры и фуражки, а околыши и лампасы у них были голубые.

— Андрей, а что цесаревич? Может, и он приедет в Туркестан? — спрашивал Александр. Он любил своего скакуна, любил ветер в волосах и мы с ним отправлялись в разъезд, оберегая полк от возможных напастей. То, что шефом Александрийских гусар стал наследник, вызывало его жгучий интерес. В дороге Гуляев часто возвращался к данной теме.

— Вряд ли. В Петербурге понимают всю важность Азии, но именно Европейское направление считается основным, — осторожно отвечал Некрасов.

— Про Николая Александровича разговор у нас не шел. Нам надо просто показать себя с наилучшей стороны и помочь генералу Романовскому выиграть войну, — добавил я. Мне не хотелось хитрить перед новым другом, да и всей правды я не знал. Наследник действительно не говорил, собирается ли отправиться в Ташкент. У него имелись и иные, более важные дела.

— Жаль, его бы присутствие мигом бы расшевелило все это болото.

Уже в дороге стало ясно, что наша черная и плотная форма замечательно подходит под зимний климат. В степи дули ветра, лежал снег, стояли морозы. Шинели и толстые башлыки, в которых гусары походили на заостренные морковки, отлично помогли переносить холод. К тому же, в моем распоряжении имелась личная медвежья шкура, купленная еще в Чугуеве. Но вот что будет дальше? Чем дальше на юг, тем теплее становится. Как мы перенесем азиатскую жару?

Полковник Дика направил соответствующий запрос в Петербург, но провернуть бюрократическую машину оказалось не так-то просто. Пока все оставалось без изменений. Язвительный Гуляев не упускал случая намекнуть, что нам придется нелегко.

— В Европе вы себя хорошо показываете, никто и не сомневается, — обычно говорил он, лукаво улыбаясь. — Но здесь Азия! Непросто вам придется среди степей, песков и змей.

— Ничего, справимся. Гусарам не привыкать, — отшучивался я, поддерживая честь полка.

После Оренбурга дороги резко ухудшились. Почтовые станции в основном обслуживали киргизы. Лошадей у них было великое множество, но для нашего дела они подходили плохо — слишком маленькие, хоть и выносливые. Да и верблюды годились лишь для перевозки грузов. Полк обзавелся ими в большом количестве и они, везущие повозки, обвешанные мешками и сундуками, растянулись на многие версты. Ветераны пугали молодых тем, что верблюд животное вредное, и может пережевать незадачливого седока меж своих горбов, случаи, мол, были. Находились и те, кто верил.

Обычно выходило так, что разведывательная команда и первый эскадрон покидали очередную почтовую станцию, а на наше место приходил второй или третий эскадрон, затем четвертый, пятый и шестой, а уж после до станции добирался и обоз. Как таким множеством людей, лошадей, верблюдов и грузов управлял подполковник Веселов, я не представлял. Князь Ухтомский даже придумал каламбур, что «Веселову ныне не до веселья».

Ночевали либо в поле, либо на почтовых станциях. И если офицеры как-то перебивались в домах, где могли выпить чаю из самовара и подремать хоть и в душной, но избе, то простым солдатам приходилось тяжко. Они часто спали прямо в конюшнях, с лошадьми или разбивали палатки. Постоянные трудности вызывали вопросы о еде, фураже для лошадей, починки амуниции. Много часов приходилось проводить на открытом воздухе, а вместо станции мы часто подъезжали к землянкам, прикрытым хворостом, куда набивались, как сельди в бочку.

Полк растянулся. Вдоль него постоянно скакали вестовые и боевое охранение. Мы с Некрасовым неизменно находились во главе всей колонны.

Киргизы также решились испытать нас на прочность. Около двух десятком их постоянно находились с нами. Их называли джигитами. Так-то они оказались народом простым и честным, но для надлежавшего отношения нам следовало заставить уважать себя и внушить почтение. Случай представился, когда один из киргизов на почтовой станции выпил лишнего и за каким-то чертом залез на лошадь одного из гусар и «прокатился» в степь. Искали его долго, а когда нашли чудака, стащили с лошади, надавали по мордосам, а Дика приказал для пущего эффекта выпороть бедолагу.

Почесывая отбитую спину и задницу, протрезвевший киргиз кланялся, что-то лепетал и всеми силами пытался показать, что урок усвоен им на отлично. Данный случай, вроде бы и мелкий по своему значению, мигом стал известен степнякам. Те с первых дней как-то уяснили для себя, что у гусар рука тяжелая и лучше с нами не шутить. Подобные меры внушили несомненное уважение.

В Орске находился особый чиновник, который поставил печать и пометку в документы, какого числа мы здесь проезжали. С этого дня каждому воинскому чину полагалось дополнительное «степное продовольствие» сверх жалования. А оно оказалось весьма ощутимым.

Кроме киргизов, перегоняющих свои стада, нам попадались и купцы. Обычно русские или татары, с товаром из Азии или России на нескольких телегах. Еще был фельдъегерь с казачьей охраной, везущий секретные сведения из Ташкента. В подобных «развлечениях» и скуке тянулись дни за днями.

В воздухе все отчетливее пахло весной. Степь постепенно уступала место пескам. Ночью все еще подмораживало, а между барханами на глаза часто попадался снег. К тому времени я хорошо познакомился с кумысом и нашел, что это просто замечательной напиток. Остальные гусары по большей части воротили носы, считали кумыс напитком варварским, но человек пять все же стали его поклонниками.

Начали появляться первые недовольные. Среди офицеров больше всех раздражения показывал поручик Горлов из второго эскадрона. У него в Петербурге имелась протекция, да и богатых родственников хватало, так что передислокацию полка в такое захолустье он воспринимал как личную трагедию. Воевать он не отказывался, но хотел бы служить поближе к столице, к театрам, дамам и различным развлечениям.

— Я готов сражаться везде, куда Родина прикажет отправиться, но право слово, гусары и Азия — вещь несовместимая, — примерно в таких выражениях критиковал он наш поход.

Мне он не нравился, да и я ему тоже. В дороге наша недоброжелательность проявилось более отчетливо. С подчиненными он приказов начальства не обсуждал, то со многими товарищами отношения испортить успел.

И если офицеры держали свое мнение при себе, то среди рядового состава начали появляться вопросы. Люди не понимали, куда и, собственно, зачем мы идем.

— Прошу вас, господа, поговорите с людьми. Объясните, что мы идем сражаться за Россию. Расскажите, с кем нам предстоит драться, — во временном лагере, который мы разбили вблизи захудалого и бедного поселка под названием Карабутак полковник Дика попросил нас провести с гусарами несколько бесед и по возможности снять напряжение.

Еще один форт по пути носил имя Иргиз. Я до сих пор вспоминаю, что находясь по обыкновению в разведывательном разъезде вместе с Некрасовым и несколькими казаками Гуляева, впервые увидел Аральское море.

— Вот оно, Синее море, где по легендам плавал Садко! — Гуляев много читал, знал фольклор и легенды. Сотник привстал в стременах и указал плеткой вперед. Мы с Некрасовым остановились.

— Ишь ты, добрались никак, слава Богу! Сплюнь! Дурень, до Ташкента еще скакать и скакать! — позади негромко перешучивались гусары разведывательной команды, командовал которой суровый вахмистр Нестор Козлов по прозвищу Цезарь.

— Разговорчики! — прикрикнул он, и его мигом послушались. Казаки Гурьева держались отдельно и снисходительно прятали улыбки в бороды — многие из них уже успели здесь побывать, да и про войну они знали не понаслышке, так что гусар меж собой прозвали «желторотиками».

Море меня поразило. Я как-то вообще забыл, что в настоящее время оно является хоть и не огромным, но достаточно внушительным, по обьему превышающим Азовское или даже Адриатическое. Наряду с Аралом использовалось и другое название — Синее море.

Перед нами простиралось безграничная гладь прозрачной голубой воды, сливающейся на горизонте с небом. Порывистый ветер гнал волну. В небе плыли кучевые облака. По берегам шумел камыши, рос кустарник и саксаулы. Над водой летали цапли и аисты, а рыбы здесь, судя по всему, водилось великое множество. Воздух пах солью, свежестью и весенними травами. Серую, вперемешку с песком и белесыми камешками, землю, густо покрывала мягкая зеленая трава. Вдалеке замерло стадо сайгаков. Все спешило расти и размножаться, стараясь завершить очередной цикл до прихода жары. После нее от всего этого великолепия оставались лишь поблекшие и выгоревшие остатки.

Удивительное место! Как же надо было извернуться в будущем, чтобы такое чудо, можно сказать, заповедник природы, превратить в горстку высохших водоемов? Как же люди умудрились погубить все это великолепие, совершив, по сути, экологическое преступление планетарного масштаба?

А дорога вела дальше.

Следующей остановкой стал Казалинск на берегу Сырдарьи, который также называли Форт № 1. Купцы с Оренбурга добирались сюда за пару недель, курьерам требовалось десять дней. Ну, а гусары обернулись в месяц, но зато сохранили силы и лошадей.

В Уральске и Оренбурге наш полк хоть и привлек немалое внимание, но фурора не вызвал. А в Казалинске появление гусар произвело невероятный эффект, став самым запоминающимся событием десятилетия, не меньше. Абсолютно все жители высыпали на улицы и, разинув рты, встречали наше прибытие.

На холме стоял окруженный рвом и защищенный крепостными орудиями земляной форт. На флагштоке вяло колыхался на ветру российский триколор — черно-желто-белый флаг. Внутри крепости проживала тысяча человек, гарнизон и их семьи.

За фортом, вдоль мутной Сырдарьи расположился сам город с населением около пяти тысяч человек. Русских здесь насчитывалось мало. Основную часть населения представляли сарты. Слово переводилось как «торговец» и использовалось главным образом в отношении узбеков и таджиков. Также было много бухарцев, киргизов, текинцев-туркменов, татар и кара-калпаков. Попадались и евреи.

Под полковые трубы мы вошли в город. Улицы казались широкими, но сразу было видно, то это Средняя Азия. Со всех сторон на нас смотрели низкие дома с плоскими крышами, с маленькими дверьми и практически без окон. Грязный базар с его лепящимися друг к другу лавками, где бородатые торговцы, в тюрбанах и халатах, важно восседали на собственных тюках с товаром, пили чай или курили кальян, вызвал некоторое любопытство. Ряды невозмутимо пережевывающих жвачку верблюдов провожали нас равнодушными взглядами. Блеяли бараны и ревели ишаки. Пыль от копыт поднялась в воздух. А многочисленная детвора с криком провожала нас до форта.

— Урус! Урус! — вопили черноглазые и черноволосые мальчишки, тыкая в нас пальцами.

На поросшем кустарником и камышом берегу находилось несколько верфей. С воды салютовали флагами маленькие пароходы «Перовский», «Арал», «Сырдарья», баркас «Обручев» и старенькая шхуна «Константин».

Коменданта крепости звали полковник Николай Козырев. Он оказался полным, радушным и гостеприимным человеком, принявший нас в форте со всеми возможными удобствами.

— Господа, мы вас заждались, — признался Козырев, когда официальное представление закончилось, и все расслабились. — Генерал Романовский осведомлялся о вас. В Ташкенте гусар ждут как можно скорее.

— Скорее? — Дика нахмурился. — Но нам необходимо перевести дух, помыться и хоть немного отойти от перехода.

— Конечно, неделя остановки вам положена. Генерал знает, что дорога далась Александрийским гусарам непросто.

В Казалинске смотреть оказалось не на что, но зато природа вокруг радовала глаз. В свободное время мы охотились на уток и фазанов — по Сырдарье и ее бесчисленным протокам и притокам их гнездилось без счета. Утка стала нашим постоянным блюдом. Мой денщик Архип мигом научился готовить ее десятком различных способов и неплохо освежил меню. Он вообще парнем оказался хоть и неграмотным, но толковым и всячески старался улучшить мой быт.

А еще в округе водились волки, лисы и что удивительно — тигры. Первого, отправившись на охоту, взял один из лучших стрелков в полку, ротмистр Седов из третьего эскадрона.

В форт тигра притащили на арбе и выложили на всеобщее обозрение на плацу. Лошади волновались, чувствуя кровь и запах дикого зверя. Седов, лихо подкручивая усы, принимал поздравления товарищей.

— Да, господа, охота здесь, как видите, знатная! Разве могли мы в Чугуеве о таком подумать? — говорил он.

— Хорош! Ну и зверюга! — мы с Некрасовым долго осматривали тигра, гладили мех, трогали внушительные клыки. Зверя было немного жалко, но когда я услышал, как Седов приказал выделать шкуру, то решил, что и мне подобный трофей не помешает.

Полковник Козырева сообщил последние новости. Война с Бухарой началась еще в 1865 г. и пока официально не закончилась. Сейчас стороны вроде как объявили негласное перемирие, но схватки на спорных землях происходили чуть ли не еженедельно. Бухарцы волновались. Подзуживаемые англичанами, они могли в любой момент перейти к активным действиям. Активная война казалась всего лишь вопросом времени. Тем более, отдельные отряды бухарцев действовали весьма смело. Прекрасно зная местность, они перемещались на весьма значительные расстояния между Сырдарьей и Амударьей и резали мирных жителей, иногда нападая и на войска. Несколько горячих беков, которые поддерживали бухарского эмира Сеид-Музаффара, не смогли и не захотели сидеть на месте, собрали людей, перебрались через засушливые пески и начали тревожить гарнизоны мелких фортов.

— Дальше вам следует удвоить бдительность и двигаться с опаской, — советовал полковник.

Потянулись долгие дни дороги вдоль Сырдарьи. Мы с Некрасовым все также двигались впереди полка. Александр Гуляев, убедившись, что гусары кое-чему научились, стал больше времени проводить с ротмистром Тельновым.

Начался май, температура неуклонно повышалась. Но пока жара стояла терпимая. Лениво переговариваясь с Андреем о том, как наши гусары акклиматизируются, не будет ли у них тепловых ударов или чего подобного, мы двигались по дороге. Навстречу попадались ишаки с грузами, верблюды, арбы, артели строителей, пастухи с отарами, нищие дервиши, безумные проповедники, купцы, закутанные до самых глаз женщины в повозках и странники. Первое время подобное зрелище вызывало жгучее любопытство, ведь мы знакомились с иной культурой и совсем другим миром, но сейчас глаз «притерся» и эмоции улеглись.

По ночам светили огромные звезды и плакали шакалы. Именно плакали, их вой напоминал детские стенания и странным образом трогал душу.

В одну из ночей на лагерь напал тигр и утащил барана, которого гусары, пользуясь случаем, спасли от жуткой судьбы. Говоря откровенно, в дороге мы встретились с разбежавшейся отарой и самый бесшабашный из всего разведывательного отделения, гусар Петрушин, как-то незаметно «привязал» его к седлу.

— Да он сам, барашек этот, ко мне запрыгнул, вашбродь! Перепугался небось, тут же волки кругом, — оправдывался Петрушин, старательно надувая щеки и тараща глаза, изображая туповатого службиста.

Мы с Некрасовом посмеялись, хотя подобное и не приветствовалось. Оправдывало нас то, что барана с натяжкой можно было посчитать «вражеским», а значит — он трофей, и никакое это не воровство. И вот теперь нашу добычу утащил тигр.

В лагере поднялся переполох. Раздались выстрелы и крикам. Мы с Андреем бросились в погоню. Она неожиданно затянулась и через два часа наш первоначальный азарт полностью пропал. Устали мы как собаки, а зверь словно издевался над нами, действуя с какой-то невероятной хитростью.

— Черт с ним, с тигром этим, да и бараном пусть подавится, — я сдался, безрезультатная охота надоела, и я уже не мечтал о трофеи, из-за которого, собственно говоря, все и началось. — Пусть живет. Эх, не сидеть мне пока на тигриной шкуре в позе лотоса, как индийскому богу.

Мы вернулись в лагерь усталые, потные, голодные и злые. А ведь от разведки нас никто не освобождал. И хоть первого охотничьего трофея я пока не получил, что-то мне подсказывало, что тигра рано или поздно добуду.

В планах у меня появилось множество пунктов, вернее вещей, которые можно найти в Азии и оставить себя на память. Я не поленился и составил список. Туда вошли кальян, старинные монеты, оружие, халаты, конская упряжь, шали, фарфоровая посуда, чай и много чего другого. Все можно либо дешево купить, либо получить как трофей — благо, разведка всюду поспевает первой. И применение им я найду — что-то отправлю семье, то-то мама и Полинка порадуются, а что-то оставлю себе или раздам товарищам.

Да и мысль дельная появилась. В Русской армии еще не придумали передвижную полевую кухню, хотя вроде бы где-то экспериментальные образцы имелись. А я помнил такую кухню по службе в прежней жизни. И потому в свободное время нарисовал, как мог, чертеж. Понятное дело, в дороге никто этим заниматься не будет, но в Ташкенте и время, и умельцы, и материалы найдутся. Если полковник Дика мою инициативу поддержит, то гусары получат шанс первыми опробовать столь полезную и нужную для боевого духа и хорошего питания новинку.

Форт № 2 ничем особенным не запомнился. Следующую остановку полк сделал в форте Перовском, потратив на дорогу семь суток. За это время я окончательно уяснил для себя, что Сырдарья очень изменчивая река. Протекая по знойному каменистому Казылкуму, который переводятся с туркменского как Красные пески, река часто меняла течение. Ей ничего не стоило изменить русло на 10–15 верст за двое-трое суток. Еще в Казинске нам рассказали историю, как пароход «Обручев» обследовал реку и ночью встал на якорь на приличной глубине. И лишь утром, с восходом солнца, моряки с удивлением обнаружили, что их посудина практически сидит на мели, вода стремительно отступает, а они вроде как превратились в сухопутный род войск. Тогда потребовалось около пятисот человек, чтобы прокопать канал и позволить «Обручеву» выйти на большую воду.

Форт Перовский был как две капли воды похож на Казалинск, только меньше. Здесь всюду встречались те же халаты, те же хитрые, загорелые до черноты, лица. Комендантом служил полковник Родионов. Выглядел он мрачным и усталым. Вообще, я плохо представлял, как можно десятилетиями служить в подобных захолустьях, и при этом не спиться или не застрелиться.

Обычно в такие Богом забытые места ссылали провинившихся или совсем бесперспективных солдат.

Передохнув и воспользовавшись гостеприимством Родионова, двинули дальше. Гарнизон форта смотрел нам вслед с отчетливой тоской. Впереди у нас какие-никакие, а развлечения, а их ждала унылая однообразная служба.

Почтовые станции и маленькие крепости мелькали одна за другой, не оставляя о себе никаких воспоминаний. Даже имена их стирались чуть ли не в тот же миг, как мы оставляли их за спиной.

По левую руку вставали горы Каратау, северо-западный отрог Тянь-Шаня. На глаза попадались тушканчики и барсуки. Дорогу часто переползали змеи, скорпионы и вараны.

— Ну и твари, прости Господи! — плевался Цезарь, с изумлением оглядывая здоровенного варана. — И зачем их Создатель придумал? Не знаете, какой с них прок, ваше благородие?

— А они у местных вместо собак, — не меняясь в лице, пояснял Некрасов. — Не лают, но кусают, и в дом не пускают. Понял?

— Да неужели? — вахмистр широко распахивал глаза, а потом, догадавшись, что его разыгрывают, беззлобно смеялся. — Скажете тоже!

Мы все сильнее пропекались в нашей черной форме. Но мысль на месте не стояла, и умельцы мигом сшили из белой парусины просторные накидки на голову, заодно прикрывающие шею и плечи. В долгих переходах разведчики с удовольствиями пользовались подобными ухищрениями. Правда, держа «фасон», их приходилось снимать при въезде в крепость или форт, потому как «не по уставу».

Наконец добрались до Туркестана, расположенного на караванных путях, связывающих Хиву, Бухару и Самарканд. Это был крупный город, в котором нашлось, на что посмотреть. Кроме рынка и дворца, здесь имелся мавзолей известного суфия Ходжи Ясави и гробницы правящих ранее ханов.

Климат здесь был тяжелый. Летом стояла удручающая жара до сорока и выше, градусов, осадки читались редкими и могли вовсе не выпадать, а зимой случались трескучие морозы, оттепели или затяжные похолодания при сильном ветре.

Мы с Некрасовым добрались до коменданта, представились и узнав все необходимое, стали ждать полк. Комендант угощал нас пловом из баранины с миндалем, морковью и фруктами. Во дворе раздавалось пение Сибирских казаков. Их станицы находились в Южном Казахстане и около Байкала. Они во всем соперничали с Уральцами и Оренбурцами. Те называли сибиряков «гавриловцами» и ровней себе не считали, говоря, что в бою сибиряки «жидковаты». Судя по развеселым голосам «гавриловцев», они выпили и усиленно угощали наших гусар, которые получили возможность передохнуть.

Через два дня двинулись дальше.

В верстах восемнадцати от Туркестана находилось поле, на котором три года назад есаул Серов с сотней уральских казаков и одной пушкой отбивался от десяти тысяч кокандцев. Из его сотни спаслось всего тридцать солдат, но показали они себя достойно, а сам Серов за мужество и стойкость получил 4-го Георгия и повышение до войскового старшины.

Скалы поднимались все выше, дорога то устремлялась вниз, то поднималась вверх. Временами ее пересекали арыки или ручьи, бегущие к Сырдарье. Чем ближе к Чимкенту, тем круче становились горы.

Вечерело. Прохладный ветерок подул с гор. Разведывательное отделение неторопливо двигалось по дороге, сохраняя бдительность и осматриваясь по сторонам. В предыдущей крепости, она называлась Арысь, нас предупредили, что в Чимкенте народ волнуется и чуть ли не готовит восстание, а на окрестных дорогах появились разбойники.

— Говорят, дальний родич эмира Хайдар-бек не желает мира и мечтает прогнать русских. Вроде бы он с несколькими отрядами «шалит» в окрестностях Чимкента, — предупредили нас. И хотя мы врагов пока не встречали, добрый совет пришёлся кстати.

Дорога выглядела пустынной, поросшая чахлым лесом. Некрасов первым услышал далекие выстрелы и остановил коня, поднимая руку. Мы замерли, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам.

— Мишель, никак стреляют? — спросил Андрей.

— Стреляют, — подтвердил я.

— А винтовки то и наши, и совсем незнакомые, — по звуку определил вахмистр Козлов.

— Стоим на месте. Мишель, выдвигайся вперед, оглядись, что там и как. Не попадись им на глаза, кто бы там не был, — приказал Некрасов. — Оружие к бою!

Гусары достали карабины и проверили заряды. Кто-то вытащил саблю из ножен и с лязгом загнал обратно. У четверых имелись пики, и они воинственно подняли их вверх. Андрей осмотрел револьвер.

Я дал Шмелю шенкелей и осторожно продвинулся вперед. Дорога делала резкий поворот, слева нависал холм, и что происходило дальше, было не видно. Я остановил Шмеля, слез на землю и осторожно продвинулся, положив руку на кобуру с револьвером. Сердце стучало как бешеное, губы пересохли. В общем, вел я себя как сопливый новичок, чему отнюдь не обрадовался.

Выстрелы звучали все громче. Слышались крики — как на русском, так и на местных языках. Кажется, на таджикском и узбекском, являющимися двумя основными наречиями Бухарского ханства. Я уже успел выучить десяток слов, но сейчас толком ничего понять не смог.

Последние саженей[12] двадцать пришлось ползти. Добравшись до внушительного камня, я занял позицию и осмотрелся, осторожно приподняв голову.

Впереди главная дорога пересекалась с небольшим ответвлением, ведущим куда-то в горы. Прямо на перекрестке лежал соскочивший с колес тарантас. Вокруг него заняли оборону два десятка казаков и два человека в партикулярном платье[13]. Они отстреливались, заставив лошадей лечь на землю, используя их в качестве живых щитов. Несколько животных уже приняло смерть, да и среди казаков вроде бы виднелись раненые. Восемь или девять трупов степняков раскинулось на дороге в самых живописных позах.

Русских окружало человек сто бухарцев, вопящих и ругающихся. Часть из них продолжала оставаться в седлах, сгруппировавшись вокруг богато одетого предводителя. Около шести десятков человек рассыпались и подбирались к казакам, прячась за природными укрытиями и пожухшей травой.

И русские, и бухарцы так увлеклись, что по сторонам не смотрели. Меня никто не заметил. Не теряя времени, я отполз назад, добрался до Шмеля и вернулся к своим.

— Ну, что там? — требовательно спросил Некрасов. Мой рассказ не занял много времени и поручик моментально определился.

— Идем на помощь, — решил он. В его серых глазах появился стальной решительный блеск. — Я поведу команду. Двигаемся кучно, стреляем, сближаемся и хватаемся за сабли. Всё понятно? — он осмотрел нас всех. Под его взглядом люди подбирались. — Тогда с Богом!

Нас было всего двенадцать человек, плюс мы с Андреем. Что может сделать такое количество против сотни? Казалось, мало чего. Но мы уже знали, что в Азии воюют не числом, а умением. Множество достоверных и правдивых историй говорило о том, что при взятии Чимкента, Ташкента и прочих славных сражениях соотношение русских и степняков было один к двенадцати, а то и один к пятнадцати. И все равно, мы побеждали! Вот только жаль, что с нами нет Гуляева и его оренбургских казаков. Они бы пришлись весьма кстати.

Медленно, но неотвратимо наращивая ход, гусары смерти рванулись вперед, перейдя на галоп. Признаться, я тогда все же растерялся. Это был мой первый бой! И я, необстрелянный, не нюхавший пороха, поначалу испытывал сомнения, и даже страх. Все произошло так быстро, что я невольно опешил и впоследствии не раз со стыдом вспоминал свою секундную слабость. Но Андрей не подвел.

— Гусары! Карабины вон! Пали! — закричал он, как только кони вынесли нас на открытое место и неприятель оказался, как на ладони.

Для кавалерии имелось правило, в атаке и ретираде[14] карабин без крайней нужды не использовать, управляясь саблей и револьвером. Заряженный карабин предполагалось иметь в резерве на крайний случай. Но сейчас Некрасов посчитал, что как раз настал тот самый «крайний случай».

Выстрелы гусар прозвучали дружно, но никто никуда не попал. Дистанция помешала, галоп, да и люди торопились, спеша перекинуть карабины за спины и взяться за сабли. Но зато наш жиденький и неожиданный залп оказал ошеломляющее моральное воздействие — бухарцы испуганно закричали и заволновались. Те, кто полз к казакам, вскочили на ноги и бросились в сторону, к коням, подарив нам замечательную возможность догнать и порубить их.

Некрасов вырвался вперед. Я скакал, отстав на корпус, слыша за спиной топот верных наших гусар. Опомнившись, выхватил саблю. Гусары закричали «ура». Врагов было много, но наше появление застало их врасплох. Они растерялись и лишь несколько человек выстрелили в нашу сторону.

Андрей неожиданно дернулся и стал заваливаться. А я понял, что не могу, не имею права его подвести. Теперь я в ответе за жизни разведчиков. Кроме этих мыслей, в голове было пусто. Время странным образом растянулся. Фигурки людей приближались. Я видел пестрые халаты, тюбетейки, грязные потертые сапоги и раскрытые в крики рты. Видел облачка пороховых газов. Видел казаков, которые с радостными криками начали один за другим подниматься на ноги, поддерживая наш прорыв.

И не раздумывая, я принялся рубить бегущих бухарцев, наклоняясь в седле и щедро раздавая размашистые удары направо и налево. Первый мой выпад пришелся по плечу бегущего, и по тому, как клинок вошел в мясо и глухо ткнулся в кость, я понял — удар получился на загляденье. С болезненным стоном степняк споткнулся, упал и откатился в сторону. По живому человеку я бил впервые, но мышцы сами выполнили вбитые намертво навыки, оттянув клинок и вновь нанося удар, теперь уже по другому врагу.

Обстановка моментально изменилась. С криками «Худо Абаркудрат» «нохушихо», «марги мо»[15], бухарцы разбегались в разные стороны, разом утратив единство и смелость.

Краем глаза я увидел опасность и пригнулся. Вражеский клинок со свистом пролетел над головой. Шмель унес меня дальше, но Цезарь с гортанным криком ударил так, что отчаянный крик разрубленного чуть ли не до сердца человека эхом раскатился средь горных вершин. Я срубил еще одного степняка и на минуту придержал Шмеля, оглядываясь назад. Некрасов лежал на земле далеко позади. Виднелся и еще один павший в нашей черной и приметной форме. Пестрые халаты поверженных врагов превратили поле боя в какую-то кровавую мозаику. Гусары молча и сосредоточенно рубили неприятеля саблями и кололи пиками. Вернее, заканчивали разгром, так как неожиданное появление Бессмертных гусар мигом выбило из бухарцев весь боевой дух. Петрушин дрался отчаянно. С него можно было рисовать картину, да и остальные не подвели.

— Победа или смерть! — выкрикнул я, вскидывая саблю, а затем бросая ее в ножны. Не знаю, как я тогда мог связно думать, но, наверное, как-то все же смог и сообразил, что главная опасность — вражеский бек.

На губах чувствовался солоноватый привкус крови. Своей или чужой пока было не ясно. Я вытащил револьвер, прицелился в сторону бека и выстрелил три или четыре раза. Шмель беспокойно всхрапывал, приседал на задние ноги и «танцевал», мешая стрелять. Да и расстояние оказалось приличным, особенно для револьвера. Я не попал, но внимание привлек и заставил бухарцев еще больше податься назад. Продолжая демонстративно целиться, я заставил Шмеля поскакать на вражеского предводителя, криком увлекая за собой гусар.

Казаки запрыгивали в седла и бросались следом. Выстрелы звучали пробирающим до дрожи маршем. Стучали копыта. Но громче всего стучало мое собственное сердце.

Тихая горная дорога превратилась в небольшую, ревущую от боли и злобы арену, на которой люди принялись друг друга убивать. Так я в первый раз вступил в настоящий бой.

Петр Иванович Пашино имел чин коллежского асессора, что соответствовало 8-му классу Табели о рангах и воинскому чину майора, подразумевая обращение «ваше высокоблагородие». При генерале Романовском он исполнял обязанности одного из советников. В совершенстве владея тридцатью языками, включая турецкий, персидский и арабский, Пашино часто выступал переводчиком. А его знания культуры, обычаев, шариата и Корана позволяли ему выступать в роли третейского судьи и мирить мусульманских подданных Российской Империи.

— Как вы знаете, Петр Иванович, к нам в Ташкент направляются Александрийские гусары. Было бы не худо продемонстрировать им наше уважение и встретить по дороге. Возьметесь? — предложил ему генерал Романовский, высокий, энергичный, с роскошными усами и заметными залысинами.

— Конечно, ваше высокопревосходительство, возьмусь, и с радостью. Когда мне выезжать и где встречать гусар? — Пашино всегда любил путешествия и приключения. Еще в Персии, будучи секретарем посольства, он успел посетить множество городов. И если бы не натянутые отношения с сослуживцами, то изучил бы эту державу еще лучше. Примерно так же, как родной Ирбитский уезда Пермской губернии, где родился, и окрестности Казани, где с немалой пользой провел несколько археологических изысканий. Тем более, прямо сейчас он заканчивал свой очередной писательский труд, который назвал «Туркестанский край». И возможность еще раз посетить ряд городов и крепостей Средней Азии оказалась весьма кстати.

— Выезжайте завтра и направляйтесь в Чимкент. Возьмите с собой два десятка сибирских казаков. Будьте осторожны, вокруг неспокойно.

Утром Пашино отправился в путь, сопровождаемый казаками под командой урядника Власьева. В самый последний момент к нему в тарантас, запряженный тройкой сытых лошадей, забрался доктор Дмитрий Покрышкин.

— Я получил разрешение генерала. Доктор вам может понадобиться, — так сказал он. Петр Иванович не возражал. Тем более, наблюдательные люди давно заметили, что дорога с приятным и умным человеком кажется вдвое короче.

От Ташкента до Чимкента было ровно 118 верст. Проезжая из Оренбурга в Ташкент коллежский асессор самолично измерял расстояния между населенными пунктами и составил таблицу, которую намеревался включить в свой труд.

В Чимкенте, действительно, было неспокойно. На базаре порезали ножом какого-то еврея, что послужило поводом к дальнейшим волнениям. Киргизы и сарты якобы готовились взяться за оружие и выкинуть русских из города. Во всяком случае, именно так сказал начальник поселения Сафонов.

— Помилуйте, о чем вы говорите? — Пашино не поверил в реальность угрозы. — Киргизы все за нас. А сартов и двух тысяч не наберется. Тем более, их же всех разоружили еще при генерале Черняеве.

— Не могут они быть безоружными. Говорят, что за городом у них пушки где-то хранятся, — начальник поселения развел пухлыми руками.

— Кто говорит? — на такой прямой вопрос тот ничего не ответил. Пашино не стал с ним спорить. Разведка здесь была поставлена из рук вон плохо, а что-то доказывать Сафонову выглядело бесполезной затеей.

Так что подобные опасения не остановили коллежского асессора и его спутника. Они лишь принял их во внимание, и только.

На главной дороге им встретился знакомый киргиз Асыл. По-русски он говорил плохо, но Пашино прекрасно понимал киргизский диалект, так что поговорили они основательно.

Асыл рассказал, что в ближайшем кишлаке охотники застрелили какого-то удивительного белого волка. Пашино всегда отличался любознательностью. Гусар пока не было, и он решил съехать с большой дороги, посмотреть на волка и при возможности выкупить шкуру. Покрышкин ничего не имел против.

Кишлак оказался дальше, чем рассчитывал Пашино. К тому же они задержались, торгуясь за шкуру, которая ему действительно понравилась. Так что в Чимкент они с доктором возвращались с опозданием, мечтая о горячем самоваре и наваристых щах.

— А все же согласитесь, Петр Иванович, гусары для наших мест весьма удивительный род войск. И какое внимание им оказывается! Нет, я понимаю, полк известный и славный, но разве другим не обидно? — поинтересовался доктор.

— Пожалуй, кое в чем вы правы, гусары на особом счету, — согласился коллежский асессор. — И все же, я тут вижу прекрасные возможности, а не трудности.

— И какие же, позвольте поинтересоваться.

— То, что цесаревич стал шефом полка, говорит о многом. Готов поспорить, именно он направил их к нам. А что нам это даёт? — и, не дожидаясь ответа, сам же и закончил. — То, что гусары, поддерживая репутацию первых храбрецов, будут так сражаться, что бухарцам небо с овчинку покажется. С гусарами не забалуешь, а России от того прямая выгода. Согласны?

— Ну, что ж, посмотрим на них, тогда и отвечу. Признаюсь, мне жутко интересно поглядеть, как они себя здесь покажут.

— И мне, — согласился советник.

Дорога и жара оказали обычное воздействие, и два господина, несмотря на тряску, задремали. Они и не заметили, как выворачивая с проселка на большой тракт, ямщик Федор заложил такой поворот, что тарантас наехал на подвернувшийся камень. Колесо хрустнуло и отвалилось. Тарантас упал на землю и, поднимая пыль, протащился по земле еще несколько саженей, пока конюх не заставил лошадей остановиться. Сам советник и доктор проснулись от резкого удара, после того, как на них посыпались тюки, кофры и вещи.

— Пресвятая Царица Небесная! — доктор от неожиданности растерялся. — Что случилось?

— Не ушиблись, ваше высокоблагородие? — оглянулся испуганный Федор.

— Ну, ты, анцибал[16]! Куды прешь, его высокоблагородие чуть не угробил! — в экипаж для порядка заглянул и урядник Власьев.

Пашино и доктор, ничуть не пострадавшие, выбрались из тарантаса. Пока Федор и казаки осматривали колесо и горестно цокали языками, они немного прошлись и размяли ноги.

Но невзгоды не закончились. Буквально через минуту казаки всполошились, увидев, что к ним скачет несколько десятков человек.

— Алла! Алла! — кричали степняки. Выглядели они колоритно — пестрые халаты, тюбетейки, шаровары и сапоги. Масса казалось разнородной и не особо опасной, но их было куда больше. В глаза бросался предводитель-бек: на прекрасном текинце, в богатой одежде, он первым выхватил саблю и что-то командовал, подхлестывая своих.

— Ох, беда! — бывалый урядник не растерялся и заорал на всю округу. — Спешиться, занять оборону. Стреляйте! Беглый огонь!

Казаки мигом уложили своих лошадок. Используя их и тарантас в качестве защиты, они принялись спокойно и деловито отстреливаться. Петр Иванович выхватил револьвер, который всегда носил с собой и вместе с доктором заняли, какое-никакое, а безопасное место. Ямщик Федор, который храбростью никогда не отличался, забился под тарантас и истово крестился, взывая к милости Христа Спасителя и всех Божьих угодников.

— Ну, попали мы, как кур в ощип! — потный урядник упал на землю рядом с ними, привстал, прицелился и выстрелил из карабина. Один из нападающих согнулся, но в седле удержался.

Степняков было свыше сотни. То, что они не смяли русских в первые секунды, то, что казаки успели занять позиции, буквально спасло им жизни.

— Бухарцы, похоже, — определил Пашино, прислушиваясь к воплям и вою.

— Смерть вам, кафиры[17]! — кричали они на таджикском и узбекском наречие. — Аллах велик!

Большая часть врагов спешилась. Рассредоточившись, подбадривая друг друга возгласами, они попадали на землю и начали неторопливо ползти в их сторону, стреляя время от времени и прячась среди камней и травы. Современными ружьями из них могли похвастаться единицы, многие были вооружены чуть ли не мультуками[18].

Доктор кроме своего саквояжа, в котором находились различные бинты, лекарства, ничего не имел. Из оружия он мог использовать лишь скальпель, и ничего более.

Пашино разрядил в нападающих револьвер. Кажется, он в кого-то все же попал, но твердой уверенности не испытывал. Первый приступ казаки с трудом, но отбили. Двое из них оказались серьезно ранеными, а один убит. Неприятель все прекрасно видел.

Через какое-то время перестрелка вновь начала набирать силу.

— Вот курвы, — легко раненый в ногу урядник Власьев зло сплюнул в сторону и принялся перезаряжать карабин. — Кажись, они решили темноты не дожидаться, ваше высокоблагородие. В темноте им все карты в руки, но и ждать нехристям невмоготу. Что делать-то будем? Ведь сомнут нас, как Бог свят, сомнут!

— Может, попытаемся прорваться? — предложил Пашино, оглядываясь по сторонам и мучительно соображая, как же спастись. Место оказалось глухое, недалеко протекала узкая, с ледяной водой, речушка Боролдай. До Чимкента было всего-то верст десять, но сейчас подобное расстояние казалось весьма далеким. Им на помощь мог прийти случайный разъезд казаков. И все. Вряд ли местные станут вмешиваться, даже если услышат стрельбу.

— Не, ваше высокоблагородие, не выйдет. Тарантас у нас сломан. Коней на всех не хватит. Либо кого-то оставлять, либо по двое садиться. Так и так ничего хорошего. Видать, придется нам отстреливаться до последнего и уповать на нежданное спасение.

— Что ж, пока человек жив, главное ему не унывать, — Пашино к случаю вспомнил свой девиз. Он его не раз уже выручал. И в Перси, когда его чуть не убили разбойники, и в Петербурге, когда по гнусному навету пытались оклеветать и записать в революционеры.

К счастью, недостатка в патронах отряд не испытывал. Да и сибиряки держались молодцами. Бородатые и загорелые, в папахах и гимнастерках, они панике не поддавались. Раненых уже перевязали, а убитого оттащили к тарантасу.

Но тут бухарцы, понукаемые предводителем, усилили напор, пытаясь побыстрее закончить дело. Казаки втянулись в перестрелку. Стреляли они куда лучше, так что перевес пока находился на стороне русских. Будь на месте бухарцев более смелые воины, они бы не побоялись броситься врукопашную. И тогда, при таком-то соотношении, победа досталась бы им на блюдечке. Но они боялись. И грозная ругань бека не могла заставить их рискнуть жизнью и пойти в атаку.

Конского топота Пашино не услышал. Но вот залп со стороны не пропустил. Стреляли, и стрелял кто-то еще, не казаки или бухарцы, а третья сила. Он и моргнуть не успел, как на дороге показалась неожиданная помощь.

— Гусары! В атаку! — раздался чей-то громкий приказ. Голос был молодым, сильным. Еще толком ничего не сообразив, Пашино обернулся.

Из-за поворота небольшой, но единой группой выскочили кавалеристы. Черные гусары на черных конях. Их оказалось чуть более десятка, но вид они имели лихой, представляя собой грозное зрелище. Их мощные скакуны казались куда выше и сильнее маленьких лошадок степняков. Гусары и стреляли, прямо на ходу, а затем они перекинули карабины за спины и схватились за сабли.

Бухарцы также проворонили нового противника. Их предводитель оттянулся назад, а пешие с паническими воплями вскочили на ноги и побежали к лошадям. О лучшей цели кавалеристы и мечтать не могли. Когда человек пытается убежать от всадника, шансов выжить мало. Но их становится еще меньше, если он забывает о сопротивлении и просто бежит.

Петр Иванович привстал, с облегчением сообразив, что им на помощь пришли те самые Александрийские гусары, которых они отправились встречать. Облаченные в свою черно-белую форму, они как ветер пролетели семьдесят или восемьдесят саженей.

В толпе, рассредоточившейся меж камней и укрытий, насчитывалось человек шестьдесят степняков. Кто-то из них все же смелости не утратил. Прозвучало несколько выстрелов. Один из гусар, к несчастью, им оказался командир, рухнул на землю, а чуть позже из седла выпал еще один, пропустивший удар сабли. Но кавалеристов подобное не остановило. Молодой корнет принял командование. Они врубились в кричавших от страха бухарцев, рассеивая их и раскидывая. У четырех гусар имелись пики, которыми они весьма ловко пользовались. Остальные сражались саблями.

— Ура! Подмога! Наши пришли! — казаки обрадовались, вскочили на ноги и бросились в рукопашную на опешивших бухарцев, чем окончательно довершили разгром.

Бухарцы, еще пять минут назад мечтающие о победе, теперь думали лишь о спасении собственных жизней. Корнет остановился, что-то выкрикнул, выхватил револьвер, несколько раз выстрел в сторону вражеского бека и повел на него своих подчиненных.

Гусар смерти было куда меньше, но они с такой решительностью бросились вперед, что предводитель бухарцев не выдержал и отступил. Взбешенный упущенной победой бек принялся нахлестывать скакуна ногайкой, развернулся и поскакал прочь. Его свита выполнила тот же маневр, самых медлительных гусары успели догнать и порубить, а затем ускакали в погоню за оставшимися. За ними увязалось трое казаков, но остальные по крику урядника быстренько завернули лошадок обратно.

— Куды? Назад! Гусары и без вас справятся! — надсаживаясь, закричал урядник. Голосина у него оказался не хуже иерихонской трубы. — Мать вашу так-растак, кто их благородие защищать будет?

Конский топот стих. Гусары ускакали, а вернувшиеся всадники быстро спешились и принялись обходить поле боя.

— Доктор, осмотрите наших раненых. Кажется, не всем повезло, — приказал Пашино, голос его звучал спокойно, но с такой интонацией, что с Покрышкина все панибратство как ветром сдуло.

— Слушаюсь, — только и сказал он, открывая свой чемодан. Сам Пашино первым делом перезарядил револьвер.

Погиб гусар и один из казаков. Двое сибиряков получили очень неприятные раны, но за их жизнь можно было побороться. Убитых бухарцев оказалось шестьдесят семь человек. Причем, судя по всему, половину из них следовало записать на счет гусаров смерти. Их атака оказалась быстрой и весьма эффективной.

Пленных насчитывалось двенадцать душ. Им связали руки, ноги и заставили сесть спиной к спине. Мертвые, как им и полагается, лежали молча. Прочие стонали и звали на помощь.

— Ну, что я вам говорил, доктор! — еще раз осмотревшись, Пашино поднял палец вверх. — Пока человек жив, унывать ему не следует!

Припадающий на раненую ногу урядник Власьев тем временем отдал необходимые приказы. Первым делом к тарантасу принесли поручика. Доктор им занялся. Пашино ему помогал.

— Скажите, мы же победили? — поручик, несмотря на серьезную рану, быстро пришел в себя и заговорил, хватая их за руки и пытаясь встать.

— Победили, победили, можете успокоиться, — коллежский асессор бережно, но твердо заставил его откинуться на подстеленное одеяло.

Вновь послышался конский топот. Гусары возвращались. Пашино выпрямился и сделал несколько шагов им навстречу. То, что Бессмертные гусары их спасли, обсуждению не подлежало. Без них все могло закончиться очень плачевно.

Первым подскакал корнет. Он резко осадил всхрапнувшего коня, да так, что из-под копыт полетел дерн. Пашино и не подумал сделать шаг назад. Ловким, неоднократно отработанным движением корнет спрыгнул на землю. Парень оказался совсем молодым, подтянутым и стройным, без усов, с ясными синими глазами и слегка кривыми, как у многих кавалеристов, ногами.

— Корнет Соколов! — он лихо козырнул и только тут Пашино заметил, что у их молодого спасителя слегка подрагивают руки, а на лице не осталось ни одной кровинки. Да и шагал он скованно.

На щеке корнета кровоточила свежая царапина, венгерка оказалась порвана, а кепи он где-то умудрился потерять. Бравый гусар вид имел ошарашенный и очумелый.

— Коллежский асессор Пашино, Петр Иванович! — отрекомендовался советник. Не чинясь, он шагнул вперед и обнял за плечи удивленно распахнувшего глаза корнета. — Ну, доложу я вам, вовремя же вы подоспели. Вы нас с того света буквально вытащили. Спасибо вам, дорогой!

— Это наш долг, господин асессор. Мы услышали стрельбу и сразу же поняли, что кому-то требуется помощь. Поручик Некрасов повел нас к вам на выручку, — только сейчас он заметил раненого товарища и стремительно шагнул к нему. — Андрюша! Ты как? Что с ним, доктор?

— Тише, тише, ишь какой прыткий, — Покрышкин нахмурился. — Отойдите, не мешайте! Все с вашим другом в порядке. Пуля прошила грудь навылет. Важные органы не задеты.

— Он верно говорит, Мишель, — подал слабый голос поручик. — Прикажи подать коня, я еще с бухарцами этими не закончил!

— Но-но, без глупостей, — счел нужным осадить его Пашино. Он был наслышан о бесшабашной гусарской удали и ранее, в России, уже несколько раз сталкивался с ее проявлениями. — Отдыхай, герой. Еще повоюешь.

— Ух, живой, чертяка! — Соколов не скрывая облегчения, перевел дух, наклонился над товарищем и пожал ему руку. — А я уж испугался.

— Вздор! Царапина, вот и все, — ответил Некрасов.

— Папироску? — Пашино открыл свой портсигар. Он по опыту знал, как на человека действует первый в его жизни бой. А у корнета он именно первым и был. — Вижу, сегодня вы приняли боевое крещение.

— Так и есть, принял! До сих пор трясет! — корнет не стал отпираться. — Благодарю, — он глубоко вдохнул, взял папиросу, прикурил и после нескольких жадных затяжек начал успокаиваться и приходить в себя.

— А что с бухарским беком? Догнали?

— Нет, ушел, сволочь. Больно конь у него хороший оказался. Но свиту его мы в земельку почти всю уложили.

— Жаль… К сожалению, погиб один из ваших, — помолчав, счел вынужденным сообщить Пашино.

— Кто? — корнет вздрогнул и выкинул папиросу. — Где он?

— Вот… Не повезло, бедняге. Видите, как ему шею-то разрубили. Всю венгерку кровью залило.

Молодой корнет некоторое время молча стоял над телом гусара, а затем нагнулся и бережно прикрыл остекленевшие уже глаза.

— Родион Калинин, родом со Ставрополья. Хороший был гусар. Царство ему Небесное!

— И у нас один из казаков принял смерть, — Пашино вздохнул. На войне всегда убивают, он не раз подобное видел, но сердцем не огрубел. — Давайте помянем доблестных воинов. У меня имеется коньяк. Федор, достань!

— Сей секунд, ваше высокоблагородие! — конюх, пытаясь загладить свое не самое геройское поведение во время дела, бросился к чемодану.

Коньяка в походной фляжке на всех бы не хватило. Так что напиток достался самому Пашино, Покрышкину, Некрасову, Соколову, вахмистру Козлову и уряднику Власьеву. Русские, кроме поручика, встали над умершими, сняли шапки, перекрестились и, не чокаясь, выпили. Стало тихо. Даже пленные бухарцы замолчали. Доктор Покрышкин прочел Отче наш.

Через некоторое время вновь послышались голоса. Мертвые ушли, но остальные продолжали жить.

— А можно мне еще немного коньяку, доктор? Для раненых положено, он помогает, — напомнил о себе бледный до синевы поручик Некрасов. Доктор его уже перевязал и дал какую-то микстуру. Держался он и в самом деле молодцом.

— Гусар! — с нескрываемым восхищением заметил Петр Иванович. — Как говорят, не пьют только на Небеси, а на Руси — кому не поднеси!

— Пожалуй, еще одна стопка хорошего коньяка ему не повредит. Тем более, не грех выпить за победу, — разрешил Покрышкин. В таком вопросе последнее слово оставалось за доктором.

— Ну-с, господа, каковы ваши планы? — после того, как выпили, советник посмотрел на Некрасова. Казаки и гусары тем временем закончили собирать трофеи, да и тарантас поставили на колеса.

— Сейчас я сяду в седло. Нам надо сообщить ротмистру Тельнову о засаде и нападении.

— Что? Вы, поручик, не о том думаете! Вам в течение ближайших трех недель только о своем здоровье надобно беспокоиться.

— Мишель! — Некрасов посмотрел на товарища.

— Не волнуйся. Я сейчас же возвращаюсь к эскадрону, — тот моментально подобрался.

— Правильно, — одобрил его Пашино. — Вот что, корнет, берите своих гусар и отправляйтесь к полку. Далеко он, кстати?

— Верстах в четырех, не больше.

— Значит, доедете. А мы с доктором забираем вашего товарища, забираем раненых и пленных, благо свободных лошадей тьма тьмущая, и возвращаемся в Чимкент.

— А доберетесь? Что если на вас снова нападут?

— Нападут, обязательно нападут, но не сегодня. На сегодня у них порох закончился, — коллежский асессор негромко рассмеялся. — Поверьте, я эту публику знаю.

— Хорошо, коли так, — с сомнением в голосе заметил Соколов.

— Именно так, мой друг, — Иван Петрович не скрывал симпатии. Прямой и честный корнет пришелся ему по душе. И прежде всего он понравился ему тем, что не стал выставлять себя бывалым воякой, а честно признался, что впервые убивал людей.

— Тогда так и сделаю. Андрей, до встречи, — корнет обернулся и выкрикнул. — Гусары! В седло!

— Будьте уверены, корнет, как только окажемся в Ташкенте, я незамедлительно доложу генералу Романовскому о вашей смелости и смелости ваших товарищей. Без награды вы не окажетесь. А завтра утром жду вас в Чимкенте. Я остановился в доме начальника поселения. Приходите, будем пить чай.

Петр Иванович твердо держался того взгляда, что те, кто рискует своей жизнью за Россию, должен поступать так не из корысти, а по велению сердца. Служить Родине надо не за страх, а за совесть. Но все это не отменяло того, что подобное отношение следовало поощрять всяким возможным способом. С помощью наград, повышения по службе, банальной похвалы, в конце концов.

Россия на подобном не обеднеет, она должна ценить своих сынов. А он сам, хоть и не считал свой 8-й чин чем-то по-настоящему значимым, всегда и везде делал все от себя зависящие, чтобы люди, которые заслужили честь получить награду, не оказались забыты или оттерты в стороны. Так что уже сейчас Пашино на скорую руку прикинул, что и как будет говорить генералу Романовскому, и о какой награде хлопотать для всех участников «Боролдайского дела». Так он решил обозначить в рапорте минувшую схватку. Она случилась недалеко от небольшой речки Боролдай, и название было взято не с потолка.

— С радостью вновь увижусь с вами, Петр Иванович. И с вами, доктор. Держись, Андрей, оставляю тебя в надежных руках, — Соколов кивнул им всем разом, для порядка осмотрел гусар и легко запрыгнул в седло. — Рысью! Марш!

Гусары ускакали. Петр Иванович повернулся к доктору и уряднику.

— Пора возвращаться в Чимкент, — сказал он.

Ротмистр Тельнов и находившийся с ним подполковник Оффенберг долго и обстоятельно слушали мой рапорт, как только я с гусарами вернулся к эскадрону.

— Что ж, полагаю, вы прекрасно показали себя в первом бою, — резюмировал Оффенберг. — Бой оказался первым не только для вас, но и для всего полка. Мы впервые вступили в дело в Азии, и вступили хорошо. Поздравляю, Соколов! Так держать!

— Благодарю. Мы с Некрасовым старались. Да и разведчики наши оказались на высоте. Я хочу еще раз подчеркнуть, что они великолепно сражались. Особенно вахмистр Козлов и Петрушин.

— Я передам полковнику Дике. Он их отметит.

После доклада к нам присоединились Костенко, Кузьмин и Самохвалов. Товарищи шумно поздравили с успехом и угостили вином, отмечая небольшую, но все же победу, после чего мне позволили идти отдыхать. Направляясь к палатке, которую разбил услужливый Архип, я слышал, как Тельнов отдает приказы, на всякий случай удваивая караулы.

Было душно и жарко, неподалеку ухал филин. В палатке не спалось и я перетащил складную кровать под чинар. Долго ворочался и глядел в такое близкое, казалось до него можно рукой дотянуться, небо.

После первой в новой жизни схватки меня долго трясло и не отпускало. А под утро, когда все же удалось задремать, снились тягомотные, неприятные кошмары. Визжащие бухарцы бросались на разведчиков со всех сторон, резали саблями и кинжалами, вязали веревками и куда-то тащили. В общем, спал я плохо. Да еще и за Андрея переживал. И хотя доктор Покрышкин клятвенно заверил, что с другом все будет в порядке, полностью ему я не верил. Знаем мы этих эскулапов!

Утром я выпил чаю, перекусил колбасой и, возглавив разведчиков, выдвинулся до Чимкента. На сей раз дорога не доставила никаких неприятностей. А на месте нашей схватки уже трудилась похоронная команда из города.

В Чимкенте все оказалось хорошо. Слухи о волнениях среди народа оказались сильно преувеличены. Люди жили спокойной обыденной жизнью.

Некрасова устроили со всем возможным комфортом, положив в крепостной лазарет и сделав новую перевязку. Тем более, из Петербурга прибыло несколько сестер милосердия из Крестовоздвиженской общины. Три из них постоянно находились в Чимкенте. Руководила ими суровая и мрачная сестра Ульяна, монументальная тетка гренадерского роста с внушительной грудью. Понятное дело, подобный внешний вид к романтике не располагал. Зато две ее помощницы, миленькие и легко краснеющие девушки Ася и Татьяна выглядели чудо как хорошо. Им очень шли строгие коричневые платья, накрахмаленные чепчики и белые фартуки.

— А ты прекрасно устроился, Андрей, — заметил я, оглядывая помещение и дожидаясь, когда Ася, для порядка напомнив, что «выздоравливающего не следует утомлять», покинула палату. Заговорщицки подмигнув боевому товарищу, я понизил голос. — Небось, уже амуров начал подпускать, а?

— Иди ты, Соколов! — он хотел кинуть в меня подушкой, но резкое движение вызвало приступ кашля и заставило его охнуть от боли.

— Можешь не оправдываться, я все понимаю. Ты еще тот ходок!

— Эх, жаль, что меня так быстро сбрили, — посетовал он, когда отсмеявшись, мы разговорились. — А ты молодцом оказался. Я доктора расспросил, он тебя хвалит.

— Без хорошего начала, и финал будет так себе. А начинал как раз ты, — я незаметным движением переправил ему под подушку пачку папирос. Все же курить в госпитале запрещалось.

Выйдя от друга, во дворе я повстречался с коллежским асессором Пашино. Фамилия у него оказалась необычной, впрочем, как и внешность. Сейчас, при дневном освещении, я его разглядел, как следует.

Среднего роста, с окладистой бородой и зелеными очками в кожаной оправе, с мягкой широкополой шляпой на голове[19], вид он имел какой-то провинциальный и при том симпатичный. К тому же на нем красовалась цветная рубаха, широкие шаровары и начищенные до блеска сапоги. В общем, необычный господин. В нынешнем году ему исполнилось тридцать лет.

— А вот и наш бесстрашный герой! Как вы себя чувствуете? — он улыбался и первым протянул руку. Отвечая на пожатие, я и не подумал обижаться на несколько фамильярный тон. Напротив, мне показалось, что с таким человеком, лишенным лишней условности, общаться не только легко, но и интересно.

— Благодарю, прекрасно. А вы как, Петр Иванович?

— И я схожим образом, — он открыто рассмеялся. — Михаил, предлагаю обращаться друг к другу по имени. Как вам идейка?

— Согласен.

Прохаживаясь по дворику, мы разговорились. Чуть позже к нам присоединился комендант, а затем все выдвинулись встречать въезжающий в город наш первый эскадрон. Началась обычная суета — размещение гусар и коней, хлопоты о провианте, организационные вопросы.

В Чимкенте я долго не задержался. Еще раз навестив Некрасова и пожелав другу скорейшего выздоровления, отправился дальше. Пашино остался с полковником Дикой и штабом полка.

До Ташкента, столицы Туркестанского края, добрались без всяких происшествий. Сам город утопал в цветущих садах. По крайней мере, со стороны Чимкента. Дома прятались в зелени, а воздух казался чистым, наполненным запахом пыльцы и мёда.

В Ташкенте проживала вся администрация края. Кроме самого временно исполняющего обязанности губернатора генерала Романовского, который прибыл сюда в прошлом году, здесь находились командиры частей и подразделений, полковники, священники, купцы и множество чиновников.

Отдельно стоило упомянуть нескольких человек. Генерал-майор Головачев являлся губернатором Сыр-Дарьянской области, подполковник Дмитровский командовал его штабом. Колпаковский управлял Семиреченской областью. Военный инженер полковник Яков Иванович Краевский руководил отдельным Кириучинским отрядом пехоты, а подполковник Абрамов — Джизацким. Войсковой старшина и уральский казак Василий Родионович Серов фактически занимался вопросами безопасности на всей огромной территории края. Бесстрашный, богатырского сложения, неоднократно раненый, всегда на белом коне и в белой папахе, еще более увеличивающий его рост, в белой черкеске, полковник Пистолькорс командовал всей кавалерией.

Временным губернатором не так давно, на смену Черняеву, взявшему без разрешения Ташкент и попавшему в опалу за нарушение приказа, назначили генерал-лейтенанта Романовского Дмитрия Ильича. Человеком он оказался прямым и решительным. А для престижа, столь необходимого в Азии, держал себя по отношению к местным гордо, неприступно, но милостиво. И продолжая политику Черняева, в короткие сроки занял Ирджар, Нау, Ходжент, Ура-Тюбе и Джизак.

Впрочем, без трудностей не обходилось. Казы-Килян, глава духовенства Ташкента, постоянно демонстрировал недовольство новыми порядками. Ахмет-бей, носивший почетное звание эмир-базара, что значило смотрителя за рынком, допекал жалобами на высокие пошлины и упадок торговли.

К тому же, генерал Черняев, уже будучи в столице, затеял с Романовским склоку. А граф Воронцов-Дашков так и вовсе, написал в Петербург о каких-то злоупотреблениях и упущениях по интендантским поставкам. Карьера Романовского в Туркестане началась блестяще, он прославился, но столь подлого удара от Воронцова-Дашкова, которому оказывал протекцию и неоднократно представлял к наградам, генерал не ожидал.

Мы застали Романовского в Ташкенте буквально в последний момент. Он уже начал собираться для поездки в Петербург «объясняться и искать правду». Вместо него оставался командовать Крыжановский.

Но коллежский асессор Пашино слово свое сдержал и успел оформить ходатайство, которое Романовский подписал буквально перед отъездом.

За показанную в Боролдайском деле храбрость и решительность нас с Некрасовым наградили. Он получил первый орден — как раненому в бою офицеру ему полагался орден Святой Анны 4-й степени и Анненское оружие: сабля с надписью «За храбрость». А меня досрочно произвели в поручики. Младшие чины также не остались обделенными. Таким образом, наша разведывательная команда стала первой, кто отличился в Азии и получил награды. Естественно, я дождался, когда Андрей вылечится и вместе с ним снял зал в ресторации «У Ермолаева». Успех отмечали шумно.

Здание все еще достраивалось и полноценным рестораном, особенно после Петербургских и Московских заведений, считаться не могло. Из-за жары люди гуляли под открытым небом, а «залы» разграничивали живые изгороди из винограда и кизила.

А по соседству гуляли купцы и коммерсанты. Среди них находился господин Кузнецов, известный и богатый промышленник, который снабжал неплохим вином всю Россию, от Волги до Хабаровска. Дела его шли прекрасно.

— Эй, человек! Подай вина! — крикнул основательно подпивший Кузнецов и лихо бросил пачку ассигнаций на стол. — Да не «кузнецовского», а чего получше, хорошего!

Все те, кто слышал, дружно захохотали. Потом этот случай стал анекдотом.

При русских, в отличие от прежних ханов и беков, застывших в жестоком и архаичном средневековье, город начал быстро развиваться. Отмена рабства и унизительной торговли невольниками оказала ошеломляющий эффект на культуру, политику и экономику края.

Простые люди вздохнули свободнее, получив гарантии более спокойной и богатой, по случаю уменьшения налогов, жизни. В Ташкенте появлялись новые улицы, открыли Воскресенский базар, на котором использовались проверенные стандартные весы. Купцам стало сложнее обманывать покупателей. Заложили винный, кожевенный и свечной заводики, возвели казармы. Начали приводить в порядок дороги и строить почтовые станции, открыли питейные заведения и новые бани. Русский квартал дошел до арыка Чаули. Там находились внушительные урючные сады, которые прозвали «мингурюк», что значит «тысяча урючин». Именно здесь офицеры любили кутить.

Несколько месяцев ничего не происходило. Романовский добрался до Петербурга и его отстранили от занимаемой должности. Крыжановский вернулся в Оренбург, а временно исполняющим обязанности губернатора назначили генерала Цёге фон Мантейфеля, происходившего из дворян Эстляндии. Особой активности тот не проявлял, ожидая, назначат ли его генерал-губернатором или пришлют другого. Так что край затих, и даже бухарцы немного присмирели.

Я получал от родных письма и слал ответные весточки на требования в красках описывать Туркестанский край и местные обычаи. Тем более, Митька успешно поступил в Императорский Московский Университет, за учебу взялся серьезно, а благодаря моим записям уже сейчас, на первом курсе, начал подготавливать этнографический очерк. Чувствовалось, что из брата выйдет толк. Полина готовилась по примеру матери держать экзамен в Мариинскую гимназию.

В нашем полку наконец-то появились полевые кухни. Нарисовав чертеж, я поговорил с Тельновым, и уже вдвоем мы отправились к полковнику Дике.

— Весьма достойное дело. Я его поддержу! — решил Дика, после того, как я все ему объяснил. Совершив переход от Чугуева до Ташкента, мы поняли, как важно иметь возможность поддержать силы горячей и сытной пищей. Так что нашего командира уговаривать не пришлось.

По моему чертежу изготовили шесть передвижных полевых кухонь, установив их на повозки. Таким образом, каждый из шести эскадронов получил экспериментальный образец. Теперь стоило дождаться, как они проявят себя в походных и боевых условиях, а уж затем направлять доклад в более высокие инстанции о введении нашего изобретения во всей армии. Понятное дело, так просто новшество не внедрить. Нужно время, чтобы решение «созрело» и нужны деньги. Тем более, я же не инженер, наверняка в конструкции найдутся недостатки или упущения, и придется дорабатывать кухню. А еще необходимы покровители, но тут я небезосновательно рассчитывал на помощь цесаревича.

Написали письма и друзья из нашей команды «трое с Невского». Георгий Скалон все еще оставался корнетом в лейб-гвардии Уланском полку. Звегинцев Коля, добившейся чести служить в кавалергардах, уже год как ходил в поручиках и писал о жизни столичного офицера в исключительно теплых тонах.

Я близко сошелся с Пашино и по его совету, и под его же руководством, стал учить два языка: фарси, на диалекте которого разговаривали в Бухаре, и турецкий, он наверняка пригодится в дальнейшем. Петр оказался великолепный учителем, и дело двигалось.

Познакомился с любопытными людьми. Первого, девятнадцатилетнего юношу с умными добрыми глазами и густыми русыми волосами звали Куропаткин Алексей. Он недавно прибыл в Ташкент и служил подпоручиком в 1-м Туркестанском стрелковом батальоне. И если мне не изменяла память, а она, скорее всего, не изменяла, я видел будущего генерала, который совершенно бездарно проиграл сухопутную компанию в Русско-Японской войне 1905 г. Проиграл из-за осторожности, граничащей с трусостью. Вот только сейчас Алексей отличался пылким характером и смелостью, которую мечтал подтвердить в ближайших боях.

Вторым оказался поручик 5-го Туркестанского батальона Каразин Николай. Нервный по натуре, живой и подвижный, он собирался рисовать картины и писать книги. С ним было интересно.

Кроме прочего, я и с хорунжим Гуляевым по мере сил поддерживал отношения. А еще играл в шахматы. Много играл, и делал несомненные успехи. Я даже умудрился достать книгу Бутримова «О шахматной игре». Друзья и товарищи отмечали, что играю я «недурно». У меня же появились идеи, как можно поправить денежные дела, но проект, как говорится, находился на стадии подготовки. И не факт, что все получится.

1867-й год закончился относительно спокойно, если не считать двух столкновений Джизакского отряда подполковника Абрамова с бухарцами. 7 июня случилось первое дело, без участия гусар. А в июле близ укрепления Яны-Курган, по дороге из Джизака в Самарканд произошла еще одна стычка. К Джизацком отряду к тому времени прикомандировали наш второй эскадрон. Гусары смерти под командованием ротмистра князя Ухтомского прекрасно себя проявили. Мы освоились в Туркестане, и о нас заговорили. Абрамов стал полковником, а офицеры из второго эскадрона получили ордена.

В Ташкенте проживали два англичанина. Джон Маккормик и Льюис Флек, выдававшие себя за купцов из Индии, которых якобы интересовали перспективы торговли между русской Азией и английской Индией. Они и в самом деле проворачивали какие-то сделки с кожей, хлопком и чаем. Но командование полагало, что ушлые англичане ни кто иные, как шпионы.

Британского льва крайне встревожили успехи русского медведя в последнее время и то, что Россия так близко придвинулась к Индии, их колониальной жемчужине. Нам довели приказ — негласно приглядывать за англичанами, в конфликты не вступать и при возможности выяснить их истинные намерения.

Будь моя воля, я бы повел дело иначе, но я был никем и никто не спрашивал моего мнения. Разведкой занимался подполковник фон Ливен, происходящий из балтийских немцев. Особой любви среди офицеров он не сыскал, вел себя высокомерно, да и к своим непосредственным обязанностям относился исключительно формально, без инициативы и выдумки.

Гусары получили новую полевую форму, простую, но зато светлого цвета, которая прекрасно подходила под местный климат. Голову от палящих лучей солнца защищала видоизмененная кепи с накидкой до плеч.

Несколько раз случались мелкие стычки, которые не заслуживали отдельного упоминания. Меня и Некрасова послали в недельный рейд к Коканду, в котором не случилось ничего примечательного. Кокандское ханство пока еще являлось независимым. Чувствуя слабость, тамошний властитель Худояр-хан смирился с потерей Ташкента, Чимкента и старался подружиться с Россией. Хан понимал, что в возможной войне ему ничего не светит.

В июле стало ясно, что новым генерал-губернатором назначен Кауфман, который уже выехал в Ташкент. Генерал Цёге фон Мантейфель готовился к сдаче дел. Все воинские подразделения, расположенные в Ташкенте и окрестностях, наводили лоск, ожидая нового наместника и главнокомандующего, которому дали власть начинать войну и заключать мир.

Кауфман в пути задержался, да и выехал из Петербурга лишь в октябре, улаживая какие-то организационные вопросы. Как оказалось, в сопровождении свиты и конвоя он поехал дальней дорогой через Семипалатинск и форт Верный, который впоследствии получит имя Алма-Ата. Такой маршрут был выбран намерено, дабы познакомиться с краем и его обычаями. В Ташкент он прибыл 7 ноября. И началось его славное губернаторство.

Из прошлой жизни я мало что о нем помнил, но в памяти засело то, что он станет «устроителем» Туркестанского края. А значит, все у него получилось. И сейчас получится, надо полагать, ведь особенных изменений история пока не претерпела.

Кауфмана встречали всем Ташкентом. Солдаты приветствовали нового главнокомандующего, а гражданские — нового наместника. И те и другие прекрасно понимали, что именно Кауфман в ближайшее время будет определять внешнюю и внутреннюю политику края.

Сам Константин Петрович фон Кауфман тринадцать лет воевал на Кавказе, участвовал в Крымской компании. Император ценил талантливых людей, и не случайно назначил Кауфмана в Туркменистан. И не прогадал, как оказалось. Константин Петрович оказался среднего роста, худощавым, начинающим лысеть и носящим очки. Одевался в генеральский мундир, с гордостью носил честно заслуженные награды, был скромен и приветлив, но в тоже время внимателен и требователен. В общем, представлял тот редкий тип людей, которые блестяще совмещали в себе качества военного, дипломата и гражданского чиновника.

— Господа, волей его императорского величества меня назначили генерал-губернатором! Я намерен служить честно, прямо и смело, чего потребую и от вас. Если кто-то захочет перевестись в другое место, препятствовать не стану. От тех же, кто останется, жду преданности, ума и разумной инициативы, а также верной службы на благо России! — так он начал свою небольшую речь.

Слушали его чиновники и офицеры, порядка трехсот человек. В их числе находился и я.

Кауфман с первых дней развил бурную деятельность, вызывая к себе командиров подразделений, дипломатов и всех прочих, кого посчитал нужным. Следом потянулись мусульмане, представляющие местную власть.

Разобравшись с людьми и делами, Кауфман начал писать письма бухарскому эмиру, а не получив ответа ни на одно из них, для многих неожиданно организовал два посольства. Первое отправилось в Бухару, а второе в Кокандское ханство.

Ранним утром прибежал вестовой с приказом, что меня и Некрасова вызывает полковник Дика. У него мы застали Тельнова. Вчетвером, звеня шпорами и по привычки придерживая сабли левой рукой, отправились к Кауфману, уже зная, о чем пойдет речь.

Генерал-губернатор и жил скромно, и свой небольшой рабочий кабинет обставил скромно. Кроме самого генерал-губернатора там находился управляющий канцелярией Георгий Федоров, адъютант Владимир Адеркас, фон Ливен и посол Фёдор Аксаков.

— Итак, господа, завтра в Бухару к эмиру Сеид-Музаффару уезжает посольство под руководством коллежского советника Федора Аксакова, — начал Кауфман, когда мы поздоровались и приготовились слушать. При этих словах посол молча наклонил голову. — Он везет условия мира между нашими державами. В качестве охраны и для представительства с ним я решил отправить Александрийских гусар в количестве трех десятков человек. Командовать ими поручается ротмистру Тельнову. С ним пойдут поручики Некрасов и Соколов. От вас, господа, я жду твердой руки. Не поддавайтесь на бухарские провокации, но и не вздумайте их задирать. Вы должны вести себя смело, гордо и открыто. Вы должны показать силу русского оружия, но в тоже время ни в коем случае его не применять. Вам все ясно?

— Так точно! — щелкнул каблуками полковник Дика.

Но тем, кто непосредственно отправлялся с посольством, ясно было не все. И Тельнов, бросив быстрый взгляд на командира, все же молчать не стал.

— Попрошу уточнить границы наших полномочий. Что допустимо, а что нет? — спросил он.

— Вы должны охранять посла и исполнять все исходящие от него указания. За оружие можете взяться лишь при прямой угрозе жизни. Во всех остальных случаях вам стоит придерживаться твердой линии, сохранять достоинство и быть готовым ко всему, но бухарцев не унижать. Ходят слухи, что эмир Сейд-Музаффар собирается объявить священную войну-газават против неверных. Вам требуется выяснить, правда ли это, или досужие выдумки.

Указания были прямыми и точными, но все равно оставляли место для некоторой доли сомнения. Понятное дело, Кауфман не мог всего предвидеть. Послу Аксакову и ротмистру Тельнову следовало определиться на местах.

То, что Кауфман выбрал нас, выглядело логичным и вопросов не вызывало. По традиции, дипломатические миссии охраняли казаки, как правило, Уральцы или Оренбурцы. Они ребята бравые, и заслужили полное доверие, но все же Александрийские гусары выглядят куда представительней.

— Не стану скрывать, дело нам предстоит тяжелое, а в чем-то даже опасное, — невысокий, склонный к полноте, Аксаков встал и неторопливо прошелся от окна к двери. — Предыдущее посольство в Бухару не только столкнулась с непреодолимыми трудностями, но и просидело в неволе семь месяцев. Нам лучше рассчитывать на плохой прием, а там как Бог даст!

— Также вам надлежит собирать все возможные сведения о силе противника, численности гарнизонов, силе крепостей и состоянии дорог, — негромко добавил фон Ливен. Он говорил с ленцой, поглядывая в окно, и вид имел такой, словно хотел показать, что плевать ему на все эти сведения и на всю эту Азию. Казалось, подполковник лишь поставил «галочку», где надо, и на том успокоился. Результат его не особо-то и волновал.

— Так точно, будем наблюдать! — гаркнул Тельнов. Изображая тупого службиста, он ясно показывал фон Ливену, что на самом деле про него думает. Мы с Андреем незаметно переглянулись, но мысли свои оставили при себе.

1 декабря 1867 г., отслужив молебен в недавно построенной церкви, посольство во главе с Аксаковым покинуло Ташкент. С нами ехал секретарь посла Егоров, доктор Покрышкин и переводчик, которым назначили Петра Пашино, чему я был только рад. При миссии, кроме трех десятков гусар, состояло восемь джигитов, слуги, проводники, погонщик, а также сорок верблюдов, везущих подарки, запасы еды и все самое необходимое.

Из Ташкента двадцать верст дорога шла садами, а затем побежала вдоль правого берега быстрого Чирчика, миновав укрепление Чиназ. Переправа через Сыр — так часто называют Сырдарью, держал ташкентский негоциант еврейского происхождения по имени Шарофей, который договорился с администрацией, что будет платить налог в виде десяти тысяч рублей в год. И для него подобное все равно оказалось выгодно — люди переправлялись здесь безостановочно.

Дальше начиналась Голодная Степь — неприветливой, пустынное и безводное пространство с практически полным отсутствием серьезной растительности.

В Джизаке посольство передохнуло, воспользовавшись гостеприимством полковника Абрамова. К тому же, именно тут стоял наш второй эскадрон. Мы с радостью повидались с товарищами, обмениваясь последними новостями.

Джизак выглядел уныло. Местные киргизы и сарты отличались детским простодушием, открытым нравом. Русские вызывали их интерес, особенно гусары. Понятное дело, со стороны мы смотрелись весьма колоритно. Началась зима, и гусары смерти вновь надели черную форму. Местные нас по каким-то причинам побаивались и, несмотря на любопытство, поглядывали настороженно.

По ночам подмораживало. Но у гусар нашлось замечательное средство, чтобы «согреть тело и возрадоваться душой». Оно называлось «жженка».

Во всем полку мастером по ее изготовлению считался ротмистр Тельнов. Он и ранее, в Чугуеве, Уральских и Оренбургских степях баловал нас этим напитком.

Денщики приносили металлический котелок или казан и ставили его на поднос. Многоопытный Тельнов скрещивал над сосудом две обнаженные сабли, на середину которых утверждал глыбу сахара и основательно обливал ее прозрачно-золотистым коньяком. Иной раз коньяк заменялся ромом. Понятное дело, пили мы не дорогущий французский коньяк, а кизлярский, а еще чаще использовали относительно дешевое «кузнецовское» бренди. Затем ротмистр засыпал в сосуд две растолчённые горсти ванили и поджигал коньяк, занимавшийся синеватым пламенем.

В ночи, когда от костра по лицам гуляли тени и отсветы, пламя в казане набирало силу. Трепетные огненные языки обвивали клинки и лизали бока сахарной глыбе. Сахар плавился и с шипением тёк вниз. Тельнов брал две или три бутылки красного вина и осторожно, чтобы не погасить пламени, начинал поливать глыбу, мешая смесь большой суповой ложкой.

Поднимался благородный горячий запах коньячных и винных спиртов. Некрасов не выдерживал, и первым начинал запевать, а я с удовольствием присоединялся.

Сидящие у своего костра рядовые гусары смотрели на нас с надеждой. Иной раз тем из них, кто накануне хорошо себя проявил и вызвал одобрение, полагался полный стакан. С другой стороны глаза таращили джигиты и проводники, шалевшие от традиций черных гусар.

Но тут песню обычно прерывали самым бесцеремонным образом. И прерывал ее Тельнов.

— Ну, орлы, хватит горло драть. Осади. Жженка готова! — громогласно заявлял он.

Стаканы мигом наполнялись. Следовали тосты — за победу, за успешное посольство, за черных гусар, и за все прочее. Жженка оказывалась крепкой и горячей, то, что надо. И здесь, в Азии, она почему-то получалась какой-то особенной. Может на нее местный сахар так влиял? Или воздух?

Жженкой угощали и посла Аксакова, и его секретаря, и доктора Покрышкина, и Пашино. Петру она понравилась больше прочих, и он всегда с большим удовольствием присоединялся к нашему костру и походному ужину. Тельнов, Некрасов, Пашино и я часто сидели у огня, слушали, как в барханах воет волк, вдыхали морозный воздух и рассказывали всякие истории. Рассказывал в основном коллежский асессор, он их знал великое множество.

Переправились через мутный и быстрый Зеравшан, впадающий в Амударью. В Самарканд, который принадлежал Бухарскому ханству, посольство прибыло 12 декабря. Перед городом нас встречал бек Кермин с многочисленной свитой. Кермин приходился младшим братом мирахура, или иначе говоря, главного конюшего, исполняющего обязанности министра иностранных дел Бухары. Всем чиновникам и офицерам вручили подарки: по куску адраса (полушелковой материи) и по одной головке сахара. Аксакову, как наиболее уважаемому, кроме того подвели лошадь с седлом и сбруей.

Аксаков отдарил бека и его приближенных халатами, серебряными часами и табакеркой с музыкой.

На поляне раскинули ковры, которые заставили различными сластями, лепешками, свежим чаем и пловом. Такой стол и сам обеденный ритуал носил название дастархан. Но вилок и ложек не дали. Посольству предоставили прекрасную возможность есть, как все приличные люди — прямо руками.

— Азиатчина! — Тельнов к еде и не подумал притронуться, лишь выпил пиалу с чаем. А посол и Пашино ели, да нахваливали. Да и проголодавшиеся гусары дважды себя просить не заставляли.

Самарканд выглядел вполне обычно. Базар, мечети, минареты, медресе, караван-сараи, бани и все прочее, что полагается крупному мусульманскому городу. Единственное на что здесь стоило обратить внимание, так на дворец, где находился трон Тимура Хромого и на еврейский квартал. Во дворец нас не пустили, а вот евреек мы увидели. У себя в квартале они ходили открытыми, и лишь выходя на рынок или в основной город к мусульманам, прикрывали лица волосяной сеткой. Забавно было наблюдать, что серьги они вдевают не в уши, а в нос[20].

Бек Кермин неохотно отвечал на наши вопросы, и вообще, вел себя высокомерно. Приближался новый виток войны. Получится или нет предотвратить войну, никто не знал, но бек искренне полагал, что русские уже ее проиграли и потому уважения не достойны.

После Самарканда миновали стоявшую на возвышенности и неплохо укрепленную Катта-Курганскую крепость, которую бухарец считал неприступной.

— Если война начнется, здесь вы положите стотысячную армию, но крепость не падет! — хвастливо заметил он, обращаясь главным образом к послу.

— Всяк кулик свое болото хвалит, — Некрасов незаметно сплюнул в сторону. Да и у меня сложилось мнение, что крепость больше похожа на кучку кирпичей и невзрачных построек, а не серьезное долговременное укрепление.

За крепостью поднимались Зеравшанские высоты.

За несколько верст до Бухары нас встречал старший брат бека Кармина мирахур Иссамедин. Он оказался чрезвычайно важным и тучным мужчиной, в кашемировом халате и с саблей в богатых ножнах на поясе.

— Сабля плохой знак. Если гостям рады, то встречают без оружия, — успел шепнуть мне Пашино, прежде чем отправился переводить. Вновь состоялся обмен подарками. Аксакову передали поклон от кушбеги[21], пожелания долгих лет жизни и процветания.

Дул порывистый, поднимающий поземку, ветер. Широкой аллеей, обсаженной молодыми деревьями и окопанной канавами мы двинулись дальше. Через арыки были проложены широкие каменные мостики. Нас сопровождали многочисленные вооруженные бухарцы, имеющие такой вид, что не охраняют нас, а конвоируют. Гусары, видя такое отношение, на всякий случай подобрались.

— Сохраняем спокойствие, — негромко приказал Тельнов.

Добрались до ворот города, защищенных двумя башнями. Наверху находились гнезда аистов, здесь эта птица пользовалась почетом.

— Стена выше трех саженей, — тихо заметил Некрасов. Находясь в посольстве, гусары по приказу фон Ливена проводили разведку. И пусть подполковник никому особо не нравился, он являлся офицером Генерального Штаба и фактически считался еще одним командиром разведывательной команды. Во всяком случае, он имел право отдавать нам приказы.

Мы замеряли расстояния, оценивали высоту и силу укреплений, фиксировали состояние дорог, считали войска, изучали их оружие, выправку и боевой дух. Так что сейчас мы с Андреем старательно запоминали детали, чтобы потом, уже перед сном, когда нас никто не видит, перенести их на бумагу.

Ворота проехали под эхо копыт, отражающееся от стен и каменной брусчатки. Улицы за воротами оказались узкими, так, что лишь два всадника могли ехать рядом. Высокие глиняные дома стискивали улицу и нависали над головами, закрывая солнце. Многочисленные бедняки, ремесленники, крестьяне, ротозеи и нищие преградили проезд, заполонив свободное пространство, прижимаясь к стенам, воротам и мечетям. И кругом одни лишь мужчины. Женские лица выглядывали сквозь окна и в щелки дверей.

— Урус! Урус! — прокатилось по огромной толпе.

— Сейчас начнется! — успел заметить Пашино.

— Кафиры!* — в тот же миг завизжал чей-то истошный голос. Поднялся крик. Людское море заволновалось и надвинулось на нас. Было вообще непонятно, как столько людей уместилось на таком малом пространстве.

Гусары забеспокоились. Верблюды ревели, кони ржали. Казалось, нас просто сомнут или закидают камнями. Доктор Покрышкин побледнел и принялся испуганно оглядываться, ища пути к спасению.

Стража эмира выхватила плетки и принялась нещадно раздавать удары направо и налево, расчищая путь. Причитая и вскидывая руки, толпа моментально разбежалась в разные стороны. Нескольких человек задавили, но тут подобное было в порядке вещей.

После того, как дорогу расчистили, а пострадавших и погибших оттащили в боковые улочки, посольство смогло двинуться дальше.

Запах в городе стоял тяжелый. Пахло конским и верблюжьим дерьмом, потом, какой-то кислятиной, гнилыми овощами, прогорклым жиром и сладковатым гашишем. Бухара напоминала уснувший феодальный город, где грязь, дикость и восточная деспотия являлась вполне заурядным явлением.

Посольство провели сквозь город и поселили недалеко от Каракумских ворот. В наше распоряжение выделили внушительную усадьбу на три дома с конюшней и амбаром. Окружали нас высокие глиняные стены, но зато под рукой находились колодцы и большой сад с прудом.

Гусары спешились, принялись разминать ноги и заниматься с лошадьми. Слуги затаскивали вещи в дом. Посольство вроде как оставили в покое, но с ближайших крыш и окон постоянно высовывались бородатые загорелые лица.

Следом за Аксаковым мы прошли в дом. Внутри оказалось несколько комнат, но мебель была исключительно местная — ковры, циновки, низкие столики.

— Ну, стало быть, добрались, слава Богу! — Аксаков облегченно выдохнул и троекратно перекрестился. Остальные последовали его примеру.

И началось наше «сидение» в Бухаре. Кормили посольство хорошо. От эмира и кушбеги постоянно присылали различные блюда, чай и сладости, но в приеме Аксакову раз за разом отказывали, мотивируя тем, что дел много и на нас времени нет.

К тому же, посольству запретили покидать дом. Так что мы просто, день за днем, обпивались чаем, вели неспешные разговоры, играли в шахматы и толком не знали, чем себя занять.

Некрасов предложил тренироваться на саблях, и мы с ним часто и с удовольствием звенели сталью. Кроме того, Тельнов приказал проводить занятия с нижними чинами, рассказывая, что за государство такое Бухара, что здесь за люди и вообще, расширять рядовым гусарам горизонты.

Из приятного следует упомянуть великолепные дыни, арбузы, виноград, хурму, плов и жареную баранину, которыми нас угощали.

А обстановка между тем медленно, но верно, ухудшалась. Если поначалу бухарская стража лишь мелькала в ближайших окнах, то затем посты поставили открыто, а перед домом расположился пикет. Целыми сутками слышался злой собачий лай.

Командовал нашими надсмотрщиками особый чиновник по имени Арслан-ходжа. Толстый, неуклюжий, с глупой физиономией, он даже не пытался скрывать, что подсматривает и подслушивает каждое слово.

Пошли разговоры о посольстве в Бухару 1865 г. под руководством Струве и Глуховского. Они мало того, что ничего не добились, так еще и семь месяцев просидели под стражей, ожидая возможной казни. Что если и нас ожидала подобная судьба?

В один из дней к нам с грохотом завалилось человек сто во главе с Арслан-ходжой. Рук они не распускали, оружия пока не отнимали, но вели себя высокомерно и провели обыск, перевернув все вверх дном. Личные документы не трогали, в карманы не лезли, но сундуки перерыли, а одежду прощупали. Тельнов не схватился за саблю лишь потому, что Аксаков успел удержать его руку и что-то шепнуть на ухо.

Как оказалось, официальным поводом для осмотра стал донос, якобы среди послов находится шпион. Повод выглядел смехотворным. Само собой разумеется, что любое посольство любой страны в любое время занимается не только дипломатическими делами, но и разведкой. Но то, что перед нами так цинично все обставили, говорило о многом.

— Сдерживаемся и молчим, — приказал Аксаков. Тельнова он успокоил, но мы с Некрасовым смотрели на бухарцев без всякой симпатии. Лично я с большим удовольствием представлял, как встречусь с ними в бою.

Осмотр закончился, стража ушла, посольство принялось разбираться с последствиями грубого обыска. Аксаков отправился писать очередную ноту протеста — уже не первую, и надо полагать, не последнюю.

Пришел мирахур. Важно покачивая головой, он сказал, что повелитель правоверных эмир бухарский примет нас тогда, когда Аллах пожелает, а пока же посоветовал запастись терпением.

— Гусары терпением не отличаются, — заметил я Пашино, когда мы с ним разыгрывали очередную шахматную партию.

— А все же потерпеть придется, Миша, — флегматично заметил он. Наверное, Петр оказался самым спокойным из всех нас. — Города берет не только смелость, но и терпение.

На следующий день вновь заглянувший к нам мирахур с довольным смехом поделился, что эмир обдумывает, а не заключить ли нас под стражу.

— Мы — послы, и с нами не подобает так обращаться, — с достоинством ответил Аксенов, старательно скрывая гнев.

— Да, вы послы, но эмир отчитывается лишь перед Аллахом! — последовал ответ.

Еще два дня прошли в каком-то невероятном напряжении. Люди сдерживали раздражение и тревогу из последних сил. Нас продолжали охранять и целенаправленно давили морально, запугивая и провоцируя.

Наконец случилось то, что уже и не ожидали — эмир согласился принять посольство.

Ранним морозным утром в сопровождении внушительной стражи мы покинули дом и двинулись по узким улочкам Бухары к цитадели эмира. Ехали медленно, с подобающей посольству торжественностью. Многотысячные толпы, облаченные в халаты, чалмы, тюбетейки и сапоги провожали нас громкими криками. Причем кричали примерно одно: смерть неверным, отрубить им голову, посадить на кол. Признаться, радости подобные вопли никому из нас не доставили.

Но кричали не все, в основном богачи, различные чиновники, муллы и те, кто имел хороший доход. Добрая половина бухарцев, в основном бедняки, провожала нас заинтересованными взглядами. Жилось им тяжело, нищета, забитость и безграмотность являлись естественным состоянием простого народа. Вот кто-то и начинал чесать затылок, прикидывая, что война и Российское подданство могут изменить их жизнь к лучшему. Тем более, они прекрасно знали, что в Туркестане, Чимкенте и Ташкенте люди вздохнули свободнее.

Опоясанная высокими стенами цитадель эмира стояла на возвышенности. Перед главными воротами находилась площадь. Сами ворота защищали башни, а сверху висели часы довольно аляповатой работы. Их изготовил русский аферист Каратаев, который лет семь тому назад бежал в Бухару, спасаясь от кредиторов, обвинения в казнокрадстве и прочих нелицеприятных поступков, за которые следовало отвечать.

За воротами находился крытый коридор, длиною около пятидесяти шагов. Вдоль стен стояли сарбазы[22] в красных казакинах, желтых кожаных шароварах и в черных шапках.

Посольство спешилось на площадке за проходом. Трое удайчи[23] в парчовых халатах провели нас дальше. Нижние чины, джигиты и большая часть прислуги осталась на месте. Со всех сторон напирала стража, а в одном из залов нам приказали разоружиться. Подобное звучало еще одним неприкрытым оскорблением.

— Делайте, как сказали, — когда унижают посла, то унижают не его, а державу, которую он представляет. Но Аксаков сдержался. Сдержались и мы, записывая на счет бухарцев очередной долг.

— Ничего, кибитники, еще сочтемся! Встретимся, жалеть не стану! — зло прошептан Некрасов. Я дернул его за локоть, мол, осторожнее, хотя и сам кипел от негодования.

Убедившись, что оружия у послов не осталось, Аксакова, секретаря, доктора, переводчика и нас, трех гусаров, допустили в большой зал с куполообразным потолком и широкими окнами. Здесь было много золота, вышитых подушек, парчи и шелка. У противоположной от двери стены стоял необычный трон, напоминающий низкий столик без всякой спинки, зато на гнутых ножках. На нем с немалым достоинством восседал тучный, с густыми черными усами и короткой бородой, мужчина около сорока пяти лет. Глаза, согласно обычаю, он подкрашивал тушью. Одет он был в богатый халат, вышитый золотой нитью, широкий наборный пояс и огромную чалму с алмазным пером. Это и был эмир бухарский, полное имя которого звучало как Сеид Музаффаруддин Бахадур Хан из династии Мангытов.

Слева от него стоял мирахур Иссамедин, а справа, на почетном месте, кушбеги Мухаммад Якуб-бий. Ему на вид казалось лет шестьдесят, вид он имел усталый. Вдоль стен рассредоточились чиновники и писцы, а также многочисленная стража. Облаченные в узорчатые халаты воины держали в руках копья с красными кистями. На поясе у них висели сабли, за спиной у каждого блестел начищенный металлический щит, а на плече висел лук и колчан с перьями.

— Аман![24] — негромко лениво бросил эмир и замолчал, ожидая, что будет дальше. Аксаков через секретаря сказал, что привез дары от Белого Царя и вручил эмиру серебряный сервиз, семь напольных канделябров и резную шкатулку, наполненную различными дорогостоящими безделушками.

С официальной частью закончили, но никто не предложил нам сесть. Более того, и ответных даров не последовало. Аксаков вручил письмо за подписью Кауфмана. В целом, я знал, что там официально озвученные требования мира — прекратить войну, отпустить всех русских пленников и рабов, признать завоеванные Россией города и выплатить контрибуцию.

Один из удачи взял письмо и с поклоном передал его мирахуру. Тот, так же, с поклоном, кушбеги.

— Как здоровье моего брата, Белого Русского Царя? — негромко поинтересовался эмир. Пашино переводил, но большинство и так неплохо понимало, о чем спрашивает правитель Бухары. — И как поживает генерал-губернатор Кауфман?

— Благодарю, здоровье нашего императора Александра II прекрасное, держава его процветает, а подданные радуются, — степенно ответил Аксаков. — Генерал-губернатор фон Кауфман так же чувствует себя превосходно и ни в чем не нуждается. Мы здесь по его приказу, с предложением мира и дружбы.

— И какие ваши предложения? — равнодушно поинтересовался эмир. Он не скрывал, что ему по большому счету безразличны наши слова. Повелитель Бухары просто захотел увидеть послов, вот и всё. Тем более, мы прекрасно знали, что в Бухаре постоянно находятся английские агенты, которые всеми силами склоняли Бухару на активные военные действия с Россией.

Аксаков обстоятельно и спокойно озвучил те же требования, что и в письме. И по мере того, как звучали его слова, в толпе удайчи слышался все более отчетливый ропот. Так-то понять их можно — ханство войну окончательно не проиграло, силы у них имелись, а требования выглядели тяжелыми.

— Вы пришли на наши земли, захватили наши города, и требуете мира и денег? Где ваша совесть? — эмир шумно выдохнул и гневно нахмурился. — Не бывать тому!

Ропот усилился. Придворные чуть ли не кричали, жестикулируя и качая головами как бы в изумлении нашей наглостью.

То, что Бухарский эмират фактически поощрял рабство, то, что ранее он захватывал русских людей, выкалывал им глаза и подрезал сухожилия на ногах, то, что тысячи девушек пополнили гаремы местных придворных, никто вроде как не помнил. Свои подвиги за последние несколько веков они старались не вспоминать, а вот то, что в ответ сюда наконец-то добралась решившая восстановить справедливость Россия, воспринимали как оскорбление.

Все было ясно, война продолжится. Бухара верила в свою силу и удачу.

— Я все сказал! — важно закончил эмир. — Заключить их под стражу!

Стража сдвинула начищенные щиты, воинственно наклонила копья и шагнула к нам. На свирепых лицах появились радостные ухмылки. Мы, семь человек, замерли, не зная, что делать. Да и что на самом деле можно предпринять в такой ситуации? Бухарцев значительно больше, они в своем городе. Даже если бы нас не разоружили, и мы решились обнажить оружие, это лишь ненадолго отсрочило бы нашу участь. И все же козыри у нас имелись.

Я глубоко вздохнул и сделал осторожный шаг в сторону эмира. «Только бы дотянутся» — мелькнула мысль, а затем я сосредоточился и, глядя прямо в лоб Музаффара, послал ему короткий импульс. «Ничтожные русские испугались, как зайцы. Они не опасны, пусть едут домой».

Сколько я уже не применял свою способность? С того самого дня, как в Зимнем дворце увидел Николая. Да, много воды утекло с тех пор. От напряжения я едва не оступился. И сосуды снова подвели! Я достал платок и прижал к носу, чувствуя, как ткань пропитывается кровью.

Далековато оказалось до эмира. Получилось ли? В висках от напряжения стучали барабаны. Бум-бум-бум. Их грохот заставил меня временно оглохнуть, да и в глазах потемнело.

— Что с тобой, Мишель? — донесся обеспокоенный голос Некрасова. Казалось, друг находится на другом конце Бухары. Но потом я почувствовал его руку, подхватывающую меня под локоть. Стало немного легче. По крайней мере, на ногах удержаться удалось.

— Все хорошо, — я не мог сказать правду, да и слабость показывать не стоило. А то товарищи решат, что я с перепугу чуть сознание не потерял.

— Стойте! — громогласный приказ эмира заставил стражу остановиться, и про меня забыли. Музаффар медленно и словно бы удивленно огладил бороду. — Я передумал. Пусть послы увидят нашу мощь и возвращаются в Ташкент!

Сановники с немалым изумлением смотрели на своего эмира. Но им не оставалось ничего иного, как подчиниться.

— Твоя воля закон для нас, повелитель! — поклонился престарелый кушбеги.

Аксаков шумно выдохнул, не в силах скрыть радости. Напряжение, которое минуту назад буквально ощущалось физически, стало медленно пропадать.

Нас вывели из залы, вернули оружие и под стражей провели через город.

На следующий день на главной площади устроили парад. Свыше двух часов перед нами шли отборные части Бухарского войска. Кавалерия, пехота, артиллерия, начищенная, грозная, многочисленная. Гремели барабаны и «гундосо» выли трубы. Эмир решил показать нам силу, напугать и продемонстрировать, что Бухара готова к войне.

И действительно, глядя лишь на численность, можно было и испугаться. Перед нами прошло тысяч шестьдесят, не меньше, войск. А в Ташкенте и его окрестностях насчитывалось в десять раз меньше солдат. Казалось бы, о какой войне можно говорить при подобном неравном соотношении сил? Понятное дело, Музаффар именно на такой эффект и рассчитывал.

Удивительно, но на площади звучали громогласные, пусть и с акцентом, команды на русском языке.

— Становись! На плечо! Напра-во! — раздавалось раз за разом. Большая часть посольства ничего не понимала, но Аксаков кое-что знал.

— Здесь живет беглый сибирский казак Осмоля. Эмир его возвысил и назначил токсабо[25]. Осмолю прозвали Осман-беком[26], он обучил наших врагов всему, что знал.

— И что, этот Осмоля так и живет при эмире? — удивился Тельнов.

— Так и живет. Вернуть его и судить нет пока никакой возможности. Вон он, кстати!

Я перевел взгляд на среднего роста, успевшего пополнеть мужчину. Он шел во главе одного из подразделений, воинственно подняв саблю к небесам. Одетый в халат и шаровары, с чалмой на голове, на казака он совсем не походил.

А я невольно подумал о другом. Осмоля прекрасно иллюстрировал тот факт, что в нынешнее время еще возможны любые, самые фантастические, истории и перипетии. Судьба часто закидывала людей в различные государства и на другие материки. И то, что с ними происходило, могло послужить основанием для приключенческого романа.

Войска прошли. Нас отвели обратно в усадьбу. А на следующее утро посольство покинули «гостеприимную» Бухару. Миссия наша успехом не увенчалась, можно было вообще никуда не ехать.

Дорога в Ташкент заняла десять дней. Люди чувствовали себя превосходно. Никто не скрывал радости. Посольству удалось избежать крупных неприятностей, плена, а может и смерти. Аксаков прямо сказал, что нам «сказочно повезло».

«И не поспоришь», — подумал я, старательно пряча улыбку.

Еще в самом начале, уезжая в Бухару, посол Аксаков планировал вернуться в Ташкент до 25 декабря. Рождество мечтали отметить среди своих, но не вышло. Главное, что вообще вернулись.

Кауфман долго беседовал с Аксаковым, а нам приказали оформить рапортом все те сведения, что удалось собрать о Бухаре и их войске. За участие в посольстве нас не наградили, но и не ругали.

Фон Ливена за время нашего отсутствия отозвали в Петербург. Его место занял подполковник Генерального Штаба Дмитрий Николаевич Шафгаузен-Шёнберг-Эк-Шауфус, служивший при Кауфмане офицером по особым поручениям. В Ташкенте я его видел, мы были знакомы, но до личного общения дела не дошло. Мало кто знал, чем он на самом деле занимается. Офицер по особым поручениям — формулировка достаточно емкая, под ней могло скрываться несколько различных функций.

Подполковник вызывал нас в свой небольшой кабинет по одному, сначала Некрасова, затем меня.

— Поручик Соколов? Прекрасно! Фамилия у меня трудная, так что можете сокращать ее до «Шауфуса». С этого дня вы, как один из офицеров разведывательной команды Александрийских гусар, будете подчиняться мне по всем вопросам, связанным с разведкой и сбором сведений.

— Слушаюсь, — если подполковник делает такие заявления, то надо полагать, все согласовано с Кауфманом. Но все же я потом уточню детали.

— Хорошо. Поделитесь вашими мыслями о поездке в Бухару? Какое впечатление произвели на вас крепости и укрепления? Какова сила вражеской армии? Их боевой дух? На кого из вражеских офицеров вы обратили внимание? Каковы настроения среди местных жителей? Какие места наиболее благоприятны для возможных боев вдоль дороги Джизак — Бухара, на ваш взгляд? Еще раз обозначьте на карте колодцы и водоемы с пригодной питьевой водой.

Подполковник буквально засыпал меня вопросами. Спрашивал он неторопливо, обстоятельно, пристально смотря в глаза и делая пометки в своих бумагах. Беседа наша затянулась.

Среднего роста, сухощавый, с русыми волосами и небольшими усиками, одетый в пехотный мундир, брюки и ботинки, он говорил негромко и неспешно. Шауфус имел вид заурядного и ничем не примечательного офицера. Но уже через полчаса нашего общения я понял, как крупно ошибался. Подполковник оказался профессионалом с великолепной памятью.

— Что ж, полагаю, на первый раз достаточно. Вы можете идти, Михаил Сергеевич. Продолжайте служить, как и служите. Я вызову вас, если что-то понадобится, — на прощание он пожал мне руку. Хватка у него оказалась что надо, и что-то мне подсказывало, что и в «наших» делах он такой же цепкий и внимательный.

Выйдя из кабинета, я достал брегет, щелкнул крышкой и посмотрел время. Два часа сорок минут. Именно столько продолжалась беседа. Солидно! Контраст с предыдущим фон Ливеном оказался столь ощутим, что я не смог удержаться и навел справки.

Дмитрий Николаевич родился в 1842 г. Службу начал в Пажеском корпусе, продолжил в Константиновском военном училище, лейб-гвардии Уланском полку и успел закончить Академию Генерального Штаба. Будучи старше меня на четыре года, он уже дослужился до подполковника. Все говорило о том, что и следующее звание он получит достаточно быстро.

В Туркестане Шауфус считался одним из перспективнейших офицеров и был вызван на прямой доклад к императору Александру II в конце 1866 г. В то самое время, когда наш полк находился в Оренбурге.

— Личный доклад императору о положении дел в Туркестане! Думаешь, его случайно выбрали на подобную роль? — спросил я у Андрея, когда уже вечером мы обсуждали наши беседы тет-а-тет с подполковником.

— Ясно дело, не случайно. Да и ладно, нам-то что? Будем служить, как и служили. Если только Шауфус чего-нибудь нового для нас не придумает, — немного легкомысленно ответил Некрасов. — А он приказал написать рапорт о нашей поездке. Писанину я не особо жалую, и если он продолжит нас эксплуатировать, то выскажу всё, что думаю. Я ему не штабной писаришка!

Я промолчал, друг имел право на собственное мнение. Но мне разведка и все, что с ней связано, всегда нравились. Не случайно же, еще в Чугуеве, я попросил полковника Дику назначить меня в разведывательное отделение. Неужели Шауфус действительно один из тех серьезных профессионалов, кто стоял у истока русской разведки? И хотя пока что Российская Империя разведывательные и шпионские игры освоила плохо, чувствовалось, что это время приближается.

В общем, я решил ждать и наблюдать. А жизнь тем временем продолжалась. Посол Аксаков уехал в Петербург. Жаль, но с ним отправился и Петр Пашино. Мы с ним расстались друзьями.

В течение следующих месяцев обстановка медленно и неуклонно накалялась. На границе все чаще стали появляться различные бухарские шайки. Первый, третий и четвертый эскадроны продолжали оставаться в Ташкенте, второй — в Джизаке, а два резервных перевели в Чимкенд и Туркестан.

В начале апреля эмир Музаффар сделал то, что от него давно ждали — объявил газават, священную войну против неверных и разослал послов в Турцию, Кашгарию, Коканд, Афганистан и Хиву. Он также отправил людей в Британскую Индию, надеясь, что они пришлют специалистов и инженеров. С Британией он, конечно, погорячился, англичане в такие склоки не влезали. Они предпочитали действовать по китайскому трактату «Тридцать шесть стратагем»: юлили, запутывали, давали двусмысленные обещания, убирали противников чужими руками. Или занимали позицию мудрой обезьяны, которая спокойно сидит на дереве и наблюдает за битвой двух тигров в долине.

Мой товарищ Каразин нарисовал забавный шарж: посередине замер испуганный эмир Музаффар, справа от него рычит русский медведь, а слева скалит зубы английский лев.

Бухара пыталась создать антироссийскую коалицию, но у них ничего не вышло. Британия специалистов отправила, но не более, а Среднеазиатские правители предпочли занять выжидательную позицию. К тому же Искандер-хан, командир воинственного отряда из Афганистана, не получив жалования, перешел на нашу сторону — но это случилось чуть позже.

Кауфман не стал медлить. После посольства Аксакова он отправил к эмиру два письма, но ответа так и не дождался. Не став тянуть время, он собственноручно возглавил войско и 14 апреля выдвинулся на Джизак. Его правой рукой стал генерал Головачев, а в Ташкенте остался командовать генерал Дандевиль.

К весне 1868 г. войска Туркестанского края насчитывали чуть более восьми тысяч солдат и офицеров: полк гусар, 6 батальонов пехоты, 19 сотен Уральских, Оренбургский и Сибирских казаков, роту саперов и 177 артиллерийских орудия, включая ракетные станки. В это число входили 280 офицеров, тысяча унтер-офицеров, казаки, артиллеристы и солдаты. Имелась и небольшая Аральская флотилия. Трудность заключалась в том, что все эти подразделения охраняли города и крепости, и были разбросаны на огромной территории от Казалинска до Ташкента. Снять их с места и оставить объекты без охраны не представлялось возможным. Так что в поход смогла выступить лишь половина из указанных сил.

Войско состояло из трех полных эскадронов Александрийских гусар (с еще одним мы соединились в Джизаке), двенадцати рот стрелковых батальонов, дивизиона нарезной артиллерии, роты ракетных станков с обслугой, полуроты саперов и шести сотен казаков. Незамедлительно сформировали инженерные парки и подготовили запас снарядов, амуниции и перевязочных материалов. С многочисленным обозом находились и сестры милосердия.

Регулярная армия Бухарского эмирата могла похвастаться пятнадцатью тысячами воинов: 12 батальонов пехоты, 3 тысячи кавалерии и 150 орудий. Кроме того, к ним присоединилось многочисленное ополчение из местных жителей. Воевали они плохо, но их общая численность достигала восьмидесяти тысяч человек.

Как и всегда, мы с Некрасовым занимались разведкой. Нашу команду усилили до двадцати гусар. Впрочем, и казаки охраняли двигающееся войско. Так же были высланы боковые и тыловые разъезды. Кроме того, конные джигиты следовала вдали, справа от дороги, едва виднеясь на горизонте. Но на сей раз подполковник Шауфус дал нам более конкретные указания — теперь мы не только охраняли полк и армию от возможного нападения, но и собирали сведения о противнике, местности и погоде.

Войску потребовались сутки, чтобы переправиться через Сыр. Паром безостановочно скользил от одного берега до другого.

Пришли первые радостные известия. Командир Джизакского отряда полковник Абрамов докладывал, что ночью 14-го апреля большая шайка бухарцев под командованием Ахмата, старшего сына чилекского бека Омара, напала на их лагерь. Войска поднялись по тревоге, открыли огонь и пушечную стрельбу, а с рассветом перешли в атаку. Наш второй эскадрон с двумя сотнями казаков преследовал их 15 верст, совершенно разбил, а самого Ахмата взял в плен. Неприятель потерял более трехсот человек, с нашей стороны погиб один казачий офицер, три рядовых казака и один гусар. Пали шесть лошадей.

Известие вызвало радость — было приятно, что война началась хорошо. Это посчитали благоприятным знаком. Кауфман так же не скрывал удовлетворения. А радость генерал-губернатора означала, что за столь смелые и удачливые действия последует награда.

Во время одного из разъездов нам навстречу попался вражеский отряд. Их по первым прикидкам насчитывалось свыше двух сотен, и мы не решились вступить в бой при таком соотношении. Наблюдали мы за ними издалека, но и они нас заметили. Послышались крики.

— Урус! Урус! Мир! Мы к вам! — нам кричали на таджикском и узбекском, демонстрируя пустые руки и хитрые загоревшие лица.

— Засада? — предположил Некрасов, оглядываясь по сторонам. То, что нас могли обмануть, было вполне вероятно. В Азии обманывали все и всех.

— Смотри, к нам парламентер едет, — заметил я. — Козлов, приглядывай по сторонам на всякий случай.

— Слушаюсь, вашбродь. Гусары, разомкнись! Отставить разговоры!

Команда остановились, позволив парламентеру приблизиться. Им оказался важный и спокойный афганец, без оружия и с улыбкой на устах, которая должна была нас успокоить.

— Мой повелитель Искандер-хан поссорился с лживым и порочным эмиром Музаффаром! — начал посланник. Говорил он с таким важным видом, словно предложение его господина должна было осчастливить не только Кауфмана, но и всю Россию. — Услышав о доблести и благородстве наместника Белого Царя, он решил перейти под его руку.

— Вот как? Отрадно подобное слышать. Пусть Искандер-хан приблизится к нам со своими ближними слугами, а все прочие остаются, где и стоят, — Некрасов язык знал плохо, да и особым желанием его изучать не горел. Пришлось изъясняться мне. Несмотря на мои скромные навыки, парламентер меня худо-бедно понял.

Посланник ускакал и уже через пять минут вернулся, представляя нам своего повелителя, разочаровавшегося в бухарском эмире. Искандер-хан с виду оказался очень благородным человеком. Люди с подобной внешностью в Азии мне уже попадались. Они были редкостью, но все же встречались. Белое, красивое лицо, умный, любознательный взгляд, полная достоинства и внутренней силы осанка. Одет он был в богатый кашемировый халат поверх малинового шелкового бешмета. Голову прикрывала изящно сложенная чалма. Сидел афганец на прекрасном сером аргамаке, в седле, вышитом серебряной нитью.

— От имени генерал-губернатора и Александрийских гусар мы приветствуем вас, — я говорил по-таджикски. Некрасов молчал.

— Я рад видеть верных воинов наместника, — Искандер-хан приложил руку к чалме. — Не проводите ли вы меня к нему?

Так мы и сделали. Афганец не возражал, что его людей для безопасности заставили двигаться позади. Они выглядели бедно, у многих даже отсутствовала обувь. Длиннополые кафтаны, синие сюртуку, детали экипировки английских войск, красные куртки бухарской пехоты, старые русские шинели — воинство Искандер-хана вид имело разбойничий и не слишком воинственный.

— Скажи, благородный воин, — обратился хан ко мне, с любопытством оглядывая нашу форму и коней. — Это вы и есть? Те, кого прозвали Кара Улюм?

— Кара Улюм? — я некоторое время соображал, что же он имеет в виду, пока меня не осенило. Это же Черная Смерть, не иначе. Ого! Значит, слух о черных гусарах уже разошелся по Средней Азии. Великолепно!

Стараясь не улыбаться и сохраняя серьезность, я важно кивнул.

— Да, так и есть. Нам приятно, что уважаемый хан о нас уже слышал.

— Слышал, слышал, — тот уважительно поцокал языком, оглядывая гусар.

— Что он говорит? — Андрей требовательно дернул меня за руку.

— Язык надо учить, Некрасом-бек, — засмеялся я. Искандер-хан, хоть ничего и не понял, из вежливости заулыбался, показывая крупные белые зубы. — Говорит, что ушел от эмира и хочет служить наместнику.

— Небось, денег ему не заплатили, вот он и разочаровался, — предположил Некрасов, откидывая мысли о всяких «высоких материях» и якобы пострадавшей чести хана. Впоследствии выяснилось, что Андрей попал в точку.

Через час мы приблизились к войску и сдали хана с рук на руки Кауфману. Генерал нас поблагодарил и повел рукой, приглашая афганца к беседе, для чего на берегу ручья быстренько расстелили ковры и поставили самовар. Слуги поддерживали хана под руки и помогли ему слезть с коня. Добравшись до ковров, он с достоинством сел на пятки.

Беседа с командующим войском заняла около получаса, но окончания ее мы не застали, вновь выдвинувшись на дорогу. Как нам впоследствии рассказали, Искандер перешел на службу к Белому Царю. За свою верность он выторговал жалование: три рубля в сутки самому хану, рубль его старшему помощнику, остальным офицерам по пятьдесят копеек, а всем «аляманам» т. е. рядовым, по пятнадцать копеек.

Войско продолжило движение. С помощью казаков мы взяли нескольких «языков». Ситуация прояснялась. Садык-бек с шестью тысячами киргизов стоял в укрепленном селении Ата на склонах Каратаутских гор, а еще один, Хайдар-бек, с отрядом в тысячу, занял дорогу сразу за Джизаком.

В Джизаке нас с радостью встречал 2-й эскадрон под командованием князя Ухтомского. Я их не видел с того времени, когда возвращался с Бухары. За минувшее время часть офицеров успела получить отличия и повышения. Они устроили нам небольшую, но веселую пирушку.

Лазареты в Джизаке оказались переполнены. И не сколько от ран или последствий боев, а от элементарной дизентерии, горячки и реакции на климат. Многим крайне тяжело давались переходы в жару и отсутствие воды. Не в силах терпеть жажду самые несознательные и глупые солдаты пили из первых попавшихся по дороге луж. И конечно, подхватывали понос или еще чего хуже.

У войска имелся огромный обоз с запасами, да и водяные команды безостановочно подвозили воду, но ее все равно не хватало.

Кауфман требовал от эмира и беков повиновения, но те начали хитрить и тянуть время, каждый день обещая, что вот завтра, обязательно, Музаффар пришлет мирное соглашение. Все было ясно, бухарцы собирали силы вокруг Самарканда. К тому же, как сообщали лазутчики, из Шахрисабса вышел или должен был вот-вот выйти крупный отряд на помощь бухарцам.

Погода стояла отличная. Правда днем порядком донимала жара, но зато прохладные ночи казались сказкой. К тому же, теперь среди разведывательной команды находился и мой верный Архип. А с ним жизнь выглядела куда лучше. Он и палатку мог поставить, и ужин приготовить, и коня почистить, и форму подшить, и вообще, был незаменимым человеком. Понятное дело, я его всячески поддерживал, по-товарищески делил еду и вино, а недавно подарил шикарную шаль, которую тот собирался отослать матери.

Дождавшись, когда к Джизаку подойдут четыре роты 6-го батальона и взвод облегченной батареи, Кауфман приказал выдвигаться дальше.

Как назло, ночью 26 апреля пошел сильнейший дождь со шквальными порывами ветра, а к рассвету вообще налетел ураган. Десяток офицерских палаток сорвало и подняло в воздух. Юрта Кауфмана, в которой генерал-губернатор лишь ночевал, также устремилась в небеса. Люди проснулись и, ругая погоду, принялись торопливо одеваться под холодным проливным дождем.

К семи утра дождь прошел, ураган утих, небо прояснилось. Но потоки промыли дорогу до такой степени, что войско едва двигалось. Обоз, так и вовсе, несколько раз застревал.

— Мы ползем, как вши по мокрому тулупу, — категорически высказался Некрасов.

Выдвигаясь вперед, мы проскакали вдоль строя, везде наблюдая одну и ту же печальную картину. Грязные солдаты ругались и толкали застрявшие телеги. Мне-то, на коне, было легко, а вот пешим бедолагам пришлось как следует пропотеть. Внимание привлекали полевые кухни, находящиеся при Александрийском полку. Я с нетерпением ждал, как они себя покажут и каков будет итоговый вердикт.

Временами дорогу пересекали распухшие от дождя речушки. Войско переходило их по пояс в воде. Да и нам приходилось поднимать ноги, чтобы не набрать в сапоги воды.

В Яна-Кургане показались вражеские всадники. Их было много, не меньше тысячи, но в бой они не торопились, лишь кричали и перемещались без всякой системы, стремясь нас напугать.

Два эскадрона гусар и три сотни казаков, одной из которых командовал мой друг Гуляев выдвинулись вперед. Неприятель сразу же отступил, не желая принимать боя.

Лазутчики сообщали, что Самарканд волнуется. Большая часть населения с нетерпением ждала русских, готовая присоединиться к России, но духовенство и знать продолжали призывать к войне и каре на головы нечестивцев. Слухи продолжали поступать противоречивые. Кто-то говорил о восьми тысяч врагов, а другие о том, что их не меньше пятидесяти тысяч и что отряд из Шахрисабса уже завтра подойдет к ним на помощь.

Самаркандские беки прислали письмо, в котором просили не идти дальше Яна-Кургана с тем условием, что мирный договор будет на днях выслан. К первому письмо приложили печати пять беков. Ко второму — девять. Третье, на третий день, заверило пятнадцать беков.

— Желание выиграть время бухарским эмиром становится все более ясным, — сказал Кауфман на завтраке, на который пригласил нескольких офицеров. — Ждать более мы не имеем права. Промедлим и встретимся не с пятьюдесятью тысячами неприятеля, а со ста пятьюдесятью.

Дорога шла перевалами через несколько возвышенных кряжей. День выдался жарким. Солнце казалось белёсым раскаленным пятном, посылающим убийственные лучи. Всех мучила жажда. Мы остановили, досмотрели и пропустили к отставшему войску джигита из Самарканда. Он вез письмо Кауфману, в котором беки сообщали, что из Бухары движется посольство.

И действительно, через некоторое время перед командующим предстал мирза Шамсутдин, который ранее два раза был в Ташкенте. Я его видел, он производил впечатление начитанного и честного человека. Но вместо деталей мира мирза достал какой-то путанный документ, составленный на персидском, арабском, турецком и таджикском языке одновременно и поднес его командующему, заверив, что завтра приедет посланник и привезет окончательный договор с печатью эмира. Мирза просил принять подарки и возвратиться в Яны-Курган. Документ, как могли, разобрали, Оказалось, что это хоть и мирный договор, но переделанный эмиром по своему, а вовсе не тот, который ожидал командующий.

Кауфман подарки не принял и приказал войску двигаться дальше. Кажется, весь этот спектакль начал его утомлять. Шамсутдин от горя чуть бороду себе не вырвал.

1-го мая, миновав пару брошенных аулов и урочищ, гусары выехали к переправе через Зеравшан. Многочисленная конница, так и не принявшая боя за все эти дни, отошла на противоположный берег. Но на нашей стороне реки остались отряды Садык-бека и Хайдар-бека, расположившиеся в четырех верстах ниже по течению.

Зеравшан можно было перейти вброд на отрезке, протяжённостью в три версты. Выше по течению в реку впадал полноводный приток, а ниже русло сужалось, набирая глубину и увеличивая скорость течения. Для переправы подходил лишь этот участок.

До неприятеля было около трех верст. На высотах за бродом стояли орудия в количестве тридцати двух штук. Двадцать из них сгруппировались по центру, остальные прикрывали фланги. Едва мы приблизились, они открыли огонь. Но неприятель стрелял отвратительно, снаряды долетали плохо, да и разброс оказался просто чудовищный.

— Если мы тут покрутимся до вечера, то бухарцы сами себя оставят без боеприпасов, — пошутил Андрей, хладнокровно держась в седле и внимательно осматривая вражеские позиции.

Некрасов, как и многие гусары, любил браваду. Он обожал с самым беспечным видом находиться под огнем, покуривая папироску и рассуждая о высоких материях, в то время, как вокруг земля вокруг взлетала в воздух. Меня такая черта одновременно и восхищала, и раздражала.

Смелость великая вещь, и крайне полезная. Тем более, когда командир показывает личным примером, что плевать ему на вражеские пули и снаряды. Тогда и нижние чины волей-неволей берут с него пример. Но все же подобное поведение выглядело рискованным. Кто будет побеждать, кто поведет гусар в бой, если тебя так глупо ранят или убьют? Я считал, что в офицере должно в равной степени сочетаться и смелость, и осторожность. Офицер должен себя беречь, но не из-за страха потерять жизнь, а из-за ответственности перед полком и своей страной.

— Мимо! — Андрей рассмеялся, когда очередной снаряд пролетел со свистом и взорвался в саженях тридцати от нас.

А между тем бухарцы окончательно озлобились, видя полное к себе пренебрежение. Они что-то кричали и суетились вокруг орудий. Я поманил их рукой, мол, давай, иди сюда, пообщаемся. Неожиданно Архип расстегнул ремень, привстал в седле и, приспустив брюки, показал им задницу. С той стороны берег буквально взорвался от возмущения и желание покарать неверных.

Для порядка отчитав Архипа, мы продолжали осматривать позиции неприятеля, запоминая детали. Между высотами склон опускался, образовывая седловину. Именно там, по центру, пролегала дорога на Самарканд. Справа местность казалась совершенно открытой. Слева виднелись топкие поля, густые ряды абрикосовых деревьев и тополей. На самой высокой горе виднелась древнее сооружение, часовня святого Чапана, покровителя пастухов.

Холмы сплошь покрывали густые массы конных бухарцев. Тут и там мелькали бунчуки и значки. Гремели барабаны, стучали бубны, гундосо выли трубы. Ближе к воде стояли цепи пехоты, а в просветах молодцевато гарцевали одинокие наездники, размахивая саблями и что-то крича.

Позиция бухарцев выглядела сильной, пехота и артиллерия стояли хорошо, но вот конницу их командующий разместил бестолково, без особого понимания.

Наше войско спокойно подходило по дороге и занимало заранее определенные позиции на границе поражения вражеских снарядов. Первыми, двигаясь в авангарде, к месту будущего сражения подошли гусары. В белой форме, белой папахе, на белом коне вперед вылетел полковник Пистолькорс, командир всех казаков. Показалась сотня хорунжего Гуляева. За казаками «подтянулась» пехота и артиллерия.

Мы с Некрасовым подскакали к полковнику Дике, кратко обрисовали ситуацию и стали ждать генерал-губернатора.

— Кажется, денек обещает быть славным, — к нам приблизился Пистолькорс с адъютантами и вестовыми. — Пора преподать бухарцам урок и сбросить их с этих высот.

— Именно так, — подтвердил Дика. Два полковника разговорились.

На высотах за рекой беспрерывно совершались какие-то бесцельные движения. Вся разноцветная масса мелькала как калейдоскоп. Бухарцы временами открывали беспорядочную стрельбу в нашем направлении, и так же неожиданно ее прекращали.

— Пугают, черти, — усмехнулся полковник Дика. Вместе с Пистолькорсом они решили еще раз осмотреть поле боя и проскакали вдоль реки. — Хотят быстрее в бой вступить.

— Так и мы хотим, — пробасил Пистолькорс.

Он был прав. Русской пехоте так же не терпелось начать дело. Люди слишком устали за переход, чтобы спокойно стоять на солнцепеке. С нашей стороны временами у кого-то не выдерживали нервы и раздавались одиночные выстрелы.

Подошедший последним обоз начал в ускоренном порядке возводить вагенбург[27]. Командующий ясно дал понять мурзе Шамсутдину, который продолжал оставаться с нами, что если через час его соплеменники не очистят высоты и не отойдут, он даст приказ идти в атаку. Посланец принялся молить о пощаде, подождать еще некоторое время, а под конец выпросил разрешение ехать к бекам, дав торжественное слово, что через час высоты будут очищены.

— Врет, мерзавец! — только и заметил полковник Дика, наблюдая как мурза Шамсутдин со свитой переправляется на другой берег.

— Конечно, врет, — согласился Оффенберг. — Думаю, боя не избежать.

— А нам того и надо, — добавил Веселов.

Едва мирза переправился, к нему подскакало несколько всадников, что-то сказали, и сразу же помчались в разные стороны. На высотах началось движение. Но бухарцы не отошли, а напротив, группировались, готовясь к неизбежному бою.

Генерал Головачев три раза подъезжал к Кауфману, прося позволения начать атаку. Но получил он его лишь тогда, когда последняя минута, отпущенная бухарцам на уход, истекла. И командующий дал свое разрешение.

— Начинайте! С Богом! — сказал он.

Войска почти сразу открыли стрельбу, артиллеристы принялись за дело. Центр оставался за пехотой, полковник Абрамов двинулся слева, около притока, а нам же выпала судьба атаковать неприятеля по правому флангу.

Строй наш уже стоял и ждал приказа. У гусар горели глаза. Злые кони грызли мундштуки и рыли копытами землю. Но вначале перед нами в бой пошли роты 1-го Туркестанского батальона под командованием Назарова, отвлекая внимания на себя. Гусары из последних сил сдерживали нетерпение.

На реке завязался бой. Бухарцы пытались помешать переправе Несколько человек упали в воду, их понесло течением. Произведя два или три залпа, русские взялись за штыки и практически сразу откинули неприятеля, захватывая плацдарм.

Люди проверяли сабли и карабины, оглядывались на генерал-губернатора Кауфмана и ждали, когда же нам будет позволено выдвинуться. Но на холме военачальника царило спокойствие, только стекло его подзорной трубы раз за разом отбрасывало солнечные лучики.

Все понимали, что нас хотят ввести в бой в самый благоприятный момент, когда неприятель отвлечется и не может встретить нас полной силой. Так было правильно, но сил ждать уже не оставалось. Волнение всадников предалось и скакунам. Они ржали и беспокойство переступали.

— Атакуем! Марш! Марш! — наконец, получив разрешение от командующего, полковник Дика привстал в седле и махнул саблей, показывая направление. Ротмистры сразу же повторили приказ и вся наша лава, стремительно набирая ход, выдвинулась к броду.

Чисто и горделиво запели трубы. Гусары Смерти устремились в атаку. Земля задрожала от слитного топота пяти сотен коней.

Генерал-губернатор Туркестанского края Константин Петрович фон Кауфман беспокойно вышагивал по небольшой площадке на вершине каменистого холма. Позади него расположились адъютанты, секретари, свита, казаки охраны и вестовые.

Полтора месяца назад Кауфману исполнилось пятьдесят лет. К сожалению, здоровье начало шалить. Наметился ревматизм. Да и зрение, которое раньше было идеальным, стало ухудшаться. Слава Богу, что в семье все было хорошо. Жена, сын и дочка неизменно радовали и поддерживали.

Генерал-губернатор не глядя протянул руку. Стройный подтянутый адъютант Адеркас тут же вложил в нее подзорную трубу.

Впереди протекал холодный Зеравшан. Река начиналась в горах и впадала в Амударью. Здесь находился брод и проходящая по нему дорога. Позиция была как на ладони. Бухарцы на противоположной стороне реки сосредоточились на высотах, контролирую путь на Самарканд. Место имело стратегическое значение. Всю важность переправы понимали как русские, так и степняки.

Войска заканчивали последние приготовления. Особое беспокойство генерал-губернатора вызывал обоз. Там поспешно возводили вагенбург и пока работа не закончилась, вся армия была вынуждена томиться в неизвестности и терять время.

Состоящий из тысяч лошадей, верблюдов, ишаков, повозок и передвижного лазарета обоз был легкой, а главное желанной добычей для неприятеля. Тем более, на этой стороне Зеравшана остались внушительные отряды под командованием Садык-бека и Хайдар-бека. О том докладывали гусары, да и казаки подтверждали эти сведения. Ясно было, что оставшиеся здесь бухарцы ждали начала боя, рассчитывая напасть с тыла, когда русская армия основательно втянется в сражение.

— Не прикажете ли начинать, ваше высокопревосходительство? — подскакавший уже третий раз генерал Головачев сгорал от нетерпения.

— Рано, Николай Никитич! Час, что я выделил мирзе Шамсутдину, еще не закончился.

Недовольный генерал, командующий центром, ускакал обратно на позиции. Следом прибыли два полковника, Дика и Абрамов, и оба с тем же вопросом. Кауфман достал золотой брегет, подарок самого императора, щелкнул крышкой и, посмотрев время, приказал полковникам ждать.

Кауфман считал, что для настоящего военачальника терпение является более важной добродетелью, чем смелость. В долгой перспективе и затянувшейся кампании, применительно к войскам, терпение всегда будет побеждать смелость и яростный наскок.

Так всегда и было. Воюя на Кавказе и под Севастополем он прекрасно изучил манеру боя разных стран. Турки, как и всякий азиатский народ, делали основную ставку на первый, яростный и неудержимый удар. Ведь если такой удар окажется смертельным, если он пошатнет противника, то второго и не понадобится.

Но русский солдат воевал иначе. Он привык действовать неторопливо, обстоятельно, терпеливо. И практически всегда такая стратегия приносила победу — при прочих благоприятных условиях, конечно.

Вот и сейчас генерал-губернатор не просто так дал мирзе Шамсутдину время еще раз попробовать уговорить беков отвести войска. На самом деле, в данной паузе нуждались, прежде всего, русские войска. А беки… Константин Петрович не питал никаких иллюзий по данному поводу. Их заверения в желании заключить мир всего лишь военная хитрость, и не более. Им нужна битва, они жаждут сражения. И они его получат.

— Вагенбург готов, ваше высокопревосходительство, — доложил подскакавший полковник Харламов.

— Прекрасная работа, — похвалил военачальник. — Охраняйте обоз и будьте готовы отразить вероятное нападение.

На левом фланге командовали полковник Абрамов и подполковник Баранов, центр занял генерал Головачев, а на правой стороне расположились гусары, при поддержке нескольких рот 9-го батальона подполковника Назарова.

Александрийские гусары привлекали внимание. На вороных конях, в черной форме, они, безусловно, как бы являлись символом всего русского оружия в Средней Азии.

На них смотрели, с ними сравнивали, на них равнялись. И хотя гусары лишь начали себя показывать, то, что они могут и обязаны повлиять на ход кампании, Кауфман не сомневался.

Сами гусары ставили себя несколько выше прочих родов войск. Они с радостью принимали боевое товарищество других полков, но любили подчеркнуть свою уникальность, свою, так сказать, избранность. Да, они часть русского войска, но часть привилегированная.

Подобная позиция не находила особого отклика среди офицеров других полков. К счастью, не все гусары вели себя столь высокомерно. Среди них находились и те, чье поведение можно было считать образцом чести и достоинства.

И все же, для подобного отношения имелись причины. Безусловно, такой прославленный полк, как Александрийские гусары, имел право и на собственную историю, и на гордость, и на определенную уникальность. Тем более, не так давно их шефом стал цесаревич Николай Александрович. А подобное о многом говорило.

Цесаревич написал письмо, в котором просил генерал-губернатора гусар не затирать, в тылу не оставлять, а наоборот, использовать в самых жарких местах, сообразно обстановки, дабы они смогли проявить свои лучшие качества в наиболее ярком и выпуклом виде. Цесаревич просил, но такая просьба выглядела равносильно приказу.

Гусары рвались в бой. За минувшее время они показали, что на них можно положиться и что храбрость они в равной степени сочетают с дисциплиной. Но пока что доблесть свою они проявляли в мелких стычках. Немудрено, что гусары всем сердцем ждали крупного сражения. Пехотные полки и казаки так же ожидали, как гусары покажут себя в серьезном деле. И уже тогда стоило признать за ними некоторую избранность, либо указать, что здесь, в песках, они ничем не лучше прочих.

В общем, все хотели боя. Цесаревич в Петербурге, гусары, прочие войска. Хотел его и сам Кауфман. Ему действительно не терпелось преподать противнику урок, заодно посмотрев на гусар.

Военачальник вновь открыл брегет. Истекала последняя минута данного мирзе часа. Бухарцы и не думали покидать позиций. И когда стрелка достигла двенадцати часов, Кауфман обернулся к свите.

— Начинайте! С Богом! — сказал он.

Вестовые разлетелись во все стороны, неся приказы к отрядам и ротам. Войско встрепенулось, словно былинный богатырь, просыпающийся ото сна. Забили барабаны. Даже знамена затрепетали на легком ветре.

Генерал Головачев двинул роты по центру. Абрамов и Баранов надавили левым флангом, Назаров начал движение на правом.

Обоз охраняли солдаты Харламова. В тылу так же оставались пять сотен казаков под командованием Пистолькорса. Они спокойно сидели в седлах, прекрасно понимая, что сегодня без дела не останутся. На них лежала охрана обоза, а значит, и встреча «гостей». Внушительная фигура облаченного в белую форму Пистолькорса казалась незыблемой скалой, вокруг которой сгруппировались мелкие камушки.

Гусар военачальник придержал, ожидая, пока роты Назарова перейдут реку и ввяжутся в бой.

Кауфман снова взял подзорную трубу. Он видел, как пехота начала уверенно форсировать Зеравшан. Солдаты двигались по пояс в воде, под перекрестным огнем неприятельской артиллерии, которой помогали пешие части. Им было тяжело, они устали после предыдущего марша, но отвечали быстро, зло. С этой цели передние товарищи останавливались, а те, кто находился позади, клали им ружья на плечи, целились и стреляли. Крики «ура» раздавались все громче. Офицеры отдавали команды и руководили ротами.

Отряды центра и правого фланга выбрались на противоположный берег и взялись за штыки, азартно тесня неприятеля. Слева Абрамову и Баранову пришлось тяжелее. Земля там оказалась мокрой, глина вперемежку с водой, и солдаты с трудом продвигались вперед.

Удар центра получился впечатляющим. Головачев на штыках откинул неприятеля и сходу продвинулся саженей на сто, держа направление на высоты.

Кауфман перевел взгляд на правый фланг. Он был ключом ко всему. Там, за рекой, на открытом пространстве, виднелись шатры беков. Там стояли основные силы, там сосредоточилось ядро неприятельского войска, прикрывающее дорогу на Самарканд. Заставить этих беков бежать, значит заставить бежать и всю бухарскую силу, разрезая и уничтожая её.

Кауфман не хотел сразу же идти на Самарканд — войска устали и нуждались в передышке. Подобный маневр мог плохо закончиться. Сейчас он желал лишь взять брод, по возможности нанеся как можно больше урона живой силе противника.

И когда роты Назарова перебрались на южный берег Зеравшана и втянулись в рукопашную, Кауфман понял — настал момент для ввода в сражение главной силы — Александрийских гусар.

— Приказываю полковнику Дике идти в бой, отбросить левый фланг неприятеля и всех беков, — бросил он, не поворачивая голову и нисколько не сомневаясь, что его услышат. Вестовой ускакал, а уже через несколько минут Кауфман с азартным предвкушением сосредоточил все внимание на черных гусарах.

Их лавина стремительно бросилась вперед, но на реке все же замедлилась. Анфиладный огонь бухарцев несколько смешал гусар. Понимая, что русские ввели в бой наиболее опасную часть, неприятель постарался хоть немного ее замедлить. Несколько человек упали в воду. Раздались крики. Но гусары уже преодолели Зеравшан. Кони вынесли их на твердую землю, и они устремились дальше. Бухарцы, которых было раз в пять, а то и шесть, больше, бросились вперед, пытаясь остановить их рывок и не дать набрать скорость. Гусары произвели залп из карабинов, передние ряды схватились за пики, а остальные выхватили сабли. С фланга их умело поддерживали солдаты Назарова.

До сего момента бухарцы еще держались. Но сейчас сражение вступило в свою критическую точку. В победе Кауфман не сомневался, он хотел полной победы.

Но тут ему пришлось отвлечься. Как и предполагалась, с тыла на обоз бросились отряды Садык-бека и Хайдар-бека. С дикими криками они рвались вперед.

Харламов действовал с потрясающим хладнокровием. Дивизион нарезной артиллерии своими выстрелами всякий раз заставлял беков одуматься и отбрасывал их орды назад. Вагенбург сполна оправдал предназначение и прекрасно защитил тыл. Да и казаки не сидели сложа руки. Под командованием Пистолькорса они умело маневрировали, стреляли и ложным отступлением заманивали неприятеля под пушки и ракетные станки. А тем хватило лишь двух залпов, чтобы поколебать неприятеля. Отступив, те перегруппировались и предприняли еще одну попытку.

Очередной дружный залп засевших в вагенбурге стрелков скосил первые ряды скачущих всадников. Да и Пистолькорс ударил с фланга, чем окончательно и полностью деморализовал неприятеля.

Яростный и на первый взгляд неудержимый запал бухарцев закончился. Они выдохлись, не успев толком начать, осознав, что вагенбург оказался крепким орешком. Бухарцы не выдержали и вновь отступили. Казаки не позволили им оторваться, и смогли навязать правильное сражение. А для неприятеля оно означало фактическую гибель. Их силы таяли, разбегались, рассеивались и уже через полчаса перестали представлять угрозу.

Тем временем Абрамов наконец-то преодолел природные трудности и ударил так мощно, что бухарцы дрогнули и на его фланге. Успех следовало развивать, и к нему на помощь Кауфман отправил роту афганцев Искандер-шаха. Солдаты Головачева уже лезли на высоты. Отсюда они казались беспокойными деловитыми муравьями, которых ничего не способно остановить. Но кульминация всего сражения происходила на правом фланге. Александрийские гусары наконец-то получили то, что так долго просили — настоящее дело. И на их рубку было любо-дорого посмотреть.

Всё, что было раньше, не шло ни в какое сравнение с боем на Зеравшанской переправе. Отдельные стычки, посольство в Бухару, все это семечки по сравнению с настоящим сражением, в котором принял участие весь полк. Ну, почти весь, все же без двух, пусть и резервных эскадронов, мы полным комплектом похвастаться не могли.

Расстояние до брода мы преодолели мгновенно. Во всяком случае, именно так мне показалось. Впереди, все дальше удаляясь от берега, продвигалась наша пехота.

Я странно себя чувствовал. Вначале, перед боем ощущалось лишь одно тревожное ожидание. Как только от Кауфмана прискакал вестовой, и нам позволили пойти в атаку, оно сменилось облегчением. С моих плеч словно упал незримый груз. Но оказалось, что к облегчению примешан страх. Да, в тот момент, в свой первый серьезный бой, я чувствовал страх. Страх неизвестности, страх кровопролитного сражения, страх перед тысячами неприятельских солдат, которые, как казалось, целились исключительно в меня. И страх смерти сжал мое сердце. Странно… Я же вроде как пережил смерть, и бояться не должен. Но так я думал до боя на Зеравшане.

Но за то время, что мы мчались к неприятелю, что-то изменилось. Горячий ветер бил в лицо, сердце стучало в унисон грохоту копыт. Я оказался не в первых рядах нашей лавы. Пригнувшись, слева, справа, позади и впереди скакали товарищи. Рядом держался Андрей, и в его глазах грозно сверкала озорная радость. И страх начал пропадать. Чувство локтя, чувство единого важного дела подхватило меня. Непонятно откуда появился восторг. Мы летели вперед. Летели побеждать. Мы уже победили, только бухарцы еще об этом не догадывались.

Вода в Зеравшане оказалась ледяной. Разбрызгивая в разные стороны тысячи капель, вспенив воду, полк как единое живое существо, хоть и несколько замедлился, неуклонно рвался вперед.

Снаряды свистели над головами, вспахивали берег и уносились куда-то в сторону. Ружейные пули вспарывали воду. Бухарцы стреляли плохо, но все же несколько человек с криком упали.

А наши прекрасные кони уже вынесли нас на противоположный берег. Дика клинком сабли вновь указал направление движения. Те, кто находился рядом с ним, приказ поняли. Большая часть полка физически не могла видеть полковника, но это было и не важно, она направляла коней туда, куда двигалось ядро.

Раздался дружный залп карабинов. Естественно, не все успели их выхватить, да и попасть на скаку не самая легкая задача. Но бухарцев впереди было много, так что мишень они представляли великолепную.

Наш залп заставил их дрогнуть, но не сломил. Их пестрый строй, с бунчуками и халатами, со значками, тюрбанами и тюбетейкам, с конями разной масти, с дикими криками пытался опрокинуть нас в реку одним ударом.

Но всю эти визжащую разноцветную толпу встретил единый черный кулак. Находившийся в первых рядах полковник Дика вывел нас правильно, точно. Самые отчаянные рубаки лихо ударили по центру неприятельской конницы. И почти сразу строй бухарцев лопнул и развалился, как гнилой арбуз. Ему хватило всего одного, и не такого уж неодолимого, видит Бог, натиска!

В мельтешении всадников и лошадей я видел дико оскаленные лица, видел перекошенные от ужаса рты и летящие из ртов слюни. И кровь, много крови. Как и прочие, я рубился, отвешивая полновесные удары, успевая парировать редкие выпады и скакать дальше. Мозг отключился, тело действовало на рефлексах. На тех рефлексах, что два года вбивали нам в Николаевской школе. На всем том, чему мы научились в Чугуеве, в походе и в самом первом для меня Боролдайском деле.

— Кара Улюм! Кара Улюм! — откуда-то сбоку послышалось данное нам прозвище. Как и всегда, первыми от ужаса закричали самые трусливые. Те, кто еще мог сражаться, услышали полный паники вопль, и поддались ей.

— Кара Улюм! Смерть наша пришла! Спасайтесь! — удивительно, но казавшееся таким яростным, многочисленным и грозным войско неприятеля рассыпалось, как карточный домик. Доблестные степные джигиты принялись заворачивать коней, пытаясь спасти свои жизни.

А мы буквально вгрызались, прокладывая себе дорогу по крови, по живому мясу, по халатам, шароварам и хрипящим коням. Левая рука придерживала поводья, глаза выискивая очередную цель, а правая раз за разом вскидывала саблю. Иной раз я промахивался, но это уже ни на что не влияло.

Гусарам никогда не стать такой грозной силой, как те же кавалергарды или кирасиры. Мы легкая конница, в отличие от наших старших товарищей, которые по праву носят название тяжелой кавалерии. У гусар нет такой задачи, как физическое истребление неприятеля. Мы предназначены для другого — рекогносцировка сил противника, рейды по тылам, диверсии, нагнетания страха, уничтожение фуражиров и мелких отрядов. А во время крупных сражений на нас возлагались функции преследования и уничтожения отступающего неприятеля, лишение его возможности закрепиться на новых рубежах.

Но здесь нам противостояли степняки, облаченные в легкую одежду, без особого строя, без дисциплины и стойкости. Все что они нам противопоставили, так это первый яростный напор. Мы его выдержали. Выдержали с честью, откинули неприятеля, разрубив его строй. И вот тогда началась резня, иначе ее и не назовешь.

Беки и их войска казались грозной силой. Так, по крайней мере, думали они сами. Но мы буквально засеяли поле их телами, а затем то, что сталось, сбили в кучу и, прижав к высотам, принялись добивать. Из той кутерьмы то и дело выскакивали обезумевшие всадники на обезумевших скакунах. Стегая их изо всех сил, они разлетались в стороны. Жаль только, что нас было так мало, а врагов — так много. И нам не удалось прижать их всех. Хорошо хоть полковник Назаров вовремя подтянулся и помог захлопнуть мышеловку. И все равно, внушительная часть неприятельской конницы смогла прорваться и вырваться. Устилая телами поле боя, нахлестывая лошадей, они поскакали прочь.

Второй и четвертый эскадроны бросился в погоню, а прочие еще некоторое время носились по полю, рубя тех, кого могли догнать.

Гусары захватили большой шелковый шатер Шир Али-бека, командующего бухарским войском и свыше десятка палаток его беков, не говоря про временные жилища офицеров. Добыча нам досталась огромная. Богатые бухарцы даже на войне привыкли жить в комфорте. В число трофеев вошла серебряная и фарфоровая посуда, подушки, одеяла, шали, прекрасно выделанные шкуры, оружие, ковры, самовары, чайники, кальяны, чай, изысканная еда, подготовленная для будущего пира в честь победы… Там даже были прекрасно украшенные Кораны на рисовой бумаге, которые служили доказательством усердия беков в постижении тайн их религии.

Громогласные крики «ура» звучали музыкой. На высотах и около часовни святого Чапана развевались русские флаги. Левый фланг полковника Абрамова так же показал себя блестяще. К слову, в бою они встретились с казаком-перебежчиком Осмолей, ставшим Осман-беком. И как не трудно догадаться, на месте встречи карьера и жизнь бывшего казака Осмоли оборвалась.

К шести часам дня все закончилось. Поле покрывало огромное количество тел павших воинов. Удивительно, но наших погибло совсем мало — восемь казаков, четырнадцать пехотинцев и трое из тех, кто охранял обоз. Среди гусар смерть забрала девятерых и вдвое больше оказалось ранеными. К сожалению, погиб полковник Дика — именно он оказался на острие атакующего клина, принял на себя основной удар. Так же пал поручик Лазарев из третьего эскадрона.

Полковника и поручика было жалко. Их смерть заставила нас уже не так радушно оценивать победу. Но все же, соотношение цифр выглядело нереальным. При этом бухарцев полегло на поле около двух тысяч. Тогда я еще не привык к подобным «разменам». Все во мне говорило, что так просто не может быть. Но так и было. И все, что происходило дальше, лишь подтверждало подобный счет.

Кауфман лично объехал войско, беседовал с командирами и офицерами, поздравлял с победой. Вместо Дики командование полком принял подполковник барон Оффенберг. Генерал-губернатор пожал ему руку и даже расцеловал, благодаря за вклад в общее дело.

Объективно говоря, нас было за что хвалить. Гусары доказали, что их не зря отправили в Азию. Воевать мы научились и здесь. Тем более, на наш счет записали четверть от всех потерь неприятеля.

К девяти часам вечера зной стал спадать. В лазарете стонали раненые. Люди ставили палатки, но на всех их не хватило. Простым солдатам приходилось отдыхать на сырой траве, в мокрых потных рубашках. Тем же, кто во время переправы погорячился и скинул шинель, а затем не нашел её, вообще пришлось тяжело — ночь выдалась холодной.

— Сегодня мы прощаемся с Кузьмой Егоровичем Дикой и Мефодием Семеновичем Лазаревым! Да будет земля пухом их телам, а души Господь рассудит по Своей справедливости и любви! — барон Оффенбах стоял во главе офицеров. Все сняли головные уборы, опустили головы и смотрели вниз, где на застеленных коврами носилках лежали тела наших товарищей.

Дика был хорошим человеком. Сильным, спокойным, всегда и везде защищающим интересы офицеров и прекрасно ладящий с солдатами. Его уважали и ценили. Ко мне он отнесся как к родному сыну и дал множество дельных советов. А Лазарев жил и умер как настоящий товарищ и друг. Его любили.

— Можно привыкнуть к морозу и зною, пескам и жажде, к крови и страданиям, но нельзя привыкнуть к смерти друзей и товарищей, — подполковник Веселов говорил тихо, но его все слышали. По щекам подполковника текли слезы, и он их не скрывал — с Дикой они вместе прослужили пятнадцать лет и были верными товарищами. — Когда друзья умирают, с ними умирает и частичка нас самих. И в сердцах наших навсегда поселяется горечь утраты.

Он вздохнул и замолчал. И мы молчали. Товарищи ушли в лучший мир. Но война продолжалась. И дел у нас на грешной Земле оставалось еще много.

Службу по погибшим воинам провел отец Анатолий, наш полковой священник.

Все были убеждены, что беки, которым удалось вырваться с переправы, отступят в Самарканд и постараются организовать оборону, мобилизовав жителей.

Каково же оказалось наше удивление, когда ранним утром 2-го мая к командующему войском явились уважаемые представители духовенства и администрации Самарканда. Явились старейшины, те, кто совсем недавно подбивал остальных на яростную войну.

Глава аксакалов Каты-амин и старший муфтий Казы-келян пришли с просьбой принять Самарканд в подданство Белого Царя. С добрыми и открытыми лицами они пылко рассказали генерал-губернатору, как сильно страдали под рукой эмира Музаффара, его деспотичных беков и жадных наместников. И что с радостью ждали русских и закрыли ворота, не пустив в город войска беков. Так же они не забыли попросить о защите города от неизбежной мести эмира.

Командующий согласился войти в город, но оставил делегацию в лагере, не исключая мысли о возможной ловушке. Делегация такому повороту не обрадовалась, но смирилась и принялась пить чай на расстеленных персидских коврах, с интересом наблюдая за русским войском.

Следующий час Кауфман обходил лагерь, беседовал с солдатами и делал пробу только что приготовленной в отдельных ротах пищи. К моей радости, он соизволил остановиться у одной из наших передвижных кухонь. В то утро повара приготовили кулеш — пшенную кашу со шкварками и луком. Пахла она приятно, да и на вкус, кажется, вышло неплохо. Во всяком случае, Кауфман недовольства не высказал.

— Ваше высокопревосходительство, обратите внимание на наши передвижные полевые кухни на гужевой тяге, — не преминул заметить подполковник Оффенберг. Он говорил спокойно, в голосе его звучала гордость. — Мы первый полк в Российской армии, кто применил данное изобретение. Новатором выступил поручик Соколов. Вот он.

— Ваше высокопревосходительство! — я шагнул вперед и отдал честь.

— Хм… Похвальное новаторство, как мне кажется, — Кауфман внимательно посмотрел на меня, Оффенберга, затем снова на кухню и резюмировал. — Но полагаю, вы их еще толком не проверили?

— Ток точно, не проверили. Не успели.

— Ну что ж, проверяйте, — кивнул он и отправился дальше.

Я и сам уже видел, что с кухнями намечается проблема. Если быть откровенным, то она возникла из-за двух ключевых нюансов. Первое — я не умел красиво и правильно чертить трехмерные конструкции. Не хватало мне соответствующих способностей, хотя в Старой Школе такую дисциплину преподавали. И второе — в России в настоящее время отсутствовали нужные материалы. Полевую кухню приходилось делать либо из чугуна (изделие получалось слишком большим и тяжелым), либо использовать луженные оловом котлы. А они быстро прогорали, и тогда пища становилась отравленной. Да и поддерживать постоянную температуру топки на марше оказалось затруднительно. Котлы часто либо перегревались, либо не нагревались. Делу мог помочь водяной кожух, но его-то в чертеже я не предусмотрел. В общем, не все оказалось так просто, как думалось вначале.

По идее, окончательный вердикт по кухням будет принят, когда закончится война. Скорее всего, всю конструкцию придется отправлять на доработку. Возможно, стоит поискать помощника, толкового специалиста, инженера или изобретателя, который возьмет на себя устранение недостатков.

Едва генерал-губернатор закончил обход войска из Самарканда прискакал джигит с просьбой поторопиться. С его слов выходило, что от Шахрисабса движутся двадцать тысяч воинов. Этот крупный город находился южнее Самарканда и управлял им один из беков эмира Музаффара.

Тотчас объявили тревогу. Барон Оффенберг получил приказ выдвинуться к Самарканду, по возможности занять ворота, но дальше в город не заходить. Кауфман не хотел просто так посылать гусар на убой.

Горнисты сыграли приказ к общему выступлению. Мы сели в седла и покинули лагерь, наблюдая, как все бегают и суетятся. Сразу за нами выступали казаки Пистолькорса и девять рот 3-го и 9-го стрелковых батальонов с четырьмя орудиями.

Двигались быстро. Первые четыре версты шла обычная пыльная и грязная дорога, а затем начались сады. Они уже расцвели. Кругом летали бабочки и пчелы. Запах стоял удивительный.

Массивные древние ворота Шейх-Зинде удалось занять без всяких сложностей. Они оказались брошены и лишь вокруг, не приближаясь, волновалась приличная толпа купцов, ремесленников и крестьян.

— Разослать разъезды, проверить караулки и проходы, — приказал Оффенберг, обращаясь к командирам эскадронов. — Остальным спешиться. Встаем временным лагерем.

Прошел час. Одна за другой подходили пешие роты, а затем из густых садов показался Кауфман с казаками охраны. Бухарцы встретили его такими радостными и приветливыми криками, словно увидали отца родного. Стар и млад низко кланялись, слышалось беспрерывное «аман» и «салам».

Передав охрану ворот пехотинцам Баранова, гусары двинулись дальше, пробираясь по узким улочкам к покинутому дворцу. Не было и намека на сопротивление. Со всех сторон нам улыбались и махали руками. Самые смелые подбегали, касались сапогов и колен, совали в руки лепешки, халву, инжир. Мальчишки всегда остаются мальчишками, где бы они ни родились — в России или Средней Азии. Вот и местные сорванцы лезли чуть ли не под копыта, так им было интересно, и так хотелось все потрогать, пощупать и понюхать.

— С таким отношением жить можно, — подмигнул я Андрею, в то время, как Архип деловито складывал многочисленные дары в переметные сумки.

Самарканд… Древний и знаменитый город Средней Азии, центр мусульманства, гордый своей воинской славой, пал к нашим ногам без единого выстрела. Во дворце нас ждало невероятное количество трофеев. Самым значимым из них являлся трон Тимура Хромого, так же известного под именем Тамерлана. Трон представлял собой правильно обтесанный кусок белого мрамора с синими прожилками. Именно на нем, со времен Тамерлана, восседали повелители правоверных при восшествии на престол. А ведь когда-то держава Тамерлана занимала гигантские земли от Сирии до Индии. Хромец воевал со всем миром, не раз заставляя униженно склоняться Золотую Орду Чингизидов, а в своих северных походах доходил до Кавказа и Рязанского княжества. И вот теперь история все поставила на свои места. Теперь мы входили в его дворец. Входили как завоеватели. Тимур, наверно, в гробу перевернулся, узнав, как обмельчали потомки его непобедимых батыров, как они разучились воевать и позабыли, что такое смелость и доблесть.

Подполковник Оффенберг командовал громко и четко, с явным удовольствием отдавая приказы. Выполняя его распоряжения, мы осмотрели дворец и заняли его по праву победителей, расставив караулы и по возможности подготовив покои для Кауфмана.

Два дня в город продолжали подходить наши силы, а мы постоянно находились в разъездах, осматривая окрестности. Кауфман решил задержаться и послал эмиру очередное письмо, в котором предлагал мир, но на сей раз добавил новые условия. В частности, самаркандское бекство должно отойти к России.

Со стороны действия Кауфмана казались неторопливыми и даже медлительными, совсем не похожие на стремительные марши Суворова. Но я и не думал его критиковать. В Азии, в сложившихся условиях, он выбрал тактику планомерного и неспешного движения, а не стремительных прорывов.

Жителям гарантировали безопасность. Состоялся большой прием. Старейшины благодарили Кауфмана за благородство и великодушие, обещая внушить народу чувство признательности по отношению к русским. Командующий одарил их халатами. Кашемировые для богатых и хлопковые для тех, кто победнее. Кроме того, Казы-келян получил серебряную медаль.

— О, Ярым-паша[28], дар твой велик, но я не в силах его принять, — седой и плутоватый Казы-келян сконфузился, принялся благодарить и объяснять, что не может взять медаль. — Народ начнет показывать на меня пальцем. Меня назовут отступником от предписаний Корана. Таксыр[29], прикажи лучше отрубить мне голову, но избавь от медали.

В толпе офицеров послышался негромкий смех князя Ухтомского. Кауфман деланно нахмурился.

— Медаль — награда Белого Царя, ее нельзя не принять. Ты сам просил нас прийти в город и взять вас под защиту. Но я разрешаю тебе носить её не на халате, а ближе к сердцу, под одеждой, сохраняя в памяти мою доброту.

— Давай медаль, Ярым-паша, я согласен, — Казы-келян такому решению обрадовался. Человеком он оказался правильным и честным. При мусульманах он каждый раз медаль прятал под халат, но находясь среди русских, обязательно доставал на всеобщее обозрение, начищал и хвастался, что получил ее от самого Белого Царя за неоценимые заслуги.

Жизнь налаживалась. Мир в городе установился так быстро, что уже на следующий день сарты открыли базар и лавки. Более всех нашему прибытию радовались евреи и иранцы — им раньше жилось тяжело, но сейчас они воспрянули духом.

Гусары наконец-то помылись, посетив местную баню. Выложенная мозаикой баня оказалась красивой, чистой и просторной, наполненная горячим паром и запахом душистого мыла. Мраморные колонны поддерживали полукруглый свод, в бассейне тихо плескалась теплая вода. Горячий хаммам посередине главного зала блестел — так его намыли. А банщики натерли нас с таким усердием, что с бани мы буквально выползали, обессиленные, но довольные.

— Если доживу до пенсиона, прикажу построить и у себя такую же диковинку, — поделился Эрнест Костенко, принимая от своего денщика пиалу зеленого чая. Чай оказался великолепным, и мы долго предавались неги, отдыхая и неспешно разговаривая.

— Гусар, который не погиб в тридцать лет — не гусар, а дрянь, — захохотал Тельнов.

— Так было пятьдесят лет назад, — блеснул эрудицией Кузьмин. — Фраза принадлежит одному из наполеоновских генералов.

Командующий издал общий приказ, в котором хвалил войска за преодоленные трудности, за стойкость и одержанную на Зеравшане победу. Состоялось общее награждение. Рядовым чинам раздавали «Георгиев», да и большая часть офицеров получила награды. Одним достались серебряные сабли и шпаги с надписью «за храбрость», другие получили первые ордена, третьи повышения по службе. Мне, Некрасову и всем прочим корнетам и поручикам вручили орден Станислава 3-й степени, хотя ничего особенного лично я не сделал.

Кауфман находился в превосходном настроении и на поощрения не скупился, чему мы были только рады. После чего во дворце установили длинные столы, на которых поставили еду и штофы с водкой. Офицеры пили за здоровье нижних чинов, а те — за офицеров.

Казалось, дела идут хорошо, но наметились и трудности. Вновь начались сильные дожди. В ротах вспыхнула горячка. После общего награждения каждый день заболевало по пятьдесят человек, и число постоянно росло.

В лазарете оказалось семьсот солдат. На такое число никто не рассчитывал, и потому неудивительно, что не хватало врачей, фельдшеров, медикаментов и коек. Сестры милосердия не спали ночами, пытаясь помочь раненым и больным. Боковое крыло дворца принялись срочно переделывать под госпиталь. Кауфман выделил из казны порядочную сумму для столь важного дела. Кроме того, от каждого батальона назначили по одному кашевару и по четыре рядовых, вошедших в обслугу госпиталя.

Горячка не обошла и меня. Лихорадочные приступы, ломота во всем теле, жар, температура и озноб, все это я ощутил сполна. Находясь в лазарете и обильно потея, я ругал местный климат. Вместе со мной в палате выздоравливал казачий хорунжий Босомыкин и пехотный капитан Орлов. По сравнению с нижними чинами устроились мы неплохо: отдельная комната, чистые кровати и свежий воздух, да и денщики постоянно находились рядом, приносили, что требуется и заботились. Архип заваривал чай и жарил уток, а Кондрат, денщик Босомыкина «лепил» восхитительные пельмени.

Тем временем наши товарищи продолжали воевать. Команда майора фон Штемпеля выдвинулась к хорошо укрепленному Чилеку. Полковник Абрамов с отрядом из шести рот пехоты, двух рот казаков и ракетного дивизиона двинулся на Ургут, который находился в 32 верстах к юго-востоку от Самарканда. Гусары же вместе с казаками гоняли отдельные банды и отряды беков.

Штемпель захватил Чилек за сутки, а вот Абрамов столкнулся с немалыми трудностями и лишь 12-го вошел в город. Подавив последние очаги сопротивления, разместив в Ургуте гарнизон, он блестяще выполнил поставленную перед ним задачу и вернулся в Самарканд. Наместник Ургута Гусейн-бек бежал в сторону Шахрисабса со всеми своими людьми.

Но положение продолжало оставаться трудным. Эмир Музаффар воспринял миролюбие и терпение Кауфмана как слабость, и не оценил их по достоинству. Рассчитывая на помощь жителей Самарканда, он обещал им прощение, если они осознают свой грех и вооружаться против неверных.

Обстановка накалялась. Кауфман объехал город, осмотрел стены, ворота и отдал приказ начать работы по укреплению обороны. Ежедневно для этой цели стало выделяться по пятьсот человек.

Для обсуждения дальнейших действий провели совет, пригласив генералов и наиболее опытных командиров. От гусар там присутствовали Оффенберг, Веселов, Тельнов и Ухтомский. Основной вопрос стоял так — стоит ли остаться в городе, зачищая окрестности и ожидая подхода неприятеля, или целесообразно самим выдвинуться по дороге на Бухару?

Мнения разделились. В итоге Кауфман склонился к половинчатому решению. Сам он продолжил укреплять Самарканд с относительно небольшим отрядом. Город защищали одиннадцать рот 5-го, 6-го и 9-го батальонов, ракетная батарея, две сотни казаков. Всего тысяча двести штыков, двести двадцать сабель и восемь орудий.

В то же время основная армия выдвинулась на Бухару. Генерал Головачев, набрав достаточные силы, покрывал в день по сорок верст, практически не встречая сопротивления. С ним отправились и гусары, а я все еще оставался в лазарете, хотя дела вроде как пошли на поправку.

Головачев занял Катта-Курган. Когда-то бек Кермит хвастался нам, что крепость неприступная, а гарнизон свиреп, как тысяча тигров. Вот бы сейчас посмотреть на его лицо! Якобы неодолимая крепость сдалась без единого выстрела. Она выкинула белый флаг, едва заметив, как русская армия принялась устанавливать орудия, готовясь к обстрелу.

Бухарцы отступили к Кермине. С 20 мая со стороны Шахрисабса начали подходить крупные силы противника. Против них выступил отряд Абрамова, занял Кара-Тюбе, но превосходство врагов было столь ощутимо, что им пришлось отступить, боясь быть окруженными и зажатыми. К тому же призыв эмира не остался без последствий. Вокруг Самарканда появлялось все больше и больше повстанцев. В самом городе начались волнение. Евреи нервничали и осаждали дворец, требуя защиты.

В этот момент пришло донесение от генерала Головачева, что на Зерабулакских высотах бухарцы разбили огромный лагерь. Там находилось около тридцати тысяч человек. И люди продолжали прибывать. А еще там заметили бунчук эмира. Музаффар не усидел в Бухаре и самолично повел войско в бой.

Положение становилось критическим. Стал ясен план эмира — окружить нас со всех сторон, поднять восстание в Самарканде и с помощью Шахрисабского отряда вернуть город обратно. В то же время он намеревался дать генеральное сражение на Зерабулакских высотах.

Следовало что-то срочно делать. Кауфман оставил в Самарканде относительно небольшой гарнизон. Вместе с Абрамовым и всеми, кого смог взять, генерал-губернатор выдвинулся за Головачевым, самым скорым маршем продвигаясь к Катта-Кургану. С ним находился и я.

Здоровье мое к тому времени практически восстановилось. Оставалась слабость, но это были пустяки.

— Что, Архип, повоюем? — спросил я у денщика. Мы сидели в седлах. Справа находился Зеравшан и его притоки. Там раскинулись пойменные леса. Местные называли их тугаи. Они состояли из кустарника, тополей, алычи и чинаров. Иной раз на глаза попадалась и арча — самый обычный можжевельник. Зеленели поля и посевы. А слева поднимались выжженные и неприветливые холмы, унылая смесь желтоватого цвета земли и поблекших пятнышек растительности. Солнце палило нещадно. Люди и кони поднимали облака пыли. Всем хотелось пить.

— А как же, вашбродь! — залихватски ответил он и широко улыбнулся.

За сутки отряд прошел шестьдесят пять верст. Удивительная цифра, учитывая невероятную жару. Соединившись с Головачевым, Кауфман начал приготовления к генеральному сражению.

А я встретился с товарищами. Признаюсь, было невероятно радостно видеть их улыбающиеся здоровые лица. Я любил свой полк, и те, кто в нем служил, отвечали мне тем же.

Ранним утром 1 июня[30] войска начали строиться, готовясь к бою. Впереди поднимались Зерабулакские высоты, усеянные бухарцами. Ну и силища! Казалось, здесь их собралось тысяч сорок, не меньше. По крайней мере, нынешнее количество неприятеля значительно превосходило то, с чем нам довелось столкнуться на Зеравшанской переправе.

Прижимая ладонь ко лбу и прикрывая глаза от солнечных лучей, я некоторое время рассматривал одну крайне интересную деталь. Мое внимание привлек бунчук эмира Музаффара. Символ власти и величия повелителя Бухары развевался над исполинским шатром в тылу неприятельского войска. Окружали его густые цепи превосходно одетых стражников, пеших и конных. Там же, под навесами, виднелись лошади, наверняка из личных конюшен эмира.

Из прошлой жизни я помнил, что нынешнее сражение стало кульминацией всего Бухарского похода. Русские его выиграли, причем на удивление легко. И на этом война фактически закончилась. Ни дат, ни тех, кто там отличился, за исключением самого Кауфмана, я уже не знал.

Сейчас же, видя бунчук эмира, в голове появилась одна весьма перспективная идея. А между тем, каменистые и негостеприимные склоны хребта Зера готовились стать ареной решающего сражения всей войны.

Ротмистр Сергей Тельнов сидел в седле своего любимого Хана и с интересом наблюдал как на холмах и отрогах Зера доканчивают последние приготовления неприятельские войска. В голове крутилась любимая пословица, ставшая жизненной позицией — смерть того избегает, кто ее презирает. Тельнов не боялся умереть, но всегда верно оценивал собственные шансы.

Что будет сегодня? Как для него и для всего полка закончится бой? То, что русские победят, а Бессмертные гусары покажут себя во всей красе, он не сомневался. А что будет с ним самим? Сможет ли он вечером посмеяться с товарищами и выпить вина, или его отпоют, как недавно отпели полковника Дику?

Мысли ротмистра текли спокойно и безмятежно. Как будет, так и будет. Но все же, хоть смерти он и не страшился, умирать не хотелось. Вчера он написал письмо Наденьке Поляковой. Девушка проживала в Калуге и происходила из хорошей семьи. Они испытывали друг к другу самые теплые чувства. Сергей собирался сделать ей предложение — когда закончится эта война. Ей нет нужды страдать и незачем становится вдовой раньше времени. Так что жить хотелось.

Разрешение на женитьбу давало полковое собрание. Если его что-то не устраивало, происхождение невесты, ее поведение, род занятий или моральный облик, они могли и отказать. И тогда либо забывай о свадьбе, либо увольняйся. Ротмистр знал, что здесь сложностей не возникнет, собранию Наденька понравится. А значит, следовало дожить до конца войны, брать положенный отпуск и ехать в Калугу.

Тем временем солнце медленно, но уверенно поднималось, заливая безжалостным светом отроги хребта Зера. В небе, величественно раскинув крылья, парил орел. Начинал чувствоваться зной. Денек обещал быть жарким — во всех отношениях.

Гусары стояли единым строем, все четыре эскадрона, вновь заняв место на правом фланге русского войска. На древке с кистями гордо реяло их знамя — квадратной формы плотная шелковая ткань зеленого и серебряных цветов, с желтыми углами, отороченная бахромой. В центре находился двуглавый черный орел и вышитая надпись, идущая по всем четырем сторонам штандарта: «За отличие в Турецкую войну 1829 г».

Подполковники Оффенберг и Веселов в сопровождении вестовых еще раз проскакали вдоль строя, осмотрели подчиненных и отправились к генерал-губернатору Кауфману.

Кони беспокойно фыркали. Среди нижних чинов раздавались шутки, поднимался дымок от трубок-носогреек. Рядом с Тельновым расположились Костенко, Кузьмин и Самохвалов. Илья, как и все прочие корнеты и поручики недавно получил награду — орден Святого Станислава 3-й степени.

К ротмистру неспешно подъехали два товарища, Некрасов и Соколов. В полку они считались двумя верными, не разлей вода, друзьями. К тому же оба с первых дней впитали дух и честь Александрийских гусар. Так что Тельнов относился к ним со всей симпатией, дружески, всегда давая добрый совет и помогая при возможности.

— Что-то случилось? — для порядка спросил он, оглядываясь по сторонам. Заканчивались последние приготовления к бою. За спиной ждал сигнала первый эскадрон. Далее, по фронту, стоял их полк. Русское войско собиралось наступать и построилось двумя колоннами. Левой командовал полковник Пистолькорс, а правой, в которой находились гусары Смерти, руководил полковник Абрамов.

Впереди поднимались Зерабулакские высоты. У их подножия вытянулась бухарская пехота в количестве около двадцати тысяч. Примерно пятнадцать тысяч кавалерии разместились тремя большими группами. За ними расположились четырнадцать орудий. Сражение было готово вот-вот начаться, и ротмистр не хотел отвлекаться.

— Я тут кое о чем подумал. Есть идея, как мне кажется, не лишенная некоторого интереса, — Соколов подъехал поближе и остановился, оставаясь в седле. — Хочешь послушать?

— Говори, Миша, только если по делу, — разрешил Тельнов. Костенко, Кузьмин и Самохвалов услышали их разговор, заинтересовались и приблизились. — Времени совсем мало.

— Видишь бунчук эмира? — Соколов указал плеткой на поднимающиеся впереди высоты. — Что если нам попытаться захватить эмира в плен? Как думаешь, генерал-губернатор обрадуется такому подарку?

— Обрадуется. Но нам, судя по диспозиции, снова выпало сражаться на правом фланге. А эмир по центру.

— Так и есть, — согласился Некрасов. Было видно, что они с Соколовым все уже обговорили. — Но если бой сложится благоприятно, если мы начнем теснить врага, то почему бы не попробовать к нему прорваться?

— А что, мне нравится, — высказался Эрнест Костенко.

— И мне, — поддержал его Самохвалов. Кузьмин лишь кивнул, мол, он заодно с товарищами.

— Долго думали? — Тельнов почесал подбородок. Казалось бы, молодые офицеры не предложили ничего сверхъестественного. Достаточно часто в любой армии мира солдаты перед началом битвы смотрят на ставку вражеского главнокомандующего, мечтая, как его можно захватить. Вот только в жизни все оказывается не так просто.

— Нет, не долго, — ответил Соколов. — Подобное возможно с учетом того, как воюют степняки. Если они снова дрогнут и бросятся спасать свои жизни, нам надо лишь не упустить шанса и попробовать взять эмира.

— Эскадроном?

— Эскадроном. Больше нельзя, можем оголить фланг, — с обезоруживающей улыбкой добавил Михаил.

— Или грудь в крестах, или голова в кустах, — хохотнул Самохвалов. — Будет о чем песню сложить.

— Рискованное дельце, — беспечно констатировал Костенко. — Но так даже лучше. Соглашайся, Сережа.

— Хорошо, я подумаю, — спустя минуту решил Тельнов. — В бою будем иметь в виду расположение бухарского эмира. И если судьба не повернется к нам афедроном, свой шанс мы не упустим.

— Договорились, — обрадовался Некрасов. Они с Соколовым отъехали еще раз проверить и подбодрить людей.

Чем больше думал ротмистр Тельнов, тем сильнее ему нравилась идея. Нравилась своей дерзостью, масштабом. Эмир — фигура. Это тебе не один из заурядных беков, которых здесь едва ли не сотня. Повелитель Бухары — прекрасная цель.

Но затем началось сражение и Тельнову на время стало не до эмира.

Первыми заговорили орудия. Причем заговорили со стороны бухарцев. Их беспорядочные и малоэффективные залпы заставили людей подобраться.

Общее командование осуществлял генерал Головачев, которому Кауфман позволил вести бой. Русские войска ответили залпами орудий и десятком выстрелов ракетных станков. С пронзительным воем, оставляя после себя длинные дымовые хвосты, ракеты улетели в сторону неприятеля. Большая часть из них попала куда угодно, но только не туда, куда их нацеливали. Но две ракеты все же взорвались прямо среди неприятельской пехоты, причинив какой-то ущерб живой силе и вызвав яростные крики.

Тельнову ракетные станки не нравились. По его убеждению, оружием назвать их было никак нельзя. Слишком уж большой разброс получался, да и эффективность оставляла желать лучшего. Вот если бы такой ракетой попасть в бека или эмира, это — да, полезно. А так лишь баловство. Кони, сабли, ружья и орудия, вот чем куются победы.

Пушки, в отличие от ракетных станков, действовали надежно и эффективно, начав спокойно расстреливать степняков.

Русские сразу же пошли вперед двумя колоннами. Колонна под командованием полковника Пистолькорса, соединив казаков и пехоту, атаковала правый фланг бухарцев. Колонна полковника Абрамова выдвинулась так же энергично и обрушилась на левый фланг неприятеля. Александрийские гусары держались на удобной дистанции, постреливая из карабинов и выжидая благоприятного момента.

Артиллерия стреляла картечью, выкашивая вражескую пехоту. Бухарцы начали нести большие потери, в то время как их более слабая артиллерия не доставала до русских рядов.

Казаки Пистолькорса ударили слаженно, сразу же начиная обхват и стремясь зайти с тыла. Примерно тем же самым занялись и гусары. Они то приближались к неприятелю, разряжая карабины, то вновь отходили назад, действуя спокойно, хладнокровно и со знанием того, какого эффекта надобно добиться.

Подполковник Оффенберг умело маневрировал четырьмя эскадронами, то бросая их вперед, то отводя назад, раздергивая бухарцев и постоянно их пугая.

— Кара Улюм! Кара Улюм! — раз за разом на их фланге кричали неприятельские солдаты. Гусары успели получить прозвище. Судя по тому, как его кричали, степняки прониклись к ним искренним уважением, если не страхом.

Шум стоял оглушительный. Люди вопили, взывали к Христу Спасителю и Аллаху, слышались звуки труб и барабанов. Пахло порохом, кровью и потом. Тысячи перемещающихся животных и людей подняли в воздух гигантское пылевое облако, которое заслонило солнце. А между тем степняков теснили уже по всему фронту. Получив от Абрамова очередной приказ, подполковник Оффенберг дал новую команду. По примеру казаков гусары устремились в тыл противника, обходя степняков по внушительной дуге. Кони показали себя великолепно и слаженно, а гусары еще лучше. Эскадроны представляли собой единый кулак, и лишь отдельные всадники несколько выбивались из общего строя.

Не удивительно, что они оказывали такое мощное моральное воздействие на бухарцев. Всадник на коне сам по себе привлекает внимание. А уж когда таких молодцов пятьсот с лишним, и все сосредоточились для выполнения общей цели, то тут не мудрено и испугаться. Особенно если вся эта лава скачет на тебя.

Маневр гусар Смерти заставил часть бухарцев развернуться, открывая бок для пехоты Абрамова. Чем она с радостью и воспользовалась, произведя несколько залпов и сразу же ударив штыками.

Бухарцы дрогнули и побежали. Времена Тимура Хромого остались в прошлом, их яростный дух угас. Учитывая превосходство в силах, многие предполагали, что на этот раз неприятель будет более упорен и смел. Но чуда не произошло. Всего час потребовался, чтобы полностью расстроить неприятеля и заставить его в беспорядке отступить.

— Пора, Сергей! — выкрикнул подскакавший Соколов. Его обнаженная сабля была залита кровью, сам поручик выглядел помятым и возбужденным.

Тельнов остановил Хана и огляделся. Подполковник Оффенберг команд уже не отдавал — все равно слышать его могли лишь те, кто находился поблизости. Временами горнисты играли тот или иной сигнал, и его прекрасно понимали. Гусары принялся уничтожать врагов, гоня их перед собой. Все было ясно, неприятностей ждать не приходилось. Если они решатся заняться эмиром, то это никак не повлияет на исход боя. Его они уже выиграли.

Ротмистр перевел взгляд на центр. Там бухарцы так же отступали, но дисциплинированно, сохраняя остатки хладнокровия и чести. Было видно, как с десяток богато одетых придворных торопливо садятся в седла. Рядом с ними гарцевала сотня охраны. Личная гвардия эмира называлась сарбаз-джиляу.

— Эскадрон! За мной! — закричал Тельнов, принимая решение. Не все сумели его расслышать в грохоте и криках. В бою эскадроны успели частично перемещаться. Кто-то ускакал с Оффенбергом добивать убегающих, иные непонятно как оказались вообще черти где, да и с ними оказались гусары из других эскадронов.

Все вместе они бросились вперед, прокладывая себя дорогу саблями и пиками. Тельнов скакал впереди, успевая оглядываться по сторонам и замечая изменения на поле боя. Из офицеров рядом находился Костенко, Кузьмин, Соколов и Некрасов. Самохвалов непонятно где потерялся, но зато к ним прибился поручик Зерницкий из 4-го эскадрона.

Эскадрон двигался не по прямой, а обходным маневром, так, чтобы до времени их замысел не раскрыли. Они обтекали большие массы еще не сломленной пехоты, выискивая легкие цели и осматриваясь по сторонам. По ним стреляли. Справа, слева, спереди… Иногда пуля находила свою цель. Три или четыре гусара оказались ранеными. Упал и остался неподвижным штабс-ротмистр Кузьмин. Десяток или даже больше нижних чинов так же рухнули на землю. Но особого сопротивления гусары практически не встречали, им лишь требовалось добраться до намеченной цели.

— Кара Улюм! — этот крик сопровождал их с самого начала боя. Перед ними разбегались в стороны или падали на землю, закрывая головы руками и надеясь, что пронесет. Кого-то действительно пронесло, причем жидко. Тельнов усмехнулся некстати пришедшей в голову шутке и резко изменил направление движения.

И тут свита эмира поняла, куда они направляются. Поднялся дикий крик. На поле боя и так стоял сущий ад, но сейчас они услышали то, что ласкало их слух.

— Кафиры скачут! Спасайте эмира! — разом закричала добрая сотня глоток. Свита эмира дождалась, пока их повелитель окажется в седле, и сразу же повернула коней, торопясь выйти из боя и оказаться в безопасности.

— Врешь, не уйдешь, — Тельнов уже почувствовал азарт погони. По сторонам мелькали разноцветные халаты и кони. На глаза попался бегущий и ревущий верблюд, за которым волочились остатки повозки.

Их прекрасные вороные скакуны устали, но и они понимали, что хозяева ждут от них последнее усилие, последний рывок. И они его сделали.

Эмир находился на расстоянии саженей в триста, не больше. Постепенно гусары сокращали дистанцию. Костенко, Соколов и Некрасов вырвались вперед. Приглядывающий за эскадроном Тельнов немного отстал. Рядом с ним находился и поручик Зерницкий.

Скачка захватила людей. Они уже давно вырвались с поля боя, и шум сражения медленно утихал за спиной. Гусары сокращали расстояние, отыгрывая сажень за саженью. Они догоняли сарбазов охраны эмира, срубали их быстрыми легкими движениями и устилали свой путь трупами. Степняки кричали, оборачивались в седлах и отстреливались. Кажется, в руку ранили Соколова, да и Костенко как-то неловко сидел в седле.

Копыта Хана глухо били по сухой земле, поднимая пыль. Сердце ротмистра билось в унисон, ровно и мощно. Богато одетый эмир был все ближе, Тельнов видел его не первый раз. В Бухаре, когда Сергей входил в состав посольства, эмир казался куда более спокойным, властным и тучным. И если спокойствием и властностью прямо сейчас он похвастаться не мог, то вот лишний вес никуда не делся. Крупный мужчина постоянно оглядывался назад и бешено подстегивал своего скакуна. А тому было непросто нести такую тушу. Два нукера, слева и справа, также на скакунах, вцепились в уздечку коня эмира и пытались заставить бежать его быстрее.

Соколов зашел слева, Некрасов справа, неуклонно приближаясь к повелителю Бухары. Тот оглянулся и что-то крикнул. Некрасов срубил одного из богато одетых придворных-удайчи. Тельнов быстро оглянулся — эскадрон растянулся, а дорогу усеяли тела бухарцев.

Выверенный удар Соколова заставил упасть очередного сарбаз-джиляу. Костенко начал отставать и в какой-то момент Тельнов его обогнал. Товарищ едва держался в седле, а на венгерке расплывалось пятно крови. Суконный вальтрап его скакуна оказался порванным в нескольких местах.

— Держись, Эрнест! — подбодрил ротмистр. — Потерпи, немного осталось.

Тот лишь слабо кивнул, кусая от боли губы. Оставив товарища позади, Тельнов вытащил револьвер и, прицелившись, выстрелил шесть раз. Большая часть пуль никуда не попала, но все же и он внес свой вклад, выбив из седла какого-то нукера.

Почетная стража повелителя Бухары тем временем либо погибала, либо забывала о чести, пытаясь спасти собственные жизни. Но тут Некрасов срубил последнего из оставшихся рядом с Музаффаром воинов. Эмир оказался не лишен смелости. Он выхватил саблю и едва не достал Некрасова, тот успел придержать скакуна в самый последний момент.

Соколов зашел с левой стороны. Эмиру действовать оказалось крайне неудобно, ему приходилось бить влево, через корпус, и назад, что не приносило никакой пользы. Все его выпады вспарывали воздух. Михаил что-то кричал ему, наверное, предлагал сдаться, но эмир лишь отмахивался саблей.

Зарычав и проклиная неверных, Музаффар перекинул саблю в левую руку и сразу же ударил, нанося широкий размашистый удар. И он попал. Почти попал. Соколов успел пригнуться. Сабля сбила с него кепи, чиркнув по волосам. А сам поручик сразу же привстал в стременах, вытянулся вперед и ударил эмира, поразив того в плечо кончиком клинка.

— Он нужен нам живым, Миша! — закричал Некрасов. Ротмистр почти догнал их и видел, что Соколов удар свой в последний момент смягчил, не желая убивать Музаффара. Это было правильно, за мертвого повелителя Бухары генерал-губернатор спасибо не скажет.

Брызнула кровь, а эмир уткнулся лбом в конскую шею и, обхватив ее руками, каким-то образом сумел усидеть в седле. Сабля повисла на запястье, удерживаемая темляком, а сам он дождался, пока конь остановится и лишь после, с болезненным стоном, сполз на землю.

Гусары рассыпались по округе, пытаясь не дать никому уйти и разбираясь с последними очагами сопротивления. Около двух десятков сарбаз-джиляу пытались прийти на помощь эмиру, но их отогнали огнем из карабинов. С печальными криками те, кто остался в седлах, ускакали, оставив своего повелителя в руках презренных кафиров.

Соколов уже соскочил на землю и одним движением приставил саблю к горлу эмира. Тот же маневр выполнил Некрасов. Два клинка уперлись эмиру в кадык.

— Сдаюсь! Сдаюсь! Я ваш пленник, сохраните мне жизнь! — в лице Музаффара не осталось ни кровинки. Он с трудом поднял пухлую правую руку. Левая, залитая кровью, плохо его слушалась. Сквозь прореху в богатом халате и паре рубашек под ним виднелась кровь и кожа.

— Мы сохраним вам жизнь, — по-русски сказал тяжело дышащий Некрасов. Тельнов остановил Хана и спрыгнул на землю. Его примеру последовало несколько вахмистров и десятка два рядовых гусаров. Остальные оставались в седлах, обступив их по кругу.

— Вы ранены, эмир! Позвольте мне перевязать вас, — Соколов вложил саблю в ножны, мундир на его левой руке оказался порван, текла кровь. Говорил он спокойно, совсем не тушуясь перед знатным пленником. Тельнов и раньше замечал, что Михаил напрочь лишен подобострастия пред «высокими» лицами.

— Передаю себя в руки Аллаха! — в голосе эмира не было страха. Лицо его сохраняло достоинство и внутреннюю силу. Но он понимал, что все потеряно, сражение обернулось катастрофой, война проиграна, а сам он пленник. И Музаффар бессильно уронил голову, покоряясь судьбе.

Честно сказать, я и сам не ожидал, что мой план по пленению эмиру — достаточно авантюрный, к слову — имеет серьезные шансы на успех. Но все вышло, как надо. Может и прав цесаревич Николай, когда говорит, что видит в моем присутствии Божий промысел.

Как бы там ни было, а битва на Зерабулакских высотах пусть и не стала окончанием войны, но явилась переломным моментом всей кампании. Бухарцев погибло около десяти тысяч. Их тела буквально усеяли перепаханное копытами и сапогами поле. В русских же войсках потери вновь выглядели едва ли не смешными — всего девяносто человек убитыми и втрое больше ранеными.

Известие о том, что Бессмертные гусары взяли в плен повелителя Бухары вызвало эффект, схожий со взрывом фугаса. И когда наш первый эскадрон привез и передал в руки Кауфмана эмира Музаффара, обычно невозмутимый генерал-губернатор радости сдержать не смог.

— Повелитель Бухары, я рад приветствовать вас от имени императора Александра II, и от своего собственного имени! — сказал он, делая шаг навстречу знатному пленнику и пожимая ему руку. — Вы ранены? Доктора, живо! Вина, ставьте самовар. Прошу вас, присаживайтесь. Вижу, битва далась вам нелегко, а рана свидетельствует о вашем мужестве и храбрости.

Повелителю Бухары оказали всю необходимую медицинскую помощь, разместив со всем возможным комфортом. А на участников сражения буквально пролился дождь наград. Тут же, на месте, пока врач осматривал Музаффара и делал ему перевязку, Кауфман вручил всем героям (так он выразился) по георгиевскому кресту.

Оффенберг, хоть и не принимал непосредственного участия в погоне, получил Георгия 3-й степени. Так же как и Костенко с Тельновым. У них более низкая степень награды уже имелась. Я, Некрасов и прибившийся к нам во время боя Евгений Зерницкий из четвертого эскадрона стали кавалерами 4-й степени сего прославленного ордена. Награда обошла стороной Илью Самохвалова. Но он сам оказался виноват. Вместо того, чтобы следовать первоначальному плану и держаться вместе, поручик увлекся и в результате чего сражался с другими эскадронами.

Но на этом родник щедрости генерал-губернатора не иссяк. Тельнов стал подполковником, Костенко получил золотое оружие с надписью «За храбрость», а мы с Некрасовым стали штабс-ротмистрами. Мне еще и Анненское оружие за ранение вручили. Двенадцать Георгиев раздали на первый эскадрон, один из них достался вахмистру Козлову. И лишь Модест Кузьмин ничего не получил, сложив свою голову во славу русского оружия.

К тому же, сам эмир оказался человеком великодушным и благородным. Меня, Некрасова, Тельнова и Зерницкого вызвали к Кауфману утром следующего дня. Чувствовал я себя совершенно разбитым. Кружилась голова, донимал жар, ноги казались свинцовыми. Скорее всего, так проявились последствия незначительного ранения, а может, я ко всему прочему получил банальный солнечный удар. При такой жаре подобного исключать не следовало.

Генерал-губернатор сидел у входа в свою юрту, а рядом со всеми удобствами расположился эмир Музаффар. Они пили чай, устроив себе легкий завтрак с телятиной, паштетом, лепешками, медом и виноградом. Вместе с ними находился генерал Головачев, Абрамом, Пистолькорс и подполковник Оффенберг. Адъютанты генерал-губернатора стояли наготове, ловя каждое пожелание эмира. Казаки из роты охраны рассредоточились вокруг юрты и на ближайших высотах.

— А, вот они, твои удальцы, Ярым-паша! — Музаффар откинулся на спинку кресла и внимательно осмотрел нас с ног до головы. Говорил он на фарси, один из советников Кауфмана переводил на русский. — Как жаль, что у меня нет таких славных воинов! Кара Улюм, Черная Смерть! Кто сможет их остановить? Лишь Аллах! Поистине, сердце мое скорбит о днях былой славы великой Бухары и о тех непобедимых нукерах, чья поступь заставляла дрожать весь мир.

Музаффар говорил длинно и цветисто. И привирал немного. Я что-то не помнил, чтобы Бухару так уж сильно боялись. Боялись Тимура Хромого и некоторых его потомков, но они выбрали своей столицей Самарканд.

— Ты жив, эмир, — подбодрил его Кауфман. — А значит, еще сможешь сделать так, что Бухара твоя засияет под твердой рукой Белого Царя!

— Если Аллах прольет на меня свою милость, то так и будет, — Музаффар огладил бороду и немного помолчал. — Конь мой подвел меня, и не унес от погони. Так пусть его забирают воины Кара Улюм. Сабля подвела и не отразила удара, поразившего мое тело. Пусть и ее забирает ваш офицер, — в таких выражениях эмир выразил свою волю. А мы вчетвером стали обладателями прекрасного арабского скакуна с седлом и великолепной сабли. В тот момент даже неловко стало, что я ранил эмира и так грубо с ним обошелся. И хотя мне самому шальная пуля задела руку, можно было действовать и деликатней.

После подобных слов и всеобщего признания карьера любого офицера обеспечена. Еще бы, ведь нас заметили на самом верху. Для меня подобное имело бы колоссальное значение, не будь я знаком с цесаревичем. А вот за товарищей я искренне радовался — им протекция не помешает.

Но с украшенной алмазами саблей пришлось попрощаться. Кауфман прямо сказал, что готов выкупить ее у нас и передать в дар императору. Естественно, честь не позволила нам взять денег. Мы просто отдали саблю генерал-губернатору. Никто особо и не огорчился. Кауфман старался не для себя, подобное тщеславие в нем отсутствовало напрочь. Сабля будет вручена Александру II, а затем займет полагающееся ей место в Императорском Эрмитаже или Грановитой палате Кремля. Ну, а конь… В общем, четверым на одной лошади не усидеть и мы его впоследствии продали в Ташкенте одному из крупных заводчиков для разведения новой породы. И деньги получили хорошие.

Да и остальное войско не осталось обиженным. Мой товарищ художник Каразин преломил в бою саблю. Кауфман, обходя войско, увидел его в строю с одним эфесом в руках и, узнав, что случилось, сказал:

— Вы сломали свое оружие! Хорошо, я пришлю вам новое! — и уже на следующий день ему торжественно вручили позолоченную саблю с надписью «За храбрость».

Куропаткин за подвиги получил Станислава, затем Анну 3-й степени с мечом и бантами, а уже после, при еще одном сражении за Самарканд, стал поручиком. Гуляев так же не отсиживался в стороне и за короткое время стал обладателем двух орденов и получил есаула. Пистолькорс последовательно стал кавалером Владимира 3-й степени и Станислава 1-й.

Войско сильно устало и только через день смогло выдвинуться обратно к Самарканду. А там ситуация складывалась критично. Даже пленение эмира Музаффара ничего не смогло изменить. Дело в том, что Самарканд считался священным городом Средней Азии. Муллы и старейшины внушили народу, что за город следует сражаться, и что нет большего позора, чем сапоги неверных, которые топчут его святыни.

Все беки, что остались в нашем тылу, объединились вокруг войска Шахрисабса под командованием Джура-бека. Подняв на восстание большую часть жителей, они осадили Самарканд.

Гарнизоном командовал майор Штемпель, а оставшимся отрядом подполковник Назаров. Двое суток они держали городские стены. Раз за разом гарнизон, состоящий из тысячи солдат, сдерживал яростные атаки неприятеля, численность которого оставляла свыше тридцати тысяч воинов. Там было много ополчения, много горожан и необученного сброда без малейшего понятия о дисциплине, но с таким соотношением они едва не завалили гарнизон своими телами.

— Ур! Ур! — кричали нападающие. Гремели барабаны, выли трубы. Улицы оказались забиты нестройными толпами с факелами в руках. Их рассеяли огнем орудий и ружей, и тогда неприятель поменял тактику, окружив дворец. Стреляли с каждого дома, с каждой ближайшей сакли.

Старые фальконеты втащили на крыши мечетей и уже оттуда били по дворцу, круша стены и защитников. А затем следовал новый штурм с семи-девяти различных направлений. Защитникам пришлось мобилизовать для обороны всех нестроевых — писарей, поваров, музыкантов, интендантов.

Потом, при личном общении с товарищами, они усмехались и говорили, что им пришлось нелегко. Я же думаю, что несколько дней осажденные находились в настоящем аду. Враги решили отбить Самарканд любой ценой и лезли, не считаясь ни с чем. Наши войска нести действительно существенные потери, по сорок, а то и шестьдесят человек в день.

Приступы следовали один за другим. В одну из ночей врагам удалось поджечь Ходженские ворота. Но настоящий ужас происходил на Бухарских вратах. Сами ворота давно рухнули. Толпы озверевших фанатиков, подсаживая друг друга, карабкались по завалам. А слева и справа к стенам приставляли лестницы и по ним лезли вверх вопящие толпы. Те же, кому лестниц не хватило, и кто рвался в бой, использовали самодельные крючья и закидывали веревки.

В общем, в те дни враги действовали с невиданным прежде смелостью и упорством. Если бы они так сражались в каждом сражении, то не видать нам такой легкой кампании. Нас бы просто перемолотили, взяв числом.

Осажденных вынудили оставить стены и отойти во дворец. Русские солдаты не спали трое суток, не имея возможность перевести дух. Из еды остались сухари и вода. Под самый конец гарнизон отступил еще дальше вглубь дворца, до последнего защищая лазарет и тронный зал, отдав все остальное неприятелю.

Штемпель непрерывно слал к Кауфману гонцов, но из двадцати отправленных к генерал-губернатору до него добрался лишь один. И когда Кауфман получил отчаянный призыв о помощи, то приказал незамедлительно выступать. Гусары и казаки скакали всю ночь. На очередной высоте, уже видя город, мы выпустили в воздух ракету, давая надежду и знак, что подмога близка.

Помощь подошла в самый последний момент. Еще чуть-чуть и гарнизон просто бы пал. Майор Штемпель, тщедушный и невысокий, оказался человеком решительным. Он приказал заложить заряды под дворец, считая, что лучше взорвать его вместе с гарнизоном, чем сдать неприятелю.

А так, все обошлось. Заметив нашу конницу, беки с проклятием принялись разбегаться. Сколько-то народу удалось порубить, но большая часть буквально растворилась среди садов, ближайших кишлаков и гор. Джура-бек увел основные силы в Шахрисабс. А из развалин дворца, не веря своему счастью, медленно выбирались окровавленные, перевязанные защитники. Их встречали, как героев. Штемпель стал подполковником. Великий русский художник Верещагин получил Георгия 4-й степени. С немалым риском для жизни он умудрился спасти нескольких человек, и простые солдаты прозвали его Выручагиным. Оффенберг за ночной марш и спасение осажденных получил Анну 2-й степени.

Последним аккордом стала попытка восстания, предпринятая Сеид Абдумаликом, старшим сыном эмира. Абрамов без особого труда разгромил все те силы, что тот смог собрать, за что получил генерал-майора и стал главой вновь образованного Зеравшанского округа. В его состав вошли Самаркандское и Катта-Курганское отделение.

Победу в Ташкенте отмечали шумно. В Петербург отослали несколько депеш. Все близлежащие государства поняли, что Россия в Среднюю Азию пришла надолго. Бухарский эмират был поставлен в вассальную и экономическую зависимость от России, признал за ней все завоевания, сделанные с 1865 г., обязался уплатить контрибуцию в размере 700 тысяч рублей и предоставил право свободной торговли русским купцам во всех городах эмирата. Вдобавок Бухара вынуждена была отказаться от порочной практики рабства, и выпустила всех невольников. В Ташкент вернулось свыше четырех тысяч русских крестьян, ремесленников и всех прочих, кому ранее не повезло, и кто уже не надеялся оказаться на свободе. Не уверен, но кажется, что по сравнению с прошлой историей, Россия получила чуть более выгодные условия мира. Скорее всего, на данный факт повлияло пленение эмира Музаффара, которому Кауфман через некоторое время позволил вернуться в Бухару.

Так закончилась война. Кому-то она принесла смерть и увечья. И все равно, большая часть офицеров и солдат выглядели удовлетворенной. Да и Россия твердо и уверенно показала свою силу.

Вернувшись в Ташкент, гусары некоторое время наслаждались плодами победы и банально гуляли. Но мне время терять было нельзя. Офицерам положен четырехмесячный отпуск один раз в два года. Я свой заслужил честно, и сразу же начал готовится к вступительному экзамену в Академию Генерального Штаба.

Насколько я помнил, сейчас у России намечалось относительно спокойное время. И подобной передышкой следовало воспользоваться.

До сих пор стоит перед глазами, как товарищи устроили мне замечательную пирушку в ресторации «У Ермолаева».

— Ждем обратно, Мишель! — заверил Некрасов.

— Мы еще с тобой повоюем, Миша! — с Тельновым, ставшим подполковником и занявшим предыдущее место Оффенберга, мы выпили на брудершафт и крепко пожали друг другу руки. А новым командиром 1-го эскадрона назначили Эрнеста Костенко. К своим обязанностям он собирался приступить сразу же, как только выздоровеет.

— Возвращайся, Соколов! Ты нам нужен! — более официально говорил полковник и новый командир Александрийских гусар барон Оффенберг. Да и остальные офицеры, кроме двух-трех, отношения с которыми желали лучшего, всячески огорчались от разлуки и твердо надеялись на будущую встречу.

Попрощался и со своим верным Шмелем. Брать его с собой не имело смысла, а в Ташкент, если все сложится хорошо, я вернусь не скоро. Так что коня я подарил Андрею. Шмель смотрел на меня грустными глазами и все понимал, но Некрасов обещал о нем хорошо заботиться.

В дорогу я отправился с одним лишь Архипом. Правда, вещей с собой вез много. Разведка всюду успевает первой. Да и трофеи с поля боя никто не отменял. А так как Архип парнем оказался хозяйственным, в чем я его всячески поощрял, то со мною отправились несколько сундуков, ящиков и чемоданов.

За прошедшее время Кауфман сумел наладить замечательную сеть почтовых станций вдоль всего пути. До Казалинска мы добрались за пять суток. Двенадцать потребовалось, чтобы оказаться в Оренбурге. Летом по пустыням и степям путешествовать можно быстро, главное чтобы имелась вода и свежие кони. С водой мы недостатка не испытывали, да и коней меняли на каждой станции.

От Оренбурга за неделю добрался до Саратова. Родной дом был все ближе. Письмо родным я отправил заранее, когда прояснились мои планы, но точного дня возвращения семья не знала. К тому же я не особо распространялся о последних успехах. Они наверняка еще считали, что я оставался поручиком, что совсем не плохо, в мои-то годы. В общем, я рассчитывал на сюрприз.

Полина Соколова выросла красивой и воспитанной девушкой. Наедине мама не раз говорила, что у нее «бездонные голубые глаза и чувственные губы». Густые волосы она заплетала в косу, а украшениями не увлекалась, обычно ограничиваясь серьгами и бусами. Девушка старалась так их подобрать, чтобы они наиболее выгодно подчеркивали ее красоту. В волосы она часто вплетала ленты, а платья ей нравились с широкими пышными турнюрами и завышенной по последней моде талии.

И об уме она не забывала. Семья наняла репетитора, почтенную госпожу Берг, которая готовила ее к поступлению в Мариинскую женскую гимназию. Через неделю Полина планировала отправиться в Петербург и проучиться там шесть долгих лет, если все сложится благоприятно. Мама окончила институт благородных девиц, а ей же выпала честь учиться в недавно открытой гимназии. Девушка уже начала собирать вещи и немного волновалась, думая о новой жизни.

Но в тот день все эти мысли и заботы покинули её сердце. Семья отмечала мамин День ангела. Собрались все, кто только мог. Отец, брат Митя, постаревший ротмистр Александров с супругой, хозяин шелковой фабрики Илья Петрович Сонов с женой Екатериной Дмитриевной, помещики Титовы и отец Василий. А еще на праздник пригласили земского врача Петра Голубева. Он заменил умершего год назад Жилова.

Голубев был молод, но недурен собой и робко пытался оказывать Полине знаки внимания. Сама девушка его в качестве ухажера, а тем более будущего мужа, не видела, и прямо так и сказала, когда пришло время объясниться. Но Петр окончательной надежды не терял.

Жаль только, что в такой замечательный день отсутствовал Михаил. Он продолжал служить в Туркестане и вроде как собирался домой в отпуск, но задержался. Брат писал письма — слишком редко, по мнению матушки и самой Полины. Мама вообще подозревала, что тот что-то скрывает, что в Азии ему приходится тяжело, что он ранен или случилось нечто нехорошее.

Погода выдалась чудесной. Обед прошел в веселой атмосфере. За последние годы семья крепко поиздержалась и несколько снизила свои траты. Расходы на Михаила, на Митю и теперь и на саму Полину крепко ударили по их благосостоянию. Оплата обучения в Мариинской гимназии подразумевала сумму в 180 рублей ежегодно. Так что приходилось экономить и встречать гостей куда скромнее, чем раньше.

После обеда хозяева и гости перебрались в сад, заняв увитую вьюнами беседку. На столе свистел только что принесенные самовар, вокруг которого стояли чашки, варенье в мисочке, гречишный мёд и московские баранки. Легкий ветерок приносил прохладу, помогая бороться с летним зноем. В ветвях чирикали птички.

Гости и хозяева разбились на группы. Мама и прочие женщины разговорились о детях и будущих внуках. Ротмистр Александров поставил рядом с собой бутылку наливки и затеял спор с отцом Василием о том, может ли человек убивать другого человека и как к такому относится Господь Бог. Отец и Илья Петрович курили и обсуждали нашумевший роман Достоевского «Преступление и наказание». К ним присоединился Титов. Сама Полина в компании Мити и Голубева прогуливалась по саду, разговаривая обо всем, что приходило на ум.

Сквозь густую зелень яблонь и вишен они увидели подъехавшую коляску.

— Кого это к вам принесло, Елизавета Максимовна? — заинтересовался ротмистр Александров.

— Дорогая, мы еще кого-то ждем? — удивился отец.

— Не знаю, разве кто из соседей? — мама обернулась и позвала горничную. — Дуся, встреть гостя. Если он не заблудился, а приехал к нам, то незамедлительно веди.

Собравшиеся замолчали, с невольным любопытством ожидая, чем все закончится. Из-за дома показалась стройная фигура дочерна загоревшего офицера в гусарской форме, с саблей и бьющей по ноге ташкой.

— Мишка! — с радостным криком Полина побежала к нему навстречу, первой сообразив, что приехал брат. Она так соскучилась, что забыв о манерах, бросилась ему на шею, обнимая и целуя.

— Полинка! — он расцеловал ее в щеки, пощекотав усами и закружил, хохоча во все горло. — Ну, ты совсем невестой выросла! Настоящая красавица!

— Скажешь тоже, — девушка неожиданно смутилась своего порыва.

— Мишенька, Боже мой, что же ты ничего не написал? — мама уже целовала вернувшегося сына, позабыв про все остальное. — Мы и не думали, что ты приедешь! Зачем ты нас так конфузишь?

Поднялся переполох. Миша радостно обнялся с отцом и Митей. Все окружили вернувшегося героя, здоровались, жали ему руку, спрашивали о здоровье и как он добрался. А то, что он герой, говорили ордена на его груди и погоны. Да и вел он себя, хоть и скромно, но вместе с тем спокойно и с немалым достоинством.

— Хорош, чертяка! — одобрил ротмистр Александров, оглядывая Михаила. — Двадцати двух еще нет, а уже штабс-ротмистр. И Георгий на груди! Ох, хорош!

— Рассказывай, рассказывай, как добрался? Почему не предупредил? — слышалось со всех сторон.

— Не поверите, устал я как собака. Очень мне хотелось поспеть к твоему дню ангела, мама! Но дороги — это что-то. Но все же я успел, да?

— Успел, успел, — разом закричало несколько человек. — К столу, Михаил, проходи!

Мама сияла, Полина давно ее такой не видела. Отец оглядывал сына, словно не веря, и горделиво посматривал на прочих — мол, смотрите, какого орла вырастили. Митька тот и вовсе не сводил с брата восторженных взглядов. И лишь Голубев смотрел на Михаила с какой-то непонятной тоской, словно огорчаясь, что никогда ему не стать офицером и не вести себя вот так, смело и уверенно.

— Ну, как вы тут без меня, скучали? — весело оглядев собравшихся, поинтересовался Михаил. Он держал рюмку водки, да и все остальные взяли, что им по вкусу — вино, шампанское, наливку. — За твое здоровье, мама. Ты у нас самая красивая! Как же я рад вас всех видеть, — он обвел всех взглядом и ловко опрокинул рюмку, после чего удовлетворенно крякнул и добавил. — Эх, как же здорово выпить нашей русской водки, со льда, да под кусочек сала! В Азии из-за жары она в горло не лезет.

— Ну, не томи, рассказывай, — обратилась к нему сгорающая от любопытства Полина.

— Что рассказывать?

— Все!

— Это можно, — но тут он хлопнул себя ладонью по лбу. — Эх, я же забыл, со мной Архип прибыл. Это мой денщик. Его требуется разместить со всем удобством. Помыть, накормить, напоить и спать уложить. Он в дороге охранял чемоданы, и глаз не сомкнул.

— И накормим, и напоим, можешь не сомневаться, Миша, — заверила мать и отправила Дусю ухаживать за Архипом. Казалось, она готова осчастливить любого из тех, кто хоть как-то связан с вернувшимся сыном.

Застолье — а отец приказал вынести на беседку всю имеющуюся в наличии еду, затянулась. Домашнюю еду Миша кушал с удовольствием. Расшитая черно-белая венгерка очень ему шла. В начищенных сапогах можно было увидеть собственное отражение. Полина смотрела на него и не могла поверить, что это он. Перед глазами стояла картина, когда вся семья несколько лет назад провожала его поступать в Старую Школу. Как же быстро пролетело время!

Говорил в основном Михаил. Он так красочно и здорово рассказывал о своих азиатских приключениях, что в беседке раз за разом раздавался смех и удивленные возгласы. А уж история о том, как Бессмертные гусары взяли в плен самого эмира Бухары, так и вовсе вызвала настоящий ажиотаж. Полине казалось, что она слушает красивую восточную сказку, до того все в ней выглядело ново, неизвестно и удивительно.

— Совсем я старый стал. Я же сладости восточные привез, сейчас будем пробовать, — под дружный хохот Миша поднялся и отправился в дом. Полину увязалась следом. — Ну, сестричка, ты и впрямь на загляденье выросла, то-то с тебя Голубев глаз не сводит.

— Ну и пусть не сводит. Я ему повода не давала.

— Да? Впрочем, как знаешь. А я тебе кое-что привез. Но это после, а то неудобно перед гостями вручать подарки. Потерпишь?

— Потерплю, конечно, — странно, но Полина вдруг поняла, что брат изменился. И так сильно! Он продолжал оставаться ее любимым старшим братом, но вместе с тем стал настоящим мужчиной, воином, слово которого дороже золота, а на которого можно положиться всегда и во всем. Казалось, он куда старше своих лет. Михаил стал сильным, верным и надежным человеком. И тут Полина ясно осознала, что именно такого мужа теперь и будет искать. Что всех тех, кто появится в ее жизни, она отныне будет сравнивать с братом.

— Умница! — его чемоданы уже стояли в прихожей. А еще там находился замечательный деревянный сундук в восточном стиле с окованными сталью уголками. Настолько красивых и самобытных вещей Полине видеть доводилось не часто. Брат достал из кармана кованый узорчатый ключ, присел на корточки, щелкнул замком и приоткрыл тяжелую крышку. Изнутри пошел запах специй и сладостей. — Так, где же он?

Пока брат разбирался, Полина с трудом сдерживала восторг. Чтобы не пострадали в дороге, вещи в сундуке прикрыли сукном. Когда Михаил поднял ткань, сердце девушки замерло — чего там только не было! И сабли в ножнах, и какой-то прибор с трубками, и посуда, и шкатулки, и много чего еще.

— Все позже, сестренка, — брат заметил ее азарт и любопытство. Он взял холщовый мешочек, закрыл сундук. Переговариваясь и перешучиваясь, они вернулись в сад.

К чаю Миша достал восточные сладости. Халву, пахлаву, лукум, чак-чак, козинаки, засахаренный миндаль, фисташки и соленый арахис. Что-то Полина уже пробовала, но большую часть видела впервые.

— Бухарцы называют стол, на котором вкушают пищу, дастарханом. Прошу вас, попробуйте восточного гостеприимства.

Гостей дважды упрашивать не пришлось. Все ели, да знай нахваливали. А Миша к тому же приказал заварить настоящий, так же привезенный с собой, чай. И такого чая, с такими сладостями, Полина никогда ранее не пробовала. Все казалось необычайно вкусным, буквально излучающим ауру таинственного востока. Да и гости были в восторге.

— Вот ведь, мусульмане… А посмотрите, какими славными дарами их Господь одарил, — раз за разом повторял отец Василий, прихлебывая чай с блюдца.

— Это еще что! Архип научился готовить азиатские блюда. Он потом покажет, что такое настоящий плов, шашлык и кебаб. Вы пальчики оближете, слово даю!

Под вечер довольные гости разъехались. Все благодарили хозяйку и Михаила, говоря, что не припомнят такого славного денька, так все здорово прошло. Оставшись с самыми близкими людьми, Миша принялся дарить подарки. И вот тогда-то в доме поднялся настоящий радостный переполох. Мама получила золотой перстень и обрез шелка, от которого пришла в восторг и долго перебирала, прикидывая какого фасона платье можно сшить. Мите достался бумажник из превосходной кожи и Коран на арабском языке, а Полине — чудесная янтарная брошь и веер. Отец стал обладателем трех серебряных подстаканников, малахитовой чернильницы и стеганого халата. Но настоящий восторг вызвала удивительная шахматная доска, выполненная из самшита, бирюзы и слоновой кости. Каждая фигура казалась произведением искусства.

— Ого! — Митька вертел в руках коня, а затем взял туру. — Такие шахматы можно и в музее выставлять. Откуда они у тебя, Миша?

— А, интересная история… Мы же не только эмира Музаффара взяли в плен. На Зеравшанской переправе нам достался шелковый шатер Шир Али-бека, эмирского родича. Это его шахматы.

— И пахнут как вкусно, — Полина с удовольствием понюхала одну из фигур.

— Да, знатные бухарцы часто втирают в них благовония. Жаль немного, что они не останутся в нашем доме. Шахматы эти предназначаются одному моему хорошему другу в Петербурге. Для нас я привез другую доску, немного проще, не такую богатую.

— Верный, видно, друг, — задумчиво предположил отец. Сергей Ипатьевич сидел в кресле-качалке, закинув ногу на ногу. Вместе с мамой они неторопливо осматривали восточные диковинки.

— Да, верный. Когда-нибудь я вас с ним познакомлю. Уверен, он вам понравится.

— А как его имя? Он твой сослуживец? Или вы с ним вместе учились? — Полина не смогла сдержать любопытства.

— Узнаешь в свое время, — брат притянул ее к себе и поцеловал в щеку. — Обещаю, разочарованной ты не останешься.

В Москве я не был три года, с тех самых пор, как окончил Старую Школу и отправился в Чугуев. С того времени ничего не изменились. Те же паровозы, вагоны и здания, те же простые лица крестьян и мещан, мундиры, женские платья, лошади с ямщиками и продавцы, торгующие с лотков всякой всячиной. Даже городовой остался тот же — по крайней мере, такой же бородатый, суровый и монументальный.

Но зато за три года изменился я сам. Себя я чувствовал спокойно, можно сказать, уверенно.

В Петербург отправились впятером. Отец, мама, сестренка Полина, я и Архип. По доходу и положению мы разместились в вагонах второго класса — первый был слишком дорогим, а вот Архипу пришлось довольствоваться местом в третьем классе. Я ничего не имел против нахождения с ним в одном вагоне, но от сословных правил отказаться не мог, меня бы просто не поняли.

Снегирев Архип был простым деревенским парнем. До сего момента он Москву не видел. Понятное дело, что шум, толкотня, да и сам вокзал заставили его немного растеряться. Но он являлся гусаром, к тому же видел Азиатские города и считался, что называется, «стреляным воробьем». Так что довольно быстро пришел в себя и вернулся к правильной «линии» — уверенной и деловитой. На станциях Архип приносил нам чай. И вообще, он очень понравился маме. Понравился своим честным нравом, опрятностью, верностью и тем, что умел и венгерку подшить, и полы подмести, и прекрасный обед приготовить. Мне и самому нравилось, что они поладили.

С собой я вез несколько книг, по которым сдавали экзамены в Академию, но не удержался и достал июльский номер «Русского инвалида», официального вестника Военного Министерства. Как и многие офицеры, я пристрастился читать именно его, правда к нам в Туркмению газета доходила с изрядным опозданием. В данном номере в красках описали, как Александрийские гусары взяли в плен эмира Бухары. Конкретных фамилий, за исключением командира полка Оффенберга газета не называла, а вся статья была выдержана в бравом патриотическом тоне. И все же здорово читать про родной полк и его подвиги. Надо полагать, после таких «дел» и такого освещения, к нам многие захотят попасть или перевестись.

Подали и свежие газеты. Я приобрел «Петербургские ведомости». И едва взяв в руки, замер. Дело в том, что на первой странице крупным шрифтом шел заголовок:

— Что с тобой, Миша? — от мамы ничего не укрылось. — Что ты так взволновался?

— Как же, судьбоносное событие! — для внушительности я потряс газетой. Мама и Полина вначале заинтересовались, но потом, сообразив, что дело касается какой-то Аляски на другом континенте, отвлеклись на свои темы. А вот отец равнодушным не остался.

— И что же случилось с Аляской? — спросил он.

— Сейчас, дай дочитать, — я торопливо пробежал глазами статью. Писали, что Аляску сдали в аренду сроком на 99 лет. Первый платеж составил пять миллионов рублей. Второй должен состояться через двадцать пять лет, и он может быть увеличен, в зависимости от изменившейся стоимости земли, освоения недр и возможной инфляции. Так же неоднократно упоминалось, что проект лично курирует наследник престола Николай Александрович.

Ничего себе! Ай да Миша Соколов, ай да сукин сын! Я почувствовал прилив гордости. И за себя, и за Россию, и за Николая Романова. Я, как мог, подсказывал, направлял и вспоминал все, что знал, а Николай смог проследить за сделкой, вмешался и добился итогового результата. И главное, подстраховался, вписав условия о нахождении на Аляске природных ископаемых и возможной инфляции. Да, неплохо получилось, мы все ж таки утерли янки нос. И землю сохранили, и заработали, и возможную войну за Аляску перевели в разряд весьма отдаленных перспектив.

Я еще раз, теперь внимательно, перечитал статью. История менялась, и мое присутствие в этом времени не пропадало впустую. Появился некоторый эффект. И какой эффект! Николай Романов жив, Аляска все еще наша, хотя сейчас ей вроде как управляет другая страна, Александрийские гусары прославились и оказали влияние на бухарский поход. Можно долго сожалеть, что Аляску не сохранили без всякой аренды, но на деле такое решение выглядело самым взвешенным и дальновидным. Через 99 лет технический прогресс шагнет далеко вперед, и Россия получит Аляску обратно, уже понимая, как и какими средствами ее осваивать.

Что же дальше будет? А будет хорошо, если все делать по уму, взвешенно и неторопливо.

— А ты что думаешь об Аляске? — поинтересовался я у отца. Мне действительно захотелось услышать его мнение и понять, как рассуждает определенная часть интеллигенции и дворянства.

— Из того, что мне известно, а известно мне, само собой не все, складывается впечатление что Аляска — гиря, которая висит на ногах России мертвым грузом, — отец отложил книгу. Мама и Полина прислушались к беседе. — Что дают нам эти земли? Немного пушнины, немного рыбы, икру, тюлений жир и шкуры, древесину… Вот и все, а расходы на нее весьма велики. Тем более, в Сибири есть все то же самое, приходи и бери. Так какой смысл в Аляске?

— Это стратегическая позиция. Наш плацдарм на другом континенте. Возможность держать военный флот и влиять на мировую политику, — ответил я. — Тем более, что если край не такой уж бедный? Там наверняка есть полезные ископаемые, а они могут значительно увеличить стоимость земли.

— Так в Сибири всего этого еще больше, отец правильно говорит, — заметила мама.

— Мы не морская держава, как Британия, — мне всегда нравилось, что отец мог аргументировать свою позицию. — Будь у нас такой же флот, как у них, то и вопрос Аляски стоял бы иначе. Согласен?

— Именно с этим согласен, — в статье ни словом не обмолвились о золоте Клондайка. Ну, оно и понятно, по него сейчас знают лишь я и Николай. А подданным Российской Империи вся эта ситуация с Аляской именно так и представляется — возня за никому не нужные земли где-то на периферии земного шара, у самого полярного круга.

Мы еще немного поговорили, но позицию отца, да и семьи, я понял прекрасно. Переубеждать их мне не хотелось, да, наверное, и не стоило.

В Петербурге, уже по традиции, на первое время остановились у Хмелёвых. Потом-то мы переедем на съемную квартиру, нас ведь четверо, да еще и Архипу жить где-то надо, но на три-четыре дня можно воспользоваться их гостеприимством. Мы подарили Хмелёвым несколько бухарских безделушек, от чего те пришли в восторг. А затем начались хлопоты.

Полина готовилась к поступлению в Мариинскую женскую гимназию, а я отправился подавать документы.

Николаевская Академия Генерального штаба находилась на Английской набережной. Каменное здание с двумя крыльями, колоннами, многочисленными пристройками и небольшим садом выглядело солидно и красиво.

В просторных коридорах с высокими потолками и широкими окнами было людно. Одних генералов я насчитал более десятка, а количество штаб и обер-офицеров переваливало за сотню. Кто-то здесь служил, кто-то преподавал или учился, а кто-то, как и я, подавал документы.

— Первый экзамен состоится 29-го августа, — сообщил секретарь, принимая мой аттестат и делая пометки у себя в журнале. — Вам необходимо явиться 28-го и еще раз уточнить все возможные нюансы.

— Сколько офицеров будут держать экзамен? — поинтересовался я, оглядываясь по сторонам. Дубовый паркет, лепнина, массивные столы, шкафы и тяжелые шторы на окнах создавали определенную, немного торжественную атмосферу. Сидевший под портретом правящего императора писарь красивым почерком составлял списки и оформлял какие-то приказы.

— Пока 489. Сегодня последний день подачи документов, так что если кто еще и придет, то два-три человека, не более.

— И сколько обычно поступает? — мой вопрос заставил его поднять голову.

— Сто сорок — сто шестьдесят офицеров.

Значит, поступит примерно тридцать процентов от числа подавших документы. Три человека на место. Не так уж и плохо, на самом деле. Обдумывая полученные сведения, я покинул Академию.

Курс обучения был рассчитан на два года. На общем отделении главными предметами считались тактика, стратегия, военная история и военная администрация, геодезия с картографией, съемка и черчение. Имелось и десяток вспомогательных дисциплин, такие как астрономии, географии и иностранные языки. Каждую осень выпускалось около 150 человек. Ничтожная цифра, учитывая совокупную численность армии и некоторую нехватку офицеров в полках. Начальником Академии был генерал-лейтенант Леонтьев.

Для тех, кто служил в самом Петербурге, вступительные экзамены проводились непосредственно в Академии. Тем же, кто находился в провинции, предварительные экзамены принимались в армейских корпусах по месту службы. В самом деле, нет смысла ехать в столицу, тратить время и в результате не поступить. Проще сразу отсеять часть желающих на местах.

Предварительные экзамены я сдал в Ташкенте. Сдал их неблестяще, на основательную подготовку банально не хватило времени. Генералы Головачев и Дандевиль подписали мой итоговый аттестат. Он был слабым, я еле-еле набрал необходимый минимум оценок. Привыкнув служить на совесть, с такими баллами я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Хотелось, что называется, «соответствовать». А соответствовать не получалось. Мне не нравилась идея привлечь к данному делу цесаревича. И без него у меня имелся козырь, не говоря про мою уникальную способность. Дело в том, что геройски проявивших себя офицеров, участвующих в войне, да еще и заслуживших ордена, поощряли и закрывали глаза на некоторые пробелы в их знаниях. Вот и я надеялся и верил, что в Петербурге все пройдет пусть и «со скрипом», но вполне приемлемо.

Поступить в Академию могли лишь офицеры не моложе 18-ти лет и по чину не выше капитана или штабс-капитана гвардии. Выпуск производился в октябре, следовательно, мы должны были проучиться два года. Академия считалась центром военной мысли России. Ее закончили, и будут еще заканчивать, немало прославленных офицеров.

Подав документы, я принялся штудировать книги и атласы. Времени катастрофически не хватало. Я прекрасно понимал, что в моих знаниях есть существенные пробелы и пытался их как можно быстрее восполнить. Успею ли? Сложно сказать. Некоторые офицеры готовятся к экзаменам в Академию по пять-шесть месяцев.

За историю и география я не переживал. Математика, военное искусство и артиллерия в целом вопросов не вызывали. Проблемой казались немецкий язык, геодезия и международное право. А из книг следовало прочитать капитальный труд Галича «Картина человека», «Самодеятельность» Смайлса и несколько брошюр по военной администрации и геодезии.

Так же определенные трудности вызывал тот факт, что многие понятия приходилось заучивать наизусть, буквально слово в слово. Военные любят точные формулировки, ясные приказы и установленные термины. И тут общие ответы совсем не годятся.

Например, такой вопрос: каким условиям должен удовлетворять боевой порядок части? А ответ звучит так, дословно: боевой порядок должен удовлетворять следующим условиям — поворотливости, подвижности, гибкости, удобству командования, приспособленности к местности, он должен возможно меньше терпеть от огня неприятеля, легко свертываться и развертываться, быстро переходить в походный порядок.

И подобных определений насчитывалось несколько сотен! А ведь имелись еще всякие формулы по баллистике, геометрии, физике и прочим дисциплинам.

Тем более, следовало выкроить время и встретиться с цесаревичем. Будучи еще дома, я отправил ему письмо, уведомляя, что приехал из Туркестанского края и скоро окажусь в Петербурге, указав квартиру Хмелёвых, на которой меня можно найти. Для подобного дела мы с Николаем придумали секретный почтовый адрес, на который я посылал письма. К сожалению, у меня подобного адреса пока не имелось. Потому приходилось просто ждать, когда посыльный передаст указания об очередной встрече.

Вообще, следовало озаботиться телефоном. Хотя бы сделать так, что он появится у цесаревича. Конечно, я не помнил, когда именно в России начали устанавливать телефоны, знал только, что во второй половине девятнадцатого века. Вот и еще один момент — надо подкинуть наследнику мысль, пусть развивает данное направление. Это и экономически выгодно, да и для страны полезно.

Вдобавок стоило навестить друзей, Гошу Скалона и Николая Звегинцова. Честно сказать, я по ним соскучился.

Экзамены приближались. Я судорожно дочитывал то, что мог дочитать и спал по четыре часа в сутки. И как гром среди ясного неба прогремело известие, что цесаревич Николай приглашает меня на личный прием в Зимний дворец.

Приглашение принес вестовой. Оно перевернуло с ног на голову всех обитателей квартиры Хмелёвых. Да и я немного опешил — мы же договорились с Николаем, что будем соблюдать тайну. Что же изменилось?

— Возможно, цесаревичу Николаю Александровичу захотелось услышать о наших Бухарских подвигах, — предположил я первое, что пришло мне в голову. Семья и Хмелёвы смотрела на меня, ничего не понимая. С их точки зрения мне оказали невероятную честь. — Тем более, он же шеф нашего полка. Так что все логично.

— Ты удивительно хладнокровен, Миша, — возмутилась мама. — Что с тобой? Ты хоть понимаешь, кто тебя пригласил, и какие последствия могут возникнуть?

— Действительно, Михаил, тебе следует более серьезно отнестись к подобной возможности, — посоветовал Алексей Константинович Хмелёв. Занимая крупный пост в Правлении железной дороги, он общался в «высоких» кругах и научился видеть перспективы.

В общем, шум в квартире поднялся знатный. Даже на Зерабулакских высотах было тише! Пред визитом меня собирали двумя семьями, чуть ли не под лупой рассматривая каждую пуговицу, нашивку и стежок формы. А я в душе ругал Николая — нет, ну зачем тот выкинул такой номер?

Позвав Архипа и приказав ему взять завернутые в ткань шахматы, мы с ним отправились в Зимний дворец. Двигаясь по улицам, я с интересом поглядывал по сторонам. Молоденькие девушки и дамы привлекали внимание. Красивые, ухоженные, стройные… На них было приятно смотреть.

И меня некоторые из них провожали заинтересованными взглядами. Как я понимаю, после выхода статьи в «Русском инвалиде» о подвигах Бессмертных гусар, престиж нашего полка вырос. И хотя часть общества воспринимали войну в Азии как что-то отдаленное и не особо нужное России, все же событие такого масштаба не могло пройти мимо жителей Империи. И те, кто разбирались в форме, глядя на меня, понимали, какой полк я представляю. Отсюда и любопытство.

— Вашбродь, что ж получается, мы в саму резиденцию государя императора идем? — сообразил Снегирев, когда мы подошли к Зимнему дворцу. Как и всякий гусар, вид он имел лихой — начищенные сапоги, скрипящий ремень и портупея, венгерка, шаровары и сабля. Все это, плюс загар, делали его заметной фигурой и выделяли из толпы. Тем более, у него, так же как и у меня, на головном уборе красовалась металлическая ленточка с надписью «За взятие в плен эмира Бухары 1 июня 1868 г». Такой знак специально придумали за наш подвиг, а наградили им исключительно гусар 1-го эскадрона.

— Ага. Прямо туда. Не робей, Архип. Мы с тобой самого Музаффара пленили! Значит, и здесь не потеряемся.

— Так-то оно так, а все же боязно, — почесав затылок, признался парень. — Там же вся Царская Семья обретается.

Его замечание заставило меня призадуматься. В царской семье хватало тех, кого можно спокойно назвать если и не предателями интересов России, то откровенными идиотами и негодяями. Те номера, что они иной раз выкидывали, в голове не укладывались. Подобные «скользкие», с душком, вопросы Романовы всеми силами старались сохранить в тайне. И вот я постепенно начинаю подходить ко всякого рода секретам. Ведь наверняка Николай сегодня что-нибудь расскажет.

Помимо того, что это свидетельствовало о доверии наследника, здесь имелись и подводные камни. Мне совсем не хотелось обращать на себя внимание при внутрисемейных разладах Романовых.

Николай Романов, наследник трона Российской Империи, неподвижно сидел в одном из своих любимых кресел и с нетерпением ждал, когда же литые бронзовые часы с двуглавым орлом покажут 15 часов. Именно на это время он назначил встречу Михаилу Соколову.

В кабинете было прохладно и тихо. На стенах висели картины. Негромко тикали часы.

Николай был русоволосым, высоким и внешне крепким двадцатипятилетним молодым человеком, получившим блестящее образование. В детстве, да и сейчас, он считался любимцем семьи. Николай знал несколько языков, отличался спокойным уравновешенным характером, часто расходился во мнениях со своим отцом и верил, что его судьба тесно связана с судьбой Россией.

Так думать он стал относительно недавно, с того самого дня, как познакомился с Соколовым. В ту ночь жизнь разделилась на две части. То, что было раньше, и то, что стало потом.

То, что сказал ему Соколов, не укладывалось в голове. Такого просто не могло быть! Их первый разговор едва не закончился тем, что он практически решился выставить душевнобольного корнета за дверь.

Но не выставил… И слава Богу! Потому что Михаил не только спас ему жизнь, но и поменял ее самым кардинальным образом.

Николай сам себе признавался, как сильно изменился. Многие вещи он переосмыслил, на некоторые стал смотреть иначе, а что-то потеряло свою значимость. И диагноз Боткина и Пирогова — туберкулезный менингит — выступил тем водоразделом, что разграничил двух Николаев Романовых. Первый был молодой, подающий блестящие надежды и несколько легкомысленный наследник престола. Второй… А черт его знает, кем стал второй. Николай и сам еще до конца не понял.

— Прибыл штабс-ротмистр Соколов, — дверь приоткрылась, на пороге появился ротмистр Козлов, служивший адъютантом, облаченный в черный повседневный мундир своего Кирасирского полка. — Велите впускать, Ваше Императорское Высочество?

— Впускай! Меня не беспокоить!

— Слушаюсь.

— Ваше Императорское Высочество! — вошедший Соколов вытянулся, говорил громко и строго по протоколу — пока дверь не закрылась, и их перестали слышать. Выглядел Михаил великолепно. Черно-белая форма очень ему шла. Как и всякий кавалерист, он не просто носил её, а носил с достоинством, гордо и немного дерзко. Два ордена смотрелись не броско, но солидно. В руке друг держал перевязанную бечевкой коробку, формой похожую на толстую раму для картины.

— Михаил! — цесаревич подошел к гусару и протянул ему руку. Тот пожал ее с самым спокойным видом. Вот и еще одно отличие и доказательство того, что он из будущего — подданные Российской Империи никогда и не при каких обстоятельствах не смогли бы себя так вести. — Как же я рад нашей встрече! Выглядишь ты хорошо. Да и орденами, смотрю, обзавелся. Поздравляю от всей души!

— Благодарю, — Соколов остался стоять. Цесаревичу нравилась эта черта — тот не тушевался и не боялся, но так же не позволял себе и намека на фамильярность и не спешил воспользоваться его покровительством.

— Присаживайся, и давай поговорим.

— Хорошо. Позволь спросить, почему ты вдруг решился приоткрыть наши взаимоотношения? Видел бы ты, какой переполох поднялся в доме Хмелёвых. Они мне даже экипаж предлагали для солидности. Мол, на прием пешком идти нельзя, невместно. Еле отбился от них, — он негромко рассмеялся. — А по Зимнему дворцу, надо полагать, теперь поползут слухи. Как же, сам цесаревич пригласил на аудиенцию какого-то заурядного офицера!

— Я посчитал, что сейчас настал благоприятный момент. Я являюсь шефом Александрийских гусар, а один из офицеров как раз прибыл в столицу. Естественно, я захотел услышать о положении дел в полку, да и послушать рассказы непосредственного участника Бухарской кампании, — наследника временами занимал ход мыслей Соколова. В такие моменты отчетливо становилось видно, что перед ним человек совершенно иной эпохи. Неужели лишь он один это видит?

— Так я и подумал. Что ж, не буду скрывать, момент ты выбрал удачный, — Михаил кивнул, а затем положил на стол принесенную коробку. Неторопливо размотав ткань, он достал настоящее произведение искусства — шахматную доску и удивительной красоты фигуры. Пахнуло пряностями и благовониями. — Эти шахматы принадлежали родичу бухарского эмира Шир Али-беку, командующему армией. Теперь они твои.

Подарку Николай обрадовался. Набор сам по себе ему понравился, хотя он не мог считать себя мастером в данной игре. Но еще больше пришлось по сердцу, как Соколов его подарил — легко, просто, без лишних слов.

— Принимаю твой подарок с благодарностью, — решил Романов. — И раз выпала такая оказия, давай сыграем.

Соколов играл хорошо, и даже не подумал поддаваться. Выиграл он уже через двадцать пять ходов. Цесаревич добродушно рассмеялся, признавая свое поражение.

Наследник взял серебряный колокольчик на длинной узорной ручке и позвонил. Принесли горячий чай в высоких подстаканниках, сахар, лимоны и французское печенье. Они долго разговаривали. Цесаревич задал множество вопросов обо всем, что происходило в Средней Азии. Его интересовал Кауфман, успехи русского оружия, Бессмертные гусары, эмир Бухары Сеид Музаффаруддин, сражения, сложности военных действий, культура, язык фарси, древние города Востока и множество других вещей. Час пролетел незаметно.

— А как твое здоровье? Ты так живо всем интересовался, что я только сейчас о нем вспомнил, — Соколов все же переменил тему. — Прости.

— Здоровье мое продолжает желать лучшего. Но в последнее время диагноз звучит обнадеживающе. Главная беда — местный климат.

— Это не беда, а так, небольшая сложность. Когда станешь императором, прикажешь перенести столицу в Одессу. Или в любой другой город на юге.

Они дружно посмеялись, но Романов успел подумать, что в данной мысли имеется здравое зерно.

— У тебя какие-то хлопоты? Радостные или наоборот?

— Да, верно подметил, хлопоты, — Романов улыбнулся немного по-детски, сдерживая радость. — Я находился в Дании, решая личные дела. Скоро моя свадьба!

— Поздравляю от всего сердца! Позволь узнать имя невесты.

— Принцесса Мария София Дагмар, дочь короля Дании. Через месяц она пребудет в Петербург, примет православие и тогда состоится наше браковенчание. Жить мы будем в Аничковом дворце.

— Еще раз поздравляю, — искренне порадовался Соколов. — Желаю вам счастья и здоровых деток.

— Спасибо, — поблагодарил Николай и неожиданно замялся, подбирая слова. — Прости, что не могу пригласить тебя на свадьбу в качестве полноценного гостя. Пойдут толки — что за офицер, что связывает тебя со мной, какое влияние ты на меня имеешь.

— Я все понимаю.

— Нет, не понимаешь. У тебя может сложиться впечатление, что я использую нашу дружбу эгоистично, лишь тогда, когда вижу выгоду, и не считаю тебя ровней. Поверь, подобное отношение чуждо моей натуре. Но сейчас и для меня, и для тебя будет лучше сделать все именно так. Состоится торжественный ужин. Ты там будешь в числе прочих гостей, но в узкий круг родственников и друзей семьи я тебя ввести не могу. Пока не могу.

— Говорю же, что все понимаю, — по лицу Михаила не было заметно, что он раздосадован или расстроен. Но все же Романов хотел, чтобы ему поверили. Сама ситуация ему не нравилась. Ему не нравилась двойственность, лицемерная игра и огромная сословная пропасть, которая разделяла его с другом. — Но мне казалось, что ваша помолвка состоялась несколько лет назад. Вы уже давно должны были обвенчаться.

— Верно. Но какое моральное право я имел делать Дагмаре предложения, если мог умереть в любой момент? Меньше всего я хочу оставить ее молодой вдовой и испортить жизнь. Нет, такой шаг стал возможен лишь поле того, как здоровье мое поправилось.

Некоторое время Николай рассказывал о невесте, а затем вновь вернулся к собственному здоровью.

— Меня познакомили с немецким врачом Германом Бремером. Он сам болел чахоткой, лечился в Гималаях и основал лечебницу для легочных больных в Силезии. Я прошел там курс, а также прочитал его диссертацию под названием «Туберкулез — излечимое заболевание». Бремер заверил меня, что при правильном и длительном лечении я могу исцелиться. Представляешь?

— Представляю. И очень рад за тебя. Но что если основать подобную лечебницу в России? Так и тебе будет проще, и для людей ты сделаешь благое дело.

— Уже решено, — улыбнулся Николай. — Я прошел тяжелой дорогой и понял, что тысячи, если не миллионы русских людей умирают от этой страшной болезни. Значит, я должен им помочь. Профессор Пирогов заинтересовался данным направлением. Скоро под Одессой появится первая в России амбулатория для чахоточно больных. Фактически, строительство здания уже заканчивается.

— Отличные новости. Надеюсь, обычные люди смогут туда попасть? Или амбулатория только для богатых?

— Да, там будет два отделения, общей численностью на триста коек, — наследник порадовался, что предугадал данный вопрос и подготовился. Михаил часто напоминал о тяготах и нуждах простых людей. Да оно и понятно. Он и не скрывал, что в прошлой жизни родился и рос в самой заурядной семье.

— Немного, конечно, но начало положено. История меняется! Медленно, но зато без надрывов. Что такое амбулатория для туберкулезных больных? Меньше чем ничего, в масштабах огромной страны. Но капля камень точит. Что-то здесь, что-то там, и глядишь, жизнь людей начнет меняться к лучшему.

— Вот и я примерно так подумал.

Друзья выпили еще чаю. Часы все так же продолжали тикать — негромко и неторопливо.

— Так ты расскажешь мне истинное положение дел по Аляске? — поинтересовался Соколов. — Новости об аренде я узнал из газет. Что ты узнал и как добился подобного результата? Тяжело пришлось?

— Тяжело? Пожалуй, что тяжело, — Николай встал и прошелся по кабинету. Он колебался, стоит ли посвящать друга в семейную тайну. И все же решился. — С американцами оказалось сложно, они долго подозревали какой-то подвох с нашей стороны и не сильно хотели платить. Им намекнули, что на Аляске может быть золото. Конечно, они не поверили, потребовали гарантий. Мы предприняли дипломатический маневр, пригрозив, что кроме них найдутся и другие, те, кто захочет получить эту землю. Конечно, я утрирую и упрощаю, переговоры проходили несколько иначе, но после такого янки оказались куда сговорчивее. Президент Эндрю Джонсон даже письмо написал моему отцу. Вот только неожиданно вскрылось, что в деле имеет сильный интерес мой дядя. Он вел себя… не совсем благородно, — после неловкой паузы добавил цесаревич.

— Великий князь Константин Николаевич? — от Соколова заминка не укрылась.

— Да, он, — Николаю совсем не хотелось поднимать столь неоднозначную тему. Дядя предал интересы родной страны, а заодно и родной семьи. — Дело семейное, для узкого круга лиц, но я все же тебя посвящу. В общем, дядя оказался не совсем честен и активно лоббировал идею продажи Аляски, рассчитывая не некоторый процент со сделки. Он близко сошелся с либеральными кругами Америки и через них решал эти вопросы.

— Ну и ну, — казалось, Соколов не особо и удивился. А Николай подумал, что он наверняка знал об этом факте в своей истории. Знал, но молчал, щадя его чувства и не желая раньше времени компрометировать великого князя. Подобное говорило о многом.

— Ситуация крайне щекотливая. Император выразил недовольство. Уверен, на тебя можно положиться и дальше эти скверные факты не уйдут, — это была не просьба, а завуалированное приказание. — Положение дяди покачнулось. Князя Максутова сместили со всех постов и отправили в отставку, да и под министром финансов Рейтерном закачался стул.

— Обещаю, что буду молчать, — заверил Михаил. Цесаревич ему поверил. — Что же будет дальше?

— Через двадцать пять лет мы продлим договор аренды на новых условиях.

— А если Америка откажется?

— Тогда Аляска вернется в состав России, да и деньги останутся у нас.

— Даже не верится, что все так хорошо сложилось.

— Согласен, сложилось и в самом деле превосходно. Но теперь стает вопрос о твоем достойном вознаграждении, — покончив с неприятным делом, связанным с родным дядей, наследник заговорил свободнее. — Твой вклад весьма существенен, ты оказал и мне, и нашей стране услугу, которую трудно переоценить. На сей раз отказа я не приму, даже не думай возражать, — добавил он, заметив, что друг хочет что-то сказать.

— И не собирался, — честно признался Соколов.

— Вот и славно. Чины и ордена пока подождут. Здесь пятнадцать тысяч рублей, — цесаревич подошел к бюро и взял в руки большую тяжелую шкатулку. В таких обычно хранили переписку или семейные драгоценности. — И это совсем немного, учитывая ту сделку, которую мы провернули с американцами.

— Спасибо. Мне действительно приятно.

— Ты потрудился на славу, — еще раз напомнил цесаревич. — Так что деньги вполне заслужены, можешь их принять с чистой совестью.

Николай не собирался покупать друга. Подобное выглядело бы как низкий и позорный поступок. Но Михаил действительно заработал эти деньги. Аляска, пусть и перешла в аренду другой стране, формально осталась собственностью России. И во всем мире всего два человека знали, кто приложил к этому руку, и как непросто оказалось подобного добиться.

— Покуришь? У меня имеются превосходные сигары, — предложил Николай. О том, как Соколов собирается тратить деньги, цесаревич спрашивать не стал.

— Охотно, — Соколов легким движением поднялся на ноги и прошел к каминной полке. Взяв сигару, он понюхал ее, отрезал кончик специальной гильотиной и прикурил. — А ты?

— Мне табак противопоказан. Все, я свое откурил, — проследив, как друг с наслаждением выпустил несколько больших колец дыма, цесаревич помассировал переносицу и поинтересовался. — Как ты считаешь, что в первую очередь следует делать в России? Чем заняться?

— Повышать благосостояние народа. Создавать обеспеченный средний класс. Чем больше его будет в процентном соотношении, тем тяжелее раскачать страну на возможные революции и массовые волнения.

— Легко сказать! А как?

— Подвижки в трудовом законодательстве. Ограничить труд детей и женщин, уменьшить ежедневное количество допустимых часов. Ввести пенсии, страховки по травмам и увечьям, минимальный размер оплаты. В общем, планомерно урезать права капиталистов, увеличивая льготы и гарантии рабочего класса.

— Нет, сейчас такое не получится, — наследник покачал головой. — Время не то! Император пока не желает ничего слушать в подобном направлении. Признаюсь, у меня появились кое-какие идеи. Но я бы хотел тебя услышать, что можно развивать прямо сейчас?

— Телеграф, телефон, газеты, железные дороги, — не задумываясь, ответил Соколов. — Первые три направления не являются тяжелой промышленностью и градообразующими отраслями. А вот «чугунка» способна дать стране второе дыхание, вдохнуть в экономику новую жизнь.

— Мысли у нас сходятся, — удовлетворенно заметил Николай. — Я рассуждал схожим образом. И как только пройдет мой свадебный месяц, то не стану откладывать и займусь двумя-тремя перспективными проектами. Я войду в ряд начинаний в качестве организатора и главного бенефицианта. А значит, и ты туда войдешь. И не спорь, верных и честных людей вокруг мало, их надо поддерживать.

— Думаю, стоит поискать промышленников и купцов. Тех, кому нужна железная дорога в том или ином направлении. Они сами дадут деньги, все оплатят, им главное твое присутствие. Ты дашь им гарантии и обеспечишь развитие проекта.

— Точно так, и люди уже есть, — Николай совсем не желал, чтобы слуги видели, что какой-то штабс-ротмистр позволяет себе курить при наследнике престола. Дождался, когда друг отложил сигару, он вновь взял колокольчик, приказав принести свежего чая.

— Нужна железная дорога Москва-Саратов-Оренбург-Ташкент. Азиатское направление весьма перспективное. Тем более, она даст начало Транссиба. А там можно начать и заселение Сибири. Помнишь, я упоминал реформы Столыпина? И уже сейчас надо начинать строить «чугунку» до Одессы. Ты же не забыл о приближающейся Русско-Турецкой войне?

— Конечно, не забыл.

Беседа продолжалась. Цесаревича весьма сильно занимал революционный вопрос. Не так давно на Александра II покушался некто Каракозов. Год назад, во время визита в Париж, в императора стрелял Березовский, активный участник польского освободительного движения. В обоих случаях отца спасли верные люди, помешав террористам в самый последний момент.

— Террор будет набирать обороты. К сожалению, это исторический факт. Надо бороться не с простыми революционерами, а с теми, кто их финансирует. А там могут отыскаться весьма интересные фамилии. А еще надо строить школы, больницы и увеличивать благосостояние народа, тогда люди и сами поймут, что в революции нет смысла. И аккуратная пропаганда через прессу — о том, что хорошо и правильно, и о том, что плохо и подло, — Соколов вновь озвучил свою позицию по данному вопросу. Он ее ранее уже высказывал. — И конечно, надо тренировать Кавалергардов, чтобы они день и ночь защищали императора от любой возможной угрозы. А то прямо сейчас это дело поставлено из рук вон плохо.

— И где же мне взять на все это столько людей? Эти проекты потребуют не сотен, а тысяч способных и преданных людей, — Николай вздохнул, представив масштабы подобных начинаний.

— Умные и верные люди есть. Я тебе список составил. Здесь те, с кем я познакомился в Туркестане и те, о ком вспомнил из истории.

— Хорошо, оставляй, я ознакомлюсь. Но мы снова возвращаемся к давнему вопросу. И я снова приглашаю тебя в свою свиту. Ты нужен мне здесь, рядом, а не где-то еще. Да и то, что ты подвергаешь себя риску, мне совсем не нравится. Что будет, если тебя убьют?

— Ты во многом прав, но свита — не мое. Я понимаю — невероятная честь, престиж, гордость, продвижение по службе, в конце концов. Но у меня есть мой полк. Это моя семья, и я ее не брошу. Знал бы ты, сколько славных друзей у меня там появилось.

— Ты так говоришь, тебе даже можно позавидовать, — заметил Николай. Он и в самом деле ощутил укол некой досады. Друзьями он похвастаться не мог. Друзья были лишь среди семьи, такие, как брат Александр. Все остальные лишь хотели что-то от него получить. Кроме Дагмар, конечно. О ней разговор вообще отдельный, они искренне и глубоко любили друг друга.

И хотя логика в словах Соколова присутствовала, Николай с трудом подавил раздражение. Ему нравилась независимость и самостоятельность Соколова, но временами тот проявлял необъяснимое упорство. И что ему так хочется оставаться в полку и подвергать свою жизнь опасности? Ведь так не правильно, он должен заботиться о себе ради России, и ее будущего.

Но прямо сейчас жизни друга ничего не угрожало. Он собирался поступать в Академию Генерального Штаба и ближайшие два года проведет в столице. А большего пока и не требовалось. За это время многое могло измениться.

— Если Бессмертные гусары и дальше будут так воевать, то можно подумать об изменении статуса полка. Он может войти в состав Молодой гвардии.

— Молодая гвардия… Звучит гордо! За себя говорить не могу, но в товарищах своих я уверен. Гусары Смерти не подведут. Тем более, впереди Хивинская война. Мы ее не пропустим.

— О войне мы еще поговорим, Миша. И о твоем в ней участии. Кстати, в нынешнем году в Академию поступает мой кузен, великий князь Николай Константинович. Он будет первым из Романовых, кто окажется в стенах Академии.

— Предлагаешь попытаться сойтись с ним поближе?

— Как получится. Кузен временами открыт до глубины души, а временами колюч, что твой кактус.

— А не сын ли он великого князя Константина Николаевича, о котором мы недавно говорили в связи с Аляской?

— Он самый.

Повисло молчание. Соколов свои мысли оставил при себе. Да и что тут можно было сказать? Сын за отца не в ответе, и о кузене пока никто не мог сказать ничего плохого.

Цесаревич собирался издать небольшую брошюру о подвигах русских войск в Средней Азии. Значительную ее часть планировалась посвятить славным делам Александрийских гусар. И для подобного уже был найден подходящий человек — Иван Сергеевич Тургенев. Писатель выразил готовность взяться за сей труд.

— А что, очень даже неплохо, — Соколов мысль одобрил и согласился провести с Тургеневым ряд встреч, но лишь после того, как сдаст экзамены в Академию. — Пусть Иван Сергеевич займется вопросами Средней Азии. А то, не поверишь, пообщавшись в Москве и Петербурге с людьми, я понял, что они не только мало что знают о нашей войне, но она им и не особо интересна. Только пусть он пообещает, что не будет упоминать мое имя. В полку товарищи могут и не понять мои мотивы. Скажут, что я вознесся и стал нарциссом.

— Договорились, — обещал цесаревич, вставая и показывая, что беседа закончилась.

— Чуть не забыл, — в последний момент, пока не пришел адъютант, успел сказать Соколов. — В России нет медали для нижних чинов за войну с Бухарой. Изыщешь возможность поговорить с Милютиным? А то столько хороших людей рисковало жизнью… Можно их и поощрить.

— Сделаю, — сдерживая улыбку, ответил цесаревич.

После встречи с цесаревичем семья и Хмелёвы устроили мне настоящий допрос. Как прошла беседа, о чем разговаривали, в каком тоне, какие вопросы затрагивали, и все в таком духе.

Кое-как мне удалось удовлетворить их любопытство, причем не особо и обманывая. Я честно рассказал, что наследник интересовался Александрийскими гусарами и ходом военной кампании в Азии. А еще добавил, что Тургенев собирается написать брошюру о походе на Бухару. В общем, я от них отбился. А старший Хмелёв с тех пор стал посматривать на меня с этаким деловым интересом, в котором уважение сочеталось с мыслями о различных проектах под патронажем цесаревича Николая.

Вступительные экзамены в Академию я все же сдал. Всего было семь предметов, которые оценивались от 1 до 12. Поступление обеспечивала итоговая сумма от 70, и выше, баллов. Это значило, что оценка ниже десяти по любому из предметов сразу же ставила крест на амбициях молодых офицеров и отправляла их обратно в родной полк, готовиться ко второй попытки на следующий год. Если захотят, конечно.

История и астрономия прошли превосходно, а вот военную администрацию и геодезию, как и предполагалось, я едва не завалил.

Внушительные коридоры и залы Академии были полны офицеров. Нас здесь насчитывалось почти пятьсот человек. Такого разнообразия формы, наград и знаков отличия прежде видеть мне не доводилось. Люди в основном молчали, ожидая итогового решения. Кто-то кашлял, кто-то переговаривался с товарищами, иные кусали губы, а нашлись и такие, кто вышел на улицу и просто курил.

— Господа офицеры! Внимание! — раздался громкий уверенный голос. От говорившего меня отделяло несколько десятков человек, но я все же разглядел высокого и статного адъютанта. — Поручика Захарова Егора Петровича, капитана Изюмова Аполлона Харитоновича и штабс-ротмистра Соколова Михаила Сергеевича прошу следовать за мной.

Сердце застучало чуть быстрее. Пробираясь сквозь расступившуюся толпу, я вместе со своими невольными товарищами прошел по коридору. Интересно, куда нас позвали? Примут или откажут? В целом, страха не было. Нет никакого позора в том, что меня могут и не взять. Просто обидно терять год, вот и все. А так… Ну, ладно, прорвемся. Я же гусар, в конце концов.

Принимали нас по одному. Я зашел последним. Просторный кабинет был заставлен шкафами с книгами, картами на стенах, тяжелыми гардинами на окнах. За массивным дубовым столом расположились три внушительных человека. Их я уже видел на экзаменах и знал, кто они такие. В центре находился академик, известный астроном и тайный советник Савич Алексей Николаевич. Справа от него хмурился военный публицист генерал-майор Аничков, профессор кафедры военной администрации. А слева сидел профессор кафедры русской словесности Алексей Дмитриевич Гахалов.

— Штабс-ротмистр Соколов! — я щелкнул каблуками, вытянулся, сложив руки по швам и ожидая, чем все закончится.

— Вольно! — отрывисто бросил генерал-майор Аничков. Из всех присутствующий его физиономия выглядела наиболее сурово. И на меня он смотрел без особой симпатии.

— Мы вас вот по какому поводу вызвали, господин штабс-ротмистр, — негромко, но внушительно начал Савич. — Вы один из трех офицеров, чьи баллы формально позволяют вам пройти вступительные экзамены, но чьи знания, нас, здесь собравшихся, несколько тревожат. Двухгодичный курс Академии подразумевает значительное напряжение всех физических и душевных сил. Надо учиться. И тем офицерам, у кого за спиной есть крепкий фундамент, учиться будет легче. А вот ваш «фундамент» вызывает у нас некоторые сомнения.

— Возможно, штабс-ротмистру просто не хватило времени на соответствующую подготовку. Я уверен, он все наверстает в процессе учебы, — кашлянул профессор Галахов. Он мне еще на экзаменах понравился — спокойный, уравновешенный, очень умный и дружелюбный. — Так ведь?

Три пары глаз остановились на мне. В целом, диспозиция ясна. Как иной раз говорит Тельнов: справа болото, слева овраги, по центру неприятель, а прорываться все равно надо.

Отличие заключалось в том, что Галахов явно за меня, Аничков против, а вот тайный советник Савич колеблется. Может, стоит воздействовать на него? Или повременить?

Эх, была не была, где наша не пропадала! И я решил рубить с плеча правду-матку, оставив мысленное внушение на крайний случай.

— Как вам известно, с Азиатской кампании я сразу же отправился в Петербург. После заключения мирного договора с Бухарским эмиратом я, естественно, штудировал книги. Но времени мне не хватило. Твердо обязуюсь в ближайшее время исправить данное недоразумение.

Мой ответ произвел неожиданно благоприятное впечатление. И даже по лицу Аничкова скользнул намек на одобрительную улыбку. И я, уже почти решившийся применить мысленный посыл, остановился в последний момент.

— Хм… Какой маневр. Вот ведь гусар! — Аничков задумчиво покрутил ус и переменил позу, скрипнув сапогами.

— С таким апломбом он здесь не пропадет, — Галахов посмотрел на коллег. — Так что, господа? Разве России не нужны такие офицеры? Вы только посмотрите, что про него генерал Головачев пишет. Он с товарищами славные дела в Азии совершал. Почти подвиги.

— Так уж подвиги, — Аничков все еще колебался. Да и Савич как будто взвешивал меня на каких-то своих, моральных, военных или интеллектуальных «весах».

— Вот что, господа. Пожалуй, Алексей Дмитриевич прав. России и Генеральному Штабу нужны такие офицеры. Мы берем вас, Михаил Сергеевич. Но с одним условием — вы заполните свои пробелы в знаниях.

— Приложу все силы, — твердо и вполне искренне заверил я. На такой победной ноте собеседование закончилось, меня приняли в Академию Генерального Штаба.

Поначалу было немного неприятно чувствовать себя самым слабым, тем, кого взяли лишь по боевым заслугам. Но учеба двигалась, и я постепенно догонял по оценкам своих товарищей.

Нас разбили на классы по тридцать человек. Учились мы каждый день, кроме воскресенья. В субботу занятия были сокращёнными, до обеда. Проживали офицеры в городе, на съемных квартирах, у родственников или друзей, либо дома.

На курсе блистал великий князь Николай Константинович. Учился он лучше всех и по всем предметам был отличник. На него равнялись, его часто вспоминали, а преподаватели им гордились. Кроме всего прочего, он оказался первым из Романовых, кто поступил в Академию. И подобное льстило администрации.

Мы с ним оказались в разных классах и виделись редко. Глядя на него, на ум сразу же приходили мысли о феноменальных природных дарованиях, невероятной памяти и многосторонних способностях. Интересно, как он всем этим распорядиться?

Первые три месяца оказались по-настоящему тяжелыми. Ни на что иное, кроме учебы, я в это время не отвлекался. И даже день рождение свое не отмечал. Некогда, да и не с кем.

Родители уехали в Москву, Полина поступила в Мариинскую гимназию и перебралась в жилые корпуса. Я ей немного помог деньгами, но осторожно, чтобы сестренка не начала задавать вопросы, когда же брат успел разбогатеть.

Подарок цесаревича оказался весьма кстати. Теперь я мог чувствовать себя независимым. Мои военные трофеи из Азии можно было продать, но подобная деятельность среди офицеров не приветствовалась. Так что, располагая множеством дорогих вещей и необычных безделушек, я не имел возможности просто так их реализовать. Следовало придумать какую-либо схему. Это было долго, но так бы мне и пришлось поступать, не сделай наследник столь щедрого жеста.

Я еще не решил, что делать с такой суммой, но понимал, что ей стоит распорядиться с умом. Пока же, до появления соответствующих идей, деньги будут ждать своего часа. Благо, инфляция в Российской Империи практически отсутствовала.

Сначала я пользовался гостеприимством Хмелёвых. Они прекрасно ко мне относились, заверяя, что я никого не стесняю и могу пользоваться их гостеприимством сколь угодно долго. Но мне и самому было неудобно жить с ними, да и людей беспокоить не хотелось. Потратив некоторое время, я нашел приемлемый вариант и снял две небольшие, но чистенькие комнаты, договорившись с пожилой хозяйкой об оплате в сумме 45 рублей за месяц. Одна комната предназначалась для меня, а вторая для Архипа.

— Вы, наверное, и дам будете приглашать? — улыбнулась хозяйка, когда мы обговаривали последние условия. — Что ж, я понимаю, молодой офицер без дам жить не может.

— А вы против? — поинтересовался я. Пообщавшись с товарищам по учебе со второго курса, я уже уяснил, что главное — выдержать первые два-три месяца. Потом станет проще, тогда можно будет и о женщинах подумать.

Хозяйка права, меня наверняка будут посещать дамы. Офицеру не сложно их найти. А затем легкие интрижки стремительно, как у каждого гусара, переместятся в горизонтальную плоскость. Я не считал себя искусным сердцеедом, но и целомудренным ханжой оставаться не собирался. Женщины являлись неотъемлемой частью нашей жизни. Куда же без них?

— Нет, что вы, ваше благородие. Вы вправе поступать так, как вам заблагорассудится. Но если можно просьбу, то прошу вас, постарайтесь не шуметь.

— Постараюсь.

Решив самым благоприятным образом вопрос с проживанием, я вздохнул немного свободнее. Да и учебы пошла легче, появилось личное время. Хотя большинство из офицеров понимали, какой шанс дала судьба. И потому на кутежи мы не отвлекались, целенаправленно учась и имея в голове мысль со временем дослужиться до генерала.

Время до Рождества пролетело быстро. Оно было заполнено лишь учебой, да письмами семье и товарищам в Ташкент. Друзей в Академии у меня не появилось. Хороших верных товарищей было много, но не более. Я все чаще скучал по веселому Некрасову, бравому Тельновы и неунывающему Самохвалову.

Иной раз я выбирался погулять по городу. Компанию мне обычно составляли Звегинцев или Скалон. Их полки стояли в столице, так что мы встречались довольно часто.

В октябре на царской яхте «Штандарт» в Петербург прибыла датская принцесса Мария София Дагмар в сопровождении старшего брата Фредерика, двух сестер и родителей. Недалеко от Кронштадта их встречала военная эскадра в тридцать судов.

После торжественной встречи и двухдневного отдыха состоялось миропомазание и переход Дагмар в православную веру. Отныне она стала Марией Федоровной. А еще через день их с Николаем венчали. Событие стало знаковым для Петербурга. Город посетило множество членов правящих семей Европы, их родственники и свита. Зрители, зеваки и простой люд стекался в столицу со всех ближайших уездов и губерний.

Мне прислали особый именной билет. В нем указывались имена и титулы жениха и невесты, название церкви, где будет проходить венчание, дата, время и адрес, где состоится свадебный пир. Так же к билету прилагался поминутный распорядок всего дня и меню.

В 8 часов утра 21 залп пушек Петропавловской крепости возвестил о предстоящем торжестве. По традиции, царствующая императрица заехала за невестой и отвезла ее в своей карете в Зимний дворец. Потом туда приехал император и великие князья.

После завершения церемонии одевания, в 12 часов пополудни, началось торжественное шествие в Собор Спаса Нерукотворного в Зимнем дворце.

Великолепные кавалергарды выступали почетным эскортом царской семьи и самых почетных гостей. Гвардейские полки стояли стройными рядами на Сенатской площади. Звонкое «ура» практически не смолкало.

Попасть на церемонию считалось невероятной честью. Понятное дело, меня туда и близко не подпустили. Да я и не особо стремился, прочитав все подробности в газетах.

По окончанию бракосочетания все расселись в золоченые кареты, запряженные прекрасными скакунами, и отправились в Казанский собор. Там молодожены приложились к иконе Пресвятой Богородицы. Людей на улице было столько, что кареты и свита едва смогли проехать. Отовсюду слышались радостные крики и пожелания. Военные оркестры играли на каждом перекрестке. Улицы были засыпаны цветами, а между домов протянули длинные гирлянды. В воздух раз за разом взлетали гроздья праздничных фейерверков.

Про безопасность снова забыли. Во всяком случае, и сам император, и Николай с Марией часто оказывались на расстоянии вытянутой руки от простых людей. Хотя, сейчас подобное воспринималось в порядке вещей. Романовы не прятались от своих подданных.

Из Казанского собора вся блистательная кавалькада отправилась в Аничков дворец. Его окружила огромная толпа, которая около пяти часов громко аплодировала и не расходилась. Николай и Мария несколько раз показывались в окне, чем вызывали еще больший ажиотаж.

А в самом дворце в то время шел праздничный пир. Все действо проходило в трех залах. Нахождение в одном из них подразумевало степень приближения к царскому престолу. Мне выделили место среди дам, офицеров и чиновников в третьем зале. Даже такое, относительно далекое от царской семьи расположение, для большинства людей казалось неосуществимой мечтой.

Играла классическая музыка. Под высокими потолками сияли огромные хрустальные светильники. Горели тысячи свечей, за которыми постоянно следили лакеи. Идеально начищенный паркет казался произведением искусства. Увешанные орденами и лентами гости сидели на роскошных стульях. Дамы буквально сияли от обилия драгоценных камней. Кормили также по-царски — коньяк, шампанское, мальвазия, икра, рябчики, ананасы и все прочее, не менее изысканное и дорогое.

Николай надел красную парадную форму полковника лейб-гвардии гусарского полка. Что-то мне подсказывало, что будь мы с ним знаком чуть дольше и получи гусары Смерти статус гвардейцев, он бы щеголял в нашем мундире. Хотя, нет, вряд ли, словосочетание «гусар смерти» наверняка бы вызвало суеверное недовольство. Особенно в такой день.

Мария надела платье из серебряной парчи со шлейфом и мантией из горностая. В ее густых волосах сверкал диадема, а шею, уши и руки украшали королевские драгоценности. Выглядела она чудо как хорошо — веселая, свежая и красивая девушка буквально светились от любви и счастья. Гости единодушно решили, что молодые созданы друг для друга.

Когда стемнело, наступило время очередных фейерверков и салютов. Банкет и бал закончились глубоко после полуночи. Все прошло хорошо, без всяких неприятных последствий.

Наступило Рождество. Офицеров Академии отпустили на десятидневные каникулы. В один из дней мы встретились с Полиной и заглянули в гости к Хмелёвым, поздравив их со светлым праздником и принеся подарки — чай и вкусные конфеты «от Люке» в бомбоньерке[31].

— Христос родился! — дружно сказали мы с сестрой, переступая порог квартиры.

— Славим его! — не менее дружно откликнулась вся семья.

Застолье вышло теплым и веселым, а после него Алексей Константинович пригласил меня в кабинет «на сигару и рюмку коньяка».

Мы расположились около небольшого круглого столика, на котором стояли серебряные стопочки и бутылка «Курвуазье».

— Михаил Сергеевич, — кашлянув, начал Хмёлев, разливая благородный и благоухающий напиток. — У меня к вам разговор.

— Нет уж, Алексей Константинович, называете меня, как и раньше, по имени. Мы дружим семьями, я вас знаю с детства, и нам нет нужды в таких условностях, — перебил я его.

На самом деле, еще с августа, когда я вернулся после разговора с цесаревичем, Хмелёв стал смотреть на меня с этаким деловым расчётом. Он явно обдумывал какую-то идею и «созревал». И вот теперь, кажется, «созрел» окончательно.

— Хорошо, Михаил… Позвольте мне затронуть несколько интимную тему. О, я и в мыслях не имел проявить неуважение, просто… — он замолчал.

— Продолжайте, пожалуйста. Я же ваш друг.

— Спасибо, голубчик, — с признательностью сказал он и пожал мне руку. — Дело в том, что наше правление железной дороги имеет возможности и желание расширить свою деятельность. Мы хотим строить новые дороги, что будет весьма полезно и для России. Согласны?

— Согласен, — я не стал уточнять, что подобные начинания, как правило, оказываются «весьма полезны» и для тех, кто их осуществляет. — Я же простой офицер. Чем я могу быть вам полезен?

В целом, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, к чему в итоге подойдет беседа. Но я хотел, чтобы Хмелёв высказался до конца.

— Пожалуйста, не скромничайте, Михаил. Вы совсем не простой офицер. Я имею все основания полагать, что ваша встреча с цесаревичем Николаем Александровичем не ограничилась лишь одной беседой. Я прав?

— Прежде чем ответить, позвольте спросить, умете ли вы хранить секреты?

— Да, — ответ прозвучал быстро и взгляда Хмелёв не отвел. Я ему верил — во-первых, он друг нашей семьи. А во-вторых, и в самом деле по роду своей деятельности, будучи допущен до различных тайн, научился их хранить. Ну, а то, что он сложил два плюс два и сделал правильные выводы о моих взаимоотношениях с цесаревичем, выглядело вполне логично.

Хмелёв и родные видели, что уходя в Зимний дворец, я прихватил с собой прекрасные шахматы. Кому они предназначались с их точки зрения? Может и не самому цесаревичу, но явно кому-то из «приближенных». Тем более, меня видели в числе приглашенных гостей во время венчания Николая и Марии.

— Пообещайте, что будете молчать.

— Обещаю, Михаил.

— Хорошо. Я действительно иной раз общаюсь с наследником. Мы познакомились давно, когда я еще был корнетом, и с тех пор поддерживаем отношения.

— Так я и думал, — с облегчением выдохнул Хмелёв. Он улыбнулся и, казалось, мысленно покачал головой, добавив: «а ты не прост, я сразу понял».

Дальнейшая беседа не принесла никаких неожиданностей. Правление, которое представлял Хмелёв, выражало заинтересованность в строительстве новых железнодорожных дорог. Тем более, в газетах публиковались сведения, что полученное от аренды Аляски золото планируется потратить как раз на это направление. И Хмелёв хотел добиться, чтобы проект передали в руке той группе весьма не бедных людей, которых он представляет.

Деньги тут крутились огромные. Мои пятнадцать тысяч казались каплей в море. Но не деньги были нужны Хмелёву и правлению. Им был нужен цесаревич и его участие в проекте. А это всё: престиж, уважение, возможности, гарантии, новый уровень, если так сказать.

— Я готов поговорить с цесаревичем, но при одном условие, — я замолчал, а Хмелёв впился в меня взглядом. — Все должно быть честно и прозрачно. Хотя бы относительно честно. Если ваше правление хочет и дальше находиться под патронажем Николая Александровича, оно должно показать себя. У цесаревича на сей счет есть пунктик — все те, кого он удостаивает своего внимания, людьми должны быть благородными, искренними, правдивыми, думающими не только о себе, но и благе России. Если вас подобное устроит, то не вижу препятствий.

— Этого вполне достаточно. Мы принимаем такие условия, — Хмелёв собственноручно еще раз наполнил стопки. — Сами понимаете, Михаил, мы в долгу не останемся.

— Хорошо. Но я попрошу вас об одной маленькой услуге.

— Весь внимание.

— Отец и мама неоднократно говорили, что у вас есть связи по всей России. Вы долгое время жили в Казани, Москве, Нижнем Новгороде… Мне нужен человек — талантливый инженер или ученый, у которого имеются различные идеи.

— Какого рода идеи?

— Строительство мостов, электричество, телефон, телеграф, новаторство в оружейной сфере. Поищите?

— Хм, почему бы и нет? А когда сможете поговорить с цесаревичем?

— Когда получится, но постараюсь не затягивать. Но и вы должны понять, я не могу заходить в Аничков дворец в любое удобное мне время.

Мы посмеялись и вновь выпили по стопке прекрасного коньяка. Беседа прошла удачно. И теперь с Хмелёвыми меня связывают не только дружеские, но и деловые отношения.

В тот вечер мы с Полиной долго гуляли по Петербургу. В честь праздника я купил ей внешне неброское, но очень красивое платье.

— Я не могу его принять, Миша! — она нахмурила брови и постаралась меня урезонить. — Оно слишком дорогое. Теперь я и сама вижу, что гусары склонны к совершенно необдуманным тратам.

Но я ее строгого тона не испугался, лишь от души посмеялся.

— Еще как можешь! Рождество же! — а затем мы зашли в ресторан пообедать, съели по порции мороженого на десерт и прекрасно провели время.

— Жалко, что Мити с нами сегодня не было, — на прощание сказала сестра, когда я проводил ее к жилым корпусам гимназии.

— Ничего, еще посидим и с Митей, и с отцом и мамой, — заверил я. Поцеловав сестру в щеку, я проводил взглядом ее стройную фигурку, исчезающую в дверях.

А еще через несколько дней я наконец-то смог встретиться с цесаревичем. Мне было, что ему предложить. Кроме солидного предложения Хмелёва, имелось и еще кое-что. Дело касалось вооружения армии.

В настоящее время большая часть Европейских стран, такие как Великобритания, Северогерманский союз, Австро-Венгрия, Италия и Франция активно искали для своих войск подходящую винтовку и соответствующий патрон. Инженеров было много, все они предлагали свой продукт. Зачастую винтовку принимали на вооружение, а уже через год от нее отказывались.

Прямо сейчас в армии проходили испытания. По их результатам Россия собиралась закупить 6-ти линейную винтовку чешского оружейника Крнка, образца 1858 г. В Академии ходили слухи, что на вооружение ее примут уже в нынешнем, 1869 году.

Я ничего не знал о данной винтовке, ни плохого, ни хорошего, так как просто не интересовался подобными вещами в прошлой жизни. Но в газетах случайно нашел и еще кое-что — упоминание об американском полковнике Хайреме Бердане, который активно рекламировал свое творение. Несколько тысяч винтовок его конструкции находились на вооружении отдельных полков русской армии, но их особо не продвигали, а теперь и вовсе, решили сделать ставку на Крнка.

Меня буквально током пробило, хоть я ни разу не оружейник. Ведь винтовка Бердана — это знаменитая «берданка», которую будут использовать еще лет 80, до времен ВОВ.

И это было то, что нам нужно! Не стоит торопиться с Крнком. Есть смысл пригласить полковника Бердана в Россию, оценить его винтовку, модернизировать ее по возможности и запустить в производство. Тем более, он и насчет американских револьверов может что-то подсказать. Наверняка у него на примете есть модели, которые уже успели себя зарекомендовать во время покорения Дикого Запада.

Так что мне было о чем поговорить с Николаем.

Учеба продолжалась. Дни мелькали один за другим, недели превращались в месяц, а там и очередной сезон уже закончился.

В марте, на день именин, я подарил Архипу Снегиреву шикарную губную гармонику немецкой фирмы «Hohner» с солидной серебряной накладкой.

Архип давно мечтал о такой, но позволить себе не мог. Жалование рядового гусара даже на войне было меньше пятидесяти копеек в месяц. Другое дело, что денщикам жилось немного лучше, особенно если их господа время от времени помогали им деньгами.

— Ох, вашбродь, да что ж вы в такие расходы вошли? — Снегирев взял гармонику двумя руками, словно боясь, что она разобьется. Голос его дрожал от волнения. — Ни в жись вашей доброты не забуду!

— Пустое, Архип, ты заслужил. Вот вернемся в Ташкент, там и медаль получишь.

С тех пор я часто слышал, как Снегирев в соседней комнате играет на гармонике. Хотя привередливым барышням, которые время от времени осчастливливали меня своим вниманием, простенькая музыка не нравилась. Как метко заметила одна из них «она мешает сосредоточиться».

Семь раз я встречался с великим русским писателем Тургеневым. Правда, пока его великим не считали. Маститым, солидным, но не великим. Слава придет к нему чуть позже. Он подробно записывал мои рассказы, задавал наводящие вопросы и под конец так воодушевился, что не выдержал и воскликнул.

— Эх, была, не была, после ваших рассказов я теперь и сам намерен посетить Среднюю Азию. Что скажете, Михаил Сергеевич?

— Скажу, что генерал-губернатор Кауфман будет вам рад. Да и Бессмертные гусары.

Тургенев действительно уехал. Однако почему-то не в Азию, а в Баден-Баден, что в Германии, собираясь именно там закончить работу.

Из Америки пригласили полковника Бердана, который около трех недель демонстрировал военным свою винтовку. Комиссию не удовлетворила система откидного затвора. Бердан пообещал в кратчайшие сроки продемонстрировать вторую модель, уже с продольно-скользящим затвором, он как раз ее доделывал. Американец уехал к себе, ситуация на какое-то время подвисла в воздухе.

Зато все, что касалось железных дорог, двигалось весьма неплохо. Хмелёв может и имел какие-то подозрения насчет меня и моих взаимоотношений с цесаревичем, но держал их при себе. А что ему нервничать и волноваться? Мою репутацию поддерживал сам наследник, так что можно ни о чем таком не думать.

С моей подсказки Николай назначил правлению железной дороги встречу в Зимнем дворе. Там же присутствовал и министр путей сообщения Мельников Павел Петрович. В результате переговоров государство обязалось выделить определенную, весьма крупную, сумму на строительство новых дорог, Министерство должно подготовить соответствующие проекты, а правление брало на себя техническую часть — строительство.

Хмёлев, когда мы с ним встретились, едва ли не прыгал от воодушевления.

— Великие дела делаем, Михаил, — он с жаром пожал мне руку и долго благодарил за встречу с цесаревичем. Естественно, без вознаграждения я не остался. Даже странно немного, как быстро изменилась судьба. Еще три года назад я жил в провинциальном Чугуеве, влез в долги, а тут оказался буквально на коне. Но меня больше волновал другой вопрос.

— Алексей Константинович, вы мои деньги вложите лучше в будущую железную дорогу. И вы случаем не забыли о просьбе найти толкового инженера?

— Нет, не забыл. Я встречался с несколькими людьми, но на проверку они оказались таким мусором… В общем, подождите до осени. А деньги ваши я вложу, не сомневайтесь. Я даже расписку готов вам выдать.

Благодаря настойчивости цесаревича дело двигалось быстро. Уже в мае 1869 г. в ряде крупных газет появились статьи, что началась документальная и техническая подготовка к строительству сразу двух железнодорожных веток. Москва-Брянск-Киев-Одесса и Москва-Саратов-Оренбург. И это не считая Московско-Брестского направления, которое осуществлялось без нашего с Николаем участия.

В известной мне истории Российская Империя развивалась схожим образом. Но сейчас проекты начались лет на десять раньше.

Первый курс в Академии носил название «младшего». После сдачи экзаменов мы две недели провели в поле, проходя так называемую глазомерную съемку окрестностей Петербурга. В июле нас отпустили на каникулы, и я с чистым сердцем поехал домой, в Медвежьи Озера. За год я устал, и теперь просто хотел отдохнуть. Собралась вся семья — родители, закончивший третий курс Митя и Полина.

Хмелёв предлагал познакомить меня с председателем правления Рязановым с тем, чтобы я поехал с его семьей в их имение под Тулой, но я категорически отказался. Лучше провести свободное время с родными, да и Рязанову нет нужды знать мое имя и мою связь с цесаревичем.

За лето не произошло ничего необычного. Я писал друзьям, плавал и загорал на озере, ходил на охоту, делал зарядку и пробегал каждый день по три версты. И конечно, готовился к новому учебному году.

В конце августа отправился в Петербург. Началась учеба. В столицу вновь прибыл полковник Бердан, который привез образец новой винтовки. Назначили новые испытания.

Тургенев вернулся из Германии и предоставил на суд общественности солидный очерк на сто с лишним страниц «По горам и пескам Средней Азии». Он не удержался, и на титульном листе указал: «записки составлены на основе рассказов боевого офицера, непосредственно участника событий, изъявившего желание сохранить свое имя в тайне».

Брошюра оказалась написана великолепным языком, образно, ярко, и вызвала в столице, да и во всей России немалый интерес. Теперь люди хотя бы начали задаваться вопросами — где находятся Ташкент, Самарканд и Бухара, и что там делает русская армия. Но все же, Тургенев напрасно указал этого самого «боевого офицера». Ведь любопытные наверняка захотят приоткрыть тайну.

Хмелёв выполнил свое обещание и наконец-то познакомил меня со своим протеже. Им оказался отставной поручик с несколько странным именем Владимир Оттомарович фон Баранов. Я такого по прежней истории не помнил.

— Талант! Самородок! — хвалил его Хмелёв. — Настоящий инженер, тем более, честный, принципиальный и держит слово. Бывший военный, так что вы с ним поладите.

После таких рекомендаций, еще не зная Баранова, я уже проникся к нему некоторой симпатией. Встречу Хмелёв организовал у себя в квартире и, представив нас друг другу, оставил наедине в собственном кабинете.

— Итак, Владимир Оттомарович, мой друг господин Хмелёв уже рассказал вам обо мне? — я внимательно смотрел на высокого, гладко выбритого, с пышными усами, прямым длинным носом и твердым взглядом человека. Не так давно ему исполнилось тридцать лет.

— Да, Михаил Сергеевич, — поручик в отставке так же внимательно меня изучал. Кажется, его несколько смутил мой юный возраст. — Но прежде чем мы начнем, позвольте поинтересоваться вот о чем. Насколько я понимаю, вы боевой офицер, служите в 5-м Александрийском гусарском полку. Вы кого-то представляете или действуете от себя?

— Я представляю определенную группу людей, которая заинтересована в прогрессе России и техническом развитии ряда направлений.

— Могу я услышать их имена? А то все это звучит несколько расплывчато.

— Имена вы услышите. Но позже, если мы с вами поладим. Вы же приехали из Казани? Чем вы там занимались? Какие идеи мечтаете воплотить в жизнь?

— Хорошо, я вам верю… В настоящее время я разрабатываю проект газового освещения Казани. Так же намереваюсь наладить продажу газовых осветительных приборов собственного изобретения. Но есть у меня и еще кое-что… Первый в мире проект телефона! В Европе данное направление активного развития пока не получило, так что мы можем стать новаторами.

Я смотрел на отставного поручика и не мог поверить в удачу. И благодарить за нее следовало Хмелёва. Именно через его связи удалось познакомиться с Барановым. И как только он сумел найти такого инженера, да еще и в Казани?

Некоторое время я расспрашивал его о телефонах и всем, что с ними связано, а затем перешел к деталям.

— Господин Хмелёв дал вам прекрасные рекомендации, как человеку честному, слову которого можно верить. Так что сразу перейдем к делу. Что вам требуется для реализации своего проекта?

— Оборудование. Его необходимо закупить в Европе. Пятьдесят телефонных стоек, четыреста пудов толстой проволоки, пять тысяч изоляторов, четыреста катушек, столько же электромагнитных капсюлей[32], десять пудов тонкой проволоки и пять коммутаторов.

— То есть, вам нужны деньги?

— Да, именно деньги.

— Скажу откровенно, мне нравится ваш проект, Владимир Оттомарович, — я встал и прошелся по комнате. — С какой именно суммой вы готовы начать?

— Двенадцать тысяч рублей.

— Вы их получите, но под расписку, — решил я. Собеседник не мог скрыть удивления. Еще бы, молодой штабс-ротмистр, который располагает подобными деньгами и готов их тратить, неизбежно вызовет вопросы. — Но вначале я хочу получить от вас пошаговый план развития, смету и документы на оформление нашего будущего предприятия. Уставной капитал поделим таким образом: 51 % отходит мне, 49 % вам. Так же впоследствии вам надо будет патентовать все открытия и удачные инженерные решения. Это обязательные условия.

— Кхм… Все это несколько необычно и в чем-то даже обидно. Вы не находите? — он встал и смотрел на меня странным взглядом. Наверное, в его голове не укладывалось, что офицер способен таким образом вести дела, обговаривая их как какой-то купец. Кажется, Баранов думал, что просто получит деньги. А затем, радостно насвистывая увертюру, отправится их «осваивать» в самом комфортном для себя темпе.

— Владимир Оттомарович, что вы так взволновались? Мы же с вами затеваем серьезное дело, у меня есть обязательства перед моими товарищами. Естественно, мы хотим получить какие-то гарантии. Вы переживаете о том, не поступят ли с вами дурно, после того, как вы все организуете? Нет, не поступят, даю вам свое слово. Вы можете еще раз поговорить с господином Хмелёвым на тему, можно ли мне верить.

— Нет, что вы, Михаил Сергеевич, — он немного взволновался, решив, что обидел меня. Офицеры к собственной чести относились весьма щепетильно, и прямо сейчас мы могли и поругаться. — Просто мне надо подумать, — он потер лоб. — Вы так рьяно начинаете…

— Думайте.

Мы расстались. Но я знал, что фон Баранов никуда не денется. Для своих проектов ему нужны деньги. А деньги под телефон ему пока никто не даст — в России считают, что это большой риск и спорное предприятие. Вот через два-три года у него отбоя не будет от желающих войти в долю. Так что он вернется, и стратегию развития нашего товарищества принесет. Надо только для него название соответствующее придумать.

И действительно, через неделю фон Баранов предоставил подробный план и написав расписку, получил от меня двенадцать тысяч рублей. Новая фирма получила название «Держава». Имя выбрали исходя из принципа солидности, надежности, ориентированности на государство и царскую семью.

Правда, фон Баранов пытался протолкнуть что-то наподобие «Первое товарищество телефонных линий имени…» или «Санкт-Петербургский торговый дом всеобщей связи на паях». Подобное выглядело в порядке вещей и показывало, что в нынешней России еще плохо понимают, что такое точность и емкое запоминающееся название.

Рисковал ли я, вручая деньги малознакомому человеку и во многом надеясь на эфемерный успех? Возможно, в чем-то и рисковал, но успех был совсем не эфемерным, само направление казалось невероятно перспективным, план Баранова вызвал доверие, да и он сам произвел впечатление честного человека.

Мы выпили за успех нашего нового дела и Владимир Оттомарович незамедлительно приступил в работе. Купив билет, он сел на поезд и отправился через Варшаву в Германию заказывать необходимые материалы.

В октябре в Одессе открылась первая в России лечебница для туберкулёзно больных. Пост главного врача ожидаемо занял Пирогов. Одновременно с этим в семье Николая и Марии Романовых родился первенец. Мальчика назвали Михаилом. И что-то мне подсказывало, что имя связано со мной. Похоже, Николай решил показать, кому он обязан жизнью и как это ценит.

Петропавловская крепость приветствовала новорожденного залпом из множества орудий. В Аничков дворец потянулись министры, генералы и сановники, дабы засвидетельствовать свое почтение. Петербург гулял и праздновал. Как же, родился будущий император Всероссийский!

Осень закончилась, началась очередная зима. В Петербурге она была худшим временем года — пронизывающий ветер, сырой климат, морозы, которые часто сменялись оттепелью и прочие прелести погоды. Люди болели, кашляли и ругали климат. В общем, ничего хорошего.

В один из субботних дней Георгий Скалон заступил на дежурство в своем полку и компанию нам составить не смог. Пришлось ограничиться «усеченным» составом. Мы с Николаем заказали столик в «Дононе», расположенном на набережной Мойки, в доме 24. Спокойно сидели, курили, пили кофе и ликер, обсуждая, чем бы можно заняться вечером. На нас поглядывали. Как же, два таких молодых человека, а уж штабс-ротмистры, тем более, с наградами.

Звегинцев щеголял формой Кавалергардского полка — элиты Российской армии. Но и моя черная форма Александрийского гусара внушала жгучий интерес, особенно со стороны дам. Многие из них в душе жаждали «согреть и утешить» одинокого героя. Причем исключительно в те часы, когда надоевшего старого мужа нет дома.

Вечер был совершенно свободен. Хотелось использовать его с пользой. С другой стороны, почему бы и не погулять?

— Кутнем, Миша? — предложил друг. — Что еще делать в такую собачью погоду? Давай напьемся и к кокеткам. Есть некая мадемуазель Сабрина. Её многие прекрасно знают, несмотря на расценки.

Предложение мне понравилось. Но пока я больше поглядывал на столики, за которыми играли в шахматы. И чем дольше смотрел, тем сильнее и самому хотелось сыграть. Последние годы, несмотря на войну и учебу, я сильно продвинулся в шахматах. По крайней мере, так думал.

— Господа, позвольте представиться, — к нашему столику подошел высокий статный и красивый голубоглазый блондин в форме лейб-гвардии Семеновского полка. — Капитан Евгений Крицкий. С кем имею честь?

Мы встали и назвались, пожав руки. С любопытством оглядывая молодого гвардейца, я поинтересовался.

— Чем обязаны, господин капитан? — о двух знаменитых «потешных» полках Петра I, Семеновском и Преображенском, в столице, да и по всей России ходило немало рассказов и легенд. Гвардейцы считались доблестными, гордыми до невозможности, заносчивыми и очень ранимыми, прямо как институтские барышни. Как говорится, и дружили они до гроба, и стрелялись из-за сущего пустяка. Но Крицкий вроде бы на неприятности не нарывался.

— Обязаны тем, что я заметил, как вы наблюдаете за шахматистами. Сразимся? Здесь такая скука, что лишь партия с достойным человеком способна разогнать невскую хандру.

— Давно играете? — поинтересовался я.

— Порядочно, — он отмахнулся. — По сто рублей вас не утянет?

— Не утянет, — ставить столь большие деньги совершенно не хотелось, но и честь полка не позволяла отступить. На проверку это было не похоже, скорее капитан привык сорить деньгами и не знал им счета. Или таким образом он зарабатывал на жизнь? Да нет, вряд ли. Не выглядит семёновец серьезным игроком, да и поддал изрядно. И все же я его предупредил. — Прошу заметить, играю я не дурно. Так говорят мои полковые товарищи.

— Ерунда, — его уверенность ни на миг не поколебалась. — Но я ценю ваше благородство.

Мы потребовали доску. Вокруг стали собираться зеваки. Наш разговор услышали и несколько человек заинтересовалось. Я достал брегет, щелкнул крышкой и положил рядом, засекая время. Минувшим летом я изучил трактат Карла Яниша о шахматной игре. Прочитанные книги, изучение теории и частая, кроме последнего года, практика, давали мне ряд преимуществ. Когда-то именно шахматной игрой я планировал добывать себе некоторые средства. Сейчас подобное уже не выглядело столь актуальным.

Крицкому выпало играть белыми. Он лихо опрокинул в глотку стопку водки, улыбнулся и столь же решительно передвинул пешку на е4. Подумав, я ответил пешкой с5, решив разыграть Сицилианскую защиту. Мне она нравилась, так как позволяла успешно бороться не только за равенство, но и за перевес. Но тут имелся и подводный камень — стоило позаботиться о защите, чтобы не стать жертвой быстрой атаки.

Звегинцев оседлал стул и сел сбоку, невозмутимо покуривая и пуская колечки в потолок. В игру он не вмешивался и не мешал, позволяя сосредоточиться.

— Вот как? — искренне удивился оппонент. — Интересно!

Да, ему было интересно. В начале второй половины 19 века Сицилианка не считалась успешным дебютом для черных. Но чем дольше мы играли, тем реже улыбался Крицкий.

Вторым ходом он двинул пешку на c3, явно нацеливаясь на дальнейший размен и получения контроля над центром. Я ответил конем на f6. Не имея возможности вывести своего коня и защитить пешку, он просто двинул ее дальше, на e5, нападая на моего коня, которого я убрал на d5.

Ходил он быстро, решительно, думая меньше минуты. Капитан передвинул пешку на с4, вновь нападая на коня, которого я увел на b4. Бравый гвардеец, который увлекся атакой, выдвинул еще одну свою пешку, теперь на d4. Стало ясно, что игрок из капитана Семеновского полка так себе, и я с радостью ответил разменом пешек. Партия фактически закончилась, когда оппонент съел мою пешку ферзем, не заметив довольно простой ловушки. Я вновь взялся за коня и перевел его на с2.

— Шах! — и только тут семеновец с удивлением понял, что попал на тройную вилку — под ударом одновременно оказались ферзь, ладья и король.

В запале он отвел короля, а я с большим удовольствием взял ферзя, причем и коня не потерял. Фактически партия закончилась. Смысла играть после такого удара я не видел, но Крицкий сделал еще несколько ходов и уже затем, понимая, что ситуация становится лишь хуже, чуда ожидать не приходится, сдался и положил короля на доску.

— Браво! — сказал он. — Вы лихо отработали конем. Хороший маневр. Сразу видно бывалого кавалериста.

— Сокол без крыльев не взлетит, всадник без скакуна не поскачет, — со значением заметил Звегинцев. «Соколом» меня прозвали в Старой Школе, да и в полку иной раз так называли.

Сто рублей перешли из рук в руки, а Крицкий предложил выпить мальвазии за знакомство. Как видно, потеря денег его нисколько не расстроила. Тем более, я настоял и расплатился за ужин. Подобные жесты выглядели в порядке вещей, ничего необычного я не сделал, просто проявил щедрость. Но порядочно выпившему Крицкому она пришлась по душе. Он пожал мне руку и уже через минуту мы перешли на «ты».

— Какие планы, Мишель? — как и Некрасов, он называл меня на французский манер.

— Да никаких, — я переглянулся со Звегинцевым. Тот пожал плечами.

— Тогда прошу со мной. Я отправляюсь к своей кузине, Екатерине Олеговне. Наши отцы — родные братья. Сегодня вечером запланировано небольшое чаепитие. Правда, там будет ее бабка, вздорная старуха, но в остальном мы неплохо проведем время. Отправляемся?

— Удобно ли? — все же засомневался я.

— Еще бы! Очень удобно!

Так как вечер действительно оказался свободен, то раздумывать не имело смысла. Мы взяли кучера с коляской-ландо и поехали по скрипящему снегу на Сергиевскую улицу.

— Эх, не будь она моей кузиной, женился бы, не глядя! — откровенно признавался капитан по дороге.

— Такая славная девушка? — заинтересовался Коля.

— Более чем.

Мы остановились у доходного дома. Швейцар почтительно открыл дубовые двустворчатые двери. Крицкий пояснил, что квартира на престижном третьем этаже принадлежала старухе-княгине, которая души не чаяла в своей внучке. Внучка нашла к ней подход, но остальные члены семьи с вредной бабкой уживались с трудом.

Внутри богато обставленной прихожей мы сдали старому лакею шинели и фуражки, для порядка осмотрелись в большое зеркало из потемневшей бронзы и прошли в зал. Там собралось около десяти человек, мужчины и дамы, хорошо одетые и неспешно разговаривающие.

— Дядя, тетя, кузина, позвольте представить вам моих друзей, — подвыпивший Крицкий невероятно быстро повысил нас до статуса друзей. Он уверенно прошел вперед. Разговоры оборвались, присутствующие разошлись в стороны.

— Штабс-ротмистр Соколов Михаил. Штабс-ротмистр Звегинцев Николай, — представил нас Крицкий. — Мои родственники, князь Крицкий Олег Романович и его супруга, Елена Федоровна. Их дочь и моя кузина Екатерина.

— Добро пожаловать, господа, очень приятно с вами познакомиться, — внимательно оглядывая, князь по очереди пожал нам руки.

— Мы рады привечать друзей Евгения, — с милой улыбкой заметила хозяйка дома. Она говорила так естественно, что было практически невозможно расслышать легкую насмешку. Надо полагать, Крицкий частенько делал им «приятные» сюрпризы, приводя с собой различных товарищей.

Следом мы познакомились с их дочкой, гостями, имен которых я не запомнил и уже после отошли в сторону, к окну.

— Что-то ты не в духе, Катя, — несколько фамильярно заметил гвардеец, обращаясь к кузине.

— Еще три минуты назад я чувствовала себя превосходно, — на вид девушки было лет восемнадцать-девятнадцать. Я смотрел на нее и понимал, что никогда не видел таких лучистых голубых глаз. Она была хороша — стройная и грациозная, словно выточенная статуэтка, чистая здоровая кожа, легкий румянец на щеках, аккуратненький носик, длинные ресницы и чувственные губы. На подбородке виднелась ямочка, что свидетельствовало о воле и характере. Ямочки появлялись и на щеках, когда она улыбалась. На вечер девушка надела темное платье с турнюром и аккуратные туфельки, мыски которых изредка показывались из-под широкого и длинного, до пола, подола. Корсет стягивал тонкую талию, ткань подчеркивала грудь и бедра. Евгения она любила, но не особо уважала. И к нам, его новым друзьям, судя по двум быстрым взглядам, решила относиться так же — как к гуляющим, пьющим и недалеким офицерам. — Надеюсь, сегодня ты ничего не разобьешь и не испортишь нам вечер?

— Грубо, очень грубо, — капитан покачал головой и насмешливо фыркнул. — Признайся, тебе нравится, когда шумно и весело. Кстати, а где бабуля? Спит, поди?

— Устала и дремлет. Сегодня к нам приходил новый чтец, некто господин Брызгунов. Бабуля слушала его около двух часов и несколько утомилась.

— Княгиня обожает, чтобы ей читали всякий вздор, — Крицкий обернулся к нам. — И совершенно невыносима. То ей кажется, что читают излишне громко, то тихо, то нет выражения, то, наоборот, слишком много эмоций, а сцена подразумевает сдержанный пересказ, — он рассмеялся и взял с подноса бокал вина. — Угощайтесь, господа.

— Откажусь, — я покачал головой. Гусары умели пить, и я не собирался скрывать данный факт перед понравившейся девушкой. Но мне определенно захотелось показать себя чуть иначе. Пьяный и бесшабашный Крицкий балансировал на грани приличия, делясь семейными взаимоотношениями с совершенно незнакомыми людьми. И я видел, что Екатерине подобное не нравится. И по аналогии с кузеном нас со Звегинцевым она сразу же записала в прожигателей жизни.

— Вы музицируете? — я кивнул на стоящий в углу рояль.

— Иногда и по настроению, — я видел, что из вредности она говорит с некоторым вызовом.

— И поете? — поинтересовался Звегинцев.

— Исключительно по праздникам.

— Пойду, пожалуй, пообщаюсь с дядюшкой, — заметив, что разговор не клеится, развязно бросил Крицкий и отошел в сторону.

Разговор действительно не клеился. Я пытался разговорить девушку, раз за разом подкидывая новые темы: история, музыка, живопись (хотя и сам в ней ничего не понимал), последние книги. И хотя чувствовалось, что она много читает и при желании готова поддержать беседу, в тот вечер она явно тяготилась нашей с Николаем компанией.

Вечер закончился чаем и бисквитами. Старуха-княгиня так к гостям и не вышла. Евгения Крицкого оставили ночевать в квартире. Попрощались мы скомкано, но я сделал Елене Федоровне несколько комплиментов и добился главного — приглашения посещать их дом. А большего пока и не требовалось.

— Больно уж «колючая» наша новая знакомая, — заметил Николай, когда мы уселись в коляску. От разговоров поднимались облачка пара, но холода я не чувствовал. В небе светили звезды. — Я знаком с подобным дамским типажом. Они так себя ставят, что их мужья ходят по одной половине.

— А мне Екатерина Олеговна понравилась, — признался я. — А по одной половице ходят лишь те, кто и сам в себе не уверен.

— Значит, будешь посещать Крицких?

— Да, буду посещать. Начну планомерную осаду по всем правилам военной фортификации. А там посмотрим.

— Что ж, желаю удачи, — заметил Звегинцев. Сомнение в его голосе намекало, что он скептически относится к успеху моего плана.

Несмотря на желание цесаревича, близко сойтись с великим князем Николаем Константиновичем мне не удалось. Я был представлен ему, и только. Романов учился в другом классе, виделись мы не часто. Если князь и поддерживал с кем-либо отношения, то это были два-три офицера из его ближайшего окружения. Я был готов поспорить, что он обо мне почти сразу забыл, а лезть ему на глаза и набиваться в друзья не собирался. Хотя, может и стоило, учитывая мою способность.

Зато наметились некоторые подвижки с полевой кухней. У меня появился опыт, да и в Академии нашлись толковые военные инженеры, которым я показал свой проект. К тому же и Баранов нашел время и ознакомился с чертежами. В общем, теперь стоило вернуться в полк, подготовить новые образцы и вновь пройти испытания.

Имелось и еще одно крайне перспективное направление. А именно, ракетные станки. С моей точки зрения они отлично показали себя в Бухарском походе, хотя многие офицеры, такие как Тельнов, Оффенберг и Ухтомский думали иначе. Да и Кауфмана с Головачевом они не особо впечатлили. Но я-то знал, что за ракетами будущее! Правда, в данном направлении сделать ничего не удалось. Ракеты — не полевые кухни, тут требуются углубленные специфические знания, которых я был лишен. По уму требовалось найти толкового инженера, но такой пока не подвернулся. Тем более времени катастрофически не хватало. Так что ракеты подождут, хотя цесаревич вроде как обещал помочь и подходящего инженера поискать.

Два раза в Зимнем дворце проводился бал для высшей родовой знати, собирающий по полторы тысячи человек. Гофмаршальская часть высылала Академии пригласительные билеты, на двадцать и пятнадцать персон соответственно. Их распределяли среди лучших учеников. Я в их число не входил, так что торжественные мероприятия прошли без меня.

Во время учебы особой политической деятельности и вольнодумства среди офицеров не наблюдалось. Все служили Отечеству и царю. А командир Академии, генерал-лейтенант Леонтьев выразил нашу позицию весьма четко и удачно.

— Вы можете поддерживать какие угодно политические взгляды. Но прежде чем так поступить, снимите мундир. Будьте порядочными людьми. Нельзя одновременно служить царю и его врагам.

Испытания доработанной винтовки полковника Бердана прошли хорошо. Одним из требований стал калибр в 4,2 линии, который бы полностью соответствовал будущему пистолету. Американец требование выполнил. После чего Военное Министерство сделало заказ на 500 тысяч единиц, приступив к перевооружению армии. В пехотные полки начали поступать винтовки, а в кавалерийские части — карабины.

В тоже время, по рекомендации американца, прошли испытания револьвера Смит и Вессон образца 1869 г, так же калибром 4,2 линии. Именно им решили вооружать офицеров. Но так как процесс обещал несколько затянуться (одновременная замена винтовок и пистолетов по всей армии стала достаточно дорогостоящим процессом), то офицерам рекомендовалось покупать его на собственные деньги. По возможности, конечно.

Для настоящего времени револьвер считался весьма удачным, надежным и мощным, обладая барабаном на 6 патронов. Армия заказала его в количестве 200 тысяч.

Баранов развернулся хорошо. А когда узнал, кто именно стоит за мной, то дня три ходил, как мешком прибитый, ничего не понимая и отвечая невпопад. Уж не знаю, что он себе надумал, но ко мне стал относиться исключительно тепло и уважительно.

Успокоившись и уложив в голове внезапно открывшиеся перспективы, Владимир Оттомарович начал фонтанировать идеями и энергией, и уже в апреле выкупил подходящее помещение на окраине Петербурга. Так появилась единственная в России, уникальная экспериментальная мастерская по изготовлению телефонов.

В штат Баранов пригласил двух младших инженеров, плотника, металлиста (так называли тех, кто работал с металлом) и сторожа. Все, кроме сторожа и плотника являлись его давними проверенными знакомыми. Младших инженеров, так и вовсе, он выписал из Казани.

Вначале инженер установил связь между мастерской и квартирой в одном из домов на расстоянии версты. Получилось плохо, мешал шум и какой-то треск, а голоса едва слышались. Второй опыт, прошедший через две недели, во время которых Баранов дорабатывал конструкцию, оказался лучше, но все равно, вызывал вопросы. Третья попытка состоялась через месяц, телефоны разнесли верст на десять. Связь снова оказалась слабой. Владимир Оттомарович тяжело вздохнул и принялся доводить до ума свое детище.

Первые аппараты выглядели… своеобразно. Большие, громоздкие, весом в полпуда[33], оборудованные электросигнальным прибором, капсюлем Блэка и элементом Лекланжа, они представляли собой деревянную коробку, которую вещали на стену. В один рожок говорили, а другой подносили к уху. Баранов пока не смог совместить их в единую общую трубку, но зато окрасил в разные цвета, чтобы абоненты не путались. Диск и кнопки отсутствовали. Чтобы начать разговор, приходилось крутить специальную ручку индуктора, накапливая необходимый заряд. На другом конце провода трубку брала так называемая телефонная барышня, которая соединяла с необходимым номером.

Он постоянно торопился, желая показать общественности «сырой» телефон. Дескать, это должно помочь и привлечь внимание общественности. Мне с трудом удалось его образумить. Главным аргументов послужило то, что «Державе» желательно с первого раза заявить о себе внушительным успехом, показав «солидность» компании и продемонстрировать всему Петербургу полностью готовый продукт.

Отношения с Катей Крицкой развивались неспешно. При первой нашей встречи я не заставил ее сердце трепетать от любви. И теперь приходилось что-то придумывать. А так как она оказалась девушкой цельной, серьезной и обеспеченной, то всякие подарки и комплименты успеха мне бы не принесли. Следовало придумать что-то по-настоящему интересное.

— Скажите, Екатерина Олеговна, в чем вы видите смысл своей жизни? — как-то раз поинтересовался я. Мне редко когда удавалось остаться с ней наедине, подобный жест считался весьма интимным, но я всячески искал различные удобные возможности. Да и общение наше пока происходило исключительно на «вы».

В их доме я стал частым гостем. Родители Кати слепотой не страдали и прекрасно понимали мои мотивы. В целом, ко мне отнеслись достаточно спокойно, сделав намек, что я хоть и происхожу из хорошей семьи, но все же мне следует повысить свой статус. Получить, к примеру, подполковника, или два-три ордена.

В тот вечер мне удалось несколько минут побыть с Катей тет-а-тет.

— А вы в чем видите смысл жизни? Ответьте первым, Михаил Сергеевич, тогда и я скажу.

— Как по мне, смысл жизни для офицера заключается в трех вещах — служба своей Родине, честь и целенаправленные усилия в деле развития России и ее народонаселения.

— Поясните, пожалуйста, идею развития России, — в тот раз девушка впервые посмотрела на меня иначе, немного по-другому. И в ее голосе послышался пробуждающийся интерес. Первые два пункта моей жизненной программы звучали достаточно стандартно для большинства офицеров Российской Империи. Но вот третья часть выглядела необычной.

— Бог творит души, которые рождаются на Земле, чтобы прожить телесную жизнь. Прожить ее можно по-разному, потакая своим капризам и удовольствиям, зарабатывая миллионы или безвольно плывя по течению и сетуя на судьбу. Но есть и иной путь — реализовывать свои мечты и устремления, помогать людям, пытаться изменить что-то к лучшему.

— Вы сейчас не шутите? — на меня с немалым изумлением смотрели чудесные голубые глаза.

— Я абсолютно серьезен. Разве я похож на шутника? — и хотя я говорил правду, мне действительно захотелось немного пошутить, чтобы слова не звучали столь пафосно. Но я себя удержал. Что-то мне подсказывало, что в такой момент следовало не менять тона и оставаться серьезным.

— Да, на шутника вы не похожи, — ее взгляд остановился на Георгии 4-й степени. Казалось, что лишь сейчас она толком его заметила. — Простите мой эгоизм, Михаил Сергеевич, но я неожиданно поняла, что ни разу не спрашивала вас о том, как вы воевали в Азии. С чем вы там столкнулись? Тяжело ли вам пришлось? За что вы получили эти ордена? — тут она неожиданно сбилась и замолчала.

— Ордена я получил за службу. Шла война. Впрочем, куда лучше ее описал господин Тургенев. Вы разве не читали его книгу?

— Нет, — призналась она. Длинные сережки в ее розовых ушках качнулись из стороны в сторону.

— Так почитайте. Одно ваше слово, и завтра я принесу вам книгу.

— Принесите.

— Договорились. Так в чем вы видите смысл жизни?

— Это сложный вопрос. Пожалуй, я не смогу выразить его тремя-четырьмя фразами, как вы, — она нахмурила брови, замолчала, а затем решилась. — Обещаете не смеяться надо мной? Тогда я поделюсь с вами маленькой тайной.

— Обещаю.

— У нас под Тверью есть большое имение. Село Благовещенское. Вокруг него раскидано несколько деревень. Я хочу построить там школу для деревенских детишек. Папа и мама, не говоря про бабушку, плохо понимают мои мотивы, да и Евгений лишь посмеется, если я ему признаюсь в своей мечте… А что вы думаете?

— Думаю, что это лучшее из того, что я слышал за последнее время. Вы — умница, Екатерина Олеговна, и большой молодец. Если бы хоть десять тысяч богатых человек в России имела схожие мысли, то жизнь могла измениться за десять лет.

Она слушала мои слова и невольно покраснела от удовольствия. Казалось бы, ну что такого необычного она сказала? Подумаешь, школа для детишек. Но учитывая ее возраст и происхождение, все не выглядело так уж наивно. Сначала школа, потом больница, затем, к примеру, какое-нибудь общество защиты матери и ребенка, акушерские курсы, газета на соответствующие темы. Обычно так и начинаются хорошие добрые дела.

В тот день между нами что-то проскочило, какая-то искра или понимание. Общность взглядов. И именно тогда я впервые поцеловал ей руку.

Естественно, у Кати Крицкой имелись поклонники. В их дом частенько заходили гости. Некоторые из них оказывали ей знаки внимания. В большинстве своем они не вызывали моей тревоги, но два человека чем-то занимали молодую княжну.

Первым, как ни странно, оказался Петр Брызгунов, чтец старухи-княгини. Он происходил из захудалого дворянского рода, но был очень умен и терпелив. В Петербург Петр прибыл из провинции с твердым желанием выбиться в люди.

Вторым выступал товарищ Евгения Крицкого — высокий и статный блондин, граф Ростислав Достацкий. Внешне он казался невероятно красивым и обаятельным человеком, да и его ум внушал уважение. Но основным козырем Ростислава считался голос и слух. Он прекрасно пел, и когда расходился, то дамы чуть ли не теряли голову.

Мне хотелось бывать в доме Крицких чаше, но чаще не получалось из-за учебы. Приближалось лето. Случалось и так, что я по две недели не видел Катю.

Начались экзамены. Военная статистика, съемка и геодезия традиционно не являлись моей сильной стороной, но по политической истории, русскому языку и еще парочки предметов я был хорош.

Неожиданно я чуть не провалил экзамен по военной истории. Из билета мне досталась битва под Аустерлицем 1805 г. между Францией с одной стороны и Россией и Австро-Венгрией с другой. Прослушав некоторое время, профессор Каретов прервал меня.

— Опишите положение сторон на 12 часов дня.

Мне казалось, что никакого особого перелома на тот момент не наблюдалось, и я невольно сбился. Как я не описывал ход битвы, Каретова ответ не удовлетворял.

— Точнее, пожалуйста, — смотря поверх моей головы, два раза повторил он.

Наконец я вспомнил, что к этому моменту часть войск союзников было отброшена к прудам, и вышла на лёд, по которому Наполеон приказал стрелять из пушек. Восстановив ключевую деталь, я встряхнулся, и дальше пошло легче. Каретов больше трудных вопросов не задавал.

Второй год в Академии назывался «старшим». После успешной сдачи экзаменов нас еще раз вывезли в поле, где мы две недели решали различные тактические и стратегические задачи, проводили топографические съемки.

Офицеры, окончившие Академию по 1-му разряду, получали следующий чин. Те, кто прошел по 2-му, выпускались тем же чином, а по 3-му в Генеральный Штаб не переводились. Первые десять учеников по итоговым оценкам имели право на назначение в Петербургский военный округ. Также им выдавались золотые и серебряные медали.

Я закончил Академию по 2-му разряду. Ни медаль, ни очередное воинское звание, ни различные премии за блестящее освоение тех или иных дисциплин мне не полагались. Но зато теперь я числился офицером Генерального Штаба. Передо мной открылась прямая и широкая дорога.

Офицеры выпуск отмечали шумно. Тем более, самые успешные, включая великого князя Николая, получили очередное воинское звание. После официального банкета и бала в стенах самой Академии был снят главный залов в «Новопалкине», на углу Невского и Литейного проспектов.

Ресторан выглядел как музей. Высоченные потолки, лепнина, внушительные окна, выложенный мозаикой пол, хрустящие белоснежные скатерти, сверкающие приборы и безупречно вышколенные официанты.

Ужин прошел превосходно. Беспрерывно раздавались тосты за будущую службу, за грядущие победы России и за боевое братство. И хотя друзей в Академии я не приобрел, со многими из них установились хорошие товарищеские отношения. А в будущем все это неизбежно пригодится.

Выпуск состоялся, но учеба не закончилась. С 1869 г. для совершенствования практических навыков будущих генштабистов был учрежден дополнительный курс, который длился шесть месяцев. Таким образом, успешно сдав экзамены в июне, я продлил свое нахождение в Академии до конца года.

На дополнительном курсе каждый из нас разрабатывал три темы: по военной истории, по военному искусству и по стратегии. По итогам разработки тем слушатели делали краткие доклады перед специальной комиссией, после которых получали итоговые баллы, как за письменную тему, так и за устный доклад.

Владимир Оттомарович практическим месяц не вылезал из мастерской, осунулся, похудел, но зато получил вполне удовлетворительный результат, Баранов наконец-то закончил телефонный аппарат, который мы назвали «Державный». Телефонный кабель протянули по крышам домов. Там, где такая возможность отсутствовала, пришлось устанавливать деревянные столбы. Жители наблюдали за рабочими и инженерами и ничего не понимали. Поползли противоречивые слухи.

27 июля 1870 г. состоялся судьбоносный звонок между Аничковым дворцом и Зимним. Цесаревич Николай Александрович поздравил с именинами свою матушку, императрицу Марию Александровну.

Что творилось в тот день, и в последующую неделю в Петербурге, словами не передавать. Толпы зевак жадно ловили новые слухи. Как же, в России осуществили первый в мире телефонный звонок! Качество звука оказалось приемлемым, собеседники слышали друг друга, хотя и с некоторыми помехами. Практически все газеты писали о чуде и о невероятном техническом прорыве. Баранова завалили поздравительными письмами и телеграммами. Причем писали и из-за границы. Царская семья официально заявила, что теперь «Держава» — поставщик двора, и что в ближайшее время фирма установит подобные телефоны для всех членов царской семьи.

Акции и стоимость «Державы» за двое суток подскочили на тысячу процентов, и продолжали расти. Заказы посыпались со всех сторон. Сразу появились желающие войти в долю и «помочь». И не будь у Баранова такой влиятельный покровитель, как цесаревич Николай, его бы моментально перекупили. А так он ходил с гордо поднятой головой и на все предложения отвечал, что его предприятие ни в чем не нуждается.

Наследник подсуетился и протолкнул Высочайшее утверждение «Об устройстве городских телефонов». Его направили в Кабинет Министров. Фактически в России появилось новое ведомство.

Прямо сейчас аппараты «Державные» могли себе позволить исключительно состоятельные граждане. Само устройство стоило 60 рублей, а абонентская плата в год составляла 250. И это при том, что дорогая шуба в престижном магазине в центре Петербурга обходилась в 65 рублей.

Баранов перенес контору на Большую Конюшенную, в четырехэтажный дом Жадимировского. Место считалось одним из фешенебельных районов столицы. «Державе» сдали в аренду несколько просторных комнат, а нанятый художник нарисовал внушительную и в чем-то даже симпатичную вывеску. В газетах появились объявления об оказании услуг по установки телефонов. Желающих оказалось так много, что пришлось срочно расширять штат — набирать рабочих, бухгалтеров, девушек, которые сидели на коммутаторах и соединяли клиентов, и всех прочих.

Наметился дефицит материалов. Баранов отправился в Германию оформлять новый заказ, но мы с ним понимали, что переплачиваем лишние деньги. По уму требовалось заложить небольшой заводик по производству хотя бы некоторых из необходимых деталей.

Номера пока присваивались четырехзначные. Кроме царской семьи, «Державный» телефон захотели поставить себе министры и главы ведомств, руководители правления банков и железных дорог, а также самые влиятельные и богатые люди. Хмелёв получил его одним из первых и очень гордился этим фактом. Я хотел «осчастливить» и Крицких, но затем передумал — моего бы жеста не поняли, он поставил бы их семью в неловкое положение.

Иметь такой телефон дома стало модно и престижно, он стал синонимом преуспевающей и уважаемой семьи.

Дополнительный курс закончился перед Рождеством. По сравнению с летними экзаменами, особых трудностей он не вызвал. И теперь я облегченно вздохнул. Учеба в Академии закончилась. На сей раз окончательно.

Вместе с Полиной мы направились в гости к Крицким. Я хотел помочь сестре немного развлечься, тем более, рассчитывал, что две девушки могут подружиться. Таким образом, у меня появится возможность знать, что происходит вокруг Кати.

— Право, Миша, удобно ли принять их приглашение? — сомневалась Полина, пока мы усаживались в ландо. Сестра выглядела мило — шубка, изящная меховая шапочка, манто и сапожки делали ее похожей на какую-то иностранку.

— Конечно, удобно. Крицкие — прекрасные люди, а я неравнодушен к Екатерине Олеговне. Думаю, она тебе понравится.

Полина знала о моем увлечении. И если я к нему относился серьезно, то и она заняла схожую позицию.

В доме Крицких было шумно и весело. Гостей собралось человек тридцать, не меньше. Здесь же находился и Евгений, и Петр Брызгунов, и Ростислав Достацкий. Его сильный голос доносился через две комнаты.

— Михаил Сергеевич, мы рады вас видеть, — нас встречала хозяйка дома, Елена Федоровна. Я быстро представил Полину. Сестра произвела приятное впечатление. Парочка офицеров, включая Евгения, так и вовсе, явно ей заинтересовались.

Главное, что нашему визиту обрадовалась Катя. На праздник девушка надела замечательное бежевое платье, которое удачно сочетались с ее волосами и глазами.

— Моя сестра, Полина Сергеевна. Надеюсь, вы подружитесь, — со значением добавил я, представляя их друг другу.

Поначалу девушки чувствовали себе скованно. Да и мой тон казался несколько фамильярным, подразумевая основания, которые Крицкая мне еще не дала.

Около часа продолжалась обычная светская беседа. Говорили гладко, красиво, но глубокие и важные темы не поднимались. Мне подобное не особо нравилось, такие разговоры казались пустым времяпровождением. То ли дело наши офицерские пирушки! Там веселье, и шутки, и забавные рассказы. Да и пари иной раз заключались совершенно дикие.

Но зато во время таких разговоров я мог любоваться Катей и её игрой на рояле. Она часто зачесывала назад свои гладкие волосы, а приподнятые уголки губ придавали ее лицу слегка высокомерное выражение — так она показывала недовольство. В те же моменты, когда она задумывалась, то становилась отстраненной и напоминала суровую римскую богиню. Но в остальное время Крицкая и выглядела милой, и являлась такой на самом деле. Играть на публику она не любила.

Вечер прошел хорошо. Не считая Достацкого, конечно. Когда он начал петь какую-то арию, я сумел увести Катю и поговорить с ней в одной из свободных комнат.

— Через четыре дня я уезжаю в Москву, а оттуда направлюсь в Ташкент, Екатерина Олеговна, — напомнил я. — Мне очень жаль вас покидать.

Она стояла молча, наклонив голову, перекручивая на пальчике перстень и не поднимая глаз. От нее тонкой нотой пахло цветочными духами.

— За прошедшее время вы стали мне дороги. Могу ли я рассчитывать на вашу симпатию? — мой вопрос звучал не только настойчиво, но и преждевременно. Но как сказал Илья Репин — военные быстро и храбро женятся. Прямо сейчас жениться я не собирался, просто хотел внести некоторую ясность. Стоило ли мне изводить себя, находясь за тысячи верст? Лучше сейчас услышать твердое «нет», чем потом мучатся несколько месяцев без всякого толка. К тому же и Катя не была полностью свободна. Ее бабка, несносная старуха-княгиня, обладала внушительным личным состоянием и могла завещать его кому угодно. Она завещала его внучки, но с тем условием, что та не выйдет замуж до 21 года. Так вредная старуха пыталась удержать рядом с собой хоть кого-то, кто мог ее терпеть.

— Можете… — ее ответ прозвучал еле слышно, она говорила шепотом и густо покраснела.

— Катя! — я наклонился и поцеловал ее в щеку. Глаза девушки испуганно расширились, она перевела взгляд на закрытую пока дверь комнаты. Но меня не оттолкнули. Следовало продолжать атаку. Приподняв её подбородок, я поцеловал княжну в губы. Она ответила нежно, но неумело, и сразу же отстранилась, глубоко вздохнув.

— Сюда могут войти, — напомнила она.

— Верно. Но теперь я поеду в Азию, зная, что меня здесь ждут, — я не удержался и еще раз быстро поцеловал ее в щеку. — Я буду тебе писать.

В залу я вернулся один, Катя пришла чуть позже, предварительно заглянув к себе в комнату и немного успокоившись. Тот Рождественский ужин я запомнил надолго. Мне все казалось каким-то волшебным, сияющим, чистым.

В России в те времена было не принято делать девушкам слишком дорогие или личные подарки. Так что мои бухарские безделушки остались дожидаться лучшего часа. Я не постеснялся бы преподнести ей колье или кольцо, но подобный жест скомпрометировал бы прежде всего Катю. Поэтому перед отъездом я подарил ей альбом для творчества, в обложке из прекрасно выделанной козьей кожи. А она тайком передала мне свою фотографию, сделанную в фотоателье «Светопись». С ее стороны это был весьма смелый жест.

Перед тем, как покинуть столицу, я долго беседовал и с Хмелёвым, и Барановым, обсуждая наше общее будущее.

В Петербург из очередной поездки возвратился Дмитрий Пашино. Удивительный он был человек! Ученый, путешественник, археолог, писатель, дипломат, этнограф, переводчик и педагог. А еще тесно сотрудничал с военной разведкой, но об этом знало всего несколько человек. Пашино обдумывал идею организовать в столице газету «Азиатский вестник». Мне он подарил свою книгу «Туркестанский край» с подписью и пожеланием доброго здравия и верных друзей. А я вручил ему деревянную лакированную коробку с револьвером «Смит и Вессон», патронами и всем необходимым для ухода за оружием.

Встретился и с цесаревичем. Романов не считал нужным скрывать недовольство. Наследник желал видеть меня в собственной свите. И хотя подобное было не только великой честью, но и давало ряд преимуществ, я снова отказался.

— Я продолжу служить в рядах Бессмертных гусар, Николай. И отправлюсь в Азию. Через полтора года начнется Хивинский поход. Он предоставит мне необходимые возможности.

— Как-то у тебя все просто выходит.

— А что усложнять? Жизнь не так проста, как кажется, она гораздо проще!

— Хорошо сказано. Я запомню… Что ж, поезжай, — сомнения в голове Романова никуда не исчезли. Мы с ним долго беседовали в тот день, обсуждая различные нюансы. А под конец снова сыграли в шахматы.

— Я не могу сказать, сколько денег сумела сэкономить Россия благодаря твоим советам. Но твой вклад оказался весьма велик. За один лишь телефон вам с фон Барановым можно смело давать графское достоинство, — отметил цесаревич. — Но подарок тебе я хочу преподнести от себя, от души. Возьми, пригодится, — и он вручил мне золотой портсигар. — Он хорошо будет сочетаться с твоим брегетом.

— Спасибо, — я не стал отказываться и говорить, что недостоин ничего подобного. Достоин, и еще как. Хотя, наверное, за минувшее время мне можно было сделать и больше.

— Возможно, если император не станет возражать, то и я через год доберусь до Ташкента, — поделился планами мой друг.

— Приезжай, конечно. Ты же должен знать, как живут твои Азиатские подданные.

Мы с Архипом сели на поезд. Хмелёв забронировал для меня место в 1-м классе, и за билет я не платил. В Москве провел последнюю неделю из положенного отпуска. А затем отправился на восток, по уже известному маршруту — Саратов-Уральск-Оренбург. Жаль только, что «чугунку» в том направлении только начинали строить.

Оренбургские степи занесло снегом, ударили морозы. Казалось, мы никуда не едем, а стоим на месте, так вокруг все было однообразно и скучно. Простывшие верблюды кашляли, киргизы напевали свои заунывные песни, поземка заносила дорогу, а по ночам выли волки. Правда, путники на тракте стали встречаться чаще.

Кутаясь в медвежью шкуру, я думал о Кате, о своей жизни, друзьях, гусарах Смерти и о будущем. Что готовила мне судьба? Да и моя способность… Почему я использую ее так редко? Может, имеет смысл попытаться хоть кого-то сделать чуть лучше, внушив мысли о совести, честности, сострадании? Ответа я не знал, но что-то подсказывало, что нельзя без весомого повода влезать в чужие судьбы. Человек имеет право на свободу воли. В том числе он имеет право совершать ошибки и набивать себе шишки. И я окончательно для себя решил, что воздействовать на людей буду лишь в самых крайних, можно сказать, критических, моментах. Или тогда, когда от влиятельного человека зависит судьба других или благо страны.

До Ташкента добрались в конце февраля. Высадились на почтовой станции. Отдав распоряжение насчет багажа, я взял извозчика и проехал по городу. Снегирев сидел рядом с кучером.

За минувшие два с половиной года Ташкент изменился. Генерал-губернатор Кауфман показал себя талантливым администратором. Появились новые здания и целые кварталы, на улицах стало немного чище и спокойней. По крайней мере, так мне показалось. На встречу попадались не только мусульмане и евреи, но и люди в европейских костюмах и русской одежде. Раньше их было меньше. Вечерело, на город опускались сумерки. Несмотря на зимний месяц, в воздухе уже чувствовалось приближение весны.

Там, где раньше стояла временная казарма Александрийских гусар, теперь возвышалось основательное кирпичное здание.

— Ваше благородие, с возвращением! — первым меня приветствовал вахмистр Нерон Давыдович. Он и еще несколько гусар как раз откуда-то возвращались. Судя по их красным лицам и чистой одежде, они посещали баню.

— Рады вас видеть, ваше благородие! Как добрались? — послышались многочисленные голоса.

— Козлов! Петрушин! Агафонов! — обрадовался я старым товарищам. — Как вам служится, люди[34]?

— Согласно должности, я в полном порядке, да и остальным грех жаловаться, — солидно и неспешно ответил Цезарь. — А что, ваше благородие, вы снова разведывательным отделением будете командовать? Хорошо, чтобы так оно и было. Мы с вами где хошь готовы воевать!

— Посмотрим. А что офицеры? — спросил я.

— Так это, недавно ведь открыли новый офицерский клуб. Значится, все господа там, — быстро ответил Петрушин. Он всегда ловко соображал, и в бою, и в разговорах.

— Ясно. Что ж, ребята, повезло вам, первых я вас встретил. Вот, возьмите, выпейте за моё здоровье, — я дал Козлову три рубля.

— Премного благодарен, храни вас Бог! — вахмистр расплылся в улыбке, от чего его разбойничья рожа приобрела какое-то непонятное, одновременно добродушное и суровое, выражение. Его товарищи хором выразили свое полное удовлетворение.

Дежурный, им оказался молодой корнет Юлианов, которого раньше видеть мне не доводилось, подтвердил, что все офицеры в клубе. Туда я и направился. Со мной, чтобы показать дорогу, корнет отправил одного из гусар. Снегирев остался в казарме.

В Азии темнело быстро. По улицам мы пробирались чуть ли не ощупью. С ближайшего минарета слышался протяжный азан — призыв муэдзина к вечерней молитве.

Клуб так же был новый, построенный «глаголем» — так тогда называли форму, схожую с буквой «Г». В окнах уютно горел свет. У коновязи виднелись силуэты четырех лошадей, в стороне стояла повозка.

— Мишель! — первый меня заметил Некрасов, едва я переступил порог и оказался в общем зале. Офицеры лишь начали собираться. Это было легко определить. К полуночи в любом офицерском клубе любого города обычно так накурено, что табачные волны напоминали кисейные занавески. А сейчас воздух казался относительно свежим. У буфетной стойки стояли два чисто одетых денщика и несколько нанятых официантов. Блестело стекло фужеров и рюмок. Внушительный, на ведро, самовар, начистили до зеркального блеска. Смех и гул голосов заглушал все прочие звуки. Доносились запахи одеколона, жареного мяса и вина. — Мишель приехал, чертяка ты наш героический! Как же я рад тебя видеть!

Некрасов подлетел и сгреб меня в объятья. Самохвалов схватил за руку и с жаром принялся её трясти. Эрнест Костенко широко улыбался. Подходили друзья, товарищи, другие офицеры. Поднялась кутерьма, а Тельнов первым делом сунул мне рюмку с водкой.

— Выпей с дороги и скажи тост, Миша! — велел он.

Я оглядел собравшихся. На меня смотрело три десятка глаз, не считая нижних чинов и лакеев. На многих лицах читалась дружба и симпатия, кто-то смотрел с любопытством, а новички пока еще не определились, как им со мной вести. И даже «кислая» физиономия Льва Горлова казалась не такой уж противной.

— Мы, гусары, существа ранимые, кривоногие и прямоходящие! Так давайте сами за себя и выпьем! И за наш великолепный полк! За Бессмертных гусар! За Кара Улюм!

— Ура! — послышался рев, от которого задрожали стекла.

— А как там поживает поручик Ржевский? — закричал Самохвалов.

— Лучше всех! Стал недавно полковником, но так увлекся празднованием, что под утро вновь очнулся поручиком. О нем после, господа.

Первым делом я нашел полковника Оффенберга и доложил о приезде.

— Весьма рад твоему возвращению. Весьма! — сказал барон, пожимая мне руку. — Отдыхай, ешь, пей. Завтра я приму твой официальный рапорт.

Мне всегда нравилось, что у нас нет ненужной бюрократии и формализма. Подобное отношение импонировало мне с первых дней, со времен покойного ныне полковника Дики. Боевое братство, честь и доблесть превыше всего. Все остальное — ерунда.

Здание офицерского собрания выглядело чистым и ухоженным не только снаружи, но и изнутри. Здесь имелись комнаты для игры в карты, бильярдная, буфет, зал для танцев, гостевые номера для приезжающих офицеров и гостей полка, общая столовая, дамские будуары для офицерских жен, где те имели возможность переодеться и попудрить носики.

Экскурсию проводил Некрасов, радостно повисший на моем плече. В свободной руке он держал бокал с портвейном.

— У, Мишель, новостей целая гора! Тельнов женился, князь Ухтомский женился, Седов женился, Колычев женился. Прямо эпидемия какая-то! Зато у нас теперь великолепное собрание. Ершов привез в Ташкент маменьку и младшую сестру, прочие ограничились супругами. У нас ныне весело, дамы собираются по пятничным и субботним вечерам. Днем музицируем, выбираемся на природу, чистим ногти и бреемся, — он захохотал и отхлебнул портвейна. Он попал ему не в то горло. Друг принялся кашлять, сопеть и хрипеть, а от напряжения на глазах у него выступили слезы.

— Не вздумай помирать у меня на руках, нам еще Азию завоевывать! — я постучал его меж лопаток. — И не ослабляй поводьев, дальше скачи.

— Веселов получил полковника и вышел на пенсион. Ныне вместо него князь Ухтомский. Голиков удачно женился на купчихе с миллионным состоянием и оставил службу. Командир 3-го эскадрона теперь Седов. Помнишь, как он тигра подстрелил? У нас два новых поручика и три корнета, осенью прибыли прямиком из Старой Школы! Хорошие товарищи, но, в сущности, они еще дети, — Некрасов говорил с таким великолепным апломбом, словно самому ему исполнилось уже лет сорок, и он успел поседеть.

— Ну, а ты как, Андрюша?

— Превосходно! Чувствую себя как жеребец-трехлетка. Кровь играет, душа поет, девки пляшут! Орден новый получил… Но это вздор, про себя рассказывай!

В тот вечер мы долго сидели и вспоминали старые денечки. Илья Самохвалов взял гитару и принялся перебирать струны, напевая романс «Вечерний звон». Затихли посторонние звуки. Даже игроки на бильярде перестали стучать шарами. После буйного веселья офицеры решили немного погрустить.

Находясь среди товарищей, я чувствовал некую связь, что незримо объединяла наши сердца и души. Правильно я сделал, что не стал слушать цесаревича и вернулся в родной полк. Здесь мое место, устал я от столицы.

Утром следующего дня, я хоть и чувствовал себя крайне паршиво, отправился к полковнику Оффенбергу. Началась служба. Мне торжественно вручили медаль «За Бухарскiй походъ 1868». И Архип ее получил. Говоря откровенно, она вручалась абсолютно всем, кто принимал участие в той славной кампании.

А еще через день меня вызвали к офицеру Генерального Штаба Дмитрию Николаевичу Шафгаузену-Шёнбергу-Эк-Шауфусу. За то время, что мы не виделись, он успел стать полковником и получил Анну 2-й степени.

— Вы теперь офицер Генерального Штаба, Дмитрий Сергеевич! Я вас поздравляю! — сказал он, пожимая мне руку.

— Благодарю!

Шауфус некоторое время слушал последние столичные новости, касающиеся нового оружия и Академии. Его заинтересовали перспективы применения телефонов в армии, но пока до подобного было далеко. А затем полковник подозвал меня к обитому зеленым сукном столу. Там, в окружении чернильниц, журналов, папок, линеек и карандашей лежала десятиверстная карта Средней Азии.

— Вот оно, наше поле боя, — задумчиво произнес разведчик. — О вас мне писал господин Пашино. Рекомендовал к серьезной работе. Да и сам я склоняюсь к подобному решению, учитывая ваши личные качества и Академию за плечами.

— Слушаю вас Дмитрий Николаевич. Я с радостью послужу на благо России.

— Иного ответа я от вас и не ждал, — он прихлопнул рукой по карте и поднял голову. — Так что, Михаил Сергеевич, готовы ли вы сыграть?

— Сыграть? И в какую игру?

— В Большую Игру! Ее еще называют Войной Теней. Мы с вами примем участие в долгой партии между Россией и Британией.

Верста — чуть больше километра, 1066 метров.

Вытянуться во фрунт — вытягиваться в струнку, вставать навытяжку.

Ново-Архангельск — главный порт России на острове Ситка, столица Русской Америки до 1867 г. Считался по-европейски развитым, являясь центром торговли и одновременно крупной морской базой.

«Клюква» — прозвище ордена Святой Анны 4-й степени.

Екатеринослав — Днепропетровск, Днепр.

Императорский Московский Университет — современный МГУ.

Дирекция — точка направления движения, лежащая впереди эскадрона.

Штафирка — пренебрежительное прозвище штатских.

РАК — Российско-Американская Компания. Занималась делами Аляски.

Романовский Дмитрий Ильич — временный губернатор Туркестанского края с 1866 г. по 1867 г.

Дмитрий Алексеевич Милютин — военный министр с 1861 г. по 1881 г.

Сажень — 2,16 метра.

Партикулярное платье — гражданский костюм без знаков различия.

Ретирада — отступление.

«Худо Абаркудрат» «нохушихо», «марги мо» — на таджикском — Аллах Всемогущий, беда, смерть нам.

Анцибал — черт.

Кафир — неверный.

Мультук — среднеазиатское кремнёвое ружье.

Внешний вид Пашино взят из его же книги «Туркестанский край в 1866 г».

Серьги в носу — исторический факт, описанный в очерке Л. Ф. Костенко.

Кушбеги — главный визирь.

Сарбазы — солдаты.

Удайчи — придворные.

Аман — здравствуй.

Токсабо — полководец.

Осман — исторический факт, упоминаемый Л. Ф. Костенко.

Вагенбург — передвижное полевое укрепление из повозок. Использовалось русскими войсками в Средней Азии.

Ярым-паша — уважительное прозвище фон Кауфмана.

Таксыр — господин.

1 июня — здесь битва на Зерабулакских высотах состоялась чуть раньше.

Бомбоньерка — красиво оформленная и перевязанная коробка для конфет.

Электромагнитный капсюль — предтеча современного микрофона.

Полпуда — восемь килограмм.

Люди — традиционное обращение к нижним чинам.