Перевод с английского Дарьи Ириновой

© Д. Иринова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Также есть упоминания:

– сексуального насилия (над персонажами, не упоминаемыми в книге по имени);

– употребления наркотиков;

– утопления.

Я знаю, ты любил нас всех – по-своему. Магдалену за ее великолепие, Алексея – за миловидность. Но я стала тебе невестой во время войны, стала твоей верной Констанцей, и ты любил меня за волю к жизни. Ты вкрадчивыми речами извлек из меня это упорство и раскрошил его в руках, оставил меня лежать на столе своей мастерской, словно иссушенную куклу, пока готовился к тому, чтобы меня починить.

Ты любовно наполнил меня своими наставлениями, зашил мои раны нитями своего любимого цвета, научил меня ходить, говорить и улыбаться так, чтобы тебе это нравилось. Сначала я была очень счастлива в роли твоей марионетки. Очень счастлива, что ты выбрал меня.

Я хочу сказать, что

Я пытаюсь объяснить

Магдалена настояла на том, чтобы принять тебя сразу же по прибытии, и ждала нас возле особняка в окружении своих слуг. Она была одной из самых ослепительных женщин, что я встречала – тонкие черты лица, обрамленного прядями черных кудрей, четко очерченные скулы и мягкие, тонкие губы. Яркий румянец на щеках оттенял ее светло-коричневую кожу. Наверное, то были румяна – хоть дамам ее положения наносить их считалось неприличным. Она была одета в черный атлас, отделанный малиновым шелком, и стоило ей тебя увидеть, как ее темные глаза сверкнули, как два кинжала, а на лице появилась улыбка.

Она была абсолютно, неестественно великолепна. Я почувствовала, как сердце провалилось сквозь ребра и ударилось о землю.

– Что это? – прошептала я тебе, вдруг почувствовав испуг. Ты оторвал от нее взгляд лишь для того, чтобы поднести к губам мою руку и поцеловать запястье, под которой бился учащенный пульс.

– Подарок, если ты хочешь. И несколько дней отсрочки в высшем обществе, если нет. Ты знаешь, что я люблю тебя, Констанца, правда?

– Любовница, – сказала я. В горле стояло комом предательство. – Ты завел себе любовницу.

– Не глупи. Я поддерживаю переписку с дорогим другом, и она очень хочет с тобой познакомиться. Я бы никогда не отказался от тебя, Констанца.

– Но ты не против коллекционировать нас, словно безделушки?

Ты поморщился, поправляя манжеты и протягивая руку к шляпе. Снаружи ловко разгружали нашу карету слуги. Нам оставалось всего несколько мгновений наедине, прежде чем мы окажемся под пристальным взглядом высшего общества и этот разговор прервется, как того требовали приличия, на бог знает сколько часов. Возможно, до самого нашего отъезда.

– Раньше ты на моих избранников не жаловалась – а я не жаловался на твоих.

– Мы охотимся вместе, – поправила я тебя. – Мы заводим общих любовников или находим себе кого-нибудь на ночь, чтобы весело провести с ним пару часов. Мы ни с кем не заводили романов.

– Но так все и осталось. Между мной и Магдаленой не происходит ничего непристойного, и меня искренне удивляют твои подозрения. Это уже граничит с паранойей, Констанца. Тебе нужно отдохнуть. Позволь нашей хозяйке оказать тебе наилучший прием, а затем решай, как ты к ней относишься.

Я напряглась от такой фамильярности, спрашивая себя, давно ли она стала для тебя «Магдаленой», если ты благоговейно шептал себе под нос ее имя, перечитывая ее письма, полные стратегических выкладок, политики и крови. Об этой женщине я знала лишь то, что у нее сложилась репутация жесткой правительницы и что она высоко оценивала твои представления о том, как контролировать местные провинции и управлять ими. Я не знала даже, как вы с ней познакомились. Это была лишь еще одна из многочисленных деталей твоей жизни, которые ты ревниво охранял, запрещая мне такую непристойность, как желание задавать обычные вопросы.

– Мы обсудим это позже, – сказал ты уже нежнее, поцеловав меня в висок. – Улыбнись слугам и изо всех сил постарайся быть вежливой с нашей хозяйкой. Может быть, она тебя еще удивит.

Мне не оставили возможности снова возразить, потому что дверцы открылись, и в экипаж ворвался слабый свет месяца. Ты идеально рассчитал время нашего прибытия – как раз в тот момент, когда солнце скрылось за горизонтом.

Я с трудом сглотнула и приняла твою руку, позволяя помочь мне выйти из кареты. Пока мы рука об руку шли к Магдалене, я чувствовала себя любимой дочерью, которой собирались представить приемную сестру, о существовании которой она и не подозревала. Голова горела, в ней роились мысли. Долго ли ты так тесно общался с этой женщиной, и что она знала о тебе, о нас? Ты рассчитывал, что мы с ней подружимся, или она была нашей потенциальной жертвой? Ты это имел в виду, когда назвал ее «подарком, если я того захочу»?

Мой поток мыслей резко сошел на нет, когда Магдалена присела передо мной в низком реверансе, достаточно близко, чтобы я почувствовала дуновение воздуха от движения ее юбок. Она улыбалась мне, ее зрачки были расширены и полны восторга, но она то и дело бросала взгляды на тебя.

– Госпожа Констанца, – произнесла она глубоким музыкальным голосом, – Я так много слышала о вас. Приятно с вами познакомиться.

Я сухо поклонилась в ответ. Она приветствовала нас обоих как равных, хотя ты отказался от своего старого дворянского титула. Кем именно она тебя считала?

– Как и мне, ваше превосходительство. Хотя, боюсь, я слышала о вас гораздо меньше.

Я бросила на тебя ледяной, сочащийся ядом взгляд, и ты натянуто улыбнулся в ответ. Позже ты отчитаешь меня за подобное, но ты бы не стал повышать на меня голос в присутствии людей.

– Синьор, – сказала Магдалена, обращаясь к тебе. Ее голос дрогнул. Ну, разумеется. Я прекрасно понимала, что именно она впервые видела сейчас: черные, как угли, глаза над мощным, властным носом и губы, изогнутые будто для объявления войны. Выглядеть устрашающе тебе мешал один лишь веселый блеск в глазах, который сейчас я видела гораздо отчетливее, чем за многие годы. Магдалена сделала неуверенный вдох – затрепетала впадинка у основания шеи, – а затем опустила глаза и присела в идеальном реверансе.

Мне было больно от того, насколько она казалась идеальной. Мне хотелось затащить ее за карету и выпить досуха.

– Нужно дать указания слугам, – пробормотала я. Подхватив юбки, я возмущенно зашагала к карете, где слуги Магдалены передавали друг другу мои свертки и чемоданы. Я нарочито принялась отдавать им приказы, зная, что, по крайней мере, эта роскошь в доме Магдалены мне позволена, и изо всех сил старалась не оглядываться на вас двоих. В конечном счете это мне не удалось.

Я оглянулась через плечо как раз в тот момент, когда ты поднес затянутую в перчатку руку Магдалены к губам и запечатлел долгий поцелуй на ее пальцах. Ты прижал ее руку к груди и что-то нежно сказал ей, слишком тихо, чтобы это смогли расслышать я или кто-нибудь из слуг. Магдалена нежно приоткрыла рот от удивления, ее глаза заблестели.

Я хотела протиснуться внутрь чувства, которое расцветало между вами, и жить в нем. «Это и мой дом тоже», – хотела я закричать. Я заслужила право на место в твоей постели, и меня не спросили, прежде чем приглашать в нее кого-то еще, какой бы красивой она ни была.

Слуги, опустив взгляды, сновали вокруг, работая с той же отдачей, что пчелиный рой. На инструкции им ушло не так уж много времени, и вскоре я снова стояла рядом с тобой, глядя в яркие глаза Магдалены. Ткань, выглядывавшая из разрезов на ее рукавах, и жесткий гофрированный воротник у горла были белыми, словно смерть.

– Мои почетные гости просто обязаны осмотреть поместье, – объявила она и энергично хлопнула в ладоши. – Затем будут танцы и ужин.

Слуги рассыпались, как косяк рыб, бегая туда-сюда, чтобы распахнуть двери и все подготовить. Я никогда не видела, чтобы домашнее хозяйство вели настолько эффективно. Ты удивленно выгнул бровь, глядя на Магдалену, и та скромно усмехнулась в ответ.

Меня уже приводило в негодование то понимание, которое, как я чувствовала, все нарастало между вами. Я не была уверена, хочу ли завладеть полностью твоим вниманием или вниманием Магдалены. Я быстро погружалась в пьянящий, темный водоворот ревности и желания. Мне нужен был стакан воды – и тихая комната, чтобы присесть и подождать, пока мир перестанет вращаться. Но на это не было времени. Я спешно шагала, держа тебя под руку, а по другую сторону от тебя трусила, как острозубый терьер, Магдалена.

– Моя семья владеет этим домом уже пять поколений, – сказала она, когда тяжелые деревянные двери, распахнувшись, впустили нас внутрь. – Поддерживать его состояние – моя ответственность и удовольствие.

Я услышала в ее голосе гордость, рассматривая прекрасные гобелены и крепкие стены из серого камня, но в ее словах была странная нотка, напомнившая мне почти что горечь. Возможно, за это удовольствие полагалась какая-то цена.

Слуги разбегались, когда она проходила по дому, не отрывая глаз от пола или от сложенного белья у них в руках.

– Вы их так хорошо обучили, – заметил ты, склоняясь к Магдалене, хотя тебя и так было отлично слышно.

Она буквально светилась от самодовольства.

– Как и многим моим современникам, им было непривычно получать приказы от женщины, не привязанной к мужчине, но усердие и твердая рука разрушают любые вредные привычки.

Вы обменялись понимающими улыбками, вероятно, вспомнив кое-что из своей переписки.

– Вы в поисках эффективных инструментов обратились к жестокости, – беспечно произнесла я, следуя за ней по сводчатым деревянным и каменным залам ее родового поместья. Магдалена бросила на меня взгляд через плечо и изогнула выщипанную бровь.

– Я тверда, сеньора, и понимаю, как работают рычаги давления. Меня называют жестокой только потому, что женщину легче считать жестокой, чем компетентной. Уж вы-то меня точно поймете?

Она была умна, и мне захотелось улыбнуться, но я проглотила этот предательский порыв. Пусть она и умна в придачу к прелестному личику. Нельзя позволять ей втереться ко мне в доверие, когда она, очевидно, уже втерлась в доверие к моему мужу. Возможно, неприличными способами.

Неприличными. Меня поразила абсурдность этого слова, и я чуть не рассмеялась вслух. Было ли в нашей жизни хоть что-то, что соответствовало приличиям? Мы убивали, чтобы жить, мы лгали, изменяли и заводили любовников, мы скользили из города в город, как призраки, высасывая из их жителей деньги и кровь и двигаясь дальше. Не прошло и месяца с того дня, как мы привели домой с улицы двух молодых людей и развлекались с ними, прежде чем выпить их досуха в нашей супружеской постели. Я отказалась от приличий, когда отказалась от способности есть человеческую пищу и радости гулять под солнцем.

Тогда почему всякий раз, когда ты смотрел на нее, у меня сжималось сердце?

Я молилась, чтобы перед ужином мы смогли провести минутку наедине. Чтобы поссориться, чтобы помириться, не знаю. Просто хотела увидеть тебя безо всякого притворства, наедине. Но моему желанию не суждено было исполниться.

Нас разделили и развели по разным комнатам, чтобы мы переоделись к ужину. Жители Вены предпочитали более свободный стиль, но теперь я была одета по испанской моде: в строгие темные ткани, с драгоценными камнями на талии и гофрированным воротником на шее. Ты говорил, что аристократы безжалостны, когда дело касалось манер и изящества, и без колебаний высмеивали или гнали прочь любого, кто не принимал правила приличия всерьез. Мне полагалось вести себя наилучшим образом, помнить все, чему ты научил меня о высшем обществе, а в противном случае держать рот на замке.

И вот, не успела я перевести дыхание, как меня облачили в парчовое платье и ввели в логово зверя.

В бальном зале толпились двадцать или тридцать представителей знати. Это их она называла своими современниками. Они прохаживались по бальному залу, все в шелках и бархате, пили из кованых золотых кубков, пока квартет музыкантов бренчал на лирах. Я подозревала, что некоторые из них приехали сюда повеселиться.

Как долго Магдалена тебя ждала? Еще до осады Вены? И, что важнее, почему она так сильно хотела произвести на тебя впечатление?

Я нашла тебя в толпе: в своем черном дублете и отделанном золотом камзоле ты выглядел прекрасным и недостижимым. Я упала на свое место подле твоей руки, внезапно почувствовав себя измученной. Ночь только началась, но мне хотелось свернуться калачиком и проспать до утра.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал ты, поглаживая костяшками пальцев мою щеку, как будто ничего не случилось, как будто Магдалены не существовало. На мгновение под обжигающей тяжестью твоего искреннего внимания я почувствовала себя так, будто, кроме меня, в мире никого не существовало.

Может быть, мелькнула предательская мысль, будет не так уж страшно делить тебя с другой, если ты продолжишь так смотреть на меня, когда мы будем одни.

Магдалена вела танец, чопорную и простоватую череду поворотов и поклонов. Она металась между партнерами, слегка касаясь их рук и плеч в сложной серии прикосновений. Время от времени ее темные глаза на миг замирали на тебе.

– Потанцуй со мной, – сказал ты, уже введя меня в центр зала. Я не возражала. Я была счастлива чем-то себя занять, вместо того чтобы глазеть на происходящее, будто рыба, заплывшая в чужие воды. Расслабленно держась за твою руку, я повторила за тобой первые движения танца, наблюдая, как кружатся вокруг мелкопоместные дворяне, быстро подстраиваясь под них. Мир превратился в водоворот юбок и шляп с перьями, становившийся все стремительнее и стремительнее по мере того, как ускорялась музыка.

Даже цветущие красоты Испании не могли затмить собой привлекательность Магдалены. Она рассекала толпу, как акула, стремительно плывущая по мелководью, скаля зубы в улыбке. Она не пропускала ни одного движения и ни с одним партнером не танцевала долго. Каждый дюйм ее тела, от мягкого полукруга щеки до острой линии подбородка, был для меня мучением.

– Ты хочешь ее? – спросил ты – твои слова почти унесло вихрем толпы.

– Что?

Танец снова свел нас вместе, твоя рука сжала мою, как в тисках. Твои глаза горели в золотом свете зала. Я видела этот огонь, только когда ты уже вот-вот должен быть впиться во что-то зубами. Огонь предвкушения и желания.

– Хочешь себе Магдалену? Чтобы она сопровождала тебя днем и согревала твою постель ночью?

Вверх по горлу быстро, как змея, скользнула ревность. Но к ней примешивалось и кое-какое другое чувство, темное и сладкое. Вожделение.

– А ты? – спросила я. Юбки шуршали вокруг лодыжек, пока ты кружил меня. Весь мир целиком вращался, наклоняясь вокруг своей оси.

– Мы влачим одинокое существование. Тебе было бы неплохо обзавестись подругой. Сестрой. Я никогда не запрещал тебе заводить любовников, Констанца. Помни об этом.

Это прозвучало так, будто ты преподнес мне подарок, мягкое напоминание, что я вольна делать, что хочу. Но я расслышала и иное: не отказывай в подобном и мне.

Я открыла было рот, но запнулась. Я не знала, чего хочу. Мое сердце, доведенное до исступления вином, танцами и блеском темных глаз Магдалены, разрывалось на две части.

Мне так и не представилась возможность тебе ответить. Ход танца нас разлучил. Я, как и полагалось, закружилась в объятиях другого мужчины, а ты тем временем подошел к Магдалене, скользнув к ней так близко, будто был ее собственной тенью. Невозможно было не заметить, как светлело ее лицо, когда она смотрела на тебя, – оно уподоблялось золотому ореолу на святой иконе. Ее щеки порозовели от энергичного танца, манящее доказательство горячей живой крови, пульсирующей прямо под ее кожей. Как я могу винить тебя за то, что ты желал ее, господин мой, когда я сама желала ее столь страстно?

Я вытянула шею и заглянула через плечо своего партнера, пока тот описывал вместе со мной головокружительные круги. Он был старше меня, красивый, со здоровым загаром на смуглой коже, говорящим, что его кровь на вкус как спелые летние абрикосы и пыль изъезженной дороги. Я едва ли видела его, едва ли заметила на его лице благодарную улыбку.

Я видела лишь тебя и Магдалену, двух очаровательных дьяволов, предающихся милому людскому веселью. Твоя рука идеально легла на изгиб ее спины. Ее изящная наклоненная шея вызывала восхищение – словно она уже знала, кто ты такой, словно дразнила тебя.

Ты приник ртом к ее уху и, касаясь губами мочки, говорил ей что-то личное и срочное. На лице Магдалены постепенно расцвела улыбка, она прижала тебя еще крепче. Что ты ей рассказал? Наш секрет? Или предложил нечто более чувственное?

Я запуталась, повторяя замысловатые танцевальные движения, и разорвала тесное кольцо рук моего партнера. Он попытался уговорить меня вернуться, настаивая по-испански, что стесняться нечего, что мы должны попробовать еще раз. Но я отмахнулась и сделала несколько неуверенных шагов по залу. Пары неслись мимо в вихре перьев, словно экзотические птицы, и внутри у меня все сжалось. Мне казалось, что я выскальзываю из собственного тела и парю над залом, наблюдая за собой, как на представлении.

Затем кто-то легко коснулся моей руки, и, обернувшись, я увидела Магдалену – она кривила губы в улыбке, ее волосы выбились из сложной прически. На коже рдел румянец, на лбу блестели капельки пота. Она выглядела так, словно только что очнулась от опиумного забытья: ее зрачки расширились, а рот покраснел.

– Ваша светлость, – выдохнула я, и сердце внезапно ушло в пятки. – Прошу меня простить. Я не знаю движений этого танца.

Двигаясь с бесстыдной неторопливостью, Магдалена обхватила ладонью мой подбородок и поцеловала меня прямо в губы. И это было не легкое касание дружеских губ, задевших уголок рта, а поцелуй намеренный и горячий. У меня закружилась голова, как будто я только что осушила залпом бокал вина, весь этот безумный зал исчез. Поцелуй длился лишь пару мгновений, но, когда она отстранилась, я была совершенно пьяна.

– Тогда я научу вас, – заявила она и взяла мои руки в свои. – Хотите вести сами? Или лучше мне?

Я начала глупо заикаться, оглядывая комнату диким взглядом.

Магдалена запрокинула голову и рассмеялась, как прекрасная волчица, смакующая ужас кролика.

– Значит, мне. Это так же просто, как дышать. Один шаг, потом другой. Главное не позволяйте себе слишком много думать. – Мы вместе двигались по залу, единая плавная фигура. Если кто-то из ее подданных и видел поцелуй, они надежно скрывали свое неодобрение, позволяя себе лишь сплетничать за раскрытыми веерами. Никто не сверлил нас взглядом и не отшатывался в шоке, все продолжали танцевать и пить, вежливо отводя глаза. Значит, их она обучила не хуже, чем прислугу. Должно быть, они видели, как Магдалена делала и более возмутительные вещи.

– Никогда не нужно чересчур много думать о хороших и приятных вещах, – продолжала Магдалена, почти прижимаясь ко мне щекой, пока мы кружились. Ее дыхание было винным и сладким, как черная смородина. Я с одинаковой силой хотела ощутить этот вкус на ее губах и в ее венах. – Никогда не отказывайте себе в удовольствиях жизни.

Я почти услышала в этих словах тебя. Ты подговорил ее? Я задумалась. Нет, ты бы не успел. Может быть, вы с ней правда были два сапога пара. Мы скользили по залу, пока не стихла музыка, а затем, запыхавшись и хихикая от напряжения, вместе со всеми подняли руки и поаплодировали. Музыканты поклонились, вытирая пот со лбов.

Магдалена взяла меня под руку и неторопливым шагом повела сквозь толпу, заговорщически склонившись ко мне.

– Ты обязана сидеть со мной рядом за ужином. Я не хочу, чтобы мы разлучались, Констанца. Хочу, чтобы мы стали лучшими подругами.

Ты уже ждал нас за длинным деревянным столом, сидя по левую руку от стула Магдалены и притворяясь, будто потягиваешь гренаш. Сомневаюсь, что сквозь твои губы просочилась хоть капля. Тогда я еще отчасти могла наслаждаться едой и напитками, поскольку бессмертная жизнь не до конца лишила меня их удовольствия.

Магдалена налила мне вдвое больше вина, чем полагалось. Ее цепкий, как у ворона, взгляд следил за каждым моим движением, за бокалом, который я подносила к губам, а ты наблюдал за нами обеими, как за одним из своих экспериментов. Пытаясь изображать разочарование, конечно. Но я знала этот блеск в твоих глазах, он появлялся, когда что-то привлекало твое внимание.

– Попробуйте polbo á feira, – сказала Магдалена. – Это крестьянское блюдо, но мне оно по вкусу, и на моей кухне его готовят лучше, чем где-либо еще. Нужно несколько раз окунуть осьминога в кипящую воду, прежде чем разделывать его; этот секрет позволяет сохранить сладость мяса.

Я вежливо открыла рот, когда она наколола кусочек на вилку и поднесла его ко мне. Мякоть была нежной, щедро приправленной паприкой и смазанной оливковым маслом.

Магдалена сияла, глядя, как я жую, с наслаждением ребенка, который кормит котенка из бутылочки.

– Вы будете есть? – спросила она, готовая накормить с рук и тебя.

– В путешествиях у меня всегда пропадает аппетит, – сказал ты, вытягивая вилку из ее рук и кладя обратно на тарелку. Ты держал ее запястье между большим и указательным пальцами, украдкой посасывая масло с ее мизинца. Если она и заметила блеск твоих острых зубов, то не подала виду.

– Позвольте спросить, если я не нарушу этим приличий, – начал ты, наклоняясь ближе, – как получилось, что такая красавица, как вы, еще не замужем? Я уверен, что от дамы вашего положения ожидают подобного шага. С тех пор как исчез ваш отец…

На лице Магдалены отразилось чистое ликование, и она понизила голос до заговорщического шепота.

– Я думаю, что никогда не выйду замуж, сеньор. Буду лишь заводить любовников и никогда не позволю ни одному мужчине сковать меня свадебными клятвами.

– Ах, но я уверен, что ваше богатство привлекает всевозможных пташек, надеющихся урвать и унести в гнездо его кусочек. Женихов у вас, должно быть, в избытке.

– Это так, – сказала она со смехом. – И всех их я развлекаю. Слушаю их любовные стихи и признания, принимаю подарки и даю им частные аудиенции, но дальше этого дело никогда не зайдет. Конечно, они этого не знают. Они искренне верят, что у них есть шанс, бедные мальчишки.

Ты одобрительно хмыкнул. Твои темные глаза сияли в свете камина.

– А если они надеются, то ведут себя хорошо и потакают вашим маленьким экстравагантным прихотям. Очень умно, Магдалена.

– Треть мужчин при дворе хотят переспать со мной и жениться, еще треть презирает меня, но не выступает против, потому что я тщательно собирала записи об их интрижках, убийствах и правонарушениях, а другая треть жеманится и лебезит, потому что они знают, у кого истинная власть, и хотят втереться в доверие.

– А женщины?

– Ах, – почти промурлыкала она. Она оторвала от тебя взгляд и одарила меня усмешкой. – Женщины – это совсем другое дело.

Ее пальцы коснулись моей ноги под столом, одновременно смело и неуверенно. Я схватила ее за руку, не в силах решить, хочу ли оттолкнуть ее или притянуть ближе.

Я сжала ее пальцы и отпустила руку, которую она положила себе на колено. Но мы сидели так близко, что почти касались друг друга, и я чувствовала живое тепло, исходящее от ее тела. Ее кровь сильно пахла специями и сладостью, как крепленое вино, с примесью непристойного мускуса, перед которым было не устоять.

Я хотела увести ее от тебя, затащить в какой-нибудь темный коридор, расстегнуть ее кружевной воротник и провести губами по бледному изгибу шеи. Хотела почувствовать, как ее жизненная сила бурлит у меня во рту, насладиться каждой ноткой ее сложного букета.

Вместо этого я сглотнула, смочив пересохшее горло, и сказала:

– Мне жаль слышать об исчезновении вашего отца.

Магдалена разразилась хохотом. Она раскраснелась от выпивки и танцев, и у нее тряслись от радости плечи.

– А мне нет! Я свергла его, Констанца. Разве ваш муж не упоминал?

Я вежливо покачала головой, гадая, в какой сумасшедший дом меня занесло. Магдалена взяла меня под руку и притянула ближе. Я заметила, что ты придерживал ее за другую руку, водя большим пальцем по нежным косточкам ее запястья.

– Мой отец, – начала Магдалена, почти касаясь губами моего уха, – был тираном. Люди боялись его, он был упрям, когда дело касалось стратегии, и ненадежен в отношении семейного состояния. Я проводила жизнь в его тени, пытаясь лишить его контроля или, по крайней мере, убедить, что мне можно доверить дипломатические обязанности. Он не замечал моих способностей к политике. Но я не согласна на мир за решеткой, Констанца. Мне обязательно нужна свобода. А потому я поколдовала, используя сплетни, взятки и аккуратно раскрытые секреты, – и вот уже отец умирает от подагры в отдаленном охотничьем домике, вдали от глаз общественности.

– Вы отправили его в ссылку?

– Он тихо… вышел из игры. Исчез почти бесследно. С рухнувшей репутацией ему здесь больше не было жизни. И вот тогда я по-настоящему начала жить.

– Чудесно, – произнес ты, пожирая взглядом изгиб ее губ, линию подбородка. – Гениально.

Теперь я поняла, чем она тебя так очаровала. Она была такой же хитроумной, как и ты, и холодной, как трансильванская зима. Под мишурой и хихиканьем скрывалась девушка из стали, которая сделает все для того, чтобы выжить.

Ты никогда не мог устоять перед теми, кто умел выживать. Или перед зеркалом.

Ты взял ее руку и прижался приоткрытыми губами к пульсу на внутренней стороне ее запястья. Дворяне смотрели на нас; люди видели тебя. Тебе было плевать.

– И чем бы вы пожертвовали, сеньора Макиавелли, ради своей свободы? Что бы вы дали мне, будь в моей власти пообещать вам полную неприкосновенность от оков общества? Жизнь без ограничений, без раздражающих законов?

– Все что угодно, – ответила Магдалена без малейшего колебания.

– Если бы я мог завтра увезти вас от всего этого, вы бы мне позволили?

– Да.

Ты улыбнулся, прижимаясь к ее руке.

– Отлично.

Остаток ужина прошел как в тумане. Я ела все, чем кормила меня с рук Магдалена, слушала твой теплый убаюкивающий голос, пока она водила своими пальцами по моим. Я нежно касалась ее выбившихся у основания шеи локонов, пока ты поил ее маленькими глотками вина из своего бокала; она шептала тебе на ухо непристойности, касаясь под столом своей лодыжкой моей. Наши тела переплетались все теснее, воздух между нами стал плотным и горячим, и неудивительно, что ты сказал:

– Уже поздно. Ваше превосходительство не собирается отойти ко сну?

– Думаю, так я и сделаю, – сказала она, задыхаясь, сразу уловив, к чему ты клонишь.

– Позвольте сопроводить вас в ваши комнаты, – сказал ты и встал, чтобы отодвинуть для нее стул. Она бросила на меня взгляд темных глаз из-под ресниц. За такой взгляд мужчины сровняли бы с землей целые города.

– Сеньора Констанца к нам присоединится? – спросила она.

Я незаметно сжала салфетку на коленях и постаралась, чтобы голос не дрожал. Вы приглашали меня к себе в постель и собирались наслаждаться друг другом этой ночью, независимо от того, соглашусь я или нет.

– Возможно, позже. Я бы хотела сначала подышать ночным воздухом.

– Разумеется, – великодушно сказал ты, будто даруя мне отпущение грехов вместо того, чтобы просить меня о том же. Ты наклонился и поцеловал меня в лоб, не убирая руки с поясницы Магдалены. – Ты же позволишь мне, верно?

Ты сказал это так тихо, что вряд ли Магдалена вообще это слышала. Я молча кивнула. Другого ответа не было и быть не могло.

– Хорошо, – сказал ты, и вы с Магдаленой исчезли в темном коридоре.

После этого я недолго оставалась на ужине, побродила некоторое время по коридорам, прежде чем идти в твою спальню. Я была уверена, что ты будешь ждать там вместе с Магдаленой, возможно, в компрометирующем положении.

Боже, на что я дала разрешение?

Со мной что-то творилось, но ведь я сама согласилась, так ведь? Отчасти я этого хотела. Хотела ее. Это не должно было вгонять меня в такой ужас.

Почти вечность я ходила кругами по коридорам, по которым гуляли сквозняки, пытаясь разгадать свои же чувства. Но я знала, что в конце концов придется зайти в спальню. От незнания того, что я там обнаружу, и немалой доли предвкушения внутренности скручивались в узлы. Я собралась с духом и попыталась успокоить трепещущий желудок, бесшумно проскальзывая в темноту твоей спальни.

Магдалена лежала на простынях, ее мерцающую кожу оттеняла темная ткань. Одной рукой ты обхватывал ее изящную лодыжку у тебя на плече, а второй сжимал ее задницу так сильно, что на ней должны были остаться синяки. Это зрелище отпечаталось в моей памяти.

Ты трахал ее в нашей постели.

Нет. В своей постели.

Я всегда была в ней лишь гостьей, и каждую ночь нужно было заслужить хорошим поведением.

И Магдалена вела себя очень хорошо. Выгибалась и впивалась длинными ногтями в твои лопатки, пока ты входил в нее. Мягко и нетерпеливо стонала, звуки становились то выше, то тише, точно воркование голубки. Миленькая, идеальная Магдалена, нарумянившая для тебя щеки и соски, будто королевская куртизанка.

Я вошла в комнату, молча распуская волосы, как будто не происходило ничего необычного. В конце концов, я имела право быть в твоей комнате. Ничто, даже влажные, округлившиеся губы тяжело дышавшей Магдалены, не могло заставить меня устыдиться того, что я была здесь.

Ты поцеловал ее горло, в нежное местечко, где шея переходила в плечо, а затем заговорил. Твои губы все еще касались ее кожи, а твой член все еще был внутри нее.

– Я чувствую, что ты о чем-то размышляешь, Констанца.

Магдалена негромко ахнула, ее взгляд замер на мне, будто я была привидением. Очевидно, она слишком увлеклась, чтобы услышать, как я вошла.

Я улыбнулась ей, позволяя себе прочертить взглядом линии ее тела, прежде чем подняться к лицу. Теперь мне будет известен каждый дюйм ее тела. Она ничего не сможет скрыть от меня. Ни своей наготы, ни своих секретов, ни замыслов, которые лелеет в отношении тебя.

– Пойдешь в постель? – спросил ты меня, прерывисто дыша, скользя внутри нее. Медленно, сдержанно. Ты любил двигаться так в самом начале. Магдалена вздрогнула и закусила губу, чтобы сдержать тихий стон. Должно быть, считала неприличным стонать в присутствии жены своего любовника.

Я смотрела, как она извивается, вынимая из ушей изумрудные серьги и бросая их на туалетный столик. Удержаться было нелегко. Магдалена напоминала рог изобилия, переполненный плотскими удовольствиями. Руки так и чесались от желания прикоснуться к ней, но я сохранила на лице ледяную маску.

– Неужели меня будут звать в мою же постель, как подзывают собаку, чтобы она умоляла у ножек хозяйского стола? – холодно спросила я.

Тогда ты наконец посмотрел на меня: темные глаза застилали похоть, раздражение и другая, не столь ясная эмоция. Возможно, восхищение. Я так редко видела его на твоем лице, что с трудом понимала, как его распознать.

– Констанца, – произнес ты, смакуя слоги, будто непристойную записку, которую передали тебе под скамьей в церкви. – Моя драгоценность, моя жена.

– Уже лучше, – сказала я, снимая свое тяжелое верхнее платье и вешая его на спинку стула. Я расстегнула пуговицы на затылке, но не тронула шнурки на спине, отдавая их на откуп твоим проворным пальцам. У меня уже дрожали руки, сердце быстро и горячо стучало в горле.

Ты наклонил ко мне подбородок Магдалены, демонстрируя ее розовые щеки и водопад шелковистых черных волос. Медленно нараставшее во мне желание достигло груди и болезненно сжало ее.

– Посмотри, как прелестна наша новая невеста, – сказал ты, покусывая мочку ее уха. – Подойди и поцелуй свою сестру. Покажи ей, что между вами нет вражды.

Магдалена с великой готовностью протянула мне руку. Прекрасные пальцы изогнулись, подзывая меня.

– Прошу, – произнесла она голосом, сладким, как спелая ягода, готовая лопнуть.

Меня переполняла ярость. Ты на каждом шагу выдумывал мое якобы согласие, будто простую формальность. Ты с самого начала все это задумал; мы и должны были оказаться здесь, в этой постели.

Но еще я не помнила себя от желания и отчасти убеждена, что ты все это время был прав. Было гораздо легче верить, что тебя всегда искренне заботили мои интересы. Я сухо сглотнула и подошла к кровати, провела рукой по изгибу твоей спины, наклоняясь, чтобы поцеловать Магдалену.

Ее рот был теплым и податливым, и когда она издала новый тихий стон прямо мне в губы, я вздрогнула. Она мягко потянула меня на кровать, снова пытаясь выговорить то же слово, прежде чем у нее перехватило дыхание от движения твоих бедер. Прошу.

– Ты, – сказала я, целуя ее уже настойчивее – ведь я позволила тебе расправиться со шнурками, – это настоящая пытка.

Я должна была отказать. Должна была топнуть ногой, заплакать или ледяным тоном потребовать, чтобы мы немедленно оттуда ушли. Но я этого не сделала. Я слишком сильно любила тебя, мой господин. Я жаждала тебя, как девственницы жаждут могилы, как смерть жаждет человеческого прикосновения: безутешно, неумолимо, мечтая раствориться в твоем поцелуе. Я не привыкла тебе отказывать.

И Магдалена стала так похожа на себя прежнюю, что у меня на глаза наворачивались слезы. И этот мальчик, такой худенький, красивый и очень, очень молодой. Один в городе, раздираемом революцией, без матери, которая каждую ночь следила бы, чтобы он благополучно добирался домой. Я не знала, сколько он зарабатывал, позируя для картин, но, вероятно, этого едва хватало на хлеб. Рядом с нами у него, по крайней мере, был бы шанс на счастье.

Или на сокрушительное отчаяние, такое же, что толкнуло тебя на безумные исследования, окутало темным облаком Магдалену, заставило меня рыдать в объятиях Бога, даже не понимая, верю ли я еще в Него. Никто из нас не мог от него скрыться. Это был побочный продукт нашей неестественной жизни. Люди не должны жить вечно. Теперь я это знаю.

Но тогда я все еще сохраняла оптимизм. Мне все еще хотелось верить, что я живу в сказке, что каждую ночь я провожу рядом с принцем, а не с волком.

Я хотела верить тебе.

Мы бродили по скользким от дождя городским улицам, пока не наткнулись на мою любимую итальянскую пекарню в неприметном переулке между прачечной и ломбардом. Я путешествовал по миру все сто с небольшим лет своей жизни, но то и дело обнаруживал себя в Нью-Йорке. Мне нравилась его очаровательная, неожиданная теснота, десятки языков и культур, смешавшиеся в пьянящее и совершенно американское нечто. Америка подходила мне, несмотря на пуританские нравы и отвратительную государственную систему. Эта страна была такой же нахальной, шумной и самовлюбленной, как я. Я заказал кофе с молоком и пирожное со взбитыми сливками, достаточно легкие, чтобы можно было насладиться их вкусом, не испытывая тошноты. В последние годы я замечал в себе изменения, о которых предупреждала Констанца: бледность кожи, пониженный аппетит ко всему, кроме крови, но я хотел выжать из еды все удовольствие, которое только смогу получить, пока не потеряю к ней вкус.

– Попробуй, – сказал я, протягивая Магдалене немного взбитых сливок на мизинце.

– Я на диете, – шутливо ответила она.

– Они просто тают на языке; это лишь капелька сливок и сахара. Позволь себе немного пожить, Мэгги.

Магдалена согласилась и, взяв пальцами мое запястье, поднесла взбитые сливки ко рту. А потом обхватила губами палец, посасывая его так, что у меня по спине пробежал электрический разряд.

– О, неплохо, – признала она. Ее темные глаза расширились. Она макнула палец в крем и протянула Констанце, но та смотрела на него настороженно.

– Я старше вас, – напомнила она, словно о таком можно было забыть. Констанца, возможно, была одной из старейших вампиров, и, хотя она использовала дарованную ей силу милостиво и осторожно, это было очевидно по ее манере держаться и по блеску глаз в темноте. Мы все стали могущественнее в ночь, когда убили нашего сира и выпили его кровь, но Констанца была старшей, и произошедшее одарило ее гораздо щедрее.

– Больно не будет, – пообещала Магдалена. – Алексей не врет.

Констанца открыла рот и проглотила угощение. От его вкуса ее глаза расширились, и она довольно заурчала, тихо и гортанно. Магдалена усмехнулась и поцеловала ее так быстро, с такой бездумной нежностью, что мне стало больно. Вместе они смотрелись просто идеально – и обе принадлежали мне.

По крайней мере, я так думал.

– Как поживают твои любовники? – спросил я из вежливости. Ну и, может быть, из любопытства.

Лицо Констанцы просияло, и она немного наклонилась над столом. Ткань рукавов ее пышной белой блузки элегантно колыхалась, а на шее поблескивал золотой крест. Ей всегда нравилось глумиться над суеверием, что церковные атрибуты причиняют нам вред, и она, подозреваю, отчасти и правда, до сих пор верила в эту старую сказку о крови и страданиях.

– Анри и Саша такие же милые, как и в день нашей первой встречи. Я вижу от них столько доброты и заботы, вплоть до мельчайших жестов. Анри после каждой охоты отстирывает кровь с моей одежды и кладет в карманы цветы, а Саша всегда приносит домой книги и выделяет свои любимые отрывки, чтобы я их потом прочла. В этом году мы проводим лето в Румынии. Хочу показать им место, где я родилась.

– Это так смело с твоей стороны, – сказала Магдалена, воруя у меня еще немного сливок, – обращать других после того, что с нами случилось.

По лицу Констанцы пробежала тень, но лишь на мгновение.

– Наши с ним отношения строились на контроле и обмане. Я всегда честна с Анри и Сашей, а они всегда честны со мной. Мы уважаем свободу друг друга.

Не было нужды уточнять, о ком она говорила. Мое горло чуть сжалось от подступивших неприятных воспоминаний. Мы теперь не произносим его имени, но забыть его невозможно.

– И как им бессмертная жизнь? – спросил я. Было любопытно послушать про новообращенных незнакомцев, которые покорили сердце моей дорогой Констанцы. В кафе было не слишком людно, чтобы кто-то мог нас подслушать, да и подобные мелочи меня никогда не волновали.

– Они будто рыбы в воде, – ответила Констанца со смешком. – Анри такой же ненасытный, каким был в юности ты. Помнишь, как нам приходилось учить тебя сдержанности?

– Сколько же доярок и посыльных он выпил, – с нежностью произнесла Магдалена.

Они дразнили меня – я наморщил нос.

– Я быстро научился. Можешь гордиться мной, Констанс. Я уже давно стараюсь никого не убивать. «Осторожность» – так ты всегда говоришь? Бери не больше, чем нужно, чтобы тебя не нашли по следу из тел?

– Умница, – сказала Магдалена, всегда ценившая разумный подход. – Так можно сколько угодно оставаться там, где захочется, и к тебе в дверь не постучат ни полицейские, ни священники. По крайней мере, пока не заметят, что ты не стареешь. Как я ненавижу, что нужно все время переезжать. Мне по душе Италия.

– Как поживает твой итальянский прислужник? – спросил я, отпивая кофе с молоком. Констанцу всегда и везде тянуло создавать вокруг себя небольшие семьи, но Магдалена, предпочитала заводить себе компаньонов из людей, с которыми могла вести глубокомысленные беседы и которые обеспечивали ей постоянный приток крови.

– О, Фабрицио? Чудесно, чудесно. Такой внимательный и преданный. Каждый вечер читает мне отрывки из газет и даже изменил режим сна, чтобы бодрствовать вместе со мной.

– Вы вместе уже десять лет, – заметила Констанца. – Если хочешь, я обращу его.

– Это очень мило с твоей стороны, но Фабрицио нравится мне таким, какой он есть. Бессмертная жизнь не для него; он слишком любит жизнь.

– Но он состарится, – прошептал я, как будто говорил о проклятии.

Магдалена пожала плечами:

– И умрет, да. А может быть, когда-нибудь в будущем наши пути разойдутся. Ни о чем нельзя знать наверняка, малыш Алексей.

– Я уже не малыш.

– Да, но ты всегда будешь младшим.

Констанца вмешалась прежде, чем мы с Магдаленой затеяли одну из наших с ней дружеских перестрелок колкостями.

– А что насчет тебя, Алексей? У тебя были любовники с нашей последней встречи? Может быть, нашел собственного прислужника?

Я вдруг почувствовал себя очень неловко и одним глотком прикончил свою чашку кофе. А ведь у меня уже давно никого не было. Я пил незнакомцев, а иногда и друзей, если на тех нападала жажда приключений. Мог провести со смертными пару ночей, вне зависимости от того, кормился ли от них. Но при мысли о любовниках я вспоминал Магдалену и Констанцу. Остальные бледнели в сравнении с их сиянием.

– Я, м-м-м… Что ж, нет. Как-то шанс не представился.

Магдалена задумчиво нахмурилась, а Констанца открыла рот – вероятно, чтобы как-то меня подбодрить, но тут к нашему столику подошла официантка со счетом. Я широко улыбнулся ей, отгоняя эту сиюминутную озабоченность, и принялся флиртовать с ней так отчаянно, что Магдалена закатила глаза.

А потом мы, три прекрасных злодея, растворились в ночи; всю обратную дорогу до моей студии мы шутили и смеялись.