В воскресенье я проснулся поздновато. Голова неприятно гудела. Перво-наперво потрогал закрытый левый глаз. Больно. Невольно потянулся за зеркалом.

«Да-а, дела... Дела-делишки».

Багровый, почти во всю щеку, синячище живописно красовался на лице, опухоль водянисто наплывала на глаз, оставляя небольшую, налитую кровью щелочку. Отвратительный мерзкий тип с минуту разглядывал меня из небольшого прямоугольника карманного зеркальца.

«И надо же?! Здоровый этот Муля, настоящий буйвол. Каждый удар кулаком как гирей. Но все же мы его скрутили». От этой мысли мне стало как-то сразу легче. Гудение в голове ослабело.

Муля — карманник-рецидивист, до этого судимый раз шесть. Вчера поздним вечером на него мне безмолвно кивнул Юра Костовский: мы вместе тряслись в битком набитом автобусе, следующем в предместье Рабочее.

Я сразу пристроился за спиной Мули, который громоздко, как комод, двинулся от задней двери вперед, бесцеремонно расталкивая пассажиров и без разбора наступая на ноги. По тому, как он развязно действовал, я понял, что Муля на крепком взводе. Позднее вечернее время и хмель создавали у него иллюзию безнаказанности, которая и вызывала столь наглые действия. Он даже не оглядывался, настолько был уверен в своей неуязвимости. Я едва успевал следить за его руками: пользуясь толкучкой, Муля нагло запускал их то в один, то в другой чужой карман. Орудовал он столь беззастенчиво и неосторожно, что мужчины старались отодвинуться в сторону, а женщины прижимали к груди сумочки. Слов возмущения и замечаний я не слышал. Карманников боялись. Среди людей распространялись слухи об изрезанных бритвами лицах и даже отрезанных носах. В большинстве случаев это были байки, и в распространении их заинтересованы, скорее всего, были сами карманники.

Безалаберные действия Мули явно не приносили ему успеха. Так же, как и мне. Извлечь из чужих карманов он ничего не мог, а мне нужно было брать его с поличным. Только с поличным. Таковы наши правила. За спиной настороженно дышал длинный Юрка. Он согнулся в три погибели и прятался от Мули. По всей видимости, тот знал его в лицо.

Водитель резко затормозил, и автобус остановился. Толпа заколыхалась, как студенистая масса: вперед-назад, вперед-назад.

— Ну, раззява! Посторонись!

Передние двери со скрежетом раскрылись, и Муля вытолкнул цепляющегося за их створки пожилого мужчину. За ними и мы нырнули в темноту улицы, продуваемой насквозь зимним хиузом.

Юрка сразу же схватил меня за руку и потянул в сторону.

— Куда ты? — надсадно дыша, я показал в направлении удалявшейся тяжелой фигуры карманника, очертания которой уже расплывались в темноте.

— Постой, не суетись, — охладил меня Костовский.

Сделав круг, мы приблизились к встречной автобусной остановке, чтобы следовать к центру города. На освещенной площадке маячили, поеживаясь от холода и ветра, несколько человек, среди них я различил и фигуру нашего подопечного. Вполголоса матерясь и чиркая спичками, он пытался прикурить, но резкие порывы ветра мгновенно гасили едва вспыхивавший неверный огонек. Наконец на нас потянуло сладковатым запахом душистого табака. Муля успокоился.

Автобус ждали довольно долго, и я изрядно продрог. В салон мы заскакивали через заднюю дверь, последними. У меня уже зуб на зуб не попадал то ли от холода, то ли от страха.

На этот раз Муля действовал более осторожно. Видимо, хмель частично улетучился, да и толкучка в автобусе была поменьше. Теперь он без разбора не давал волю своим рукам, сначала приглядывался, затем ощупывал, или «подмацывал», как говорят карманники, и только потом уже предпринимал осторожные попытки.

Вот он пригляделся к интеллигентного вида полноватому мужчине в дорогом пальто и пыжиковой шапке. Осторожно, будто невзначай, дотронулся до его бокового кармана и весь напрягся. Прикрыв лицо рукой, лежащей на поручне, я сбоку хорошо видел, как затрепетали крылья широкого утиного носа Мули.

Резко повернув голову, Муля остро чиркнул взглядом по моему лицу. Посмотрел налево, затем назад. Потом снова взглянул на меня. Я смиренно опустил глаза. Лицо почти детское, да и вся фигурка — тоненький подросток, которого можно переломить одной левой. Муля успокоился, а я внутренне собрался, бросил взгляд вперед и увидел, что Костовский уже пробрался на сиденье и опустил голову на руки, лежащие на спинке впереди стоящего кресла.

«Надеется на меня», — промелькнула и тут же исчезла мысль. Равнодушно повернув лицо в сторону, я старался боковым зрением следить за правой рукой карманника. Но что-то его продолжало беспокоить, он еще раз обжег меня нетерпеливым взглядом, и только потом его рука осторожно, с нежностью скользнула в правый карман пальто «интеллигента». Скосив глаза, я бегло отметил, что на лбу Мули выступили крупные капли пота. Посмотрев вниз, я увидел в руке у жулика желтый кожаный бумажник...

Еще не отдавая себе полного отчета в происшедшем, я намертво вцепился в правую руку Мули с зажатым в ней бумажником.

— Вор, вор! — подхватили мой возглас пассажиры.

Муля, дергая рукой, швырял меня из стороны в сторону, но никак не мог избавиться от бумажника и оторваться от моих цепких рук.

— Зарежу! — завопил он.

Вокруг нас мгновенно образовался вакуум. Муля дергался так, что мои ноги временами отрывались от пола.

«Если у него нож, то пусть бьет в живот», — мелькнуло в голове. За поясом у меня были толстые общие тетради, в которых я конспектировал лекции.

Но Муля ударил меня не ножом, а левой в глаз. В голове у меня загудело, но я как клещ вцепился в карманника. Муля размахнулся второй раз, и в это мгновение его руку перехватил сзади Костовский. С большим трудом мы повалили карманника между сиденьями, но и после этого он продолжал бешено вырываться, изрыгая проклятия и угрозы.

— К Октябрьскому райотделу, — скомандовал Костовский шоферу.

...От воспоминаний меня оторвал ехидный голос с соседней койки:

— Ну теперь ты покончишь со своей бэ-сэ-мэ?

Это Игорь Черных, мой однокурсник. Мы оба учимся на первом курсе юридического факультета и живем в одной комнате нашего университетского общежития. Игорь старше меня на два года, ему уже девятнадцать. После десятилетки он год работал на производстве. Цену себе знает. Увлечен теорией государства и права и общественной работой на факультете. Мое занятие считает несерьезным и относится ко мне слегка презрительно. Я, в свою очередь, пренебрегаю всеми его заумными рассуждениями и в глубине души считаю Игоря трусоватым парнем.

— Отвернут тебе когда-нибудь башку, — замечает Черных, противно растягивая слова, — и удостоверение свое бригадмильское получить не успеешь.

Он знает наши порядки, знает, что удостоверения в бригаде содействия милиции (БСМ) при уголовном розыске областного управления внутренних дел выдают не сразу, а лишь после того, как наш руководитель подполковник Фомин убедится в преданности тому делу, которому сам посвятил свою жизнь. Многие наши, проходив в бригаду по два-три месяца, бросили это занятие, так и не получив заветной коричневой книжечки с золотым тиснением на обложке: «Уголовный розыск». Основное назначение БСМ при уголовном розыске — борьба с карманными ворами. А выследить и взять карманника с поличным — это не мед. Муля был для меня первым, и случилось это на исходе пятого месяца моей добровольной работы в БСМ, которой я отдавал каждую минуту свободного времени. В течение четырех с лишним месяцев я с завистью смотрел на своих одногодков и ребят постарше, которые после рейдов, слегка важничая, докладывали о задержанных. И вот наконец я могу с ними разговаривать на равных! Вчера Костовский сказал мне, что Муля — «цветной»[4].

Игорь, видя, что мне сейчас не до разговоров, продолжает настырничать.

— Бодягу с собой носить надо, — усмехается он.

— Ну что пристал к парню? — подает голос Жора Китаев.

Жора тоже бригадмилец и мой друг. Высокий, чернявый, стремительный, чем-то неуловимым напоминающий горца, он подходит ко мне, сочувственно рассматривает лицо и слегка дотрагивается до опухшей щеки.

— Болит? — участливо спрашивает он.

— Телячьи нежности, — юродствует Игорь, но под взглядом Китаева прикусывает язычок.

Михаил Николаевич Фомин около сорока лет проработал в уголовном розыске и повидал всякое. Зеленым юнцом пришел он в милицию сразу после установления Советской власти в наших сибирских краях, заканчивал службу подполковником милиции. Шагнуть выше он не мог: грамотешка не та. Подполковник — и то сверх всяких инструкций и правил. Сам начальник управления Козлов ходатайствовал перед министром.

Всю жизнь Фомин разгадывал загадки (правда, одно время пришлось рубиться с басмачами, громить в горах Памира банду Ибрагим-бека); загадки эти — таинственные убийства, хитроумные кражи, наглые грабежи и разбои. Но все эти происшествия были загадочными лишь в самом начале поиска. Позднее все становилось на свои места. Ветераны уголовного розыска (а среди них Фомин был сам ветераном) поговаривали, что нет такого преступления, которое не раскрыл бы подполковник Фомин: «У него всегда концы с концами сходятся».

Сам же Фомин лукаво посмеивался, слушая подобные разговоры. Надо сказать, что по внешнему виду он никак не походил на работника уголовного розыска. Невысокий ростом, подвижный, с добродушным простецким выражением лица, с искрящимися синими приветливыми глазами, он напоминал собой, скорее, довольного жизнью хитроватого деревенского мужичка, у которого неплохо обстоят его крестьянские дела. Это сходство особенно усиливали сдвинутая на лоб поношенная кепка, простенькое полупальто и яловые сапоги — подобную одежду Фомин надевал по необходимости. Но преступникам хорошо было известно его имя, Фомин был грозой для уголовников всех мастей.

Так вот, Михаил Николаевич и был руководителем нашей группы бригадмильцев — около ста человек. Руководство поставило перед ним конкретную задачу: в возможно кратчайший срок покончить в городе с карманными кражами, которые все еще совершались в магазинах, на рынках, вокзалах, в трамваях, автобусах и других местах скопления людей.

Назначению его на эту должность предшествовала одна история, а вернее — одно расследование, которое Фомин провел личным сыском. Эту историю он мне рассказал незадолго до смерти, и я проверил ее по документам.

Это было одно из последних дел Михаила Николаевича, после которого коренным образом изменился характер его работы. Из сыщика он превратился в учителя, наставника, руководителя большого отряда молодежи.

Мы любовно называли его дядя Миша, на что Михаил Николаевич охотно отзывался. Под этим именем он известен многим.

Но давайте о последнем розыске. Фомин хорошо помнил, как началась эта история. Он впервые узнал ее от Козлова, который пригласил его на беседу, закончившуюся словами:

— Я понимаю, Михаил Николаевич, что вы вполне можете отказаться от данного дела, оно относится к другой службе, но все же я прошу вас подумать. — Комиссар милиции вышел из-за стола, мягко прошелся по кабинету и опустился в кресло напротив Фомина. — Я лично хотел бы поручить расследование именно вам. Уж очень слабую ниточку мы имеем, как бы ее не оборвать.

— В помощь будут выделены люди по моему усмотрению, — поставил условие Фомин. Он без колебаний согласился, хотя дело выглядело малоперспективным.

...Проводник одного из мягких вагонов железнодорожного экспресса «Байкал» (Иркутск — Москва) при замене в купе сгоревшей электролампочки обнаружил в плафоне несколько мелких крупинок желтого металла. При исследовании оказалось, что это промышленное золото, его вес составлял 9,4 грамма. Кто-то сорил драгоценным металлом; геологическая экспертиза установила, что сыпучие крупинки принадлежат к месторождению, разрабатываемому на реке Тахтыге.

Было ясно, плафон использован как тайник для перевозки похищенного золота. Но попробуй-ка установи преступника, если даже неизвестен не только способ, но место и время хищения) Ведь в долине Тахтыги десятки приисков. Да и сам преступник выехал в центральные районы страны неизвестно в какой период времени. По сути дела, о преступлении не было никаких данных, за исключением того, что оно совершено, а где, кем, когда, каким способом — неизвестно!

Михаил Николаевич, к удивлению начальника управления, попросил себе в помощь двух молодых ребят — будущих выпускников школы милиции: они находились на практике в уголовном розыске. Но Фомин знал, что делал. Он уже давно присматривался и выделил из общей группы практикантов этих пареньков, иногда наивных в прямолинейности своих мыслей и суждений, но работавших старательно, с огоньком. Да и вообще подполковник любил работать с молодежью. Ему не нужно было доказывать, что юности свойственна активность. Подполковник сам часто вспоминал двадцатые годы.

Было у него еще одно соображение, которое повлияло на этот выбор: даже опытным оперативникам дело казалось бесперспективным, а Фомин не хотел слышать от своих помощников брюзжаний о якобы бесполезной работе.

Еще в Иркутске он наметил план по определению времени совершения преступления и поручил выполнить этот план Виктору и Владимиру.

Несколько дней они пропадали на железной дороге. Фомин не беспокоил их. Сам он в это время знакомился со специальной литературой по золоту, посещал институт цветных и редких металлов. Подготовиться нужно было основательно.

Ребята появились радостные, оживленные. Накануне вечером они звонили ему домой, и он знал, что есть кое-какие результаты.

— Товарищ подполковник, преступник ехал в конце прошедшего года, — зачастил Владимир.

Фомин с хитринкой улыбнулся и уточнил:

— Я тебя так понял, Володя, что не в конце года, а не ранее чем в конце года.

Молодые следопыты посмотрели друг на друга, затем на Фомина и, довольные, рассмеялись.

— Я так и считаю, — ответил Владимир.

— К сожалению, Михаил Николаевич, вашим советом воспользоваться не удалось, — начал рассказывать Виктор, — никакого учета о месте и времени смены лампочек мы не нашли. Правда, пока проводник был в маршруте, мы занимались этим вопросом — беседовали с электриками, а когда приехал проводник, мы сразу же стали искать нужный вагон, осмотрели двадцать четыре мягких и, наконец, тот. Выпущен он в ноябре прошлого года Рижским вагонным заводом. Прибыл в Иркутск первого декабря и со второго уже в работе. Значит, интересующее нас лицо везло золото после второго декабря прошедшего года.

— Что ж, это неплохо, друзья мои, но поиски вагона вы бы могли произвести и без проводника. Ведь вам были известны его фамилия и время, когда он обслуживал вагон. Поэтому вагон можно было установить и по документам, — заметил Фомин.

— Мы догадались об этом позднее, поэтому, найдя вагон по указанию проводника, проверили все же данные по документам. Все совпало, — уточнил Виктор.

— Это хорошо, но попробуйте сузить интересующий нас срок. Раз не ведется точного учета замены электролампочек по вагонам, то установите, кто из проводников ездил с этим вагоном со второго декабря прошлого года по первое ноября нынешнего. Побеседуйте с каждым из них, узнайте, отчитываются ли проводники или бригадиры за использованные электролампочки. Я полагаю, что подобный учет необходим для бухгалтерии, так как без документов не может быть списания материалов... В общем, беседуйте со всеми исходя из обстановки, — дал указание Фомин своим помощникам и, помолчав, добавил: — Сузим установленный срок даже на месяц, для нас это будет очень важно...

Через неделю они были в городе К., где Фомин наметил дальнейший план действий:

— Владимир проверяет всех уволенных в тресте с начала этого года, затем уточняет, кто из них выехал или выезжал из К. Параллельно Виктор ведет проверку выписавшихся по данным паспортного стола, затем проверяет гостиницы за этот же период. Вопросы есть?

Владимир поднял руку, как ученик на уроке.

— Михаил Николаевич, зачем проверять с начала года? Ведь нами точно установлено, что преступник ехал в поезде в период между пятым мая и первым ноября этого года.

— Вопрос резонный: на лиц, выбывших в этом периоде, мы обратим особое внимание. Но не исключена возможность, что тот, кого мы ищем, вылетел из К. заранее, прожил несколько месяцев в Иркутске и потом уже поехал поездом.

На всех выбывших работников приисков были направлены необходимые запросы, но Фомин с уверенностью мог утверждать, что среди них нет преступника. Хотя выбывших было несколько десятков, подполковник составил себе представление о каждом: ведь он переговорил с сотнями людей, в результате заочно изучил поведение, привычки, характер каждого уехавшего так, как будто был знаком с ним лично много лет. Труднее обстояло дело с временно приехавшими — здесь Фомин брал во внимание причину приезда. Сейчас, много дней спустя, нужно было проследить каждый шаг незнакомых людей, восстановить и проанализировать их поведение, осветить сквозь критическую призму их встречи, чтобы с уверенностью сказать, что такой-то человек не может быть причастным к хищению золота или провозу его в вагонном тайнике.

Михаил Николаевич интуитивно чувствовал, что и среди проверенных временно приезжих они не натолкнулись на того, кто был им так необходим. Но запросы шли на всех. Таков порядок, факты должны быть проверены и перепроверены.

Они жили в К. уже второй месяц и встречались ежевечерне после десяти в гостиничном номере Фомина, где проводили свои «оперативные совещания», как называл эти встречи Виктор. Совещания не совещания — вечернее подведение итогов и планы на завтрашний день. Утром они все трое в этом же номере пили чай, но о делах не говорили: все было оговорено с вечера. Затем расходились каждый с ясно намеченной целью, вечером встречались вновь. И так изо дня в день...

Такси долго не подходило. Фомин успел намерзнуться в холодном помещении автовокзала, проект которого был явно рассчитан на южные районы страны.

Наконец через широкие окна он увидел весело мерцающий зеленый огонек. Шофер, на вид неразговорчивый увалень, постепенно разговорился. Фомин при любых обстоятельствах умел черпать информацию и направлять разговор в интересующее его русло.

— Да! Город у нас такой: иной день от клиентов нет отбоя, в другой раз стоишь часами... Пассажиры? Пассажиры бывают разные: добрые и злые, веселые и грустные, щедрые и скупые, понятные и непонятные, — философствовал водитель. — Вожу и местных, и приезжих. Вот вы приезжий... Почему? Да потому, что местных я многих знаю — это раз. Да и приезжие как-то в глаза бросаются... Да! Попадаются среди них чудаки.

Шофер что-то вспомнил и оживился. Фомин не напоминал о себе.

— Вот месяца три назад вез я одного с прииска Дальнего в аэропорт, так он увидел сзади нас огни на трассе и давай меня торопить. Но я не тороплюсь особенно, расписание рейсов знаю и вижу, что торопиться некуда. А он мне на баранку полсотни повесил и говорит: «Какой русский не любит быстрой езды?» Ну я тогда и погнал, а он все назад оглядывается. «Да, говорит, хорошо идешь, машина-то отстает». И что интересно, вез его я в порт недели за три до этого, он тогда точно по таксометру рассчитался. Вот ведь какой непонятной души человек.

— Возил два раза в аэропорт и он оба раза улетал?

— Конечно, оба раза... Конечно, наверняка, я же вот этими руками ему вещи к трапу подносил.

— Тогда давай в аэропорт.

— Так вы же хотели на Дальний? — шофер с недоумением взглянул на Фомина.

— В аэропорт! — повторил Михаил Николаевич.

— Хозяин — барин.

«Победа», вздымая снег и разбрасывая его веером, резко развернулась...

Вечером при встрече все трое были оживлены.

— Так вот, друзья мои, — Фомин притянул своих помощников за плечи, — есть кое-что существенное. По корешкам авиабилетов я установил, что в этом году в город К. дважды приезжал некто... — Фомин хитровато прищурил глаза и на мгновение замолк, чтобы заинтриговать собеседников, но закончить ему не удалось.

— Некто Оловянников! — в один голос выкрикнули Владимир и Виктор.

Удивляться пришлось подполковнику:

— Да. Как вы догадались?

— Оловянников Василий Петрович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, уроженец Тулы, проживающий там же по улице Советской, дом тринадцать, квартира двенадцать, дважды останавливался в гостинице, которую здесь именуют «Север», — скороговоркой произнес Владимир, держа перед собой открытую записную книжку...

Три недели спустя подполковник был неприятно озадачен. Едва переступив порог кабинета, он сразу же по тому, как Козлов потирал подбородок, понял, что тот крайне раздражен.

— К сожалению, как сообщили нам товарищи из Тулы, интересующий нас Оловянников скончался пять лет назад. — Начальник управления вопросительно посмотрел на Фомина. — Что вы на это скажете, Михаил Николаевич?

— Значит, интересующее нас лицо живет где-то под своим настоящим именем, а в «командировки» выезжает под фамилией Оловянникова, с его паспортом.

— Логично... — Комиссар оставил в покое свой подбородок. — Вероятно, придется выехать в Тулу.

— Я тоже так думаю. Ребята останутся в К. Не исключено, что нужный нам человек появится там еще раз. Кстати, научно-техническому отделу по словесному портрету нужно изготовить его фотографию. Одновременно будем проверять возможные каналы хищения золота. Ведь мы пока ничего не знаем об этом: расхищается ли золото старателями во время добычи — тогда нет ни свидетелей, ни документальной недостачи, или, наоборот, хищение происходит в момент либо после сдачи — тогда могут быть свидетели и документальные данные. Вот ребята и займутся этим.

...Начальник городского отдела милиции Тулы встретил Фомина радушно, долго тряс его руку и повторял:

— Слышал о вас, слышал. Чем можем быть полезны? Дело Оловянникова? Да мы уже кое-что подготовили.

Усадив Фомина в кресло, его коллега с оживлением начал рассказывать:

— Понимаете, Оловянников был известным в городе адвокатом, незадолго до смерти его обворовали: из квартиры украли ценности, деньги, документы, в том числе и паспорт. Преступника установили — это некто Шувалов. Сейчас он уже отбыл наказание, живет у нас в Туле. На допросе Шувалов показывал, что похищенный паспорт он продал на толкучке незнакомому лицу. Оловянникову был выдан новый документ, а вскоре он скончался. Нет! Ничего криминального в его смерти не было. Дело на Шувалова мы затребовали из архива суда, можете сами со всем ознакомиться.

...Фомин внимательно наблюдал за поведением Шувалова. В начале допроса тот держался вызывающе и нагло. Он заявил, что срок отбыл и про кражу разговаривать не желает и не будет. Но подполковник умел сбивать спесь с подобных людей. Разговаривать Шувалов стал, однако упорно твердил одно и то же: паспорт он продал неизвестному на толкучке. Фомин чутьем старого оперативника понял, что Шувалов говорит ложь, и решил раскрыть ему всю суть дела.

— Теперь ты понимаешь, что если мы не найдем документ, то вынуждены задержать тебя по подозрению как соучастника по новому делу?

— Понимаю.

— Понимаешь?

Густые широкие брови Михаила Николаевича вскидываются, под ними строгие вопрошающие глаза. Мелово-белое лицо Шувалова покрывается ярко-красными неправильной формы пятнами.

— Ваша взяла, гражданин начальник.

— Кому продал?

— Часовому мастеру, что на углу улиц Знаменской и Южной... За красненькую.

...Тайны, загадки, предположения, поиски доказательств, непредвиденные препятствия, опровержение одних версий и выдвижение других и, наконец, раскрытие — все это увлекало Фомина, составляло часть его жизни. И потому Фомин не делил время на личное и служебное, для него оно было всегда единым.

«Вот и сейчас одной тайной станет меньше», — с удовлетворением думал Михаил Николаевич, когда с Шуваловым и местными оперативниками входил в часовую мастерскую.

Шувалов кивнул:

— Вот этот.

Фомин отметил, что по приметам «этот» не похож, не он наведывался в К., но все же строго спросил:

— Гражданин Шелковников, где купленный вами паспорт?

Чистенький сухонький старичок в очках, с бородкой клинышком — его можно было принять за профессора — нарочито беспомощно развел руками. В мастерской стало тихо, только назойливое гудение вентилятора отмеривало время ожидания. «Профессор» испуганно метнул глазами с Фомина на его сопровождающих и, когда разглядел Шувалова, запираться не стал.

На допросе в горотделе часовой мастер внешне выглядел очень спокойно, только кончики пальцев, легкие, как у женщины, но желтовато-прозрачные от табака, нервно дрожали.

Фомин подавил в себе нахлынувшее внезапно ненужное чувство жалости и с суровым видом приступил к делу. Старичок подробно рассказал, как, отдыхая в Сухуми, познакомился с веселым разговорчивым парнем, тоже часовым мастером, которому перепродал купленный по случаю корпус золотых часов. Новый знакомый неплохо заплатил. Потом они два раза встречались в ресторане. А перед самым отъездом Шелковникова каким-то образом разыскал новый «друг», на прощание они выпили бутылку сухого. В разговоре Леша, как называл себя молодой человек, намекнул на то, что он неплохо бы заплатил за чужой паспорт. Только паспорт, другие документы его не интересовали. А через год Шелковников привез Леше паспорт Оловянникова, за что получил, как он выразился, полторы катеньки[5].

После допроса Шелковникова подполковнику пришлось лететь на юг. Отдохнув в забронированном для него номере гостиницы, Фомин решил по приметам, нарисованным «тихим» старичком, найти часовую мастерскую. Она была в центре города. Михаил Николаевич среди чужой крикливой толпы чувствовал себя неуютно и быстро устал. Но когда зашел в мастерскую, усталость как рукой сняло. Перед окошечком толпился народ. Подошла очередь Фомина, он снял с руки часы и пожаловался на неточный ход. Лешу он узнал сразу. Весело отпуская шутки, тот поколдовал над часами и при получении платы заверил, что теперь будут «идти точно»...

Работники уголовного розыска ничего не могли сообщить о веселом парне Леше. Пришлось встретиться с участковым, который обстоятельно охарактеризовал часового мастера и его напарника. Особое внимание он обратил на то, что в чередовании смен у них нет порядка, что Леша безотказный парень, часто работает за своего дружка Якова Барминовича по нескольку дней подряд.

Из паспортного стола доставили форму № 1 с фотографией Барминовича. С небольшого клочка фотобумаги упрямо смотрел человек, приметы которого совпадали с приметами посетителя города К.

У Фомина радостно забилось сердце. Но рисковать он не стал. В этот же вечер в город К. ушли шифровка и секретный пакет с увеличенной фотографией Барминовича.

Целую неделю Михаил Николаевич мучился бездельем. За домами Алексея Петрова, Якова Барминовича и мастерской установили наблюдение. Но ничего подозрительного не было. Наконец пришла шифрованная телеграмма от помощников подполковника из К.: Яков Барминович опознан по фотографии.

Обыски делали одновременно в трех местах: на квартирах Петрова, Барминовича и в часовой мастерской. Фомин приехал к Барминовичу. Тот встретил спокойно, вежливо, ни один мускул не дрогнул на его лице. Как сел в кресло в начале обыска, так и не поднимался все шесть часов подряд. Обыск ничего не дал. В конце Фомин подошел к Барминовичу, попросил его подняться и внимательно осмотрел кресло. Ничего подозрительного не обнаружив в нем, сдвинул с места и стал упорно осматривать паркетный пол. Понятые внимательно наблюдали за его действиями. Подполковник наклонился и твердым упругим пальцем, как молоточком, начал постукивать по плиткам паркета. Затем потребовал ломик или топор. Хозяин заявил, что у него таких предметов не водится.

— Ай-ай, нехорошо обманывать, гражданин Барминович, — спокойно заметил Фомин и попросил участкового принести из чулана топор. Неторопливо согнувшись, Михаил Николаевич вставил лезвие топорика в щель между плитками.

— За поломку пола ответите, — со злостью прошипел Барминович.

В это время раздался негромкий хруст, одна из плиток отскочила, и все увидели под полом свободное пространство. Фомин убрал еще одну плитку и деловито пошарил под полом рукой. На свет были извлечены небольшие весы, какими пользуются аптекари.

— Это зачем? — невинно спросил Фомин Барминовича.

— Так просто.

— Просто-то просто, но на чашечках весов экспертиза найдет золотую пыль...

Барминович помрачнел.

Через несколько дней подполковник встретился в К. со своими молодыми друзьями. И после первых приветствий Владимир рассказал, как они установили человека, продавшего Барминовичу промышленное золото:

— Вы понимаете, Виктор обратил внимание на то, что один из приемщиков золота от старателей при взвешивании песка лазит своей косматой бородищей прямо в чашечки весов. Это Виктора заинтересовало. Я еще убеждал его, что, мол, старик просто хочет точнее разглядеть шкалу. Но Виктор оказался прав. Старик был очень жадным, это его и погубило. Не довольствуясь другими методами хищения, он цеплял на бороду золотые крупинки, а дома тщательно чесал ее...

Вскоре после этого дела Фомина пригласил Козлов.

— Удачно вы, Михаил Николаевич, поработали с молодежью.

— Да, ребята попались надежные. Стоило только натолкнуть, как они доказательства добывали одновременно со мной. Я с одного конца, они с другого.

— Ну, сразу и прибедняться. — Комиссар шутливо погрозил пальцем. — Надо еще уметь натолкнуть.

Затем он глубоко задумался. Фомин понял, что начальник управления вызвал его неспроста, и не ошибся. Походив в задумчивости по кабинету, Козлов начал без предисловий:

— Подумали мы, Михаил Николаевич, посоветовались и решили: должны вы возглавить важный и ответственный участок. Обком партии поставил перед нами задачу — ликвидировать в городе карманников, и сделать это мы должны силами общественности, силами комсомольцев. Комитеты комсомола фабрик, заводов, вузов направят в наше распоряжение боевых ребят и девчат, выберите из них молодежь с профессиональной жилкой и сформируйте бригаду содействия милиции со специальной задачей. Работа кропотливая, большая и важная, в расчете на несколько лет.

Как в те времена молодые ребята, наши сверстники, могли стать карманниками? Оказаться по другую сторону баррикады?.. Об этом много лет спустя после задержания мне красочно рассказал Анатолий Мирголовский. Попробуем по его воспоминаниям визуально, несмотря на плохую видимость, заглянуть в тот мир...

Они уныло резались в карты. Играли в очко на мелочь. Крупнее теперь у них не водилось. Да и где взять крупнее? Отцы у обоих не вернулись с фронта, они их не помнили, матери зарабатывали столько, что в семьях едва сводили концы с концами, а еще у одного — младший братишка, у другого — сестренка.

Играли просто от скуки. Месяца два назад их отчислили из училища за непосещение. Сейчас бы рады пойти на занятия, но... близок локоть, да не укусишь. А когда-то чуть не за шиворот тащили: и учащиеся приходили, и преподаватели наведывались, и сам Никита Сергеевич, директор, приезжал... Но тогда они жили безбедной веселой жизнью, которая в один прекрасный день началась как по мановению волшебной палочки и так же сказочно в другой момент исчезла.

— Мулю повязали, — сообщил им Мельниченко, по воровской кличке Король — а я отсюда сматываюсь. Не климатно сейчас гонять леконы[6], мусоров много развелось.

А как все хорошо начиналось... Однажды в их дворе неожиданно появился развеселый подвыпивший мужик, на вид ему было лет тридцать.

— Ну что, пацаны, нос повесили? — задорно обратился он к ним, с хитринкой поблескивая маленькими узкими глазками.

— А что нам нос весить? — возразил Борька Боршай, дерзко разглядывая незнакомца.

— Ух ты! Шустрый парень. — Весельчак с восхищением надвинул на Борькин лоб форменную фуражку. — Чем занимаетесь? — уточнил он деловито.

— В ремеслухе учимся, — ответил Толька Мирголовский.

— Ух ты! — вроде удивился мужчина, затем с оттенком гордости добавил: — А я вот «от хозяина». Свободный человек.

Не знали тогда они, что «от хозяина» на простом, обычном языке означает «освободился из мест заключения», поэтому ничего и не поняли. Их недоумение не ускользнуло от внимательного, умного взгляда неизвестного.

— Чистая бумага, — сказал он непонятно, а затем обхватил их за плечи. — Ну что, пацаны? Приглашаю вас пельмени шамать.

Когда вышли на центральную — Карла Маркса, новый знакомый предложил:

— Выбирайте, пацаны: «Байкал» или «Арктика».

— «Арктика», — задорно ответил Боршай.

До этого вот так запросто они не бывали в ресторане. Доводилось пробегать мимо, приходилось заглядывать в двери, но дальше вестибюля и белой мраморной лестницы ребята не бывали.

— Ну, не дрейфить, — подталкивал их Витек: так отрекомендовался их нежданный-негаданный приятель.

— Мы и не дрейфим, — храбрился Боршай, — мы не какие-то там дремучие.

— Правильно, — поддержал его Витек, радостно-лукаво подмигивая, — назвался груздем, полезай в кузов.

По широкой мраморной лестнице все трое поднялись на второй этаж. В зеркалах отражались напряженно-выжидательные физиономии подростков.

— Но-но, без шухера, — Витек небрежно осадил поднявшегося было из кресла швейцара. — Они со мной!

Его здесь знали. Не успели они усесться за столик, как около них уже появилась официантка. Была она полной, ярко крашенной под брюнетку. С торжественным видом, так не вязавшимся с ее откровенно заголенными толстыми ногами, она спросила:

— Что будем заказывать, Виктор?

— Вот, Зойка, привел тебе кавалеров, — довольно осклабился Виктор. — Выбирай любого: какой по ндраву, того и отдам.

— Ты уж, Витя, наговоришь, — начала, кокетничая, нагонять на себя скромность брюнетка, — так недолго меня и ославить. — Она наигранно дернула плечами.

— Тебя ославишь. — Витек звучно хлопнул Зойку пониже спины. — Для начала три по сто и по пельменям.

...В этот день Боршай и Мирголовский впервые в жизни напились. За ста граммами последовала бутылка на троих и повторные пельмени. Затем снова три по сто и «ленгетики» — так говорил Виктор. Подросткам мир виделся в розовом свете, незнакомый их покровитель казался добрым джинном. Правда, некоторые слова волшебника были им не совсем понятны. Делая третий заказ, он сообщил Зойке, хвастливо похлопывая по карману:

— Сегодня с хорошей достачей.

— Будешь ждать меня? — Официантка все поняла с полуслова.

— А как же иначе, Зоенька? — И Витек погладил ее бедро. — Ну все, пацаны, баста! — заявил он Боршаю и Мирголовскому, когда ресторан наполнился пьяным вечерним гомоном и плотными клубами табачного дыма. — До завтра. До дому дойдете?

— Без сомнения, — с глупой ухмылкой сказал Мирголовский. — Пойдем, Боренька.

Боршай и Мирголовский, покачиваясь, вышли на улицу, значительно, на их взгляд, изменившуюся. Им казалось, что они здесь давно не бывали. И улица с ее неоновыми фонарями, и прохожие, и редкие машины — все вдруг приобрело какой-то иной вид. От избытка переполнявших их чувств они обнялись и двинулись к дому.

— А добрый парень Витек, — говорил Боршай проникновенно, заплетавшимся языком, — с таким не пропадешь!

— Добрый, добрый, — удовлетворенно бурчал Мирголовский, но слова получались невнятными.

— А почему это он сказал, что вор самый свободный человек на свете?

— Почему, почему... Вот встретимся и узнаем, — пробормотал Толька.

— Нет, ты скажи, почему? — настаивал Борис.

...Витек сдержал свое слово: назавтра к вечеру он опять появился у них во дворе. Его маленькие глазки стали еще у́же, заплыв от беспробудной ночной пьянки.

— Ну что, пацаны?

Пацаны чувствовали себя намного хуже своего доброжелателя. Весь день их тошнило, а у Борьки вдобавок шла из носа кровь и раскалывалась голова, как будто ее растягивали на части невидимыми стальными клещами. А временами, наоборот, казалось, что на нее давит тугой металлический обруч. «Больше никогда не буду пить, в рот не возьму», — жаловался он Мирголовскому. Анатолий мрачно помалкивал. Он был согласен с Боршаем. Но Витек быстро, без затруднений все поломал.

— Ну что, ребятки, пивка? Легче будет, отвечаю! Понимаю. Я и сам не свой. Ну, пойдемте. С богом, — ласково обратился он к подопечным.

И подростки не смогли отказаться. Опять они сидели в ресторане, и Зойка носила им холодное пиво.

— И правда полегчало, — сказал Боршай.

— Клин клином вышибают, — осклабился Витек, — но на сегодня хватит. Ша!

Больше трех бутылок пива он им не позволил выпить, но накормил отменно: заливная рыба, солянка, бифштексы.

— Все, пацаны, отдыхайте, а завтра поработаем.

— Что будем делать? — спросил Мирголовский.

— Завтра будет день, будет и пища, — ответил неопределенно Витек. — Приду к вам часа в три. Будьте готовы, будьте здоровы. — Он выпроводил их из ресторана, а сам остался любезничать с Зойкой.

На другой день он был деловит и собран.

— Едем в Мельниково, — услышали ребята с ходу.

У центрального рынка, на месте посадки в мельниковский автобус, была большая толпа. Витек необыкновенно оживился и заговорщически мигнул своим спутникам:

— Держитесь около меня и создавайте толкучку.

— А зачем? — наивно спросил Боршай.

— Делай, что говорят, — со злостью сквозь зубы процедил Витек.

Мирголовский сразу догадался, для чего это нужно их покровителю-доброхоту. Теперь ему были понятны разглагольствования о том, что вор самый свободный человек на свете. Поэтому он не стал задавать лишних вопросов, хотя сердце его как-то нездорово заныло и он подумал почему-то о своей больной матери.

Раздумывать долго не пришлось: к подходившему автобусу бросилось сразу человек двести. Витек немного приостановился, окинул оценивающим взглядом свалку, происходящую у задних и передних дверей автобуса, и бросился к задним дверцам. Пацаны усердно работали локтями рядом с ним.

— Того, в шляпе, видите? — кивнул Витек Борису и Анатолию. — Пробирайтесь вперед и при входе оттесните его на меня, — приглушенно-шипяще сказал он.

— Ясненько, — одними губами ответил Боршай и начал упорно пробираться к двери.

Толька усиленно помогал ему. Витек слегка приотстал, оттеснился назад. У самых дверей Боршаю и Мирголовскому удалось оттереть незнакомца от входа и создать пробку. Сзади на них давили, но они умышленно упирались у ступенек, давая возможность влезать в автобус протискивающимся с боков. Незнакомца в шляпе они прижимали к той стороне, где находился Витек.

— Давай в автобус, чего стали? — услышали они неожиданно сердитый голос Витька.

Незнакомец вклинился в проход вслед за ними, и Витек остался на улице. А в автобус все лезли и лезли люди. На задней площадке было ни повернуться, ни пошевелить рукой.

Наконец мотор затарахтел, загремел, и машина тронулась. Задние двери остались незакрытыми, там в проеме висела гроздь пассажиров. Боршай и Мирголовский услышали с улицы голос Витька:

— Ждите на «Второй железнодорожной»!

Эта остановка была за Ангарой, на горе, в предместье Глазково. Переполненный автобус несколько раз резко останавливался, водитель жестко тормозил, чтобы утрамбовать пассажиров и закрыть задние двери. Потом машина пошла быстрее, минуя остановки в центре города. В просвет окна, который ему иногда открывался, Борька видел, что там скопилась масса людей. Некоторые неслись вдогонку за автобусом в надежде, что водитель на минуту затормозит в сотне-другой метров от остановки. Ребята знали, что им придется давиться еще минут тридцать. Наконец от передних дверей протискалась молоденькая распаренная кондукторша.

— Кто еще не обилечен? — бойко тараторила она, ловко проскальзывая между пассажирами.

На задней площадке зашевелились, задвигались, сразу стало теснее. Вдруг в этой толкучке раздался истошный возглас — кричал мужчина в шляпе:

— Обокрали, выкрали бумажник! Две с лишним тысячи! Остановите автобус!

— Ищите ветра в поле, — насмешливо сказал какой-то пассажир.

— Много вас тут таких катается. За проезд платить не хочете, вот и выдумываете всякую чепуху, — заметила кондукторша.

Пассажир в шляпе на удивление быстро притих. Мирголовский развернулся и посмотрел на него. По лицу неудачника текли обильные слезы, оно неприятно морщилось. Анатолию стало жаль незадачливого человека. Он понял, что причинил несчастье этому бедолаге. Стоявший рядом Борька повернулся к Мирголовскому и с восхищением горячо прошептал ему в ухо:

— Витек.

— Остановите автобус, — тихим голосом просил кондукторшу обворованный.

Занятая сбором платы, та не обращала на него внимания. Никто не высказывал сочувствия потерпевшему. И сколько бы так продолжалось, неизвестно, если бы к боковому сиденью кондуктора не протиснулся парень в брезентовой робе. Без разговоров он нажал сигнальную кнопку над головой кондукторши, и автобус остановился. Задние двери открылись.

— Что вы делаете? — возмутилась кондукторша.

— То, что надо, — грубо ответил ей парень.

Среди пассажиров поднялся шум. Одни поддерживали парня в брезентовой спецовке, другие набросились на него. Особенно возмущенные голоса слышались с передних сидений:

— Хулиганство!

— Распустились!

— Ну и молодежь пошла!

— Гражданин, — обратился парень в робе к человеку в шляпе, — вам нужно обратиться в Свердловский райотдел милиции, он здесь не так далеко, за вокзалом.

По тому, как уверенно парень действовал и говорил, было видно, что нужно делать в подобных ситуациях. Возмущенные голоса притихли.

— Да, жулье, распустились, — вздохнула пожилая женщина рядом с Мирголовским. — Хоть в автобус не садись, чуть не каждый день кражи.

— Не надо быть фрайером. Каждый сам должен беречь свои карманы, — раздался насмешливый голос с передней площадки, — а это же настоящий фрайер в капелюхе.

Пострадавший вылез из автобуса и понуро направился по тротуару в направлении, указанном ему пассажирами.

На «Второй железнодорожной» ребята сошли. Пользуясь суматохой, они так и не рассчитались за проезд. Трешка, полученная от Витька, осталась неразменянной. В Мельниково прошел еще один битком набитый автобус, но Витька не было.

— Не приедет, — решительно заявил Анатолий.

— Не такой он мужик, — возразил Борис, — это человек дела.

И, как бы в подтверждение его слов, метрах в двадцати от перекрестка, где они стояли, заскрипев тормозами, остановилось такси. Водитель вышел, окликнул их и махнул рукой, приглашая к машине.

Обрадованные, они бегом бросились на его зов. В «Победе», развалясь на заднем сиденье, расположился Витек, а на переднем незнакомый рослый парень с широкими плечами, на которые была накинута тесноватая кожаная куртка.

— Ну, молодцы-ухарцы, садитесь, — весело пригласил их Витек, гостеприимно распахивая дверцу. — Обратно, в центр, — властно бросил он водителю.

Такси круто с места развернулось и понесло их в центр города. Стали у ресторана «Арктика», который для подростков становился привычным местом обитания.

— А ты, шеф, подъедешь к закрытию, — сказал Витек, подавая шоферу полсотни.

— Сказано — сделано, — улыбнувшись, коротко ответил тот. — Удачи вам.

Четверка вывалилась из такси. Впереди вальяжно переставлял ноги, точно плыл, незнакомый парень. За ним, обняв ребят за плечи, с широкой добродушной улыбкой рубахи-парня следовал Витек.

Опять их обслуживала Зойка.

— Вы, пацаны, молодцы, но сегодня много не пить, не напиваться, как в первый раз. — Витек погрозил пальцем. — Слегка выпьем, захмелимся, хорошо закусим, и вы по домам, — предупредил он и тут же небрежно, вскользь бросил незнакомому парню: — Сегодня они мне крепко подсобили. Будут привыкать к делу. Сначала на подхвате, а потом научатся.

— Ну и жук же ты! — удивился тот. — Сам жук, видел жуков, но таких, как ты...

— Знай наших, — перебил его Витек.

Когда подняли по второй рюмке, Виктор стал более разговорчивым.

— За мои умные руки! — провозгласил он. — У щипача должны быть умные руки.

— А голова? — засмеялся загадочно-непонятный парень. Боршай и Мирголовский только помалкивали и слушали с открытыми ртами.

— Голова сама собой, — ответил Виктор, — но высшую квалификацию щипачу придают именно умные руки. Вот ты, например, Король, можешь с закрытыми глазами, на ощупь определить, простая бумажка в твоих руках или потрепанная сотенная?

— Не знаю, не пробовал, но я ведь не без хлеба, — гордо откидывая голову, заявил Король.

— А я отличу, — хвастливо разболтался Витек, не слушая собеседника, — с этими пацанами я буду творить чудеса.

После этих слов он небрежно бросил на стол пачку денег и щедро выдал Борьке и Тольке по сотенной.

С этого дня подростки повели сытую, безбедную и беспечную жизнь. Со временем они узнали, что фамилия их покровителя Баюшкин, а воровская кличка — Муля. Король по фамилии Мельниченко — его лучший друг, с которым они часто «работали» на пару, а еще чаще вчетвером. В задачу подростков входило создавать толкучку впереди Короля и Мули в автобусах, трамваях, магазинах, на рынке, вокзале и в других местах. Король и Муля, пользуясь обстановкой, уверенно и чисто опустошали карманы. Но иногда в толпе раздавались возмущенные возгласы и истошные крики:

— Обокрали!

В подобных случаях исполнители незаметно передавали Боршаю и Мирголовскому кошельки, бумажники или просто смятые купюры. Король и Муля опасались, что их возьмут с поличным.

Подростки узнали, что трамвай на воровском жаргоне — «марка», автобус — «лекон», бумажник — «лопатник», вокзал — «бан», чемодан — «угол», пиджак — «клифт» и так далее.

— Подваливайте вон к тому в черном клифте, — шептал Муля, и они уже знали, что нужно притормозить в толпе мужчину в черном костюме.

Или в битком набитом трамвае Король тихо говорил Мирголовскому:

— Мыло.

Это означало, что тот нащупал толстый кошелек и нужна бритва, которую Мирголовский по совету наставников стал всегда носить с собой.

У ребят теперь водились даровые свободные деньжата. Они научились играть в карты, ходили по ресторанам, покупали вещи и безделушки.

Но однажды в их компании произошла крупная размолвка и раскол.

— Сука! — кричал Муля, наступая на Короля. — Ты забрал у каина четыре куска, а мне отдал только один!

— Но ведь эту хазу нащупал я, — возражал Мельниченко.

— А брали вместе! — кричал, брызгая слюной, Баюшкин. — Запорю! — наступал он на Короля.

— Не запорешь, — спокойно отвечал Мельниченко, — ты ведь, Витя, трус, даже пику с собой не носишь, боишься: ведь только за нее будет срок, а за мокрянку — вышка.

Муля проглотил оскорбление, но не сдался:

— На сходняк вытащу!

— Давай-давай, — насмешливо ответил Мельниченко, — все тебе мало... А если вот они тебя вытащат, — засмеялся Король, указывая на ребят, — и тоже скажут «поровну»?

Муля неожиданно стал тихим и пробурчал:

— Поговорим потом.

— Можно и потом, — согласился Король, но в тоне, каким это было сказано, звучала непримиримость.

Чем закончилась эта стычка, ребята так и не узнали, но Король в их компании больше «не работал» и не появлялся.

А хлопцам, с их точки зрения, жилось неплохо. Витек не обижал деньгами, хотя львиную долю оставлял себе. Это их не волновало. Хуже было другое. Иногда на Мулю и особенно в пьяном виде что-то накатывало, беспричинная злоба так и брызгала из него.

— Все дешевки, всех бы я перестрелял, — шипел он, и маленькие зеленоватые глазки его тоскливо блуждали по лицам ребят, а затем начинали загораться огоньками, плещущими ненавистью.

Они уже знали, что в подобных случаях его нужно сторониться и помалкивать. Однажды Мирголовский получил ни с того ни с сего сокрушительный удар в челюсть и был сбит с ног. Мирголовский видел, что Муля с остервенелым выражением лица и сжатыми кулаками наклонился над ним, но внезапно остановился, постепенно приходя в себя.

— У-у-у, уйди, — выдохнул он, поднося руки к своему лицу.

Скула у Мирголовского болела недели три. Витек же стал ласков и необыкновенно добр. На другой день после «работы» вечером он обнял Тольку и наделил двумя сотенными вместо одной.

— Затмение нашло, — извиняющеся заглядывая Анатолию в глаза, сказал Баюшкин.

— Хорошее затменьице, — с обидой проговорил Мирголовский, трогая себя за подбородок.

— Муля справедливый, — заметил преданный Боршай.

— Ха, справедливый?! — недовольно возразил Мирголовский, когда они остались одни. — Что мне от его лишней сотни? Никакой радости. А помнишь, Борян, когда мы заработали на разгрузке кирпича, как мы радовались, как нам дороги были эти деньги?

— Ну уж и деньги там были, — ответил Боршай, — не деньги, а крохи. Вот сейчас — это да!

— А сколько людей плачет из-за них?

— Я смотрю, ты сам разнюнился, — со злостью произнес Боршай, и его лицо чем-то неуловимым стало похоже на Мулино.

По всей видимости, об этом разговоре он рассказал их патрону. И во время одной из выпивок Муля начал философствовать о том, что за откол от их дела отступнику, самое малое, будут «переломаны кости» или «пописана морда».

— А в лагере таких просто душат, ночью на нарах. Двое держат, а третий с подушечкой... перекрывает кислород, — усмехнулся Муля, но угрозу кнута поспешил тут же заменить пряником: — А деньги? Деньги — это все! Вот давайте спросим у Зойки, — продолжал он, искоса поглядывая на Борьку.

И когда официантка, призывно улыбаясь и красиво удерживая поднос на одной руке, подошла к ним, Муля попросил ее присесть за столик.

— Вот что, Зоенька, моим мальчикам нужны девочки, да чтобы не ломались, я плачу́!

— Дня через три организую, все будет тип-топ, по высшему классу, — деловито заверила официантка.

— А ты говоришь — деньги! Они всегда могут доставить человеку радость. Баб-то, наверное, еще не имели. — И Муля щелкнул Боршая по носу. Тот ничего не ответил, опустив голову.

— Где им еще? Птенчики! — нагло пропел над ухом бесстыжий Зойкин голос.

Мирголовский постоянно думал и говорил об обещанной Зойкой встрече. Но неожиданно все кончилось. В назначенный час Муля не появился. Дня три они мучались бездельем, а потом повстречали Короля...

— Все ему мало было, — закончил Мельниченко свой рассказ.

— Ну пока.

Вот почему они теперь просто, почти без интереса, по копеечке ставя, играли в карты. Нужно было как-то убить время и развеять скуку, свалившуюся на них с арестом Баюшкина.

— Давай сходим к Зойке, — вдруг неожиданно предложил Толька.

— Можно, — согласился Борис.

Она встретила их холодно. Куда-то запропастилась вся ее приветливость. На этот раз они не услышали ее воркующего голоска: «Проходите, мальчики». На губах даже не появилась прежняя дежурная улыбка.

— Знаю, знаю, сидит мой соколик, — безразлично ответила она.

— А как же твое обещание? — спросил Мирголовский.

— Какое обещание? — удивилась Зойка.

— Насчет девочек, — нагло заявил Анатолий.

— A-а... — на секунду оживилась Зойка. — Так деньги, мальчики, нужны. Деньги! Я и сама любого из вас приголублю. Но мы девочки дорогие... Стол нужно накрыть хороший... Можно и у меня дома. А мы с подружкой вас примем. — Перед ними предстала прежняя беззаботная официантка.

— Зоенька! — раздался нетерпеливый капризный голос из глубины зала.

— Всё, мальчики, у меня клиенты. Работа. — Она широко развела руками и хлопнула себя по бедрам. — Будут деньги, заглядывайте.

— Девочка?! — плюнул на пол Боршай.

В томительном бесплодном ожидании какого-то чуда прошло несколько недель. Дружки слонялись по двору, иногда ходили в кино, но на билеты деньги были не всегда, и потому даже это развлечение случалось довольно редко. В один из дней Боршай согласился с предложением Анатолия «пощипать» на городском рынке.

— А что? Мы сами с усами, — храбрился, задорно выпячивая грудь, Мирголовский.

— Невелика трудность, — поддакнул Боршай.

В один из летних вечеров дядя Миша созвал всех, кто мог присутствовать. В здании областного управления внутренних дел на улице Урицкого по указанию начальника управления Козлова специально бригадмильцам была отведена просторная комната. Здесь мы могли отдохнуть после рейдов, обсудить свои дела. На этот раз собралось человек пятьдесят. Фомин сидел за столом, а мы расположились тесной группой вокруг.

— За последнее время наш коллектив крепко поприжал карманных воров в городе. Только по итогам последнего месяца двадцать четыре преступника, взятых с поличным, привлекаются к уголовной ответственности и предстанут перед судом. В городе создалась более спокойная оперативная обстановка, — говорил Михаил Николаевич, — но борьба переходит в новую стадию. — Голос Фомина стал озабоченным. — Личности большинства из вас стали знакомы карманникам и другим ворам. Они сразу же покидают автобусы, трамваи, магазины, как только в них появляются наши группы или даже отдельные бригадмильцы. В то же время кражи совершаются там, где нас не бывает. — Дядя Миша помолчал, немного подумал и закончил: — Так что преступный мир приспосабливается к новым условиям. Какие в связи с этим будут предложения? — Подполковник хотел, чтобы мы во всем проявляли инициативу.

Поднялся Жора Китаев.

— Я думаю, нам нужно расширять бригаду за счет привлечения новых ребят, а также и толковых смелых девчат.

В ответ раздался дружный хохот, между взрывами которого выделялись недовольные голоса:

— Только девчат нам и не хватало...

— Умора!

— Смехота!

— Может, ты приведешь свою бабушку?

Фомин поднял руку, утихомиривая крикунов и призывая к спокойствию. Когда наступила тишина, он спокойно заговорил:

— А зря смеетесь. В первые годы Советской власти, когда я начал работать в розыске, были среди нас и девушки. И скажу вам, ребята, откровенно, работали не хуже нас, а в некоторых делах были просто незаменимыми. — Михаил Николаевич на мгновение задумался, как бы ушел в себя, вспоминая далекое прошлое, то время, когда он был таким, как мы. Но через минуту он был в сегодняшнем дне, с нами, и пообещал, поглядывая на нас своими живыми глазами: — Когда-нибудь на досуге я расскажу об их делах... А предложение Жоры считаю разумным. И думаю, мы сделаем вот что. Завтра я созвонюсь с комитетом комсомола медицинского института — это самый женский институт в нашем городе. Кто-нибудь из вас пойдет со мной на собрание, расскажет о наших делах, о наших заботах, и посмотрим, откликнутся ли девушки на призыв.

На этот раз не раздалось ни одного возгласа против.

— Может быть, кто-то не согласен? — лукаво оглядел нас дядя Миша.

Таковых не нашлось, или они не откликнулись.

— Тогда перейдем ко второму вопросу. — Михаил Николаевич достал из папки тонкий лист папиросной бумаги с отпечатанным на нем текстом, нацепил очки на нос и начал своим глуховатым голосом: — Товарищи из Красноярска сообщают, что в их городе действовала группа мошенников, обманывая граждан с использованием так называемого метода подрезки. В чем он заключается? На рынке, в магазинах, на вокзале и в иных общественных местах аферисты продают остродефицитную вещь. В Красноярске они торговали оренбургскими шалями. Один из них называет более-менее реальную цену, и, естественно, сразу же находится желающий, который вручает деньги. Аферист их пересчитывает и спрашивает: «А где еще тысяча[7]?» И поясняет, что вещь стоит на тысячу дороже, а его неправильно поняли. Купля-продажа, естественно, не состоялась, и мошенник возвращает покупателю деньги. При этом он их пересчитывает на глазах у покупателя, а в момент пересчета ловким движением посылает часть их в свой рукав. Незадачливый покупатель с сожалением, расстроенный, отходит, но уносит с собой примерно наполовину меньше денег, чем вручал продавцу. Пропажа обычно обнаруживается много позже, и часто потерпевший не может дать себе четкий ответ, куда все же девались деньги. Догадываются немногие. В милицию обращается примерно десять процентов обманутых. В Красноярске было пятьдесят шесть заявлений. Представляете, сколько было обманутых? Главное для преступника — взять деньги для пересчета в свои руки, и обман обеспечен. — Фомин снял очки и закончил: — Всем понятен механизм мошенничества?

— Всем, — раздались наши дружные голоса.

— Не исключено, что преступники появятся у нас. Они гастролеры. В одном городе долго не живут. Это для них противопоказано. — Дядя Миша усмехнулся. — Предпочитают крупные областные центры. Прошу на подобные случаи торговли обращать внимание. Надеюсь, если появятся у нас, вы не должны ударить в грязь лицом. Иркутск будет местом, где «гастроли» закончатся...

Через несколько дней Жора вернулся довольно поздно. Он был слегка возбужден, что отмечалось по его излишней стремительности в движениях. Я изучал историю государства и права СССР. Меня интересовала деятельность ВЧК по борьбе с контрреволюцией в первые годы Советской власти. На эту тему я и готовился к докладу вместо курсовой зачетной работы.

Жора бесцеремонно оторвал меня от изучения происков контрреволюционного «Союза защиты родины и свободы» и вернул в реальную обстановку середины нынешнего века:

— Мы, знаешь, сегодня были на собрании в мединституте. Ох и красавицы есть там! Я выступал. Аплодировали. Многие решили войти в нашу бригаду и бороться с карманниками. — Жора горячо шепнул мне все это на ухо без остановки, перескакивая с одного на другое. — Завтра после зачета, я договорился, две придут к магазину номер один. Пойдем, а?

— На свидание? — спросил я, будучи немного недоволен, что Жора оторвал меня от доклада.

— Деловое сотрудничество юристов и медиков по санитарной очистке города... — Жора небрежным жестом взъерошил мой жесткий чуб и весело закончил: — От пережитков и болезней прошлого.

— Насобачился выступать да еще вдобавок, по всей видимости, втрескался по уши, — охладил я его пыл.

— А что? Одно другому не мешает. Вот мне дядя Миша рассказывал. В двадцать четвертом году у них в розыске...

— Разболтались, поспать не дадут, — недовольно заворочался на кровати Игорь.

Жора смущенно притих, помолчал, а затем шепотом спросил:

— Ну что, пойдем?

— Пойдем, — успокоил я его и углубился в толстый том Большой Советской Энциклопедии.

Жора тихо, на цыпочках прошел к своей кровати и начал бесшумно раздеваться.

...После доклада у меня было приподнятое настроение. Валентина Александровна Шувалова, наш преподаватель по истории государства и права СССР, поставила «отлично» — зачет был дифференцированным.

— Ну пойдем, — заторопил меня Жора.

— А конспекты куда?

— Вон отдадим Игорю.

— Ну что, Шерлоки, — улыбнулся Игорь, — опять по следу? Студенты должны, между прочим, заниматься интеллектуальной жизнью, а то от Шерлоков недалеко и до вырождающихся морлоков, зачахнете.

— Не зачахнем. Слышал, наверное, доклад. — Жора похлопал меня по плечу.

— Сероватый. — Игорь брезгливо оттопырил нижнюю губу.

— А сам-то какой сделал? Не доклад, а анекдот, — загорячился Жора.

Я дернул его за руку. Сейчас нам не было смысла портить отношения с Игорем. Нужно было уговорить его унести наши тетради в общежитие. Но было уже поздно. Самовлюбленный Игорь надулся.

— Это меня Валентина зажимает, — начал кипятиться он.

— Извилинами нужно шевелить, а не на преподавателей жаловаться. Так заберешь наши тетради? — Жора не хотел идти на компромисс и все испортил.

— Нет, дорогие Шерлоки-морлоки, я вам не носильщик. — От злости лицо у Игоря вытянулось, а подбородок дрожал.

— Пошли, — Жора рывком потянул меня за руку. — Подумаешь, — бормотал он сердито, когда мы выходили из учебного корпуса, — интеллектуал, в балетную студию записался. — Жора сердито щелкнул пальцами.

— Брось, не кипятись. — Маленькая стычка не могла испортить мое радужное настроение. — Занесем тетради в контору.

«Конторой» мы называли наше помещение в управлении внутренних дел. Жора быстро загорался, быстро и отходил. Он не умел долго сердиться, через пару минут успокоился и начал высказывать мне мысли о предстоящей встрече. Временем мы располагали и успели заглянуть в «контору», где застали Юру Костовского и Гошу Вершинина. Оба упорно сражались в шахматы.

— Ну что, двинули? — заторопил их Жора.

— Час пик еще не настал. В трамваях и автобусах людей мало, в магазинах и на рынке тоже пока редко. Так что щипачишки еще дремлют, — заметил Вершинин, не отрываясь от доски.

Жора деловито упрятал наши тетради в стол, посмотрел на часы.

— Приближается время икс, — пошутил я.

— Ну, мы пошли. Будем в магазине номер один. В четыре туда подойдут девчата из мединститута. Придется на практике показывать, как ловить карманников, — сообщил Жора, обращаясь к ребятам.

Костовский и Вершинин моментально подняли головы от шахматных фигурок, утратив интерес к игре.

— Хорошенькие? — спросил Юрий.

— Что? — не понял его Жора.

— Хорошенькие, спрашиваю, девчата?

— Среди медичек нет плохих, — начал интриговать Жора.

— Скажешь тоже, — возразил Вершинин, — вон у нас в заводском медпункте врачиха, настоящая баба-яга.

— То в медпункте, а то в мединституте — большая разница. Соображать надо, — заметил я, подмигнув Жоре. — Ну, идете?

— Закончим партию и пойдем, — заверил Костовский.

— Самое последнее не доводить начатое до конца, — согласился с ним Вершинин.

...Она стояла поблизости от входа в магазин, нетерпеливо поглядывая на уличные электрические часы. Стройная, изящная. Что-то знакомое почудилось мне в ее облике.

— Вон одна уже здесь. — Оживленный Жора толкнул меня в бок, а когда мы приблизились, весело затараторил: — Знакомьтесь, Надя, это мой друг, гроза иркутских карманников.

— Не болтай, — одернул я его, приглядываясь к девушке.

Слегка удивленные серо-голубые внимательные глаза обратились в мою сторону, и девушка улыбнулась мне, как старому знакомому. Сомнений не оставалось, эту ясную улыбку я уже видел. Но где? Вспомнить сразу не смог.

— Мы уже встречались, — ответила Надя, протягивая длинную узкую руку. Ее ладонь была прохладной, а голос показался знакомым. «Ну где я его слышал?»

— Где же вы встречались? — удивленно спросил Жора.

— А вон в том магазине, — она повела в сторону «Детского мира» рукой, в которой держала белую замшевую сумочку.

И я сразу же все вспомнил. Эту сумочку раскрыл Повар в тот день, когда я так неудачно следил за ним и не смог взять его с поличным. А Надю я еще хотел назвать разиней. Кровь бросилась мне в лицо, щеки и уши стали горячими.

— Он у меня очень стеснительный, — сказал Жора с усмешкой.

— И сердитый, — добавила Надя, поглядывая на меня с доброй улыбкой.

«Вот это да! — думалось мне. — Почему я не рассмотрел тогда эту девчонку?»

Надя уже давно отпустила мою руку, а мне казалось, что я все еще держу ее ласковую ладонь с тонкими легкими пальцами. Наверное, у меня был дурацкий вид, потому что, опомнившись и оторвав взгляд от строгого с нежной белизной лица девушки, я заметил, что Жора удивленно-насмешливо поглядывает на меня со стороны.

— Идиллия, — шепнул он мне, когда мы все трое входили в магазин, — клянусь: пастух и пастушка.

— Иди к черту, — также шепотом ответил я ему.

Раза два мы не торопясь прошли по длинному, занимающему целый квартал магазину. Для вида поглядывали на прилавки и кое-где останавливались у витрин. Ничего подозрительного не замечалось. Вскоре появились Костовский и Вершинин. Жора познакомил их с Надей. Они наперебой начали создавать о себе впечатление. Мне было смешно и в то же время как-то неприятно, что ребята пытаются расшаркиваться перед Надей, разыгрывая кавалеров.

Неожиданно мое внимание привлекли трое мужчин, остановившихся у отдела шерстяного трикотажа: двое лет по двадцать пять, ладно скроенные, с восточным типом лица, одинаковыми усиками и угольно-черными завитками кудрей, пружинисто выбивающимися из-под маленьких кепочек; третий невзрачный, ничем примечательным не бросающийся в глаза, «человек без примет», можно было сказать о нем. Все они столпились у прилавка и начали разглядывать шерстяные платки, громко, наперебой обсуждая их низкое качество.

Наша группа стояла недалеко: Костовский, Вершинин и Китаев — спиной к незнакомцам, а я и Надя — к ним лицом.

Я увидел, как «человек без примет» вытащил из-за пазухи шаль, и двое с антрацитовыми чубами-пружинами начали весело расхваливать свой товар. И откуда набежало столько женщин! Незнакомцы были моментально взяты в плотное кольцо.

— Не оглядывайтесь, — предупредил я ребят и указал глазами, что действие происходит за их спинами.

Все поняли с полуслова. Мы притихли, хотя продолжали жестикулировать, имитируя тихую интересную беседу. Всем стал хорошо слышен разговор в толпе, окружившей неизвестных.

— Настоящий, оренбургский.

— Дар природы.

— Сколько стоит?

— Ты... девятьсот, — сказал неприметный.

Мне было видно, что молодая женщина, одетая в демисезонное пальто с отороченными норковым мехом рукавами, подала деньги и протянула руку за шалью.

— Э-э... Погоди! Деньги любят счет. — Продавец отвел руку женщины и подал деньги одному из своих товарищей. Тот начал считать их, бумажки так и замелькали в его пальцах.

— Девятьсот, — громко и четко сказал он, — а где еще тысяча?

— Так вы говорили «девятьсот», — растерянно произнесла покупательница.

— Я ничего не говорил, а вот он сказал «тысяча девятьсот», — чернявый ткнул в неприметного пальцем, и тот согласно закивал головой.

— А я думала, девятьсот, — разочарованно протянула женщина. Ее пухлые щеки порозовели от смущения и досады, и она протянула руку за деньгами.

— Деньги любят счет, — повторил неприметный, а чернявый начал считать деньги перед глазами покупательницы; его пальцы работали еще быстрее, чем в первый раз, купюры так и шелестели в его руках, так и летали, как осенние листья под сильным ветром.

— Девятьсот, ровно, — сказал он и протянул деньги женщине.

Неприметный стал втискивать шаль обратно за пазуху, а покупательница с сожалением проследила за ней взглядом. Я видел ее сердито-обиженное лицо, когда она прошла мимо нас, пряча деньги в сумочку.

Незнакомцы направились к выходу, ребята рассосались вдоль прилавков и двинулись вслед за ними, а я потянул Надю на второй этаж магазина, куда направилась покупательница. По нашим действиям Надя определила, что-то произошло, но сути происходящего не понимала и следовала за мной с растерянным видом.

Неудачницу в демисезонном пальто я нашел быстро. В отделе головных уборов она примеряла зеленую шляпку. Судя по всему, она уже утешилась и о несостоявшейся покупке оренбургского платка забыла.

— Извините, — я прервал ее приятное занятие на самом интересном моменте: она внимательно рассматривала себя в зеркало, наклонив голову слегка набок.

Моя бесцеремонность не могла вызвать удовольствия, и поэтому я встретил взгляд рассерженной кошки. Взгляд женщины слегка смягчился, когда она перевела его с меня на стоящую рядом Надю.

— Извините, — повторил я, — мы из уголовного розыска.

На ее лице отразилось недоумение, смешанное с недоверием, поэтому я протянул ей удостоверение и быстро заговорил:

— Мы очень торопимся, просим пересчитать деньги, которые вам вернули при продаже пухового платка.

Поспешно пересчитав купюры, она, кажется, поняла, в чем дело, и заквохтала, как беспокойная наседка:

— Какой ужас, только четыреста пять рублей, а где же остальные? — Она с тревогой и надеждой посмотрела мне в лицо.

— Постараемся вернуть, — уверенно ответил я, — скажите вашу фамилию и адрес, а лучше дайте взглянуть на ваш паспорт.

«Синельникова Антонина Романовна, пр. Кутузова, 42, кв. 6», — пометил я в своей записной книжке.

— А теперь прошу вас пойти в управление милиции к ответственному дежурному, это недалеко, рядом. Напишите заявление и можете ждать нас, мы будем часа через два-три. Думаю, что вы свои деньги получите.

Надя едва поспевала за мной, щеки ее горели от яркого румянца, глаза блестели, и она возбужденно шептала: «Как интересно, просто ужасно интересно».

На улице нас ожидал Вершинин, он махнул рукой в сторону главунивермага:

— Фармазонят там.

Карусель закрутилась. Все обманутые мошенниками женщины смотрели удивленно и недоумевающе, когда, выждав момент, вдали от посторонних глаз, один из нас интересовался остатком у них денег. Все они начинали ахать и охать, а затем начинал, по всей видимости, ахать и охать ответственный дежурный по управлению милиции, когда к нему вереницею потянулись потерпевшие со своими заявлениями.

Надя уже разобралась, что к чему, и с загадочно-интригующим видом отводила в сторону женщин, обворованных в результате своего же легкомыслия. Договаривалась она с ними на удивление быстро. Легкая улыбка, совместное разглядывание и пересчет оставшихся купюр, несколько штрихов в миниатюрной записной книжечке, доверчивое прикосновение к плечу, и они уже разошлись. Со стороны могло показаться, что между делом побеседовали две задушевные подруги или родственницы.

Наконец, обойдя за преступниками всю центральную часть города, решили брать их с поличным. Переглянувшись друг с другом, мы приблизились к противникам с разных сторон, и, когда они уже были готовы разойтись с очередной жертвой, раздался звонкий голос Костовского:

— Минуточку, гражданочка! Посчитайте свои деньги и скажите нам, на сколько вас обманули.

Взявшись вчетвером за руки, мы образовали вокруг троих мошенников неподвижный хоровод, а Надя начала пересчитывать с потерпевшей деньги.

Замешательство в центре хоровода длилось одну-две секунды, не больше. Парни с антрацитовыми чубами, по-звериному изогнувшись, одновременно бросились на нас и разорвали кольцо. Маленький Вершинин был сбит с ног, и на его живот наступила нога в хромовом щеголеватом сапоге. Как зайцы преступники бросились в разные стороны. Скорее затеряться в толпе! Ускользнуть из магазина, а затем и из города!

Одному я подставил ножку, и он растянулся во весь рост на бетонном полу. Моментально схватив его за кисть правой руки, закрутил ее за спину и, использовав свою левую руку как рычаг, заставил подняться на ноги. Постанывая от боли, он просил освободить его руку:

— Отпусти, я не убегу, больно!

Но как только я ослабил рычаг, он попытался рывком освободиться от захвата. Я был начеку и прижал его руку вверх так, что он застонал.

— Не выйдет, — со злостью предупредил я и снова слегка ослабил давление, — вот так и пойдем!

Повернув взятого на прием, я посмотрел, что творится сзади. Костовский и Вершинин крепко держали за руки второго беглеца в хромовых сапожках. У Гошки Вершинина лицо было в крови, но он радостно улыбался и помахал мне рукой.

Надя и Жора вели третьего, того, который был без особых примет. Он был спокоен как сфинкс. Ни страха, ни уныния, ни возмущения, ни сопротивления: покорно следовал между ними. Последней шла пострадавшая, с опаской поглядывая по сторонам. Подождав, пока пройдут все, мы со своим подопечным стали замыкающими этого странного шествия.

Это был наш триумф. В дежурной части уже находился дядя Миша. Двенадцать обманутых сидели на скамейке.

— Ну, что я говорил, — обратился Фомин к дежурному майору, — если мои ребята посылают сюда потерпевших, то уж преступников они наверняка приведут. А преступники-то уж больно ловкие, четыре года одним платком торговали, так что в милиции их давно поджидают.

Вечером я прощался с Надей у общежития мединститута.

— А ты удачливая, в первый же день и такое задержание.

— А ты злой, я видела твое лицо, когда шла возня с этим... как его?

— Прокэсно.

— Да.

— Иногда они заставляют нас быть злыми. Вот походишь с нами еще, так увидишь. И бьют при встрече наших ребят, и угрожают, а бывает, в автобусе начинают показывать на нас пассажирам и кричать: «Смотрите, граждане, вот они! Это карманные воры, бейте их!» В общем, валят с больной головы на здоровую. Так что всякое бывает. Как тут не быть злыми!

— А оружие вам дают? — поинтересовалась Надя.

— Не всем и не всегда, и только под ответственность дяди Миши. — Я немного помолчал. — Так будешь с нами их всех ловить, не побоишься?

— Буду, — твердо ответила Надя, — я своих подруг с собой приведу.

Теперь по прошествии многих лет я начинаю понимать, почему дядя Миша не поручил мне этого задания...

Как-то вскоре после задержания Мирголовского и Боршая он спросил меня вроде мимоходом:

— Как ты думаешь, Андрей, те подростки, которых вы взяли на рынке, обязательно должны пойти в тюрьму? Является ли это неизбежностью?

— Их место только там, — не задумываясь ответил я.

Фомин как-то странно, непонятно посмотрел на меня. Но всему этому я не придал тогда особого значения.

— Иметь собственное мнение это хорошо, — вроде одобрил меня дядя Миша. Немного помолчал, а затем в раздумье, как бы самого себя, спросил: — Но какое мнение? — Что-то не досказал, заявив: — В общем, поговорим об этом подробнее в другой раз, — и перешел на другую тему.

Когда же я уходил из его кабинета, он поинтересовался:

— На факультете ты разрабатываешь тему о ВЧК?

— Да, — удивился я его осведомленности.

— С биографией Дзержинского уже знакомился?

— Конечно.

— Ну хорошо, — удовлетворенно закончил он.

Как я узнал позднее, примерно такой же разговор о судьбе задержанных состоялся у подполковника и с Костовским. Но тот ответил по-иному.

Обычно по делам о задержаниях карманников нам приходилось выступать в судах в качестве свидетелей, и потому при расследовании уголовных дел нас первоначально вызывали следователи или дознаватели.

Прошло месяца два с момента задержания Боршая и Мирголовского, но меня никуда не приглашали. В текучке повседневных дел и событий я не обратил на это особого внимания.

Как-то однажды я пришел к выводу, что Костовский, с которым у нас удачно завершались операции, стал реже участвовать в рейдах. Я сказал ему об этом.

— Да есть тут дела, — ответил он мне неопределенно.

Юрий занимался спортом, был неплохим баскетболистом, выступал в основном составе сборной города, но не любил этим хвастаться. Поэтому я подумал, что он готовится к ответственным соревнованиям, и не стал его особо расспрашивать.

Но дело обстояло не так...

Костовский стал завсегдатаем того двора, в котором когда-то часто бывал Муля.

— Сопляки, — ругался он незлобиво, — опять курили.

Это «сопляки» звучало в его устах несколько комично: Боршай и Мирголовский были младше Юрия от силы на год-другой. Но они не обижались на него и наперебой начинали оправдываться, заверяя, что это в последний раз. Костовский сумел сделать так, что для праздного шатания и бездельничанья времени не оставалось. Дядя Миша договорился, а Юрий, можно сказать, взял за руку и повел устраивать на работу Мирголовского и Боршая. Один теперь работал учеником в типографии, второй — на спасательной станции учеником моториста.

Мы не знали, как Костовский сумел убедить своего тренера, но наши крестники, прежде лазившие по карманам, были зачислены в состав юношеской сборной, с интересом и азартом занимались спортом и не менее увлеченно болели на соревнованиях по баскетболу, особенно когда в составе сборной города играл Юрий.

...Этим летом в Иркутске проходил матч на первенство Сибири и Дальнего Востока, и мы с ребятами пошли посмотреть, как играет Костовский. Я еще не знал о шефстве Юрия над бывшими правонарушителями.

— Смотри, — толкнул я Жору локтем в бок, — вон тех мы уже брали за карман, а теперь они хотят стащить что-нибудь у спортсменов. Давай-ка за ними понаблюдаем.

Мы пересели поближе, и мне пришлось удивляться. Оглянувшись, Боршай увидел меня и что-то сказал Мирголовскому.

— Сейчас уйдут, — проговорил я с досадой.

Но произошло неожиданное. Боршай и Мирголовский, обернувшись в нашу сторону, приветственно помахали руками. Я терялся в догадках и в конце концов пришел к выводу, что они решили надо мной поиздеваться: следи, мол, не следи, горе-сыщик, толку не будет. Наблюдать за ними не было смысла, и мы полностью увлеклись матчем.

Играли Иркутск и Хабаровск. Ситуация на площадке складывалась драматическая. Счет шел почти вровень, то одна, то другая команда выходила с перевесом в два-три очка. Прорывы Костовского заканчивались почти всегда удачными бросками. Зрители неистовствовали. В один из моментов я бросил взгляд в сторону Боршая и Мирголовского и увидел, что они ведут себя как заправские «шиффози». Вместе со всеми они вскакивали со скамейки, размахивали руками и охрипшими от рева голосами поддерживали атаки иркутян.

— Цезарь! Давай, Цезарь! — потрясал кулаками Боршай.

Я знал, что Цезарь была школьная кличка Костовского. За что он был ею награжден, не знаю, но среди болельщиков она тоже распространилась. У нас его так не звали.

В один из моментов относительного затишья на площадке и, естественно, на трибунах Жорка мне шепнул:

— А они, по-моему, пришли не воровать, а болеть по-настоящему.

— Надо же! — удивился я. — Страсть болельщика сильнее всех обид.

— Каких обид?

— Так мы же с Костовским их задержали за карман, а теперь они надрываются, из кожи лезут вон, поддерживают его в игре.

— Ну, за такую игру Юрию можно многое простить.

Иркутяне все же выиграли с перевесом в четыре очка.

После этой встречи я, может быть, впервые серьезно задумался о судьбе Мирголовского и Боршая. И если бы в это время дядя Миша снова спросил меня о том, обязательно ли их сажать в тюрьму, я бы не ответил столь категорично, однозначно и бездушно.

А вскоре произошел случай, который заставил меня еще больше задуматься и сделать некоторую переоценку ценностей.

Как-то в середине жаркого июньского дня мы с Жорой вошли в автобус, чтобы доехать до центра и направиться в «фунду» для занятий. «Фундой» мы ласково величали фундаментальную библиотеку госуниверситета. Шла сдача экзаменов, и только они были у нас на уме. Но на остановке «Бытовая» Китаев горячо выдохнул в мое ухо:

— Джага! Садится в заднюю дверь.

После этого Китаев прошел вперед, а я остался в задней части салона. Людей в автобусе было мало, человек пять стояло впереди, не желая занимать свободные сиденья. Страшную и модную кличку Джага я уже слышал и знал, что это ловкий и удачливый вор, несмотря на молодость, уже судимый за карманную кражу. Но встречаться мне с ним еще не приходилось. Оборачиваться я не стал, считая, что Джага пройдет вперед, а я его рассмотрю и хорошо запомню приметы. Но он остановился сзади меня, и я почувствовал, как из бокового кармана брюк у меня выскользнула авторучка. Если бы я не знал, что сзади находится карманный вор, то навряд бы услышал, как авторучка покидала мой карман. Движение было неуловимым и отработанным. И только настороженность позволила мне уловить его. Но все же я засомневался, не почудилось ли мне это. Нет, не почудилось! Осторожно проведя по карману рукой, я обнаружил, что ручки действительно там нет. Не оборачиваясь, локтем правой руки я резко двинул карманника «под дых». Толчок был неожиданным, и у того перехватило дыхание. Обернувшись, я увидел плотно сбитого, почти полного парня с круглым лицом и большими, слегка навыкате, испуганными глазами, в которых застыли слезы. Он скорчился от удара и не мог вздохнуть, поглядывая на меня снизу.

— Добавочный! — сказал я с удивлением.

Да, это был он, Добавочный. Я сразу же узнал его, хотя прошло много лет и мы оба выросли. Но то же круглое добродушное лицо, те же, напоминающие коровьи, выпуклые голубые глаза — все это не оставляло сомнений. В детстве мы с ним вместе были в одном пионерском лагере. Я сразу же вспомнил его фамилию — Малахов и имя — Вовка. Кличка Джага ему никак не шла. Добавочный — так прозвали его потому, что он сразу же в первый день, за первым же обедом попросил: «А мне добавочного».

И в детстве он был крепко сбитым, крупным парнишкой. Самое большое, что он тогда любил, — это поесть. Он был безобидным, незлобивым, все наши шутки и насмешки воспринимал спокойно, невозмутимо. Немного косолапя и переваливаясь при ходьбе, он всегда отставал в походах. В то же время уже тогда был значительно сильнее любого из нас, но я не помню случая, чтобы он кого-нибудь обидел, воспользовавшись этим своим преимуществом. Нет, кличка Джага ему никак не подходила.

И вот теперь тот бывший увалень, тот спокойный и невозмутимый парнишка носит устрашающую кличку и лазит по карманам, хотя на вид так же безобиден.

— Ну что, опять в тюрьму? — спросил я его, чтобы разрядить молчание.

— Андрюша, прости! — Он меня узнал тоже.

Жора уже был рядом. Автобус прошел всего одну короткую остановку. Мы записали фамилию кондукторши, которая видела всю эту сценку, и втроем вышли из автобуса. До Кировского райотдела милиции было метров триста, не больше.

— Ну что? — снова обратился я к Малахову.

Он молчал, понуро опустив голову.

— Знакомый, — понял Жора, придерживая на всякий случай Джагу за плечо.

— Вместе были в пионерском лагере.

— Вот это встреча! — удивился Жора и, в свою очередь, обратился ко мне: — Ну что? Что будем с ним делать?

Я молчал, обдумывая ситуацию. Мелькнула неожиданная мысль. «Но честно ли это будет с нашей стороны?» — засомневался я. Но мысль окрепла, упрочилась, и созрел твердый план. Я без колебаний обратился к Малахову:

— Даешь слово, Володя, что не будешь больше лазить по карманам, не будешь больше воровать?

Он тяжело сглотнул, а в глазах мелькнул проблеск надежды и недоверия одновременно.

— Клянусь, что с этого момента завяжу, — начал искренне заверять он, — от хозяина вышел, дал зарок, пообещал себе, что с этим покончено... Да вот как-то сорвался и взялся за прежнее.

— Ну что, поверим ему? — спросил я Китаева.

— Поверить-то можно, но должен понять, если кто-то из наших заметит его за прежним, то и этот случай вспомнится обязательно.

— Клянусь матерью, что это последний раз в жизни, — горячо опять начал заверять нас Джага. — Чтобы не встречаться с прежними дружками, уеду в Н-ск, устроюсь на работу, а там ведь и щипать негде. Ты же знаешь, — обратился он ко мне.

Н-ск — наш с ним родной город, небольшой районный центр. Там каждый человек на виду, и карманникам развернуться негде.

— Идет, — согласился я, — давай мою авторучку.

Малахов достал из кармана брюк похищенную авторучку и возвратил ее мне.

— Все, — сказал я, — помни эту встречу.

— Запомню, всю жизнь буду помнить и не подведу вас, поверьте! — Весь его вид выражал неподдельную искренность.

На этом мы и расстались. Разошлись по своим делам. Малахов, чуть косолапя, пошел к мосту по улице Чкалова, а мы по улице Ленина к библиотеке.

— Может быть, мы зря так по-рыцарски, по-джентльменски, — с некоторым сомнением сказал Китаев, когда мы проходили около Кировского райотдела милиции.

— Посмотрим, — ответил я неопределенно.

Дня через два вечером в дверь нашей комнатки осторожно постучали.

— Входите, — сказал Жора, — не зачинено.

Это был Джага.

— Ну и ну, — удивился Китаев.

Малахов, смущенно улыбаясь, с картонной коробкой в руках, пристроился на краешке стула.

— Уезжаю я, ребята, — обратился он к нам, — вот зашел попрощаться. Чаю попить... тортик с собой прихватил. У студентов чай-то не жирный. Сиротский.

Отложив книги и конспекты, я долго разговаривал с Малаховым, вспоминали город, где прошло наше детство, пионерский лагерь. Потом Жора спросил Малахова:

— Как же ты пошел по этой дорожке, как же это случилось?

Малахов опустил голову и надолго задумался. Мы его не торопили. Наконец каким-то другим взглядом он посмотрел на нас и обратился ко мне:

— Ты помнишь наш послевоенный город? Драки в пивных, поножовщина. Со временем меня стало восхищать право сильного, право, приобретенное ударом кулака, — закон волчьей стаи. А это привело в такое окружение, где удачно совершенная кража считалась проявлением смелости, удальства, находчивости. И эта обстановка затягивает. Вы мне поверьте.

— Когда же ты начал понимать это?

— Впервые серьезно задумался в лагере. Сейчас в местах лишения свободы воспитательная работа поставлена крепко. Воры в законе вкалывают на равных со всеми. Им уже пообломали рога. Теперь с гордостью не стучат себя по груди, заявляя громко: «Я вор!» Это общая атмосфера. Я сидел в нескольких местах. А в последнем лагере, Озерлаг называется, у нас был замполит — стоящий мужик. Он мне на многое глаза раскрыл... Потом уж, когда снова взялся за прежнее, ничего не боялся. Боялся только, если посадят, попасть в Озерлаг и снова встретиться с этим человеком. Поверил ведь он мне, а я его подвел... В общем, на свободу я вышел с твердым намерением покончить с воровской жизнью. Да не тут-то было. Не так просто оказалось сбросить с себя сразу эти путы. Наверное, опять бы я загремел под фанфары, да счастье улыбнулось: спасибо, на вас наткнулся.

— Наверное, старые дружки подтолкнули, — уточнил Жора.

— Да, не без этого, — вздохнул Малахов.

— А кто, они? Приметы, клички, в каких местах и когда воруют? — загорелся Китаев.

— Хорошие вы ребята, но этого я вам говорить не буду, — твердо заявил Джага, — стукачом не был. А у вас хватит ума и самим выследить их.

Мы с Жорой не настаивали. Распрощались с Малаховым по-товарищески, надеясь, что если он и не стал нашим союзником, то из лагеря противников наверняка выбыл. Действительно, ни я, ни мои товарищи Джагу больше не встречали. Китаев и я были довольны намного больше, чем в тех случаях, когда доставляли задержанных с поличным и их отдавали под суд. Несколько лет спустя я узнал, что Малахов умер в родном городе от туберкулеза: годы, проведенные в лагерях, не сказались добром. Но слово свое он не нарушил.

Все же думаю, что переоценить ценности меня в какой-то степени подтолкнул дядя Миша. Нет-нет да и вспоминался мне тот странный взгляд, которым он смотрел на меня во время беседы о судьбе Боршая и Мирголовского.

Мне уже не показалось чудовищным и нетерпимым, когда Костовский привел на тренировку по занятиям самбо Мирголовского и Боршая. Я знал, что они переданы на поруки.

А вскоре случилась настоящая сенсация. Произошло непредвиденное. Костовский сначала вместе с Боршаем, а затем с Мирголовским задержал карманных воров с поличным. Об этом было много разговоров не только среди бригадмильцев, но и среди оперативных работников управления. Не прошло и года, как наши противники превратились в наших помощников.

И тогда у нас состоялся еще один разговор с дядей Мишей. Взглянув на меня в упор, он без всяких предисловий спросил:

— Тот наш разговор помнишь?

Я понял, что он имеет в виду разговор о судьбе Боршая и Мирголовского.

— Конечно, помню, дядя Миша. Теперь-то я понимаю, что был не прав.

— Это хорошо, что помнишь и понимаешь, — задумчиво сказал он. — Значит, сердце твое не очерствеет, а то на нашей работе со многими это бывает. Грязь и преступления. Преступления и грязь. Вот иным уже и кажется, что все люди — преступники и их место в тюрьме. В действительности каждый изолированный от общества преступник — наша победа, а перевоспитанный без изоляции — победа в десять раз важнее.

— Дядя Миша, а со мной был такой случай... — И я рассказал ему о Джаге.

— По всей видимости, ты поступил правильно. Одобряю. — Дядя Миша немного помолчал. — Вот в прошлый раз мы с тобой говорили о ВЧК, о Дзержинском. Помнишь в его биографии один случай?

— Какой?

— После раскрытия одного из контрреволюционных заговоров в Москве по приказу Феликса Эдмундовича многих офицеров, бывших заговорщиков, собрали на манеже Алексеевского училища, и Дзержинский, страстный оратор, произнес перед ними зажигательную речь. Настоящую революционную речь. Многие из заговорщиков после необходимой проверки пошли служить в Красную Армию. А ведь вопрос тогда стоял остро: о жизни и смерти нашей революции. Но люди не побоялись довериться.

— Следовательно, и мы должны доверяться.

— При определенных ситуациях, когда перед нами не закоренелые преступники, — должны, — твердо проговорил Фомин. — А теперь я хочу, чтобы ты выступил перед всеми нашими ребятами, рассказал о Дзержинском и связал историю с настоящим моментом, с задачами, стоящими перед нашей бригадой. А то порой проскальзывают у нас идеи «хватай, хватай».

— Хорошо, выступлю.

— Думаю, ты справишься.

Михаил Николаевич Фомин занимался воспитанием не только правонарушителей.

Трудный случай — можно сказать об этом деле. Но дело было не столько трудным, сколько утомительным. Порой нам обоим хотелось плюнуть на все и отправиться на Иркут искупаться. Воскресная жара казалась безжалостной. Духота стояла нестерпимая. Солнце вроде застыло на верхней точке и своими невидимыми лучами испепеляло все живое в городе. И город почти сдался. Мягкий, как воск, асфальт был испорчен острыми женскими каблучками. Но следы были редкими. Почти все жители покинули город, они были на озерах, в лесу. Даже в городских парках не было прохлады.

А мы с Костовским, как проклятые, как привязанные, уже третий час не выпускали из виду незнакомца в светлом, хорошо сшитом костюме. Мы были твердо убеждены, что это карманный вор, и не простой, а вор высокой квалификации. Наткнулись на него в главунивермаге. На первый взгляд он ничем особым не выделялся среди других редких покупателей: так же, как и они, толкался у прилавков, переходил от одного отдела к другому и не предпринимал каких-либо активных действий, характерных для поведения карманников. Но по тому, как равнодушно он скользил взглядом по витринам и внимательно приглядывался к людям, мы поняли, что это не обычный покупатель. Минут двадцать мы еще предполагали, что это праздношатающийся, убивающий свое время человек. Но затем мы разобрались, что его не интересуют ни лица людей, ни стройные фигурки модниц, ни их красивые ножки. Он не оглядывал их с интересом, как это делают иные праздношатающиеся. Его цепляющийся взгляд устойчиво с завидным постоянством ощупывал одежду мужчин и сумочки женщин.

На исходе третьего часа наших бесплодных наблюдений он неожиданно зашел в сберегательную кассу.

— Может, бросим? — предложил я Костовскому, изнемогая от тридцатиградусной жары на расплавленном асфальте, удушливые пары которого неприятно щекотали ноздри.

— Вон иди на ту сторону, в тенечек, — коротко бросил он мне в ответ, а сам скользнул в вертящиеся двери вслед за незнакомцем.

С покорностью нашей незавидной судьбе я перешел улицу и уселся за столик в открытом летнем кафе, расположенном под высокими раскидистыми тополями. Через светлые широкие окна сберегательной кассы мне было хорошо видно, что незнакомец устроился в конце короткой очереди, а Костовский примостился в сторонке у стойки и начал что-то писать, по всей видимости имитируя заполнение какого-то сберкассового документа.

Очередь в сберкассе двигалась с неторопливостью черепахи. Минут через пятнадцать за незнакомцем пристроились еще три человека, из них последним был Костовский: он стоял, держа напоказ в руке какие-то бумаги.

«Наверное, мы ошиблись», — подумал я, жалея напрасно потерянное время. Иркутские карманники в сберкассы, где обычно не создается толчеи, не заходили.

Но что это? Наш подопечный вдруг покинул очередь и широкими шагами направился к выходу: впереди него, опираясь на трость, неторопливо двигался невысокий старик. На минуту они пропали из поля зрения, скрывшись за стеной помещения, а затем почти одновременно возникли в дверях на выходе. Старичок приостановился на тротуаре, тщательно, на все пуговицы, застегнул черный старомодный двубортный пиджак, похлопал себя по груди и с недоумением стал оглядываться по сторонам. Яркие лучи солнца четко высветили удивленное, изрезанное глубокими морщинами лицо. А наш незнакомец тем временем быстро удалялся в сторону автобусной остановки. Проследив за ним взглядом, я увидел, что он миновал ее и свернул в небольшой сквер, обсаженный высокими акациями.

Я поднялся со своего места и по противоположной стороне улицы двинулся в том же направлении. Оглянувшись, заметил, что Костовский о чем-то разговаривает с вышедшим из сберкассы старичком.

Еще не поравнявшись со сквером, я увидел, что мужчина в светлом костюме, нацепив на нос темные очки, выходит на тротуар. Пройдя мимо, а метров через сто повернув назад, я все так же по противоположной стороне пошел за ним. «Очкарик», так мысленно окрестил я его, заметно спешил, шагал размашисто и порывисто, как застоявшаяся лошадь. Но вдруг неожиданно, вроде натолкнувшись на невидимое препятствие, резко замедлил шаг. Я взглянул вперед — наискосок, через улицу, неторопливо двигался старичок в черном старомодном костюме. Пришлось и мне вслед за незнакомцем замедлить шаги и вскоре приблизиться к кафе, за столиком которого я недавно коротал время. Из глубины, от буфетной стойки, меня окликнул хорошо знакомый голос. Когда я подошел, Юра уже разделывался со вторым.

— Садись, перекусим.

На меня тоже был заказан обед, что было очень кстати, и я с удовольствием сел за столик.

— Не спеши, — предупредил Костовский, когда я начал торопливо глотать остывший борщ. — Теперь этот гастролер будет как на цепи следовать за стариком, получившим в кассе восемь тысяч.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — довольно улыбнулся Юрий, — в сберкассе он долго вытягивал шею, все смотрел, кто снимет с книжки побольше, и вот решил остановиться на Петикопове. Не правда ли, странная фамилия? Пе-ти-ко-пов, — Костовский со смаком повторил это слово по слогам и рассмеялся от удовольствия. «Молод, силен, здоров, хорошо подкрепился, и скоро возьмем очередного преступника», — звучало в его смехе. Я посмотрел на него ироническим взглядом. Посмеиваясь, он взялся за компот, а я придвинул к себе котлету с макаронами.

— Рано веселиться, — скептически заметил я, — может быть, он и не карманник совсем.

— Теперь-то уже все сомнения отпали. Карманник, да еще какой! Центровой. Может, он залезает в чужой карман раз в неделю, но зато уж наверняка, с широким размахом. А до чего ловкач, — продолжал Юра, — прямо на ходу в дверях расстегнул у Петикопова пиджак, а тот и не заметил даже. Обратил внимание только на улице. И вот представляешь, если бы сейчас этот незадачливый Петикопов сел в автобус, трамвай или зашел в магазин — плакали бы его денежки.

— А вдруг будет поздно? — заторопился я.

— Не суетись. Теперь Петикопов пойдет только домой. Домой, домой, и никуда больше. И будет следовать не торопясь, пешочком. Адрес его у меня в кармане. Так что допивай свой компот спокойненько и топай по улице в сторону университета. Думаю, что этот залетный движется туда же. А я буду визуально следовать за тобой. Будем вести вперемежку. — Весь вид Костовского говорил о том, что ему сейчас сам черт не брат.

Юра не ошибся. Незнакомец шел за Петикоповым до самого дома и с сожалением проводил его взглядом, когда тот входил в подъезд дома № 15 по улице Ленина. Затем минут тридцать он прогуливался около дома, рассерженно поглядывая то на часы, то в сторону подъезда. Близился вечер, жара немного спала, дышать стало легче, но огорчало то, что наш сыск закончился безрезультатно.

— Может быть, — согласился Костовский, — но нам нужно будет узнать, где остановился этот пират, — кивнул он в сторону незнакомца. — Завтра хотя и понедельник, но он наверняка выйдет в поиск, а мы прямо с утра его и поведем. Может, кого из ребят еще прихватим, а то вдвоем мы ему быстро примелькаемся.

— Идея, — одобрил я.

Но нашим планам сбыться не удалось. «Пират», как назвал его Костовский, неожиданно вышел на дорогу и остановил такси. Я быстро приблизился к машине и услышал то, что нам было нужно.

— Едем на вокзал, — сказал я Юрию.

Когда трамвай остановился напротив старинного здания вокзала, я сразу направился в помещение билетных касс, а Юрий — в зал ожидания. Но «пирата» мы нашли лишь в ресторане. Обставившись закусками, среди которых возвышался графинчик с водкой, он беззаботно восседал в уютном кресле.

— Кейфует, гаденыш, — беззлобно ругнулся Костовский, когда я сообщил ему об этом.

— Может, двинем по домам? — предложил я.

— Водки он взял много? — вместо ответа спросил Юрий.

— Граммов двести.

— Тогда ждем до победного конца.

— А может, он только раз в неделю и залезает в чужой карман, — пошутил я, — что, всю неделю будем за ним ходить? С голоду подохнем. Вон у меня только десятка осталась да мелочь кое-какая.

— Тогда не пропадем, — бодро заметил Юрий. — Давай за пирожками, а я за входом в ресторан понаблюдаю.

Пожевав всухомятку пирожков, мы с Костовским решили разделиться: он остался у парадного входа в ресторан, а я на всякий случай прошел к служебному.

Есть такая шутливая поговорка: ждать и догонять — самое муторное дело. Ну а если на самом деле кому-нибудь приходилось ожидать кого-то или чего-то, тот поймет и узнает всю серьезность этой поговорки.

Иногда каждая минута кажется часом, а час — сутками. Так было и в этот раз, когда я пять с лишним часов то двигался как маятник, то топтался на месте, не выпуская из виду входные двери ресторана. Недавно я прочитал, как засыпало одного шахтера в результате обвала на угольной шахте. Его товарищи в течение семи суток добирались к нему, а когда пробились сквозь завал, то спросили, сколько суток он здесь сидит. Он ответил — суток четверо. У этого парня были наверняка стальные канаты вместо нервов. Мне же пять часов показались пятью днями.

Наконец в первом часу ночи начали расходиться официантки, и только тогда рядом со мной появился Костовский.

— И ты знаешь, где этот тип?

— Черт бы его побрал, — выругался я и хотел добавить кое-что покрепче.

— Не злись, не злись, — успокоил меня Юра, — мы же с тобой решили: до победы!

— Ну и где он? — спросил я, немного успокоившись.

— Дремлет на скамейке в зале ожидания.

— Вот деятель!

— Давай обменяемся пиджаками и будем попеременно дремать на скамейках поблизости.

— Придется, — не особенно весело согласился я.

Под утро незнакомец зашевелился, потянулся, посмотрел на часы и, позевывая, отряхнул с себя остатки сна. Он сразу уверенно направился к платформам пригородных поездов.

— В шесть двадцать идет электричка на Ангарск, в восемь будем там. Садимся в разные вагоны, один с «пиратом», другой в следующий, — бросил мне на ходу Костовский.

Примерно на половине пути до Ангарска мы с Юрой поменялись местами, и я смог хорошо рассмотреть незнакомца. Смуглая кожа, правильные строгие черты слегка удлиненного лица, не лишенного привлекательности, темные гладкие волосы, уверенный и спокойный взгляд, прямой нос и по-волевому сжатые узкие губы. Возраст — за тридцать. Обращали на себя внимание маленькие, холеные, но, по всей видимости, сильные руки с длинными тонкими пальцами. «Как щупальца», — подумал я, пройдя по вагону и бросив осторожный взгляд на «пирата».

Вероятно, наш подопечный не заметил за собой наблюдения. Сойдя с электрички, он сразу же зашел в пристанционный буфет. Завтрак был у него плотным: кусок жареной курятины, колбаса, яичница из трех яиц и два кофе.

— Заправляется на весь день, — сказал я Костовскому на улице.

Мы же пока глотали слюнки. Во-первых, в буфете мы находиться не могли, чтобы не мелькать на глазах у карманника; во-вторых, наши студенческие средства не позволяли сотворить такой роскошный завтрак. Оставалась надежда, что где-то на ходу нам удастся опять полакомиться пирожками.

— Сегодня же понедельник, магазины не работают, — неожиданно спохватился я.

— Не бойсь, — успокоил меня Костовский, — сегодня не только понедельник, но и последний день месяца. Работают как миленькие.

Юрий не ошибся. Когда мы вслед за «пиратом» оказались в центре города, магазины буквально кишели покупателями. Когда не выполняется план товарооборота, в ход идет дефицит. Но наш подопечный не изменил тактику. Он продолжал только приглядываться. Мы понимали, что он будет действовать наверняка и клюнет лишь на крупную сумму.

К обеду мы оказались в комиссионном магазине. Толкучка в тесном торговом зале и духота не вызывали желания переступать порог этого торгового заведения. Но пришлось. Незнакомец остановился недалеко от пожилой четы, которая оживленно обсуждала качество коричневого кожаного пальто.

— Афанасий, это то, что тебе нужно, — настаивала полная крашеная шатенка. — Посмотри, какой цвет, какая шлифовка, а застежки? До чего элегантно! А фасон? Экстравагантный!.. Кожа просто шелковистая. Наверняка импортное, — беспрерывно тараторила она, пока продавец с помощью длинной палки снимал пальто с высокой, находящейся под потолком, вешалки. Пальто оказалось отечественным, что слегка охладило пыл покупательницы.

Афанасий, длинный, тощий, неуклюжий, напоминающий чем-то старого важного индюка, равнодушно влез в кожан, а шатенка хлопотала вокруг него словно наседка. Что она там говорила, я уже не слушал. Все внимание мое сосредоточилось на нашем подопечном. Он как-то весь напружинился и незаметно передвинулся в сторону шатенки. Сбоку я видел, что его левая рука мягко, по-кошачьи, скользнула в уже раскрытый серый ридикюль и вынырнула оттуда с пачкой красных тридцаток. Мы с Костовским одновременно схватили вора с обеих сторон, но он успел взмахнуть рукой, и купюры, как крупные лепестки роз, посыпались вокруг нас, запорхали, как рыжие голуби. Незнакомец рванулся в сторону, но мы с Юрой повисли на нем, и Костовский ловко взял его на прием: загиб руки за спину.

Поднялся невообразимый шум, но все голоса перекрывал визг шатенки: ее голос звенел как перетянутая струна и больно резал уши.

— Афанасий! — вопила она. — Собирай немедленно! Никому не прикасаться, здесь больше трех тысяч! Афанасий! Что же ты стоишь?

Афанасий в кожаном пальто, которое болталось на нем как на вешалке, недоуменно хлопал глазами и вертел длинной шеей, не понимая, что произошло.

«Пират» сопротивлялся недолго. Костовский держал в прочном захвате его правую руку, а я не давал ему размахивать левой.

— Все, сдаюсь, — прохрипел он, и Костовский позволил ему выпрямиться, но от захвата не освободил. Смуглое лицо задержанного отливало синюшным оттенком. Дышал он тяжело, с присвистом.

С помощью покупателей потерпевшая и ее муж собрали наконец разбросанные деньги, и мы в окружении небольшой кучки любопытных и свидетелей двинулись в сторону отделения милиции.

«Гастроли» рецидивиста Виктора Майзебура заканчивались надлежащим финалом. Но он еще раз показал свои когти.

Когда мы вошли в помещение милиции, то сразу же отпустили карманника, и он неуловимым резким движением ударил меня ребром правой ладони по шее. Отлетев к стене, я начал медленно оседать на пол, но успел отметить, как «пират», согнувшись дугой, со стоном падает лицом вперед

В чувство я пришел быстро, без посторонней помощи, но шею ломило нестерпимо, а временами покалывало, как иголками. Костовский совместно с дежурным, старшим лейтенантом, приводили в чувство Майзебура. Оказывается, сбив меня с ног, он бросился на Юрку, но тот опередил его боксерским ударом в солнечное сплетение.

...Шея болела, и голова ворочалась с трудом. Второй день я не выходил на улицу. Лежал в общежитии. Вечером в нашу комнату заглянул дядя Миша. В руках у него был пакет, в комнате запахло апельсинами.

— Что вы, что вы! — замахал я руками. — Я же не маленький.

— Ясно. Не маленький. Но раненый, — пошутил Фомин.

— Ну уж и раненый, — завозражал я.

— Контуженый, — вмешался неожиданно Игорь, — контуженый Нат Пинкертон. — В его голосе проскальзывали нотки пренебрежения.

— Не желал, чтобы мои ребята были похожи на Пинкертона, — блеснул Фомин глазами в сторону Игоря.

— Нат Пинкертон, Шерлок Холмс — знаменитые сыщики. А ваши ребята стремятся к подобному идеалу, — подкусил уже откровенно Игорь.

— Я вижу, вы Пинкертона и Шерлока Холмса ставите в один ряд? — спокойно спросил дядя Миша, хотя я видел, что он не в восторге от бесцеремонности Игоря.

— А какая между ними разница? — удивился Игорь.

— Мне кажется, что образованный молодой человек должен знать эту разницу.

— Я ее не вижу.

— Если не возражаете, объясню.

— Ради бога, интересно послушать, — с неприкрытой иронией сказал Игорь.

— Шерлок Холмс — литературный герой, бескорыстный, самоотверженный и храбрый, его глубокая мыслительная работа считается подвигом во имя справедливости. А Нат Пинкертон — реальное лицо, содержавшее в Америке специальную сыщицкую контору с обширным штатом вольнонаемных сыщиков-шпионов, обслуживающих в основном бизнесменов. И путать Шерлока Холмса с низкопробным дельцом... непростительно. Поставить их в один ряд — это не только осквернить доброе имя, но и показать элементарную неосведомленность в вопросе, о котором берешься судить.

Самолюбивый Игорь сдаваться не хотел, его скулы покрылись румянцем.

— Сыщик есть сыщик, — заявил он, — чему бы он ни служил: справедливости или денежному мешку.

— А мне кажется, что вы сами не верите в то, что говорите, — спокойно улыбнулся дядя Миша. — Ну разве можно ваших товарищей сравнивать с каким-то Пинкертоном? На протяжении нескольких лет они бескорыстно ведут борьбу с преступностью, не считаясь с подстерегающими их опасностями и отдавая этому делу все свое свободное время. И результаты налицо. Город почти очищен от карманных воров. Сейчас в месяц бывает два-три задержания, не больше, а раньше было в отдельные выходные дни почти по три десятка задержаний. И я уверен, жители Иркутска благодарны этим ребятам. Недавно шестеро — лучшие из бригадмильцев — награждены Министерством внутренних дел именными часами. В их числе и ваш товарищ по комнате, — дядя Миша кивнул в мою сторону. — Не хотел раньше времени говорить, да уж к слову, — улыбнулся он мне.

— А кто еще? Костовский, Китаев есть? — загорелся я.

— Это секрет, всему свое время.

— Ну, дядя Миша!

— Нет, нет, и не проси, не скажу. Вот соберемся на своем слете, тогда и узнаете. А сейчас я пошел. Поправляйся, — протянул он мне руку. — До свидания, молодой человек, — обратился он к Игорю.

— До свидания, приятно было познакомиться. — Игорь хотел загладить допущенную бесцеремонность.

— А мне, откровенно говоря, наше знакомство не доставило большого удовольствия, — без дипломатии заявил Фомин. Руки Игорю он не подал.

— Беда, беда, — сказал Михаил Николаевич, как только я появился в его небольшом служебном кабинете, расположенном на втором этаже нового, недавно построенного здания управления милиции на улице Литвинова.

— Какая беда?

— Хуже не придумаешь, — махнул рукой дядя Миша. — Надю Седых ранили.

— Надю? — Мое сердце прыгнуло и покатилось куда-то вниз.

— Ну и побледнел же ты! — Дядя Миша выскочил из-за стола и взял меня под руку. — На тебе же лица нет, вот садись-ка сюда. — Он налил из графина воды и подал мне стакан.

— Где она? — спросил я, тяжело откидываясь на спинку стула.

— Не волнуйся, в нашей клинике. Опасности для жизни уже нет. Было задето легкое, но операция прошла успешно.

Я торопливо поднялся со стула.

— Куда?

— В клинику.

— Сиди, сейчас тебя не пустят, а завтра вместе пойдем.

— Пустят.

— Сиди и не дури. Займемся лучше делом.

— Каким еще делом? — раздраженно возразил я.

— Нужным делом, нужным, мой дорогой!

— Когда это случилось? — Я начал немного приходить в себя.

— Сегодня, буквально три часа назад.

— А как?

— Обстоятельства таковы. Надя с подругами села в трамвай на остановке «Музкомедия», в этот день у них были практические занятия в глазковской поликлинике. И надо же было, некто Ванюхин, освободившийся из мест заключения за несколько дней накануне, орудовал в этом самом вагоне. Надя услышала крик женщины, у которой Ванюхин вытащил деньги, бросилась на помощь, вцепилась в преступника. Крепко, видно, она его держала... Чтобы освободиться, Ванюхин ударил ее ножом и на ходу, раздвинув двери, выскочил из трамвая.

— И его не задержали?! Ушел!

— Пока не задержали.

— Плохо! — невольно вырвалось у меня. — Ой как плохо!

— Поэтому я тебе предлагаю заняться делом. Сейчас я должен быть у начальника управления, а ты побудь здесь за меня и всех приходящих ориентируй на задержание Ванюхина. Вот его фотография.

С карточки, размером шесть на четыре, на меня в упор смотрели маленькие острые глазки, прячущиеся под широкими, как бы обрубленными с краев, короткими бровками. Лицо узкое, удлиненное, лоб низкий, с глубокими залысинами, волосы гладкие, прилизанные, подбородок острый, с едва наметившейся ямочкой, губы тонкие, решительно сжатые, нос прямой, тоже удлиненный. По фотографии можно было судить, что Ванюхину лет двадцать пять.

— Двадцать восемь, — уточнил мое предположение подполковник, — но очень опасен. Уже трижды судим за карманные кражи, действует всегда с напарником и при задержании во всех случаях оказывал сопротивление. Информируй ребят обо всем и предупреди, чтобы были осторожны: меньше чем по трое на поиск Ванюхина не выходили бы. А я буду минут через тридцать.

Оставшись один, я еще раз внимательно вгляделся в фото. «Ну как тут не вспомнишь теорию итальянского ученого Чезаре Ломброзо? Может, он прав», — мелькнула мысль, но я ее тут же отбросил. Немного успокоившись, я старался более четко запомнить черты Ванюхина, и его лицо мне не казалось столь отвратительным. Правда, и приятным его назвать было нельзя, но и признаков патологического преступника я в нем уже не находил.

Первым, кто появился после ухода Фомина, был наш новый член БСМ Анатолий Сосунов. Подвижный, стройный, узкоплечий парнишка, самый молодой из нас, он быстро завоевал всеобщую симпатию и доверие. Был он бесстрашен в любых ситуациях — мы сумели в этом убедиться за короткий срок.

Анатолий учился в университете на первом курсе биофака.

— Здравствуй, Толя! — обрадованно протянул я руку Сосунову, а у самого замелькала хитренькая мыслишка оставить его вместо себя. Не раздумывая долго, я приступил к делу: — Садись за стол дяди Миши.

— Зачем? — удивился Сосунов.

— Останешься за него минут на двадцать.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул Анатолий.

— Слушай внимательно. — Я быстро, но детально пересказал Сосунову все, что узнал от дяди Миши. — Дело серьезное, и ты должен отнестись к нему со всей ответственностью, — предупредил я его напоследок.

— Да, серьезное, — озабоченно согласился Сосунов, а затем, подозрительно оглядев меня, заинтересовался: — А ты куда? Ведь сам же предупреждал, чтобы собирались группами по три человека.

— Не закудыкивай дорогу, — шутливо отделался я и торопливо покинул кабинет Фомина, оставив Сосунова, с удивлением смотревшего мне вслед.

Да, дело было серьезное. По городу среди людей разгуливал опасный вооруженный преступник, готовый без колебаний применить насилие против любого. И потому десятки, если не сотни человек: оперативники уголовного розыска, участковые, постовые, дежурные милиции и бригадмильцы — были ориентированы в этот день на розыск и задержание Ванюхина.

Но судьба распорядилась так, что первая встреча Ванюхина состоялась со мной и мне удалось, но лишь частично, наказать этого матерого злодея.

Почему-то я подумал, что после нападения, совершенного в трамвае, Ванюхин оставит этот вид транспорта и перейдет на автобусы. Когда я вышел из управления, мне показалось, что Ванюхина я встречу на первом же маршруте. На самом деле все было не таким простым. Часа три я безрезультатно перескакивал с автобуса на автобус, с маршрута на маршрут, благо по согласованию отдела уголовного розыска с руководством автотранспортного управления мы были снабжены специальными разрешениями на бесплатный проезд в автобусах.

Смеркалось. В центре города начали зажигаться фонари, которые в сумерках отливали оранжевым цветом. Когда автобус свернул с центральной улицы, водитель включил свет, его лучи на мгновение выхватили из темноты столпившихся на остановке людей. Толпа была значительной, и я поспешил из передней части салона в заднюю.

Ванюхина узнал сразу. Его смуглое удлиненное лицо можно было назвать привлекательным, если бы не глубоко сидящие под насупленными бровями, настороженно бегающие глазки, которыми он ощупывал пассажиров автобуса. Чем-то неуловимым он напоминал хищную птицу, а скорее даже ворона. Темный шерстяной плащ и надвинутая на лоб кепка-восьмиклинка усиливали это сходство. На ногах у него были черные блестящие хромовые сапоги с высокими голенищами, скрывающимися под полами плаща. Роста он был выше среднего, фигура стройная, гибкая, подвижная и, по всей видимости, сильная. Все это я успел мгновенно рассмотреть и отметить перед тем, как у меня мелькнула мысль сразу же броситься на него.

«Спокойнее, — остановил я себя. — В такой толкучке я ничего не добьюсь, да и неизвестно, один он или с сообщником». Самое надежное в этой ситуации было брать Ванюхина с поличным во время карманной кражи, тогда у меня могли оказаться союзники в лице потерпевшего и среди пассажиров. Придя к такому решению, я немного успокоился и пристроился сзади Ванюхина, украдкой наблюдая за его действиями и прикидывая, кто может быть его напарником.

«Интересно, — думал я, — тот нож у него с собой или нет? Навряд ли он будет таскать подобный вещдок».

Ванюхин ни с кем не переговаривался, не перебрасывался взглядом и не делал никому никаких знаков, как это бывает, когда карманники работают на пару. Поэтому я пришел к выводу, что он сейчас без сообщника.

Между тем автобус следовал по своему маршруту, а карманник пробирался вперед, расталкивая пассажиров, врезаясь в плотно спрессованную массу людей, как нож в замерзшее масло. Руки он держал внизу, и я предполагал, что он ощупывает карманы. Двигаться за ним было нелегко, со всех сторон следовали возмущенные возгласы, а то и толчки локтями под бока. На что, на что, а на это рассерженные пассажиры не скупились. Фигура Ванюхина извивалась как угорь. Неожиданно в его левой руке я увидел небольшой желтый кошелек, он опустил его в карман своего плаща и рывком протиснулся на переднюю площадку. Оттолкнув высокого мужчину в спецовке, я бросился на Ванюхина, громко крича:

— Держите, карманный вор!

Мой возглас перекрыл истошный женский визг:

— Обокрали!

С другой стороны Ванюхина схватил за рукав какой-то мужчина. Я не успел рассмотреть его, заметил только, что на его голове была зеленая модная шляпа. Карманник ловко оттолкнул нас, и в его руке заблестела раскрытая бритва из тех, которые бреющиеся называют «опасными».

— А ну подходи! — ощерился Ванюхин, обнажив мелкие ровные зубы.

Вокруг сразу же стало свободнее.

— Пашка, двери! — коротко бросил карманник.

Откуда-то сзади из-за моей спины выбился здоровенный парень. Он бросился к дверям. Ванюхин начал отступать вслед за ним. И вот когда, пятясь, он сделал шаг к уже раздвинутым дверям, я повторил его движение и без замаха, вложив в удар всю силу своего тела и всю ненависть, обрушил кулак прямо в его ощерившиеся зубы. Пальцы мои хрустнули, и я, в первый момент не ощутив боли, увидел, как у Ванюхина выпал верхний передний зуб; он задержался на вороте его плаща, а затем скатился на пол.

Карманник неуклюже взмахнул бритвой, но я бросился в сторону, и лезвие, впившись в ткань моего плаща в области груди, пошло вниз. Я все отклонялся и отклонялся назад, а пола плаща натягивалась и бесшумно распадалась на две половины сверху донизу. В следующее мгновение Ванюхин с искривленным от боли лицом выпрыгнул из автобуса прямо на ходу вслед за своим напарником. Двери громко, с металлическим скрежетом захлопнулись. Когда улеглась суматоха и водитель понял, что от него требуется, и остановил автобус, преступников и след простыл. Они скрылись в темных переулках.

На другой день я не мог смотреть в глаза Михаилу Николаевичу. Он проводил с нами что-то вроде оперативного совещания на тему о самодисциплине.

— Конечно, я не могу требовать от вас такой дисциплины и подчинения, как от кадровых работников. Я даже никого из вас не могу наказать в дисциплинарном порядке. Все вы действуете на общественных началах, но это не говорит о том, что имеете право на разгильдяйство. Разгильдяйство, — повторил он, посмотрев на меня. — Мы объединились в бригаду не для того, чтобы в бирюльки играть. «Пришел, увидел, победил» — этот лозунг нам не подходит, он не для нас. Прошло несколько лет, и все вы знаете теперь, что труд наш требует упорства и объединенности, групповых усилий. Только в этих случаях мы добиваемся успеха. Времена сыщиков-одиночек миновали. А вот среди нас выискался один, — все повернулись в мою сторону, — и чего он добился, чего достиг? Сидит сейчас с рукой на перевязи, а если бы выполнил мое указание и собрал группу в три человека, то Ванюхин бы мог быть вполне уже изолированным.

— Ну это дело случая, — попытался заступиться за меня Костовский. — Собрал бы группу и не встретил Ванюхина: ведь никто другой его ни вчера, ни сегодня не смог обнаружить.

— А это было бы даже и лучше. Во-первых, был бы сейчас твой друг со здоровыми руками; во-вторых, преступник не был бы так насторожен; два таких случая за один день даже для Ванюхина много, и он наверняка теперь будет отсиживаться, если вообще не покинет город... Может быть, еще кто-то считает, что ваш товарищ поступил правильно, нарушив мое указание? Прошу высказываться, не стесняться. Кто хочет его поддержать?

Но поддержки мне не было.

— Вот так-то, Юра! — обратился Михаил Николаевич к Костовскому. — Дисциплина и еще раз дисциплина.

— Дядя Миша, ведь вы же знаете, что порезана... его любимая. Тут любой из нас голову потерял бы, — не сдавался Юрка.

— А дядя Миша такой сухарь, что ничего не видит и не знает, — возразил Фомин. — Все это я прекрасно знаю и понимаю. Знаю, что он сегодня полночи бродил под окнами хирургии, и за это его никто не осудит. А вот бежать сломя голову и подставлять свою шею под бритву Ванюхина — это уж одобрений не вызывает. Еще хорошо, все так обошлось... — Подполковник помолчал, а затем уже другим тоном продолжил: — Ну, на этом дискуссию закончим и давайте совместно подумаем, как обезвредить преступника... У кого есть какие предложения?

...Когда мы с Костовским и Китаевым выходили из здания управления, то друзья мне не дали поблажки.

— Хотя я вроде бы за тебя заступался, но учти, не одобряю твоих действий, — заметил Юрий. — Уж если тебе так не терпелось, мог бы заехать ко мне домой, и занялись бы поисками Ванюхина вместе.

— Я тоже думаю, что ты спорол горячку, — добавил Жора. — Ведь знал же, что я в общежитии, и не мог заскочить на минуту. А еще друг, называется!

Что я мог возразить своим друзьям? Ничего.

— У Нади был? — желая как-то ободрить меня, спросил наконец Костовский.

— Был.

— С дядей Мишей? — включился в разговор Китаев.

— Да.

— Ну и как она?

— Да ничего хорошего. — Я вспомнил бледное лицо Нади, ее вымученную улыбку и покусанные от боли губы. На сердце стало еще тоскливее. Ее тихий голос и слова о Ванюхине снова и снова звучали в моих ушах. — Вы знаете, что она мне сказала о Ванюхине? — обратился я к друзьям.

— Что? — спросили они почти одновременно.

— Она мне сказала, что когда он замахнулся на нее ножом и она увидела его глаза, то подумала, что это какой-то недочеловек.

— Правильно, — согласился Китаев.

— Верное определение, — подтвердил и Костовский, — поэтому нам нужно не есть, не спать, а любыми путями изловить этого подонка. Страшно подумать, что он еще может натворить.

— Только уже мы тебя от себя ни на шаг, — добавил Юра, обращаясь ко мне.

— Будем действовать втроем, — ответил я.

— Выше голову! — сказал Костовский.

Прошло несколько дней, но мы не могли следовать этому лозунгу. Ванюхин как в воду канул. Без следов. Не только мы трое ходили с опущенными головами. На розыск и задержание Ванюхина был нацелен широкий круг оперативников и все члены нашей бригады содействия милиции, а также бригадмильцы городских отделений. Но принимаемые меры были безрезультатными. Никто не мог обнаружить местопребывание преступника или хотя бы наткнуться на его следы. Поэтому настроение было не из веселых, но хуже всех было мне. Казалось, что не спугни я тогда Ванюхина, он был бы уже давно во власти закона. Ребята утешали меня как могли, и может быть, на какое-то время я успокаивался, но стоило побывать у Нади, как чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Выздоравливала она медленно, врачи не разрешали ей пока даже вставать. Она не задавала мне вопросов о Ванюхине, но по глазам я видел, что ответ на этот вопрос она ждет от меня с волнением при каждой встрече. Когда она узнала о нашем скоротечном поединке, то просила меня быть осторожным.

— Это зверь, который не остановится перед убийством, — сказала она.

При последующих встречах мы не разговаривали об этом, но в обращенном на меня взгляде я читал беспокойство. По одному моему виду она каждый раз сразу же понимала, что преступник все еще на свободе.

Так продолжалось более трех недель. Поиск становился безрезультатным. Это уже было очевидно для многих. Ванюхин глубоко затаился где-то в надежном логове. На встречу с ним мы не надеялись. Мои друзья теперь так строго не опекали меня. Совместные патрулирования «троицы» уже не были столь строгим правилом. Теперь я гонял автобусы то с Юркой, то с Жоркой. Рука понемногу заживала, но гипс еще не снимали.

— Два инвалида, — пошутил однажды Юрка, имея в виду нас с Надей.

Я на него не рассердился. Все же Юрка был моим самым лучшим другом, которому я мог прощать многое, чего не простил бы другому... Однажды у нас был случай. Вечером шли мы по центральной улице города. Фонари заливали все вокруг ярким неоновым светом. Недалеко от кинотеатра «Гигант» и встретился нам этот здоровенный, не знаю где откормленный парень. Он шел, расталкивая прохожих. Это, конечно, не преступление, не карманная кража, но мимо мы пройти не могли. После сделанного замечания он отступил на два шага, и в его руке оказался большой складной нож с откинутым лезвием. Он двинулся, как мясник, на Юрку, а я очутился сзади громилы. Без раздумья бросившись ему на спину, я увидел, что Юрка тоже отступил и сунул руку во внутренний карман куртки. Я знал, что по разрешению Фомина он в то время носил с собой оружие. Громила начал махать рукой, пытаясь достать меня лезвием, но я прочно сидел на его спине, сдавливая шею. Лезвие ножа чуть касалось меня, не причиняя никакого вреда. Момент был острейшим. Я мог быть в любую секунду сброшен на землю и исполосован ножом. Юрка вот-вот мог поднять на многолюдной улице стрельбу, спасая меня.

Но я явственно рассмотрел, что Костовский резко убрал руку из внутреннего кармана и бросился вперед. Вдвоем мы быстро скрутили и обезоружили Семенова. Такова была фамилия парня, которую мы узнали позднее. Он был осужден на три года исправительно-трудовых лагерей. Другому я бы не простил эти два шага назад и рывок руки за пазуху. Но с Юркой у нас бывали и более опасные переделки, и мы никогда не подводили друг друга. А страх может охватить костистой лапой любого смелого человека. Главное — вовремя преодолеть его.

Если рука моя заживала и я чувствовал себя сносно, то состояние здоровья Нади оставляло желать лучшего. Я попросил Костовского не шутить больше по этому поводу, и он меня понял.

Жизнь шла своим чередом. Как-то под вечер мы тряслись с Юркой в автобусе. Я теперь всегда старался пробраться на сиденье: боялся, что в толкучке кто-нибудь повредит мне гипс. Вдруг Костовский наклонился надо мною и горячо зашептал в ухо:

— Хайм, бывший гопстоповец[8], лазит по карманам. Чудеса?!

По проходу мимо нас протиснулся толстомордый парень. Только это я успел заметить. Юрка молча указал глазами на его спину. Что-то знакомое почудилось в покатых мощных плечах. Мне показалось, что где-то я его уже встречал. Но где? На этот вопрос не находил нужного ответа. «Заглянуть бы ему еще раз в лицо», — думал я. Между тем Юрий начал пробираться вслед за знакомым мне незнакомцем. Я встал со своего места, поднял руку над головой, но Костовский, оглянувшись, сделал мне выразительный знак, чтобы я сидел. Опустившись на сиденье, я потерял их обоих из виду.

Оставалось только прислушиваться и ждать, хотя меня так и подмывало вскочить на ноги и рвануться вперед. Но если Костовский указал мне сидеть на месте, значит, так было нужно.

Вдруг я услышал громкий голос своего друга:

— Вот он, карманный вор, держите его, держите!

Я, как подкинутый мощной пружиной, вскочил и увидел, что мордастый рвется к передней двери автобуса, а Костовский прочно перекрыл ему путь, упершись в проходе.

Парень бросился назад, расталкивая пассажиров. Склонив голову вниз, он, как разъяренный бык, пробивался к задним дверям. Теперь я смог хорошо рассмотреть его лицо. «Пашка, двери!» — прозвучало в моей памяти. Сообщник Ванюхина приближался ко мне. Встав на его пути, я получил сильный толчок локтем в бок, но успел левой рукой вцепиться в ворот его пальто. Пашка, как испуганный лось, пробивающийся через чащу, потащил меня за собой сквозь толпу. Пытаясь освободиться от меня, он начал сбрасывать с себя свое легкое светлое пальто. И вот оно осталось в моей руке. В это самое мгновение сбоку карманника возник небольшого роста крепкий паренек в защитном солдатском бушлате без погон. Он ловко схватил Пашку за левую руку и закрутил ее за спину.

— Ой, больно! Говорю, больно! — заорал вор. — Отпусти, скотина! Попишу[9]. Ой, ой, ой!

Паренек невозмутимо продолжал сгибать здоровенного Пашку вперед и вниз. Его широкая ладонь с толстыми короткими пальцами оказалась почти у самого затылка.

— Все, кранты, — взмолился карманник, и ему было позволено немного выпрямиться.

Теперь на нашей стороне был весь автобус. Отовсюду неслись возмущенные возгласы, а одна расхрабрившаяся старушка пыталась дотянуться своим сухоньким кулачком до толстого Пашкиного носа, смешно подпрыгивая и повторяя визгливым голосом, что на прошлой неделе у нее в автобусе выкрали узелок с деньгами.

Автобус остановился. Двери открылись, и я увидел, что Юрка уже стоит у задних дверей на земле и, широко расставив руки, словно готовясь обнять, поджидает Пашку.

Как только задержанный оказался на ступеньках, он сделал рывок и попытался отбросить от себя нашего помощника.

— Врешь, не уйдешь. — Паренек в бушлате был начеку и снова зажал Пашку так, что тот заверещал как раненый заяц.

— Лучше не брыкаться, — произнес Костовский, когда мы все оказались на земле.

— Верно, — подтвердил паренек, — так можно и без руки остаться.

Юрка взял карманника за свободную руку, но паренек сказал, что этого не требуется, и Костовский с ним согласился. Так, группой, мы и направились к ближайшему отделению милиции. Пашка — в центре, паренек «из воздушно-десантных», как он себя назвал, — чуть сзади, мы с Юркой — по бокам, а потерпевшая, у которой вор вытащил — это я узнал позднее — пять рублей, — впереди.

— Ну что, Хайм, решил переквалифицироваться? — спросил карманника Костовский.

— Отпустите, ребята, — в ответ захныкал Пашка жалобным голосом, — поверьте мне, век свободы не видать, это в последний раз, матерью родной клянусь, что этого не повторится.

— С такими руками, как у тебя, этого не должно вообще быть: ведь гребешь из кармана, как медведь лапой мед из улья, — засмеялся Юрка, — а что касается твоей клятвы, то позволь тебе не поверить. И чтобы не греб больше по карманам, твоим рукам будет найдено достойное применение на лесоповале.

— Поверьте, ребята, поверьте, — опять взмолился Пашка. Вся воинственность его пропала, словно это был не тот человек, который за несколько дней до сегодняшнего на моих глазах орудовал с Ванюхиным, а сейчас, несколько минут назад, буйствовал в автобусе.

— По-моему, вы должны отвечать за кражу, — заметил спокойно демобилизованный из воздушно-десантных.

— Ребята, родненькие, клянусь, это в последний раз, — заиграл вор опять ту же пластинку. — У меня с собой денег около тысячи рублей, заберите все, но только отпустите, — не унимался Хайм.

— Дешево оцениваешь, — рассмеялся наш добровольный помощник.

— Весь век в долгу буду, только отпустите, — продолжал упрашивать карманник.

— Ну ладно, хватит, — резко оборвал я его мольбы и причитания, а затем, обращаясь к Костовскому, добавил: — Так это он в тот раз помог Ванюхину улизнуть от меня.

— Вот это да! — Юрий громко присвистнул и даже подпрыгнул на месте. — Где Ванюхин? — набросился он на Хайма.

— Отпустите, скажу.

— Ничего, сейчас с тобой побеседует дядя Миша, — успокоился неожиданно Костовский. — Ты расскажешь, как зарезали девушку в трамвае.

— Сукой буду, это не я! — завизжал Хайм и упал на землю, увлекая за собой паренька в бушлате. — Не я, не я! — катался он по земле, разрывая на себе одежду, на губах у него выступила пена. С ним началась истерика.

До милиции нам пришлось тащить этого бугая на руках — так он ослабел от страха, так перепугался, узнав, что ему придется отвечать за все.

— Не я, не я, не резал я эту девку, — бормотал он, бессмысленно закатывая глаза.

Вечером следующего дня Михаил Николаевич сообщил нам с Костовским:

— Беру вас обоих, — он посмотрел на меня, — хотя ты еще и не в форме. — Он имел в виду мою руку. — Но отказать в этом тебе было бы несправедливо.

— Все рассказал?! — возликовал Костовский.

— Рассказал, — устало подтвердил дядя Миша. — Пять часов словесного поединка закончились в мою пользу, а точнее — в пользу истины и справедливости, — пошутил подполковник.

— И где же Ванюхин? — заторопился я.

— Дядя Миша, не говорите, — засмеялся Костовский, — сейчас же побежит брать. — Он весело хлопнул меня по плечу.

— Завтра встречаемся здесь в половине четвертого утра. Тогда все и узнаете, а сейчас отдыхать.

В эту ночь сон не шел ко мне. Подушка казалась маленькой и слишком жесткой, рука болела, как в первые дни после травмы. Забывался я лишь на мгновения, и мне сразу же начинал сниться Ванюхин с ножом в руке, а временами Надя с застывшей струйкой крови в уголке мучительно сжатых губ.

Но ранним утром я поднялся отдохнувшим и бодрым.

У здания управления уже стояла светлая «Волга ГАЗ-24». Дядя Миша был у себя. Вскоре явились Костовский и молодой оперативник лейтенант Савенков. Он пришел на работу в милицию из бригадмильцев.

— Ванюхин скрывается на чердаке дома по улице Карла Либкнехта, сто пятьдесят семь — это сообщил задержанный вами Пузырных, — сказал дядя Миша.

— По кличке Хайм, — не удержался Костовский.

— До чего же ты любишь клички, просто преклонение какое-то перед этими собачьими именами, — заметил дядя Миша, а затем продолжил: — Дом номер сто пятьдесят семь, одноэтажный, на восемь отдельных квартир, так что чердак там большой, заблудиться можно. Вот его примерный план по рассказу Пузырных, лаз на чердак со двора по приставной лестнице. Показания Пузырных о плане дома и чердака я не проверял на месте, появление любого нового человека в этом районе насторожит Ванюхина. Но я взял документацию из городского бюро технической инвентаризации домостроений. В соответствии с ней сведения, полученные от Пузырных, отвечают действительности. Операцию будем проводить так. — Дядя Миша помолчал, еще раз прикидывая в уме все детали, а затем подробно разъяснил диспозицию каждого из нас.

...Машину мы остановили за квартал от дома № 157. В предрассветной тишине осторожно приблизились к стоящему немного на отшибе, в стороне от других строений, большому деревянному дому. Я и Савенков остались внизу, расположившись так, чтобы мне была видна половина крыши, скат которой обращен во двор, а Савенков контролировал скат, выходящий на улицу. Михаил Николаевич и Юрка по приставной лестнице неслышно поднялись на чердак. В неверном утреннем сумраке мне было видно, как их расплывчатые фигуры одна за другой пропали в слуховом окне. И сразу наступила звенящая тишина. Что тишина может звенеть, я бы никому не поверил, если бы не испытал этого сам. Сколько я ни вслушивался, ни одного подозрительного шороха уловить не мог, а тишина казалась мне звенящей.

Прошло минут сорок, и, хотя до восхода солнца было еще далеко, я стал более четко различать окружающие меня предметы. Теперь можно было рассмотреть, что крыша дома покрыта железом, а фронтон украшен затейливой деревянной резьбой. Дом был старинный, из тех, что достались Иркутску от старого купеческого города.

Между тем томительное ожидание превращалось в невыносимую пытку. Воображение мое рисовало самые страшные картины, какие только можно себе представить. Во мне все увереннее крепло предположение, что Ванюхин сумел подкараулить Фомина и Костовского и без шума прирезать обоих. Временами я порывался бежать к лестнице, но силой воли подавлял это желание, заставляя себя стоять на месте. Минут через пятьдесят, показавшихся мне вечностью, я увидел, что в воротах появился Савенков. Он сделал вопросительный жест в сторону крыши: тоже не вытерпел. «Ну что там?» — говорил весь его вид. Я махнул рукой, и он удалился на место.

Вдруг где-то вдали прокричал петух, и одновременно с его криком я услышал неясный говор, раздавшийся в глубине чердака, а затем нервный Юркин смех. Сразу же отлегло от сердца и пропали страхи, которые до этого казались обоснованными, реальными. Сейчас они стали просто смешными. Фомин и Костовский больше не таились — значит, все в порядке.

Первым на лестнице появился Юрка. Он приветственно помахал рукой и, опустившись на три ступеньки, остановился. Вслед за Костовским из чердака выглянул Ванюхин. На лестницу он ступил как-то неуклюже, и Юрка поддерживал его, помогая спускаться по ступенькам. И последним появился на крыше Михаил Николаевич. Он приостановился, выпрямился во весь свой небольшой рост, довольно прищурил глаза и несколько секунд смотрел в сторону восхода.

— Благодать-то какая, — громко сказал дядя Миша и быстро начал спускаться вниз.

Когда Костовский, а вслед за ним Ванюхин оказались на земле, я был уже около лестницы и понял причину неуклюжести преступника. Его руки, вытянутые вперед, были скованы наручниками. Хорошо зная нрав Ванюхина, подполковник Фомин продумал и принял необходимые меры безопасности.

Лицо у Ванюхина было в отеках, с нездоровым желтоватым оттенком, а в утреннем свежем воздухе улавливался крепкий запах водочного перегара. Увидев и узнав меня, он небрежно сплюнул и с ненавистью прошепелявил:

— Сопрались корсуны на пир. Саль, что я тебе класа не выресал. — Отсутствие зуба не позволяло ему нормально говорить.

Я хотел ответить ему что-нибудь злое, но в этот момент утренние лучи солнца, брызнув миллионами искорок из-за дальних, но ясно видимых у горизонта синих гор, затопили все ярким ослепительным светом.

— Хотя и прохладно, а денек обещает быть неплохим. — Дядя Миша положил руку на мое плечо. — Ну что же, пошли.

За воротами к нам присоединился Савенков. Пройдя квартал по улице просыпающегося города, мы оказались около ожидавшей нас машины. Костовский и я пожелали идти пешком, а Фомин и Савенков, усадив задержанного между собой, поехали в управление.

— Навести с утра Надю, — сказал Фомин, перед тем как «Волга» тронулась.

— Не пустят.

— Я позвоню, пустят.

Костовский был восхищен предусмотрительностью дяди Миши. Оказывается, когда они забрались на чердак, там стояла непроглядная тьма. Двигаться в кромешной темноте — неминуемо на что-нибудь наткнуться и насторожить преступника. Включить свет — последствия те же самые. И дядя Миша применил фонарик с красным стеклом. Прикрывая его рукой и осторожно передвигаясь в неярком красноватом свете, они наконец натолкнулись на логово Ванюхина. Тот крепко, с храпом, спал, опорожнив накануне вечером не менее бутылки водки. И только когда на него были надеты наручники, Ванюхин сообразил, в чем дело, но было уже поздно.

В то утро я впервые за много дней с радостью поднимался на второй этаж по лестнице, ведущей в приемный покой хирургического отделения. На душе было светло.

О нем у нас ходили самые противоречивые слухи. Одни считали, что он уже давно завязал, другие — что это опытный, коварный и хитрый карманник. Споры возникали не только среди нас, бригадмильцев, но и среди оперативных работников уголовного розыска. Для споров были основания. Малышка — такая у него была кличка — в трамваях, автобусах и магазинах появлялся довольно редко и не без причин. Он не болтался часами в магазинах, не толкался без дела на остановках, как это делали другие карманные воры. Малышка заходил в магазин, когда ему нужно было что-то купить, садился на трамвай или в автобус, когда ему нужно было куда-то ехать. Но нет-нет да и поступали в милицию заявления о крупных карманных кражах. Многие из нас в этих случаях грешили на Малышку: потерпевшие часто описывали приметы человека, похожего на него. Свою кличку получил он из-за маленького роста, хотя от роду ему было около тридцати пяти.

Карманные кражи имеют свою специфику доказывания. Обычно это тайная кража, о которой потерпевший узнает не сразу, он ее не замечает и если говорит, что около него вертелся какой-то человек, и даже опознает этого человека, доказать кражу будет невозможно: ведь потерпевший не может утверждать, что именно опознанный совершил преступление.

В нашей картотеке Малышка больше числился по той причине, что его знал Михаил Николаевич. В 1944 году Малышка судился за карманную кражу, и в то время Фомину пришлось им заниматься. У дяди Миши сложилось мнение, что Малышка неисправим. Почему у подполковника сложилось такое мнение, он не говорил. Но его убеждение было твердым, непоколебимым, несмотря на то что, освободившись из мест заключения, Малышка после войны окончил институт и сейчас работал старшим инженером в Гипрограде.

Я видел его фотографию: строгое, волевое лицо, твердый, прямой взгляд. Создавалось впечатление о решительном, даже беспощадном человеке. Но встречаться мне лично с Малышкой не приходилось.

...Шли экзамены за восьмой семестр, четвертый год моей учебы. В общежитии мы жили все так же втроем, все в той же комнате. Общежитие стало для нас родным домом. Июль в этом году выдался на удивление теплым, мягким. Тополя отцвели рано, и белоснежный пух кружил в воздухе, попадал на лицо, лез в глаза, застревал в волосах и, наконец, плотным слоем скапливался в углублениях между проезжей частью и тротуарами, где его вечерами поджигали мальчишки, бегавшие наперегонки с огнем. А нам хотелось бродить по затемненным старым улицам, вдыхать прохладный вечерний воздух, перемешанный с запахами еще теплого асфальта, слушать нескончаемый говор сильной реки и мечтать, мечтать, мечтать о будущем. Днем же хотелось на природу, в мягкую прохладу парка, леса, к прозрачно-зеленоватым водам реки. Игорь выбирал для этого часы, но мы с Жорой временем не располагали. Откровенно говоря, в течение года мы кое-что запустили и теперь не отрывались от учебников. Без стипендии ни мне, ни Жоре было нельзя. Игорь подсмеивался над нами:

— Зато всех карманников в городе переловили. Посмотрим, что с вами будет на государственном праве и процессе. Это вам не «уголовка» — осмотр места происшествия, объект, субъект, прямой и косвенный умысел, — это предметы поглубже.

Под «уголовкой» он имел в виду уголовное право и криминалистику. К этим дисциплинам мы питали особую слабость. Игорь же готовился стать адвокатом и потому особое внимание уделял цивильным отраслям права. Часто он представлял себя в зале суда, приосанивался перед зеркалом, кстати и некстати вставлял в свой разговор фразы на латыни. Что и говорить, занимался он целенаправленно, планомерно, устремленно, поэтому в период сессии ему не приходилось и не требовалось, как нам, корпеть над учебниками. Мы же сидели день и ночь, и это позволяло нам сдавать не хуже его. Правда, у нас было твердое правило: в ночь перед экзаменом хорошо выспаться и утром зубрежкой больше не забивать голову, лучше спокойно прогуляться по городу.

Так поступили и в этот раз. Экзамен был назначен на четырнадцать часов, и мы с Жорой по своей бригадмильской привычке с утра решили заглянуть в магазины.

Жора сиял как новенький медный грош. Настроение у него было отменное. По его виду никто бы не мог и подумать, что вчера вечером между ним и Игорем произошла серьезная стычка. Одурев от учебников, мы с Жорой решили побродить вблизи общежития по многочисленным, плохо освещенным переулкам. И в одном из них совсем неожиданно увидели Игоря с Валентиной. Она училась в финансово-экономическом институте и считалась невестой Игоря. По крайней мере, он часто фантазировал о том, как они с Валентиной будут строить семейное счастье после окончания учебы. От его философствований на эту тему Жора морщился, как от зубной боли, и иногда, едва разжимая губы, говорил только одно слово: «Мещанство».

Стройный, в модных светлых брюках, Игорь уверенно шагал, поддерживая Валентину под руку. Даже в темноте эта пара выглядела довольно эффектно. И тут Жору как будто бес подтолкнул:

— Припугнем?

Я согласился.

Обогнав гуляющих Игоря и Валентину по другой стороне улицы, мы вышли им навстречу и спрятались за углом, а когда они поравнялись, неожиданно, прямо перед ними, выскочили, и Жора дурашливо закричал:

— Часы и деньги!

Мы уже приготовились смеяться, но произошло неожиданное: Игорь, оставив Валентину, стремительно бросился наутек, слышен был только частый топот его ног и мелькали в темноте светлые брюки.

Ситуация стала такой комической, что мы трое, включая Валентину, дружно рассмеялись. Пробежав метров сто и услышав наши веселые голоса, Игорь остановился, а когда мы его окликнули, он нехотя возвратился, приблизившись к нам, как побитый бычок.

С нами он не захотел разговаривать и обратился к Валентине:

— Пойдем, я тебя провожу.

От веселости Валентины не осталось и следа:

— Нет, с тобой я не пойду, уж больно ненадежный ты провожатый.

— И спутник жизни ненадежный, — добавил Жора.

Самолюбивый Игорь не выдержал.

— Хамло, — грубо бросил он Китаеву.

— Слизняк, думаешь только о себе, — ответил Жора. — Я тебя давно раскусил. Все ты делаешь ради себя: и учишься для себя, и общественник ты липовый, и теннисом занимаешься для себя, и с Валентиной вот ходишь, как мы увидели, только для себя.

— Да перестаньте вы! — Я не хотел, чтобы при Валентине все заходило так далеко, хотя в Игоре мне многое не нравилось: его постоянное позерство, насмешки над другими часто выводили меня из равновесия на протяжении всех этих лет. А сейчас вот оказалось, что Игорь вдобавок еще и трус, что я подозревал с момента нашего знакомства.

— А ты не перебивай, — вмешалась неожиданно Валентина, — Жора говорит правильно. — В ее голосе послышались едва сдерживаемые слезы.

— Не расстраивайся, Валюша, пойдем, мы тебя проводим, — ласково обратился к ней Жора. — Я уже все сказал.

Втроем мы направились к общежитию, где жила Валентина, а Игорь остался один. Несколько раз я оглядывался — его светлые брюки белели в темноте все на том месте, где мы его покинули.

Когда же мы вернулись в общежитие, то увидели, что койка Игоря ощетинилась голыми пружинами.

Через минуту к нам в комнату ввалился улыбающийся Олег Белоусов, студент нашей группы, проживающий этажом выше. Под мышкой он держал туго свернутый матрац, а в другой руке — подушку, простыни и одеяло.

— Принимаете?

— С удовольствием, — сказали мы в один голос.

Такие вот события произошли накануне вечером. А сейчас у Жоры был такой вид, будто он давно забыл о всех неприятностях. Мы заглянули в магазин «Спорттовары», чтобы немного развеяться, как сказал Жора, перед предстоящим экзаменом.

В предобеденные часы в магазине было тихо и спокойно. Немногочисленные покупатели не торопясь разглядывали товары. У отдела рыболовных принадлежностей стоял небольшого роста аккуратный мужчина в хорошем коричневом костюме, который ладно сидел на его некрупной стройной фигуре. Проходя вдоль противоположных витрин, я взглянул в его сторону и увидел, что он пробует на крепость рыболовную жилку и, улыбаясь, что-то говорит продавщице, молоденькой раскрашенной девчонке. Незнакомец ничем не привлек мое внимание, но, когда мы отошли в сторону, Жора сказал мне, понизив голос:

— Малышка.

— Где? — встрепенулся я.

— Спокойно, не оглядывайся. Около куклы, покрытой косметикой. — Жора имел в виду размалеванную продавщицу.

После этих слов он отошел от меня, сделав вид, что мы совсем не знакомы. Я направился к выходу и заметил, что коричневая фигура уже маячит у других дверей. Прикинув направление, я понял, что Малышка движется к автобусной остановке «Вторая Пролетарская», расположенной через улицу наискосок от магазина. Я обогнал его и пристроился в хвост небольшой очереди из семи-восьми пассажиров. Чуть скосив взгляд в сторону, я видел, что Малышка стоит сзади меня на два человека.

Автобус маршрута улица Марата — Вокзал подошел буквально через пару минут. Быстро заскочив в заднюю дверь, я увидел, что Малышка перед посадкой внимательно оглядывается и лицо его выражает удовлетворение. Он садился последним.

По опыту я знал, что большинство карманников, опасаясь слежки, не любят, когда после них кто-то садится в автобус.

Войдя в салон, Малышка проскользнул мимо меня и остановился за женщиной. И — о чудо! — я увидел, как его маленькая левая рука змейкой нырнула в глубину сумочки, но вернулась оттуда без добычи. Через секунду он повернулся ко мне, сделав вид, что его что-то заинтересовало за окном автобуса, при этом его рука мягко коснулась, только коснулась моего пояса. И все.

У меня в маленьком карманчике брюк — пистончике — лежали туго свернутые в несколько раз три трешки — девять рублей. Жалкое богатство студента. Сегодня утром я с трудом втиснул их туда и сейчас не мог даже предположить, что Малышка их так легко вытащил. Без полной уверенности, просто так, ради страховки я прошелся рукой по пистончику. Невероятно, но факт! Денег на месте не было. Буквально несколько секунд Малышка находился в контакте со мной, и такие результаты! Мне просто не поверилось, и я вторично ощупал свой пояс. Так и есть: плакали обед и ужин студента.

А Малышка уже заторопился к выходу. Была объявлена остановка «Гигант». Я вышел вслед за ним, все еще сомневаясь в совершившемся. Но нужно было действовать. Как только Малышка оказался на тротуаре, на его плечо крепко легла моя рука.

— Ну что, Костя? Попался!

Малышку звали Константином — это было мне известно. Он дернулся от меня в сторону, как под ударом электрического тока, но моя рука еще крепче сжала его плечо.

— Спалился, дорогой, — не без злорадства сказал я.

— Подожди. — Он почти оправился от растерянности. — Сколько я у тебя взял?

— Разберемся в управлении.

— Отпусти, верну в десять раз больше, — начал он упрашивать меня.

Я не отвечал, а в голове одна за другой теснились мысли: «Задержание один на один. Кража без свидетелей. Главное мое доказательство — это заявление о купюрах и о том, как они свернуты. Эти деньги должны быть обнаружены при обыске Малышки. Тогда ему не уйти от ответственности. Значит, не дать возможности выбросить деньги, избавиться от важного вещественного доказательства».

По тому, как растерялся Малышка, я чувствовал, что украденные деньги в одном из его карманов.

Мысленно занятый собиранием и исследованием доказательств, я на какой-то миг утратил контроль над задержанным, Малышка резко рванулся в сторону и бросился через улицу, прямо перед движущимся автомобилем. В ту же секунду, не раздумывая, я прыгнул с тротуара вслед за ним. Передо мной мелькнуло беломраморное лицо водителя, раздался звук клаксона и визжащий скрип тормозов. Я чудом увернулся от удара, проскочив перед капотом автомобиля в нескольких сантиметрах, и побежал вслед за Константином. Он на бегу лихорадочно ощупывал свои карманы.

«Хочет выбросить деньги, нужно привлечь еще свидетелей», — подумал я и одновременно с возникшей мыслью громко закричал:

— Стой! Стрелять буду!

Прохожие недоуменно оборачивались. Какой-то человек с противоположной стороны улицы бросился наперерез Малышке, но тот успел юркнуть во двор, как грызун в спасительную нору.

Первое, что я увидел, оказавшись во дворе, — Малышка резким движением швырнул деньги в открытую входную дверь какой-то квартиры. Это заметил не только я, но и заскочивший во двор вслед за мною незнакомый молодой парень.

Малышка же бросился к забору, и, когда был готов повиснуть на нем, я резко ударил его в челюсть. Он мешком свалился в мусорную яму, наполненную отбросами, перемешанными с жидкой известью. Пока он барахтался в грязи, я попросил непредвиденного помощника зайти в квартиру и поднять выброшенные деньги, предупредив, чтобы он не показывал их мне. Эта мера была необходима, чтобы не смазать доказательственную силу моего заявления о совершенной краже. Молодой человек оказался смекалистым. Выйдя из квартиры, он лишь коротко кивнул мне, подтверждая, что разыскал и подобрал деньги. Доказательств против Малышки прибавилось. Затем вдвоем мы извлекли карманника из помойки. Боже мой, что у него был за вид! В своем элегантном коричневом костюме он стал похож на вывалянную в грязи курицу.

Малышка прекрасно понимал, что его положение еще более усугубилось по сравнению с тем моментом, когда я обратился к нему по выходе из автобуса. Поэтому он взялся за обработку моего добровольного помощника и будущего свидетеля по делу:

— И охота тебе нос совать не в свои вопросы? Ты думаешь, что это так просто кончится? После отсидки под землей найду и пришью.

Но паренек был крепок не только физически. На все угрозы он лишь улыбался и еще крепче сжимал локоть преступника. Мы вели его, придерживая за рукава с двух сторон, и старались не вымазаться о его одежду. И этим он не преминул воспользоваться в подходящий момент, но менее подходящий, чем тот, когда он пытался ускользнуть от меня перед капотом движущегося автомобиля. Из-за угла навстречу нам тихо выполз грузовик, и, как только он, выйдя из поворота, начал набирать скорость, Малышка рванулся из наших рук, выскочил на проезжую часть и уцепился за борт автомобиля. Я бежал, напрягая последние силы, а грузовик увеличивал скорость. Малышка уже начал подтягиваться на борт. Еще мгновение — и он окажется в кузове. Из последних усилий я сделал отчаянный рывок и уцепился за его одежду, всей тяжестью повиснув на беглеце. Теперь я уже не боялся измазаться, и мы оба упали на асфальт. Малышка был внизу, я сверху, но мои локти и колени пробороздили асфальт, и их защипало так, будто я оказался на костре. У Малышки кровоточила ободранная щека. После этого он смирился с поражением и до самого управления вел себя, как говорится, тише воды, ниже травы. Но перед дежурным устроил концерт, разыгрывая из себя невинную жертву и пытаясь опорочить нас. И в это время со второго этажа спустился дядя Миша. Он зашел в дежурную часть, и Малышка сразу обмяк и притих.

Покончив с оформлением документов, Михаил Николаевич крепко пожал руку пареньку, оказавшему содействие в задержании, и повел меня на второй этаж отмываться от грязи и мазать зеленкой мои локти.

— Забегал на минуту Китаев и ради шутки сказал, что ты сегодня повяжешь Малышку. Что-то он сегодня больно веселый, я ему не поверил, а он оказался пророком, — сообщил мне подполковник.

— А где он сейчас?

— Убежал на экзамен.

— Черт возьми. — Я посмотрел на часы и только сейчас вспомнил о предстоящем экзамене по государственному праву. — Опоздаю.

— Не волнуйся. — Дядя Миша положил на мое плечо руку. — «Волга» начальника управления тебя подбросит, я договорился. А после экзамена заходи. Ну, ни пуха!

— К черту, — сказал я и помчался вприпрыжку по коридору, а затем через три ступеньки по лестнице, провожаемый удивленным взглядом постового при выходе из управления.

После экзамена мы снова встретились с Михаилом Николаевичем.

— Четверка, — сообщил я ему.

— Неплохо, но лучше была бы пятерка, — заметил Фомин и без перехода обратился к нашим делам: — А ты меня сегодня обрадовал, молодец. Понимаешь, прошло много лет, а я все не верил этому Малышке: уж больно гнилое у него нутро. Когда привлекали его в сорок четвертом, узнал я, что «поймался» он тогда специально, чтобы не пойти в армию и не попасть на фронт. Возраст-то у него был призывной. Вот и отсиделся в лагерях. А после стал вроде порядочным человеком. Но не верил я ему, не верил! Иногда думал: ошибаюсь, зря держу человека под подозрением. Ведь прямых-то улик не было. А ты сегодня расставил все точки над «i». Теперь видно, кто есть кто. В общем, молодец!

— Да и мы все тоже говорили о Малышке, спорили, лазит он по карманам или нет. А теперь выходит на поверку, что ворюгой он был, ворюгой и остался, только стал более квалифицированным.

И я еще раз рассказал уже во всех деталях Фомину о том, как ловко Малышка обчистил мой карман и с какой изобретательностью пытался замести следы, уйти от возмездия.

— Пиши рапорт для личного дела, а я посмотрю, сколько у тебя уже задержаний. Тут мы как раз решаем один вопрос, — дядя Миша загадочно улыбнулся.

— Можете не считать. Малышка сто сорок восьмой.

— Для порядка все же посчитаю, — продолжал улыбаться дядя Миша. — Но не сомневаюсь, что ты достоин высокой комсомольской награды, — интригующе закончил он.

Ура! Надя наконец вернулась из санатория, куда ее отправили долечиваться. Это была для меня радость, большая радость. В то же время было немножко и грусти. Через два дня я уезжал на практику. Правда, в свой родной городок — это в какой-то степени скрашивало мою печаль, тем более что Надя обещала приехать туда месяца через два после ликвидации всех «хвостов», появившихся за время болезни.

Городок наш — средний районный центр на транссибирской магистрали, его рассекает река, вернее, две ее протоки, так что город делится на три части. Высокогорная — от подножия горы Вознесенка — протянулась вдоль правого берега русла, здесь когда-то в предгорьях Саян обосновались первопроходцы, с их легкой руки это место именуется «город»; средняя — между двумя водными протоками, на острове, — называется «слобода»; самая большая, основная часть не имеет названия, с момента основания городка в ней жил трудовой люд. Здесь находится железнодорожная станция. В условиях Сибири и тем более в старинных городках без промышленности пролетариат мог зародиться только на железной дороге, и надо сказать, что в самом начале века рабочие Н-ска оставили достойный след в революционной истории.

Но перейдем к моей стажировке.

Прошло уже почти три десятка лет, а я все еще живо, во всех подробностях, как будто это случилось несколько минут назад, помню один случай и то ощущение, которое не обмануло меня, хотя и возникло так стремительно, так неожиданно. Впрочем, неожиданно ли?

Был на исходе девятый месяц моей работы в качестве стажера следователя. Я кое-чему научился, и начальник отделения Иван Федорович Сычев, авторитет которого для меня был непререкаемым, доверял молодому специалисту уже довольно сложные уголовные дела. Работать приходилось много, по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. В то время профессию следователя я считал самой главной и интересной на земле и ни о чем ином думать не хотел. Другие следователи, мои коллеги, — в следственном отделении их было четверо кроме меня — на этот азарт смотрели снисходительно и, будучи людьми семейными, всегда с удовольствием уступали мне право выезда на место происшествия, тем более если это было в ночное время. Так что оперативные дежурные милиции довольно часто поднимали меня с постели, а то вытаскивали прямо с вечера танцев — дело молодое! — или прерывали киносеанс на самом интересном месте фильма. Администратор обычно громко называл мою фамилию и добавлял:

— На выход!

Волей-неволей приходилось идти заниматься прозой жизни, порой сталкиваясь с ее довольно печальными, а подчас отвратительными сторонами. В этих случаях около кинотеатра «Звезда» меня ожидал милицейский газик с никогда не унывающим шофером Колей, и Наде приходилось одной досматривать кинофильм.

...История эта началась в один из жарких пыльных дней, которыми отличался наш городок летом. Вернее, она началась поздним вечером предыдущего дня, а ее участником я стал на другой день с момента, когда меня пригласил к себе Иван Федорович.

— Вот что, Андрей, — сказал он, — вчера вечером совершено дерзкое разбойное нападение, тебе придется заняться этим делом.

Потерпевшей, как принято называть на языке процессуального закона, оказалась довольно симпатичная девчушка с озорным взглядом серых глаз. Сейчас она уже справилась с потрясением и достаточно связно восстановила картину происшедшего. По крайней мере, после уточняющих вопросов я четко представлял, как это случилось: не отрываясь от сухих фраз протокола, мое воображение рисовало следующее.

В городском парке закончились танцы. В одиночку и группами молодежь растекается по улицам засыпающего города. Слышны шутки, радостный смех, веселый разговор. Звонкие голоса постепенно удаляются от парка, и вскоре все смолкает, исчезают последние прохожие. Только двое упорно петляют по улицам, выбирая темные места и ожидая, когда полностью стихнет оживление. На перекрестках они замирают и, озираясь, прислушиваются к звукам. Останавливаются на улице Пролетарской. Кругом тишина. Город засыпает...

Но вдруг послышалась быстрая дробь каблучков. Так ходят люди только по знакомым улицам. Темнота, а шаги, как ходики, размеренны и четки. Валя Рыжкова торопится на работу в ночную смену. После десятилетки девушка третий год работает на фабрике. Необходимость заставила: отец умер, а кроме Вали в семье еще пятеро младших. Безбоязненно, ничего не подозревая, она приближается к тем, кто укрылся в тени забора.

Валя поняла происходящее только тогда, когда увидела холодно сверкнувшую сталь ножа. Хриплый голос скомандовал:

— Часы!

Девушка закричала и бросилась назад, но попала в объятия второго, зашедшего сзади.

— Молчи! Иначе убью. — На нее смотрел верзила в маске, закрывающей глаза, виден был только кривившийся в злобной усмешке рот с блестящим золотым зубом.

Дрожащими руками Валя расстегнула браслет, и часы утонули в большущей ладони золотозубого.

— Деньги есть? — Грубые руки обшарили карманы, облапали грудь. — Иди и не оглядывайся!

Рыжкова бросилась бежать в сторону перекрестка. Метров через пятьдесят она посмотрела назад, но там никого уже не было. Только тогда она остановилась, и ее по-настоящему сковал страх. Обессиленно прислонившись к забору и теряя сознание, девушка сползла на землю. Здесь ее и обнаружили рабочие, возвращающиеся после смены.

Рассказ Вали почему-то потряс меня сильнее, чем самые замысловатые убийства, которые в ту пору часто случались в нашем тридцатитысячном городке: война завязала много узлов, развязать их сразу и навсегда было не так-то просто.

В мыслях я постоянно обращался к происшедшему, оно не выходило у меня из головы, хотя думать только об одном не располагал временем. В те годы в производстве следователя было до двух десятков дел одновременно, а то и побольше. И расследовать их приходилось враз. Утром допрашиваешь свидетелей одного преступления, к обеду — другого, к вечеру — третьего, а то и вперемежку. Частые и непродуманные амнистии поддавали жару, особенно в этих местах. Так что для творческой работы и профилактики просто не оставалось времени. Сейчас следственные органы имеют возможность этим заниматься, но я думаю, что все же именно в те годы был заложен фундамент для профилактики преступлений. Прежде чем не допустить, нужно все раскрыть, а когда все преступления раскрываются, можно заниматься и работой по предупреждению новых.

К сожалению, ни в ближайшие, ни в последующие дни по делу о дерзком нападении, как назвал его мой руководитель, я никаких улик собрать не смог, хотя мне активно помогали два оперуполномоченных уголовного розыска — сейчас их называют инспекторами. Мы не только не могли напасть на след злоумышленников, но и дали возможность совершить новые преступления. Разбойные нападения посыпались как из рога изобилия. Судя по почерку, действовала та же группа. Анализируя протоколы допросов, я рисовал в воображении все новые и новые картины грабежей и разбоев.

...На центральной улице города даже ночью можно собирать иголки: фонари заливают все вокруг ярким светом. По тротуару идет пожилая женщина с хозяйственной сумкой. У Денисовой закончился трудовой день, и она спешит домой. Сзади доносятся торопливые шаги. Идут двое.

«Молодежь. Задержалась», — думает Денисова и с материнской нежностью вспоминает своих сыновей: старший работает на далекой стройке, младший служит в армии. «Чем они сейчас занимаются?» — пытается представить Денисова.

Из задумчивости ее выводит резкий толчок в спину, она теряет равновесие. В следующее мгновение сумка вырвана из рук, и два парня огромными скачками устремляются в темный переулок.

— Сыночки?! — успела вскрикнуть женщина.

В ответ раздался наглый смех и ломающийся голос:

— Молчи, бабка, если жить...

Дальше слов она не расслышала.

Преступники не гнушались ничем. За безнаказанностью следовала наглость. Наступила осень, сумерки приходили рано, и если прежде нападающие предпочитали действовать поздним вечером, то теперь они начинали грабить сразу же с наступлением темноты.

...Секретарь Алла Тишковская задержалась на работе дольше обычного и вышла из здания, когда темно-синее небо было усеяно яркими звездами, а со стороны реки долетало прохладное дыхание ветра, он изредка доносил звуки, которых днем совершенно не слышно: лай собак, мычание в слободе. Алла не торопясь подошла к реке, пересекла ее по мосту и направилась домой по слабо освещенной улице, ведущей к окраине слободки. Впереди замаячили фигуры двух мужчин: один высокий, косая сажень в плечах, другой щуплый, среднего роста. Они шли медленно, и Тишковская постепенно догоняла их. Оставалось не более тридцати шагов, мужчины остановились, было слышно, как они о чем-то переговариваются. Алла хотела перейти на другую сторону улицы, но передумала. Поравнявшись с неизвестными, почувствовала резкий запах спиртного и с неприязнью подумала: «Пьяницы».

Неожиданный резкий удар в затылок опрокинул ее на землю. Дальше все происходило, как в детективном фильме. Над ней склонились два лица: первое было закрыто черной полумаской, мелькнули лишь оскаленные зубы, один из которых отливал желтизной; второе, в очках с сильно выпуклыми стеклами, напоминало маску водолаза. В ужасе Алла дико закричала.

— Да заткни ты ей глотку! — грубо выругалась полумаска.

Липкая рука сдавила губы и нос: задыхаясь, Алла потеряла сознание.

Почти еженедельно в своих протоколах я фиксировал случаи один разнообразнее другого. По городу поползли слухи — один невероятнее другого, были обрастали небылицами. В горкоме партии было проведено специальное совещание, на улицах патрулировал почти весь личный состав местной милиции и десятки членов БСМ. Люди сбились с ног.

Иван Федорович укоризненно покачивал головой и озабоченно потирал переносицу. Прямых упреков он мне не бросал, все видели, как я измотался и изнервничался: с глазами, красными от бессонницы, я докладывал ему свежие факты и высказывал свои соображения.

«За столько лет работы я с подобным не сталкивался», — говорил Сычев. Он пришел в милицию сразу после войны.

Из области приехали оперативники, но оборотни, как мы прозвали преступников, словно смеялись над нами. Они осмелели настолько, что стали нападать на мужчин, а где встречали сопротивление — применяли холодное оружие.

И вдруг все стихло, как ножом отрезало. Городок наш постепенно успокоился. Новогодние праздники прошли без нервозной для меня обстановки, уже близился февраль. В природе все шло своим чередом. Несмотря на мороз, на реках в этом году дымились полыньи, изморозь медленно оседала на все окружающие предметы, украшая их причудливыми узорами куржака.

...В тот день я вышел из деревянного домика прокуратуры, где советовался по поводу вновь возникших версий, часов в шесть вечера, надеясь наскоро перекусить в столовой, а затем поработать допоздна. Направляясь к мосту, я смотрел, как посредине реки курится полынья, и размышлял, не перейти ли мне реку наискосок между промоинами по малоутоптанной тропке. До моста оставалось метров семьдесят пять, и я уже был готов свернуть в сторону, чтобы сократить путь и выиграть время, как вдруг во мне беспокойно задрожала какая-то жилка, забилась какая-то пружина...

С крутой насыпи от моста навстречу мне спускались два человека. В синеющих сумерках было трудно рассмотреть, мужчины это или женщины, да и особой остротой зрения я не отличался еще с десятого класса. Странное необъяснимое предчувствие подсказало мне: они, те, чьи преступные поступки я восстанавливал в памяти по мельчайшим деталям в течение полугода.

Какая-то слабость охватила меня; чтобы унять дрожь в руках и ногах, я приостановился и с жадностью хлебнул обжигающе холодного воздуха. Рассудок говорил мне, что такого не бывает, но разумные мысли я отбрасывал.

Незнакомцы неумолимо приближались, я уже видел, что один из них высокий и крепкий, а второй как сморчок около него.

Действуя как сомнамбула, я немного свернул в сторону, и мы пошли точно навстречу друг другу. Я — на насыпь, они — с насыпи. И мне, и им стало ясно, что линии нашего движения неминуемо пересекутся, казалось, что какая-то неведомая сила тянула нас друг к другу. Между нами оставалось шагов пять, когда мы внезапно остановились. Я смотрел на них снизу вверх и видел перед собой две пары настороженных глаз. Как будто со стороны услышал свой охрипший голос:

— Документы у вас есть, ребята?

Может быть, мой отчаянно-испуганный вид и пистолет в прижатой к туловищу руке подействовали на них ошеломляюще. А может быть, у меня в тот момент был воинственно-решительный вид — точно сказать не могу.

— Нет, документов нету, — испуганно то ли прохрипел, то ли прошептал высокий.

— Нет, — срывающимся фальцетом повторил оробело «сморчок».

Почему-то в этот момент я стал спокоен, собран и готов к действиям.

— Кругом, руки назад!

Незнакомцы повиновались.

— Шаг в сторону — стреляю без предупреждения, — добавил я и повел их обратно на насыпь, а затем через мост.

До милиции было немногим более километра, но тот путь мне дался нелегко. Нет, подопечные вели себя нормально, так что редкие прохожие и не подозревали, что я конвоирую их в милицию: идут спокойно два человека, за ними в четырех шагах — третий, который держит руку в боковом кармане пальто, где до боли в пальцах сжимает рукоятку «Вальтера» калибра 7,65.

Не могу сказать, что чувствовали задержанные, но я чувствовал себя прескверно. «Почему они не возражают и не сопротивляются?» — думал я, и воображение рисовало мрачные картины моего положения.

«Вот это практикант! — будут смеяться в милиции. — Напугал людей до смерти, пистолетом махал перед прохожими, видно, душа-то у него заячья».

Я представлял себе, как Иван Федорович, потирая переносицу, будет говорить: «Не ожидал, не ожидал. От кого, от кого, а от тебя не ожидал. Я считал тебя уже опытным следователем, а у тебя нервишки сдали, применил насилие к невиновным. Наверное, нужно тебе отдохнуть».

Одновременно с главной мыслью, как в калейдоскопе, мелькали какие-то отрывочные видения из прошедшей моей короткой жизни.

В двухэтажное здание милиции, обросшее всевозможными пристройками, я привел задержанных почти обессиленный. Наверное, за эти пятнадцать минут у меня появился первый седой волос.

Ответдежурный Володя Багров, энергичный оперативник, знающий, что к чему, понял без всяких слов и увидел больше, чем я: у одного из задержанных во рту блестела желтая коронка. Он быстро развел незнакомцев по разным углам дежурной комнаты, пригласил понятых и приказал помощнику:

— Обыскать!

Я уселся на деревянный диван, стоящий у стены, и равнодушно наблюдал за той суматохой, которая возникла в дежурке. Кажется, происходящее не доходило до сознания и не касалось меня. По-моему, я пришел в себя, когда услышал голос Володи:

— А нож зачем?

Помощник дежурного достал из-за пояса высокого отличный финский нож с наборной рукояткой из цветного плексигласа. У второго ничего не обнаружили, но позднее он рассказал, что по дороге в милицию сумел освободиться от улики.

К утру на столе у прокурора лежали протоколы допросов Евтухова и Поварова, в которых они описали все разбойные нападения, совершенные за полгода. Запирались они недолго: задержание было столь неожиданным, что, по собственному признанию, их словно парализовало.

Володя Багров в эту ночь потрудился тоже на славу, не покладая рук. В местах, указанных преступниками, было изъято множество вещественных доказательств.

Читатель, особенно искушенный в вопросах криминалистики и психологии, скажет: «Ерунда!» Я и сам не перестаю удивляться: «Как же это произошло?»

Потерпевшие опознали грабителей. Суд приговорил их к длительным срокам лишения свободы.

Позднее я выступил с официальным отчетом, опубликованным Всесоюзным научно-исследовательским институтом криминалистики в информационном сборнике для прокурорско-следственных работников. Про это дело я тогда сухо написал...

«...Допросами потерпевших были установлены приметы преступников. Один из них был темноволосый, выше среднего роста, широкоплечий. Приметы второго преступника: блондин, невысокого роста, круглолицый, курносый, с ямочкой на подбородке...»

Сейчас по прошествии многих лет я все же склонен считать, что в этом деле при задержании преступников у меня сработало какое-то шестое чувство. Не случайно сейчас ведется много разговоров о нераскрытых возможностях человека. Об этом шестом чувстве следователя я позднее попытаюсь рассказать со слов одного коллеги по профессии.

И вот наконец свершилось то, о чем я так давно мечтал, что с таким нетерпением ожидал, к чему упорно стремился все прошедшие годы: после завершения практики сдал государственные экзамены, получил диплом об окончании университета и по распределению назначен следователем Н-ской межрайонной прокуратуры в свой родной город. Надя получила назначение туда же.

Не хочу хвалиться, но дела мои пошли сразу неплохо. И это даже не моя заслуга — сказалась школа, пройденная под руководством дяди Миши, в какой-то степени заменившего мне погибшего на фронте отца. Школа Михаила Николаевича — это умение разбираться в людях, скрупулезная настойчивость в поисках истины, которую порой твои противники пытаются изощренно скрыть. Но главное, пожалуй, — разбираться в людях. С первых дней работы я привык уважать своих противников, точнее все человеческое в них, даже осуждая их взгляды и действия. Осуждая, но не презирая, и подследственные это чувствовали, что довольно часто помогало мне в нелегких поисках истины.

В подтверждение хотелось бы рассказать о нескольких преступлениях, расследованных мною в первые два года самостоятельной работы. Первую историю я назвал бы «Зеленая телогрейка», вторую — «Не он!», третью — «Алиби», четвертую — «Безнадежное дело», пятую...

Это был известный в нашем сельскохозяйственном районе человек. Не одна сотня механизаторов вышла из стен училища, возглавляемого Боковым. И не случайно происшествие интересовало в районе многих. Одних оно потрясло до глубины души, заставило искренне сочувствовать несчастью, по-человечески сопереживать беде. Другие — их, конечно, было меньшинство — проявляли злорадство, потихонечку шептались по углам, с удовольствием потирали руки. Одно могу сказать: равнодушных не было. И мне, молодому следователю, приходилось нелегко. Задача состояла не только в установлении объективной истины, но и в отклонении попыток отдельных руководителей районного звена повлиять на исход дела. В последнем меня активно поддерживал Петр Ефимович Тельцов. Прокурор Тельцов любил повторять одну из правовых истин древних римлян: «Dure lex, sed lex»[10]. Подобное правило должно неукоснительно действовать и в нашем судопроизводстве. Его сущность можно выразить тоже очень кратко: перед законом все равны! Это — кредо работы каждого следователя. От главной линии он не должен уклоняться ни на шаг...

Мысли о деле Бокова не давали мне покоя, не позволяли расслабиться ни на секунду, находился ли я дома, на улице или в служебном кабинете. Мне предстояло решить судьбу человека. Решить ее по закону. «Где же истина?» — преследовала неотвязная мысль. А задуматься было над чем...

В то раннее осеннее утро, когда лучи солнца еще не появились из-за темнеющих вдали ломаных очертаний гор, Боков в прекрасном расположении духа выехал на служебном газике в сторону райцентра. Грудь распирало от радости. Природа, судя по всему, обещала подарить замечательный солнечный денек бабьего лета. Но были и более весомые причины для радостного состояния души потомственного землероба: на отведенных училищу землях выращен рекордный за последние годы урожай, корма заготовлены с избытком — чуть не полуторагодовой запас, так что любая, даже самая суровая зима хозяйству не страшна. Новый учебный год, по всему видно, должен начаться успешно. Чуть не половина ребят пришли из армии, а это будет здоровый костяк всего курса. В будущем надежные работники. Бывали и неприятности. А какого руководителя они минуют? Взять, к примеру, поведение того же агронома Бершадского. Засыпал все областные и даже республиканские инстанции необоснованными тенденциозными жалобами. Сколько комиссий приезжало, сколько времени отняли! А нервов? Но даже и это неприятное воспоминание не могло испортить общего радостного настроя. Хотелось жить беспокойно, трудиться на пределе сил. От избытка нахлынувших чувств Боков затянул песню. Так с песней он и проехал по жилому поселку училища.

Газик вырвался на пыльный проселок, мотор тоже пел свою устойчивую песню, колеса уверенно поглощали расстояние. С десяток километров промелькнуло незаметно, когда Боков увидел впереди двух пешеходов. Кто бы это мог быть? Из училища никто в город не собирался. Вскоре он узнал агронома Бершадского и его жену Ксению Петровну. Боков затормозил.

— Далеко путь держите?

— В город, — с доброй улыбкой ответила Бершадская.

Ее муж промолчал и недовольно отвернулся. Александр Артемьевич вышел из машины, обошел ее спереди и открыл заднюю дверку.

— Садитесь, я тоже в город. Хотя и выходной, но председатель райисполкома вызвал, — пояснил он, усаживаясь на свое место.

Супруги расположились на заднем сиденье. Разговор не клеился, несмотря на все старания и ухищрения директора. Стало уже и не до песни. Неприязнь между ним и Бершадским возникла давно, еще со студенческих лет. Учились они в сельскохозяйственном институте на разных факультетах: Боков — на механическом, Бершадский — на агрономическом. До поры до времени не встречались и не подозревали о существовании друг друга, но на практику попали в один совхоз. Жили в одной комнатенке захудалого общежития, можно сказать, ели одну кашу. В редких перерывах между тяжелыми работами беседовали о смысле человеческого бытия, о своей роли на земле. Мысли у обоих были звездными. Но практика в период уборочной страды не подарок. Что и говорить, трудной она показалась и тому, и другому. И первое жизненное испытание стало неподъемным для Бершадского. Не выдержал, сбежал. «Гастролер! — презрительно резюмировал немолодой задерганный директор хозяйства. — Пробу землей не выдержал. Мать его так... А мы-то на него надеялись!»

«Проба землей» — эти слова запали в память Бокова на всю жизнь. По окончании практики он не подал Бершадскому руки. А тот? Тот запасся необходимыми справками и после учебы тепло пристроился в областном управлении сельского хозяйства. Впоследствии они встречались довольно часто. Лет пять Боков набивал шишки, будучи механиком межколхозных мастерских, а Бершадский уже появлялся в президиумах. Затем Бокова выдвинули председателем неказистого колхоза. Еще восемь лет жизни пролетело незаметно. Колхоз стал передовым в районе. И вдруг неожиданное предложение. После него и назначили Александра Артемьевича директором училища механизации сельского хозяйства — таково было канцелярски-официальное название. Но каково бы оно ни было, к заботам хозяйственника прибавились заботы воспитателя, заботы учителя. Слышал он в эти времена краем уха, что бывший однокашник уверенно шел в гору. Поэтому никогда и не предполагал даже, что придется работать вместе. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Пришлось!

— Есть такое мнение, — сказал однажды начальник областного управления, — направить к вам главным агрономом Бершадского Юлиана Степановича. Думаю, возражать будете?

— Возражать не буду, — спокойно заметил Боков, про себя прикидывая, почему наконец Бершадский не пришелся в области ко двору. Сейчас Боков уже не был столь нетерпимым юнцом, который в свое время не подал провинившемуся однокашнику руку.

— Вот как? — удивился собеседник. — А в воздухе витало, что было между вами конфликтное состояние в молодости, сам Бершадский мне высказывал сомнения.

— Может, у Бершадского остались сомнения, а я не возражаю, — ответил директор училища. — Для меня главное — отношение к делу, преданность идее. Если Бершадский изменился за прошедшие годы, то сработаемся. Без всяких сомнений, — твердо заверил Боков.

Но не сработались они по одной простой причине: не справлялся Юлиан Степанович со своими новыми обязанностями. И вскоре по настоянию Бокова стал он рядовым агрономом. Эту школу ему следовало бы пройти еще после окончания института. Так прямо заявил об этом директор, вызвав бурное негодование своего бывшего однокашника.

Случилось это год назад. И вот уже год мучают Бокова различные комиссии. Может, и сейчас едет Бершадский в райцентр, чтобы отправить очередную жалобу. Так примерно думал Боков, но проехать мимо не мог и посадил супругов в машину. Как оказалось впоследствии — на свою беду, на лихое несчастье.

Газик уверенно, на хорошей скорости, вкатился в неширокие улички городка. Холодное, но яркое предзимнее солнце светило из-за спины Бокова, ослепляя встречных водителей и пешеходов. Все шло прекрасно. Неожиданно с левой стороны улицы через дорогу бросились два подростка: увернувшись от встречной машины, они сломя голову неслись прямо на газик Бокова. Это произошло столь стремительно и непредвиденно, что Александр Артемьевич успел лишь резким движением крутануть баранку влево и бросить машину в сторону от подростков.

Последнее, что он увидел перед собой, был ограненный бетонный столб на левой обочине дороги. Казалось, удара Боков не слышал, боли не почувствовал, мгновенно наступила непроницаемая мгла. Очнулся он в машине и удивился, что она все еще продолжает движение, попытался сесть, но чьи-то заботливые руки уложили его обратно. Это был уже другой автомобиль — «скорая помощь» везла Бокова и Бершадскую в травматологическое отделение районной больницы. Юлиан Степанович отделался незначительными царапинами.

— Самоубийство, — сказал участковый Шалимов. — Я уже опросил соседей и управдома. Демин давно говорил, что покончит с собой.

Труп лежал навзничь на железной кровати. В посиневших пальцах правой руки, откинутой в сторону, был зажат кухонный нож с длинным односторонним лезвием. В левой части груди алела небольшая продолговатая рана. Ни следов борьбы, ни следов самообороны. Все свидетельствовало о том, что человек добровольно свел счеты с жизнью.

Еще раз окинув взглядом провонявшую табаком комнату, я склонился над протоколом. Даже в том случае, если дело казалось совершенно ясным и простым, необходимо соблюдать скрупулезность при осмотре и описании места происшествия.

«На столе три пустые бутылки со стандартными наклейками, на каждой изображен товарный знак с буквами «ЛВЗ» и надпись: «Любительская горькая, крепость 28%, емкость 0,5 л, ГОСТ 7190—711», — неторопливо писал я. — При осмотре на свет и опылении порошком графита отпечатков пальцев на посуде не обнаружено». «Довольно странно», — мелькнула мысль, но к каким-либо выводам она меня не привела.

Казалось, в этой комнате обитал не живой человек, а бесплотный дух. Ни на зеркале, ни на подоконниках, ни на металлических спинках кровати — нигде не нашлось отпечатков пальцев... Неожиданно взгляд зацепился за одну из многочисленных деревянных рамок с фотографиями. Такими рамками сплошь увешаны давно не беленные стены комнаты. Кто-то совсем недавно вытащил отсюда две фотографии: на старой бумаге, покрывавшей внутреннюю сторону рамки, выделялись два невыгоревших прямоугольника, а на стекле обнаружились два четких отпечатка пальцев с узорами папиллярных линий.

Участковый посматривал недовольно: считал, что следователь зря теряет здесь время. Он переговорил еще с несколькими соседями Демина и теперь совершенно утвердился в своем первоначальном мнении: это самоубийство. Многие соседи по квартире и по дому не раз слышали, как Демин в пьяном виде кричал, что ему все надоело и он перережет себе глотку. Соседи в один голос утверждали, что к потерпевшему никто не ходил и накануне шума в его квартире они не слышали. Проживающий с Деминым на одной лестничной площадке Сойкин две недели назад вечером столкнулся с ним в подъезде. Демин торопливо поднялся по лестнице и скрылся в своей квартире. В руках у него была авоська с тремя бутылками спиртного и несколькими свертками. С тех пор его никто не видел. И вот теперь, взломав дверь комнаты, запертую изнутри на ключ, обнаружили его труп на грязном матрасе. Водка выпита. Что же яснее может свидетельствовать о самоубийстве? «И зачем это следователь так тщательно осматривает окна, приказал выпилить замок, разглядывает какие-то фотографии?» — с недоумением размышлял Шалимов. Хотя он был старым милицейским работником, но в таких процедурах участвовал редко: происшествий на участке почти не бывало.

Оторвавшись от фотографии, я уже в который раз подошел к входной двери и начал ее внимательно осматривать, затем стальной линейкой измерил небольшой зазор между порожком и нижним полотном двери. Перейдя к трупу, несколько раз сфотографировал его, то отходя на три-четыре шага, то приближаясь к нему вплотную.

— Это самоубийство! — сказал я, подавая прокурору заключение криминалистической экспертизы. — Теперь точно известно, что замок был закрыт именно тем ключом, который вставлен в него изнутри. Следов каких-либо других предметов на механизме замка и ключа не обнаружено. Я думаю, можно готовить постановление о прекращении уголовного дела.

— И все же советую не торопиться, — заметил прокурор. — Ну а вдруг убийство? Заранее продуманное и спланированное? Не случайно ведь мы не обнаружили в комнате явно видимых отпечатков пальцев самого Демина...

— Ну и ну-у, — с недоверием и в то же время с интересом протянул я. — Следы борьбы отсутствуют, шума никто не слышал, дверь заперта изнутри и именно ключом, вставленным в замочную скважину, осмотр свидетельствует о том, что злоумышленник не мог покинуть комнату через окно, — все говорит о самоубийстве.

— А в совокупности с другими фактами это может говорить не о самоубийстве, а об инсценировке. Я сегодня еще раз прочел протокол осмотра места происшествия. Кстати, вы провели его безупречно, а вот с выводами торопитесь. Кроме того, по моей просьбе научно-технический отдел милиции отпечатал с отснятой вами пленки увеличенные фотографии. Вот они, взгляните.

— Что же они проясняют? — уже с явным интересом спросил я.

— Смотрите. — Прокурор положил на стол фотографию, где крупным планом была запечатлена верхняя часть туловища человека с откинутой в сторону рукой, в которой был зажат нож. Довольно четко были видны края раны, расположенной в левой части груди. — Обратите внимание на форму раны и положение ножа в руке.

— Вот оно что! — удивился я. — Выходит, покойничек-то после нанесения себе смертельного удара повернул в руке нож.

— Выходит, именно так, — согласился прокурор. — Я обратил на это внимание, еще когда читал протокол. Положение ножа в руке и рисунок раны там подробно описаны. Но фотография, да еще увеличенная, дает наглядное представление.

— Ну и ситуация, — озабоченно сказал я. — Как же сразу не обратил на это внимание! Видно, увлекся версией о самоубийстве.

— Судебно-медицинский эксперт допускает, что погибший после нанесения себе смертельного удара мог откинуть руку с ножом в сторону, но чтобы он мог повернуть нож в руке — это эксперт категорически исключает, — заметил прокурор. — Я сегодня говорил с ним по телефону.

— Да, но как же убийца мог покинуть комнату Демина?

— Вот на этот вопрос нам и предстоит ответить. А чтобы на него ответить, вы должны обратить самое серьезное внимание на уточнение следующих обстоятельств. Первое: что за фотографии исчезли из рамки на стене? Второе: чьи отпечатки пальцев оставлены на стекле? Третье: почему замок в комнате Демина закрыт не на два полных, а лишь на один и три десятых оборота?

Посмотрев на часы, я отметил: близится время обеденного перерыва. Три с лишним часа пролетели незаметно. «И почему так быстро идет время? — подумалось с сожалением. — Кажется, не прошло часа с тех пор, как сел за составление обвинительного заключения, а фактически пишу уже почти четыре часа. Вообще-то и сделано много». Я успокоился и с удовлетворением придвинул к себе стопку листов бумаги, исписанных торопливым размашистым почерком. Прежде чем перейти к концу заключения, решил еще раз перечитать написанное и невольно начал восстанавливать в памяти некоторые детали дела.

Уже пятый год я работаю следователем. За этот период, как говорится, много воды утекло. Много расследовано происшествий, и загадочных, и заурядных. Много можно было еще порассказать читателю. Но хочу остановиться на одном простом деле, простом с точки зрения расследования. Дело не таило в себе загадок. Все было ясно как на ладони. И тем не менее происшествие потрясло меня. Потрясло как человека, как гражданина.

Как сейчас помню. Морозный февральский вечер. Голые ветви полумертвых деревьев уныло скребутся в оконные стекла небольшого деревянного домика, в котором квартирует наша маленькая семья: мы с Надей и двухгодовалый Андрейка. Стук ветвей за окном неожиданно заглушается звуком подъехавшего автомобиля. «ГАЗ-69», — определил я на слух.

В печи весело потрескивали сухие лиственничные дрова, жарко натопленную комнату, в которую только что пришел с мороза, покидать не хотелось.

«Может быть, не на происшествие», — с надеждой подумалось мне. Призывный сигнал автомобильной сирены начисто развеял мои иллюзии. Набросив на себя полушубок и прихватив папку с бумагами, я выскочил на улицу.

— Два трупа в микрорайоне, — сообщил замначальника милиции Санников, когда я сел в машину. Микрорайоном в нашем сибирском городке называли новый современный поселок домостроительного комбината.

Поднимаемся на второй этаж многоквартирного панельного дома. В нос бьет приторный специфический запах свежей крови: в прихожей на полу большая лужа со спекшимися бесформенными сгустками, стены в ярко-красных брызгах и потеках. В глаза бросается запущенность давно не прибранной трехкомнатной квартиры, грязный пол, потеки на стенах, многодневный слой пыли на мебели.

Осмотревшись, приступаю к составлению протокола осмотра места происшествия. От бумаг меня отвлекает Санников.

— Посмотри, — в руках он держит обычную ученическую тетрадь, — любопытные записи, нашел в спальне под матрасом.

Записи действительно были очень любопытными: скупые, корявые, торопливые, где чернилами, где карандашом, они полностью раскрывали причины происшедшей трагедии[11].

Через пять лет самостоятельной работы выступаю в новом качестве — прокурор-криминалист областной прокуратуры. Возвращаюсь в свой кабинет, расположенный на третьем этаже мрачноватого старинного здания, недовольный. Несколько минут назад у прокурора области закончилось оперативное совещание. На нем обсуждалось расследование по одному из уголовных дел, которое вела прокуратура района. На совещании выяснилось, что следствие зашло в тупик.

Поначалу все казалось совершенно простым. У заготовителя районного потребительского общества Манзоева обнаружена крупная недостача. Этот факт еще не означает хищения. Недостача может возникнуть и в результате халатности материально ответственного лица, например если человек недобросовестно относился к своим должностным обязанностям, связанным с приемкой, хранением или отпуском вверенных ему ценностей. Поэтому при обнаружении недостачи в большинстве случаев могут возникнуть лишь две основные версии: хищение или халатность. Если это хищение, следователь должен раскрыть его способы; если халатность — необходимо доказать, в чем она заключалась.

— Из многих свидетелей, допрошенных нами, ни один не показал, что Манзоев продавал со склада продукты или брал их для себя без оплаты, — докладывал на совещании молодой следователь районной прокуратуры Краев. Он довольно сильно волновался, это видели многие.

Прокурор области Чувилев, гневно поблескивая маленькими темными глазками, прервал его:

— На каком же тогда основании вы предъявили ему обвинение в хищении?

— Мы решили, что, поскольку крупная недостача образовалась в такой короткий срок, здесь вполне возможно хищение.

— Возможное еще не действительное, — сказал Чувилев, а затем решил уточнить: — А не установлено, что недостачу у Манзоева могла вызвать халатность?

— Нет, — уныло ответил Краев. — Все свидетели утверждают, что Манзоев исключительно добросовестно относился к своим обязанностям.

— Безобразие! — снова вспыхнул прокурор области. — Продержали человека под стражей почти два месяца при отсутствии всяких улик!

— Недостача уж очень крупная... — попытался вступиться за своего следователя прокурор района Кривицкий, видный мужчина с окладистой бородой, которая была предметом постоянных шуток для работников областной прокуратуры.

— Это не только вас не оправдывает, но, наоборот, усугубляет вину. И вашу лично, и Краева, — перебил Кривицкого Чувилев. — При такой недостаче вы должны были уделить делу особое внимание. Манзоев или хитрый пройдоха, или очень большой растяпа, причинивший обществу крупный ущерб. — Прокурор области на минуту замолк, что-то обдумывая, а затем без обиняков обратился ко мне: — Придется вам заняться этим делом. Срок следствия и содержания Манзоева под стражей я продлеваю на месяц. За это время вы должны детально разобраться в причинах недостачи и закончить следствие.

— Матвей Константинович, но... — попытался возразить я.

— Никаких «но», — перебил Чувилев. — Я заранее знаю, чем вы будете аргументировать свой отказ, и не принимаю его.

За время работы следователем, старшим следователем и прокурором-криминалистом я приобрел репутацию крупного специалиста по раскрытию и расследованию запутанных убийств. И вдруг такое поручение! Но Чувилеву излагать свои доводы бесполезно: все знали, что он не любит менять принятых решений. Поэтому-то и пришлось возвращаться к себе в кабинет в высшей степени недовольным и расстроенным.

К вечеру следующего дня я был недоволен еще больше. Совершенно не ожидал, что дело окажется таким скучным и безнадежным. Хотя убедился в том, что молодой коллега Краев сделал совсем немало, и не смог бы сказать, что тот шел неверным путем. Исследованные версии, с теоретической точки зрения, были исключительно обоснованными, но не дали никаких результатов. Многие свидетели, в том числе главный бухгалтер райпотребсоюза Кирпиченко, утверждали, что Манзоев к своим обязанностям относился очень добросовестно, отчеты сдавал аккуратно. Они просто не понимают, как у него могла образоваться такая крупная недостача.

Устало потерев покрасневшие от долгого чтения глаза, я перевернул последний лист толстенного дела и с наслаждением откинулся в кресле. Сейчас, когда детально ознакомился с материалами расследования, вся деятельность заготовителя Манзоева стала абсолютно ясной.

В обязанности Манзоева входили закупка у населения излишков сельскохозяйственных продуктов и сдача их государству. За Манзоевым было закреплено несколько сельскохозяйственных населенных пунктов района, которые все вместе именовались торговым кустом. На этот «куст» давался определенный план закупки мяса, зерна, яиц, шерсти и другой продукции сельского хозяйства. Судя по всему, население охотно сдавало излишки продуктов: Манзоев всегда выполнял план.

Закупленную продукцию он доставлял в район, где она хранилась на складе на охраняемой территории райпотребсоюза.

Приняв продукцию, заготовитель выписывал квитанцию. Только по ней сдатчик продукции мог получить в кассе райпотребсоюза деньги. Эта квитанция давала ему также преимущественное право на покупку дефицитных товаров в магазинах районного потребительского общества.

Кроме самого Манзоева в его «кусте» сельхозпродукцию от населения принимали и продавцы сельпо. На каждый магазин давался план. Закупленную продукцию продавцы сдавали заготовителю, оформляя эту операцию накладными, которые и являлись отчетными документами: для продавцов — расходными, для заготовителя — приходными. Эта продукция также хранилась на складе райпотребсоюза.

Подотчетных денег Манзоев не имел, поэтому похитить их не мог. Да и учет товаров, находившихся у него в подотчете, велся не только в суммарном, но и в ассортиментном выражении.

Результаты ревизии свидетельствовали о крупной недостаче мяса, зерна, яиц. Расчеты показывали, что если бы Манзоев все время брал продукты без оплаты только для питания своей семьи, то в этом случае недостача не превышала бы пятой части от установленной. Поэтому не случайно и совершенно правильно следователь Краев пытался выявить, не мог ли Манзоев продавать эти продукты со склада, а деньги присваивать.

Было допрошено более сотни свидетелей, но ни один из них не подтвердил, что Манзоев продавал продукты за наличный расчет.

Пришлось убедиться в том, что Краев не упустил из виду и другой вероятный способ хищения — выписку квитанций подставным лицам, то есть он предположил, что какие-то лица фактически не сдавали продукцию, но получали от Манзоева квитанции, а затем по ним деньги, которые делили с Манзоевым. Такой путь вполне мог привести к образованию недостачи. Но при проверке и этой возможности Краев поработал на совесть. Были установлены все сдатчики продукции. Все они, да и не только они, но и члены их семей, соседи, а также другие лица подтвердили, что Иванов, Петров и так далее действительно сдавали Манзоеву продукцию, на которую была оформлена проверяемая квитанция. Все продавцы, завмаги и другие работники магазинов и ларьков также подтверждали, что по предъявленным накладным Манзоев получал от них сельскохозяйственную продукцию.

Какие-либо иные каналы хищения представить было трудно. Я прекрасно понимал, что на месте Краева сделал бы то же самое. Все же решил выехать из района в сельскую местность и побеседовать с людьми. Вот уже две недели езжу из деревни в деревню по следам бывшего заготовителя Манзоева. Опросил еще десятки людей, но ничего существенно нового не узнал. Сегодня остановился в деревне со странным названием Кургатей. Деревня дворов на семьсот расположилась по обе стороны Московского тракта. В центре ее — магазин сельпо, большое зеленое здание с высоким деревянным крыльцом. Именно с магазина и решил начать знакомство с деревней и ее жителями.

Гулко хлопнула дверь с тугой пружиной. Осмотрел просторное квадратное помещение — торговый зал. По трем стенам расположены прилавки, четвертая, с входной дверью, имеет два широких светлых окна по обе стороны от двери. Товары в магазине в образцовом порядке. Две трети полок занято промышленными и треть — продовольственными товарами. Окинув взглядом полки и прилавки, отметил, что ассортимент здесь довольно разнообразный.

Покупателей в магазине не было. На стук двери из подсобного помещения вышла средних лет подвижная женщина. Она доброжелательно улыбнулась.

— Что вам угодно?

— Я, собственно, по делу, — пояснил, непонятно отчего смутившись.

Широкая и ясная улыбка продавца сменилась настороженностью. Веселые голубые глаза моментально превратились в холодные льдинки.

— По какому делу?

— По делу Манзоева, — сердясь на себя и четко разделяя слова, строго ответил я.

— А вы кто такой? — Глаза-льдинки сверкнули откровенной недоброжелательностью.

— Из прокуратуры области. — Я предъявил удостоверение.

Недоброжелательность на лице сменилась плохо маскируемой угодливостью.

— Заведующая магазином Васина к вашим услугам. Если разговор долгий, могу закрыть магазин.

— Пожалуй, мы побеседуем с вами после работы. Подожду вас в сельском Совете.

— Как вам угодно.

По пути в сельсовет пытаюсь объяснить причину своего неожиданного смущения, но так и не могу это сделать. В конце дня завмаг Васина бочком проскользнула в тесный прокуренный кабинет председателя сельсовета и уселась на стуле, выставив ноги из-под юбки так, что были хорошо видны округлые полные колени. Меня это не смущает.

Она держится спокойно и уверенно, никакой недоброжелательности, растерянности или угодливости. Не ожидая вопросов, первая начинает разговор:

— Ума не приложу, такой честный товарищ, хороший, активный работник, и как он мог допустить недостачу!

— Это вы о ком? — беру инициативу в свои руки, делая вид, что не понимаю ее.

— Да о Манзоеве. Вы же сказали мне, что приехали по его делу. Вот я и думала все время, как у такого честного человека могла возникнуть такая крупная недостача. Вы спросите, почему я считаю его честным? Да потому, что я вела с ним торговые дела. Ведь у нас, знаете, надо держать ухо востро. Отпустил товар — пиши накладную. А то ведь потом и до греха недолго. Со мной, правда, упаси боже, такого не случалось, а вот продавец в соседнем селе... Вы там еще не были? Сдала она в прошлом году заготовителю Манзоеву мясо. Сдать-то сдала, но по ошибке не указала сто с лишним килограммов свинины. А потом у нее недостача, так Манзоев вспомнил и признал, что получил у нее это мясо. А ведь мог отказаться, — вроде бы даже с сожалением закончила Васина.

— Ну а как Манзоев относился к работе?

— Нормально... — Поколебавшись немного, Васина добавила: — Правда, была у него одна слабость. Не хотелось бы рассказывать, но раз уж я дала вам подписку говорить только правду, то скажу: любил он выпивать на работе. Не знаю, как в других местах, но в нашей деревне выпивал. Кто как, а я это замечала.

— И даже на работе он бывал пьяным?

— Да, бывал, — с показной неохотой подтвердила Васина и тут же подробно рассказала несколько случаев.

Подал ей для прочтения протокол. Когда Васина его подписывала, увидел на белой гладкой коже ее запястья четыре синие буквы — «Зина». «Наверняка была судима и находилась в местах лишения свободы, а сейчас относит себя к представителям сельской интеллигенции», — это подумалось машинально, но заставило задать вопрос, вроде бы и не относящийся к делу:

— Зинаида Петровна, заполняя в протоколе анкетные данные, вы написали, что не судимы. Однако вы все же бывали в местах лишения свободы, не так ли?

Васина облизнула ярко накрашенные губы. У нее в глазах опять, как и в момент первой встречи в магазине, мелькнула настороженность.

— Это было давно, и судимость уже погашена, так что юридически я не судима, — внезапно осипшим голосом ответила она.

— За что вы привлекались?

— За растрату, по молодости.

— Ну что ж, до свидания. Благодарю за правдивые показания. — Я поднялся из-за стола. Мне почудилось, что, выходя из кабинета, Васина облегченно вздохнула.

Я задержался в Кургатее еще на двое суток. Другие свидетели не особенно охотно, но все же подтверждали, что Манзоев, приезжая в их деревню на заготовки, бывал на работе пьяным. Участковый инспектор милиции Уразов, местный житель, помогавший собирать необходимые сведения в этой деревне, удивился:

— Как это вы сумели вызвать наших мужичков на откровенность? Не любят они об этом распространяться, ведь некоторые и сами не считают выпивку на работе зазорным делом. Это у нас просто беда. Вот, например, завтра собираем совет профилактики пьянства.

— Да не от мужчин это пошло, не они первые рассказали о том, что Манзоев пил на работе.

— А кто же? — заинтересованно спросил Уразов.

— Васина.

— Васина? — с недоверием переспросил участковый и покачал головой, а затем задумчиво добавил: — Вот ведь бабы, непонятное племя. Присушила мужика, а потом сама и выдает. Она ведь, Зинаида, красивая еще баба. Красивая и одинокая, вот и присушила Манзоева. Частенько он у нее бывал...

Когда прокурор Сурин советовал Тельнову провести следственный эксперимент, ни один из них не предполагал, что это натолкнет следствие на неожиданные результаты, которые потребуют разъяснения.

В двадцать два ноль-ноль следователь Тельнов выстрелил из пистолета «Вальтер» калибра 6,35 мм в той самой лаборатории № 98, где погибла научный сотрудник Нина Тугушева. Но даже в полной тишине пустого в это время института выстрел, наверняка прозвучавший громче, чем тогда, днем, в приемной директора не был слышен. Эксперимент повторили при открытых дверях приемной — результат тот же. Открыли двери лаборатории, хотя во время происшествия они были заперты изнутри на ключ, — то же самое. Экспериментально установили, что выстрел пистолета, из которого застрелилась Нина, можно было услышать только в соседних лабораториях, но никак нельзя в приемной директора. А материалы расследования свидетельствовали о том, что роковой звук слышал добрый десяток человек, находящихся в тот момент в приемной. Что же, все они лгут? И с какой целью? Подобное трудно предположить и объяснить.

Следственный эксперимент, проводившийся в целях проверки и уточнения версии о самоубийстве Тугушевой, сводил на нет все ранее собранные доказательства.

Как следовало из показаний работников института, выстрел в лаборатории произошел в пятнадцать часов с минутами. Его звук гулко прокатился по институтским коридорам и кабинетам. Взволнованные сотрудники захлопали дверьми, бросились по коридору и безошибочно собрались у одной из лабораторий, двери которой оказались запертыми изнутри: в замочной скважине виднелся оставленный в замке ключ. Двери взломали. На полу, рядом с креслом, в неловкой позе, подогнув под себя одну руку и откинув в сторону другую, лежала Нина Тугушева. На левом виске у нее виднелась едва заметная кровоточащая ранка. Возле погибшей увидели небольшой, похожий на игрушку пистолет.

Растолкав примолкших сотрудников, к Нине подошел ее муж. В полной тишине он опустился на колени и приложил ухо к ее груди. Когда он поднял голову, в его глазах стояли слезы. Что-то прошептав, он встал и, пошатываясь, двинулся прямо на замерших в оцепенении людей. Перед ним расступились. В тот же день Тугушев заявил следователю, что в гибели беременной жены виновен только он, из-за него Нина покончила с собой. Размазывая по лицу слезы, он просил его судить и запоздало клял свою интимную связь с секретаршей их отдела.

Тельнов проверил заявление Тугушева. Оно подтвердилось. Первоначальные сомнения по поводу того, откуда у Нины взялось оружие, тоже рассеялись. Пистолет принадлежал отцу Тугушевой, работавшему в этом же институте, он получил его как фронтовую награду. Профессор, пепельно-серый от горя, винил, в свою очередь, только себя в смерти единственной дочери.

Версия о самоубийстве Нины с каждым днем становилась все более неоспоримой. Криминалистическая экспертиза дала заключение, что на рукоятке пистолета оставлены отпечатки пальцев погибшей. Но была во всем этом деле одна маленькая неувязка, которая мучила прокурора Сурина: Тугушева стреляла себе в левый висок, значит, она держала пистолет в левой руке. Почему? Дотошный Тельнов установил, что в школьные годы Нина занималась в стрелковом кружке и, как показал ее бывший тренер, неплохо стреляла из пистолета, при этом никогда не держала его в левой руке.

А если нет ответа на все вопросы, следствие необходимо продолжать. Поэтому Сурин и посоветовал Тельнову провести следственный эксперимент. Как выяснилось, результаты противоречили ранее собранным фактам.

Таково было положение вещей, когда я принял дело к своему производству. Меня сразу же заинтересовал ключ от двери лаборатории № 98. К счастью, Тельнов, хотя и молодой следователь, при осмотре места происшествия не упустил такую, на первый взгляд, «мелочь»: ключ был изъят. Никаких видимых следов на нем не было, но тем не менее Тельнов решил направить его на экспертизу, результаты которой позволили сделать вывод, что дверь могла быть закрыта не изнутри, а снаружи с помощью специальной отмычки, называемой в криминалистике уистити. Это еще более поколебало версию о самоубийстве.

Долго я ломал голову над результатами следственного эксперимента. Почему во время эксперимента выстрел не был слышен в приемной, тогда как в момент самого происшествия его слышали оттуда многие? Может быть, в патроне был усиленный заряд? Но специалисты дали ответ и на этот вопрос: заряд был обычным. Может быть, распространению звука в тот момент могла способствовать работа каких-либо институтских установок? Но и на этот вопрос специалисты ответили отрицательно. Наоборот, работа некоторых установок, действующих в лабораториях, могла только заглушить звук выстрела.

После долгих раздумий я решил провести еще один следственный эксперимент и убедился в том, что во время работы установки в соседней лаборатории выстрел не слышен даже в коридоре. В день происшествия эта установка работала до четырнадцати часов с минутами. А выстрел услышали примерно через час. Тельнов не упустил и такую «мелочь»: хотя в день гибели Тугушевой осмотр места происшествия был произведен детальный, он настоял на том, чтобы лабораторию опечатали. Так что, осматривая лабораторию вторично, я знал, что после того злосчастного дня в ней никто не был.

Именно при осмотре лаборатории я и надеялся найти ответ на интересующие вопросы. Это был даже не осмотр, а скрупулезное исследование. Сантиметр за сантиметром осматривал я пол, стены, потолок, полки, пробирки, колбы, различные приборы. Заместитель директора института по науке давал пояснения.

Вечером лабораторию снова опечатали. А ночью кто-то попытался в нее проникнуть, но сработала сигнализация, подключенная накануне по моей просьбе. Этот факт укрепил предположение о том, что разгадку нужно искать именно в лаборатории № 98.

К концу следующего дня на одной из верхних полок массивного металлического шкафа нашлись осколки стеклянной реторты с бледным налетом непонятного вещества. Экспертное исследование показало, что в сосуде были смешаны нашатырный спирт и перекись водорода, при соединении которых выделяется аммиак. Накопление его в закрытой наглухо реторте и привело к взрыву.

Естественно, я предположил, что этот взрыв работники института и приняли за выстрел, который в действительности произошел до пятнадцати часов, в момент работы установки в соседней лаборатории, и поэтому его никто не слышал.

Все эти данные натолкнули на мысль о том, что Тугушева была убита и убийцу следует искать среди тех, кто в момент лжевыстрела имел прочное алиби, то есть находился среди других людей и мог подтвердить это бесспорными свидетельскими показаниями. В создании такого алиби и заключалась цель ложного выстрела. Одновременно преступник, рассуждал я, должен быть близок к профессору, так как имел возможность завладеть его пистолетом, хранившимся на квартире в письменном столе. И еще одно обстоятельство, по-моему, сужало круг подозреваемых: убийца не входил в число людей, знавших об установке сигнализации в лаборатории № 98. Если бы я мог еще предполагать, каковы мотивы преступления, задача была бы намного легче.

Скрупулезно анализируя собранные доказательства и действуя методом исключения, я пришел к определенному выводу. И хотя на первый взгляд этот вывод казался диким, положение вещей тем не менее говорило, что интересующим следствие человеком может быть муж погибшей — Роман Тимофеевич Тугушев. Во-первых, только он и Нина имели доступ к письменному столу профессора. Во-вторых, в момент взрыва смеси Тугушев находился в приемной директора института на глазах у многих и, как выяснилось, без особой на то надобности. В-третьих, ему не было известно об установке сигнализации. Существовало и еще одно немаловажное обстоятельство в пользу этой версии: Роман Тимофеевич по специальности химик и вполне мог приготовить необходимый состав для взрыва, который, по его расчетам, должны были принять за выстрел.

Но некоторые обстоятельства смущали. Например, я не мог предположить, как и где Тугушев приобрел отмычку, которой пользовались преступники-профессионалы в двадцатые-тридцатые годы. Смущал и мотив убийства. Интимная связь с другой женщиной слишком легковесная причина для такого преступления. Поэтому я не торопился вызывать Тугушева на откровенность.

Продолжая свои исследования, установил, что на протяжении последних четырех лет Роман Тимофеевич дважды выезжал за рубеж в творческие командировки. Этот факт мог объяснить применение уистити, а также кое-что другое...

Как следственным экспериментом была опровергнута версия о самоубийстве Нины Тугушевой, так под напором неумолимых фактов начало рассыпаться тщательно созданное ее мужем для себя алиби. Наступил день решительного поединка между мною и пока еще свидетелем Тугушевым. Улики были настолько вескими, что Тугушев во всем признался и лил теперь уже неподдельные слезы.

Раскрыв преступление и выяснив его мотивы, я передал дело для завершения следствия в соответствующие компетентные органы, которые восстановили весь путь падения Тугушева, приведший его к сотрудничеству с иностранной разведкой. Хозяев предателя интересовали работы научно-исследовательского института и особенно лаборатории, возглавляемой Ниной Петровной Тугушевой. Она первая заподозрила неладное в поведении мужа — это и послужило причиной такого хитроумного убийства.

Суд приговорил изменника Родины и убийцу к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.

Историю эту во всех подробностях неоднократно рассказывал нам, студентам юридического факультета Иркутского государственного университета, преподаватель по криминалистике Федор Емельянович Белоусов, которого читатель узнает под фамилией Чернов. Он прошел путь от оперуполномоченного уголовного розыска в одном из глухих таежных уголков Восточной Сибири до старшего следователя по особо важным делам прокуратуры области. Федор Емельянович вел у нас курс криминалистики.

С течением времени история эта, может быть, частично изгладилась из моей памяти. Да простится мне поэтому скромная попытка восстановить эти события в том виде, как сохранила их память.

— Прошу встать, суд идет, — произносит секретарь.

Несмотря на то что заседание выездной сессии областного суда проходит в самом просторном помещении поселка — клубе лесозаготовителей, в зале тесно.

На скамье подсудимых — двое. Мужчина и женщина. Он средних лет, высокий, полный, с могучими покатыми плечами. На людей старается не смотреть, но временами, когда поднимает свои маленькие, заплывшие жиром глазки от пола, его взгляд сверкает ненавистью и страхом. Она небольшая сухонькая старушка в черной шали. Поминутно подносит к глазам платок. Во взгляде глубокая скорбь и тоска.

Что привело этих двух людей на скамью подсудимых, какой веревочкой они связаны, что между ними общего? На все эти вопросы должен ответить суд.

В зале тишина. Судебное следствие восстанавливает путь, по которому шел каждый из подсудимых.

Преступление было совершено в ночь на понедельник. Страшное, жестокое, бесчеловечное преступление, при одном описании которого нормального человека охватит дрожь.

Выездная сессия областного суда под председательством Юрия Николаевича Кострова уже второй день изучала доказательства, собранные предварительным следствием.

Еще при ознакомлении с делом Костров обратил внимание на то, что при наличии веских обоснованных улик обвиняемый Мирошкин категорически отрицал свою причастность к совершенному преступлению. Поэтому, открывая судебное заседание, Костров думал о том, что хорошо бы посмотреть на событие с позиций обвинения, а потом уж защиты.

Юрий Николаевич по своему опыту знал, что независимо от воли и желания участников процесса наибольшее впечатление при оценке доказательств производит на судей, так же как и на других людей, то, что услышано и воспринято позднее, перед уходом в совещательную комнату. Учитывая доказанность вины подсудимого, Костров предложил допросить Мирошкина в последнюю очередь. С одной стороны, это давало возможность самому подсудимому наглядно убедиться в обоснованности обвинения и прекратить ненужное запирательство; с другой стороны, это одновременно давало возможность судьям еще раз взвесить и оценить те сомнения, которые возникнут после показаний подсудимого, если он будет продолжать отрицать свою вину. Эти соображения и определили порядок судебного заседания: в первый день суд слушал показания свидетелей, заключения экспертов, на следующий день судебное следствие заканчивалось допросом подсудимого.

Допрашивая свидетелей, слушая заключения экспертов, ни Костров, ни народные заседатели — рабочие химлесхоза — не сомневались, что именно Мирошкин совершил это ужасное убийство. Уж слишком явной была его вина.

Да и Мирошкин изобличал себя. Его показания не расходились с собранными уликами. Стоя перед судом и опустив на грудь стриженую лобастую голову, не отрывая взгляда от пола, подсудимый монотонно бубнил. Он рассказывал, как два года назад, освободившись из мест заключения, приехал в отдаленный лесной поселок и устроился работать вздымщиком на участок химлесхоза. Жил в общежитии, как и погибший Якубов. Общежитие — это одна большая комната, в которой помещалось девять коек.

Вечером в воскресенье второго марта в общежитии оставались ночевать шесть человек: Мирошкин, Якубов, работающий в химлесхозе двадцать с лишним лет, два молодых тракториста — Котов и Чувашов, приехавшие после окончания курсов, технорук химлесхоза Портнягин и новый рабочий Чубаров — остальные уехали в город.

— Ну, выпили, — продолжал подсудимый. И на вопрос, по какому поводу, уточнил, что отмечали его день рождения. — А затем я подрался с Якубовым.

— Из-за чего вы подрались?

— Да пьяные были.

— А точнее?

— Якубов сильно опьянел и стал приставать к новенькому: я, мол, тебя знаю. И хотел ударить его, но я схватил Якубова за руку. Тогда он ударил меня. Посадил под глаз фингал... синяк, значит. Ну и подрались.

— Вы угрожали Якубову, говорили, что с ним рассчитаетесь?

— Да.

— Затем что происходило?

— Затем легли спать...

— А двери?

— Двери, конечно, были закрыты на засов. И утром тоже.

— Перед сном вы опять угрожали Якубову, говорили, что с ним расправитесь?

— Говорил... Но я его не рубил.

— А кто же?

— Не знаю. Утром проснулись, а у Якубова голова отрублена... Тело отдельно, а голова отдельно лежит на кровати в луже крови.

— Где был обнаружен топор?

— Под моей кроватью.

— Чей это топор?

— Мой, в лес ходил с ним.

— Почему у вас была в крови нижняя рубашка?

— Не знаю.

— Почему был в крови топор?

— Не знаю.

— Вы снимали рубашку на ночь?

— Раньше всегда снимал, а в эту ночь не помню.

— Но проснулись вы в рубашке?

— Да.

Показания Мирошкина не заронили сомнения в его виновности. Он признавал почти все факты, изложенные в обвинительном заключении, хотя и продолжал упорно твердить, что Якубова не убивал.

В этот вечер Костров долго сидел у открытого окна тесного, но уютного гостиничного номера. Земля, нагретая за день щедрыми лучами летнего солнца, постепенно отдавала свое тепло наступающей ночи. Ветерок доносил из тайги слабеющий запах трав и какие-то таинственные звуки. Из-за горы выкатывалась огромная оранжевая луна. Но Костров не слышал, не видел и не чувствовал этих чудес. По крайней мере, до его сознания они не доходили. Еще и еще раз Юрий Николаевич представлял весь ход судебного следствия. Он пытался вызвать в себе какое-то сомнение: может, не Мирошкин, а кто-то другой совершил злодеяние? Может, убийство явилось следствием не дикой, необузданной мстительности Мирошкина, а результатом других обстоятельств? Но каких? Да и кому нужна смерть одинокого, неразговорчивого, всегда недовольного и любящего выпить пожилого мужчины, как охарактеризовали погибшего свидетели?

Вся логическая связь доказательств говорила о том, что убийство совершил Мирошкин. Но Костров продолжал взвешивать все «за» и «против». Завтра суду предстояло решить судьбу Мирошкина. И если суд сделает окончательный вывод о том, что подсудимый виновен в преступлении, то за это он заслуживает высшей меры наказания. Поэтому Юрий Николаевич пытался даже искусственно вызвать в своем сознании какие-то сомнения в виновности Мирошкина, но все было тщетно: он никак не мог их найти.

Можно ли предположить, что убийство совершили другие лица, находящиеся в эту злополучную ночь в помещении? Может, это сделали похожие на братьев-близнецов белобрысые трактористы Котов и Чувашов? Может, это сделал крепкий, как старый дуб, с огромными узловатыми руками и черной, как смоль, бородой технорук участка Портнягин? Нет связи и логики.

Может, это сделал Чубаров, недавно уехавший из поселка? Да! Кстати, к нему и приставал погибший Якубов. Но ведь все свидетели показали, что Чубаров не ввязывался в конфликт и, несмотря на приставания Якубова, только улыбался. Заподозрить всех этих людей в совершении преступления нет оснований. Доказательства против Мирошкина убедительны: дрался, угрожал, рубашка в брызгах крови потерпевшего, окровавленный топор под кроватью. Сомнений нет.

Осень окрасила колхозные поля в различные тона, которые каждый день меняют свой цвет, придавая местности новый облик. Еще вчера переливались волнами необозримые нивы, а сегодня они разлинованы желтыми стежками объемистых, но плотных валков. А вот уже аккуратными рядами вдоль проселочной дороги выстроились золотистые скирды соломы. Страдная пора. Идет уборка урожая. Вдохновенно трудятся люди. Стопудовые намолоты с гектара здесь не редкость.

Через поля и перелески, с запада на восток, на многие километры протянулась линия высоковольтной электропередачи. Ее вышки, как безмолвные часовые, расставлены в строгом порядке, теряясь за горизонтом.

Голубой «СК-4» весело бегает по краю поля, огибая его по периметру. Молодой комбайнер Иван Латунов каждый раз, когда самоходный комбайн проходит под линией электропередачи, с удовольствием отмечает, сколько ходок он сделал, и прикидывает на глаз размеры уменьшающегося поля.

«Гектаров шестнадцать сегодня уберу, — думает Латунов, поглядывая на часы. — До смены еще полтора часа. После смены должен помочь напарнику сделать профилактику, а затем на колхозном стане посмотрю кинофильм. Говорили, приедет кинопередвижка».

Но не исполнились эти планы. Когда расплавленный солнечный шар стал клониться к вершинам виднеющегося вдали леса и на поле появился сменщик, худенький паренек, которого все в деревне называли просто Витя, Латунов лежал недалеко от комбайна мертвый, с окровавленной головой.

Убийство!

Черная весть разнеслась мгновенно.

Преступление или несчастный случай? Это должно решить следствие. Деятельность следователя порой кажется незаметной, но это кропотливый, а подчас и изматывающий труд, он требует пытливости ума, способности к глубокому анализу и самоанализу, энциклопедических знаний.

Эта провинциальная история случилась почти тридцать лет назад, и поделилась со мною воспоминаниями народный судья нашего района.

Попробуем восстановить в документальном рассказе события того далекого времени и слегка приподнять занавес над внутренним миром и моралью людей, вольно или невольно оказавшихся участниками судебного процесса.

Прокурор района старший советник юстиции Любарский глубоко задумался. Мысли были не из приятных. Подобного не случалось в их тихом, спокойном городке, каких много на Западной Украине, добрых полтора десятка лет. Хотя Александр Георгиевич был назначен прокурором этого района два года назад, состояние преступности за прошедшие периоды он глубоко проанализировал, принимая дела от своего предшественника. За тридцать восемь лет правовой деятельности укоренилась привычка все делать основательно. А привычка — вторая натура, говорили еще древние римляне. Да и свой интерес у Любарского был в этом деле. Ранее пришлось работать здесь. Вот и не терпелось сравнить, что и как изменилось за его отсутствие. Перемены, конечно, были к лучшему. Преступность в районе стабильно, из года в год, шла на снижение.

Благоприятный процесс снижения правонарушений отмечался и в последние месяцы. И вдруг такое неожиданное прямо-таки дикое убийство. И данных для его раскрытия негусто. По всей видимости, придется просить помощи в прокуратуре области. «Пусть присылают старшего следователя, — думал Любарский. — Наш-то еще больно молод».

Прокурор снял телефонную трубку и начал по автомату «накручивать» область, но неожиданно для себя с непонятным чувством раздражения резко нажал на рычаг. С каких это пор он стал не доверять молодежи? Ему-то в свое время доверяли. А он вдруг засомневался в способностях молодых. По всей видимости, это отголоски прожитых лет. Любарский невесело улыбнулся: недаром в народе говорят, старость не радость.

Конечно, его участие в осмотре места происшествия не повредило. Опыт — большое дело, великая организующая сила. Но и следователь, несмотря на молодость, был на высоте. Действовал четко и грамотно, в соответствии с оперативной обстановкой. Не ожидая окончания осмотра, дал своевременные целенаправленные указания работникам милиции по установлению круга возможных очевидцев. И это уже приносит свои плоды. Так что не помощи нужно просить в области, а лично, самому помочь следователю, нацелить его на раскрытие преступления. И не подрезать крылья неверием в его способности. Жить и работать ему еще очень долго. И всю последующую жизнь он должен быть уверен в себе.

Приняв решение, прокурор вызвал к себе следователя — юриста третьего класса Салия.

— Вот что, Владимир Васильевич, скажу тебе откровенно. Возникла у меня мысль звонить прокурору области — просить подкрепления. Но отбросил я ее как негодную. Думал и надеюсь, что справишься ты с этим делом своими силами.

— Постараюсь, — слегка волнуясь, ответил Владимир.

И прокурор отметил, как удовлетворенно блеснули его глаза.

— Сегодня на протяжении дня нам удалось установить еще несколько человек, видевших в ночное время вблизи багерной, где произошло убийство, молодого мужчину, приметы которого они с различной степенью полноты запомнили. Я их всех детально допросил. И знаете, портрет преступника у меня прямо-таки маячит перед глазами. Мне кажется, я бы его сразу же узнал.

— Это неплохо, — одобрил Александр Георгиевич. — Приметы в нашем деле всегда играют значительную роль. А сейчас они особенно важны. Но и обольщаться одной версией не следует. Ты это учти. Установил приметы, найдешь по ним человека, а он может оказаться непричастным к убийству. Поэтому мы просто не имеем права на одну-единственную версию.

— Я это учитываю и потому дал указание работникам милиции продолжать обследование территории, прилегающей к багерной, соседних мастерских, находящихся поблизости от компрессорной, беседовать с людьми.

— Думаю, эту работу нужно сочетать с проверкой табелей и графиков дежурств всех лиц, работавших в эту ночь поблизости от багерной.

— Согласен.

К вечеру этого же дня, когда с момента возбуждения уголовного дела минуло двенадцать часов, была найдена важная свидетельница Ивашкив, машинист компрессорной. Она рассказала, что в ночь на тридцатое мая неизвестный мужчина пытался через окно проникнуть к ней на рабочее место и разбил стекла.

Следователь Салий буквально на коленях облазил все вокруг и нашел осколок стекла с пригодным для идентификации следом пальца руки неизвестного человека. Ивашкив описала те же самые приметы незнакомца, что и все предыдущие свидетели. Владимир доложил прокурору, что первоначальная версия о совершении преступления неизвестным, приметами которого он располагает, находит свое дальнейшее подтверждение. Прокурор согласился.

На следующий день по приметам незнакомца был готов условный портрет подозреваемого, изготовленный фотороботом. Оперативные группы приступили к работе, а следователю не сиделось на месте, не работалось. Он обратился к прокурору:

— Александр Георгиевич, сегодня ночью я почти не сомкнул глаз, все думал о преступнике. Во всех тонкостях анализировал показания о его приметах. Я еще больше уверился в том, что представляю не только черты его лица, но и манеру двигаться, говорить. Передо мной вся его фигура. Живой, осязаемый, конкретный человек существует в моем воображении. Вроде что-то невероятное произошло со мной.

— Конкретнее, конкретнее. Что ты хочешь предложить, Владимир?

— Дайте мне вашу машину. Хочу объехать город, чтобы контролировать ход поисков, заодно и сам приму участие. Не могу успокоиться, не сидится мне, не могу находиться без движения, просто стал каким-то нервным... Все возможные свидетели уже опрошены. Мое присутствие на рабочем месте необязательно.

— Ну что же, поезжай.

Газик медленно двигался по улицам райцентра. Салий внимательно вглядывался в прохожих. Каждый спешил по своим делам.

— Роман, останови, — неожиданно встрепенулся следователь.

По тротуару шла группа молодых мужчин. Владимир долго наблюдал за ними. Фигура одного притягивала его взгляд, как магнитом. Плотный, массивный, с крепко посаженной головой на короткой шее. Локти слегка расставлены в стороны под углом к торсу. Создавалось впечатление, что мужчина не идет по улице, а выходит на татами. Салий вспомнил показания свидетельницы. Оправившись от страха, она долго смотрела вслед человеку, когда он, не сумев влезть в окно, уходил от компрессорной. Именно эти приметы она уверенно описала.

— Поехали, — сказал Владимир, — вон за этой группой.

Водитель Роман Найдух неторопливо-уверенно тронул машину с места, и вскоре автомобиль поравнялся с идущими. Салий бросил взгляд на лицо мужчины и еще больше укрепился в своем решении.

— Останови!

Выйдя на тротуар и ступив навстречу незнакомцу, он отметил его испуганно метнувшийся взгляд.

— Извините, — сказал следователь, предъявляя удостоверение. — У вас есть с собой документы?

— Документы? — удивленно дохнул винным перегаром мужчина. — Документы дома.

— Тогда вам придется поехать со мной в прокуратуру для выяснения некоторых обстоятельств.

— В прокуратуру? Вот еще! И не подумаю! — Незнакомец обернулся, и собутыльники угрожающе нависли по сторонам.

Ситуация клонилась к конфликту, но обстановку разрядил Найдух. Высокий, широкоплечий, на голову возвышающийся над всеми, он уверенно раздвинул окруживших Салия мужчин и твердо заявил:

— Хлопцы, не бузите, не затевайте скандала. Вы не так пьяны. Ваш товарищ нужен следователю, может, на несколько минут.

И все успокоились. Найдух открыл дверцу и подсадил растерявшегося незнакомца в машину, а собутыльники пообещали подождать его в ближайшем кафе.

Но не дождались. По уклончивым ответам и путаным объяснениям доставленного Салий понял: тому есть что скрывать. Поэтому он напористо повел допрос с использованием показаний свидетелей и иных доказательств.

Был на исходе рабочий день. Задержанный Вахней отвечал на вопросы, а сам тоскливо поглядывал на дверь и окно. Вдруг он сорвался со стула и бросился к выходу. Но в проеме возник Роман Найдух. Он, как глыба, стоял на пороге, на пути Вахнея.

— Ну что же... Пишите, — обессиленно и безнадежно махнул рукой Вахней. — Это я совершил убийство.

Когда следователь из соседнего кабинета позвонил в милицию и сказал, чтобы приезжали за убийцей, его слова сначала восприняли как шутку. С момента совершения преступления минуло тридцать шесть часов, а виновник был установлен и изобличен. Его признание было затем подкреплено заключениями дактилоскопической, биологической и других экспертиз, а также показаниями новых свидетелей.

Продолжая расследование, следователь изобличил Вахнея в совершении и другого серьезного преступления. В процессе расследования Салий по совету прокурора широко использовал научно-технические средства: видеомагнитофон, звукозапись, фотосъемку, средства работы со следами.

Областной суд приговорил преступника к расстрелу.

В который уже раз убедился читатель, что следователю помогло какое-то шестое чувство. Есть, есть оно у человека, и профессиональное занятие может его развить, укрепить и обострить. И хорошо, когда честный и справедливый следователь обладает этим чувством. Это серьезное предупреждение для организованных преступников разных мастей.