История эта древняя как мир. Она циркулирует на Земле из столетия в столетие и встречается в разной интерпретации. О ней столько написано, столько сказано, столько пережито, но никогда не бывает лишним еще раз взглянуть на нее с другого угла и взглянуть на ее старые, знакомые и зачитанные подробности на новой волне чувств. История эта называется Жизнь, и основной герой в ней – Любовь. И встречается Она чаще всего там, где сходятся два края мира.

На берегу теплого, тихого бирюзово-синего моря сидела молодая пара. Красиво сложенный молодой человек с загорелой под ярким солнцем кожей цвета свежего темного гречишного меда, кудрявой головой с густыми темно-коричневыми волосами и девушка, облокотившаяся на его колени своей тонкой хрупкой спиной, с голубыми глазами, глубокими, как воды моря, и локонами цвета песка с белым перламутром. Они улыбались друг другу и о чем-то мило вели свою непринужденную беседу, но примечательнее всего были их взгляды друг на друга. Ровно также в этот момент смотрели друг на друга небеса ярко-лососевого цвета с заходящим ярким, ослепляющим солнцем и море, согревшееся под его лучами и отражающее небеса как зеркало глубокого лазурно-синего цвета.

Взгляды пары сочились теплотой и нежностью, пониманием и единством мыслей, словно полное отражение внутреннего мира друг друга, что смотрелось еще более экзотично, учитывая их полное противостояние во внешнем. Девушка внезапно громко засмеялась и игриво произнесла:

– Ладно, а если… а если я стану деревом?

– Тогда я буду твоей тенью!

– Ммм… Хороший ход! А если птицей? Высоко летающей над горами?

– Буду воздухом,– отвечал с нежностью проникновенным голосом молодой человек. С каждым его ответом его глаза того же цвета, что и волосы, становились как будто шире, а зрачки напоминали девушке некий огромный мир, вселенную, наполненную бесконечной любовью.

– Тогда я бы выбрала в своей следующей жизни родиться мужчиной! – широко и торжествующе улыбнулась хитрой улыбкой девушка, решив, что теперь точно не оставила ему выбора.

– А я буду рожден тогда девушкой… – с иронией, печальным голосом произнес молодой человек, и оба засмеялись во весь голос.

Каждое мгновение на Земле появляются новые жизни. Это капельки бесценной стихии огня, воды, земли и воздуха. К великому человеческому несчастью, несмотря на огромный багаж опыта и длительности существования, мы, люди, не научились все еще ценить этот кусочек драгоценного подобающим образом. Но дар этот посещает почти всегда и всех, а ценность приходит иногда с годами, но это при лучшем раскладе.

В этот день в одной далекой точке мира семье Исмаила, хозяина маленького магазина в самой посещаемой туристами части исторического города, и его жены Ханны был преподнесен пятый по счету дар – капля чистой, прохладной, немного сдержанной и чуть менее эмоциональной, чем частички других стихий, воды. Мальчику отец семейства решил дать имя Илан, что означало «дерево». Исмаил, невысокий, плотного телосложения молодой мужчина, очень ждал появления сына на свет, так как считал, что старшие два не очень годны для поддержания жизни его детища, его бизнеса. Нежно взяв сына на руки, отец произнес игриво строгим голосом: «Ну вот ты точно будешь не маминым сыночком, а вырастешь большим, сильным мужчиной, каким должен быть сын Исмаила!»

Немного стоит здесь опередить события, раскрыть бы папе глаза на происхождение его пятого ребенка, на состав его сердца из капель глубоких морей и океанов, вобравших в себя самые прохладные и чистые ноты, на тот цвет индиго, который так и освещал прожектором весь потолок маленькой палаты, куда его переместили с мамой после его появления на свет. Стоило одного лишь зоркого взгляда, и можно было бы предугадать всю предстоящую мягкость этой прекрасной, тонкой натуры, наполненной самыми разными оттенками: от полупрозрачного небесно-голубого цвета капель дождя, падающих в море, до самого глубокого оттенка берлинской лазури. Можно было бы без малейшего колебания понять, что этот малыш будет расти как дерево, пустив корни глубоко в землю, и питаться глубокими водами, утоляя жажду своей же стихией. Что, видя моря и озера, он будет терять всякую связь с миром и окружением и будет целиком поглощен могущественными волнами. Можно было бы понять, что он рожден созерцать и создавать красоту. Но отец этого всего не видел, он был слишком вдохновлен тем, что, наконец, сможет удовлетворить свои ожидания по поводу идеальности мужского образа в своем сыне. Того образа, который передается из поколения в поколение без всякого права существования разнообразия и отхождений. Исмаил был словно слепой, которому освещали путь под ногами пламенем свечи, чтобы тот не оступился…

В противовес отцу мама, взяв на руки своего сына, была удивлена глубине цвета его глаз и, уже сразу прочувствовав всю бескрайность души своего малыша, поняла, что этот цвет не сменится с возрастом ни на какой другой и насколько ее Исмаилу придется поменять со временем свое отношение и к старшим сыновьям, и к этому мальчику. Ну а для себя приняла безропотно всю свою будущую роль проводника и защитника тонкого мира своего мальчика.

Время шло, как и во всех обычных семьях, долго и со своими ускорениями, замедлениями и остановками. Илан рос очень спокойным мальчиком. Старшие братья и две сестрички были очень заботливыми и помогали и маме в домашних делах, и братику расти в безопасности и познавать радости жизни. В связи с существованием такого большого разнообразия маяков в жизни Илану не приходилось познавать беду одиночества, плачи и грусти из-за недостатка внимания и любви. Так он от мамы, братьев и сестер познал свой первый урок в жизни: мир безопасен и очень интересен, а мне в нем все дороги открыты. Отца дома часто не было, и, приходя домой, он часто был занят своими делами. Илан в нем видел некую фигуру, на которую можно опереться, он все знает, и фигура эта значимая для всех. В минуты отдыха отец брал его на руки и вскидывал в воздух, отчего захватывало дух. Жутко было страшно, но и приятно. Мальчику это нравилось, но ближе пока он не сумел с отцом пообщаться, а для этого еще вся жизнь была впереди.

В воскресенье семейство собиралось в гости к старому другу отца в большой старинный дом за городом. Детям очень нравилось посещать дядю Ади, так как в его доме можно было всегда найти красивые старые украшения, светильники, ткань и, самое важное, скромные места для любимой игры и спрятаться от всех глаз. Мама была рада любому выходу из дома, а особенно к подруге, с которой можно было без слов общаться обо всем на свете. Ханна надела свое оранжевое любимое платье. Женщина была небольшого роста, с выраженными природными изгибами, которые точно описывали ее мягкость души и плавность действий. Она обратила внимание, что Илану не нравится ее платье, так как он долго смотрел на него и потом сильно заплакал, будто испугался яркого цвета. Маме пришлось искать другое платье, так как сын никак не успокаивался и не хотел идти к маме на руки. По приходе гостей все: и взрослые, и дети – готовы были понянчиться с малышом Иланом, и маме удалось немного забыться за чашкой чая с хозяйкой дома. Малыш, как и стоило того ожидать в его возрасте 7месяцев, очень любил все красивое не только созерцать, но и обязательно потрогать, а лучше попробовать на вкус. Он уже неплохо передвигался самостоятельно на животике и пытался приподняться, чтобы ползать. Тут его старшая сестра Идит взяла его на руки и поднесла к одному из ярких источников света, которые были повсюду в этом доме. Подбежали и другие дети и решили показать мальчику, насколько красиво переливаются цвета бисера, которыми обшит плафон. В комнате была полутень и немного темно, поэтому после включения лампы по стенам полилась полупрозрачная разноцветная ажурная картина. Все дети были в восторге от этой красоты. Немного поиграв с перемещениями светильника, заставляя эти огни на стене передвигаться в медленном вязком танце, дети наигрались и хотели уже разойтись и выключить лампу. Илан, вдоволь потрогав огни на стене, попросился ручкой к светильнику. Идит, как и остальные братья и сестра, всегда помогала ему и, оценивая ситуацию по безопасности согласно своему соображению, вела младшего малыша по жизни тропами удовлетворения его интереса и познания мира. Подойдя к столу, малыш резко схватил плафон ручкой.

До другой комнаты, где сидела Ханна с хозяйкой дома, донесся резкий крик и плач малыша, обе подруги прибежали на зов. Взяв сына, молодая женщина попыталась первым делом понять масштабы оказания помощи, параллельно все дети наперебой рассказывали о случившемся несчастье. Мама посмотрела ручку малыша, поняла, что нет особой нужды в какой-то быстрой помощи, и успокоила его, дав грудь, – самое лучшее лекарство от всех болей и невзгод в этом возрасте. Малыш же, успокоившись, сел у мамы на коленях и взглянул на красивый светильник, и так он познал второй урок в своей жизни: желание обладать красотой, возможно, будет причинять боль.

Илан рос и развивался, и никто не заметил, как прошел его первый год жизни. И вот наступил его день рождения. Отец в эту честь, как и всем старшим детям, устроил большой праздник. С этих пор он уже мог позволять себе начинать разговоры о том, что Илан – мужчина. А в его понимании— настоящий мужчина! Гостей было очень много, дети все, от мала до велика, играли во дворе. Женщины вели свои беседы, мужчины – свои. Как и полагается на настоящем празднике, каждый получал удовольствие, не мешая другому. И вот настал момент задувания единственной свечи на торжественном торте. Отец взял сына на руки и поднес к столу. Илан уже видел неоднократно, что надо делать с этой мягко плавающей оранжевой струйкой жидкости в воздух, но сам еще не умел создавать то волшебство, что заставляет ее танец прекратиться и исчезнуть. И он был бы рад и далее наблюдать за этой красотой, а ему со всех сторон и родители, и братья, и сестры, и гости— все в один голос говорили то слово, что у него ассоциировалось с прекращением жизни этой диковины. Внезапно папа засмеялся и задул за него свечку, что довольно сильно расстроило его, но, как и полагается малышу в этом возрасте, да и еще долгие годы вперед, ничего не сказать о своих чувствах. Просто принять как течение жизни. Принять как сверху сказанное. Принять как стену, через которую никак не пройти насквозь, даже если очень хочется выйти на улицу, преодолев ее именно тут, посредине. Он только вздохнул. Заметила только мама и уже достаточно подросшая, очень чуткая и проницательная Идит. Ирит же, как и полагается цветку, была еще более мягкой, чем младший братик. Она указания отца принимала как законы вселенной. Поэтому она не заметила это разочарование в силу и возраста, да и будучи более повзрослевшей, скорее, закрыла бы на это глаза.

Этот урок жизни очень хорошо уже был знаком мальчику, и он был одним из тех, что заставляли его чувствовать неприятные, иногда взрывающие изнутри волны негодования. Бывало, он громко начинал плакать от этой волны возмущения, но если с мамой, сестрами и братьями была помощь, поддержка, сочувствие тому, что ему против его воли и желания перечили, то с отцом это было обычно ситуация со стеной, которую не пройти. Этот урок жизни можно было описать одним словом – лишение. И преподавал его именно отец чаще всего, в те редкие минуты своего пребывания с мальчиком.

С тех пор, как наступил тот день, когда все веселились, зажгли эту оранжевую струйку, которую задул его отец, с этого дня в лексиконе папы появилось еще одно слово, обращенное к Илану. Это слово отдавало какой-то волной удара воздуха от сильнейшего ветра в нос и рот, когда перекрывается дыхание и невозможно вдохнуть. Такое жуткое ощущение бессилия перед неестественным закрытием потока воздуха самим же воздухом. И это слово было «Мужчина». Как оказалось в последующие годы жизни мальчика, это существо – мужчина – не должно было уметь плакать, хныкать, просить, уставать, должно было зарабатывать деньги (Илан смутно понимал, что это, но это было необходимым качеством), должно было быть сильным, терпеливым и стойким. Также были такие качества, которые считались неподходящими для этого образа: любить красоту и созерцать ее, рисовать, ощущать и чувствовать краски пальцами, писать стихи и многое другое. Однажды, когда ему уже успели зажечь 3 свечи на торте, которые он гордо на этот раз задул сам, он подошел к маме после очередного скандала с отцом. Скандал случился по поводу какого-то пустяка со слов отца, от которого Илану стало очень горько. Хоть оценка ситуации уже была дана, и это очередной пустяк, почему-то малыш был очень расстроен и громко с протестом плакал. Ханна мыла посуду, ее руки были измазаны в масле. Оценив ситуацию, она взяла сухое полотенце и просто протерла руки, так как вода навряд ли помогла бы в этой ситуации быстро. Она нежно улыбнулась и обняла его, поцеловала, посадила к себе на колени. Мальчик чуть успокоился и прижался к маминой груди, спросил, почему она сделала его мужчиной, а не таким, как Идит или Ирит? И тогда она начала залечивать его очередную рану как обычно своими придуманными на ходу маленькими сказками, которыми она баловала всех своих детей, а ее саму – ее мама, а маму – бабушка.

– Давным-давно жил один маленький котик, а звали его как? – начала свой рассказ мама.

– Гонки!

Это было любимое имя малыша, которое давалось всему, что могло существовать в его мире! Муравей, стрекоза, машинка, кот— что угодно! Имя выдавалось всем одно —Гонки. Тут взгляд Ханны попал на красную машинку без одного колеса у стены на полу кухни, и она продолжила:

– Да-да, котик по имени Гонки. Он был такой славный и милый. У этого котика были машинки, очень быстрые, с большими колесами, с маленькими, те, что побольше, и те, что поменьше, красные, зеленые и еще какие цвета?

– Синие! Были еще синие!!! – сказал малыш с покрасневшим носиком.

– Точно, – продолжала мама. – Итак, однажды одна из больших машинок участвовала в гонках с маленькой, и она выиграла и заняла первое место. Маленькая машинка очень расстроилась и плакала, хотела тоже выиграть, хоть и много раз ей родители говорили, что главное не победа, а что?

– Участие! – заявил довольный собой Илан подобающим малышу говором.

– Верно, но маленькая машинка была очень расстроена. Все равно она чувствовала эту грусть, потому что она хотела выиграть, и это нормально. Она хотела быть первой, и это тоже нормально. Просто силы были неравные, и ей было очень сложно выиграть у большого автомобиля. Поэтому она и проиграла, была расстроена и плакала. Тогда ее котик Гонки взял на руки и обнял, вот так поцеловал в лобик и рассказал ей сказку. А что делала машинка?

– Она успокоилась, – улыбался уже малыш.

– Да, успокоилась. А ты знаешь, что было на следующий день? Большой автомобиль ходил на детскую площадку поиграть и уронил свой самый любимый блестящий алмазик в щель между лестницей на горку и самой горкой.

– Мам, а это такая же блестяшка – драгоценность, как у Ирит?– перебил рассказ любознательный Илан.

– Да, такая же!– подтвердила мама. – Так вот, никак он не мог достать эту блестяшку, так как его колеса были очень большими и не пролезали в щель. Тогда он увидел на площадке как раз ту маленькую машинку, которую обогнал на гонке. Он ее попросил помочь, а она с удовольствием помогла и достала его алмазик. Он ее поблагодарил и был очень рад, что она ему помогла. Так они нашли оба по одному новому другу. А маленькая машинка еще и поняла, что у каждого есть свои способности и свои победы.

Ханна вспомнила про котика, который был в начале ее рассказа, и решила завершить его, но что-то ее остановило. Тут она обернулась на бесшумное движение и заметила, что рядом стоит Ирит. Мама позвала девочку и обняла ее. Она же посмотрела на младшего братика и решила завершить рассказ по-своему. В делах любви Ирит равных не было. Она полностью оправдывала свое имя и была похожа на настоящий хрупкий и нежный цветок.

– Да, котик любил все свои машинки одинаково, как наша мама. Ты помнишь, Илан, как мама нам рассказывает про свои пальчики? Сколько у мамы пальчиков на руке? И какой из них можно поранить и ей не будет больно?

Мальчик схватил мамину ручку и прижал к груди, и быстро произнес:

– Никакой! Никакой не надо ранить!

– Правильно, если сделать любому пальчику больно, мама будет чувствовать одинаково. Так и котик, он любил все свои машинки одинаково!

Ханна давно привыкла к поправкам в свои сказки и понимала, что они не идеально сложены, ибо каждые новые фразы приходят к ней в процессе, часто приходится импровизировать, но всегда была рада слышать дополнения от своих детей. Ведь только так она могла увидеть все глубинные страхи, переживания, интересы и интерпретации взрослого бытия в глазах своих детей, которые всегда спрятаны за 7 занавесами детского мира.

Так Илан учился любви всеобъемлющей, светлой, принимающей и не знающей сравнений и превосходства. Любви, которая каждым шагом идет рядом со свободой и принятием.

Тем временем дни сменяли ночи, Солнце – Луну, недели шли, а месяцы и годы пролетали вереницей событий жизни. Илан рос и развивался, как и случается ребенку в большой дружной семье, очень быстрыми темпами и учился жизни и ее правилам с каждым восходом солнца. И так наступил день, когда ему необходимо было уже идти в школу. Он был заранее готов к этому дню, и много раз уже с него отец брал обещание, что он будет учиться на самые высокие оценки, успевать и быть если не самым первым, а это непременно было бы здорово, то хотя бы одним из первых. Этот груз ответственности он нес на своих плечах уже не первый месяц и понимал, что никак не может отступать от старших братьев и сестер, которые были успешными учениками. Старшие братья: благородный Амирам, на которого во всем можно было положиться, и харизматичный Ашер – душа любой компании— заранее его подготовили к вопросу о том, что, возможно, необходимо будет иногда защищаться от заносчивых мальчишек-одноклассников, но уверяли его, что в любом случае они всегда рядом и всегда его будут защищать от нападок старших детей, если это будет необходимо. Кроме ощущения неуверенности и страха перед новыми обязанностями, которые уже легли тяжелым грузом в его сердце, все остальные аспекты школьной жизни его не беспокоили, а наоборот, даже очень притягивали к новым приключениям.

Исмаил за это время уже начинал чувствовать, что ожидания его насчет младшего сына мало оправдываются, но принимать это и верить в это никак не хотел. Ко всему вдобавок мальчик оказался левшой, во что Исмаил очень долго не верил и за каждым ужином поправлял мальчику приборы в руках, чтобы тот правильно ел. Момент с ручкой и кистью он пропустил, о чем очень сожалел. Он готов был горы свернуть, всем доказывая, какой Илан сильный, мужественный мальчик, как может задать всем уличным мальчишкам трепку. И ничего не хотел слушать про такие пустяки, как современное понимание доминантного полушария и зависящих от этого талантов людей. Это, по его словам, были обобщения, которые готовы принимать современные родители. Его сына это никак не могло касаться. Когда же замечал мальчика за бумагами с красками с Идит и Ирит, а еще хуже, в игре с куклами, то выходил из себя и яростно высказывал Ханне, что всех сыновей она воспитала девочками. Что он, занимаясь работой в своей лавке, не видит детей, которые постоянно в школе, а дома занимаются женскими делами. Однажды он заявил ей, что с этих пор он будет приезжать домой и забирать Илана после школы и выполнения уроков к себе в магазин. Мальчику необходимо больше общения с отцом и видеть образ поведения и занятий, как подобает растущему молодому человеку. Иначе так он совсем будет испорчен девичьим обществом.

Первые месяцы школьной жизни воспринимались Иланом интересными, уроки давались достаточно легко. Хоть ему гораздо больше нравилось слушать мамины сказки и читать книги, в области математики у него тоже были высокие баллы, чем он очень радовал отца. Вспоминая эти моменты во взрослой жизни, он отчетливо определял, что ни разу у него не возникало чувства удовлетворения от себя за эти баллы и радости от достижений. Он только выдыхал каждый раз, когда получал наивысший балл, что не придется перед отцом оправдываться.

Наступил день, когда Илан приехал первый раз после школы к отцу в лавку. Конечно, Исмаил уже давно готовил сына к тому, что ему необходимо будет поступить непременно в то учебное заведение, куда он когда-то сам не смог поступить, и стать экономистом, о чем мечтал его отец, дедушка Илана. После этого, по окончании, он сможет продолжить дело отца, и, возможно, однажды Илан станет большим, успешным бизнесменом. Илан ходил по маленькому магазину и восхищался своей значимостью, и почти с любовью рассматривал товар на прилавке. Ему показалось, что было бы здорово расставить его по-другому, чтобы цвета сочетались более контрастно, формы создавали узоры, а там, где был самый темный уголок магазина, на столе он увидел белые коробки с коричневым кусковым сахаром, покрытым пудрой из сушеной вишни. Он жутко не любил вишню, но коробки были уж больно сверкающими. Это были подарочные коробки, которые чаще всего было принято в этом городке молодым людям дарить при обручении своим избранницам. Самой интересной в этой коробке была как раз ленточка, которой они были перевязаны, на ней были золотые полоски, которые на солнце переливались так, что ослепляли глаза. На белом фоне крышки коробки сверкала Красная глянцевая надпись «Саанди».

Не заметив, как он вошел в свою роль, он взял несколько таких коробок столбом и решил передвинуть к окну, чтобы они там сверкали своими лентами и вызывали восхищение у покупателей. Непременно всем бы понравилось видеть такую красоту. Он не заметил, что уже давно ходил с развязавшимся одним шнурком на левой ноге, но так как он ходил, доверяясь подсознательному, то шаги были ровно настолько правильно рассчитанными, что шнурок не мешал его бодрой походке. А тут взяло верх сознательное: чтобы пройтись максимально аккуратно между стойками товара, он начал отсчитывать каждый шаг, который не видел за столбом из коробок в руках. Не прошел он и 2 шагов, как свалился с коробками лицом на пол, а рядом лежащий товар из сладостей различного состава, вкуса, цвета и формы свалился сверху. Произошел некий маленький погром лавки отца, хотя намерения были самые благие. Ему хватило одного только взгляда отца, чтобы понять, насколько он опрометчиво поступил. Илан вскоре оказался дома, отец сообщил Ханне, что мальчишку пока рано брать в магазин, а вечером они вместе будут обсуждать и распределять его новые обязанности по дому. Илан сидел в своей комнате и жестко решил, что однажды, став хозяином этой лавки, он выбросит все эти коробки с сахаром с вишней и больше никогда не будет их заказывать. Что за недоразумение – покрывать сахар вишней!

Учитывая постоянные грубые замечания папы, связанные со всеми кондитерскими изделиями в его магазине, в какой-то момент жизни Илан осознал, что вообще не любит сладкое, и мало понимал других ровесников, которые стремились всегда к лакомствам подобного характера. Он мало понимал и осознавал, что те лишения, которыми обычно одарял его самый значимый взрослый в его жизни, что все грубые замечания по поводу его состоятельности как оптимально удобного ребенка, тихо точили в нем эту защитную позицию отказа. Отказа от сладкого, порой даже красивого. Отказа от своих потребностей и своих желаний. Отказа от себя. Он всегда хотел и желал оправдать ожидания отца, хотел быть таким, каким его хочет видеть Исмаил, быть хорошим сыном, но чем больше он старался, тем хуже почему-то получалось. Он никак не мог подобрать тот ключ, который бы идеально подошел. Если это было относительно учебы, то всегда возникали вопросы вместо поддержки и похвалы. Если был получен не наивысший балл, то отец спрашивал, сколько детей в классе получили именно его. Если самый высокий балл был у Илана, то вопрос относился к количеству других учеников, кто получил также. В общем, всегда наступало обесценивание. Обесценивание любого вклада. Самым сложным были уроки чистописания. Особенно если учесть, что Исмаил всегда славился своим красивым почерком, который он перенял у своего отца. И в молодости он был одним из самых известных мастеров по созданию вывесок на магазинах. Уроки по чистописанию иногда мальчику приходилось переписывать до пяти, иногда даже десяти, раз. Пока все дети гуляли и радовались действительности, Илан провел несчетное количество часов жизни за тем, чем он никогда так и не занялся в последующем в жизни.

С тех пор, как он уронил те ненавистные теперь коробки сахара с вишневой пудрой, прошло 3 года. На день рождения в десять лет отец подарил ему огромный многофункциональный калькулятор. Илан был счастлив. Ему нравилось, что этот аппарат мог все посчитать, красиво сверкая цифрами. Самое неприятное, что было связано с этим аппаратом, это то, что частенько мальчика посещала мысль, от которой становилось безумно страшно: «А что, если его разобрать его и посмотреть, что там внутри за механизм?» Но он прекрасно понимал, что это практически было бы равноценно катастрофе, поэтому, защищая себя от этих дурных мыслей, от которых ему становилось перед собой даже стыдно, он ненавидел порой свою фантазию и считал, что в эти моменты в его голову поселялись бесы. Он много о них слышал от мальчишек во дворе. Иногда так выражался его отец, когда кто-то совершал злодеяния по оценке отца. Также он слышал, что от них можно избавиться, и о методах избавления успел хорошо расспросить у своих друзей. Поэтому каждый раз при мыслях о разборе калькулятора он исправно и дотошно выполнял все обряды по изгнанию бесов из своей головы.

Дела в магазине шли тоже не самым лучшим образом. Калькулятор мало помогал в понимании, что надо сделать, чтобы «бизнес взлетел». А этого непременно надо было добиться, так как отец один все тянет на себе, и ему никак не удастся этого добиться в одиночку. Илан – именно тот, на кого можно положиться, и только он сможет быть опорой отцу в этом вопросе, когда вырастет. Юноша мало понимал, почему, раз он такой единственный и неповторимый, такой интеллектуально развитый и сильный, каким отец его описывал перед знакомыми и друзьями, он в один момент превращался в «малосостоявшегося сопляка», который ни на что не способен. Он никак не мог сопоставить эти две чаши весов, чтобы они смогли, наконец, прийти в равновесное состояние. Чем больше расходились чаши, тем больше он стремился к этому равновесию. Он продолжал стараться быть лучше и работать над собой, чтобы максимально удовлетворить ту чашу, которая его хвалила, и нагрузить ее, чтобы она чуть хотя бы спустилась. Но почему-то чем больше он клал в нее силы, старания, оценки, знания, книги… тем легче она становилась, и требовалась больше усилий.

К началу подросткового периода жизни Илан был уже в глубокой фрустрации в отношениях с отцом. Учитывая то, что наладить отношения и найти поддержку и нить связи с отцом у юноши так и не получалось, наступила пора принятия и отдаления от этой связи. К четырнадцати годам Илан уже мало был ориентирован на отца и больше укреплял свои связи со старшими братьями, которые ему казались уже совсем взрослыми. Оба брата посещали высшее учебное заведение, куда поступили сами на бюджетной основе, чему отец несказанно был рад и чем гордился. Избранная Идит, окончив с самыми наивысшими баллами во всем городке школу, поступила по квоте в иностранный университет и уже год, как обзавелась крыльями и улетела в дальние края. Илан изрядно тосковал по старшей сестре и очень хотел, чтобы Ирит навсегда оставалась с ними. Разговоры о помолвке и свадьбе сестры и отъезде в чужой дом очень расстраивали его, хотя он понимал, что это обычная вереница событий жизни и все идет своим чередом. Ему было сложно принять эти расставания своим сердцем. Каждый раз, когда отец его пытался приструнить указами о том, что необходимо делать и как надо жить, он приходил к маме, ничего не говоря, просто просил рассказать ему свои сказки из детства. Залечивание ран души не знает времен и поколений, это он узнал и научился у мамы и сестер— обладательниц этой древней тайны пробуждения жизни в любом израненном и даже убитом сердце. А также он в своем еще столь раннем возрасте уже хорошо проследил, что передаются эти тайные знания и мудрость от матери к дочери уже много тысячелетий вертикальной струей энергии тепла, доброты, принятия и бесконечной любви. Ибо он имел очень зоркое, наблюдательное и чувствующее сердце.

Чем больше Исмаил пытался привлекать Илана в дела своего бизнеса и настаивать на его образовании в области экономики, требуя самых высоких успехов в математике, тем более он замечал отдаление сына и его сопротивление, что приводило его порой в ярость. Юноша напрочь невзлюбил как сам этот школьный предмет, так и учителя. Ему гораздо ближе были его краски и кисти, которые ему дарили Амирам, Ашер и Ирит на накопленные средства, выдаваемые отцом на карманные расходы. Мама и братья с сестрой всегда восхищались его умением передавать самые тонкие, еле различимые тоны красок, переливающиеся в целостной живой картине. Он мог часами смотреть в одну точку и видеть десятки различных оттенков одного только голубого цвета в медленных, тихих волнах моря в теплые дни. Наблюдая за небом, рисовал картины, в которых были облака, словно ожившие, они двигались и летели, как мягкая пушистая вата. А порой, особенно в пасмурные дни, когда солнце светило ярко сквозь местами серые облака, у него получалось передать даже то свечение ярких лучей светила, которое ослепляло наблюдателя своим желтоватым сиянием. Однажды маме он на день рождения нарисовал небольшую картину ее любимых цветов сирени в оттенках от светло-лилового до баклажанного цвета. Картина получилась такая, что смотрящему с определенного угла хотелось взять и поднять красивую ветвь с листа черной бумаги. Он очень любил рисовать на черном фоне, так как контраст получался еще ярче, а картина более живой и объемной. Подарок он преподнес, когда отца еще не было дома. Все были в очередной раз восхищены его работой. Ханна знала, что Исмаил считает это занятие тратой драгоценного времени, которое можно израсходовать на более важные и ценные дела. И знала, что, увидь это он, Илану крупно достанется в виде длинного монолога нравоучений отца. Недолго думая, она спрятала картину в свой сундучок с драгоценностями, которые ей дарил Исмаил.

Вечер маминого дня рождения ждали все. Позвонила Идит, с которой вдоволь пообщалась не только мама. Исмаил каждый раз, разговаривая с дочерью, не мог сдержать слезы, отчего сильно нервничал, особенно когда вся семья была в сборе. Он так и не смог принять то, что отпустил свою девочку в столь далекое путешествие. После разговора с Идит все сели за праздничный стол, и отец семейства был очень доволен, что мама в красном платье, которое он ей так долго выбирал ко дню рождения в подарок. Он держал большую, красиво украшенную мелкими узорами ложку для того, чтобы взять себе салата в тарелку, и понял, что во всей красоте Ханны чего-то не хватает – украшений. Внезапно он встал и направился в спальню, чтобы самому выбрать украшения к платью супруги. На вопросы, куда он пошел, он лишь улыбнулся ей и подмигнул. Открыв сундучок с бережно хранимыми сокровищами своей любви, он заметил маленькую картину сирени. Конечно, в первую очередь он был поражен красотой веточки, но потом какая-то неизвестная сила в нем разбудила того, кого остановить было уже нельзя.

Вернувшись в обеденный зал, он обратился к Илану:

– Ты где сегодня был?

– Делал дополнительные задания по математике, я же тебе говорил,– ответил с колебанием в голосе юноша.

Он ненавидел говорить отцу неправду, но это был единственный вынужденный способ выбираться смотреть на волны и рисовать закаты. Молодой человек еще сам не понимал, что для него это как вода для растений, без которой их ждет увядание, как воздух, без которого невозможно выжить. Он не понимал, что в доме его души погаснет навсегда свет, если он оставит свою страсть созерцать красоту и покинет кисть и краски. Он сам еще этого не понимал, что говорить об отце.

– Я тебя сегодня попросил заменить меня в магазине, пока я отъеду за товаром и встречусь с клиентом, а ты мне еще и нагло в лицо лжешь?

Ярость его охватила его в первую очередь из-за того, что сын занимался недостойными и нелепыми в его глазах занятиями, да еще и украдкой. А вдобавок его и обманули. Это была высшая точка, которую можно было кому-то в семье достичь в его пирамиде злодеяний. И тогда он добавил практически шепотом, сквозь стиснутые зубы:

– Где эти твои девичьи игрушки? Где твои краски?

Ничего не оставалось, как встать и пойти принести все свои краски и кисти с бумагой. Больше их Илан не видел. Несколько последующих лет. Он из этой истории помнил только то, что мама плакала, что было для него гораздо больнее, чем сломанные кисти и выброшенные краски, купленные на лишения, которые себе создавали Амирам, Ашер и Ирит. А еще он очень четко запомнил, что возненавидел рисовать. Потому что это доставляет боль маме. Причинно-следственная связь все еще была не очень отточенной в его светлой голове и добром сердце. Все, что он пока умел делать, – это ограничивать себя в наказание. Конечно, от этого мало было плодов: жизнь мамы не облегчалась, ситуация не менялась, отношение с отцом не становилось более понимающим, а сам Илан не приобретал новые навыки и способности к развитию, но так его существование воспринималось легче. Ведь защитные механизмы все равно срабатывали, пусть и не всегда правильно и с пользой.

Наступила очередная весна. Выпавшие, поблекшие листья, которые были унесены ветром и осенью, ветки, которые были покрыты холодом и порой даже инеем зимой, вдруг заиграли вновь новыми красками. Необычайная способность природы возрождаться всегда, даже после самой разрушительной катастрофы, найти в себе силы снова задышать, цвести и расти. Удивительная история, которая уже много тысячелетий видна каждому, но до сих пор не принята никем. После опустошения, после разрыва и гибели чувств, после завершения какого-то этапа жизни маленькое существо— человек— думает, что это тот самый билет в одну сторону. Возникает ощущение конца и бесповоротности судьбы. Сколько проливается слез и проживается грусти и страданий. Но поразительно, что мы видим веками написанный сценарий вокруг себя, но так слепо не умеем читать эти ясные строки, словно младенцы, которые еще не научились грамоте. А чтобы дойти до того уровня, поднимаясь на холм, чтобы увидеть картину по ту сторону, чтобы дойти до того момента, когда, наконец, начнем видеть эти изящно выведенные рукою мастера буквы и сложить их в слова и фразы о жизни, многим приходится трудиться вслепую до самой старости…

Но мы вернемся к нашему герою, который начал основной долгий путь своей жизни к обучению грамоте. Ему предстоял хоть и долгий путь, но он еще многие годы не будет понимать, что его сердце было создано, чтобы научиться видеть и читать раньше других. Что ему не только предстоит научиться читать самому, но он окажется еще и проводником другим на этом пути. Что не одна жизнь вот так зацветет или вновь расцветет новыми весенними листьями и почками благодаря его бескрайнему сердцу и всевидящему глазу. Не одно ценное зерно будет посеяно в плодовитую почву жизни тех, чьи пути к достижению вершины холма познания будут пресекаться с его тропой.

***

В дни, когда в весенние выходные устраивались ярмарки, Илан весь день помогал отцу в магазине. В эти дни особенно много было туристов и покупателей. В основном молодых, так как в стране, где Илан жил, было принято весной, в пору созревания новой жизни, создавать новые связи и заключать помолвки и браки. Молодые пары всегда приходили на эти ярмарки присмотреться к мебели и прочим мелочам, которые создают красоту и уют в доме. Конечно, эти походы обязательно завершались покупкой красиво упакованных сладостей для невест. Юноша все еще прекрасно помнил свою историю про те ненавистные коробки, которые скалой встали на его пути к сближению с отцом и успешному началу карьеры в лавке отца. В эти дни эти коробки пользовались особым спросом!

После полудня в один из таких дней он вышел из магазина и пошел к другу Дову, чтобы выпить вместе послеобеденный чай и поговорить о школьных делах. Дов был большим, тучным молодым человеком, добрым и очень легким в общении. Он ощутимо превосходил Илана по росту, несмотря на его собственный высокий рост. В моменты, когда они дурачились на школьной территории, Дов старательно пытался не разбить кости своему другу самого раннего детства, так как весовые категории у них были самые что ни есть разные. По дороге к дому Дова Илан заметил необычную картину, которая заставила его остановиться и прислушаться, сам того не желая, к чужому разговору. В эти моменты, когда он видел что-то истинно ценное, он забывал все правила приличия и мог уставиться самым завороженным взглядом и впитывать энергию добра, лучи света, красоту любви и сияние мудрости.

На дороге прямо посреди улицы на тротуаре сидела молодая, современно одетая мама с ребенком и что-то рисовала и рассказывала своему сыну, которому на вид было около 6–7 лет. Он подошел ближе, чтобы посмотреть рисунок. Хотел спросить разрешения, но мама так увлеченно рисовала, что ему стало очень неловко прерывать этот порыв музы, а он знал, что это такое, не понаслышке. Подойдя поближе, он увидел, что вся тетрадь изрисована разными человечками в самом примитивном виде в разных жизненных ситуациях: с машинами, на дороге, в каком-то здании, с разными эмоциями на лице. И тут он вслушался в речь мамы.

– Видишь, милый, чем эти два человечка отличаются друг от друга? – спросила мягким голосом мама.

Ребенок ответил жестами. Судя по всему, ответ был в том, что рисунки ничем не отличаются, так как обе фигуры были приблизительно одного роста и размера и оба улыбались.

– А теперь представь: один из них держит ружье. Помнишь, мы читали книжку про охотника, который стрелял в зверей в лесу, про оленей, помнишь?

Ребенок кивнул маме. После этого она продолжила:

– Ну а теперь они тебе все еще кажутся одинаковыми?

Мама смотрела на сына своими красивыми глазами, которые освещали жизненный путь этому маленькому мальчику, и добавила:

– Теперь ты понимаешь, что внешнее – это совсем неважный признак, добрый ли человек или злой, хороший или плохой, друг тебе или враг. Неважно, во что он одет, какого цвета его волосы или на каком языке он разговаривает. Важно, что он несет в своем сердце и какие у него намерения. Понимаешь?

Илан продолжил свой путь в раздумье. Он сам не заметил, как уже стоял у дверей дома Дова. Он даже не знал, давно ли тут стоит. Вернула его к жизни младшая сестренка Дова, девочка 4 лет, крикнув на всю улицу его имя. Девочка бросилась к Илану и начала требовать от него сразу же поиграть в ее любимую игру. Открыв дверь и зайдя за калитку, Илан тут же стал считать, закрыв глаза, а девочка уже давно убежала прятаться.

За чаем друзья вдоволь наговорились и обсудили школьные проблемы и планы, после чего Илан описал другу историю об увиденном сегодня случае. Дов не умел так красиво говорить, как его друг, и рассказывать о своих эмоциях и чувствах, но ощущал он жизнь и природу не меньше и не слабее Илана. Они прекрасно понимали друг друга, иногда не произнося ни слова. Дов был также впечатлен умением той мамы так просто и наглядно объяснить столь сложные и важные, особенно в их стране, вопросы. Он даже предложил, что надо было бы такую маму клонировать и ставить во всех школах основным преподавателем.

После того, как все разговоры были уже завершены, Дов решил, что друг сегодня в хорошем настроении и можно попробовать поговорить с ним о том, что уже давно стояло комом в его горле, но он никак не мог выдавить из себя. А так как он не умел особенно красками размазывать и узорчато раскрашивать свои речи, то начал прямо и без затравки.

– Илан, когда ты вернешься к своим картинам? – выдавил он из недр своих воздухоносных путей практически одним выдохом и сразу почувствовал небывалую легкость.

Юноши смотрели пристально несколько мгновений друг на друга, после чего Илан собрался с мыслями и произнес одно только слово:

– Никогда.

Они оба прекрасно понимали, как ему тяжело, что он бы с удовольствием вновь начал, ноох уж эти наказания! Он так к ним привык… Все прекрасно знали, что и мама, и братья, и сестры, и его друг, и, главное, он сам— все хотят одного, чтобы Илан вернулся к кистям и краскам, к своим живым картинам. Все это понимали, но и то, что эта игра «Преступление и наказание» настолько хорошо заучена, что отказаться от нее будет целой историей вновь зарождения. А для этого нужна новая весна! И все ее ждали.

– Ханна! Ханна! Ну где ты? – кричал из прихожей на первом этаже дома Исмаил.

Супруга быстрым шагом спустилась и протерла полотенцем новенький дипломат в руках мужа, чтобы уж точно там ни одной пылинки не осталось.

– Где он есть? Где твой сын? Он не понимает, что мы едем на столь важную встречу? Почему он еще не готов? Почему не спускается?! Он меня не слышит? – протараторил Исмаил.

Он уже почти 7 минут ждал у выхода, когда спустится из своей комнаты Илан, чтобы поехать на встречу по поводу его поступления в университет в другой город.

Илан сидел на кровати в своей комнате, и, как он ни старался, быстрей у него не получалось одеться и выйти, хотя перед завтраком ему казалось, что он уже полностью готов к выходу. Конечно, он нервничал по поводу предстоящего собеседования и в глубине души сам не знал, хочет ли именно в этот университет и на факультет экономики или нет. Предметы, которые касались математики, точные науки ему давались с очень большим трудом. Но так как страх разочаровать отца, а еще больше привести в ярость, брал верх, то он получал баллы выше среднего. На бюджетное место он вряд ли мог претендовать, но отец ему уже четко утвердил, что если не попадет на бюджет, то это образование Илан получит на платной основе.

Наконец, справившись с носками и обувью, он спустился, и, выслушав речь отца о своей безответственности, он начал свой путь на собеседование.

Служащий, ответственный за абитуриентов на факультете экономики, был одним из выпускников этого же факультета. Он полностью описал Илану его будущее окружение. Молодой человек около 30 лет в достаточно свободном темно-синем клетчатом костюме сидел за столом в своем большом кабинете. На столе у него были ручки, бумаги, видимо, других поступающих и какие-то другие канцелярские принадлежности, которые были дотошно правильными, прямыми линиями расставлены на столе. Также юноша заметил, что собеседник во время разговора несколько раз поправлял их, словно кто-то за это время сдвигал их с места, нарушая их безупречный порядок. Весь кабинет Илану показался темно-серым, монохромным, как и сам молодой человек. В ознакомительной речи он Исмаилу сразу сообщил, что уже просмотрел рейтинг и баллы его сына. Он явно дал понять, что очень маловероятно, что юноша попадет на бюджетную основу на учебу. Также добавил, что на платной основе тоже конкуренция и необходимо будет ждать окончательного решения. Он говорил очень мало, и только по делу. Илану показалось, что основные слова в его лексиконе были «логически», «логично» и «анализировать». В какой-то момент юноша забылся, ему померещилось, что они идут по серому металлическому мосту, на котором есть только 2 пути – вперед и назад, а мост настолько узок, что хочется с него выпрыгнуть. А внизу бесконечное падение. Отец вернул его в мир текущий, когда спросил с натянутой улыбкой, достаточно громким голосом и с таким взглядом, как будто пятый раз спрашивает:

– Илан, сын, есть у тебя вопросы?

– Нет-нет. Все понятно!

Мужчины попрощались, Илан и отец пошли к машине.

При выходе из здания университета отец спросил:

– Ты где витал и о чем мечтал, пока мы разговаривали? Ты хоть понимаешь, зачем я за двести километров с тобой поехал? Я твою жизнь пытаюсь устроить! А ты о чем думаешь? Ты вообще о жизни думаешь? Если бы не мои старания, то ты бы вообще, судя по всему, никуда не поступил!

От последних трех слов Илану стало как-то даже радостно и какая-то нежная тонкая нить надежды ему померещилась на мгновение, но тут же оборвалась.

Домой они приехали к самому ужину, к вопросу об учебе никто не возвращался. Исмаил был не в духе, поэтому Ханна даже не стала ничего спрашивать о встрече.

На следующее утро за завтраком Ханна заговорила с Исмаилом о том, что Илану было бы хорошо вернуться к своему любимому делу. Раз уж он поступит в университет скоро, то он мог бы пару часов в неделю брать уроки в художественной школе, ведь сейчас так много известных художников, которые являются не менее успешными, чем любой экономист, инженер или врач. По ее словам, это было бы ему в пользу и не мешало бы учебе, если распределить по времени. С понедельника по пятницу он будет уезжать в общежитие, а в выходные как раз можно договориться с каким-нибудь педагогом тут на пару часов занятий. Эти беседы о любви сына к природе и о его чистом сердце она вела с супругом только в то время, когда он был в хорошем духе, а дома никого не было. Так он обычно становился тем Исмаилом, за которого она выходила замуж много лет назад. Тем, что обещал беречь ее хрупкий мир и никому не давать ее обижать. На очередную попытку жены он опять ясно и четко дал понять, что это будет мешать делам его бизнеса, учебе, настраивать сына против его решения и затягивать в дебри бесполезных забот и трату времени. Ну и, что немаловажно, его будут высмеивать за спиной другие молодые люди его же возраста, так как это не то дело, чем мог бы заниматься мужчина. Его аргументы всегда сводились к тому, что много ли Ханна знает хорошо живущих художников, как они могут прокормить своих детей и семью, много ли мужчин в их окружении занимаются «мазней краски по бумаге». Образование в хорошем университете, факультет, который даст ясные знания в области семейного бизнеса и уже готовое дело— это понятно, четко, ясно, видно и тут же доступно. Аргументы были приведены, спорить было не с чем. В очередной раз разговор закрыт и никаких дополнений.

Экзамены в школе завершились. Илан очень старался сделать все, чтобы поступить на бюджет, потому что в его сознание четко вжился тот серый, жесткий, узкий металлический мост, который привиделся в кабинете у ответственного за поступающих. А бюджет – это были хлипкие, но все-таки возможные пристройки канатных мостиков, которые могли иметь пути по бокам для побега, если вдруг совсем задушит движение от двух имеющихся выходов. По баллам на бюджет не получилось. Решение пришло отрицательное. Отец купил ему образование. И эта покупка и подарок Илану казались кандалами, в которые заковали его навеки. Все подготовленные тонкие веточки и шнуры, с таким жутким трудом собранные для постройки канатных мостиков, были сожжены. Сгорели дотла.

Наступил день отъезда. Амирам и Ашер уже давно жили в новом городе, где находился университет, поэтому Ханна была спокойна за младшего сына. Ирит сняла обещание с младшего братика обязательно приезжать каждые выходные, чтобы она сама могла готовить ему его любимые блюда, а он очень любил мясо, которое требовало много времени для готовки. Да и сам он еще не умел так вкусно, как сестра, готовить. Или вкус еды, которая прикасалась к ее рукам, был просто лучше. Отец дал четкие указания, что каждые выходные он должен быть дома и помогать ему по работе. И непременно он ожидает хорошей успеваемости от сына.

Дорога показалась Илану долгой и утомительной. Все его мысли были заняты мамой, сестрой и Довом, который остался в родном городке и поступил в колледж по специальности «механик». Дов мечтал однажды открыть маленький сервисный центр по обслуживанию автомобилей. В чем уж он очень хорошо разбирался – это машины. Юноша был глубоко счастлив за друга, ведь тот мог заниматься тем, что у него хорошо получалось и от чего он сам получал удовольствие. Ну и в душе себя успокаивал тем, что это тоже бизнес, и, имея свое образование, он сможет и другу помочь стать более успешным. Везде он старался видеть позитивные выхлопы для всех, кого любил. Кроме себя – о себе он чаще всего забывал, точнее, не помнил. Не помнил до того, как…

За первый семестр успеваемостью своей Илан был не очень доволен, а отец – еще меньше. Ему очень сложно давались предметы, приходилось тратить бесконечно много сил, времени и здоровья, чтобы одолеть то, что было неинтересно и непонятно. Но он исправно старался. Убивал свое время: минуты, часы, недели и месяцы. Убивал свой талант. Убивал свою жизнь. Отец его возвращал после каждой оценки в средний балл или чуть выше среднего в жизнь, напоминал о его обязанностях и обязательствах. Временно это помогало, юноша вновь брался за свои струны, подтягивал до самого треска и продолжал свой путь.

Наступила очередная весна его жизни. Вновь расцвело все то, что представлялось безвозвратно потерянным, что, казалось, уже навсегда разбито и растворено в эликсире времени. По дороге в университет Илан выбирал ветку и рассматривал каждую почку, которая дает дереву право вновь целиком пробудиться. Он сравнивал ожившие ветви на возродившихся деревьях с уже высохшими, которые выносили навсегда из парка рабочие городской службы по вырубке сухостоя. Илан мучительно ждал своего возрождения. Но его силы в этом году немного сдали и никак не хотели пробудить его. В эти моменты ему особо страшно становилось: а вдруг и он однажды сердцем и душой станет предметом работы служащих по вырубке сухостоя? Поэтому он радовался каждому своему чувству, каждой эмоции, понимая, что он все еще живое дерево! На нем обязательно однажды вновь вырастут новые почки и листья…

В городе еще и не было моря, которое много лет так искусно восстанавливало его силы. В городе не было мамы и Ирит, а встреч только по выходным, да еще и только по вечерам, было слишком мало, чтобы напитаться энергией любви и принятия. Так почти пролетел один год.

Очередные выходные дома. Илан радовался каждому мгновению, когда он лежал головой на коленях у мамы, а она рассказывала ему свои несовершенные, тихие сказки о жизни, сложные чувства и беды простым языком. Они теперь были немного другого содержания. Про то, как кто-то работал или не работал, как что-то у него получалось или не получалось, как влюбился, как происходило расставание. Последние вопросы в жизни Илана очень интересовали. Но ему было очень неудобно и стыдно об этом разговаривать с мамой, сестрой или братьями. С этим вопросом он ходил к Дову. Как и у всех остальных живых людей в этом возрасте, у них обоих уже бывали девушки, которые им были симпатичны и близки сердцу. Опыт отношений пока не пережил ни один их них.

Илана тревожил момент, что девушки, которые ему нравились в начале общения, потом как-то казались ему то грубыми, то слишком далекими, то какие-то мелочи, а разочарование было, как будто вместо самой дорогой вещи подсунули подделку, которая развалилась за один день. Он не мог понять, почему так. Ведь все мудрые сказки всех народов с древнейших времен воспевают Ее, настоящую Любовь, почему она не случается? А что, если все время будет вот так, разочарование и поддельное? Он изрядно волновался по данному вопросу, но в этом даже Дов его не понимал.

В один из весенних выходных он вновь с самого утра и до вечера работал в лавке у отца. Дни стояли необычно жаркие, ему то и дело хотелось принять холодный душ. Он был очень благодарен сообразительности отца в магазине отвести отдельные помещения не только под туалет и кухню, но и обустроить маленькую душевую комнату. После обеда, когда посетителей почти не было, он накинул на плечо свое большое банное полотенце и хотел пойти принять душ. Отец его позвал помочь ему перенести большой вентилятор от кассы поближе к стойкам с товарами, где в основном стояли редкие посетители. Илан, услышав зов отца, забыл про полотенце, пришел к нему на помощь и передвинул с отцом огромный агрегат. Маленький вентилятор был поставлен на стол у кассы.

В этот момент в магазин вошли женщина средних лет и девушка возраста Илана. Они стояли лицом к стойкам и рассматривали сладости. Илан сразу же решил, что девушка выбирает себе сладкий стол для церемонии своего обручения. Мама и дочь разговаривали на неизвестном Илану языке. Ему всегда были интересны разные диалекты его родного языка, а также звучание и музыка иностранных. Этот язык ему показался очень мелодичным с уст мамы, но девушка разговаривала настолько быстро, что он не улавливал ни конца слов, ни начала следующих. Мама отвлеклась рассматривать украшения на другой параллельной полке. Девушка резко развернулась и оказалась в узком коридоре между стойками. Увидев Илана столь близко, она похлопала густыми ресницами, улыбнулась, затем опять резко отступила назад. Илан растерялся от всей этой неожиданной быстроты, отчего его руку без его осознания и согласия схватила судорога, и он задел полотенцем стойку с белыми коробками, затянутыми красивыми золотыми лентами. Верхний из свертков счастья каждой пары этого городка выпал на пол и раскрылся, а из него на пол посыпались кусочки коричневого сахара, покрытые вишневой пудрой. То самое недоразумение сладкого вкуса, которое обернуто в кислое напыление цвета любви. То самое недоразумение, после которого столько было размышлений у маленького мальчика по поводу жизни, карьеры и общей любви к сладкому.

Юноша увидел коробку на полу с рассыпанными кусочками счастья, медленно сел на корточки собирать их, сам не понимая, зачем он вообще это делает и куда потом девать эти куски, и вообще что происходит. Все, что он делал, все его движения были на автомате. Потому что все его мысли были в тени густых длинных ресниц девушки напротив. Она также резко села напротив него и, все еще широко улыбаясь, быстро собрала все сладкие частички с пола и дала ему в руки, и тихо, почти шепотом, произнесла:

– У вас по плану явно головомойка от отца! Я смотрю, вы заранее подготовились и прихватили полотенце, а вместо мыла можно использовать сахар! Как романтично звучит: сахарная головомойка!

Ее и так широкая улыбка расползлась в тихий хохот, обнажив белоснежные зубы. Она резко встала, развернулась и ушла к маме. Илан стоял, как будто его ноги стали весом в тонну каждая, а во рту какая-то вязкая речь, застрявшая навеки. Мама девушки расплатилась за все, что она набрала в магазине, в том числе оказались и некие товары, явно предназначенные для помолвки. Сердце юноши чуть не взорвалось от какой-то небывалой досады недостигнутого кубка в соревновании за счастье.

Исмаил упаковал все покупки, выдал пакеты маме и любезно произнес:

– Счастья вашей дочке!

Затем, повернувшись к девушке, искренне, как всегда, обратился к ней:

– Счастливого начала новой жизни тебе, дочка.

Женщина засмеялась и сказала, что эти все принадлежности она приобрела для сына и ее будущей невестки, а у дочки пока нет жениха. Девушка тем временем, наклонив слегка голову в сторону пробора волос, слегка раскрыв губы, наблюдала за этим бледнолицым, холодным, флегматичным, малоэмоциональным молодым человеком. Он был хорошо сложен, его волосы были светло-коричневого цвета с рыжеватым оттенком. Когда он подходил к окну, где светило солнце, то волосы покрывались золотистым медно-рыжим ореолом. Голубые радужки больших глаз напоминали Хилай морские волны в жаркие дни. Ей показалось, что в них можно утонуть. Лицо было угловатое с острыми краями, высокий узкий нос, узкий подбородок со слегка выраженными углами нижней челюсти. И его взгляд, прикованный к ней, как будто его тянул за собой невидимый магнит. Ее что-то страшно влекло дотронуться до его лица, чтобы проверить, жив ли тот еще. Она уловила себя на мысли, что юноша ей напоминает месяц в дни полнолуния. Она улыбалась своим странным мыслям и шуткам в голове. Илан же все это время так и стоял с коробкой сахара, и все на том же месте у самого окна. Но внутри него уже были совсем другие чувства. Облегчение и надежда.

– Да, так что мы к вам еще зайдем на следующей неделе – хлопот столько, но все же приятные,– добавила мама девушки, после чего они попрощались и ушли.

Дорога в общежитие Илану вновь показалась вечностью. Точно такой же, как и в его первую поездку на учебу. Точнее, на этот раз еще длиннее. Всю дорогу он миллион раз разобрал в голове, что есть «на следующей неделе»? Это понедельник, вторник, среда, четверг, пятница или все же выходные? Он думал и размышлял, как ему оказаться в лавке у отца на этой неделе? Как бы было хорошо работать там всегда…

По приезде он позвонил отцу и попросился приехать на этой неделе помогать ему, якобы учеба сейчас не особо напряженная, а клиентов может быть много, так как сезон, отцу надо отдохнуть, дни жаркие и еще с десяток других разных доводов вокруг тех же. Отец был растерян от такого предложения, но остался непоколебим – Илан учится как полагается, а в будние дни должен приехать только в конце учебного года, после окончания учебы и непременно с хорошими оценками.

Как прошла неделя, молодой человек особенно не понял. На учебе постоянно перед глазами появлялась эта белоснежная улыбки и смеющиеся, игривые темно-карие глаза на загорелом лице. В какой-то момент один из его однокурсников подошел к Илану и спросил, не влюбился ли тот. И объяснил свой вопрос тем, что Илан постоянно всю неделю улыбается кому-то.

– Ну, если ты не свихнулся, то точно влюбился! – подытожил однокурсник.

До этого момента Илан не думал о названии, которое можно было дать своему состоянию. И не думал, что он улыбается, не смотрел на ветки с почками и не думал о службе по вырубке сухостоя. Он не помнил, какой сегодня день недели! Проверив, понял, что завтра уже начинаются выходные! Остаток учебного дня длился, по его ощущениям, ровно 3 месяца. Возможно, чуть больше. Как только закончилась учеба, он взял билет и, не дождавшись братьев с работы, уехал на автобусе домой.

Приехав в родной город, юноша пошел сразу к отцу в магазин, а по пути все думал, как разведать у отца, приходила ли та дама, которая была в день казуса с сахаром. А помнит ли ее отец? А что он подумает, если спрошу? Не будет ли допытывать, что за интерес? Вопросы так и окружали его со всех сторон, а ответов не было ни на один.

Дойдя до того места, где всю эту неделю он был мыслями, Илан догадался проверить тетрадь с записями о заказах. А вдруг дама в то посещение что-то заказала и есть ее имя, ведь отец ведет аккуратно эту книжку и, следовательно, будет запись о выдаче. В день падения сахарной коробки записей не было. А жаль. Останется только ждать и гадать.

Исмаил, конечно, был рад, что сын, приехав, не пошел к маме обниматься, а все-таки повзрослел – пришел первым делом на работу, к отцу! Просидел до самого закрытия лавки и к ужину только собрался с отцом домой.

На следующий день опять все тоже самое ожидание на весь долгий день, по ощущениям молодого человека, в целый год жизни. А каждое открытие двери лавки для него— мучительное выгорание.

Воскресенье в полдень Илан уже не выдержал и решил однозначно больше не ждать и не надеяться. И вообще, что это за ребячество, как будто ему было 7 лет, и он не понимает, что это все те же мимолетные встречи, которые приносят в дальнейшем разочарование. При этом упорно в голову лезла одна из басен, которые мама рассказывала про лису и виноград.

«Однажды лиса пробралась в сад и на высокой ветке увидела гроздь винограда. Все ее попытки достать гроздь были тщетными. Когда она поняла, что ей не достать виноград, она про себя решила: “Все равно он кислый!” и пошла прочь».

Илан уже чувствовал, что сам себя обманывает, иногда беспричинно наказывает, и ощущал порой попытки самозащиты путем рационализации своих стремлений или обесценивания, как в данной ситуации, но так было легче. Вновь. И он шел путем, который приносил меньше боли и дискомфорта, ибо он уж больно глубоко чувствовал и ощущал.

Он удалился на кухню, сообщив отцу, что пообедает, потом отлучится к Дову вместе пить послеобеденный чай. Пока он был на кухне, слышал звон колокольчиков на входной двери —заходили посетители, он удержался и не вышел из кухни. Вдруг послышался грохот, как будто что-то упало. Илан вернулся в торговый зал магазина и увидел, что отец обслуживает клиента у кассы и указывает ему взглядом на другой конец зала. Он обошел одну сторону стойки, с полок ничего не падало, все было чисто. Обошел с другой стороны и увидел на полу те самые куски любви. Рассыпанные по полу и ожидающие нежные руки, которые смогли бы их бережно собрать и воздать им ту честь, которую они заслуживают. Подняв взор, он увидел длинные спирали знакомых кудрей и улыбку. Ту самую. Те же глаза. Она, на этот раз плавно переставив ногу, подошла ближе и приподнялась на цыпочки, чтобы шепотом сказать:

– Вы живете в аквариуме?

И тут Илан понял, что на его плече опять полотенце, на этот раз маленькое, для рук. Он хотел достать горячее блюдо из духовки и повесил полотенце на плечо. Ответить что-то внятное он был не в силах. Девушка поняла, что тот опять потерял дар речи, и решила объяснить падение коробки, на которую уставился молодой хозяин лавки.

– Я так поняла, что вас под водой можно было дозваться только громким грохотом головомойки с сахаром,– сказала полушепотом молодая посетительница лавки и еле слышно хихикнула.

– Хилай! Опять ты хохочешь? Ты извинилась за коробку? Иди мне помоги лучше перенести все это на кассу,– произнесла ее мама с нежным мелодичным акцентом.

Мама с дочерью занялись подборкой сладостей, которые должны были непременно подойти не по вкусу, а по цветовой гамме к праздничному столу. Мама отошла к другой стойке, а Хилай продолжала стоять и, пытаясь сдержать улыбку, периодически поднимала взор через полки, смотрела в щель на бледное лицо светловолосого молодого человека, чье имя она даже не пыталась узнать. Она его уже назвала именем, которое, по ее мнению, больше всего ему подходило – Саанди.

Илан собрал в очередной раз выпавшую коробку и пытался собраться с мыслями. Потом он много раз вспоминал этот день и сам не знал, откуда у него тогда появилось столько сил, чтобы встать лицом к этой светящейся девушке, волосы которой окаймляли лицо, словно лучи солнца. Встать и тихо спросить: «Могу ли я вас увидеть вновь?»

Хилай кокетливо закатила глаза и собрала губы в наигранной задумчивости.

– Завтра в два часа на ярмарке я буду одна, два часа дня, как вы понимаете! – тихо произнесла она и тут же отвернулась от Илана со свойственной ей резкостью, словно птичка, которую никогда не поймать человеку, ушла быстрым шагом к маме.

Илан еще несколько мгновений после их ухода стоял в рассеянном состоянии, пока отец его не окликнул. Видимо, не первый раз.

– Опять твои мысли летают где угодно, но никак не там, где им следовало бы, – с неподдельной злостью сказал отец.

Затем, как любой отец, который может увидеть в делах любви всю обратную сторону карты, дернул сына за плечо и, уставившись ему в глаза серьезным взглядом, четко произнес:

– Даже не смей смотреть на девушек не из нашего близкого окружения, а другой национальности – и во сне не видать тебе! Иди, занимайся делами,– показал отец, своим привычным жестом правой руки отправив сына на кухню.

Илан вошел на кухню и сам не понимал, что происходит с ним. Там, где в груди ему казалось, что располагается сердце, было очень тепло и как будто чувство спуска с высоты свободным падением. И он поймал себя на том, что широко улыбается, а собрать губы обратно, чтобы задавить улыбку, у него никак не получается. Спустя некоторое время он заметил в левой руке полувлажные кусочки сахара. Рука были раскрашены в красный цвет. Сахар он выкинул, руку вымыл, а из коробки, сам не соображая зачем, он взял один кусок сахара и положил в приоткрытый в улыбке рот. Он до этого дня не осознавал сладости и ценности этих маленьких знаков любви, которыми его угощали на обручении соседей и друзей. Он всегда их выбрасывал, так как ни вкуса не понимал, ни оформления. Да и с момента своего первого знакомства с этой коробкой у него были четкие выученные уроки – найти виновного, чаще себя самого, и ликвидировать из жизни. По кусочкам. И вот впервые, попробовав их именно в том состоянии, когда душа предрасполагает, именно с теми чувствами, которыми необходимо владеть в сердце, от присутствия этих кусочков на вкусовых рецепторах языка он осознал, какое же это блаженство! Переплетение кислоты вишни с невыраженным сладким вкусом коричневого сахара. Казалось бы, противопоставление двух противоположностей, совмещенных в единое слияние. Схождение двух краев света именно в той точке, где идеальнее всего раствориться друг в друге.

Илан с утра встал раньше всей семьи, если можно было бы сказать, что он вообще спал. Приняв душ, сам погладил себе любимую рубашку и натянул чистые джинсы. Не забыл даже надушиться туалетной водой, которой подарила ему Ирит в день рождения, когда ему исполнилось 18 лет. На кухне помог маме накрыть на стол для семейного воскресного завтрака, после которого отправился с отцом в магазин. Он исправно проработал с отцом бок о бок до обеда. Был излишне, но абсолютно искренне вежлив со всеми клиентами ввиду своего отличного настроения. Отец глядел на сына и не понимал его преображение. Возможно, он догадывался о состоянии сына, но, как нам всем свойственна масса вариантов самозащиты от болезненных мыслей и неудобных идей, отец решил для себя выбрать самый лучший из вариантов самообмана – сын, наконец, созрел, чтобы стать отцу настоящим напарником и компаньоном. От этих мыслей у Исмаила тоже было прекрасное настроение.

После обеда Илан отпросился у отца погулять с Довом по ярмарке. Отец похлопал его по плечу перед уходом и улыбнулся, пожелав хорошо провести время с другом. Было мгновение, когда совесть попыталась зацвести в душе молодого человека за ложь, высказанную отцу, но новые чувства в сердце даже не позволили ростку показаться из недр почвы, задавив его за долю секунды. Илан шел к своему солнцу! Его никто не мог остановить, а сияние лучей его солнца в отражении его души ни одно облако не смогло бы заслонить. Полностью закрыть эти лучи света было подвластно только бледнолицему месяцу в дни полного затмения.

На ярмарке было много народу, несмотря на послеобеденную ощутимую раннюю жару. Белые палатки, словно грибы после дождя, выросшие гроздьями, стояли рядами бок о бок. На столах и полках каждого из этих мини-мирков жизни можно было найти что угодно: мебель, предметы интерьера, фабричные изделия, плетения ручной работы местных мастеров, изделия из ракушек, сушеную декоративную рыбу, кожгалантерею, украшения, бижутерию, платки и шали, шарфы и обувь, предметы для сервировки стола, одежду – словом, все, что было нужно, чтобы вязкое течение времени в городке было красочным и живым.

Илан с детства сотни раз ходил по этой ярмарке, но сегодня он видел как будто ее впервые. Он замечал красоту шалей, узоры массивной цветной бижутерии, запахи выпечки, улыбки и жизнь в движении. В один момент он боковым зрением заметил некое пятно матового светло-бирюзового цвета, на которое влечением какой-то внутренней силы он повернулся и увидел ее. Хилай была в длинном бирюзовом платье, которое идеально сочеталось с цветом ее кожи и волос. Ее тонкий силуэт огибали четкие, плавные линии. Но выразительнее всего была ее улыбка, которая казалась нестираемой с ее лица, и смеющиеся задорные глаза с густыми длинными ресницами. Лицо девушки было отшлифовано руками природы до безупречной красоты без изъянов. Кожа была гладкой и бархатистой. Хилай надела свое самое любимое платье, которое обычно берегла для приема гостей дома. Но сегодня она хотела быть особенно красивой, ведь она шла к самому Месяцу на встречу!

Илан подошел к ней и просто произнес:

– Привет!

– Хилай! Меня зовут Хилай. Привет,– улыбнулась она.

– И… – хотел начать фразу Илан, но она резко его остановила жестом руки, выставив правую ладонь напротив его сердца.

– Нет! Не говорите, как вас зовут. Я знаю ваше имя.

– Да? Ладно, и как меня зовут?

– Саанди! – засмеялась Хилай, – я так вас для себя назвала, если вы не против.

Илан сначала чуть сконфузился, но потом тоже не смог сдержать смех и согласился, что, действительно, Саанди – это не самый худший вариант. Затем добавил:

– Я, честно говоря, ожидал, что вы меня будете величать Сахарной Головомойкой. Ко мне можно обращаться на ты, если не возражаете.

Хилай согласилась, кивнув, и, ничего не сказав, пошла дальше. Илан был растерян и бессознательно последовал за ней по пятам, она развернулась и спросила, что бы он хотел купить сегодня на ярмарке. При этом она продолжала идти, в основном спиной вперед. Илан удивлялся ее ловкости проникать в самые немыслимые узкие щели в толпе людей, как будто она была языком пламени, которое просачивается в любую щель с пластичностью и грациозностью змеи. При этом ему надо было быстро соображать, что бы он купил? Ему ничего не приходило в голову, но перед собой поставил цель обязательно ответить на вопрос, поэтому ему первое, что попалось на глаза, была серая шаль с красными яркими цветами, какую носили совсем пожилые женщины в городке. Она резко остановилась, Илан чуть не столкнулся с ней от неожиданности.

– Для чего? Точнее, зачем тебе шаль? – спросила с совершенно искренним удивлением, наклонив голову чуть вбок, Хилай и начала быстро осматриваться, как будто именно тут продавали эту шаль, которую надо купить Илану.

Илан понял, что надо выходить из ситуации, бабушки у него нет, сам он носить шаль не будет, Ирит рановато, оставался только один вариант.

– Я хотел маме подарок сделать, – сказал он, понимая, как глупо в этот момент может выглядеть.

– Маме? Ясно, – добавила она, подумав, что, возможно, надо ему подсказать, что эту шаль носят не мамы, а прапрабабушки, но решила оставить его с его выбором.

Она с детства уже была научена столь же живой и мудрой мамой, что мужчины мало что понимают в красоте и интерьере. Что им указания необходимо давать самые что ни на есть четкие, а потом еще желательно пару раз проверить.

– И все же, – решив все-таки немного помочь ситуации, – ты у мамы спрашивал, что она хотела бы в подарок?

– Нет.

Хилай улыбнулась и этим успокоила себя. Она сделала все что могла, чтобы помочь в этой ситуации.

– Хилай, а что бы ты купила на ярмарке сегодня?

– Звезды! Я бы купила звезды,– сказала она мечтательно, глядя на небеса, раскинув руки по сторонам, и начала кружиться, как будто на лице ловила падающие звезды.

Вдруг послышался звонкий голос девушки сзади, который окликал кого-то по имени Искорка.

Хилай остановила свой танец, резко прошла мимо Илана и обнялась с другой девушкой ее же возраста и телосложения. Хилай представила девушку своей подругой по имени Селина. Илан сам представился своим именем, на которое Хилай задумчиво улыбнулась.

– Искорка, ты мне ничего про своего друга не рассказывала, у тебя от меня секреты? —с разочарованием в голосе произнесла подруга.

– Да нет же, я вот только перед тобой сама с ним познакомилась!

– По вашему взгляду друг на друга вы уже знакомы не первую жизнь, так что не очень могу поверить! – сообщила с намеком подруга, улыбнулась и пошла дальше по ярмарке, догоняя свою маму.

Илан спросил у Хилай, почему подруга ее называет Искоркой.

– Потому что я родилась в месяц, когда бушует стихия огня, ну и мои подруги считают, что я похожа на искорку пламени.

Илан не мог не согласиться с этим. Молодые люди сами не заметили, как проболтались на ярмарке уже почти полтора часа. Молодой человек и девушка разговаривали мало, так как молодой человек по своей сущности был молчаливым. Но тут, скорее, больше играл роль тот факт, что перед этой девушкой, которая представлялась струей небывалой энергии со свежим, захватывающим дух запахом жизни, он и вовсе терял дар речи.

Вдруг в какой-то момент откуда ни возьмись перед ним возник Дов. Дов— признак настоящего. Признак дома, бизнеса, отца и времени. Илан спохватился и взглянул на часы, ему уже больше сорока минут назад надо было двигаться в сторону лавки обратно. Друзья поздоровались, после чего Дов сказал:

– Я так и знал, что найду тебя тут. Ты так и не зашел, я решил к тебе прийти в магазин, а твой отец мне сообщил, что ты уже давно пошел ко мне. Сходил к побережью, где обычно ты любишь сидеть, на камнях тебя не было. Вот осталось последнее место— ярмарка. Ты что тут делаешь?

– Я решил прогуляться…– начал Илан, но тут же перевел взгляд на Хилай и представил ее другу детства. – Это Хилай, мы гуляли здесь по ярмарке, и я даже не заметил, как прошло время. Боюсь, что мне пора уже уходить. – Последние слова он произнес, прямо глядя в глаза девушки.

В этот момент Хилай заметила, что его глаза цвета воды, которые были до текущего момента тонкой гладью мирного моря в штиль, превратились в слегка серое, облачное пространство, как будто перед нещадным штормом. Она увлеклась изучением глаз молодого человека и немного задержалась с ответом, хотя за ней никогда не было отставания в диалоге, слова всегда лились из ее уст так, что она могла дать отпор любому мыслителю.

– Ясно! Ну, пока! Дов, рада была знакомству,– с внешней легкостью отпустила она своего спутника.

Девушка остановила свой порыв пуститься по ярмарке дальше, так как заметила выражение лица молодого человека, смотревшего на нее пристально, приподняв на миллиметр края свободного верхнего века, как будто глаза чуть расширились. Удивительно, как одним столь небольшим движением она улавливала его мысли о новой встрече, а слова не заставили себя ждать:

– Когда я смогу опять тебя увидеть?

– Я учусь еще в школе, последний год, поэтому свободна после двух часов дня… Каждый день, —добавила последние слова, собрав слегка губы, чтобы не засмеяться. Она решила, что этому парню надо давать максимально ясные данные.

– Я учусь в городе N. в университете, бываю тут только по выходным, к сожалению. Мы можем встретиться тут же через неделю в обед также?

– Да, конечно! – Хилай заиграла ресницами так, что Илан казалось, как будто в эти мгновения взлетали пышные птицы из ее глаз, словно искорки.

О да, это были настоящие искры жизни и счастья. И она точно оправдывала свое имя в устах друзей. Девушка легко отвернулась и быстрым шагом скрылась в щели между толпой, лишь периодами виднелось яркое бирюзовое пятно.

Вернувшись в магазин, отца он нашел в ярости. Илан был готов к тому, что разговор будет долгим и тяжелым. Отпросившись на чай, пропал на два часа, да еще и Дов заходил спустя час, как он ушел. Явно было сложно придумать что-то, что могло бы прикрыть этот обман. По дороге он хорошо подумал, где мог пропадать 2 часа и забыть обо всем, это могло быть только море… Ему было немного неловко перед своей стихией, ведь он считал всю жизнь эти воды своей любовью. Ему было неудобно перед морем, так как он готов был променять его на Нее. Главное – сберечь ее, ее встречи, ее смех и улыбку. Они творили с ним что-то неземное. Он словно глиняный кувшин, который наполнялся холодным напитком жизни. Он не хотел больше быть пустым. Для этого необходимо было чем-то пожертвовать, по его мнению. Он еще не догадывался, что благодаря ей он не только не пожертвует собой, своей стихией, своей страстью, а наоборот, вернет себе себя и свой мир.

Зайдя в магазин, он сразу же направился на кухню, он хотел как угодно отдалить этот разговор, чтобы растянуть блаженство после встречи. Чуть подольше почувствовать то захватывающее и наполняющее порхание в груди, что стало недавним частым, желанным гостем в его сердце.

– Я жду объяснений, как ты понимаешь, – остановил его голос отца.

– Я был у моря и задремал.

– Ты опять бездельничал, опять взялся за свое. Только не говори, что ты еще и мазней красок занялся вновь! Этого мое старое больное сердце уже не выдержит! Ты меня точно доведешь до гроба. От твоего поведения опять у меня болит голова, опять наверняка поднялось давление. Мне доктор говорит, чтобы я не переживал и снять эмоциональное напряжение, но с тобой это возможно? Разве это с тобой возможно?!

На последних словах уровень эмоций у отца зашкаливал, его нижняя губа уже билась в мелкой дрожи. Илан, как всегда в такие моменты, начал переживать за его здоровье. Его сердце бешено молило его разомкнуть губы и предложить померить давление, но ясный ум сдерживал все нейроны, чтобы не произошло ни одного лишнего сокращения мышц, так как он знал, что далее будет только хуже.

Отец еще долго продолжал свой монолог о том, какой у него бестолковый сын, насколько он безответственен, насколько неуспешен, и пророчил ему самое бесперспективное будущее. Много говорил о своем здоровье, угробленном над его учебой и жизнью, о своем вкладе в его будущее, который сын, естественно, никак не оценил и не оценит в будущем; о том, что он никогда не оправдает надежды отца, который так его любит и желает ему только лучшего.

Останавливался отец со своим монологом только тогда, когда звонил колокольчик на входной двери и пока не уходили посетители. Монолог продолжался периодами до самого вечера в лавке. Дома маме, сестре и братьям было высказано, насколько они все испортили младшего брата, насколько они не ценят здоровье отца, и до самого отхода ко сну весь дом молчал. Говорил только отец. А ему было что рассказать, что выдать из своего детства, проведенное в абсолютно таких же отношениях и такой же атмосфере со своим отцом. Он просто продолжал давно, столетиями назад, проложенный путь передачи ноши ответственности, груза чувства вины, пламени стыда и удары обесценивания.

С самого раннего утра Илан хотел уехать один без завтрака, но его мама остановила и объяснила, что это подольет только масло в огонь, что лучше задержаться до завтрака. Завтрак прошел в тишине, отец попрощался со старшими братьями, а на прощание Илана не ответил. Это было еще одно из его оружий, как он мог справляться с протестами молодого человека. Механизм этой репрессии работал всегда безотказно. Илану хорошо помнились дни детства, когда ему так хотелось, чтобы отец лучше бы ударил, наказал, но вот таким холодным образом, не говоря ни слова, не игнорировал его пребывание рядом. Сейчас же он слишком привык и смирился с этим холодом. А сегодня, размышляя по дороге в университет, он понял, что даже не очень хочет стараться ради того, чтобы исправить ситуацию. Он хотел сбежать. Он хотел свободы. Ему даже было страшно за эти мысли и новые чувства, но стереть их просто ластиком он не смог бы. Поэтому обещал себе подумать об этом вечером, а пока почитать по дороге. Прошло некоторое время, и он понял, что уже третий или четвертый раз читает один и тот же абзац, но никак не понимает смысла предложений. Слова все знакомые, но в одну мысль они не складываются. Его мышление его подводило. Чувства требовали справедливости, а не закрывания глаз и обещаний «позже». Внутри него зарождались ростки сопротивления. Поднимался мятеж, и вариант «подумаю позже» никак не прошел. Он отложил книгу и сам боялся вновь возникших чувств. Он понимал, что дороги обратно нет. Но как смирить все таким образом, чтобы оказалось в конечном итоге без жертв? И бывает ли так?

Весь день в университете прошел скверно. Он так и не смог учиться, мысли были где-то с отцом. К вечеру он возвращался в общежитие и по дороге зашел на детскую площадку. Ему очень хотелось вспомнить свое детство, маму и ее целительные сказки. Их определенно ему не доставало. Илан сел на скамейку рядом с песком и вспомнил, что мама всегда ему говорила, что песок – струя времени, при этом пропускала песок между тонкими пальцами. А дети, он с сестрами, завороженно смотрели на эти струйки, которые текли словно вода, пока не высыпался весь песок. Тогда мама открывала ладонь и показывала им камушки в руках, которые задержались, и говорила, что это те камни, те драгоценности, которые остаются в ладони, когда струя времени проходит сквозь нашу жизнь. И если после высыпания всего нашего времени в руке не остается ни одной драгоценности, то это очень печально. Поэтому обязательно надо стараться хватать песок вместе с драгоценностями, а особенно, еще и приглядеться заблаговременно, чтобы схватить камни покрупнее, поярче и чище. Он присмотреться к песочнице и заметил что-то небольшое лазурного цвета в глубине песка, и непроизвольно, из любопытства, которое не могло упустить столь красивый оттенок, схватил горстку песка и пустил между пальцами. Когда песок весь высыпался, он раскрыл ладонь и увидел в ней небольшой, отломившийся из чьей-то бижутерии кусочек яркой бирюзы.

Весь вечер понедельника он провел в состоянии то подготовки перед началом битвы, то стремительные ростки от зерна чувства возрождения брали верх над всем, а мысли уносили его к кусочку яркой, красивой целой бирюзы в родном городке.

Неделя то летела, так что он даже не понимал, как прошли часы, то минуты тянулись темным, холодным протестом. Наступил последний день учебы. Он мечтал посетить маму и родных, панически не хотел в магазин к отцу, бесконечно ждал послеобеденный перерыв и ярмарку. Внутри него жили сейчас две личности, которые он максимально старался отделить друг от друга. Потому что гроза и молнии одного могли разрушить проросший хрупкий росток новых чувств в другом.

Вечер прошел дома спокойно. За ужином как будто все было по-прежнему. Отец за неделю успокоился. С утра в лавке тоже было спокойно, посетители приходили, товары продавались, жизнь шла своим чередом. После обеда Илан собрался и, выходя, просто сказал отцу, что уходит на один час. Придя на ярмарку, первым делом он зашел к ювелирному мастеру и отдал ему свою находку, попросил сделать из него браслет из белого металла. Он решил, что этот обломок есть что-то очень важное, как напоминание и знак о новом начале. Поэтому он теперь будет с ним всегда. Далее пошел искать камень покрупнее.

Он ее достаточно быстро нашел и, зная свои проблемы, сразу сообщил, что у него есть один час и он не знает, как продлить его. Хилай сначала немного растерялась от такой откровенности, но ее улыбка спасала любую ситуацию.

Так длились по одному часу их встречи два раза в неделю некоторое время, сколько именно— неважно, так как ощущение у каждого четко установилось такое, как будто они знали друг друга уже много жизней, и каждую прожили вместе неразлучно. Илан успел завершить первый год учебы с достойными окончательными баллами, которые, конечно, были, по мнению отца, слишком низкими. Пролетело все лето, каждый день по одному часу он проводил со своей музой, от которой шел свежий воздух, дающий чувство жизни, а сердце периодически стучало бешеным ритмом. Начался второй год учебы в университете. Хилай в этом же году приступила к учебе в педагогическом колледже в родном городке. Вновь встречи стали редкими, а дни и учебные недели бесконечными.

При каждой встрече за один час пролетала целая вечность столкновения двух стихий, двух противоположностей, двух краев мира. И как это бывает при соприкосновении этих двух контрастов, случались бурные стихийные выбросы. Чаще в виде забавной шалости и юмора Хилай в противовес сдержанности и вязкости Илана. Но иногда случались и бури негодования за счет милой, гордой вспыльчивости и возмущения огня, а напротив при этом стояли холод и тишина глубин моря. Стоило одной всего лишь волне подняться, и маленькую Искорку со всеми своими всплесками смывало водой и оставались только жалкая зола и тление. Она, Хилай, которую все друзья и семья принимали как бесспорного победителя любой битвы, с Иланом видела только поражение. Девушка была всегда в смятении от смешения разных чувств – от недовольства и несогласия до смятения и восторга – и дивилась его силе, силе этого холодного, молчаливого молодого человека.

В одну из таких встреч в середину осени Илан увидел ее на ярмарке у палатки с украшениями. Она выбирала себе бижутерию. В какой-то момент ей почувствовалось что-то, она пока не очень умела чутко определять свою интуицию, и поэтому этот момент был для нее просто ощущением чего-то, требующего внимания. Она обернулась и поняла, что посередь белого дня на нее пристально смотрит сам Месяц. Хилай улыбнулась и повернулась всем телом. На шее было колье с бирюзовыми камнями, на руке браслет, а в ушах крупные красивые серьги из того же набора. Она спросила:

– Ну как? Красиво? Тебе нравится?

– Да! Очень…

Они даже не поняли, что не поздоровались. Потому что не было ощущения, что они расставались на всю эту неделю. Выбрав украшения и расплатившись, они пошли гулять по ярмарке.

– Ты знаешь, зачем я купила себе эти украшения?

– Нет.

– В той стране, откуда моя мама, на четвертый день убывающей луны в следующем месяце празднуют один праздник. В этот день замужние женщины (но я лично читаю, что девушки, которые уже встретили свой Месяц, тоже) весь день держат пост, а вечером смотрят на луну через сито, затем на лицо мужа. Этот обряд оберегает их любимых от всех жизненных невзгод и неприятностей. Я готовлюсь к этому празднику и посту! – улыбнулась Хилай и хитро зажала губы, отвела взгляд и пошла дальше.

– Но это же будний день, – путем недолгих подсчетов понял Илан.

– Это не день, а вечер! Когда уже луна взойдет!– ответила без колебаний Хилай.

Илан уставился на нее и понял, что опять началось немирное столкновение двух миров и оно тихо переходит уже границы туда, куда он не хотел никак пускать его. Он резко, еле заметно мотнул головой, как будто отгоняя мысли.

–Я могу долго не есть и не пить, хоть до самой ночи,– многозначительно сказала Хилай, развернувшись, как она привычно делала, продолжая путь спиной вперед, наклонив голову в сторону пробора густых кудрей.

– Если я закончу в четыре часа занятия, то смогу к 4:20 быть на станции и через 2 часа автобус будет уже тут, – сказал Илан, тем самым дав понять, что он будет на этом ритуале.

Сам же молодой человек решил во что бы то ни стало прийти как можно быстрее к ее дому к самому восходу луны. Надо было рассчитать время после окончания последнего занятия и заранее взять билет на автобус.

Месяц прошел быстро. Наступил день поста. С самого утра, до восхода солнца, Хилай напилась воды, чтобы до захода солнца уже не было желания даже смотреть на нее. Она была очень рада своему первому посту в жизни. С утра она не стала завтракать перед уходом в колледж. Мама, как любая чувствующая свою дочь, основной маяк, ориентир жизни, подошла к девушке, провела пальцами по длинным кудрям и сказала:

– Милая, вечером раскрасим тебе ручки в самые красивые узоры. Ты можешь взять новое сито, которое я купила себе на днях.

Хилай зажмурила глаза от неловкости и смущения и прижалась лицом к маминому плечу и засмеялась. Потом резко развернулась и, взяв свои учебники, убежала в колледж.

Хилай была вторым ребенком в семье. Старший брат состоял в браке и жил с супругой заграницей. Ее мама, Нандини, получила образование швей, хотя ей никогда не приходилось работать ни по профессии, ни в другой области. Женщина была очень мягкой и понимающей супругой и мамой. В доме всегда присутствовали свежие цветы на столе, запах благовоний и вкусная, свежеприготовленная еда. В этот дом, благоустроенный руками Нандини, всегда приходили с удовольствием из самых далеких уголков страны ее знакомые и подруги. Отец Хилай, Фаравиндад, был высоким, утонченным мужчиной. Он работал юристом в своем городе, также его услугами пользовались многие жители других городов, приезжая к нему на консультации. Он слыл среди жителей городка и соотечественников, которых по стране было немало, счастливым, преуспевающим, благородными мудрым человеком. Все соотечественники считали его жизнь идеальной, особенно ожидали, за кого он выдаст замуж свою дочь – свет и огонь его очага (он ее так называл). Желающих просить ее руки и сродниться с ним было много, но не каждый мог себе это позволить в связи с его статусом.

Хилай выросла ребенком мира и счастья. Ее родители исповедовали две разные религии, а жила она в окружении третьей. В их доме всегда было в три раза больше праздников и счастливых обрядов, чем в среднестатистической семье по стране. Ее родители считали, что уважение и почтение каждой культуры и религии – прямой путь к миру и счастью. И если бы все люди на земле пытались понять друг друга и проводить совместно древние обряды друг друга, то войн на свете не стало бы. Вместо определения границ и указаний на чужое происхождение, они стремились в дочке развивать принятие и почтение к другим. На страх соотечественников о том, что так можно потерять свое, отец всегда говорил, что от приобретения никогда ничего не теряется. Теряется только там, где есть отрицание и изоляция. А вместо агрессии стоит прививать любовь и бережное обращение к своему, ведь любовь учит любви, уважение – уважению, а отрицание и обесценивание— только им же, но ничему большему. Поэтому всю сознательную жизнь Хилай и ее старший брат учились строить дороги и возводить мосты. Им были чужды понятия разрушения путей к другим и отстранения.

День в колледже прошел в мечтах. Хилай постоянно представляла себе вечер, когда она увидит в сито месяц и потом вновь Месяц. Оказывается, и так бывает! И каждый раз по-разному представляла, как Илан будет выглядеть. То серьезно и красиво, то дурашливо и смешно, то нежно и ласково…

К вечеру она уже порядком проголодалась, и ей особенно хотелось пить. Но ни одной мысли о том, чтобы нарушить пост, у нее не было. Придя домой, она увидела, что мама все подготовила, чтобы раскрасить ее руки узорчатыми дорогами счастья и любви. После того, как они завершили с приготовлениями и хной, пришли три подруги мамы со своими дочерями. Хилай в это время была в своей комнате и переодевалась в оранжевый гагра-чоли с бархатным верхом и пышной юбкой из парчи. Наряд был весь вышит золотыми красивыми узорами с камнями бирюзового цвета. Волосы у девушки были свободно собраны у лба, хотя со всех сторон оставались красивые спирали кудрей, которых никому еще не удавалось одолеть. Она вышла к гостям. Девушки все поздоровались и пошли к столу пробовать те яства, что мама с любовью приготовила к приходу мужчин. Хилай подругам сообщила, что у нее болит желудок, и сегодня навряд ли ей удастся составить им компанию в раннем начале ужина. После прихода мужчин все женщины провели свои обряды, пожелали своим мужьям долгой, светлой жизни в полном здравии и сели за стол ужинать. На вопросы отца Хилай также сообщила, что уже ужинала согласно диете, так как у нее болит желудок. Мама пришла на помощь, поддержала дочь и успокоила отца.

После ужина время все ближе подходило к приходу Илана. Хилай все больше волновалась и переживала за встречу. Сама не понимала, что за странные чувства ее охватывали. Как будто она чувствовала что-то неясное и дикое.

Тем временем Илан окончил учебу и собирался выехать, как при выходе из университета увидел отца. Он приехал к ним в этот день, чтобы в городе встретиться по поводу поставок в магазине, и решил вечер провести с сыновьями. Илан проводил отца до квартиры Амирама и сказал, что ему необходимо готовиться к промежуточному контрольному тесту, поэтому он вынужден в этот вечер уехать в общежитие. Он успевал на следующий автобус и все время рассчитывал, как быстрее ему добраться до станции. Отец спросил, когда состоится тест, на что Илан ответил: «На следующей неделе». Об этом промахе он потом много раз в жизни жалел, но сделать с этим ничего не мог. У Исмаила бывали моменты, когда Илан так и хотел кричать про двойные стандарты, про изменения во всех законах вселенной, когда это было выгодно и необходимо отцу, про несправедливость его решений и действий… Но он молчал. Слишком долго его дрессировала эта система, и он не знал другой, он приспособился и просто шел по течению.

Решение о подготовке к тесту было принято отцом без колебаний. Илан еще успеет подготовиться до следующей недели. Сегодняшний вечер он проведет с отцом и братьями.

Хилай ждала до десяти часов вечера, ее уже предавала стойкость, сдавали силы, жажда брала верх над ее выдержкой. Мир как будто слышал ее состояние, небо затянуло облаками и тучами. Так как она все еще не смотрела на луну, мама ей сообщила, что она исчезла под облаками и навряд ли будет видна до следующего вечера. Она, будучи мудрой женщиной и понимающей матерью, пару раз осторожно подходила к ней, но не затрагивала тему ни о посте, ни о приходе ее жениха, ни о еде, ни о воде. Принесла плед и накрыла дочь от холода мира и жестокости людей. Это все, что она могла сделать. Хилай сидела на крыше своего дома и смотрела в одну точку – на дорогу с вокзала. Миллион раз она перебрала в голове варианты, почему Илан не пришел. Почему ее Месяц так и не взошел. Ответы были разные, в зависимости от того, какие эмоции переполняли ее в этот момент. К часу ночи она уже совсем замерзла и потеряла силы. Мама, слегка приобняв ее, проводила без слов в ее комнату, напоила, помогла переодеться и уложила спать. Есть Хилай отказалась, у нее не было аппетита.

На следующее утро Илан встал пораньше в университет и, отучившись половину дня, поехал в родной город к завершению учебы Хилай в колледже. Это был его первый пропуск университета без уважительной причины, по системе оценок его отца. Сын же он видел самое что ни есть на свете ясное оправдание его пропуску. Сейчас ему казалось, что даже отец не смог бы его остановить. Но у него не было возможности проверить, прав ли он.

Он приехал в родной город и дошел до колледжа за полчаса до окончания занятий Хилай. Молодой человек ждал у выхода, когда она выйдет. Хилай вышла одна из последних. Он сразу заметил, что огонек в ее глазах как будто потух. Она подошла к нему.

– Привет,– выдавил из себя Илан, ожидая ответа.

Ответа на приветствие не было.

Она развернулась и направилась к побережью. Разговор был не для посетителей колледжа. Подойдя к морю, там, где обычно они сидели на камнях и беззаботно болтали о жизни, смеялись и шутили, она повернулась к нему, подошла близко, приподняв одну бровь, спросила:

– Почему ты вчера не приехал?

– Я был с отцом, он приехал к Амираму, и мне пришлось остаться ночевать у брата.

– Понимаю. Ты не мог приехать. Мой месяц тоже не взошел. Жестокие облака закрыли его, я не могла даже через сито смотреть на него. Но он сам оказался еще более жестоким. Он не послал мне даже одного своего лучика, чтобы успокоить мою душу и дать передохнуть после тяжелого дня поста.

Илан прекрасно понимал ход ее мыслей, а так как она глядела ему в глаза, да еще и так близко, то он заметил появление тех самых искорок. Он был счастлив им. Она все еще жива! Важнее нет ничего. Она злится – это нормально. Но главное: она чувствует, и в ней нет безразличия.

– У Амирама есть телефон?– спросила она.

– Да.

– У Дова есть телефон? – спросила девушка, при этом ее левая бровь стала еще чуть выше правой, а подбородок как будто заострился.

– Да.

– Ты мог позвонить Дову, чтобы он дошел до меня и предупредил, что с тобой все хорошо?

Ответа не было. Тут Илан понял, как он непродуманно поступил. Юноша не сообразил, что она могла волноваться и беспокоиться о нем. Ведь она даже не знала, почему он не доехал. Тут все-таки невольно всплыли в голове слова отца. Он не думает стратегически, не думает масштабно, не размышляет дальновидно. Эта мысль об отце вдруг разрушила ту границу, которую внутри себя он четко держал, чтобы его битва не перемещалась из одной области в другую. Чтобы сопротивление отцу не затронуло мирное поле цветения его любви, но тут в моменте эмоционально напряженной обстановки произошло все-таки это слияние и, если назвать это одним словом и термином из современного мира, произошел перенос. Он сам не заметил, как его глаза выдали его раздражение и гнев на отца, но перед ним стоял не Исмаил, а Хилай. Девушка была слишком проницательной, чтобы не заметить эти грозные волны, которые возникли в тихих водах его глаз. Но на этот раз какой бы они высоты ни были, ее языки пламени давно дошли до небес и никакие волны не накрыли бы ее. И она улыбнулась ему. Улыбкой победы и превосходства.

– Что ты вообще знаешь о чувствах моих, о яркий холодный Месяц? – обратилась она высокомерным голосом к нему. – Ты хоть вообще помнил, что я есть здесь, что я держу пост и жду тебя? Что я, возможно, буду сидеть до утра и ждать, когда придет ко мне хотя бы один лучик света? Ты хоть вспоминал? Обо мне вспоминал?– последние слова уже почти шепотом выходили сквозь ее губы все еще в еле заметной яростной улыбке.

– Нет. Не вспоминал,– выдал молодой человек.

Хилай засмеялась, и искры из ее глаз разлетались в стороны еще яснее, хотя ее взор стал более мутным, так как глаза накрыло волнами жидкости, которые она сейчас точно не хотела.

Внутри Илана происходили новые метаморфозы. Все полосы и границы были уже смыты. Война захватила весь его разум и давно перебросилась на мирную территорию. Теперь уже не было пути назад. Оставались только варианты: прожить ее или разобрать, долго и упорно работая над каждым потоптанным ногами бесчувственных варваров ростком поля любви и доброты. Или же отдаться искреннему чувству любви, и она сама приведет к мирному финалу. Илан, как глубоко влюбленный молодой человек с открытым сердцем, отдался последнему варианту. Недолго пришлось ждать ответа любви.

– Нет, вспоминал. Да. Но только в одном случае. Только в одном случае я вспоминал о тебе…

Он остановился на мгновение. Его глаза теперь тоже покрылись тонким слоем жидкости, которая текла из глубин его сердца цвета индиго. Воды его сердца перебросились в глаза и уже могущественными волнами превосходили по высоте языки пламени Хилай. Она это тоже заметила, но не хотела в это верить.

– Я вспоминал о тебе только в одном случае – каждый раз, когда расправлял грудь, чтобы сделать вдох…

Хилай сделала медленно шаг назад, еле заметно мотая головой, он опять выиграл. Он опять ее накрыл. И вновь ее огонь есть ничто перед мощью этого огромного холодного водопада. Она развернулась и убежала к морю. Илан, оставив рюкзак, бросился за ней и догнал ее, когда она была уже по колено в воде. В холодной осенней воде. Он обнял ее, и они так стояли в воде, и каждый лил свои эмоции по щекам, опустошая долгие переживания. Они оба казались самыми счастливыми людьми на свете. Хилай осознала, что она первый раз в жизни чувствует оковы и цепи на руках, ногах, на сердце, узы счастья, и что она повязана ими на всю жизнь. Илан первый раз в жизнь услышал запах свободы.

В следующие выходные мама Хилай попросилась пойти на ярмарку с ней вместе, так как предстоял еще один праздник ровно на десятый день от ритуала с месяцем. Это был фестиваль огней, который длился пять дней. Ей необходимо было в лавке, над которой висела вывеска «Индийский дом», купить свечи и украшения для двора дома. Заодно маме не терпелось увидеть, кого так долго и мучительно в тот вечер ждала ее дочь.

На ярмарке было как всегда людно. Хилай незаметно отлучилась от мамы и встретилась с Иланом, и они пошли к морю. Она рассказала ему, что пришла с мамой за покупками к большому празднику. И что праздновать в этом году будут в городе, где учится Илан. Приглашенных будет более пятисот человек, которые съедутся с разных точек страны. Сам сбор гостей намечается на второй день фестиваля, который знаменует день освобождения мира от страха. С этого дня начинают запускать фейерверки, а Хилай исполнит на сцене танец с зажженными маленькими лампадками.

Илан узнал место и время проведения праздника. На этот раз ничего не сообщил о своем приходе, а Хилай не хотела знать. Традиционный час вдыхания жизни у Илан пришел к концу, он проводил ее к маме, а сам пошел в лавку к отцу.

В день празднования Илан оделся в свои лучшие одежды и пошел после третьего занятия на фестиваль. Действительно было очень много гостей и заметить одного-двух неприглашенных было невозможно. Гости встречались самых разных национальностей, а встречающие всем были рады. И тут вдруг откуда-то возникла сзади него Хилай и слегка толкнула его в плечо, он обернулся и увидел ее в зеленом наряде цвета свежей травы. Весь наряд был украшен будто настоящим золотом и драгоценностями. Сзади за ней тянулся длинный отрез прозрачного шифона в тон наряду, богато расшитый узорами. Она поздоровалась, Илан нужно было время, чтобы прийти в себя после такой волшебной красоты феи, в столь новом для него формате. Она предложила ему пройти с ней, чтобы она могла его угостить традиционными сладостями.

Подойдя к столу со сладостями, Хилай незаметно взяла еще и две сочные половинки маленьких, самых вислых лимонов. Набрав ему немного сладостей, она щедро покрыла всю тарелку всем соком лимона до последней капли. Ее глаза от одной мысли поедания этих сладостей округлились, а губы сморщились. Она тихо засмеялась себе и повернулась, чтобы вручить тарелку Илану. Он взял ее, и тут рядом с ними оказались мама и отец Хилай. Она никак не ожидала такого поворота событий.

– Дочь, познакомишь нас со своим гостем? – спросил ее отец, после того как поздоровался с Иланом.

– Да, пап, это Илан. Илан, мои родители— Фаравиндад и Нандини. – Девушка растерялась, но дело довела до конца.

Родители поблагодарили Илана за интерес к культуре и обычаям мамы Хилай и пожелали хорошо провести время. Далее все вместе пошли к столикам, чтобы совместно выпить чай. Мама и отец взяли в тарелки те же самые сладости, что и Илан, из уважения к его выбору. Илан, так как не знал, как необходимо есть эти прекрасно выглядящие яркие сладости, подождал, как начнут родители. У Хилай совсем худо стало в животе, перекручивало все от одной мысли, что станет с молодым человеком напротив, когда он начнет это есть, но главное, как отреагируют родители.

Илан приступил к своей трапезе, и произошла задержка на пару секунд, как он положил первый кусок в рот. Дале он перевел взгляд на Хилай, которая просящим взглядом смотрела на него, слегка нахмурив брови. В эти моменты она была особенно прекрасна, и Илану показалось, что все кислоты мира не смогли бы испортить ту красоту и живую энергию, которые исходили от нее. Он продолжал жевать и глотать сладости, запивая чаем. На третьем укусе родители Хилай его спросили, нравятся ли ему их традиционные сладости.

– Да! Из сладкого я ничего вкуснее еще в жизни не пробовал, – выдал Илан, после чего Хилай совсем стало неловко и стыдно за свою шалость.

Она резко схватила его тарелку под предлогом, что принесет ему еще кое-что, хотела выбросить содержимое и обновить ему тарелку.

Илан также резко вцепился в другой край тарелки, что было очень несвойственно ему, и, глядя ей в глаза, спокойно произнес:

– Я доем эти, потом вместе выберем новые.

Ее глаза почти умоляли его отпустить тарелку, на что он еще шире улыбнулся и повторил, что доест эти. Хилай села и поняла, что опять проиграла она. Неловко, обидно, сладко и нежно.

Далее состоялся танец Хилай с маленькими лампадами, что выглядело захватывающе красиво и очень чувственно. Илан вновь открыл ее для себя с новой стороны. Казалось, что в ней находится целый мир, который он бы хотел изучать всю свою жизнь.

Вечером он долго сидел у окна в своей комнате на седьмом этаже общежития и смотрел на яркие огоньки машин, размышляя о том, что он начал жить свободой. Но ведь это только начало. Что будет дальше? Так он еще сам не понимал, насколько сильно любит Хилай, ибо опыта жизненного в этой области ни у него, ни у нее не хватало.

События сменяют друг друга уже много тысяч лет, и всегда сначала происходит зарождение жизни, ее развитие, становление, созревание, создание новой семьи и новых жизней, проведение этих жизней до определенного статуса и затем законное увядание. Так было и в семье Илана. Идит уже была замужем и проживала счастливую жизнь с мужем заграницей. Ирит вышла замуж в родном городке и жила со своим супругом неподалеку от родителей. Амирам и Ашер пока не торопились с женитьбой, так как хотели дело отца сначала довести до определенного уровня, а Илан был на стадии раскопок новых истин.

За время, как наш герой понял, что борьба, какая бы она ни была в нем, не должна быть всепоглощающей, он разработал некие методики мирного взаимоотношения с отцом. Договорился, что по вечерам в выходные, после работы целый день в магазине и ужина дома, он будет уходить к Дову домой и учиться мудрости его дедушки. Отец был не против, так как дела действительно шли в гору, он вышел на компаньонов, которые были согласны с ним работать и расширять его бизнес. Отец даже подумывал открыть второй магазин в городе N., где сыновья смогли бы вести дела новой лавки. Амирам и Ашер прекрасно справлялись с этим вопросом и каждый раз обязательно в разговоре с отцом вставляли реплики, как Илан им помог в этом или другом вопросе.

Молодому человеку уже было девятнадцать лет. Его мысли стали совсем выбиваться из той клетки, в которой их заключил его отец, и в которой он сам старался их исправно держать. Они порой разлетались брызгами и обдавали его холодными каплями, возвращая как будто в жизнь. Ему было интересно этими мыслями делиться с мамой, братьями и сестрой, Хилай и с дедушкой Дова.

В один из таких дней разговор с дедушкой Дова зашел о понятии свободы. Илан захотел услышать его мнение, что есть для него свобода. Само определение термина он знал наизусть еще со школьной программы и немного начитался разных вариантов у мыслителей и философов по университетской программе. Но его интересовала другая сторона этого понятия. Он хотел услышать, как видят разные аспекты духовных ценностей человека обычные, такие, как он сам, люди.

Дедушка Дова, Рахамим, много путешествовал по молодости и видел немало бед и гонений. Он прожил очень тяжкую жизнь и, как многие другие его возраста, научился ценить ее искренне и проживать ее, смакуя каждую ее частичку в улыбках родных, в играх и криках своих внуков и в житейских бытовых разборках своих детей.

– Свобода… Свобода – это когда ты можешь думать и сказать то, что ты хочешь. Вслух и громко. Свобода – это когда твое сердце может само выбрать, с кем тебе быть и кем тебе стать. Свобода— это принять по своему собственному желанию быть менее успешным, чем тот, кого ты очень любишь. Свобода— это наш дар, который может нам позволить быть просто лучше, чем мы есть сегодня. Свобода – это когда тебя ударили, а ты можешь, по сути, нанести ответный удар. Между этим первым ударом и вторым находятся время и выбор, в них заключается наша свобода.

Свобода— это прекрасное преимущество немногих, потому что мы, люди, сами себя заключаем в кандалы несвободы. Часто мы теряем истинную ее ценность. У нас происходит подмена понятий. Мы начинаем считать свободой нанесение боли и несчастья другим, забывая, что наши границы свободы никогда не могут быть началом несвободы другого. Люди теряются и, расширяя свои границы, повреждают чужие дома, но они не понимают, что прежде всего они разрушают свой духовный дом, который потом восстановить невозможно. Они не понимают, что, захватывая новые территории, сами себя заключают в оковы страха потери этой власти, в мятежи и последующие трудности управления. Они забывают, что у самой свободы есть рамки и границы, и это их делает глубоко несчастными заключенными своих амбиций…

Рахамим после таких разговоров уходил в какие-то свои вспоминания, а Илан и Дов не могли нарушить эту тишину, как бы им ни хотелось продолжения его речей. Друзья всегда подолгу перебирали слова деда и размышляли над ними. Каждый раз им казалось, что после таких вечеров откровений дедушка оставался погруженным в свои мысли, а молодые люди, словно молодые птицы, приобретали новые перья для более искусного полета по воздуху жизни и над высокими горами ее преград.

Иногда перед уходом домой Илан заходил на побережье смотреть на ночное море. В этот день после разговора с Рахамимом друзья вместе пошли к камням и долго сидели, молчаливо глядя в дальние просторы моря, которые скрывались в подол глубокой ночи. Дов вновь завел свой разговор о старом:

– Илан, ты так ничего и не рисовал с тех пор?

– Нет.

– Мне вот этот простор ночи над морем было бы здорово увидеть твоими глазами и твоей кистью. Этот черный фон прямо так, как ты любишь.

– Я больше не рисую, Дов. Ты же знаешь.

– Хилай знает, что ты рисовал раньше? Представь, ведь ты бы мог написать ее портрет.

– Нет. И знать ей это незачем. – Илан повернулся к другу, чтобы уловить его взгляд и отметить для себя, что тот все понял.

– Это твоя свобода, твой выбор. Пусть будет так, – заключил Дов, завершая сегодняшний разговор о свободе.

Друзья распрощались и разошлись по домам. Илан весь вечер не мог остановить этот зародыш мысли, который посеял в его голову друг. Ведь он смог бы прикоснуться своей кистью к самой первозданной красоте мира. «Написать ее портрет» – эти слова в голове так и не давали ему покоя, пока его не одолел крепкий сон, в котором он рисовал ее самыми яркими цветами на огромном холсте масляными красками без кистей. Он рисовал ее пальцами, а краски в руках ощущались терпкими, бархатистыми, теплыми и густыми. Мазки были огромные, и картина мало походила на нее, но он знал, что рисует именно свою свободу.

Осень шла медленным, неторопливым шагом и дарила жителям городка сладкие и уютные дни, свежие ранние вечера и краски в теплых оттенках меда и корицы. Хилай с мамой готовились к посту отца, который должен был проходить с 24-го по 30-й градус Скорпиона. Это был пост сожженного пути, с каждым днем которого Солнце сжигало по одному из грехов человека. Это были дни, посвященные семи демонам: осквернитель стихии Огня, осквернитель стихии Воздуха или Неба, осквернитель стихии Воды, осквернитель стихии Земли, осквернитель стихии Растений, осквернитель стихии Животных. Последний день, завершающий пост, был связан с осквернителем Человека. Эти дни Фаравиндад дочери с детства называл периодом выбора слова: мертвого слова или Благого. Это был пост очищения.

После поста в доме Хилай был очередной праздник, родители с Хилай зажгли 4 костра на территории их сада в очагах для огня. В этот вечер Илан выбрался из университета пораньше и приехал в гости к Хилай, когда ее родители уже покинули сад и ушли отдыхать в дом. Они нашли закрытый уголок сада, куда позвала его Хилай. Сидя на скамейке с красивой резьбой в восточном стиле, она рассказала ему, что сегодня у них праздник Великой Пустоты. Зажженные4 очага огня означают прошлое, настоящее, будущее и вечность. И тогда она повернулась к Илану и спросила игривым голосом и искрящимся взглядом:

– А который из этих огней означает твои чувства ко мне? – Она протянула последние нотки чуть дольше, чем положено, и повернулась к саду, который горел оранжевым заревом сквозь темноту ночи.

Потом она быстро остановила его ладонью, поднося на уровне лица, ниже середины носа.

– Нет, подожди, я же тебе не представила их. Ведь ты не знаешь, кого именно как зовут. – Она засмеялась и продолжила: – Итак, это господин Прошлое, вот тот – мосье Настоящее, этот слева – синьор Будущее, а вот эта самая жаркая и близкая к нам – госпожа Вечность! Что бы вы хотели выбрать из столь богатого предложения нашего магазина? – Она сменила голос на нарочито серьезный и грубоватый и смотрела проникающим во все недра души Илана взглядом.

– Я… Я выбираю никакой из них. Они прогорят, и их жар спадет. Скоро от них останутся только угли и зола. Мои чувства к тебе… они всегда со мной, и будут до той поры, пока бьется мое сердце. Надеюсь, что оно будет биться гораздо дольше, чем пламя этих очагов. Ну разве только… Если ты однажды сожжешь меня и я начисто выгорю, как эти мосье, синьор и господин. И стану вечной золой, а ты мои жалкие остатки рассеешь над Гангом. – Молодой человек шутливо говорил монотонным голосом древних философов и улыбался.

Хилай скрыла свой взгляд за занавесом пышных ресниц. Он указательный палец поставил под ее подбородок и поднял ее лицо, чтобы смотреть прямо в глаза. Тут они услышали голос Нандини, которая звала Хилай. Она быстро встала и шепотом сказала Илану, что пора идти, и убежала в сторону дома. Илан знал свой обратный путь через невысокий забор, и его ждали два с половиной часа дороги и вечность мечтаний до общежития.

Выходные, как и раньше, Илан проводил в магазине, все больше и чаще заменяя отца, вечера выходных встречался с Хилай и Довом. В воскресенье вечером на этой неделе, после встречи у огней, Илан после ужина зашел по обыкновению к Дову. На этот раз он задал Рахамиму вопрос про любовь, что он считает любовью. Родительскую любовь столь противоположную по содержанию он хорошо познал от своих родителей, любовь к природе, живому и человечеству он испытывал сам настолько сильно, что и прекрасно мог любого научить этому. Его интересовало, что есть в понимании дедушки любовь между влюбленными. Дов немного был смущен, но бесконечно рад, что друг поднял этот вопрос, ведь его самого волновали те же вопросы, но он никогда не смог бы себе позволить начать такой разговор со своими родными.

– Эх, молодежь! Вы так быстро выросли, что я сам не могу поверить, что пришло время уже с вами разговаривать на такие сложные темы. Но поймете ли вы ее, эту любовь? Сможете ли отличить ее оттенки и варианты? Не упустить настоящую? Мне вспомнились строчки из стиха некоего неизвестного поэта, которые читались еще моим дедом нам с братьями.

Что есть я – вопрос извечный:

Сладость, терпкость иль боль?

То забвение, то страх сердечный,

То счастья мир, то жгучая боль.

Хилай последующие два дня расспрашивала у всех своих одногруппников в колледже, где сейчас в городе идут стройки и где можно найти желтый кирпич. На рынок, где продавались строительные материалы, она приходила – ей предлагали покупку объемом от одного кубического метра, который необходимо было тут же с собой вывозить. Она не осмелилась попросить один кирпич, ей было неудобно объяснять молодым людям-продавцам, зачем он ей. Тем более, что уж слишком охотно они начинали с ней разговор, а ей хотелось как можно быстрее сбежать от них. Вариант остался один: не просить продать один, не просить подарить один, а просто взять. Украсть. Один-единственный кирпич. От этой мысли ей становилось и стыдно, и в то же время в противовес стыду ее захватывал азарт переступания через внутренние запреты и принципы, что делал этот подарок еще более ценным. Ее идея ей казалась настолько абсурдной, что периодами хотелось закрыть вопрос и купить обычный подарок, который дарят миллионы молодых девушек своим любимым на день рождения. Но с другой стороны ее характер ей не позволял отказаться от цели, которую она себе поставила. Душа требовала бунта и преступления ради своего Месяца. Она не могла просто отступить перед препятствиями, тем более, что этот именно подарок подходил этому молодому человеку больше всего. Правильного и законного пути исполнения своего желания ей не оставили. Пришлось сломать систему внутри себя.

К концу недели она узнала адрес, где возводили новый дом и, согласно словам одного из одногруппников, на стройке были желтые кирпичи. После занятий она отправилась туда с Селиной, которая должна была следить за тем, чтобы никто не заметил, как Хилай забирает то, что ей необходимо. Они приехали на автобусе к месту преступления, подруга волновалась, Хилай делала вид, что все под контролем. При виде стройки и груды желтых красивых кирпичей ей и самой действительно стало тяжело на душе. Чем ближе она была к цели, тем страшнее становилось. Она уже десять раз передумала, может, просто зайти в магазин и взять любой понравившийся подарок. Но некая внутренняя сила сделать все не по правилам, а вопреки, толкала ее вперед. И вот они стоят с Селиной и оценивают ситуацию с рабочими. Как будто никого нет. Кирпичи стоят красиво в большом, правильной формы нагромождении, собранные один на другом, как этажи в доме, а чуть дальше лежат неправильной горой, сваленные в куче. Хилай решила не нарушать красоту и правильность формы этажей, а взять один из той горы, что подальше. Подойдя поближе, она заранее раскрыла молнию на сумке, предварительно взяв сегодня с собой самую большую из имеющихся у нее. Быстрым движением она схватила тот, который показался ей самым достойным, и положила в сумку. Тут ей послышался голос молодого человека сзади.

– Девушка, что вам нужно в этой груде строительного мусора? Это битые кирпичи, вам они зачем? – спросил в недоумении один из строителей – высокий, весь в пыли, улыбающийся молодой человек.

Хилай повернулась к нему, еще не разобрав смысл его слов, готовая провалиться сквозь землю. Он увидел ее и продолжил:

– Да вам не битый кирпич нужен, а жемчужина размером с кирпич! – рассмеялся молодой человек.

К этому моменту Хилай прекрасно поняла, что он имел ввиду, что происходило, а самое главное – она не могла сдержать улыбки: она ничего не украла, но нашла то, что ей было нужно! Схватив свою несостоявшуюся страховщицу за рукав, она пустилась в бега, всю дорогу хохоча от произошедшего казуса.

Вечером после ужина она услышала стук камушка об стекло комнаты. Быстро одевшись, прибежала к скамейке в саду, где сидел Илан.

– Привет! Вновь не ожидала? – спросил он, встал, чтобы приветствовать свой огонек света.

– Привет. Очень даже ты предсказуем! – Хилай захотела выйти из ситуации вновь победителем.

– И где мой подарок?

– Вот тут!– без единого намека на колебание сообщила она, доставая из-под скамейки сверток, завернутый в бурый бумажный пакет.

Илан улыбнулся, взял ее руку и поцеловал каждый палец, затем ладонь.

– Ты и впрямь огонь, с тобой невозможно ни в какие игры играть, светит только проигрыш.

Он развернул сверток и увидел кирпич с большим количеством маленьких кусков текста мелкими буквами, разделенных направлением строчек и цветом карандаша, которым был написан каждый кусок. Он начал вчитываться и понял, что это разные моменты из их жизни и диалогов. Какие-то смешные фразы, какие-то грустные моменты, когда не удавалось встретиться. И каждый из них был завершен датой, когда это произошло. Так Илан узнал, что Хилай ведет дневник. Он был глубоко тронут этим подарком, обнял ее и нежно поцеловал в лоб. Послышался голос Нандини, Хилай развернулась и убежала домой. Она была счастлива зову мамы, так как не хотела, чтобы он видел ее красные щеки.

Следующие два дня они вновь проводили вместе в обеденный перерыв Илана. Гуляли у моря и вдыхали тишину заката после рабочего дня молодого человека. А через еще два дня наступил первый день фестиваля весны. Илан и Хилай условились встретиться после двух часов, как раз ее родители к этому моменту уже должны были выехать на два дня и вернуться только к обеду в воскресенье.

Хилай вечером дома сообщила, что не сможет поехать на праздник вместе с родителями, так как у нее сейчас в колледже проходят темы, что ей сложно даются, и надо чуть больше времени провести за учебниками. Отец обратился к ней:

– Дочь, я тебя не узнаю, ты ли это, о свет и огонь моего очага? Чтобы Хилай отказалась от праздника, красивых нарядов, музыки и танцев? И это было сделано ради учебы? Мы же все знаем, что твоя учеба тебе дается, как будто все учебники изначально напечатаны на твоих извилинах мозга. Я слышал, что в колледже считают, что с твоими способностями тебе надо было уезжать в большой мир и покорять университеты. Скажи честно, что случилось? Может, ты себя плохо чувствуешь? Скажи мне. – Отец взял руку дочери и попытался поманить ее взгляд, отчего ей стало еще хуже.

– Да, пап, у меня болит желудок опять. Я не хочу уезжать на праздник и нарушать диету, – еле договорила Хилай, так и не подняв взора на отца.

– Нандини, все решено, ее надо обследовать! Надо найти хорошего гастроэнтеролога в городе N. и непременно ее показать! – Отец не на шутку разволновался.

Мама все поняла и успокоила супруга, что, если не пройдет, обязательно покажутся доктору. Сама же перед сном заглянула в комнату к Хилай и сказала лишь одну фразу перед пожеланием спокойного сна:

– Хилай, ты знаешь наши обычаи, прошу, не забывай соблюдать эти рамки.

В это мгновение девушке хотелось исчезнуть, лишь бы не слышать эти слова. Ничего не сказав, она просто повернулась на другой бок и легла спать. Сон пришел к ней совсем не скоро.

В третий день фестиваля Илан, просидев обязательные две утренние пары, выехал к Хилай и ровно в два часа дня был у ворот ее дома. Хилай его предупредила надеть футболку в этот день именно белого цвета, как символ света. Про краски и обряды праздника она ничего ему так и не рассказала.

Когда он вошел во двор ее дома, то увидел ее в белой хлопковой лехенга-чоли, которая контрастно выделяла ее загорелую кожу рук, шеи и живота и гармонировала с ее белоснежной улыбкой. Волосы как всегда были распущены в длинные мелкие завитки правильной формы. Сам Илан приехал в белой свободной футболке и светло-голубых джинсах. Они вошли в холл большого прохладного дома, уютно обставленного в светлых тонах. Пол был покрыт белым мрамором, поэтому его взору сразу же попался огромный поднос на полу в холле диаметром почти метр, в котором были насыпи в виде маленьких гор ярких порошков всех цветов радуги. Горок было много, цвета повторялись в шахматном порядке. Он подошел к подносу, бросил в угол коричневого дивана свой рюкзак, сел на корточки и спросил, что это.

– Это краски. Порошковые краски. Сегодня третий день фестиваля красок. Мы обычно в этот день разукрашиваем друг друга в разные цвета этими красками,– объяснила она и села с ним рядом на пол.

– То есть? Прямо этими красками? И по телу?

– Да!

– Тогда я могу тебя разукрасить прямо сейчас? И тебе не страшно за свой белый красивый наряд? —спросил Илан, немного не веря в происходящее, сел в раздумье на колени и выпрямил спину, сложив руки на бедра.

– Да, можно. И ты одет в белый, потому что именно так мы и одеваемся. Хочешь, я могу начать, если тебе пока не все ясно?

Девушка положила раскрытую ладонь с выпрямленными пальцами посередине нескольких холмиков так, что ее рука раскрасилась в несколько цветов. Она взглянула вопросительно на Илан, приподняв левую бровь.

Через мгновение, как только он одобряюще кивнул, она резко подняла его футболку и приложила свою руку на левую половину его груди ровно по проекции сердца, подержала пару секунд так руку, глядя ему прямо в глаза, и убрала ее. Он все еще не понимал, что происходит, но что-то внутри него было сильнее его мозга и понимания. Эта сила заставила его утопить в краски левую руку, и он почувствовал каждый из этих цветов, он вновь был в мире своих красок и кистей. Он водил красками по ладони, смешивая цвета, и ловил каждый полутон на границе этих волшебных порошков. Потом он взял еще краски и еще мешал их, потом начал смешивать их прямо на подносе. Затем… он повернулся к Хилай с полностью раскрашенными руками и обеими ладонями провел по ее щекам, шее и рукам до кончика каждого пальца. Он вновь осознал и ощутил вновь уже ранее изученный урок жизни, что красоту и вкус необходимо чувствовать там, где это действительно уместно. Только там можно встретить резонанс внутреннего желания, восприятия и их зеркальное отражение в окружающем мире. Ему ярко вспомнился вкус коричневого сахара в вишневой пудре после того, как он встретил Хилай.

Не всем в жизни дается сразу идти прямым путем к своей мечте, цели и любимому делу. Чаще жизнь готовит хитрые и витиеватые пути, по которым необходимо пробираться до победного финала. Но если путь сложный, а проходящий его марафонец силен и устойчив в своих чувствах и желаниях, то финальная точка достижения вдвойне блаженнее. Невозможно почувствовать вкус еле сладкого чая, если есть при этом конфеты. Но если запивать каждый кусок сладкой конфеты терпким чаем без сахара, то можно почувствовать всю сладость и уловить каждую нотку вкуса конфеты. Такая же ситуация с духами. Если прийти в парфюмерный магазин, то все запахи в какой-то момент сливаются и вскоре вообще сложно отгадать, новый ли этот запах или все еще шлейф от предыдущего. Тогда в помощь приходит кофе. После него можно уловить самый тонкий аромат и наслаждаться вдвойне им. Илану жизнь преподнесла и терпкий чай, и горький аромат кофе. Лишившись в детстве любви к сладкому и возненавидев свою страсть к краскам благодаря грустному опыту боли, он вновь их приобрел с ней, с той, которая дарит этот резонанс двойного чувства не только вкуса и аромата, но и позволяет уловить максимальную силу и мощь своей любви и ее последующее послевкусие. Он с ней понял, что его чувства не только зависят от его внутреннего восприятия, но и от внешнего образа преподношения их. Если бы он мог сравнить это состояние, то описал бы его так: представив, что эту конфету или духи после длительного лишения не просто дали ему в руки попробовать, а преподнесли в красивой упаковке, в момент самого лучшего настроения на верхушке высокой горы с прекрасным видом, со свежим воздухом, от которого хочется летать, и с красивой музыкой, звучащей из рук живого оркестра. В мире всему свое время и своя атмосфера и антураж.

Хилай все-таки смогла посеять еще одно зерно счастья в его душе. Она была абсолютно уверена, что, поливая его и ухаживая за этим зернышком, они оба получат огромный урожай счастливых веток. А она уж сделает все, чтобы работа была выполнена в идеальном виде, именно так, как она совершала любой акт и действие в своей жизни, вкладывая всю душу и ресурсы.

Вечером Илан добрался до дома, переодевшись в простую рубашку Фаравиндада. Свою футболку с пятнами от красок он потом в минутах уединения неоднократно раскрывал, вспоминая свое возвращение к искусству. Они с Хилай разрисовали весь мраморный пол в ее доме. Картины были от простых узоров до городских улиц с домами и пейзажей природы. Все напольные картины были исполнены пальцами, ладонями, всем телом и одеждой. Хилай с домработницей ждала долгая уборка.

Дома он узнал, что для Амирама отец присмотрел невесту и вся семья уже в курсе о том, что им предстоит обручение. После ужина Илан вошел в комнату Амирама. Тот сидел на кресле и смотрел куда-то в глубокую ночь в окне и мыслями был не в этой вселенной.

– Амирам, ты тут? – спросил брата Илан.

– Что случилось? – как всегда отозвался сразу на зов младшего самый старший из наследников в семье Исмаила.

– У меня все хорошо, я пришел узнать, как ты.

– У меня тоже все нормально,– ответил с усталой улыбкой старший брат.

– Амирам, ты сам выбрал себе невесту?

– Нет.

– Тогда почему ты не поговоришь с отцом? Уже времена, когда необходимо было всецело слушаться указов взрослых, прошли. Мама точно бы поддержала тебя! Амирам, прошу, не делай этого!

– Илан… Мы все знаем, какие у тебя понятия в жизни. Мы знаем, что в твоем тихом спокойствии однажды, возможно, взорвется тот вулкан, который, наконец, положит конец всей этой многовековой истории. А пока мы живем в той темноте, что нас окружает, и не каждый готов восстать против него. Некоторые рождаются, чтобы любоваться светом ламп и удивляться чудесам электричества, а некоторые – для того, чтобы родились свет и электричество. И однажды обязательно найдется тот, благодаря кому мы осветим каждый уголок своей жизни. Я, к сожалению, не из тех, кто родился создавать свет. Ты меня понимаешь?

– Нет. Я тебя не понимаю! Амирам, прошу тебя, поговори с мамой! Или… Или я сам скажу, что ты не любишь ее, что ты любишь другую! Я не могу смотреть на эту несправедливость! – Илан был зол на весь мир за то, что тот собирался обидеть его защитника и опору во многих жизненных вопросах.

– Нет, Илан. Ты ни с кем разговаривать не будешь. Решение уже принято. Семья девушки уже предупреждена, слово уже высказано, все готово к помолвке. Даже если бы меня эта мысль посетила, то уже все равно было бы слишком поздно. Мне бы очень хотелось, чтобы ты сейчас меня понял. У меня все хорошо. Мы все будем идти по намеченному отцом плану. Никаких отклонений. Ты понял? – спокойным, четким и холодным голосом произнес Амирам.

В этот момент Илану на долю секунды подумалось, что он видит выгоревшие умершие глаза. Ему стало страшно, и он решил выйти из комнаты.

Церемонию обручения жениха и невесты Илан знал с детства. В этом обряде все было также, только краски одежд, цветов и убранства стола менялись. Впрочем, так было всегда и во всех культурах. А разница в нем всегда одна и хорошо описана одним великим писателем: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»1.

Как полагается по обычаю, был приглашен пожилой уважаемый человек, который зачитал договор о соглашении ответственности сторон в присутствии двух свидетелей. Один из них передал свой платок. Амирам высоко поднял его над головой, что по обычаю указывало, что жених приобрел этот платок, чем подтвердил принятие обязательств по отношению к Нехаме— своей невесте.

На церемонию был также приглашен Рахамим, которого вечером Илан вызвался проводить до дома. Родителей он предупредил, что задержится у Дова и придет позже домой. Их счастливые лица так и искрились светом, а улыбки не сходили с губ. Они были наполнены энергией теплоты за счастье сына. Все казались счастливыми, только Илану стало слишком больно смотреть на улыбку Амирама. Одна мысль не покидала его: неужели никто не видит? Неужели ни мама, ни Ирит, ни Ашер не видят это?

Вечерние разговоры о жизненных ценностях продолжались в доме Дова. В этот день они также собрались в зале для гостей с Рахамимом, который как всегда сел на свое кресло и был готов к долгой беседе с молодыми людьми. Ибо он один в той толпе увидел не только грустную улыбку на губах Амирама и слезы в его сердце, но также его зоркий глаз и чуткое сердце увидели боль младшего брата.

– Дедушка Рахамим, как бы вы описали своими мудрыми мыслями счастье? Что это, если перевести его на тот язык, на котором мы разговариваем? – спросил его Илан после начала непринужденной беседы на отвлеченную тему.

Рахамим ждал именно этот вопрос и уже по дороге, пока они тихо шли к дому, задумался сам над этим вопросом «Что есть счастье?» для него, старика, который уже успел прожить целую жизнь и повидал немало бед.

– Счастье… У него очень много ликов, и каждый из них дополняет друг друга. Для того, чтобы его чувствовать, необходимо, чтобы все его составляющие были в равномерном балансе смешаны в снадобье. Тогда только этот раствор может именоваться истинным эликсиром счастья. Я вижу, что одно из его составляющих – это время. Время, потраченное на наших близких и родных. Это время, которое мы потратили на приобретение и преумножение своих духовных ценностей. Это время, потраченное на добрые поступки и помощь нуждающимся.

Еще одна составляющая— это страсть. Страсть, которая нами движет совершать героические восхождения на самые высокие горы. Страсть, которая дарит нам радость от выполненной работы. Страсть и любовь к своему делу души, к своей работе и профессии. Обязательными компонентами служат еще две составляющих – любовь и истинная дружба. Про любовь можно вести беседы годами. Тысячелетиями о ней пишут стихи великие поэты, а художники – картины. Мы с вами как-то, помнится, тоже о ней разговаривали. А вот про дружбу хочется сказать пару слов. Счастье не может быть полным, если нет друга, который если не способен залечить раны человека, то будет просто стоять рядом и делить его боль, пока она не покинет того навсегда. Друга, который умеет держать дистанцию тогда, когда человеку необходимо одиночество, и разрушать любые преграды и границы, если ему нужна помощь. Друга, рядом с которым можно высказывать все свои мысли вслух. Друга, с которым нет места слову «соревнование».

Многие, как и я в молодости, считают, что одной из главных составляющих счастья является достаток. И чем больше, тем лучше. Я лично думаю, что это обязательный компонент, но нужен именно в равновесии с другими частями. Если в наш эликсир мы положим больше меда, сахара, соли или пряностей, то однозначно получим что-то или приторно-сладкое, или пересоленное, или с горьковатым привкусом. Навряд ли кому-то это понравится. Ну и в любом дисбалансе есть момент потери качества или количества других ингредиентов. Человек в погоне за достатком может стать рабом этого счастья, потеряв свою свободу. Но страшнее всего для меня то, что можно потерять время, которое следовало бы потратить на своих близких и на развитие себя. Я вспоминаю свои молодые годы, когда не было ни гроша в кармане, но у меня были здоровые родители, моя любовь, верные друзья, учеба в области, которая мне была интересна, и я считал себя безмерно счастливым человеком! Вы знаете, я был счастлив!..– завершил свою долгую речь Рахамим и погрузился в далекие вспоминания.

Его глаза стали чуть уже, а взор ушел в прошлое. Так просидели некоторое время все трое, каждый в своих мыслях, затем молодые люди встали и попрощались с дедушкой, и вышли пройтись по набережной, дышать свободным свежим воздухом с моря.

– Илан, я хотел с тобой поделиться… – Дов нарушил молчаливый шаг с колебанием в голосе.

Молодому человеку почувствовалось, что другу немного не по себе разговаривать. Так он всегда начинал беседу, когда что-то было не так.

– Дов, что случилось? – в недоумении спросил Илан и остановился.

– Я хотел сказать тебе, что встречаюсь с девушкой. Я бы хотел тебя с ней познакомить. У меня серьезные намерения, и мне бы хотелось, чтобы вы познакомились.

Дов явно покраснел, хоть и темнота ночи не выдавала его, а Илан прекрасно видел это сердцем.

– Дов, я так рад, друг! Я так рад за тебя… нет, за вас! Когда? Когда я могу с вами встретиться? Я готов хоть прямо сейчас!

Молодой человек был искренне рад за друга и желал ему самого прекрасного счастливого будущего.

– Завтра. Завтра она придет на ярмарку, и я вас познакомлю!– явно оживился Дов, почувствовав сильную поддержку и тепло плеча друга.

Далее некоторое время они шли, улыбаясь друг другу. Затем Дов вновь нарушил тишину:

– А что ты думаешь с Хилай?

– Я не знаю. Точнее, знаю. Но как— не знаю.

Голос Илана показался Дову не очень уверенным, и друг явно не хотел говорить об этом. Он еще сам не знал ответа на этот вопрос, и ему было больно даже думать о нем и размышлять. Он жил одним днем —сегодняшним —и встречами с ней. Обо всем остальном старался пока не думать. Пока не окончит университет и не встанет на свои ноги.

На следующий день в обеденный перерыв Илан был представлен подруге души Дова, миловидной девушке по имени Товат с густой светло-коричневой длинной косой. Девушка очень подходила Дову. Она была такая же милая и добрая. Она даже стеснялась в те же моменты, что и Дов. Ее румяные щеки все сильнее полыхали красной зарей каждый раз, когда она ловила взгляд Дова на себе. Илану показалось, что они очень мило гармонируют друг с другом. Друзья прогулялись по ярмарке, разговаривая на отвлеченные темы, затем Илан покинул их и ушел к побережью, где должен был найти Хилай. Придя туда, он заметил тонкий силуэт с пышными волосами на камнях. Ему не хотелось подходить ближе, в этот момент он готов был стоять так часами и наблюдать за ее статичностью фарфоровой статуэтки, которая сменялась плавными пластичными движениями утонченных линий. Вдруг она встала, подошла близко к морю, села на корточки, как будто нашла что-то в воде и пыталась это разглядеть. Любопытство Илан победило его желание оставаться в стороне, и он медленно двинулся в ее сторону. Подойдя достаточно близко, он пытался разглядеть, что же нашла Хилай в воде. Но было сложно разобрать, так как ее длинные кудри загораживали ему вид. Тогда он окончательно подошел близко – она, почувствовав движение сзади себя, резко встала и повернулась. Ее кончики волос были мокрые от морской воды и распрямились под тяжестью капель.

– Что ты тут нашла? – начал разговор Илан.

– Камни. Они так интересно переливаются в воде. Точно такие же лежат рядом в песке и совсем тусклые, невзрачные. Как будто в них нет ни одного другого оттенка, кроме серого. И стоит их переместить в воду, и они начинают сверкать такими прекрасными цветами! Вот посмотри на тот с коралловыми полосками. Я его взяла из песка, и он был абсолютно серый. Я бы даже не подумала, сколько разных цветов может содержать один серый камушек.

Девушка повернулась к молодому человеку и продолжила, пытая выловить ответ на свой внутренний вопрос, старый по нотам его души в его взгляде:

– Илан, ты же наверняка прекрасно рисуешь. Ты не хочешь мне показать свои картины?

Глаза у Илана чуть расширились, потом он быстро отвел взгляд от нее, почувствовав ее взор, проникающий в его душу. Некоторое время они молчали. Хилай почти смирилась, что и на этот раз он не ответит на ее вопрос, но увидела в его глазах явное желание и страсть, которые обязательно возродятся.

Долгие последующие месяцы Хилай больше не возвращалась к вопросу совместно изобразить с Иланом картину, хотя это была ее основная цель в тот день у моря, когда она завела свой неоконченный разговор. А Илану не давали покоя ее слова до самой осени, пока она вновь не вернулась к этой теме.

Лето уже подходило к концу, Илан, как и все другие студенты, готовился к новому учебному году в университете, к долгим разлукам с Хилай. Он знал, что ей зимой исполнится девятнадцать лет. Она успела за более чем три месяца до дня рождения все уши ему прожужжать про свой день рождения. Каждый день у нее менялись желания по поводу подарка от него. Но искренне тот подарок, который она хотела, конечно, был один-единственный – хотя бы одним глазком поглядеть на его картины. А лучше понаблюдать за процессом, когда холодный, спокойный, молчаливый Илан будет гореть. Гореть без ее огня, сам за бумагой и с красками. Она тысячи раз себе это представляла: у моря, на горах, в лесу, на крыше дома в полнолуние, но одно было всегда одинаково – аккорды его взгляда. Он смотрел на свой мольберт то в глубокой задумчивости, то серьезным недовольным взглядом, как будто штрихи не слушаются его душу, то улыбаясь в восхищении от того, как смешиваются краски, входя одна в другую яркими тропинками, которые быстро растворяются, потеряв границы.

И вот однажды перед самым началом учебного года Хилай вновь вернулась к своей уже начатой ранее речи:

– Илан, ты знаешь, я всегда хотела научиться рисовать. Я могу кое-что изобразить, конечно. Но до художника мне еще очень далеко. Я специально не хочу на тебя смотреть в лицо и отвернулась к морю. Потому что я хочу говорить о том, что близко мне, но, возможно, доставляет тебе боль. Мне кажется, было бы здорово однажды нам с тобой изобразить что-то в совместной картине. Ведь несмотря на то, что мы такие разные внешне, мир в наших глазах настолько совпадает, что нарисуй мы одну картину с разных сторон, обязательно бы в середине получилось полное совпадение в единое целое. Но я не хочу, чтобы это тебя доставляло боль. И поэтому, – Хилай опустила взгляд на воды моря под ногами, немного задержав речь, – поэтому, если ты хочешь, чтобы я никогда не возвращалась к этой теме, то скажи мне открыто. Я все пойму, Илан, и никогда, обещаю, никогда больше не буду тебя трогать! – она закончила свою речь, повернулась к молодому человеку рядом, нежно и открыто глядя на него.

Илан смотрел в самый край мира, туда, где сливаются небо и море. Его сердце словно прорывалось сквозь эти километры расстояния к своему дому. Через некоторое время он повернулся и, серьезно глядя на Хилай, спросил:

– А что бы ты именно хотела нарисовать?

Хилай даже не знала, как ей отреагировать на этот жест и шаг навстречу к ней.

– Я… я хочу нарисовать жизнь! Нашу с тобой жизнь…

***

Наступила осень, встречи молодых людей стали еще реже, при этом каждый из них испытывал все больше желания и потребности видеть друг друга. Илан продолжал, как прежде, посещать свою свободу в обеденные перерывы днем в выходные и вечерами после учебы в будни. Средства, что выделялись ему на учебу, проживание в городе и учебники, быстро заканчивались. Ему не хотелось сообщать Хилай о недостатке, и на вопросы, почему он не приезжает чаще или и вовсе не приезжает, он отвечал, что занят учебой.

Чем больше он этот недостаток чувствовал, тем больше понимал, что необходимо найти работу. Но, учитывая его некоторую медлительность, худощавое телосложение и строгий график учебы, все работодатели ему отказывали, часто открыто заявляя, что его руки не для тяжелой работы созданы. После очередного отказа он решил пересмотреть свою идею. В магазинах, конечно, оплата за труд была гораздо выше, чем в университете, но молодой человек решил, что необходимо хотя бы начать. Когда он нашел объявление, что требуется библиотекарь, то заколючил, что это знак свыше. Итак, он должен был работать два дня вечерами вместо встреч с Хилай в библиотеке. Но он прекрасно понимал, что для встреч с ней у него нет средств на покупку билетов. Поэтому он принял эту замену как данность. Куда сложнее было Хилай. Какая бы она чуткая и чувствующая ни была, эту причину его отказов от встреч с ней она никак не рассматривала. У Илана же был четкий план. Он рассчитал, что если он будет сдерживаться еще и от пары лишних поездок, то сможет ко дню рождению Хилай купить весьма достойные краски для их совместной картины.

Первые дни работы проходили однообразно. С Иланом в библиотеке работали еще одна молодая девушка, две пожилые дамы и один пожилой мужчина. Дамы были каждая противоположность одна другой. Первая – быстрая и живая. Своей стремительностью напоминала молодому человеку его Хилай. Илан прекрасно отмечал способности женщин исцелять. Он извлек много жизненных уроков от мамы и сестер, каждая из которых была прекрасна по-своему и имела свои секреты и особенности взаимодействия с миром. Такие женщины, как эта пожилая библиотекарь и Хилай, словно наполненные кувшины с живительным напитком, несут в себе саму жизнь в виде искры легкости. Молодой человек при каждой встрече с этой дамой думал, что Хилай однажды, будучи бабушкой их совместных многочисленных внуков, будет все также живо и резко срываться с места и бежать куда-то навстречу ветрам, привлекая его с собой.

Вторая библиотекарь была неповоротливой и ворчливой. Каждому студенту, что опаздывал со сдачей книг, читала нудные нотации о том, как нехорошо быть плохо организованным. Но когда дело доходило до штрафных баллов и наказаний, она до последнего пыталась защитить каждого студента. Илан видел ее добрую натуру и знал ее лучше тех, что приходили к ней на мгновение и уходили навсегда, заметив и запомнив только нотации и ее напускную злость. В моменты недовольства и раздражения сокурсников по отношению к ней он вспоминал своего отца. И понимал, что уже созрел для создания новых отношений. Он хотел раскрыть себя ему, а его – себе. Он готов был раскрыть его доброту себе, ту, которая в нем должна была присутствовать и раскрыть карты о его показной и неискренней неудовлетворенности сыном. Ровно также, как и с этой дамой.

Тем временем в доме Исмаила начали обсуждать, что пора устроить жизнь среднего брата – Ашера. Илан решил, что Амирам выбрал путь спокойного смирения, но Ашер не из тех. Он-то точно рожден не только, чтобы вулканы взорвались. Его веселый характер, острый ум, амбиции и харизма явно не для кротости и терпения ему даны. В один из дней, когда молодой человек до позднего вечера отработал в библиотеке, он решил поехать ночевать к брату в квартиру и заодно обсудить с ним вопросы его дальнейшей жизни.

Ашер всегда был рад встрече с младшим братом, но, зная его любовь к уединению, старался никогда сам его не тревожить. Увидев брата у порога, он тут же радостно бросился на кухню и приготовил в мгновение ока самые любимые блюда Илана.

– Ашер, тебе, как ты уже знаешь, ищут невесту. Ты сам к этому как относишься? – Илан решил начать сразу с прямого вопроса.

– Ты сам знаешь как. На этой неделе я буду разговаривать с родителями и сообщу им, что намереваюсь просить руки своей любимой. Я уже накопил столько, сколько необходимо для свадьбы и первичного вклада при покупке недвижимости тут в городе. Скорее я останусь без помощи отца, и его бизнес полностью перейдет в ваши с Амирамом руки. Поэтому готовься, что тебе скоро придется и тут по вечерам помогать Амираму после учебы. Я уже прошел несколько собеседований и уйду работать в другое место, чтобы содержать себя и свою семью.

– Зачем же ты так резко? Ты поговори с отцом и объясни ситуацию через маму. Отец поймет. Какая ему разница, кто твоя невеста, ведь главное, чтобы ты женился и у него были наследники. Он же так всегда нам говорит.

– Нет, ему есть разница. Моя невеста – иностранка и с другой религией, – заключил с осмысленным ударением на последнее слово Ашер.

Илан выпрямился, как будто в нее вонзились множество острых, мелких иголок. Он серьезно смотрел на собеседника. Младший брат всегда отмечал прекрасные качества Ашера и хотел бы учиться его четкости действий. Но сегодня брат произвел на него такое впечатление, как будто раскрыл ему невидящие ранее глаза. Ашер как будто ему подарил целое поле свежего воздуха, от которого закружилась голова.

– И как?.. Ашер, как ты ему скажешь? – все еще не верил услышанному Илан.

– Просто приеду и скажу. А там будь что будет. – Ашер, сидя на диване, уставился на свои руки, скрещенные в пальцах, перед собой между коленями и продолжил как будто больше для себя, чем для брата: —Она… она такая… с ней я понял, что живу. Я понял, что такое доброта, что такое сочувствие, она и есть сама нежность и сочувствие. Я не могу ее терять. Просто не могу. Понимаешь?

Подняв взор, он встретил глаза брата и осознал, что тот все понимает. Прекрасно. Он раскрыл свои сцепленные руки, выпрямил тоже спину, напряжение спало. Но Ашер не стал ничего спрашивать, пока сам Илан не созреет до этого разговора. Илан же по описанию брата представил такой же нежный цветок, как и их любимая принцесса Ирит. О да, она того стоит. Это совсем иной вид великих женщин, чем Хилай. Они как противоположности, но одинаково велики в своих дарах жизни и любви миру.

Обычно Илан с нетерпением ждал выходные, чтобы встретиться с семьей и Хилай, но эти выходные он хотел отдалить максимально, насколько это возможно. Как он и ожидал, эти выходные сыграли немаловажную роль в определении его жизни в будущем.

Ужин прошел в тихой напряженной обстановке. Ханна сидела молча, почти не проронив ни одного слова, Ирит только шикала на своих детей, а ее супруг Ниссим нарочно непринужденно пытался вести разговор с Исмаилом. Илан сразу понял, что все в курсе, только Исмаила ожидала громовая новость. Видимо, Ашер и со старшим братом уже обсудил этот вопрос, потому тот решил вовсе отсутствовать за этим столом. Один Ниссим пытался сохранить мири как будто возвращал жизнь обществу за этим обеденным столом. У него плохо получалось, но его храбрости можно было позавидовать. Было ощущение, что сейчас на столе начнет стрелять пушка и разносить все в пух и прах, а он отважно пытается всех прикрыть своим телом.

После ужина все семейство по обыкновению переходило в зал на диваны и кресла, чтобы обсудить дела семейные. Исмаил начал разговор с Ниссимом и Ашером.

– Мы, посоветовавшись с Ханной, давно уже обсуждаем дальнейшую судьбу Ашера. Амирам уже нашел свою полноту и состоятельность как мужчина, к счастью, он настолько занят с устройством своей жизни, что не смог сегодня приехать к нам на ужин. Ниссим, мы хотели бы видеть нашего Ашера уже обрученным и счастливым в паре с нашей невесткой. Ему уже пора познать истинную гармонию жизни, которая заключается в создании семьи. Что ты думаешь об этом?

– Отец, как вы все знаете, я был уже много лет со школы влюблен в ваш цветочек, который судьба так благосклонно мне подарила. Я вижу истинную связь и семью во взаимной любви и понимании. Я буду очень счастлив, если Ашер найдет свой цветок жизни и приведет его к нам, в нашу семью. Вы же сами видите, Ирит и я искренне счастливы, так как мы соединены не только узами брака, но взаимным добровольным выбором, – завершив последнюю фазу, Ниссим повернулся к супруге, которая своими огромными зелеными глазами нежно смотрела на него.

Исмаил был очень тронут этим взглядом своей Ирит, и вся речь Ниссим ему даже не показалась дерзкой. Иной раз из такого выхода получился бы водопад эмоций, но Ирит спасла всех от последствий, а Ниссим немного приблизил возможную разумную реакцию.

– Ладно, кажется, я начинаю понимать, о чем вы тут мне толкуете. Итак, Ашер, кто она и как ее зовут? – Исмаил решил позволить сыну высказаться, а он подумает и решит, как быть дальше.

– Клэйр, ее зовут Клэйр, – тихо и четко ответил Ашер, сцепив руки в пальцах на коленях, как три дня назад при разговоре с Иланом.

Последовала тишина. Никто не знал, сколько по времени. Никто не был в силах нарушить ее, даже Ниссим. Лишь маленькая девочка полутора лет, похожая на куколку с большими зелеными глазами, как у мамы, и мальчик двух с половиной лет с копной красивых рыжих волос, почти что солнце, могли себе позволить такую роскошь. И при этом даже не подозревать о том, что они на поле боя, вокруг идет битва, а границы их островка мира пока никто не нарушает.

– Ты понимаешь, о чем со мной разговариваешь? Это что за шутки?! В общем, на этой неделе, если ты сам не смог устроить свою жизнь достойно, то мы с мамой начнем присматривать тебе подходящую партию и познакомим тебя. Там уже сам решишь с девушкой, насколько вы подходите друг другу, – сохраняя самообладание, телеграфным текстом с четкими паузами сказал Исмаил.

– Отец, я уже наметил себе день, когда пойду просить руку Клэйр у ее родителей. Мне бы очень хотелось, и я был бы очень счастлив, если бы в этот день я явился у порога ее дома не один, а со своими родителями, как положено по нашим обычаям.

– Мальчик, ты знаешь, что такое наши обычаи? Ты хоть понял, что это и как это работает? – Исмаил не на шутку повышал тон с каждым словом: – Значит, или ты идешь с нами, или ты идешь один. И если ты выбираешь ее вместе нас, то знай, что в этом доме тебя больше не ждут!

Исмаил, завершив свою речь, пожаловался на плохое самочувствие и вероятное повышение давления и удалился к себе в комнату. С утра на завтраке он тоже отсутствовал. Учитывая то, что внутри своей семьи он мог добиться всего путем продавливания и своего авторитета, он ждал ответной реакции Ашера. Ждал, когда тот сам подойдет и откажется от своего безумия и они вновь заживут нормальной, мирной, по его мнению, жизнью. Он не мог допустить такого мятежа в доме. Впереди была еще и жизнь Илана, которую нельзя было так испортить и давать слабину. Он вспоминал свои глупости в молодости, как он был расстроен, когда ему объявили о выборе родителей с Ханной. Он потом в жизни понял, насколько любит свою супругу и скольким ей обязан. Он был уверен, что сыновья впоследствии также будут ему благодарны.

Ашер до понедельника утра так и не появился и не пришел к его двери в спальню. Это было первое поражение в жизни Исмаила с момента, как он женился и создал свою семью.

Выходные прошли довольно-таки скверно для Илана. Он был мыслями с братом, восхищался им и желал ему счастья. При этом в его сердце также поселились досада за маму и отца— чувство боли мамы, разочарование и негодование отца. Он понимал, что отцу сложно принять то, чего сам был лишен в жизни. Молодой человек ощущал каждую нотку его эмоций гораздо глубже и вернее, чем сам Исмаил.

Перед отъездом Ашер вновь собрал всю семью. Амирам тоже приехал в родительский дом с супругой. Ашер рассказал о своих намерениях, также заявил, что будет рад любой поддержке. Мама и Амирам обязались в любой день, как он соберется, вместе посетить семью его невесты. Ирит и Ниссим высказали свое согласие в тот день, когда еще не состоялся ужин с отцом. Илан также поддержал брата.

Ашер рассказал им, что встретил свою возлюбленную еще в стенах университета и уже давно ее знает. Он уверял Ханну, что она сможет приготовить ему любимые блюда и вести хозяйство, как любая ответственная супруга. Ашер искренне понимал переживания мамы, но обещал ей, что она убедится во всем сказанном в момент одной первой встречи с Клэйр.

На этот раз, уезжая, Ашер собрал все свои вспоминания из этого дома: кубки, медали за первые места в игре в шахматы, любимые детские игрушки, тетради с воспоминаниями о школе и многое другое. Он понимал, что покидает родительский дом навсегда. Ему было грустно и горько, что отец так не хочет сдавать свои позиции, хотя ясно видит свое поражение. В нем играли разные чувства: от сожаления и досады до принятия, понимания, сочувствия и любви к отцу, но не было ни капли злости. Он слишком вырос и отдалился от этой эмоции благодаря атмосфере, что создала вокруг него Клэйр. Сын будет ждать, однажды лед растает. Он был уверен. Только какой ценой – он не знал.

После отъезда среднего брата на очередной встрече с дедушкой Рахамимом Илан поднял вопрос о жертвенности, о том, что кажется правильной жертвой во имя любви к ближнему, а что кажется, по мнению пожилого человека, саморазрушением. Он сам много размышлял об этом с тех пор, как пытался сближаться с отцом, и понимал, что на многие свои потребности, возможно, ему придется закрывать глаза. На те, что теперь он умеет вновь чувствовать и вновь хотеть. С тех пор, как он встретил Хилай и научился вновь дышать полной грудью, ему становилось все теснее в клетке, которой была построена заботливыми руками отца. Молодой человек прекрасно осознавал и понимал, что клетки и крепости воздвигаются с целью защиты от опасностей. Он понимал, что и его жизнь закована в эти цепи с родительской любовью, чтобы предостеречь от несчастий и неправильных выборов. Но теперь он еще и понимал, что эти забота, опека, страхи за ошибки нагнетены не любовью, что открывает пути в жизнь и вселенную. Они являются подменой любви и навлекаются на детей тревогой родителей, наводятся страховкой себя – родителя – от излишних переживаний и травм души. Эта поддельная любовь не дает расти настоящей и открытой, являясь страхом родителя на пустом месте. А самое важное, что она обходится ребенку слишком дорого, закрытием свобод и желаний. Илан прекрасно понимал, что, по сути, это успокоение отца за счет счастья и жизни сына. Он осознавал, что отец сам так и не смог пока познать истинного наслаждения родительской любви с сыновьями, потому что эти корни сорняка-тревоги и стереотипов до сих пор не давали многим отцам отцов вырастить настоящий сильный куст пышной, ветвистой, бесстрашной любви. Любви, которая удобрена безопасностью, принятием и уверенностью.

– Хм… Мне сложно ответить однозначно на этот вопрос, мальчик мой, – начал дедушка, затянув первые слова, будто мысли его пытались сначала для себя распутать какой-то клубок, прежде чем передать его другому, – но я попробую объяснить это со своей точки зрения, с той позиции, что есть у меня с моими годами и непростой жизнью в ваши годы. По моему мнению, жертва – изначально не совсем верное слово, а что есть при этом правильная жертва, мне не удастся тебе ответить. Этот ответ ты сам найдешь, я уверен. Так как только сам человек может найти разгадку этого ребуса жизни. Конечно, найденный ответ на него сейчас не значит, что потом, со временем, он не покажется самому человеку неверным. Но в этом и состоит наша жизнь, право выбора и принятие последствий. Для меня жертва – это что-то слишком тяжелое для человека, это некий отказ от своей сверх меры любимой ценности. Такое возможно только, наверное, в ситуации насилия, бед и катастроф. А все остальные жизненные ситуации предполагают компромисс без особых жертв. Просто не каждый видит эти пути решения, точнее, не каждый хочет или готов видеть эти тропы мудрого мирного согласия. А ведь их много, и вариантов обычно много. Если говорить о тех жертвах, что вы сейчас можете себе представить, в наше мирное время, когда у каждого молодого парня открытая дорога во все стороны, то я считаю, что надо идти по зову своего сердца. Если это не путь разрушения, насилия, преднамеренного нанесения урона и боли близким, да и всем людям, то надо просто тихо и упорно идти за своей душой. Если же начинаются конфликты и близкие не могут принять наш зов души, то это, скорее, беда наших близких, что выходит нам дорого. Но отступая от своего пути, от своих желаний, от своих планов, ради одних более громко и артистично поющих, надо всегда помнить, что, возможно, кроме этого примечательного игрока, рядом с нами стоит еще кто-то с другой стороны границы. Надо помнить, что, вероятно, есть и сам тот жертва, о котором мы не думаем. Тот тихий и молчаливый объект, о котором обычно в аффекте раздела материального или духовного имущества и споров мы забываем. Это может быть наше будущее, наши успехи или… или просто мирное население, которые мы внесли в это поле, поставили в сторонку и потом о нем забыли.

Наступила тишина, друзья вслушивались в отклики и отражения своих мыслей и чувств. А Рахамим тем временем добавил последнюю мысль:

– Одно я знаю точно, выучив из своей жизни: когда мы не можем изменить вещи согласно нашему желанию, то меняются сами наши желания.

Рахамим завершил свою речь более тихим голосом. Илан прекрасно понял смысл его последних слов и уловил, что дедушка не очень хочет дальше об этом говорить, а сам молодой человек не очень хотел об этом думать. Потому что это было больно и требовало много сил. А он был еще не готов к этому. Он вновь решил, что подумает об этом лучше «завтра».

Через две недели в позднюю осень Ашер с членами семьи посетили семью Клэйр. Он оказался прав, от одной встречи с этой милой девушкой мама успокоила все свои натянутые струны беспокойства за сына. Девушка была среднего роста, с волосами цвета золотистого блонда и светло-серыми глазами, словно цвет всей ее души, светлой и доброй. Они с Ашером как две противоположности дополняли друг друга по цветовой гамме. Все члены семьи собрались, несмотря на негодование отца и его запрет. После того, как Ханна убедилась, что сын будет искренне счастлив, и сама успокоилась. Вскоре состоялся скромный обряд обручения, и Ашер с Клэйр запланировали небольшую семейную свадьбу на весну этого года.

Близилась зима и, соответственно, день рождения Хилай. Илан уже смирился с тем, что будет ей писать картину, но теперь, увидев реакцию отца и переживания мамы, он вновь где-то глубоко внутри сделал шаг назад. Если среднему брату эти порывы стихийного бедствия отца давались почти без последствий, то в душе Амирама и Илана они оставляли глубокие повреждения в крове и жилище чувств. Одна часть молодого человека много раз пыталась подумать: а что было бы, если сейчас на месте Ашера был он? Но другая часть без колебаний давила эти мысли и уносила его куда угодно, лишь бы не думать о том, что так больно ранит.

Хилай с тех пор, как услышала, что Илан согласен с ней вместе рисовать, еще три месяца назад, перестала напоминать о своем дне рождения. Ей было бы это забавно, считать дни до дня рождения и играть в игру «А что же все-таки он ей подарит», но не теперь. Не теперь, когда дело дошло до серьезного выхода за некие пределы и преграды со стороны Илана. Молодой человек заранее присмотрел краски в небольшой лавке для художества в городе N. Зайдя в магазин, он услышал запахи моря, деревьев, неба и луж от дождя, запахи тишины и падающих листьев, которые он безмятежно рисовал в свои долгие отцу, короткие и быстрые самому часы жизни когда-то. Он словно унесся в свое недалекое прошлое, где он был самим собой, несмотря на запреты и жесткие рамки, которые ему ставил отец. Вечером он долго рассуждал, с чем могло быть связано то, что, когда он был маленьким, все эти нападения не оставляли такого глубокого шрама в его душе. Илан тщательно пытался анализировать, почему сейчас он, став взрослее и самостоятельнее, стал более ярко чувствовать эти выбросы злости и упреков со стороны отца.

Он не понимал, что есть разница и в его окружении, и в нем самом, если сравнить эти два разных отрезка времени. Он был дома, в окружении мамы и братьев с сестрами, у него были защита и поддержка, принятие и понимание со стороны экологичной среды, в которой его, растущее дерево, берегли. Но отец хитрым способом довел до минимума эти встречи и связи. Теперь он был основным его окружением вне учебы. Он был той нормой, которая со временем разъедает и формирует свои изгибы на камне. Он был хитрой водой, которая может точить камень. Илан не понимал, что, находясь в нужном окружении, однажды человек примет ту форму, что ваяет из него рука этого коварного мастера. Чтобы сохранить себя, необходимо слишком много сил и внутренней мотивации. Отец также поменял свой подход к Илану. С Ашером он понял, что вариант продавливания через свой авторитет не сработал. Теперь Илан был единственной его опорой и надеждой на будущее. Молодой человек видел каждые выходные улыбки и вел дружеские беседы с отцом, чему был очень рад. Вся эта игра была построена на подсознательном уровне с обеих сторон. И каждый из них как мог, так отмахивался от мыслей и размышлений по этому поводу, ибо они приносили дискомфорт. Каждый играл свою роль. Единственное, что они не замечали, что, играя в эти игры, люди действительно меняются, мало, медленно, но меняются. И какова будет цена, которую необходимо заплатить однажды, дойдя до линии соединения их путей, никто не знал. А пока же оба делали неторопливо шаги навстречу друг другу.

Зима в городке, где жила Хилай и семья Илана, была мягкой и теплой. Но для жителей города все равно вечера были слишком холодными, чтобы шагать у моря или проводить много времени на улице. Илан заранее запланировал занятия так, что был впереди группы, так как собирался весь этот день пропустить. Хилай была им предупреждена, что он будет ждать ее у колледжа ближе к концу ее учебы. С самого утра он приехал в свои родные места детства, обдуманно одевшись, чтобы не замерзнуть, сел у моря и вскрыл первый тюбик с краской. Ох уж этот запах, он вновь унес его в дни его душевной свободы. Он машинально вскрывал разные цвета и вдыхал их аромат, затем наносил крупными мазками на белый холст. Не было ни определенного рисунка, ни цели, что рисовать, ни четкой последовательности, что с каким цветом смешивать, его окутывало только удовольствие.

Хилай знала, что он не пойдет на учебу с утра, но не стала уточнять, что он будет делать. Она была уверена, что он приедет с утра сюда, к их камням, и будет сидеть и изображать именно те выражения на лице, что она много раз себе представляла. И вот она видит, как он вскрывает первый тюбик, второй, третий и все ровно так, как она воображала много раз в своих мыслях. Она пришла раньше Илана и села в кафе неподалеку от берега, чтобы дождаться ответа на свою чувствительность и интуицию. Но на берег вышла только после него и сидела достаточно далеко, чтобы быть незамеченной и не мешать ему дышать.

После того, как Илан завершил свою картину, он выпрямил спину и уставился на горизонт. Хилай еще немного понаблюдала за ним и затем не спеша направилась в его сторону. Она остановилась достаточно близко от него, но так, чтобы не видеть саму картину. Он ее пригласил к себе рукой и показал на холсте крупными мазками красивое, живое море. Хилай была очарована этим волшебством, которое могут создать краски.

– Ты вся замерзла, – сказал Илан, схватив ее руку, поцеловал каждый тонкий палец.

– Твой нос тоже похож на носик собаки, не менее холодный, чем мои руки, – коротко засмеялась она.

– Это тебе.

– Я знаю. Спасибо!

Молодые люди собрались и пошли вместе в сторону города.

– Хилай, поехали ко мне в город праздновать твой день рождения? А картину свою сможем у меня в комнате в общежитии вместе изобразить. – Илана посетила удивительная мысль. Он заберет ее с собой. Подальше от отца и от горьких мыслей.

– Давай! А что для этого нужно?

– Просто идти со мной. – Молодой человек подал ей руку.

Она сжала ее, и они пустились бегом в сторону автобусного вокзала.

Первый раз Илан был рад этим двум часам уединения в узких автобусных креслах. Пассажиров было не так много, как бывало вечерами, особенно в пятницу. По дороге они то болтали обо всем на свете, точнее, Хилай вела свой быстрый монолог, а он вслушивался в ее лепетание, словно песнь птички, то ехали, каждый в своих мыслях. Илан осознал, как важно то, что с кем-то можно просто молчать. Молчать и мечтать.

Приехав в город, первым делом Илан показал ей маленькое красивое кафе, где он периодически ужинал. Пообедав вместе, они пошли в парк, где со слов Илана было много красоты, которая могла наполнить человека. Напитавшись ею, по его заключению это великолепие природы позволит перенести свои чувства на холст и получить самый ощутимый результат. Парк был для Хилай слишком большим по меркам ее городка, где она прожила всю свою жизнь. Деревья были такими же прекрасными, несмотря на зимний период, даже, возможно, более красочными. Весь сад пестрел зелено-оранжево-красно-желтым цветом. И это были не цвета листьев, а плодов и цветков на деревьях и кустах. Пешие аллеи, словно линии на ладони, местами пересекались. Хилай представляла, что они попали на ладонь судьбы и будут выбирать себе дороги для жизни и любви. И вот они идут по этим тропам вместе, взявшись за руки, не давая друг другу упасть. Поддерживая друг друга и любя. Как бы было прекрасно пройти весь этот путь совместно. Все также не отпуская рук.

Илан заметил неподалеку высокий, пышный куст, усыпанный цветками кораллового цвета. Необычно маленький куст по сравнению с деревьями вокруг, но настолько густо наполненный цветом. Он не смог сдержать любопытства, какой энергией питался этот куст, что настолько буйно и сочно цветет. Он забыл на мгновение о своей спутнице. И свернул с тропинки по газону к кусту. Хилай в этот момент как раз размышляла, что широкую аллею любви они оставили вместе позади, теперь, по ее расчетам, шла тропа жизни – узенькая тропинка, на которую Илан свернул, чтобы они могли наслаждаться роскошью зимней природы поближе. В момент, когда он без предупреждения отпустил ее руку и отошел к кусту на достаточно далекое расстояние, она остановилась. Она не хотела ни одного шага делать без него. Он залюбовался кустом, а сзади все ближе подходила пожилая дама в теплом коричневом манто со своим питомцем. Хилай не хотела и его отвлекать, но и отступать от узкой тропинки тоже не хотела. Дама была уже совсем близка. Ее маленькая собачка легко обошла девушку. Дама была уже в двух шагах от стоящей статуи посреди тропы, и у девушки не оставалось ни одного другого пути, как сойти с нее и пропустить женщину. Когда Илан вернулся обратно, спросил ее, почему она такая задумчивая.

– Илан, никогда не уходи, не предупреждая меня. Обещай, чтобы в жизни ни случилось, ты не уйдешь, не предупредив, куда ты уходишь и зачем.– Она была все еще в задумчивости, и мысли, что однажды он ее вот также покинет, не оставляли ее, как она ни старалась.

– Ни за что и никогда, мой огонек! Я же замерзну, если уйду без твоего одобрения! —засмеялся громко Илан, что было ему не очень свойственно.

Хилай поняла, что у него хорошее настроение, и ей было всегда радостно слышать его редкий смех, поэтому она решила оставить свои размышления на вечер в одиночку.

После прогулки молодые люди посетили магазин продуктов, Илан вызвался сам готовить ужин. Затем они двинулись в сторону общежития.

Комната Илана была небольшой, на двоих студентов. Он жил в ней временно один. Она была обставлена минимальным количеством мебели и вещей. Деревянные шкаф и письменный стол охряного цвета, покрытые лаком, выделялись с первого взгляда. Они эффектно блестели, словно наружный слой краски, который был на них нанесен, замерз в тонкий, статичный слой зимнего льда. На столе в деревянном стаканчике стояли карандаши и ручки. Учебники лежали на левом краю стола почти у самого дальнего угла, аккуратно возведенные в башню согласно размеру. В комнате был маленький телевизор с выпуклым внешним экраном темно-коричневого цвета. По серебряным переключателям, что располагались по правому краю его прямоугольного корпуса, было видно, что со дня покупки ими мало пользовались. Илан сам никогда не включал его, но телевизор представлялся обязательным атрибутом почти любой жилой площади. Двухъярусная кровать показалась Хилай особо интересной, так как в жизни она видела такие только у подруг в домах. Она была застелена на обоих ярусах одинаковыми темно-зелеными покрывалами c рисунком в виде крупных коричневых пятен неправильной формы. Илан перебрался на нижний ярус, хотя изначально располагался на верхнем. Он всегда мечтал спать высоко над полом, как будто под звездным небом.

Кухня была общая, и ужин Илан с Хилай готовили совместно с шутками и импровизацией на каждом шагу. В конце, как оказалось, получилось очень вкусно, несмотря на смешивание всего, что было под рукой. В какой-то момент Илан предложил заправить все приготовленное соком кислых лимонов, да так, чтобы кроме кислоты ничего другого не чувствовалось. Хилай вспомнила свою выходку на празднике после поста в прошлом году и засмеялась:

– А лицо у тебя было такое, как будто ты ешь траву без вкуса, а не лимон! От тебя эмоций выжать – это как из камня масло! Ты хоть вообще что-то чувствуешь? – шутя, спросила она.

– Нет, ничего! – с нарочитой серьезностью и грубоватым голосом ответил молодой человек. Затем добавил: – Только тебя!

После ужина студент достал из рюкзака свои краски и чистые полотна среднего размера для картин. Один лист достаточно плотной бумаги он положил на пол с емкостью для воды и кистей. Тюбики и остальные полотна он убрал в выдвижной шкафчик письменного стола, а акварели поставил на пол. Далее предложил Хилай сесть рядом на пол и взять свои кисти и принялся объяснять ей, как решил создать совместную картину.

– Мы поделим один лист бумаги на две части. Каждый будет рисовать свою часть. Тему оглашать не будем, рисуем, что нам хочется. Потом в конце уберем картон, что будет разделять эти две части бумаги, и узнаем, что у нас получилась за картина. Как ты на это смотришь? Только честно, не подглядывать друг за другом! – начал Илан, разделив вертикально два поля картонной перегородкой ровно посредине листа.

Хилай немного задумалась, прикидывая в голове, чтобы она могла с ним нарисовать.

– Гм… ну тогда лучше вот так? – немного погодя, переставила она его руку с картонной стеной горизонтально.

– Договорились. Давай так!

Илан подготовил лист бумаги для рисования акварелью, постелил под ним клеенку. И молодые люди сели рядом друг с другом, каждый наклонив голову над своим полем. Хилай уже знала, что будет рисовать, сразу же принялась за кисть и обильно набрала ярко-желтой краски, которая растеклась в мгновение по мокрой бумаге. Ее завораживающе влекло к этим расползающимся пятнам, которые невозможно было удержать. Они словно врастали каким-то диким темпом в белое покрывало, разбегались от одного прикосновения, так рьяно, что девушка начала их ловить, чтобы остановить кистью, а получалось, только сильнее становился взрыв этой свободы, на которую выпустили пигменты краски. Будто душа вышла из заточения, и ее уже никому не остановить, она пляшет и летит навстречу буре счастья. Немного поиграв с красками, она окончательно замазала все поле желтым цветом. Далее смешала новые, более темные оттенки желтого и достаточно долго вырисовывала солнце с яркими волнистыми лучами-кудрями в отсвет дня. Все ее поле превратилось в безоблачный, жаркий закат.

Илан некоторое время думал, что рисовать, так как картину с морем он уже с утра ей изобразил в подарок. Не очень ему хотелось два одинаковых подарка. Но чем больше он не хотел ей рисовать море, тем больше волны его сердца требовали именно себя на бумаге. В один момент Илан просто сдался и пошел дорогой, куда вели его душа и руки. Воды были с летними красивыми волнами любви и гармонии.

Убрав перегородку, они оба уже знали, что на бумаге будет целостная картина их мира.

После насыщенного дня вместе в большом городе Илан проводил свою гостью до самого ее дома. Был уже глубокий вечер. Нандини и Фаравиндад волновались, потому что, как оказалось, их дочь сегодня не посещала колледж. Когда они увидели Хилай у двери дома, то были счастливы, что с ней все в порядке и она вернулась домой. Они оба хотели увидеть ее спутника, но без разрешения самой Хилай не решились. Когда Хилай вошла в дом, то мама подошла к ней и проводила дочь до спальни. Мама хотела начать давно беспокоящий ее разговор, чтобы успокоить прежде всего себя.

– Дорогая, ты не хочешь все-таки нам ничего рассказать? —со сдержанным тоном начала Нандини.

– Нет, мам, пока ничего. Простите, что не предупредила, я сама не знала, что проведу весь день не в городе. Я уезжала, но со мной все хорошо. Не волнуйтесь! – на одном дыхании выдала Хилай, так и не подняв ни разу взгляда от пола.

Ей стало очень неудобно перед отцом, но дело было сделано, а она по привычке думала о последствиях только после того, как уже совершила какой-то поступок.

После ужина, который мама приготовила специально по случаю ее дня рождения, после поздравлений и подарков, перед сном мама зашла вновь к ней в комнату. Помогла ей раздеться, собрать красивые волосы и вновь предупредила дочь:

– Хилай, мы тебя очень любим и во всем тебе доверяем. Ты сама это знаешь. Но прошу тебя, соблюдай рамки. Не совершай того, отчего потом отцу бы пришлось склонять голову перед людьми. – Нандини говорила открыто, мягко и без напоров. Ровно так, как говорит союзник, предупреждая о нападении общего врага.

– Мама, я знаю. Я ничего такого не делала, из-за чего было бы так волноваться. Я гуляла весь день по городу N. c другом. Его зовут Илан. Этого пока достаточно.

– Мы не против твоего союза с любым молодым человеком, лишь бы он был по взаимной любви и понимании друг друга. Лишь бы он осознавал и понимал твою ценность. Дорогая, а он и его семья готовы принять тебя?

– Я чувствую, что да, он понимает и принимает. Но ему надо время. – Она повернулась к маме, сидя на кровати, пока та собирала ей волосы в свободную косу. – Ему надо немного еще времени, чтобы окончательно понять нашу связь. А я умею ждать. Теперь уже умею.

С приходом весны часто ощущается возрождение не только природы, но человеческой души и тела. Наступает пора пробуждения от длительного, порой в долгие годы жизни, сна. Всегда приятно ощущать эту новость души, которая начинает ощущать, чувствовать, трепетать и цвести. Цвести в первый раз или вновь, после разрушительного нападения со стороны варварских ветров судьбы. С жителями одного маленького городка у синего моря происходило вновь точно такое же пробуждение. Пробуждение ото сна. У кого-то впервые, у кого-то вновь после принудительного усыпления, но все словно открывали свои глаза и смотрели новым взглядом на красочное воссоздание картины мира.

Ввиду того, что Илан выбрал путь сближения с отцом и принятия его идей с уважением, молодой человек абсолютно искренне предполагал, что идет по пути диалога и, делая каждый шаг навстречу отцу, он ожидал и разметил себе план шагов отца к себе. Он не понимал, что у Исмаила слишком глубокие корни взглядов насчет жизни сыновей. Что, возможно, отец внешне будет стараться и даже сам верить в то, что шаг за шагом идет к взаимопониманию, но на самом деле избавиться от своих тревог, страхов и установок он не сможет, скорее, никогда. Ну во всяком случае не в этом времени, не в этом поколении, не в этой жизни. Молодой человек также не понимал, что его путь сближения с отцом, который он выбрал, будет все сильнее стирать границы. Что никто не сможет сказать, отец ли примет его взгляды и будет со временем оттаивать в чаше любви и принятия сына, или сам Илан, выгорая, возьмет более легкий курс и будет принимать мнение и взгляды отца.

Сын все чаще проводил сам переговоры по поводу бизнеса отца с компаньонами. Принимал участие в закупках, выбирал новый ассортимент для лавки и очень радовался к концу месяца результатам продаж и успешности своего выбора. Он чувствовал, что на верном пути к взаимопониманию с Исмаилом. Он часто с отцом разговаривал о его детстве, вдавался вновь и вновь по несколько раз в подробности истории, связанные с дедушкой и бабушкой, с их отношениями с тетями и дядями. И каждый раз находил объяснение нынешним поступкам отца, которые уходили глубоко в его детство. Илан был чрезмерно чутким и понимающим молодым человеком, что несомненно было очень ценно для его родных и семьи. Он много понимал из того, чему люди годами учатся, но так и не могут постичь. Было бы справедливо сказать, что принятие – это его стихия. Но чем это помогало ему самому? Скорее, глядя с высоты общечеловеческого понимания, ему самому ничем это не было выгодно. Но на то каждый человек и есть индивидуальность, чтобы не подчиняться общим законам и пониманию. А главное, чтобы его путь был его собственным сознательным выбором.

Когда отец бывал не в духе и ругал его за какие-то недочеты, то Илан обязательно вспоминал его историю, как дедушка жестоко физически наказывал отца за непроданные дыни на базаре, за несобранную траву на поле для кроликов, за много чего еще, когда ему и восьми лет не было. Казалось бы, в таком возрасте Илан только и делал, что приходил к отцу в лавку больше важничать, чем заниматься чем-то полезным. Основное время он в этом периоде жизни проводил в школе, за учебниками и за своими рисунками. В эти моменты ему становилось горько за свои проделки и непонимание отца. За то, что он думал только о себе, и не знал, какие тяжелые дни были у Исмаила в этом же возрасте. Илан почти сам завидовал себе и хотел бы поменяться с отцом, лишь бы ему было тогда в детстве лучше.

Когда мама ласкала ему волосы, все также, по-прежнему, гладя его по голове на своих коленях, то молодому человеку вспоминались рассказы о том, как отца в возрасте четырех лет оставили в далекой деревушке с дальними родственниками одного, вспоминал из его рассказов почти постоянно голодного и одинокого, брошенного ребенка. Он отчетливо представлял момент отъезда мамы с сестрой, когда отец босыми ногами бежал за отъезжающим автобусом, плакал, падал, вставал, вновь бежал и хотел вернуть маму и сестру, вернуть себе свою безопасность и веру в мир. Но они все дальше и дальше отдалялись от его. Молодому человеку становилось настолько невыносимо больно, что он резко вставал, освобождаясь от рук мамы, почти со злостью к своему миру, покою и счастью.

Илан все больше проникал в боль и травмы своего отца, впитывая его раннюю жизнь и, как следствие, его текущее мировоззрение. Он понимал, что отца изменить почти невозможно, как бы он ни хотел ему счастливого настоящего. Он только ломал голову, как создать это счастье, не вовлекая в это самого Исмаила. Для него эта цель стала как будто смыслом жизни, а ругань и недовольство отца воспринимались почти с нежностью.

Если сравнить с ранним детством и юношеством, конечно, их отношения стали гораздо стабильнее. Илан уже оканчивал третий курс университета, и еще один год учебы уже виделся ему почти завершенным. Планы на жизнь менялись. Амирам прекрасно справлялся с бизнесом в городе, а Илан уже пришел к соглашению, что будет вести дела лавки в своем родном городке. Отец был весьма счастлив, так как тоже видел Илана поближе к себе и Ханне, в то время как Амирам далеко со своей супругой.

Единственное, чем его расстраивал Амирам, это тем, что новостей о пополнении в его семье все никак не было. Исмаил и Ханна очень ждали этого момента. Про Ашера Исмаил старался не думать и вовсе. Хотя, как он ни старался, сына из сердца выбросить не мог. И при любом шепоте дома прислушивался, чтобы узнать, как он там в городе живет. Оставшись один, без работы, без средств, без квартиры. Тем временем у Ашера прекрасно сложилась жизнь с супругой. Клэйр была в положении, они уже оплатили первоначальный взнос за квартиру. Оба работали в одной компании и вели жизнь весьма с достатком. В день, когда Исмаил узнал о скором пополнении в семье Ашера, он отчетливо в себе отметил и радость за своего сына, и досаду, что старший еще никак не обрадует родителей, и грусть, что ему не удастся никогда наслаждаться общением с этими внуками.

Он уже не чувствовал обиду за непослушание сына и не держал зла на него за это. Его больше волновала жизнь Илана. Если он себе позволит эту слабость по отношению к Ашеру и будущим внукам, то это будет открытой дорогой – Илан также может сойти с того пути жизни, что отец видел примерным и подобающим сыну Исмаила. Он всегда радовался своей победе над глупыми занятиями младшего сына, его бесплодной тратой времени с красками, над пустым его времяпрепровождением. А сейчас не мог допустить своей слабости, которая привела бы к непоправимым последствиям для жизни, будущего счастья и успеха младшего сына.

В один из теплых осенних вечеров, больше чем через полгода после свадьбы Ашера, когда Илан был с Хилай, Исмаил заговорил с Ханной о дальнейшей жизни сына.

– Ханна, я думаю, что Илан, как только окончит университет, а осталось-то всего один год, то было бы неплохо организовать его жизнь и осчастливить его семейными узами. Я не хочу, чтобы мы ждали и тянули с этим вопросом, как со старшими сыновьями. Он с тобой ни о ком не разговаривал? Возможно, у него есть невеста?

Ханна от неожиданности такого подхода даже сначала растерялась, потом собралась с мыслями и ответила супругу, что ничего не знает, но может спросить и узнать. Ханна была в замешательстве от своих собственных мыслей, что никогда не думала даже спросить об этом столь близкого человека, к кому она практически полностью приросла душой за все эти годы жизни. И она не могла себе объяснить, почему у нее эта мысль ни разу не возникала. И причиной были не легкий стыд и стеснение, как со старшими сыновьями, а даже некий запрет на эти раздумья. Как будто Илан целиком и полностью принадлежал отцу, что ее даже в какой-то момент напугало. Как будто она могла пропустить что-то еще не менее важное в его жизни за забором этого искусственного барьера. Чтобы отогнать чувство вины и тревогу, она обещала себе сегодня же вечером поговорить об этом с сыном.

Илан и Хилай все еще не могли встречаться в саду у нее, так как слишком долго надо было дожидаться темноты. Поэтому до самого заката солнца они прохаживались у моря, посещали кафе и рестораны, и только к самому отходу солнца он провожал ее до дома, потом уезжал к себе в город или уходил домой.

Сегодня молодые люди пошли в небольшой парк, который находился на окраине городка. Был светлый, безоблачный, весенний день. Дождавшись появления звезд и луны на небе, Хилай легла лицом к небу на траву у небольшого дерева. Илан, сидя на скамейке, уже давно облокотился головой о спинку скамьи и наблюдал за еле заметными сверкающими точками на небе. Обратив внимание, что подруга выбрала более удобный ракурс на земле, он ее спросил:

– И что ты видишь?

– Бесконечность. А ты?

– Ограниченность.

Хилай повернулась к нему, чтобы проверить, туда же он смотрит, что и она, или нет. Как будто хотела проверить, насколько их угол взора отличался, что такая разная картина создается.

– Ладно, а что ты еще видишь, Илан?

– Темноту. А ты?

– Свет далеких звезд, отблеск холодного месяца и свободу. А что ты чувствуешь?

– Холод от ветра. А ты?

– Тепло земли, – ответила Хилай, затем засмеялась и спросила: – А ты точно там же, где и я сейчас?

– Видимо, нет.

– Тогда иди ко мне и ложись рядом! – без промедления сказала она молодому человеку, перевернулась на живот, как будто хотела точно проследить его траекторию движения и быть уверенной, что он окажется именно там, где сейчас она.

Когда Илан подошел, она попросила его закрыть глаза и лечь, не смотреть, пока она не скажет. Молодой человек улыбнулся, глядя на нее сверху, и последовал ее просьбе. Сел рядом с ней, затем лег на спину. Когда он окончательно принял удобное положение, то почувствовал тепло совсем рядом, а на лице защекотали пряди непослушных кудрей. После чего последовала команда: «Теперь открывай!»

Открыв глаза, он увидел бесконечное небо, светлую, почти полную луну и рядом чувствовалось тепло ее тела. Она повернулась к нему и спросила:

– Ну что, здесь ведь картина гораздо правдоподобнее? Не так ли?

Илан не ответил. Взял ее руку и приложил к губам. Через некоторое время он сказал:

– Рядом с тобой не картина неба другая, а сама жизнь другая…

Молодой человек сам понимал, что чем ближе подходит время к его выпуску, тем ближе точка, которая будет завершением. Он запрещал себе думать над этим, так как ему была страшна мысль, что однажды надо будет выбирать. Также, как однажды пришлось Ашеру. Готов ли он к этому выбору? Ему было легче подумать, что лучше бы его самого не было в этой истории, чем пожертвовать ею или отцом. Изо дня в день, особенно после свадьбы Ашера, ему становилось все тяжелее защищать себя от этих мыслей. Они подобно иглам, которые вонзались в плоть, кололи его и появлялись тогда, когда он их меньше всего ожидал. Они отравляли его жизнь. Единственное, что его спасало, – это или Хилай, которая приходила на помощь, или кисти, мастихины и краски.

На этот раз спасла его от этих мыслей Хилай. Но Илан боялся, что однажды ее помощь может быть ему даже более боль приносящей, чем если бы он тонул в своих горьких темных мыслях. Что ее рука, которая так легко выносит его из болота и тины размышлений, окажется сама невыносимой болью. Что ее улыбка будет дарить ему тепло, а сердце безграничную поддержку, а глаза ее будут плакать. Этого он бы не смог вынести. Тогда он перекидывался невольно на другой берег болота. Там он видел мальчика, которого жестоко бил родной отец, которого оставила родная мама. Мальчика, который рос в боли и лишениях, мальчика, который сам всего в жизни добился и сделал все, чтобы Амирам с его сестрами и братьями ни в чем не нуждались. И этот мальчик просит лишь одного, чтобы Илан подарил ему его спокойный уход на покой. Именно так отец ему озвучивал свою единственную теперь просьбу.

Второе его спасение – это его страсть. Страсть, которую тоже отец не хотел в нем видеть и с ним видеть. Сын никак не мог понять, почему все, что ему так ценно, оказалось вразрез с единственным желанием отца. Он порой уходил в глубокие размышления, почему все, что он так любит, было выбрано именно настолько несовместимое с отцовскими установками. Он приходил даже однажды к мысли, что, возможно, он приемный ребенок в семье, раз у них такое несовпадение с отцовскими взглядами.

С момента дня рождения Хилай он создал несколько картин, которые тщательно прятал до некоторого момента в шкафу в комнате общежития. Однажды, пока он был занят созданием одной из картин поздней ночью, к нему заглянул один из приятелей из параллельной группы его потока в университете. Увидев картину, молодой человек не мог описать свое изумление и восхищение. Именно этот приятель помог Илану когда-то с поиском магазина с инвентарем для художников. И та лавка принадлежала одному из друзей его дяди. Молодой человек сразу же предложил Илану продавать свои картины, так как это принесет ему гораздо больше дохода, чем работа в библиотеке в университете. Илан никогда не думал об этом и вовсе свои картины и занятие рисованием считал чем-то очень недостойным и постыдным. И этого сокурсника бы он не пустил в комнату, зная, что он придет. Но все сложилось именно так, что комнату он не закрыл на ключ. Когда приятель постучался в дверь его комнаты, он растерялся, так как заметил, что дверь в комнату не закрывал. Допустив эту оплошность, студент от волнения на вопрос, можно ли войти, ответил приятелю положительно. И вот теперь мало того, что молодой человек увидел его всего перемазанного в красках, так еще и хвалит его картины и предлагает на этом зарабатывать. У Илана как будто мир сошел с рельсов и поплыл какими-то размытыми границами там, где было все четко и ясно очерчено. Молодой человек сообщил Илану, что через месяц он встретится с дядей по их плану встреч семьи и тогда возьмет с собой его картины, чтобы выставить на продажу у того лавочника. Он взял с Илана обещание, что тот даст ему все свои картины. И тогда приятели посмотрят, что из этого получится. Оба молодых человека сдержали свое слово, и ровно через месяц все картины были переданы дяде. Далее тот должен был передать их при встрече своему другу-лавочнику.

Илан первое время после передачи почти каждый день ожидал новостей от приятеля, и даже иногда строил себе планы или мысли, сколько бы смог за них получить. Но тот не говорил ничего, а сам молодой человек стеснялся начинать разговор об этом. В какой-то момент даже ему показалось, что лучше и вовсе не думать об этом, пусть все сложится так, как сложится. Потом он даже немного забыл о них, ведь так было легче жить. Минуты ожидания всегда очень тягостны, а дни и недели совершенно невыносимы. Легче забыть или сказать, что они и не очень много стоили, обесценив свой труд, предав свои чувства. При таком настрое легче переносить эту боль неизвестности.

Проводив Хилай домой, Илан пришел после ужина. Отец и мама уже привыкли, что он может до позднего вечера задержаться с друзьями после рабочего дня по выходным. В гостиной в этот вечер были дома только родители и Илан. Отец весь вечер ждал сына и уже обдумал, как начать долгий разговор на ближайшие год или два.

– Илан, сын, наша маленькая гостиная много лет назад была всегда полной в вечера после ужина. Наши дети, ровно птенцы, покидают наше гнездо один за другим. Так течет река жизни. Мы с мамой поднимали уже вопрос о том, что и ты созрел для создания своей семьи. И нам бы очень хотелось видеть наших наследников. Амирам, к сожалению, пока нас не порадовал этим счастьем. В следующем году ты завершишь свою учебу и сможешь уже полностью управлять нашей лавкой. Конечно, я буду всегда рядом и буду помогать тебе. Но для истинного счастья и целостности жизни надо, чтобы с тобой рядом была твоя подруга души. – Исмаил немного приостановил свою речь, чтобы создать нужный лад и настрой. Ему не хотелось повтора его ошибки с Ашером, и он старался всеми способами максимально выгодно и без боли для всех завершить свою последнюю сделку жизни.

Илан, как ему казалось, был готов к этому разговору и всеми силами пытался сохранить спокойный вид. Ханна от неожиданности бросила на колени свое рукоделие и смотрела, почти не моргая, на Исмаила. Она ожидала после дневного разговора, что первая поговорит с сыном.

– Зная тебя, я могу предположить, что у тебя, возможно, есть уже какая-то знакомая, которую ты видишь нашей с Ханной невесткой? – продолжал свою речь Исмаил и посмотрел открытым взглядом сыну в глаза.

У Илана перехватило дыхание. Сердце так забилось, что он не мог себе этого представить даже. Он не знал, что ответить. Так сладка была эта речь. Она так нежно усыпляла бдительность и чутье опасности, что ему даже захотелось сказать. Сказать всю правду и прекратить, наконец, свои мучения и поставить точку на своих метаниях. Но что-то внутри него против его желания обошло эту волну умиротворяющей мелодии и четко, ясно его губами произнесло слово «Нет!». Он сам не ожидал этого слова от себя, учитывая, что он почти никогда не мог произносить это в лицо отцу. Илан быстро задвигался, как будто ему стало неудобно сидеть на диване, и продолжил:

–Нет, отец, у меня нет пока никого.

Молодой человек отвел глаза в сторону окна и добавил с задержкой между каждым словом от колебания мыслей: – Но я очень рад, что мы заговорили об этом. Возможно, если в дальнейшем я встречу кого-то, то мы сможем вернуться к этому разговору.

Отец тоже, видно, не ожидал такого ответа и был удивлен столь неожиданной резкостью. Но был рад столь быстрому завершению и тоже согласился с сыном, что смогут еще решить все вопросы до окончания университета. И так как этот разговор стоил ему больших усилий и ресурсов со стороны воли и эмоций, он быстро отошел ко сну, оправдав себя своей усталостью. Илан и мама остались одни в комнате.

– Илан, сынок, – мама решила сдержать данное себе обещание днем, пересела к нему на диван рядом, —прости, пожалуйста, что я раньше сама не догадалась поднять этот вопрос с тобой. Я себе обещала, что сегодня же вечером поговорю с тобой на эту тему. Но ты же знаешь, если отец поставил перед собой цель, то он сам все решит очень быстро и без посторонней помощи.

Ханна была искренне разочарована в себе, что не смогла сама поднять эту тему раньше Исмаила, но дело было уже сделано. Вариантов назад не было.

– Мама… – начал Илан, все та же волна мелодичной музыки, которая несла его в забытье, продолжала играть в нем, как будто его ввели в некий гипноз сладкими ароматами благовоний. – Мама, я люблю одну девушку. Я очень ее люблю, но отец никогда ее не примет!.. – продолжил сын, лег головой к маме на колени и закрыл глаза от одномоментного смешения наслаждения и боли внутри себя.

Теперь, когда отца не было рядом, его чутье полной безопасности разрешила ему раскрыть все глубинные тайны его души.

Он рассказал маме, какая она прекрасная, красивая, добрая, стремительная и живая, как с ней хорошо и как он сам с ней оживает. Он совсем забыл и не думал о том, чтобы сказать, кто она и где живет, чем занимается, как ее зовут. Словно это было второстепенное и совсем неважное. А мама прекрасно понимала его.

– Милый, а почему отец не примет? У нас в доме второй бунтарь Ашер? – тихим голосом спросила мама, догадавшись о переживаниях сына.

– Да, мама. Не примет. Но я не знаю, есть ли в нашем доме второй бунтарь – Ашер. Я не знаю…

Ханна промолчала. Ей было и радостно за сына, и страшно. Радостно за то, что сын встретил свою настоящую любовь, раз он так о ней отзывается и готов с ней связать свою жизнь. Из его недолгих слов все было ясно. Океан любви и нежности так и вытекал из его сердца, наполняя их небольшой уютный дом светом. Ей было страшно, так как она точно знала, что второго бунтаря – Ашера— в их доме нет. Нет, и не может быть. Потому что Илан лучше себе сделает плохо, чем маме, сестрам, братьям или отцу. От этого ее сердце замирало, ей хотелось его обнять, как в детстве, и спрятать от боли всего мира. Она в один миг увидела, через что придется ему пройти, как ему будет нелегко. Она знала, что он сможет, но какой ценой. Сколько любви в один миг в материнском сердце может поместиться, ровно столько же и боли и переживания за своих любимых. Она смотрела на сына, который грезил своей будущей жизнью сейчас на ее коленях, в безопасности. На его улыбку, на закрытые глаза под густыми ресницами с рыжеватым отблеском от света ламп над их головами. Она смотрела на него и была в своих мыслях, как ему помочь все это вынести.

– Илан, Илан! – кричал за спиной в университетском холле после полудня его сокурсник, который забрал у него 2 месяца назад картины.

Илан повернулся на зов, и, конечно, в нем возникли все те переживания, что были в самые первые дни после их встречи тогда.

– Привет! – стараясь поддерживать спокойный вид, начал он.

– Привет! У меня для тебя отличные новости. Уже третий день ищу тебя тут и никак не могу найти, то ты на лекциях, то я ухожу раньше из-за кучи домашних заданий, что надо переделать. Не могу никак до тебя дойти в библиотеку. Год уже заканчивается, боялся, что не встречу тебя до следующей осени уже! – быстро, на одном дыхании перебирая слова, сообщил ему взволнованный молодой человек. – Ты знаешь, что все твои картины проданы. Тот продавец, лавочник, просит тебя приехать к нему, как только ты сможешь в рабочее время. Я не знаю, к сожалению, точно, что да как, но дядя мне сказал, что картины купили за весьма неплохие цены для начинающего художника.

У Илана сразу в голове возникли блаженные надежды на будущее, на возможное счастливое начало новой жизни. Он был так взволнован, что не мог долго поддержать разговор с сокурсником, достаточно быстро завершил встречу, поблагодарив того, и ушел на занятие. Следующие занятия после текущего он мог пропустить, поэтому поехал сразу в заветную лавку.

После того, как он приехал к лавочнику, представился, сказав, от кого он, продавец подтвердил, что сам вспомнил молодого человека. Мужчина запомнил художника еще с того раза, как он приезжал за красками. После он передал Илану сумму, от которой у молодого человека слегка закружилась голова. Юноша спросил, точно ли правильно услышал. Оказалось, верно, и он понял, что даже за два года работы в библиотеке он не получил бы столько, сколько за 4 картины.

– Так, давай новые картины? Ты же привез новые?

– Что, простите? – Илан не мог поверить вновь своим ушам. Лавочник просит у него новые картины, чтобы продавать.

– Понятно. Бизнесмен из тебя никакой, – засмеялся лавочник. – Когда ждать новые картины? Привези сразу несколько. Когда сможешь? А еще больше всего люди обращали внимание на твои те две картины, что с морем. Попробуй, изобрази что-то подобное с волнами только горизонтально, более широким обхватом самого моря. И размеры разные. У тебя они все были одинаковые. У тебя есть ведь все для этого?

– Да. Нет. Точнее, нет, мне надо тогда сегодня взять у вас и холсты, и новые краски. – Илан пытался думать и соображать, что от него требуется.

– То-то. Я все сам тебе подберу. Сейчас у нас конец весны и все ждут с нетерпением лета. Мне нужны летние картины. Они будут быстрее всего уходить с прилавка. А еще ты в уголке пиши свое имя или псевдоним, ну или подпись, так картина будет смотреться более полной. Рамки я буду сам подбирать и возврат буду вычитать из суммы картины. И последний вопрос, художник: давай обговорим на следующие картины предварительные цены.

– Хорошо. – Илан даже не очень понимал, о чем лавочник говорит. Ему предлагают заниматься тем, чем он может дышать и чувствовать жизнь, да еще и за это платят такие деньги, что ему и не снились во сне. А еще у него спрашивают какие-то условия для этого.

– Я… Я не знаю, как вы скажете, так и пусть будет, – ответил молодой художник лавочнику.

– Ладно, тогда я сейчас наберу тебе холсты, предварительно скажу, какие сколько будут стоить, но окончательно, когда увижу сами картины.

Илан всю дорогу обратно в общежитие не мог поверить в те цифры, что назвал продавец за каждую картину. Он был в замешательстве, считая, что не сможет изобразить что-то настолько хорошее, чтобы это стоило тех сумм, что озвучил мужчина. С этими мыслями он рано вечером лег спать. В четыре часа утра он встал и понял, что никак не хочет и не может спать больше и его сердце требует духовной пищи. Он сел, словно одурманенный своей страстью поэт, и начал писать. Писать свои первые картины для продажи.

Первая картина была та, что просил продавец лавки. Илан начал свою работу над летним морем в вечернее время с красивыми светлыми волнами, которые были покрыты белой пеной. Каждый оттенок волн получался у него новым штрихом, придающим жизнь воде. К восьми часам утра он понял, что уже надо готовиться к выходу на учебу. И еще он осознал, что не сделал ни одно домашнее задание. Он умылся и подготовился к выходу, уже солнце высоко стояло на небе и ждало его в университете. Он подошел к столу и бросил новый взгляд на свою начатую картину – она была живой. Живое море, а волна, что была ближе всех, вот-вот окатила бы его и обдала летней прохладой. Он сам не ожидал этого эффекта, ведь работая над каждым миллиметром картины, он не видел ее на расстоянии, не замечал, что у него в общем выходит. Он настолько отдался своей работе, что даже ни разу не отошел, чтобы глянуть на нее издалека. Почувствовав свое собственное изумление, начинающий художник сам немного насторожился от силы исполнения своей работы. Он отошел еще дальше, отвернулся, бодро вышел из комнаты: ни капли усталости, ни намека на сон и слабость у него не было. Он был переполнен энергией и силой. Илан как будто вновь родился. Новым человеком.

День прошел слишком быстро. Студент сам не заметил, как успел завершить занятия. После учебы его ожидала еще работа в библиотеке. После работы он подошел к старшему библиотекарю и сказал, что намеревается увольняться и не сможет больше работать вечерами. Он четко понимал, что больше не может себя обманывать и заниматься тем, что ему настолько не близко. Но единственное, что он не рассчитал, – это отставание от учебы. Если такими темпами уходить в свое любимое дело, то окончание университета с высокими баллами точно ему не светит. Возможно, надо было оценить ситуацию, чтобы вовсе не остаться без диплома. Но об этом он решил подумать после того, как допишет свою текущую картину.

После нескольких бессонных ночей художник завершил свою первую картину ровно так, как ему хотелось ее видеть. Илан был доволен собой, и ему хотелось уже бежать показывать свою работу лавочнику. Но решил добить еще два заказанных холста и все вместе отнести в магазин. Оставшиеся две картины были вдвое меньше по размеру, и поэтому процесс пошел быстрее. К тому же художник уже понял, что сам готов к ним, и вспомнил свои годы жизни дома, когда мог писать свои ранние картины, будто его рукой владела сама природа, рисуя свои автопортреты. За полторы недели он завершил свои картины. По нему нельзя было сказать, что выглядел уставшим от недостатка сна, нельзя было заметить и нити усталости, он словно горел. Но, конечно, отставал в учебе, так как домашние задания не выполнял вовсе. Лекции и семинары он исправно продолжал посещать, в чем и видел свое оправдание. В выходные между этими двумя неделями дома он отсыпался все ночи. Хилай он про заработок и картины ничего не сказал.

И вот он вновь в магазине инвентаря для художников. На этот раз его переполняет и гордость, и восхищение от своих работ, и в то же время есть сомнения: а вдруг хозяину лавки его картины покажутся не такими завершенными, как ему самому. Хозяин лавки посмотрел картины, не сдерживая свое восхищение и удовлетворение от полученного заказа. Он сказал художнику, что однозначно цены за них будут выше ранее названных. После продажи он сообщит ему окончательные. Перед уходом он предложил Илану взять еще холсты, чтобы к следующей встрече были готовы новые работы. Илан понимал, что сейчас надо заняться учебой. Впереди окончание учебного года, и он никак не может сейчас целиком отдаваться этой работе. Партнеры условились созвониться по телефону через две недели. Илан записал номер телефона магазина и обещал позвонить ровно через две недели.

Предстоящие две недели молодой человек решил полностью отдать учебе. Он посчитал, что те же четыре часа за ночь можно учить пропущенные занятия, и тогда он успеет через две недели догнать сокурсников. Как же быстро пролетали эти часы за картинами и как невыносимо долго тянулись за учебниками. Илан неоднократно засыпал над учебниками, просыпаясь только ко времени самого выхода из общежития, и направлялся, так и не доделав свой план за ночь, в сторону университета. Он ясно отметил, насколько разными могут быть одни и те же часы работы и развития, когда человек занят своим любимым делом и питает душу, в противоположность тому, когда он вынужден заниматься неинтересным занятием по требованию. Но старшекурсник упорными силами к концу второй недели худо-бедно догнал по всем предметам своих товарищей.

И вот пришел условленный день. Прошли две недели, выходные дома и встречи с Хилай. Звонок в лавку, и ему продавец сообщил сумму почти в три раза выше той, что он получил в прошлый раз. Илан не поверил своим ушам, еле выдавив из себя прощание с лавочником, положил трубку в телефонном пункте в общежитии и пошел к себе в комнату. Он даже не хотел посещать магазин, чтобы забирать свою заработную плату. Ему казалось, во-первых, что она не может быть настоящей. Во-вторых, она не могла быть заслуженной. В-третьих, ему было страшно, как он сможет объяснить отцу и родным появление у себя столь больших средств, если они когда-нибудь и узнают. И тут он вспомнил про родных. Он сможет купить всем подарки, такие, о которых он давно мечтал. Он сможет подарить Хилай те прекрасные флаконы духов ее мамы, что она описывала, когда Илан ее спрашивал, чем от нее так прекрасно пахнет. Он сможет подарить ей все, что она захочет. От этой мысли ему стало тепло в душе и тот страх, который его тревожил от идеи столь высокого заработка, улетучился в один миг.

После окончания очередного занятия перед выходными молодой человек поехал в магазин, где его уже ожидали. Получив свои заработанные средства, он обещал, что картины вновь начнет возить только после сессии, а возможно, и после лета. Во всяком случае, он позвонит и сообщит точнее после окончания экзаменов. Затем он направился в сторону центра города, где находились магазины и бутики с теми товарами, что покупали модники и модницы больших городов. Маме, Ирит, Нехаме и Клэйр он выбрал шелковые платки. Амираму, Ашеру и Ниссиму – часы. Всем детям долго подбирал игрушки: две для детишек Ирит и две для недавно родившихся близнецов Ашера, а для дедушки Рахамима, Дова и Товат были приготовлены памятные сувениры. Когда завершил все с родными и друзьями, то оставалась одна Хилай. Тогда он со спокойной душой зашел в магазин, где продавались те самые волшебные пузырьки. У него было предостаточно времени, чтобы основательно выбрать для нее подходящий подарок. Долго он пытался услышать ее запах. Он никак к нему не приходил. Тогда он с девушкой, которая помогала ему определиться с ароматом, решили совместно по описанию самой избранницы, которой духи предназначались, понять и найти ее. Илан принялся описывать Хилай:

– Она жаркая и огненная, как само пламя, резкая и подвижная, словно ветер, легкая и незаменимая, как воздух. Она – смесь сладости красного и терпкости зеленого. Она и небо, и земля в одном флаконе. Мне бы хотелось найти именно ее в ваших красивых пузырьках этих эликсиров эмоций.

Илан, завершив свою медленную речь, сам не знал, где и как набрал столько слов, и как из него вышло столько эмоций, которые были всегда под запретом в его душе. Девушка улыбнулась и сказала, что его избраннице очень повезло. Но попросила его с улыбкой описать ее кожу, цвет волос и глаз также.

После этого она поднесла к нему оранжевый флакон в виде граната в бархатной коробке яркого королевского синего цвета. Крышка была в виде помпона из нежных шелковистых нитей того же оттенка, что и коробка. Открыв пузырек, сразу же Илан почувствовал свою Хилай. Да, вот в этом пузырьке слышался ее аромат. Девушка описала это дуновение Хилай следующими словами, которые он хоть и услышал, но понял не до конца, так как говорила продавщица быстро, да и молодой человек не был знатоком в парфюмерии.

– Эта композиция принадлежит к группе шипровых ароматов. В начальных аккордах заложены запах альдегидов, гальбанума и свежесть молодой листвы и цитруса бергамота, сладость спелого персика и пикантная пряность восточных специй. Средние ноты – это аромат изысканного цветочного букета: жасмина, гвоздики, иланг-иланга, розы и ландыша. Шлейф аромата включает в себя аккорды кожи, дубового мха, бензоина, амбры, олибанум, ветивера, пачулей и сандала. Аромат был выпущен в 1965 году. Возможно, это как раз то, что вы ищете? – завершила описание девушка, широко улыбаясь, так как в глазах Илана уже давно прочитала полное совпадение его невесты с флаконом ее запаха.

Завершив с покупками и их упаковкой в отдельной лавке, Илан направился к автобусной станции, его ждала долгая дорога домой. Он весь путь думал и перебирал в голове, как же будут радоваться его сюрпризам каждый из его частичек души – родные, друзья и Хилай.

Хилай весь вечер этого дня ждала его. Стены и пол комнаты Хилай были в бело-кремовых оттенках, что придавало еще больше ощущение пространства и свободы в огромном просторе ее покоев. Огромная кровать из древесины манго с шифоновым белым тонким балдахином. Покрывало было яркое с волнистыми узорами и вышивкой граненым стеклярусом в основном бордового и ярко-красного цвета в сочетании с коричневым и темно-зеленым. Все элементы предметов деревянной мебели в ее комнате были с резьбой различной техникой, которые прекрасно сочетались друг с другом. Но цвет деревянных изделий был подобран почти тон в тон друг к другу. В комнате были деревянные качели у окна и ширма, выполненная в технике кхатумбанд, через узоры которой просвечивали на кровать лучики солнечного света. Эти лучи заставляли стеклярус и камни на покрывале оживать огненными танцами на потолке и стенах. Она стояла у окна и ждала легкого стука в стекло своей комнаты.

Приехав поздним вечером, он первым делом направился домой к Хилай. Постучав в ее окно камнем, чего, она уже боялась, сегодня уже не дождется, он выманил ее в сад. В дальнем углу за ширмой деревьев они сели на свою излюбленную скамью. Илану не терпелось вручить ей свой подарок, поэтому после приветствия и пары фраз он сразу перешел к основному поводу своего столь позднего визита к ней сегодня.

– У меня есть для тебя сегодня подарок.

– Да? Какой?– оживилась девушка.

Илан уже раскрыл свой большой рюкзак и достал из него красивый сверток, завернутый в подарочной бумаге с узорами в виде вееров кораллового цвета на бирюзовом фоне. Он тщательно выбирал бумагу для упаковки ее подарка.

Передав сверток ей, он начал наслаждаться тем моментом, что он ждал многие месяцы. Она открывала его первый презент. Молодой человек сидел на скамейке рядом справа от нее и счастливым удовлетворенным взглядом наслаждался, как Хилай аккуратно разворачивает в восхищении красивую упаковку.

Когда она, наконец, справилась с ней, то была в восторге от красоты внутренней коробки. От бархатистой нежной ткани, которую она руками гладила. Затем медленно открыла коробку. Девушка знала, что может быть внутри этой волшебной коробки. Она уже чувствовала аромат, который исходил от нее, и много раз видела такие коробки в руках отца, когда те вручались маме. Раскрыв ее, она поднесла флакон близко к высокой тонкой шее и справа, где сидел Илан, и выпустила на свободу Хилай из флакона.

– Эти духи называются «Хилай», – как будто прочитал ее мысли Илан. – Я их так назвал.

Илан приблизился к ней, чтобы слышать ее аромат, и погрузился в него – в манящий и дурманящий запах смеси свежести и сладкого, и горького. Молодой человек впал в мучительно-сладостное опьянение ароматом, который оказался в полном слиянии с самим собой.

Хилай даже не спросила у него, к чему этот подарок и откуда он. Илан тоже не вдался в подробности, так как даже не помнил об этом. Вечером он пришел домой слишком поздно. Оказавшись дома, вернувшись в мир текущий, он решил, что завтра ей расскажет все о своих картинах и новом начинании. Отец вновь раньше всех покинул гостиную, чему Илан был очень рад. Дома были все его родные, что ему было очень приятно, так как он мог сразу со всеми поделиться своей приятной новостью: Амирам и Нехама, Ирит и Ниссим с детьми и мама. Сегодня ему особенно не хватало Идит и Ашера.

– Илан, как у тебя дела в библиотеке? – спросила как на зов его души Ирит. – Как с учебой дела? У тебя все хорошо?

– Да, Ирит, все хорошо. Я просто немного волнуюсь, так как хотел сам как раз вам сообщить новость. Я больше не работаю в библиотеке. И я нашел себе новую работу, если ее так можно назвать. Более того, я получил уже первые плоды от нее и привез в связи с этим каждому из вас подарки. Память о моем новом начинании. Мне бы очень хотелось вашей поддержки в этом моем пути. Я вновь начал рисовать. Просто… просто так получилось, что я нарисовал пару картин в общежитии, и один из моих сокурсников увидел их и помог мне встретиться с одним лавочником, который продал их. И вот теперь я тут с вами и могу поделиться этими плодами моей страсти с самого раннего детства.

Ирит слушала брата, с каждым словом становясь все более счастливой, как будто находилась на высоте полета орла над высокими горами— препятствиями, где слышится запах свободы и ощущалась прохлада бесконечности. Ниссим держал Ирит за руку и был не менее рад за Илана и за Ирит. Нехама также радовалась, хотя и не знала ничего о том, что Илан рисует, и вовсе об истории, что когда-то ему пришлось бросить это дело. Мама была счастлива ровно столько же, что и Ирит, и сразу же поднесла свои руки ко рту и всю речь сына слушала со слезами счастья на глазах. Она не хотела лишний раз даже шумно вдохнуть, так как боялась растворить этот мираж, а наяву окажется, что все не совсем так. Один Амирам хоть и был в глубине души рад за брата, все же был сдержан.

После того, как Илан раздал всем свои подарки, сел рядом с мамой и Амирам. Ханна то и дело целовала его в лоб и голову и говорила, что у него все получится. Все сложится самым лучшим образом. Все были очень рады успеху младшего ребенка семьи. Они благодарили молодого человека за щедрые дары, и каждый решил, что сохранит эту память на долгие годы. Один Амирам, несмотря на внутренний свой конфликт любви и нежности к младшему брату, все-таки дал предпочтение холодному разуму и начал свой разговор, стараясь сохранить тон и понимание, чтобы не развеять общую радость и счастье.

– Илан, ты знаешь, что отец сейчас достаточно раним. Ему не следует знать о твоем новом поприще. И прошу, не начинай этот разговор с ним, пока не обговоришь с нами и мамой. Ты хочешь изменить свои планы? И то, что ты обещал отцу с лавкой тут… Ты передумал?

– Нет, Амирам. Конечно, я планирую окончить университет, вернуться обратно домой и вести дела в лавке тут. Я ничего не менял. Одно другому не мешает. И пока отцу я не собираюсь сообщать о моем заработке как художника, – спокойно, с полной открытостью ответил Илан.

– Тогда я рад! – улыбнулся старший брат и похлопал младшего, по-дружески поддерживая, по плечу.

Амирам не мог себе объяснить странные чувства некоего переживания за то, что брат занялся не тем, чем следовало бы. Как будто в нем говорили какие-то слова и фразы, заложенные где-то очень глубоко в тени, и возможно, не им самим. Как будто кто-то очень давно случайно выронил какие-то семена в его душе, которые без его ведома в самых дальних и темных уголках его сада внутреннего мира проросли и даже готовились давать плоды и урожай. Он сам немного испугался этих чувств и мыслей. Но закрыть их сейчас или закопать чем-то никак не получалось. Они то и дело вновь и вновь возникали мыслями в нем: зачем брату такой заработок, почему именно таким образом, а что, если отец узнает, а что, если друзья отца и самого Амирама узнают? Мысли ощутимо кололи его изнутри, и он решился поскорее удалиться спать, чтобы забыть и не думать о них. А главное, не чувствовать их.

На следующий день в полдень Илан встретился с Хилай и рассказал о картинах и о том, сколько он за них получил. Девушка горела за свою любовь не меньше самого молодого человека. Единственное, чем она была огорчена, что никогда не увидит те картины, что он уже продал. Но с ее слов это ничто по сравнению с тем счастьем, что она испытывала за успешное начало столько подходящей его душе деятельности.

– Хилай, ты еще увидишь мои картины. Не расстраивайся. Буду теперь маленькие точно привозить сюда и показывать тебе! – пообещал ей молодой человек и в дальнейшем всегда сдерживал свое данное слово.

Как и у каждого человека в нашем мире высшего разума, у Илана тоже были этапы жизни, ступени, по которым он взбирался вверх по своему пути. У кого-то они более плоские, пологие, а у кого-то более крутые и резкие. У кого-то каждый перелет высокий и требует больших усилий для прохождения, а у другого – ступени удобные, но низкие, что требует больше времени и количества самих ступенек для подъема. Но важно то, что у каждого свой путь и свои цели. И это прекрасно, ведь красота мира и человечества заключается в разнообразии. Ну и основная мера оценки этого разнообразия заключается в одной фразе: «Другой не значит плохой».

Наш герой, наш мальчик с сердцем цвета индиго, проходил этап осознания и потребности в принадлежности. Он был готов к более высокому слиянию со своей любовью. С той, кто день за днем незаметно для него самого дарила ему чувство безопасности, вернула ему его страстную душевную любовь и живопись, доказав, что это возможно и тоже безопасно. Он был готов, но время, окружение, общество и мир не были еще готовы к этому. Поэтому его душе надо было находить обходные пути для удовлетворения своей потребности. И чем больше его душа требовала исцеления в создании крепких новых связей и семьи, тем более он находил этому процессу замещение и перенос на налаживание отношений с отцом; тем сильнее становилась его связь с Исмаилом, слияние с идеями отца, понимание его чувств и привязанность к своей родительской семье. Все больше он замечал в себе отклик отцовских мыслей, поддержку его взглядов и даже отстаивание его мнений в ущерб своим. Иногда молодой человек, сам не замечая, обесценивал чужие вклады, приоритеты и потребности, ровно также, как и Исмаил. Илан думал, что выбрал путь слияния с отцом, как наиболее безопасное для общего спасения. Сын ожидал встречные шаги от отца, но не понимал, что движется только сам. И сходит только он со своего фундамента.

Окончив предпоследний курс университета, студент заранее пересмотрел свой план на будущий год. Он четко себе отвел время на все лето на написание картин под продажу, обдумав все нюансы и сезонность картин, как его учил лавочник. Он ограничил свое время летним периодом, чтобы во время учебы и экзаменов в следующем году ему не было необходимости кроить время на написание картин, а использовать тот свободный простор, что будет от учебы, для личного пространства и писать картины для души. Он также рассудил верным решением передавать картины лавочнику только по мере необходимости, а не все сразу.

Лето было жаркое, как и каждый год в его родном городке. Он писал свои работы порой вечерами с Хилай вместе. Эти картины, по его мнению, получались с большими деталями жизни, чем написанные в одиночку. В них как будто некая энергия вдыхала жизнь и более насыщенные краски. Они были такими, что казалось, будто они дышат и живут своей жизнью. Хилай могла с ним безмолвно сидеть и наблюдать до трех-четырех часов. Потом забирала незавершенные картины к себе домой и прятала в своей комнате, пока в следующий раз у Илана не возникала муза вновь рисовать и доводить до совершенства свои работы.

Порой он все также выбирался вечерами после ужина к другу Дову и дедушке Рахамиму. Мужчины могли до самой поздней ночи разговаривать о жизни, о мудростях судьбы и о смысле бытия. Теперь молодые люди не только слушали, но и достаточно часто высказывали свое собственное мнение и видение мира. Рахамим очень тонко видел это взросление молодых мужчин. И однажды в такой встрече он заметил:

– Да, так необычно смотреть, как растет твой сын и однажды он становится отцом и занимает твое место в своей семье. Это очень большая гордость для отцов. Но вот наступает момент, когда не просто плод на дереве твоего сада поспел, а еще и его косточка… Она способна к зарождению новой жизни, готова дать свое начало целому дереву. Это воистину нечто слишком великое для моего понимания. Я пока просто наблюдаю за вами, ребята, и восхищаюсь дарам жизни. И надеюсь, доживу до того момента, когда увижу молодые саженцы на плодородной почве жизни, которые дали косточки от поспевших плодов моего дерева. Вот это будет настоящее возрождение. А пока эта иллюзия, покрытая туманом, в моей голове все яснее очерчивает контуры своего силуэта.

Старик остановил свою речь и унесся в сладостные мысли и мечты. Илан не хотел нарушать его полет в мир грез, возможно, воспоминаний о своем дедушке и своей жизни. Поэтому некоторое время все трое молчали. Дов также был весь в своих мыслях, так как ему предстояла уже скорая помолвка и свадьба. Он готовился к принятию своих обязанностей в своей жизни. Илан же желал продолжения разговора. Он хотел окунуть свои переживания в теплые воды их беседы, чтобы сполоснуть их от лишней пыли. Он хотел посмотреть на свою боль и тревогу в чистом виде, взглянуть на них прямо и понять, что он может с этим сделать.

Молодой человек все еще пытался откладывать свое беспокойство за будущее, за отца, за Хилай, за свою жизнь, но с каждым разом ему удавалось это все хуже и хуже. Поэтому в этот момент, когда Рахамим заговорил о семье, Илан решительно объявил себе, что сегодня он обнажит этот момент себе со всеми деталями. Что сегодня он встанет лицом к лицу с этими переживаниями и начнет уже свои первые шаги к развязке.

Рахамим поднял голову, а Илан заметил этот знак его возвращения и тут же хотел родить свою волну беседы. Но друг, к его досаде, его опередил.

– Дедушка, а что ты скажешь, что есть жизнь для тебя? В чем ты ее увидел бы лучше всего?

Рахамим, немного погодя, вступил в свое долгое повествование на тему жизни, что есть она для него.

– Жизнь для меня – это мои дети и мои внуки. Это самое главное достижение моей жизни. Ее главный и основной смысл заключается в моей семье.

Конечно, жизнь – это здоровье. Необходимо сохранить его с самого начала своего пути по ней, так как это самый верный соратник в моменты горя, бед и ненастий.

В жизни важно иметь помимо основной ее сущности, семьи, еще и свою цель. Она меняется с течением времени, преобразовывается, перетекает из одной формы в другую, но никогда не должна исчезать. Потому что любой отрезок жизни без цели – это долгая и скучная дорога к смерти…

В жизни, к сожалению, чаще видят наши недостатки, чем наши достоинства. Так вот, жизнь по-настоящему может быть счастливой, если с нами есть хотя бы один или два постоянных спутника, который замечают наши достоинства хотя бы на том же уровне, что недостатки. Поэтому жизнь без любимой и без близкого друга – одни испытания на прочность.

Жизнь… знаете, она с возрастом становится только интереснее и желаннее. Потому что ее краски и многообразие становятся ярче и шире! – Рахамим внезапно перестал говорить и, хитро улыбаясь, смотрел на друзей, как будто утаил от них какую-то важную тайну счастливой жизни. Ту, которую предстоит им самим раскрыть в жизни.

Илан не мог не воспользоваться этим случаем и задал свой вопрос прямо и открыто:

– А что, если человек совершит ошибку при выборе своего партнера и спутника по жизни? Что, если он пойдет против правил и сделает кому-то больно? Слишком больно. И как он может знать, что в конце его ожидает, если он находится между двумя берегами, а сам жестко застрял в тине?

Молодой человек был слишком взволнован и слова сами вылетали из его уст, точно птицы, которых недолго держали в темной, тесной клетке… Птицы, получившие только что свободу.

– На свете нет проблем, которые не имели бы вообще решения, Илан. Конечно, это не о тяжелом заболевании, где даже современная медицина бессильна. Но если взять все другие беды, то нет такой загадки, что не имеет разгадки. Просто есть те, что имеют более сложно достижимые решения, и те, что легкодоступные. Только этим отличаются проблемы друг от друга. Ничем большим. Но только пройдя весь свой путь от начала и до конца своего выбора, который мы сделали, мы сможем точно решить, верный ли был выбор или нет. Но, чтобы сделать этот выбор, найти силы решиться на него, чтобы пройти этот путь, оказаться в точке, где можно сделать выводы, надо обладать всемогущим искусством рисковать. Без этого ничего у нас бы не получилось. Ну и, конечно, жизнь состоит еще и из ошибок. Я не знаю, что насчет именно самого выбора спутника жизни… Скорее, там не может быть ошибок, если следовать дорогой сердца в сочетании с разумом, именно их сочетание, а не по отдельности. Но если взять все другие ситуации, касающиеся этого выбора, то, возможно, оказавшись в конце пути, мы можем сделать заключение об ошибке. Так тоже бывает. Но все зависит, как смотреть на этот пройденный путь: как на ошибку или как на опыт. И если даже ошибка, то лучше сделать в жизни ошибку, чем не делать ничего. Главное – стараться верно оценить риски. Не будет ли эта ошибка слишком много стоить кому-то помимо самого человека, хозяина ситуации, – в этом вопрос. Важно иметь ввиду, что именно истинная оценка тут важна, не на эмоциях и не под влиянием чьего-то мнения. Потому что, пребывая в глубокой заботе об одном человеке, можно напрочь забыть о ком-то более слабом и зависимом о нас. О том, кто не жалуется, не требует и не сковывает нас. Это очень тонкий момент, мне бы хотелось, чтобы ты меня сейчас понимал…– Рахамим стал слишком серьезным, настолько, что его последние слова были произнесены медленно и с паузами.

Илан понял, что дедушка гораздо больше знает и, возможно, где-то видел, чем ему полагалось. Он уже намекал однажды на эти мысли в разговоре с друзьями, но на этот раз решил более открыто заявить о своей позиции. Но его мудрость позволяла ему не влезать в этот разговор слишком глубоко и тихо ждать момента, когда молодой человек сам обратиться за помощью. Все, что он мог выдать, он сегодня высказал. На этом свидании данный вопрос был исчерпывающе обсужден. Мнение дедушки было донесено, Илан его услышал. Или Рахамим так решил для себя, что молодой мужчина понял его слова и принял, но в последующем мужчины к этой теме уже никогда не возвращались.

После последней встречи с Рахамимом жизнь молодого человека стала еще тяжелей. Он понимал, что надо делать выводы и брать решение за свою жизнь в свои руки. Он понимал, что вопрос о его обручении и окончании университета на носу и год пролетит быстро. Он понимал, что надо поговорить с отцом. Но как начать этот разговор – он не знал. Учитывая то, что он все чаще видел в Амираме изменения, которые придавали ему больше схожести с отцом, он сделал вывод, что пробовать надо начинать со старшим братом. Ашер для этой роли не подходил. Потому что там Илана ожидало непонимание. Средний брат бы дал ему только напутствие удачи в сторону своего счастья. Ведь он сам не подумал об отце и ушел в свою жизнь, покинув дом родителей, несмотря на угрозы отца.

Исмаил после ухода Ашера очень часто жаловался на усталость и плохое самочувствие, хоть и врачи не находили ничего нового или ухудшение состояния по его болезням. Отец же всегда подчеркивал, что ухудшение его здоровья связано именно с тем, что вот так предательски поступили по отношению к его отцовским чувствам, заботе и любви. Он считал и свято верил в то, что еще один такой шаг в его семье точно доведет его до гроба, и открыто об этом заявлял во время семейных ужинов.

Поэтому решение начать с Амирама Илану и Ханне показалось самым оптимальным. В один из будних летних вечеров Илан отправился в город N. к брату в гости. Амирам заранее отнесся настороженно к этому желанию Илана приехать к нему в гости одному по поводу серьезного разговора. Брат как будто ожидал очередную глупость со стороны младшего брата. И поэтому, заранее без желания того был уже немного зол на брата и предвидел неприятный разговор. При этом он сам не мог себе объяснить, почему так в нем вскипают негативные мысли о том, что раньше он сам поддерживал в жизни Илана. В эти моменты он улавливал мысли, что становится похожим на отца, и ему становилось от этого невыносимо больно.

Илан приехал уже готовым к тому, чтобы быстро начать и завершить эту мучительную встречу. Он старался себя переубедить, что брат поддержит его, и сам понимал, что себя же обманывает. Поэтому, придя в дом к брату, после недолгой беседы он раскрыл все карты сразу и без колебаний.

– Амирам, я люблю одну девушку, которую отец никогда не сможет принять. Ты сам мне говорил про то, что есть люди, которые рождены, чтобы загорелся свет. Но я не верю в себя. Ашер для этой цели оказался более подходящей личностью. Прошу тебя, поддержи меня и сегодня, чтобы я поверил в себя. – Илан остановился, чтобы почувствовать хотя бы тонкий намек брата на одобрение, но тщетно. Тогда он добавил тихим голосом: – Амирам, ведь ты поддержишь меня?

Брат отвернулся от Илан, в нем кипела борьба. Одна сторона – ростки черных деревьев, посаженных рукою отца, с другой стороны его собственные хрупкие деревья, стволы благородного Амирама. Но силы были слишком неравные, чтобы ожидать другого поворота. Те зерна, что сеял всю их жизнь отец, уже стали слишком высокими и сильными. Пока мужчина дремал и не следил за своим садом души, эти зерна выросли сильными и могущественными растениями. Они набирали силу, обкрадывали воды и питались ими, в то время как его собственные мощные благородные деревья увядали от отсутствия любящих рук, которые бы поливали их и обрезали для большей густоты. Те руки, что много лет были рядом, вдруг оказались ненужными, те руки, что были с легкостью заменены на другие. На те, что не меньше, возможно, любили его, но любил ли он их и подпускал ли он их к себе?..

– Илан, ты отчетливо слышишь, что отцу от выходки Ашера до сих пор плохо. Раз один взял и так легко просто отстранил отца от своей жизни, то ты решил, что и тебе можно? И все это после того, что отец для тебя сделал? После того, что он подарил тебе жизнь, заботу, любовь, работу, учебу и теперь еще и свое детище. Нет, Илан, я не поддержу тебя. Мне здоровье отца гораздо ценнее, чем твои дурачества с картинами и шутки с жизнью.

Амирам встал и отошел к окну, повернувшись спиной к брату. Илан все понял и с полным опустошением в душе и огромным грузом ответственности, и чувством вины вышел из дома брата. Амирам долго стоял у окна. В его душе победили темные силы травм, нанесенных с самого раннего детства. Они победили, но и его собственные стволы еще были не до конца разрушены. Их соки после жестокой битвы вытекали через их красивую светлую кору и струились полицу мужчины.

Вернувшись домой, Илан сидел в своей комнате и думал, что весь мир против него. Ни одного человека нет, кто бы его поддержал. Но он не понимал, что его мир— это не только отец и старший брат. Просто так сложилось, что они были для него маяками в океане жизни. Его глаза еще не умели смотреть той широтой, которая могла бы охватить сестер, маму и друзей. Невозможно увидеть что-то лишнее, если на глаза человека с самого рождения приклеить две трубы. И трубы направить таким образом, чтобы вид был только прямо и на одну точку-ориентир.

Ханна вошла в комнату к сыну, она ждала его возвращения и взглядом безмолвно требовала ответа от него. Он обнял маму и заплакал так, как плакал в последний раз в самом раннем детстве, когда слишком сильно бился и падал с высоты, разбивая в кровь губы, колени или руки. Мама только произнесла ему одну фразу:

– Ложись спать, милый, завтра с утра ты сам все поймешь.

Утром перед завтраком Илан вышел в столовую, где папа сидел и рассматривал газету с чашкой чая. Молодой человек поздоровался с отцом, сел напротив и, прямо глядя ему в глаза, сказал:

– Папа, я люблю дочь юриста Фаравиндада, возможно, ты его знаешь или слышал о нем. Ее зовут Хилай. Ее ты тоже видел в нашей лавке много лет назад. Ты говорил, что я могу вернуться к этому вопросу в любой момент. Вот я вернулся. Я могу сам накопить средства на нашу свадьбу и на дом. Я теперь зарабатываю неплохо на продаже картин, которые сам рисую. Да, я вновь рисую, и мои картины мне приносят в месяц почти в 2 раза больше дохода, чем моя работа в магазине. Но я не отказываюсь от ведения магазина и твоего бизнеса. Я это сказал к тому, что могу и сам обеспечить себя и помогать вам.

Илан продолжал сидеть напротив отца. После вчерашних слез и ночи без сна он выглядел очень измученным, но решимость в нем была такая, что никто бы не смог сейчас с ним спорить. Исмаил ожидал такого поворота событий и давно обдумывал, как ему в этой ситуации поступить. Вариант ссоры и давления не поможет, так как с Ашером не помог. Оставался только вариант ухода самому.

Отец ничего не ответил сыну. Оставил свою чашку и газету и с поникшей головой и сутулой спиной ушел к себе в комнату. Весь этот день и последующие дни его мысли, словно заевшая пластинка, так и крутились по циклу: «Что будут думать люди, узнай они, что Илан зарабатывает на картинах. Отучился в университете, а занимается мазней красок по бумаге, и за это еще и ему платят. А еще и собирается жениться на девушке, отец которой поклоняется огню. Нет, однозначно с Ашером все было еще не так плохо. И друзья особо ничего не говорят, и людская молва по городу не очень мучает, так как сын— успешный человек, сам создал свою жизнь и ведет ее. И супруга его прекрасно наравне с ним работает. Нет-нет. Ашер молодец, а вот что будет с Иланом… Что с ним будет…»

Последующие почти полторы недели были для всех адскими в доме Исмаила. Отец семейства молчал. Иногда, когда Ханна слишком сильно плакала, он пил и мог съесть пару ложек еды, которую приносила в спальню его супруга. И все время сидел в своей комнате. Ни Ирит, ни кто-то другой не могли его уговорить поесть или пить нормально. На вопросы он не отвечал, как будто его и не было с ними в доме. Так прошло почти десять дней. Между собой в семье никто не поднимал разговор о случившемся, все знали уже, что Илан сообщил свои планы на жизнь отцу. Но никто: ни мама, ни Ирит с Ниссимом, ни Идит по телефону с ним не поднимали этот вопрос. Амирам с Иланом не разговаривал ровно столько же, столько и отец. Он не был зол на Илана, он просто не знал, как себя вести. Поэтому решил вовсе не приезжать домой все эти дни. Один раз за эту неделю приезжал Ашер в город и встречался вне дома с братом и семьей. Он поддержал Илана и попросил просто подождать и не делать поспешных выводов, а главное, не сдаваться.

– Илан, просто пойми, он сейчас тебя не понимает и злится, но потом со временем и меня он примет, и тебя. Поверь мне, и перестань так переживать. Он просто хочет добиться своего таким путем. Ведь, прогнав меня из дома, он ничего не добился и поэтому очень хорошо понимает, что с тобой надо другим путем поступить.

– Ашер, я боюсь! Боюсь за его здоровье! Я боюсь, что он не злится, а ему больно и он вовсе уйдет в себя. Понимаешь меня? – полностью растерянный молодой человек пытался хоть где-то найти разгадку на свои мысли.

Илан стоял у окна в кафе рядом со столиком, где сидел Ашер. Но не мог сидеть, не мог уже несколько дней найти себе место и не мог жить в таком режиме между двумя берегами. Он глубоко переживал за состояние отца. Ему было бы в сто раз легче, если бы отец от него отказался, разозлился и даже ударил! Но нет, его наказывали еще более больным и страшным путем. Его игнорировали, на него повесили жуткий темный груз вины и ответственность за чужую жизнь и здоровье. Теперь он понимал, почему Ашеру было так легко справиться со своим наказанием. И почему он не так волновался за отца. Потому что для него был выбран другой путь расправы. Еще не такой изощренный и не настолько искусный.

К концу своего срока молчания Исмаил начал приходить к мысли, что в нем все меньше страха за жизнь и будущее сына, но все больше злости и протеста за решение сына без его ведома и без согласия. Его мысли почти всецело занимали идеи, как пресечь и прекратить все это. Он уже понял, что готов сыну простить его занятие рисованием, выбирая из двух зол, но женитьбу точно он не готов был принять. С этим что-то надо было делать, и так, чтобы тот сам отказался от этой мысли. Последние два дня Исмаил, изрядно проголодавшись, даже ждал, когда придет Ханна с угощениями, но отказывался ради того, чтобы Илан сам пришел к нему с поиском компромисса. Но сын все задерживался.

Всю эту неделю Илан не встречался с Хилай. Он наказывал сам себя. Он не мог радоваться жизни и вдыхать свое счастье через несчастье и боль отца. Он бы никогда не смог так поступить с чужим человеком, а с отцом тем более. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что раскрыть карты было уже просто необходимостью. Но с каждым днем пейзаж его жизни и счастья в длинном бирюзовом платье с коралловыми украшениями становился тусклее и как будто выцветал под яркими лучами жгучей боли.

Хилай все понимала и чувствовала. Она понимала, что ее океан в состоянии полного штиля и не посылает никакой волны вести – значит, так надо. А она умела ждать. Она встречала Товат и Дова и ни одного намека на вопрос о состоянии Илана не задала им. Она будет ждать, пока он сам не придет, пока он сам так решит. Если что-то было бы действительно страшное, то друг бы сам сообщил ей. Но он себя вел абсолютно как обычно при встрече. Из этого Хилай сделала вывод, что вопрос гораздо глубже, Дов не знает ничего, следовательно, это решение Илана.

В один из этих дней Исмаил просто выехал с утра из дома. В это утро дома были Ханна и Илан. Он, ничего не сказав, оделся и уехал куда-то. Он нашел решение своей проблемы и решил узнать у своих друзей про известного юриста Фаравиндада в городе, узнать, где он живет и как можно с ним повидаться. Он и раньше слышал о нем, но не знал его лично.

После того, как он выяснил все подробности, он позвонил по телефону в дом юриста. Ответила его супруга, сообщив, что Фаравиндада дома нет, он в отъезде по работе в другом городе и будет только завтра. Исмаил согласовал встречу с хозяином на вечер на следующий день.

Дома Исмаил заметил, что в сборе все его дети за исключением Ашера. В этот момент ему стало досадно за свой необдуманный поступок со средним сыном. Но, подумав, он опять переполнился злостью и непринятием такой самовольности со стороны детей. Он бы никогда в своей молодости не смог себе позволить такие выходки. Ведь он вырос в тех рамках и правилах, в которых росли все его предки, ведь есть же нить жизни, которая тянется и несет с собой традиции, законы и сам смысл жизни. Ее нельзя вот так легкомысленно обрывать. Нарушая эти законы, можно потерять свои корни, свою культуру и себя в целом. Он старался всеми своими силами сохранить эту нить необорванной. Если бы Амирам уже смог одарить его внуками и наследниками, но и там все против него, против Исмаила.

За ужином Исмаил был почти в довольном состоянии, так как он знал, как можно эту ситуацию уладить. Он узнал, что действительно этот юрист с большим именем и отличается высокой нравственностью, а про дочь его узнал, что к ней, со слов его близкого окружения, сватается некий успешный доктор из далекой страны национальности самого Фаравиндада. По его мнению, это было прекрасное решение двум отцам собраться и спасти ситуацию. Прекратить неловкую и опрометчивую игру их детей холодным разумом, без эмоций и с родительской сберегающей любовью и мудростью. Он даже перекинулся парой фраз со всеми в доме и ушел к себе вновь в спальню обдумывать завтрашний разговор. Семья долго находилась в недопонимании, но все были счастливы. Все, кроме Илана. Ему казалось, что это только начало настоящего конфликта. Он не мог понять свои чувства, но отчетливо где-то в глубине его души было написано, что это только начало пути.

Утром следующего дня Илан вновь один поехал в лавку. Отец оставался еще в своей комнате, поэтому сын его не видел до позднего вечера. Молодой человек дал себе обещание, что не встретится с Хилай, пока открыто не поговорит с отцом. Не поговорит диалогом, а не как в прошлый раз оборванный монолог, с фразами, которые так и остались висеть в этой комнате. Он ожидал реакцию на эти фразы и ответы на свои вопросы. Сегодня же будет ровно два дня, как он написал весточку Хилай о встрече после того, как он разберется с одним вопросом. По его расчетам, через два-три дня она должна была получить письмо.

Вечером Исмаил попросил Ханну подготовить один из его костюмов для важных выходов и встреч с клиентами.

– Исмаил, ты куда собираешься?– Ханна почувствовала неладное, достав из шкафа один из черных костюмов, что носил Исмаил.

– У меня встреча, я не хочу это с тобой обсуждать.

– Если это встреча касается Илана, то он и мой сын, и я хочу и имею право в этом участвовать не менее тебя, – сказала женщина ровно и спокойно, но таким тоном, что Исмаил понял, что увернуться никак ему не удастся.

– Я еду встречаться с Фаравиндадом. Встреча в его доме. Я еду один. Без тебя. Если тебе надо, то поезжай сама и в другой день. Без меня.

Он не оставил ей выбора. Действительно, о встрече он договаривался один. И будет ли там его супруга или это встреча двух мужчин? Она не знала подробностей. И четкое указание, что он едет один, она поняла. Спорить было не о чем. Она попыталась узнать его цель встречи, ответа не получив, попросила его не скандалить.

– Ты думаешь, я еду в дом к девушке, с которой наш сын так бесстыдно себя вел, для того чтобы скандалить? Я могу себе это вообще позволить? В доме, где мой сын без разрешения ухаживал за девушкой, еще и скандалить? Нам надо у них прощения просить за поведение нашего сына, а не скандалить! А ситуацию необходимо спасать. Этому браку не бывать, а честь попытаться сохранить.

Ханна немного успокоилась. Главное сейчас – не испортить все отношения, а насчет «бывать ли этому браку» они еще будут разбираться.

Исмаил позвонил в коричневые ворота у большого двухэтажного дома с белым высоким забором. В гостиную провел его один из служащих дома. В зале со стенами из теплого оттенка бежевого, почти белого цвета ждала его хозяйка дома. Полы были покрыты мрамором такого же светлого цвета. Посредине зала низко висела необыкновенной красоты большая бронзовая люстра. На коричневых диванах были яркие подушки с восточной вышивкой, в которой преобладали красно-оранжевые оттенки с красивыми узорами. В другом конце зала стоял слишком большой, по меркам Исмаила, коричневый стол из дерева. Ножки стола были вырезаны в виде скульптур какого-то животного. Стол был окружен столь же величественными стульями, которые в просторах дома казались маленькими и игрушечными, словно из кукольного домика.

Хозяйка поприветствовала гостя и предложила сесть на диван, попросила прощения, что г-н Д. задерживается. По ее словам, он должен был прибыть два часа назад, но, к сожалению, она не знает, что случилось, и он опаздывает. Она всегда называла супруга по фамилии, когда к нему приходили клиенты или гости. Но на этот раз Нандини со всей своей чуткостью и пониманием жизни была совсем растеряна. Потому что она, конечно же, узнала продавца лавки, она узнала его и по другой причине, но об этом позже. Она была в недоумении, почему гость пришел один, без супруги. А это плохой знак. Все-таки завладев ситуацией, она улыбнулась вновь и сказала, что Фаравиндад, скорее, придет буквально с минуты на минуту.

Как только она завершила свою фразу, в дом вошел и сам хозяин. Он был одет в светлый летний костюм. Поздоровавшись с гостем, он сразу же вежливо извинился и объяснил, что задержался, так как по дороге из города, где он был, произошла небольшая авария, но задержка получилась почти на два часа. Оба представились друг другу, и мужчина отпросился на пару минут. Первое впечатление, которое произвел на Исмаила юрист, было весьма приятным, что еще более убедило его в правильности своего решения.

Пока Фаравиндад отсутствовал, Нандини осталась с гостем, чтобы не оставлять его одного, что было бы невежливым по мнению хозяев дома. Хозяйка по обыкновению спросила, не хочет ли гость попить чай или кофе. Исмаил отказался. Ему и глоток воды в горло не смог бы пролезть в доме, где так бесчестно вел себя его сын. Как только вернулся Фаравиндад, Нандини спокойно вышла из зала. Как только закрыла за собой широкие двустворчатые двери со стеклянными вставками, она почти бегом побежала в комнату своей дочери.

– Хилай! Хилай! Да где же ты есть?– почти сиплым шепотом кричала она дочке в комнате.

Хилай вошла в комнату и спросила, что случилось, она отлучалась и была на кухне.

– К нам приехал тот лавочник! Тот! Где мы покупали украшения и сладости для церемонии обручения и свадьбы твоего брата. Ты же понимаешь, о ком я?

Глаза Хилай забегали еще быстрее, и она спросила рассказать еще больше информации о том, что еще маме известно, но не дождавшись, что она скажет, побежала на кухню, быстро набрала все, что попало под руки, сладости, чай и салфетки и кинулась в сторону гостиной. Подойдя к дверям близко, она остановилась, чтобы унять дрожь в руках, отчего сильно бились чашки об блюдца, и услышала отрывок разговора, который ей бы хотелось никогда в жизни не слышать.

– Вы же понимаете, у вас имя и у меня. Я бы очень не хотел, чтобы мой сын компрометировал доброе имя вашей дочери, тем более в таком возрасте, когда уже подходит время создания ими новых связей. Мы должны сохранить нашу честь.

Исмаил остановился ненадолго, чтобы четко донести свои мысли до собеседника. И продолжил:

– Все равно мы никогда не сможем допустить брак наших детей. Вы же понимаете меня.

Далее последовала тишина, и Исмаил решил вновь взять слово и поставить последнюю точку в этом разговоре.

– Вы можете быть уверенным, что я все, что от меня зависит, сделаю и уже сделал, чтобы остановить сына. От вас же я прошу помощи по отношению к вашей дочке…– Исмаил не успел завершить мысль, так как за дверью послышался громкий стеклянный звон вперемешку с металлическим.

Фаравиндад быстрым шагом дошел до двери и открыл ее. Увидев дочь, он зажмурился, склонил голову набок, его лицо всецело было отражением досады от такой неудачной встречи. Он понял, что как минимум последние слова она слышала. Он не помнил о своем госте и взял дочь за плечи, и взглянул ей в глаза, полные слез. В этот момент он услышал движение сзади в зале, повернулся и вспомнил о госте. Исмаил в это недолгое мгновение увидел Хилай. Затем она убежала что есть силы к себе в комнату.

Отец не знал, как ему быть, бросать гостя было бы невежливо, но бросать дочь – предательство себя в первую очередь. В этот момент он увидел в длинном коридоре Нандини, которая пошла за дочерью следом, что его вернуло к Исмаилу. Он сел на свое место. Исмаил пересел из своего места на другое, чуть дальше, будто ему было неудобно сидеть, хотя на новом оказалось не более удобно.

– Я сожалею, что так получилось. Ваша дочь прекрасна, я это сам увидел, но в наше время и в нашем текущем мире их союз никак невозможен.

– Я вас понял, Исмаил. Если вы завершили, то я могу сказать несколько слов? Если вы готовы выслушать мое мнение.

– Конечно-конечно! Я буду рад услышать ваши мысли по поводу данной ситуации, – торопливо ответил Исмаил.

– Вы разговаривали с сыном об этом? Каково его видение жизни?– спросил спокойно Фаравиндад.

Исмаил был в замешательстве, так как ему даже в голову не пришла бы мысль разговаривать о том, что и так ясно, все понятно, но так как на этот вопрос как-то требовалось ответить, он ответил так, как все происходило:

– Он мне только сообщил о своем желании заключить брак с вашей дочерью. Но так как это невозможно, я больше ничего с ним не обсуждал.

После этих слов Фаравиндад начал раскрывать свои мысли, которые Исмаил изъявил желание услышать.

– В моей культуре и религии принято, чтобы молодые люди со своими семьями приходили в дом к девушке и, предлагая свое сердце, просили ее руку у ее родителей. В культуре моей супруги все наоборот. Я привык жить в стране, где и вовсе третья культура и быт. Моя дочь выросла дитем мира, знающим разные традиции и разные языки. Я привык прислушиваться к ее мнению и чувствовать ее настроение. Возможно, я вам покажусь сейчас не в меру современным и прогрессивно мыслящим, но я сейчас пытаюсь защитить свою дочь. Она у меня не единственный ребенок. Мой старший сын тоже женат на девушке с чужими для нас с Нандини культурой и традициями. Поэтому ни родство с иностранцем, ни другая вера, ни молва людей для меня не имеют значения. Только счастье и мир в душах и домах моих детей. Я вас хорошо понял, что для вас этот брак невозможен. Но, если ваш сын сам решится прийти к нам домой и просить руку моей дочери, то мне бы хотелось вас сразу предупредить: я дам положительный ответ, благословлю их брак. И прошу вас понять меня и мои обязанности по защите своей дочери. Если вам удастся договориться с сыном, простите, я не знаю имени, то будет так, как вы решите. Если же нет – то я противостоять этому союзу не буду.

Фаравиндад говорил тихо и медленно, вырезая каждое слово красивым узором на полотне тишины. Исмаил сам заметил, что очарован мудростью и спокойствием этого человека, красотой его дочери и их отношениями. Возможно, он сам бы хотел получить те же магические способности, чем были одарены жители этого светлого дома. Но не каждый в жизни имеет те же условия окружения, те же возможности и ту же поддержку, чтобы становиться Фаравиндадами. Пока он ехал в машине до дома, он все еще находился под влиянием спокойного духа своего собеседника. Мужчина даже уловил себя на мысли, как бы было прекрасно с ним встречаться и общаться на разные темы жизни. Но зная, что он также должен думать о будущем своего ребенка, о том, что Илану будет выгоднее, понимал, что их дружба и встречи невозможны.

Отпустив визитера, Фаравиндад отправился в свою спальню и ждал там до позднего вечера Нандини. Он совершенно забыл, что уже много часов не ел и не пил. Единственное, что он хотел сейчас услышать от супруги – «Хилай успокоилась». Он не мог пойти к дочери, так как понимал, насколько сейчас ей больно и неловко за услышанные слова. И чем больше он понимал, что нельзя ходить, чем больше ощущал ее горечь обиды и стыд, тем более ему хотелось до нее достучаться. Но, зная свою дочь, он понимал, что надо дождаться Нандини, чтобы понять, готова ли дочь к спокойной беседе. Он хотел сам себя обмануть, но в глубине души понимал, что она так легко не сможет утихомирить свою бурю чувств и эмоций. И единственное, на что он рассчитывал, что этот молодой человек, чьи волосы на закате летнего и осеннего солнца отдавали рыжиной, окажется настолько же храбрым по отношению и к терновому забору той темноты, что его отец вокруг него вьет. Конечно, они с Нандини видели молодых людей уже много раз и не первый год в дальнем углу их сада. Видели, как их Хилай вдруг настолько повзрослела, что может перепрыгнуть через забор и убежать из дома по зову своей души. Что у нее выросли настолько сильно крылья, что вот-вот она улетит из их дома. Но никогда эту тему не поднимали, ни между собой, ни с ней. Они терпеливо ждали, когда ее жених придет. Придет не один и не через забор.

Нандини, догнав Хилай у порога ее комнаты, вошла вместе с ней и села рядом на кровати. Хилай все эти два с половиной часа лежала на своей кровати лицом к подушке, словно спрятавшись от стыда всего мира, и плакала. Ее переполняла целая гамма эмоций. Невозможно было разобрать, которая из них самая жестокая и которая больше всех по весу. Но обида и злость на себя за унижение отца, пожалуй, ей казались самыми сильными. Мама молча просидела до тех пор, когда она сама поднялась, села на кровать спиной к маме и сказала:

– Мам, пожалуйста, иди к папе. Посмотри, как он. А я сейчас буду спать. Не хочу встречаться с папой сегодня. Мама, пожалуйста, обними его за меня и передай, что я его люблю. Но встретимся мы завтра.

Нандини поцеловала дочь в голову сзади и попрощалась до утра. Придя к Фаравиндаду, она передала слова дочери. Они оба понимали, что Хилай просто стыдно, хотя сами не испытывали ни капли унижения за поступки своей дочери. Но ее чувства и желания не были обесценены. Они решили просто дождаться утра.

Исмаил по приезде домой к самому ужину выдал все, что было, членам семьи. Он высказал все свои мысли, утаив только свое восхищение семьей Хилай. По окончании их беседы Илан спросил, видел ли отец Хилай.

– Я общался только с ее отцом, – ответил Исмаил, увернувшись от прямого вопроса. Он не хотел, чтобы Илан тут же побежал к ней, узнав о том, что девушка осталась в таком печальном настроении.

Илан решил, что завтра сам пойдет к ним. Отец же, прочитав его мысли, сразу отрезал:

– Илан, ты больше никогда к ним не пойдешь. И с девушкой ты встречаться не будешь. А если ты ослушаешься, то мне легче больше не жить на этой земле от стыда за твой поступок.

Илан погрузил свои пальцы в волосы, проводя ими по вискам, и ощутил дурное головокружение. Чтобы не упасть, он сел на стул, немного пришел в себя, встал и пошел к себе в комнату.

На следующее утро Хилай пришла на завтрак, стараясь всем своим видом показать, что она в порядке и как будто ничего особенного не произошло. Фаравиндад понял, что разговор с ее стороны не состоится. Поэтому решил сам начать:

– Хилай, ты помнишь, я всегда тебе говорил, что в твоей жизни все будет только так, как ты сама этого хочешь?

Девушка уже опустила голову и готова была вновь начать плакать. Чтобы сдержать слезы перед родителями, ей понадобились титанические усилия подавить этот злосчастный ком, который то и дело поднимался аж к самой глотке и нарушал ее покой. Увидев это, Фаравиндад понял, что этой фразы достаточно, чтобы донести смысл вчерашней встречи до дочери. Далее он тихо доел свой завтрак и, попрощавшись обычной манерой, отправился вновь в командировку на три дня. Впервые в жизни все члены его семьи были рады его отъезду, равно как и он сам.

Прошло несколько дней, Хилай уже получила весть от Илана, что пока не может с ней встречаться и, успокоившись за молодого человека, жила текущим стеснением перед отцом. Хилай решила просто ждать. Однажды он сам придет. Не может быть, чтобы это длилось долго, так не бывает.

Так проходили сначала дни, потом недели, месяцы, учеба уже шла почти два месяца. Незавершенная последняя картина Илана так и стояла в ее шкафу, ожидая своего часа. Она каждый вечер доставала ее и проводила пальцами по высохшим краскам, и с пониманием ощущала их безжизненность, их черствость. Она представляла, что однажды и она сама вот так высохнет, не дождавшись длинных, тонких, нежных пальцев своего художника.

Илан, продав нарисованные ранее картины, собрался с мыслями и представил лавочнику еще 7 картин, так как по его расчету он должен был изобразить их летом. Отдал все картины одним разом и условился встретиться с мужчиной в конце года. Он намеревался получить сразу всю сумму и пойти сразу же к отцу Хилай просить ее руку. В один из его приездов в город на выходные он, вновь оказавшись с дедушкой Рахамимом, поднял волнующий его вопрос – жизненная зрелость и мудрость в противостояние к смерти.

– Дедушка, что вы думаете про мудрость и зрелость, которая нас может посетить? Вот у меня вопрос: а что, если с приходом этой мудрости приходит и смерть? Как если бы завершился цикл и далее уже нет пути, только появление новой жизни и новый цикл, но уже не с нами.

Рахамим немного подумал над вопросом молодого человека. Затем медленно начал свое размышление вслух.

– В моем понимании мудрость – это умение ждать, ждать результата. Это умение жить без сравнений. Это умение ценить свой достаток. Как мы можем оценить свой прожитый день, был ли он хорошим, принес ли нам плоды или, наоборот, забрал у нас еще и лишнюю плату, если мы не сможем дождаться с этой оценкой до вечера? Если мы начнем о нем говорить раньше времени? А само мудрое ожидание (настоящая сноровка в ожидании) приходит только тогда, когда нам уже нечего больше ждать, когда то, что мы ждали и желали, никогда до нас уже не дойдет.

Нам свойственно все в жизни сравнивать: хорошее – плохое, высокое – низкое, светлое – темное. Но ведь истинная мудрость состоит в постижении того, что любое исполнение прекрасно. Оно прекрасно ровно до того момента, пока не сравнивается ни с чем другим. Ну а в чем мы искуснее всего в сравнении – это в сопоставлении себя с другим. В моем видении мудрость в том, чтобы сравнивать себя только с собой, только с тем, которым мы были вчера. И если мы сегодня хоть на мизер лучше, то мы на верном пути.

Про наш достаток надо помнить то, что это не только наши хрустальные люстры и серебряные ложки в доме, не машина и яхты. Помнить, что это наши мысли и действия. И если в нашем доме души есть сочетание достойных мыслей со светлыми намерениями, то мы живем при полной обеспеченности. Беден тот человек, в жизни которого есть только громкий звон монет. Можно любоваться красотой моря и дышать свежим воздухом, но это не значит обладать ими. Их невозможно купить за эти монеты, но ими можно делиться, даря душевное тепло и передавая свои вспоминания другому человеку. Мудрость в том, чтобы делиться своим богатством с нуждающимися.

Иногда так бывает в жизни, что мы не можем поменять окружающие условия, чтобы добиться своей желанной цели. В эти моменты, если нас предают наши внутренние силы, то мы выбираем путь изменения наших желаний и целей. Вот мудрость в этой ситуации будет в том, чтобы сохранить свои цели, если они действительно есть отражение нашей души. Это то, что я думаю про мудрость и зрелость человека.

Последовала недолгая пауза. Друзья внимательно слушали дедушку, и каждый погрузился в свои мысли по сказанным словам. Дедушка тогда продолжил:

– А смерть… Это естественный исход нашей жизни. Бессмертие не было бы музой и мечтой поэтов, воинов и алхимиков, не будь самой смерти. Она нас постигнет так или иначе, но, прожив счастливую жизнь, познав ту самую мудрость и зрелость, достигнув своих целей души и бытия, мы можем претендовать на счастливую смерть. Я считаю, что если у меня было то, ради чего я готов был умереть (а оно у меня было), то ради этого же я готов был жить. И если бы я не смогу познать жизнь, не достигну своей высшей точки мудрости и зрелости, то как я смогу познать смерть? Возможно, ты прав, мальчик мой. Я не размышлял над этим раньше. Наверное, действительно только после достижения мудрости и зрелости можно говорить об очереди естественного увядания. А до этого еще целое поле для весенней посадки саженцев, обработка самой почвы, уход за незрелой растительностью и борьба с сорняками.

Илан помнил об осеннем посте Хилай и даже узнал день, когда она должна была соблюдать пост. Весь этот день он тоже не ел и не пил. А вечером смотрел на луну. Представлял, что она так и не взглянет на нее, и сито, возможно, так и пролежит на столе в ее комнате у качелей.

Хилай надела свой оранжевый гагра-чоли, что надевала в первый раз, когда соблюдала пост, и знала, что ее Месяц вновь не взойдет. Она решила, что будет каждый год наряжаться в этот свой наряд до тех пор, пока он не придет.

Потом прошли еще месяцы и еще… Илан сдал свои выпускные экзамены и в один прекрасный, долгожданный день собрал все свои вещи и сдал ключ от комнаты в общежитии. Он ехал домой. Он ехал к своей победе в противостоянии с отцом, к своей свободе и к своей любви. Хилай в этом же году окончила свой колледж и получила диплом педагога.

Приехав домой, он первым делом сообщил всем, что продал свои картины, за что ему вручили сумму, на которую он сможет сыграть свадьбу с Хилай. Маме он сказал, что ждет от нее и Ирит приготовления для церемоний.

Исмаил уже был готов к такой развязке, так как понимал, что за год сын слишком сильно отдалился от него, и он не желал ничего слышать о других девушках. Поэтому он припас себе козырную карту, ту, которая должна была точно сработать с сыном, – свое здоровье.

– Ты волен делать то, что ты хочешь. Это твой выбор. Но мне точно тогда не жить на этом свете.

С этими мыслями отец ушел вновь к себе в спальню, место, где он мог спрятаться от любой битвы без его желания.

У него уже были проблемы с ритмом сердца, и он наблюдался у своего врача, который выписал принимать постоянно лекарство. Врач уже ему сообщал, что нервные перенапряжения и чрезмерные нагрузки ему противопоказаны. И это была именно та карта, которая могла заменить любой победный ход. Сегодня на ночь он не стал пить свою таблетку и даже был рад, что сегодня завершатся все его переживания. Он сам очень устал от этой борьбы против себя и своего родного сына. Но и принять этот брак не мог. Он был готов пожертвовать своей жизнью ради благополучия своего сына. И в его глазах это выглядело настоящим благородным поступком.

Ночь прошла так, как и ожидалось. В два часа ночи у отца семейства случился приступ аритмии, вызвали семейного врача, который ему ввел какие-то препараты через капельницу, после чего в гостиной объяснял членам семьи, что состояние достаточно опасное и жизнеугрожающее. Он добавил, что Исмаил ему рассказал о переживаниях по поводу младшего сына вечером перед сном, а отцу необходима щадящая обстановка. Доктор оставил свои прежние рекомендации по лекарствам и напомнил о покое хозяина дома. Проводив его, мама и Ирит здоровье отца с Иланом не обсуждали. Они прекрасно понимали и были согласны, что Илан должен продолжить свой путь, а они должны сделать все, чтобы смягчить этот удар Исмаилу.

Члены семьи все понимали, только у Илана произошло полное разрушение всего каркаса мыслей, планов и понимания жизни. С утра он пришел в комнату к отцу и сказал ему спокойным и холодным тоном:

– Отец, ты выиграл. Просто будь здоровым и живи долгой, счастливой жизнью. Я сегодня уезжаю навсегда в город N. Буду жить там. Но я хочу тебя предупредить об одном: я перед отъездом должен встретиться с ней. Это необходимость для меня.

Исмаил кивнул головой понимающе – он был рад этому исходу, хоть и чувствовал себя очень уставшим и слабым после ночи. Сейчас главное – выиграть время.

Илан позвонил в коричневые ворота. Хозяева дома не ждали гостей, одна Хилай услышала не только звонок, но и что-то в сердце. Что-то очень грустное и болезненное. Служащий в доме Фаравиндада провел гостя в гостиную. Илан внимательно смотрел на пол, словно хотел найти следы от краски, когда он первый раз рисовал картины порошковой краской на полу, возвращая себе себя самого. Фаравиндад и Нандини спустились оба к нему, увидев его в окне. Не успели они поздороваться, как в дверях показалась Хилай. За время пока они не виделись, она похудела, но стала еще прекраснее, отчего Илану было еще больнее, что он, возможно, видит эту красоту последний раз в жизни.

Он попросил разрешение попрощаться с ней. Этого было достаточно родителям. Им не нужны были объяснения. Они ждали его прихода. Чтобы так или иначе прекратить мучения дочери. Ведь неизвестность страшнее всего разрушает. Мужчина и женщина, ничего не сказав, ушли к себе. Хилай подошла близко к Илану, взяла его за левую свободную руку, правой он держал за наплечную лямку рюкзак, повернулась к дверям и повела его за собой молча к себе в комнату. Когда они дошли, она села на свои качели. Он сел на пол у ее ног, взял ее руки и приложил их к губам. Хилай чувствовала теплые, почти горячие капли жидкости на своих ладонях. Она выглядела как неживая статуя, с прямой красивой спиной, высокой шеей и прямым взглядом в стену. Она даже не моргала, боясь отпугнуть марево, что ей виделось. Ее жизнь выдавали только вялые фонтаны, что струились из глаз.

Они так без слов просидели одно лишь мгновение, когда зашел все тот же мужчина, что провожал Илана в дом, и вежливо спросил у Хилай, нет ли у нее или у ее гостя желания что-то выпить, ведь прошло уже три часа. Хилай и Илан поняли, что пришло время расставаться. Он встал, резко отвернулся и вышел из комнаты. Хилай просто закрыла глаза. Так было темно, не было ни жизни, ни света, ни боли. Это был его выбор. Она его приняла.

Фаравиндад и Нандини смотрели из окна, как молодой человек покидает их дом. Мужчина закрыл глаза. Ему казалось, что сейчас упадет без сил. Но тут появилась рядом Нандини, эта волшебная женщина, которая приходила всегда к нему на подмогу, когда он еще чуть и мог бы рухнуть. Она появлялась ниоткуда и брала его за руку, выводила из темноты в свет. И тут же вновь уходила в его тень. Никто, кроме самого Фаравиндада, не знал, что именно она и есть его успех. И тут он видел своими глазами, как молодой человек, возможно, очень похожий на него самого, развернулся и уходит прочь от такого же дара судьбы. Он так и не смог оценить то, что преподнесла ему жизнь. Или ему не дали это оценить. Или… Или просто отняли, воспользовавшись любым способом. На войне все средства хороши…

Прошло полгода. Хилай не хотела ни работать, ни учиться дальше, ни уезжать в другую страну отдыхать к брату. Фаравиндад однажды за ужином сказал, что их приглашает в гости его школьный друг в одну из стран, куда подруги Хилай мечтали уехать жить. У друга с супругой есть один-единственный сын, который окончил один из самых престижных вузов той страны и работает там же врачом. Хилай молча посредине папиного рассказа встала и покинула столовую. Она все понимала. Родители для нее же стараются, только ей это все не нужно. Она понимала, что и возраст уже у нее не позволяет задерживаться далее. Она понимала, что и родителям надо исполнить свой долг перед ней, и то, что они стараются как могут. Она всех понимала и все понимала. Но ее было очень сложно понять. Особенно за последние месяцы, когда она почти перестала общаться.

Так прошла еще половина года. Хилай однажды, зайдя в гостиную, заметила в висках отца седые пряди. Она их раньше не видела. И как будто за одно мгновение у нее произошло прояснение в голове. Она почти год жила в себе и думала только о себе и о своих переживаниях. Она поздоровалась и спросила у отца, как у него дела. Фаравиндад чуть приоткрыл рот и не знал, что ответить. Столько сил было вложено в то, чтобы она вышла из своих переживаний, столько они обращались к врачам, психиатрам, никто не мог помочь. А тут она сама просто пришла и просто поздоровалась.

С течением времени Хилай начала приходить в себя. Она стала вновь общаться с подругами, выходить в свет, но ее глаза больше не горели, как раньше. Движения не были такими резкими и живыми, а дом Фаравиндада потерял огонь своего очага. На одном из таких выходов в другой город соотечественницы мамы обсуждали современных девушек, которые теперь вместо того, чтобы поддержать честь семьи и создавать свои семьи, занимаются то учебой, то карьерой, а то и вовсе остаются на шее родителей до конца жизни. Хилай с этого дня еще и поняла, что и у нее есть обязательства перед своими родителями. Спустя некоторое время она сообщила родителям, что готова принять друга отца с его сыном у себя тут в доме для того, чтобы узнать друг друга поближе. Два месяца спустя гости были уже в их доме. Молодого врача звали Бахтар. Он был высоким, хорошо сложенным мужчиной. Темно-карие глаза были обрамлены не менее пышным контуром ресниц, чем у Хилай. Черты лица располагали к себе любого собеседника, а характер и манеры полностью соответствовали его статусу и дружбе его отца с Фаравиндадом.

Семья гостила у Хилай почти три недели. Девушка уже сделала вывод, что лучшей партии ей для своих родителей и не пожелать, ну и отъезд в другую страну – это лучшее, что может быть и для нее, и для отца с мамой. Родители уже обсуждали с ней, что при положительном ответе они продадут этот дом и переедут с ней вместе.

Друзья договорились, что свадьба состоится в благополучные числа для обоих молодых людей через три месяца. В этот промежуток гости уехали и должны были вернуться к свадьбе. Селина, узнав о решении Хилай, встретилась с Довом и передала ему, чтобы тот донес это до Илана. Молодой человек жил в городе N. и всецело занимался художеством. Только картины он не продавал. Он ими пытался безуспешно исцелить свою душу. Он изображал свою Хилай. Узнав о ее скорой свадьбе и отъезде, он вернулся домой. Отец и мама, увидев его, чуть рассудок не потеряли. Он был похож на безумца, который потерял смысл своей жизни. Борода с усами и уже год нестриженные волосы, Илан превратился в старика. Ханна повернулась в слезах к супругу и молящим голосом спросила:

– Ты этого хотел? Это, по твоему мнению, его счастье?

Она обняла сына, который исхудал так, что ей стало страшно. Женщина повела своего сына в его спальню и взяла с него слово пойти в ванну и привести себя в порядок. А остальные вопросы она решит сама.

Придя в комнату к Исмаилу, на котором лица не было, она открыла губы, чтобы объяснить свою позицию, но не смогла, так как супруг смотрел на нее и сказал:

– Пусть делает, что хочет. Я не против… Ханна, помоги ему!

С этой новостью мама побежала к нему в комнату и увидела в глазах сына вновь загоревшееся желание жить.

Илан быстро посетил душ и направился к Хилай. Волосы он собрал в высокий пучок, так даже современнее смотрелось. Придя к ней домой, он перелез через забор и кинул камень в ее окно.

Хилай словно в каком-то далеком сне детства видела, что кто-то давно к ней так стучался в сердце. Но почему-то она потом решила закрыть его навсегда на все затворы и сверху еще камнями обложить. Она встала и сейчас, точно так же как и с сердцем, закрыла плотнее окно. В окно еще раз и еще раз постучали. Она вышла на балкон рядом и увидела его. Тот самый сон. Некоторое время она постояла, глядя на свое видение, затем спустилась вниз.

– Привет, Хилай!

– Привет.

– Хилай, я слышал, ты выходишь замуж?

– Да. Через три дня приедет мой жених.

– Ты… Ты точно?.. Хилай, я сегодня опять говорил с отцом. Он… Хилай, выходи за меня замуж!

Она смотрела на него также безучастно, как смотрит зола с высоты своего опыта на только что зажженное дерево. Она стояла безмолвно. Илану была невыносима это тишина, и он взял ее за руки, как будто пытался пробудить ото сна.

– Хилай, прошу тебя! Прошу, услышь меня! Давай хоть прямо сегодня объявим о нашем обручении? Не выходи за него замуж, прошу тебя! Дай мне еще один шанс!

Илан готов был взорваться, лишь бы получить хоть одну эмоцию от нее. Но она молчала. Потом она спокойно освободила свои руки, посмотрела прямо ему в глаза и сказала:

– Илан… Ты же Илан, ты дерево, ты меня поймешь… Однажды я подарила тебе все свои спелые плоды, я подарила тебе любовь, понимание, принятие и тепло. Ты не просил, но я подарила тебе их сама. Я так хотела. Потом ты подошел ко мне ближе, и я подарила тебе все свои листья и ветки. Ты не просил, но я сама тебе их отдала, я тебе отдала свою честь, нарушая правила, общалась и встречалась с тобой. Потом пришел твой отец, встретился с моим отцом. Пришел вновь ты и забрал мои силы, разломал мой ствол, ты забрал мою веру и мое счастье. Ты не просил. Я сама позволила. Это было твое решение и мое принятие. Но сегодня… Сегодня ты первый раз у меня просишь что-то. Ты у меня просишь – даже странно звучит. Ты просишь то, что я не в силах, не вправе и не хочу тебе отдавать. – Она посмотрела еще более глубоким сквозь пелену слез взглядом на него и продолжила: – Ты просишь мои корни и честь моего отца. Если бы ты просил мою жизнь, если бы ты просто просил разрешения спилить мой ствол, я бы тебе и это позволила и подарила, но ты просишь большего. Прости, но этого я тебе дать не могу.

Илан обнял ее и поцеловал в голову сквозь волосы. Они стояли и оба проливали горькие слезы несостоявшегося счастья, всю досаду и боль, что может поместить в себе целая вселенная. Оба понимали, что ничего уже изменить нельзя. Теперь уже слишком поздно. Перед тем как Илан должен был уходить, Хилай остановила его и взяла с него обещание:

– Обещай, что ты будешь здоровым и счастливым. Где бы ты ни жил. Просто пообещай мне это, и тогда я смогу жить счастливо.

Илан кивнул и сказал через слезы:

– Да, обещаю! Я обещаю!

Свадьба состоялась в день, когда была назначена. Ровно до этого дня Илан прожил у родителей. Был вежлив и весел и не разговаривал ни о чем, касающемся Хилай, с ними. Все свадьбы во всех культурах и традициях похожи друг на друга. Это обряд, который формирует новые каналы для течения струи жизни. На этой свадьбе все было ровно также, все смеялись, радовались и танцевали. Невеста была прекрасна и улыбалась. Жених, возможно, был еще более прекрасен. В нем все было почти идеальным. Подруги Хилай ей нашептывали, что ей очень повезло с ним, что лучше него, наверное, нет партии для девушки. Да, в нем все было безупречным, кроме одного – она его не любила. Она улыбалась губами, а в сердце проливались ливни слез…

Вечером, когда началась церемония бракосочетания Хилай, Илан собрал все свои вещи и вышел в гостиную. Он обнял маму и поцеловал ее в лоб.

– Мама, я тебя очень люблю, просто береги себя!

Затем он подошел к отцу и сел рядом с ним на пол.

– Отец, я всегда старался быть хорошим, я старался всегда удовлетворить тебя, но почему-то всю жизнь у меня это плохо получалось. Прости, что я не смог быть тем сыном, каким бы тебе хотелось меня видеть. Но поверь, я вкладывал в это всю свою душу. Прости, что не оправдал твои ожидания. Прости, что не смог сберечь тебя от очередной боли, которой тебя жизнь баловала с самого детства. Просто прости. Я хочу, чтобы ты всегда был здоров, чтобы ты жил долгой, счастливой жизнью с мамой и Ирит. Ты им тут очень нужен.

Отец, я хочу, чтобы ты отпустил Амирама. Он женился не по любви. У него вся жизнь впереди, он может быть счастлив с Нехамой, но надо, чтобы он получил свободу от тебя. Я вижу твое предназначение в обрыве этой нити, которую ты так рьяно пытаешься сохранить. Нити, которая предназначена для того, чтобы дать право родителю делать больно и бить своих детей. Отпусти Амирама, отец, иначе еще несколько лет – и на свет появится еще один Исмаил.

Отец, я хочу, чтобы ты повидался с Ашером и его прелестными мальчуганами. Клэйр— прекрасная девушка, обязательно познакомься с ней. А Ашер, он все еще ждет тебя, пап, он ждет и любит тебя, точно также, как и я. Мы тебя любим таким, какой ты есть. Тебе не надо меняться, мы тебя принимаем таким Исмаилом, который сидит тут вот на кресле и смотрит на меня. Я не знаю, видишь ли ты меня, отец, у тебя все глаза в слезах, но поверь, я сейчас говорю тебе все это и не плачу. Потому что все слезы уже выплаканы, все обиды уже прощены, и вся боль уже прожита. Теперь я свободен.

После последних слов он встал, оставив Исмаила на кресле одного, и отошел к двери. Ему показалось, что отец за эти несколько минут состарился на много-много лет. Он сидел согнувшейся спиной и горько рыдал. Илан понимал, что это слезы исцеления. Исцеления от ран, которые наносились ему с раннего детства его же отцом и мамой. И это слезы спасения от них.

Далее он повернулся к маме и закончил свою речь последними фразами:

– Я не знаю, когда вернусь, возможно, когда-нибудь. И тогда я приду в вашу лавку, а вы меня угостите Саанди.

Через пять дней в самолете сидели молодожены, которые улетали навстречу своей жизни в медовый месяц. Мужичина был искренне влюблен в свою супругу. А молодая женщина была уверена, что исполнит свой долг перед ним ровно так, как этого требовали великие традиции.

Молодой художник с черным рюкзаком, в котором были только кисти, краски и немного одежды с огромной суммой денег, садился в автобус, который увозил его в далекие города его родины навстречу новым успехам в своем поприще. В его сердце было почти пусто, но он дал обещание наполнять его жизнью. Поэтому он и садился в автобус, чтобы искать в красоте природы эту начинку.

В одной квартире в городе N. у окна стоял молодой мужчина и размышлял: «Некоторые рождаются, чтобы восхищаться чудесами электричества и светом. Некоторые рождаются, чтобы родились электричество и свет. А некоторые – для того, чтобы оборвать провод там, где это приносит катастрофу и бедствие».

В другой квартире в прихожей в том же городе шестидесятитрехлетний седой мужчина стоял и обнимал молодого мужчину. Мужчина выглядел как пожилой старик, но плакал как маленький трехлетний ребенок и просил прощения. Молодой мужчина тоже плакал, а рядом стояли красивая женщина с двумя мальчиками, похожими друг на друга как две капли воды.

На берегу все того же теплого, тихого бирюзово-синего моря у самой воды, взявшись за руки, стояла молодая пара. Они смотрели в далекое прошлое и будущее, что было изображено на стыке самого края мира, там, где встречаются небо и море. Молодой человек с загорелой под ярким солнцем кожей цвета свежего, темного гречишного меда, кудрявой головой густых темно-коричневых волос и девушка с голубыми глазами, глубокими, как воды моря, и локонами цвета песка с белым перламутром. Они смотрели на море и вспоминали поверье, которое им рассказала одна старушка, живущая в этом городке.

По ее словам ходит молва, что моряки вечерами, во время захода солнца, слышали из самых глубин моря протяжную песню цвета синей лазури. Словно воды моря воспевают свою любовь солнцу. Яркому светилу, которое, раскинув свои кудрявые локоны над всем морем, освещает его последние минуты дня и дарит свое тепло, прощаясь с ним на всю холодную ночь до утра.

Они бы так и стояли, завороженные красотой этого противостояния и слияния одновременно. Но их покой нарушил тонкий звон и вибрация смартфона. Молодой человек взял из кармана тонкий черный прямоугольный аппарат и сказал девушке, что пора возвращаться в гостиницу.

Улыбались друг другу, уходя от моря, они весело шутили о том, какие имена будут у их детей, чью религию они все-таки будут принимать ближе и какой из языков родителей будет их основным. Они смотрели друг на друга нежным, любящим взглядом, ровно также, как небеса ярко-лососевого цвета с заходящим ярким, ослепляющим солнцем и море, получившее сполна тепло и отражающее небеса как зеркало глубокого синего цвета.

Л. Н. Толстой.