Жизнь совершила очередной невозможный кульбит в тот момент, когда моя чудаковатая, но горячо любимая подруга Алеена встретила своего чудовищного грызуна.

Точнее, Мангуста из «Гаража Монстров».

А-а-а, вы ж не в курсе.

Тогда я расскажу вкратце, буквально в двух словах.

Меня зовут Мари Дюпре, и я помощница миссис Алеены Мортинсон, пардон, уже миссис Герреро. Я работаю на нее почти шесть лет, и за это время из работодательницы она превратилась в мою лучшую подругу. Немного странную, но самую близкую.

В первом своем замужестве Алеена прожила пять лет, уйдя от мужа после выкидыша, который, я до сих пор в этом уверена, был спровоцирован отношением этого козла. Еще бы! Когда ты сообщаешь законному супругу и любимому на тот момент мужчине о беременности, то требование сделать аборт совсем не та реакция, какой ожидаешь. Такое сбивает с ног. И последние два года жизни без этого придурка она с головой ушла в свое любимое дело — писала картины. Потрясающие, надо сказать, очень необычные и талантливые полотна, которые мы вместе и продавали в парочке картинных галерей, взявших нас в качестве постоянных клиентов.

А в сентябре на первую персональную выставку Алеены заявился ее муж. С беременной девицей, которая всячески демонстрировала нам их полное согласие в вопросе деторождения!

Вот я, на мой взрывной характер, просто устроила бы ему хорошенькую взбучку, прямо на глазах окружавшей нас толпы, потому как знаю, как этот напыщенный индюк не любит публичные скандалы вокруг своей особы. Еще бы ему их не опасаться! Ведь он мало того, что Мистер Совершенство, так еще и не потерял надежду все же в один прекрасный день баллотироваться в сенаторы от нашего штата. И флаг ему! Вместе с барабанными палочками в одно место!

А моя интеллигентная подруга просто молча вышла из зала.

И пропала.

На всю ночь.

Я думала, что с ума сойду от беспокойства за нее: ни телефона, ни денег, ни документов — все осталось в сумочке вместе с летним пальто в служебном помещении. Она вышла на улицу, в ночь, в холодный осенний дождь и исчезла.

А вернулась домой уже утром на такси в мужской одежде, купленной явно на какой-то распродаже, с выражением мечтательной задумчивости на лице. И ни на один мой вопрос об этой ночи так вразумительно ничего и не ответила. Кроме того, что повстречала в одном незнакомом ей ранее, очень необычном районе совершенно замечательного мужчину, который исключительно из рыцарских побуждений ее обогрел, напоил и спать уложил.

Зная немного свою приятельницу, я перевела этот рассказ так.

Моя Алеена под сильнейшим впечатлением от встречи с беременной подругой своего бывшего мужа утопала куда глаза глядят. Вероятно, ее занесло в темный, мрачный, возможно, криминальный район города. Где по счастливой случайности ей повезло наткнуться не на жутких отморозков, а на более-менее адекватного человека. Который при виде такой красотки наверняка решил разыграть из себя «спасителя попавшей в беду девы» с тем, чтобы поиметь больше шансов на ответное «спасибо» в виде секса.

И только не говорите мне, что мужики так не делают!

А после этой ночи все понеслось с какой-то бешенячей скоростью. Даже я, всегда готовая к любым неожиданностям, маленько офигела от той карусели, что закрутила нас с Алееной, и от результатов этой сумасшедшей свистопляски.

Во-первых, Алеена влюбилась. В того самого встреченного ночью грызуна. Ну, парня. Просто кличка у него такая — Мангуст. И да-да, я в курсе, что мангусты никакие не грызуны, а очень даже грозные хищники, но не суть.

Во-вторых, этот самый Мангуст, которого на самом деле зовут Рик Герреро, влюбился в нее (хотя если рассуждать логически, то эти два пункта наверняка надо поменять местами).

В-третьих, беременность той девицы оказалась с сюрпризом для всех, даже для самой девицы.

В-четвертых, я тоже вынуждена была познакомиться не только с новым парнем моей подруги, но и со всеми его братьями. Как будто мне своих семерых, блин, не хватило в этой жизни!

В-пятых, эти ребята оказались втянуты в бандитские разборки на районе, а мы, соответственно, вместе с ними. И вместе с ними же ввязались в грандиозный проект по решению этой самой ситуации.

А во всех остальных — шестых, седьмых, двадцатых и даже сотых, я обрела свою собственную личную головную боль, чирей на заднице, стрелку на новом чулке, царапину на любимой машине, потекший в самый неподходящий момент макияж и встречу с заклятой подружкой после десятикилометровой пробежки.

Поняли?

Нет?

Просто вот все вот это вышеперечисленное — самое гадкое, что может неожиданно и в самый неподходящий момент случиться с любой девушкой. Согласны? И вот это вот все самое гадкое объединилось для меня в одной вещи, вернее, в одном человеке.

Имя которому Кевин Доэрти, мать его, Саваж!

— Эй, где мой кофе? Я к тебе обращаюсь.

Вот! Слышите? О чем и речь! Такое обращение ко мне характерно только для одного-единственного члена нашей команды. Вот уж действительно член! Большой такой, длинный, небритый и коротко стриженый. А-а-а, нет, не сам его член, а он такой. В общем, р-р-р, терпеть его не могу. Так бы и вцепилась зубами в упругую, накачанную задни…

Гад. Даже думать спокойно про него не могу. Постоянно мысли из-за него сползают в какую-то абсолютно недопустимую область эротических фантазий, причем весьма разнузданного характера. Поэтому стараюсь держаться от него подальше. Но не всегда получается.

Как бы ни были хороши по отдельности все наши парни, именно он центральная фигура нашего проекта. Именно в его мозгах рождаются удивительные образы, воплощаемые именно его золотыми руками в совершенно потрясающий воображение тюнинг байков. Кевин — единственный из этой команды, у кого есть диплом бакалавра по инженерному делу, и он на самом деле сердце всей этой движухи.

Да, мне частенько хочется помыть ему рот с мылом. Но когда я представляю, как делаю это… Как мои пальцы скользят по контуру этого грешного рта, нажимая на нижнюю губу, слегка припухшую, как будто он всю ночь целовался в засос… Убила бы на хрен! Но сперва бы все же затащила в постель. В конце концов, должна же я когда-то справиться с демонами своего прошлого? Так почему не с ним? Учитывая, что именно на демона он и похож. Демона-искусителя. Демона-инкуба — порочного и такого невыносимо притягательного…

— Ты оглохла?

Да.

Мне однозначно стоило бы держаться подальше и от этого невыносимого засранца, и от того места, где он безвылазно обитает.

Но, увы и ах.

Это теперь моя новая работа. Да, да. Уже два месяца я работаю директором съемочной площадки в новом реалити-шоу, которое называется «Адские Механики». А все съемки ведутся в том самом «Гараже Монстров», где обитают и работают братья Рика — все десять человек плюс еще и Алеена.

И, пожалуйста, не надо меня поздравлять с высокой должностью и сумасшедшим карьерным взлетом. Вы просто не знаете, каково это — занимать подобную позицию.

— Мари! Какого бракованного поршня ты отложила встречу с поставщиком после обеда? У нас закончилась краска! Что мы сегодня будем делать с прогрунтованными вчера деталями?

— Мелкая, ты расписание на сегодня не вывешивала еще? Нам с Ноа куда?

— Эй, драконяша, присмотри за Рози десять минут, мы с Али в аптеку за углом быстро сгоняем.

— Мисс Дюпре, из приемной господина Картинга просят вас обязательно позвонить сегодня в 14:00.

— Мари, детка, я совсем забыл отправить твои последние сметы на утверждение в офис. Но я исправлюсь. И вот, посмотри, какую чудесную шапочку я тебе купил на Рождество!

Кстати об одежде! Надо залезть и почистить страницу Саважа в Инсте. Задолбали эти горячие фанатки, присылающие фотки своих трусиков и сисек. Вот что за дуры, а? Ну на хрена ему твое нижнее белье и верхнее хозяйство, если его интересуют только железяки.

Проверено.

Я столько раз пыталась обратить внимание Кевина на свои верхние, ну, не сказать, чтобы девяносто, конечно. Но я считаю, что лучше честный натуральный «В», чем силиконовый «F». И, между прочим, парни меня поддерживают. Это я про натуральность.

Сама слышала, как они говорили, что то, что на первый взгляд радует, собственно, в руках ваще не айс. Как будто мячики теннисные в руке перекатываешь. А еще они светятся. Пипец, светятся! А, с другой стороны, если совсем не намного, буквально на полразмерчика, то, может, и не очень заметно будет?

Я покачала головой, бессмысленно пялясь в монитор. Надо что-то срочно делать с сиська… ой, с этой сметой, иначе экономисты не пропустят ее, и наш следующий эпизод придется срочно переделывать. А если я скажу об этом Саважу…

— Что со сметой?

Ну вот, накаркала.

— Э-э-э, ожидаю подтверждения. Буквально с минуты на минуту.

— Не задерживай. Как только ответят, сразу информируй меня. Там очень сложные для изготовления детали. Их надо запускать в процесс первыми, иначе сорвем график.

Не смотри на его губы, Мари! Не смотри!

— Что? Чего уставилась? Я где-то испачкался?

Слушай, подруга, ну неужели ты не можешь хотя бы взглядом изобразить ненависть и презрение? Что ты, как мороженка, опять лужицей растекаешься перед ним?

— Никак нет, сэр! Сэр, с вашим лицом все в полном порядке, сэр! Чего не скажешь о ваших манерах, сэр! Сэр Невежа, сэр!

— Да о своих позаботься, пуделек гавкучий!

— Для этого надо избавиться от главного раздражающего фактора, сэр! Разрешите исполнять? — И, не дожидаясь ответа придурка, вскинула воображаемую базуку на плечо, типа целясь в него.

— Тьфу на тебя, чума рыжая! — И в который раз вышел от меня, сопровождаемый грохотом входной двери. Которую сам же потом чинить и будет.

Я показала захлопнутой двери язык и тяжело вздохнула. Эх. Насколько я была рада за Алеену и Рика, настолько же я была… нет, не то чтобы опечалена, а, скорее, потеряла практически всякую надежду обрести нечто подобное для себя.

Мы ведь все немножко эгоисты, верно?

Мы можем совершенно искренне радоваться за друзей и близких, но все равно будем жалобно вопрошать: «Боже? А чем я-то хуже? А когда мне? Почему не мне это?»

Особенно когда то, чего ты так страстно желаешь, находится на расстоянии вытянутой руки, но не желает, мать его, даваться в эти самые вытянутые, протянутые, растопыренные руки, готовые сграбастать и утащить. В нору. Свою темную кроличью нору. А там связать, заклеить поганый рот скотчем и оседлать, чтобы…

Вот что это за мысли, а?

Господи, лучше бы той проклятой вечеринке никогда и не случаться, жилось бы мне тогда куда как спокойнее, без бессмысленных мечтаний об одном железном хамовитом дровосеке, которой только в свои же железки и влюблен. Проверено.

Хотя… не факт.

Потому что безобразие в моих голове и теле начали происходить еще до нее.

Все началось с того дня, когда я увидела этого придурка в первый раз. Мы с Алееной рискнули сунуться в тот самый «необычный район», чтобы, по словам подруги, «вернуть одолженную на время одежду этого прекрасного человека», а на самом деле просто для того, чтобы она смогла еще раз встретиться с тем, кто запал ей в душу — уж не знаю, по какой причине. Даже предполагать не хочу!

То ли мы выбрали неудачное время, то ли просто мысль была не айс, но мы умудрились засветиться перед криминальными элементами, которыми изобиловал тот райончик.

А этот дуболом, прости господи, не придумал ничего лучше, как выставить нас… своими подружками! Подружками на одну ночь! И в качестве доказательства поцеловал меня прилюдно!

Хам!

Подлец!

Негодяй!

Мерзавец!

Всего десять секунд поцелуя!

Неужели нельзя было подольше?

Хотя бы двадцать?

Ну, чтобы я как следует распробовала его вкус — кофе и какая-то карамельная сладость. Пончики? Серьезно? Вот этот злобный дровосек любит пончики?

Ну, поцеловал и поцеловал. Подумаешь! Но ведь при каждой нашей очередной встрече он буквально нарывался! Грубил, обзывался, хамил, вечно в чем-то подозревал! Меня!!! Мари Дюпре! Да я! Да я с такими людьми работала! Да мне такое доверяли — от семейных секретов до счетов с деньгами! А он меня подозревал! И в чем?

Ха-ха три раза!

В некоем интересе к себе, дуболомному!

Ну, я тебе покажу, оглобля неотесанная!

Когда Ронни предложил мне должность директора съемочной площадки на время работы реалити-шоу, я подумала — вот он, мой шанс! Мой шанс доказать, что я серьезный специалист и преданный делу человек, а не какая-то там рыжая финтифлюшка, как он любил меня обзывать. Дались ему мои кудряшки!

И начать я решила правильно: поставить себя сразу в такое положение, чтобы меня воспринимали как равную себе, а не как девочку на побегушках!

— Это ж как и сколько надо было отсасывать тому радужному петушку, чтобы получить столь теплое местечко и попытаться сесть нам на голову?

Нет, нормально, да?

Такая вот первая реакция этого… мистера Доэрти… на мое объявление о том, что с момента съемок все парни должны неукоснительно выполнять правила. А за соблюдением буду наблюдать именно я — Мари Дюпре.

Ты думал меня сразу же выбить из колеи и смутить? Да фиг тебе! Я подготовилась заранее!

— О! Я ждала этого вопроса! И всю дорогу молилась, чтобы задал его именно ты. — Боги, боги, он такой предсказуемый! Какая прелесть! — Видишь ли, мой дикий-дикий друг, наш незабываемый Ронни гуляет по обе стороны розово-голубой улицы. И сейчас он как раз на той ее части, где я не в его вкусе. К тому же, если глаза мне не изменяют, а фотка может это подтвердить, именно на твоей сладкой упругой попке лежала его рука, когда он «пригласил» вас подписывать документы!

Вытащила свой телефон и продемонстрировала парням одну из сотни фотографий, которые нащелкала в день подписания контрактов.

Пару секунд стояла тишина, братья пытались рассмотреть экран смартфона. А потом грянул громогласный рев.

— Саваж, он ведь реально тебя лапает за жопу!

— Он меня не лапал!

— Саваж, пошел на хер с моего любимого кресла! Не хочу переопылиться!

— Сам пошел! Не прикасался он ко мне!

— Ке-е-евин, сладкая детка, подай мне холодненького пивка. Хочу еще раз полюбоваться тобой со спины.

— Да не было такого, придурки!

— Мать твою, Саваж, и он до сих пор живой?

— А я прямо сейчас кого-то прибью!

И, как бык на красную тряпку, рванул в мою сторону.

А-а. Не на ту напал.

— Если ты приблизишься еще на один метр, рука дрогнет и фотка полетит в альбом на странице Алеены. А там сейчас идет ну о-о-очень бурная жизнь. Активизировались все ее старые подписчики, примерно полмиллиона человек. И я, как администратор ее группы, имею полное право публиковать там фоточки и видосики. Как раз мы сейчас развернули рекламную компанию перед началом съемок. Думаю, ты очень быстро станешь популярен в определенной среде. М-м-м?

Ага! Уела я тебя, дурында долговязая?

Подружка, желая сгладить неловкую, на ее взгляд, ситуацию, встрепенулась, прокашлялась и начала свой очередной очень вежливый, но малоэффективный пассаж:

— Послушайте, парни. Мне почему-то представляется, что всем будет лучше, если мы просто примем тот факт, что Мари — наш директор площадки. Это не значит, что она…

Она не успела договорить, как опять прорычал Саваж:

— А если вместе с той, порочащей мою честь, фотографией, будет опубликована примерно вот такая?

И эта скотина сграбастала меня в медвежьи объятия, резко оторвав от стула и практически усадив на себя, вынуждая обхватить его за талию ногами.

И обрушился ртом на губы.

Я хотела шмякнуть его по морде. Честно. Хотела. Ну, когда планировала эту сценку. Я знала, что он попытается каким-то образом повлиять на меня, попытаться поставить на место.

Но не ртом же!

К этому я оказалась не готова.

Как не была готова и к головокружительной сладости этого поцелуя. Вроде не по моей воле, вроде не в той обстановке, вроде вообще в дурацкое время и в присутствии слишком большого количества свидетелей.

Но че-е-е-ерт…

Я пила этот поцелуй.

Я не могла заставить себя стукнуть его или дернуть коленкой в правильном направлении. Или на худой конец просто с силой наступить шпилькой на чьи-то ласты. Да и как бы я это сделала, если сидела на нем верхом, не доставая пола ногами?

Как сквозь вату, которой внезапно кто-то замотал мою бедовую голову, со всех сторон послышался приглушенный свист и улюлюканье.

— Вот это мой мальчик!

— Ох, опередил меня, братец!

— Вот так надо знакомиться с директором!

— Эй, Саваж, ты ее сейчас сожрешь!

— Ну наконец-то! Я уж думал, это никогда не случится!

Оторвавшись от меня через слишком короткие полминуты, Саваж, первую секунду выглядевший как будто ударенным по башке пыльным мешком и слегка потерянным, встряхнул головой и, явно собравшись с мыслями, криво ухмыльнулся мне:

— Плевать мне на ваших подписчиков, сладкая. Главное, чтобы запомнила ты — я всегда сверху!

Да я и не против.

Когда начнем? Стойте, он назвал меня «сладкая», да? Мне же не послышалось?

Бинго!

Но не скажу же я это вслух, да? Леди не пристало навязываться понравившемуся ей придурку. А посему:

— А что, разве произошло нечто запоминающееся? — вздернув нос, фыркнула я. — Не заметила. Кому-то явно не хватает практики. — Можно я не буду предлагать себя в качестве спарринг-партнера для практики? Это будет слишком уж очевидно, так ведь?

— Языкатая чихуахуа!

— Мисс Дюпре и твой директор, грубиян небритый!

— Язва кучерявая!

— Дылда хамовитая!

— Да чума на твою голову! — Саваж, аж затрясшись от негодования, хватанул кожанку, лежавшую на спинке стула, и выскочил за дверь, так шандарахнув ею, что загудела вся стена.

Ну и вот.

Теперь собачимся каждый день. Держим друг друга в тонусе.

Хотя я бы уже и не отказалась от других тонизирующих упражнений. Горизонтальных.

— Что? Как сегодня? Что, прям сейчас? Святый боже, у нас же пеленального столика еще нет!

Малой метался по гаражу, спотыкаясь о сохнущие детали, с сотовым в руке.

— Али, точно сегодня? Хорошо, хорошо, принцесса. Я сейчас примчусь. Я мигом. В смысле, пробки? Да мне на них как-то на байке-то… Вот, блин. Забыл. Оки-доки, я попрошу у Саважа его пикап.

Черта с два!

— Нет.

— Саваж, не дури. Я же не просто так.

— Ага, опять в магазин за продуктами? Не дам. Вы мне его засрали в прошлый раз.

— Да какой магазин! Нам в центр акушерства! За Рози! Али уже там, оформляет документы!

— Черт! Сегодня уже?

— Да я сам ох… ох как обалдел. — Рик поперхнулся воздухом, испуганно оглянувшись по привычке на кабинетик рыжей церберши, бдящей наш внешний вид и следящей за чистотой речи.

Вот чертовы девки!

Всю жизнь нашу перевернули.

Жили мы себе спокойно с братьями, не тужили. По мелкому терлись с бандюгами на районе, ничего сверх-супер-мега-криминального. А тут, с того момента, как в жизни братишки появилась эта его принцесса, а вместе с ней ее неугомонная подружка, все полетело кувырком.

На нас по-крупному наехали Скорпы: типа, или ложитесь под нас, или хана вам. И Рик, креативщик, мля, придумал эту муйню с реалити-шоу. А девахи умудрились найти нужных людей.

И закрутилась такая хренотень, что мама не горюй.

— Ключи не дам. Сам с тобой поеду. Иди возьми на всякий случай свои документы.

— Ага, полетел. Братец, готовность три минуты.

— Иди уже, братец.

Я вытер руки промасленной ветошью, потом вымыл с мылом, схватил куртку и пошел заводить пикап. Так, бумажник еще захватить. Что там Рик бормотал, чего у них нет? Столика пеленального? Вот пока будут оформляться, я успею заехать и купить. Подарок. Племяннице.

Невольно улыбнулся, подумав о том, что в нашем доме опять появится ребенок. Последней, самой мелкой, была Юпик. Ох и намаялись мы с ней первое время. Сама не спала и нам не давала, засранка оручая. Зато сейчас вымахала — красавица. И умница. Небось кавалерами обросла, как псина бродячая блохами. Кстати, надо будет ма Линде позвонить, спросить, как она там, в кампусе своем. И заодно про питание для крохи — какое лучше купить, и подгузники — они же все разные, наверняка эти молодые родители даже не подумали запастись заранее. Беда с этими… кроликами озабоченными. Вот в этом я с мелкой рыжей заразой солидарен. Этих двоих просто невозможно отлепить друг от друга. Первый медовый месяц плавно перетек во второй и с тем же успехом в третий. Как они, интересно, думают заботиться о малышке, если им самим надо напоминать, что пора поесть, попить, с братьями пообщаться.

— Эй, Саваж, ты куда намылился? Скоро Мари должна вернуться от Ронни с утвержденной сметой. Ты же сам говорил, что сегодня в край надо с поставщиками встречаться!

— Пацаны, на сегодня отбой.

— Что-то случилось? — тут же встревожились Ноа и Фино.

— Не, все нормуль. Просто Али с Риком сегодня Рози забирают.

— Ох ты ж… У нас в гараже будет жить младенец?

— Ага. И ни единой ма Линды, которая умеет с ними управляться.

— Засада.

— Саваж, а давай мы обратно к па с ма попросимся, а? — заскулил Ноа, которого почему-то всегда любили малыши. Причем любовь эта была отнюдь не взаимной. Он бегал и ныкался от них, а его находили везде. И тут же висли на нем гроздьями. И требовали «игратьигратьигратьиграть»! И что бы ни придумывал наш Ноа, ребятня была в восторге!

Зато никто лучше меня не мог убаюкать даже самого капризного карапуза, или уговорить поесть вареную брокколи, или съесть горькую микстуру.

Я самодовольно усмехнулся. Ага, ну вот и найдется управа на нашу парочку. Будет чем их шантажировать.

— Саваж, Ноа сказал, у нас прибавление в семействе? — свесился со второго этажа Рауль.

— Угу. Сегодня. Готовьте загородки на все лестницы, круглые накладки на уголки и защитные крышки на розетки.

— Так рано же еще! Она ж еще не то что не ходит, даже не ползает! Нах так рано? — удивился брат.

— Ты глазом не успеешь моргнуть, как окажется поздно. А я, если с мелкой что-то случится из-за отсутствия необходимых средств безопасности, голову тебе сам откручу. Даже па Джека просить не буду. И еще — пусть Ноа и Фино закажут пиццу на вечер, может, пива безалкогольного еще пару ящиков привезут. Будем встречать нового члена семьи.

— Блин, от одной тирании к другой, — пробухтел братишка, вечно недовольный тем, что его кто-то контролирует. — Ладно, ладно, скажу, чё ты сразу ключами кидаешься? И полезу заказывать накладки безопасности в интернете.

Нет, ну а как иначе?

Я только теперь, живя в гараже с братьями, начал понимать, как непросто приходилось ма и па с нами. Мы же попали к ним не малышами, а вполне сформировавшимися взрослыми людьми. И с каждым надо было умудриться найти общий язык, какие-то темы для разговоров, какие-то правильные слова, с помощью которых озлобленные, вечно голодные и ранее частенько битые подростки понемногу снова превращались в адекватных людей.

Но я тем не менее считаю, что моего контроля вполне достаточно. И без всяких мелких рыжих чертовок!

— Братец, погнали, погнали. Нас уже ждут, — ворвался в мои думы запыхавшийся голос Рика.

Высадив его перед клиникой, я встроился обратно в слишком неторопливый сейчас из-за пробок городской трафик и невольно вернулся мыслями к тому, как началось все это безобразие в моей жизни.

Это был поганый день.

Поганый день, пришедший на смену поганому утру, наступившему после поганой ночи, очередной в поганой неделе!

С последних выходных меня не покидало смутное ощущение какой-то надвигающейся то ли опасности, то ли неприятностей.

И я даже не сразу понял, что мокрая курица, которую накануне притащил братан домой — вот уж придурок, вздумалось ему спасать полоумную, бродившую ночью по нашему району, — станет тем самым буревестником, несущим на своих белых крыльях настоящую беду.

Рано утром, едва эта девка спустилась после громкой ночи в комнате братишки, я спровадил ее от греха подальше. Даже двадцатку на такси не пожалел, лишь бы отделаться от нее побыстрее.

И был прав.

Как только Рик проснулся, он тут же начал выяснять, куда девалась его ночная находка. Куда-куда! Да в жопу, где ей самое и место. Такая баба в нашем гараже — к беде.

Мы живем и работаем тут дружной семьей. Только свои. Братья. Родные. Которые не предадут, не подставят, не сдадут, не сольют. Которые не постесняются своего родства. Потому что плевать нам на родство крови. Мы близки по духу. Так нас воспитали ма Линда и па Джек. Они нам тоже по крови не родные. Но за них и за своих братьев — за свою семью — я убью кого угодно.

А Рик вон вызверился, дуралей. Малой еще совсем. Горячий. Что называется, пока член твердый, сердце мягкое.

— Что ты ей сказал? — заорал мне в лицо брат, обнаружив, что полуночная гостья испарилась, как будто ее здесь никогда и не было.

— Правду. Ей нечего тут делать, рассчитывать на любовь до гроба с твоей стороны, просто потому, что ей хорошенько присунули, не стоит и за добавкой возвращаться тоже. — Я невозмутимо отхлебнул кофе, но прищурился нехорошо. Что-то малой зарывается — так со мной разговаривать!

— Тебя кто, сука, просил? — взорвался он.

— Эй, Мангуст, ты чего? — удивился явившийся следом за Риком Дизель.

— Такси вызвать? — язвительно осведомился я. — Так эта же и про…

— Языком трепать — кто просил?!

— А с каких пор высказывать свое мнение у нас можно с чьего-то разрешения?

Мангуста аж перекосило, как будто он едва сдерживался, чтобы не кинуться в бой сию же минуту. Ты посмотри только, эк его раскорячило. От той облезлой кошки? Ну ладно, я не слепой, кошка хоть и мокрая была, но из разряда «высший класс», чистопородная, бля. И в этом и состоит главная проблема. Нечего такой делать среди нас — простых дворовых кошаков. Наша весовая категория — такие же беспородные киски, бродячие причем. Пришли-потерли-свалили.

— Нет, выпроваживать чужих телок у нас вроде как не заведено было до сих пор.

— Я ее не выпроваживал, она сама хотела уйти, и я бы сказал — даже очень. А НЕ выпроваживать у нас принято сучек, у которых на лбу НЕ написано «я стану охуенной неприятностью для всех». Такой, как она, нечего и близко делать в нашем районе. Она сдуру куда влипнет, а нам потом крайними идти?

Бля, он меня сейчас достанет!

Внезапно Мангуст резко свернул на другую тему:

— Так, я вам сейчас кое-что рассказать должен. Но после, Саваж, — Рик ткнул меня кулаком в плечо, несильно, но ощутимо, — я вернусь еще к этому разговору. Короче, тут к нам вот с чем собираются подъехать.

И мое предчувствие поганости наконец оправдалось.

Разве можно как-то иначе назвать не просто угрозу, а откровенное предупреждение о надвигающейся войне за право жить и работать на территории, контролируемой Скорпами?

И, как будто нам мало этих охренительных неприятностей, эта… выдра крашеная через день приперлась к нам опять! Вы только подумайте! Да не одна, а с какой-то чокнутой рыжей свистулькой — мелкой, вертлявой, вся башка в кудельках злоебучих, рыжая, аж до красноты, и наглющая до ломоты в зубах.

Приперлись, дуры, на белой, почти новой тачке. В наш район! Две сучки! Свеженькие!

Да как им колеса на ходу не пропороли, пока они к нам ползли — ведь явно ползли, потому что в этих переулочках даже я поначалу путался и плутал. Где уж им было нас найти с первого раза?

Приперлись, и эта рыжая пигалица с ходу наехала!

На меня! Когда я вежливо попросил оставить в покое моего брата. Не понравилось ей, видите ли. Уважения должного не оказали, ага. Ожидала, что красную дорожку раскатаем в честь визита таких охеренно дорогих гостий? Обломайтесь и валите.

— Этот хам подзаборный и есть твой… м-хм… Хорек?

Я настолько опешил от такой наглости, что просто глупо переспросил:

— Кто?

— Мангуст, моего незнакомца звали Мангуст, и этот раздраженный джентльмен не он, — немного смущенно поправила рыжую дуреху блондинка.

— Раздраженный кто? — прищурился я, стискивая кулаки до хруста. — А ну сели в свою понтовую жоповозку и быстро свалили на хер отсюда! — Я попер на них в яростном желании придушить этих двух… куриц. И, наверное, если бы не появившийся Дизель, который удержал меня, то мне бы это удалось. И начал бы я с рыжей змеюки, которая еще и умудрилась подлить масла в огонь.

— Он кто угодно, но не джентльмен! — обвиняюще ткнула в мою сторону она и быстро прикрыла подружку-блонди, размахивающую каким-то пакетом. — Вообще-то, моя подруга хотела вернуть одежду этого вашего… Суриката и вежливо поблагодарить за то, что не бросил ночью на улице, но я вижу, что это совершенно излишне! — Она выхватила пакет у блондинки и буквально швырнула тот в мои руки.

У меня аж пальцы скрючило от желания стиснуть ее цыплячью шейку… тонкую, с бледной, чуть ли не прозрачной кожей, такой на вид нежной, что хрен поймешь, какой будет на ощупь — шелком или бархатом… и можно ли коснуться моими мозолистыми культяпками и не навредить… э-э-э-э… тпру!!!

— Он — Мангуст! — дружным хором блондинка и мы с Дизелем исправили ее.

— Да без разницы! Хоть Бурозубка! Мы уходим!

Схватив за руку, мелкий рыжий прыщ на моей заднице развернула вторую визитершу к машине, с другой стороны которой неожиданно появился собственной персоной главный Скорп Рейзер со своими шестерками. Неужто решили добавить конкретики в свои угрозы?

Пиздец. Приплыли.

В голове за долю секунды вдруг пронеслось видение растерзанного маленького тела. С разметавшимися вокруг головы поникшими рыжими кудряшками. С молочно-белой кожей, наверняка усыпанной на плечах мелкими трогательными веснушками и покрытой разводами буроватой подсохшей крови. С застывшим взглядом таких теплых когда-то, но совершенно безжизненных глаз.

Вот что ждет эту идиотку, если она попадет в лапы кого-то из Скорпов.

Сука. Что за херня на мою голову? И Малик этот глазами ее жрет, тварь похотливая, уже в гнилых мозгах своих раздел и поимел. Отсоси, ублюдок!

— А ну стоять! — сдавленно прошипел я мелкой, с неожиданной стремительностью обхватывая ее миниатюрную в моих руках талию и притискивая к себе под ее испуганный вскрик. — И молчать теперь!

— Да как ты… — начала воинственная валькирия, но я совершенно точно знал верный способ заткнуть даже самую говорливую девку.

Просто взял и поцеловал ее, насильно запрокинув голову, и, нащупав в ее ладони брелок, заблокировал все двери в авто.

— Надо же, какие чики тут у нас, — усмехаясь, сказал Малик, главный шакалюга-застрельщик Скорпов. — Прямо высший класс. Почем за час такие берут, Саваж? Неужто у вас бабки стали водиться в таком количестве, чтобы позволить себе элитных шлюх да еще с доставкой на дом?

— Это с вашими уродливыми рожами подцепить таких роскошных девочек можно только за бабки, а с нами они исключительно по большой любви, — ответил я, продолжая тискать за аппетитную задницу заткнувшуюся рыжую, постепенно подталкивая ее к водительской двери, в то время как Дизель так же теснил блондинку к задней пассажирской с этой же стороны.

— Ты за базаром-то следи, наркоманский выблядок! — ощерился на меня Малик. Ага, смелое ты такое чмо, когда за спиной толпа. — Не забывай, с кем говоришь!

— И с кем же? — Я притер мелкую к боку машины и прижался губами к уху, шипя ей в ухо сердитой гадюкой:

— Немедленно уебывайте с этого района и не смейте сюда возвращаться. Вряд ли вам еще раз так крупно повезет встретить идиотов, готовых заступиться за вас перед Скорпами. А те шею свернут и трахнут. Именно в таком порядке. Усекла?

— Мы здесь хозяева, а вам только позволяем жить и работать, а вы, мелкие поганцы, решили, что имеете право свои порядки тут устанавливать и нам отказывать! — сказав это, бородач Рейзер дернул головой, и на идеально сверкающий капот бывшей час назад почти новой тачки, грохнув по металлу тяжеленными ботинками, вспрыгнул пирсингованный на всю харю Малик, торжествующе ухмыляясь. Дворняге отдал команду хозяин, а она и рада нагадить везде, где успеет.

— Разве девки уже вас покидают? — ехидно осведомился он, опускаясь на корточки под жалобный всхлип удерживаемой мною девицы. — Если вы не смогли их ублажить, то мы готовы забрать этих телок себе и устроить незабываемую скачку. Эй, чики, как насчет объездить реальных взрослых жеребцов, знающих свое дело, а не этих ссыкунов?

— Прошу прощения, мистер Железное лицо, но любые аспекты общения мы предпочитаем осуществлять исключительно с человеческими особями, хотя животные всегда вызывали во мне необычайное восхищение, — вдруг ответила ему стоявшая чуть сзади блондинка. Они что, реально две чокнутые дуры — ну на хуя они злят Скорпов еще больше?

— Чё? — подался тот вперед, и Дизель тут же пихнул ораторшу себе за спину. — Чё ты сказала?

— Что я люблю животных, но совершенно в ином плане, чем, очевидно, имели в виду вы.

— Она меня сейчас скотиной какой-то обозвала? — вскочил Малик на ноги.

— Вообще-то, нет, девушка тебе объяснила, что придерживается в сексе классических предпочтений, полностью исключающих зоофилию, но подразумевала, что переспать с любым из вас и будет актом скотоложества! — откровенно ухмыляясь, пояснил Дизель. — И съебись уже с их тачки, за твою задницу никто столько не даст, чтобы рассчитаться за ремонт!

— Блядь, ну почему просто нельзя было вам всем промолчать? — простонал я, закатывая глаза и отпихивая мелкую кудрявку за себя. — Бегом внутрь и свистните нам остальных с чем-нибудь потяжелее!

Но звать никого не пришлось — дверь позади нас распахнулась, и оттуда, поигрывая в руках устрашающего вида инструментом, с помощью которого можно не только железо отрихтовать, высыпали наши парни.

Пару минут мы еще мерялись членами, типа у кого тут железяки в руках круче, но потом Рейзер со своими прихвостнями все-таки свалил.

И меня одновременно и отпустило, и накрыло.

— Ну? Вам, идиоткам, еще какие-то мотивации нужны больше никогда в наш район не таскаться? — набросился я на блондинку, как только Скорпы ушли достаточно далеко. — В следующий раз все так легко не обойдется! Мотайте отсюда! Быстро!

— Нет-нет, — неожиданно смирно ответила рыжуха, карие глаза которой до сих пор напоминали размерами чайные блюдца. — Мы все поняли!

И она принялась елозить в моих руках, пытаясь осуществить, собственно, мое прямое указание свалить как можно скорее из нашего района. Но руки, скорее всего, от перенесенного адреналинового всплеска, плохо слушались. И чем больше она крутилась в моем захвате, тем крепче они (я про руки, если кто не понял) держали ее. И в паховой области странно потяжелело. Да хотя почему, в общем-то, странно? Вполне закономерно, когда такая ароматная грива кучеряшек мельтешит перед глазами, а ладони невольно скользят по миниатюрным, но тем не менее вполне приятным округлостям упругого, я бы даже сказал, поджарого женского тела, не обделенного тем не менее нужными как выпуклостями так и… впуклостями.

Н-да.

Но вообще-то мне на этих куриц плевать. И на этих в частности, и на всех остальных в общем. Давно уже. Спасибо одной из них. Научила, уж научила. На всю жизнь. Больше ни одной сучке не будет доступа к моему сердцу.

— Валите по-хорошему, — пробурчал я и с непонятным мне самому сожалением разомкнул объятия.

Свалить-то она свалила, хоть, как потом оказалось, и не насовсем в реале.

И главная засада заключалась в том, что эта рыжая гавкучка каким-то образом умудрилась влезть в мои чертовы сны и заколдовала мой член. Ибо следующим утром я проснулся, душа его в о-о-очень крепком рукопожатии, потому как во сне кучерявая языкатая зараза использовала как раз язык вовсе не для того, чтобы задирать меня. А после устроила такую дикую скачку, что глаза я продрал, уделанный в сперму чуть ли не до подбородка, и злой до черных мошек перед глазами от такого позорища. Хотя… эти гадские мошки могли быть последствием совсем не злости.

Да провались ты!

А потом случилась та блядская вечеринка.

На которой я снова поцеловал ее. Дебил. Да еще и при всех. А она взяла и ответила. Тоже при всех!

Не. На хер.

Лучше не думать о том, КАК она отвечала! Иначе правая рука, сука, скоро отвалится.

Бэн-н-нг!

Как ударом по башке вид этого зловредного верзилы, держащего не особо умело, но абсолютно-совершенно-точно-бережно малышку на руках.

Тыщ-щ-щь!

Его улыбка — влюбленная, искренняя, как будто озаряющая непонятным внутренним светом его вечно хмурое лицо.

Хак!

Ударом под дых его воркующий голос:

— А кто это у нас такой красивый у дяди Кевина? Наша Рози, да? Наша малютка цветочек? Наша феечка? Наша девочка-припевочка? Агу, агу, да-да, дядя Кевин тоже тебя рад видеть…

Да ну нах… Как говорит Рик, когда думает, что я его не слышу. Да быть такого не может! Вот этот?.. Прости господи?.. Вот так?.. С ребенком?..

Божечки, сделай так, чтобы это был сон! Чтобы я прям сию секунду ущипнула себя, открыла глаза и увидела снова его нормальное ежедневное «всех на хрен убью, если ко мне полезете» выражение лица.

Ай!

Ущипнула.

Больно. И обидно.

Потому что картинка не изменилась. Мало того, воркующих стало в два раза больше — к Кевину присоединился Рик.

И мы с Алееной — две ошарашенные и ситуацией, и видом наших… то есть этих двух мужиков девиц.

Да неправильно все! Не так должно быть!

Это мы должны «гулить» и «ворковать», а они стоять в сторонке, нервно куря или заламывая руки.

Ну ладно Алеена, у нее опыта маловато, а точнее — ноль целых ноль десятых. Но я-то! Я ж боец детячьего фронта! У меня на руках близнецы выросли! Это вам не фунт чего бы то ни было! Это десятки и сотни фунтов использованных памперсов! Использованных от души двумя прекрасно кушающими и, соответственно, освобождающими место для следующей еды мужиками! Ну и что, что маленькими, во всем семействе Дюпре вся маломерность досталась нам с мамой. И даже маленькие близнецы были ого-го какими мужиками.

— А ну отдай ребенка!

Да, я, наконец, смогла протолкнуть в грудь немного воздуха и подошла к неадекватным парням. Сейчас еще от умиления уронят малышку.

Даже не глядя на меня, Саваж очень нежно прикоснулся губами к лобику Розалинды.

Кхм, а это нормально — ревновать взрослого мужика к новорожденному?

— Аккуратнее. Под головку держи. Не прижимай так сильно. Куда ты ее на правую руку, ей удобнее на левой!

Да ладно?

— Мари! Ты вообще умеешь обращаться с младенцами?

Я сейчас кого-то пну свободной нижней конечностью.

— Привет, сладкая! Я твоя тетя Мари! Ну-ну, не надо хныкать, золотко. Сейчас мама Али тебя возьмет на ручки и вы поедете домой, а там мягкая кроватка, вкусное молочко и нежная колыбельная, которую тебе будет петь мамочка.

— Мари, — просипела испуганная Алеена рядом, — я же не знаю ни одной колыбельной.

— Поэтому хорошо, что кроме мамочки Алеены есть такая замечательная тетушка Мари, которая знает херо… много-много-много разных колыбельных, да, моя сладкая? Тетушка Мари все-все умеет: и пеленать, и купать, и кормить, и даже — сейчас все упадут в обморок — менять подгузники. Ну-ну, моя рыбонька, все хорошо, не надо хныкать, сейчас тетуш…

— Сейчас дядюшка Кевин исправит все, что успели испортить эти неумехи, моя кисюня. — Я, ей-богу, не поняла, как он это сделал, но малышка вновь оказалась у него на руках.

Но!

Знаете, что самое… неприемлемое в этой ситуации?

Нет?

А я вам скажу!

Рози, захныкавшая было на моих руках, в его объятиях снова моментально успокоилась!

А вот я на ее месте продолжала бы хныкать! И ерзать! И елозить! И прижиматься потеснее. И обнюхивать тоже. Возможно, даже облизывать.

Так. Стопэ, дура озабоченная!

Ты сейчас нафантазируешь. Может, все не так на самом деле происходит, как ты тут…

— Сейчас дядя Кевин уложит тебя в специальную автомобильную колыбельку, которую он для тебя купил и уже установил в СВОЕЙ машине, и мы все вместе поедем домой. А за рулем тоже будет дядя Кевин. Потому что он аккуратный и спокойный, в отличие от твоих дурных молодых родителей и ше… шебутной тетушки, которая, надеюсь, приехала сюда на своей модной жо… повозке, просто повозке, механической такой, в которую мы переложим все пакеты с подарками для тебя.

Саваж все ворковал и ворковал, так, что даже медсестры умилялись и поздравляли «папочку», с недоумением и даже долей презрения посматривая на Алеену, которая по документам числилась мамочкой, но вид имела невозмутимо-отстраненный, а на самом деле — я-то это точно знаю — испугана была до икоты.

Пыхтя и сопя от негодования, я шваркнула крышкой багажника, в который офигевший от количества сумок Рик свалил покупки.

— Фигасе, Саваж, ты разошелся. Куда столько? — недоумевал мистер Герреро, третий раз подходя к моей машине.

— Потому что это все то, что надо на первое время младенцу. А вы об этом, я так понимаю, подумать не успели, да?

— Братец, зачем ты купил люльку и кресло сразу?

— Во-первых, потому что люлька нужна только до семи месяцев, максимум до восьми, а потом понадобится уже кресло. А эти продавались в паре и по акции. Так что сплошная экономия.

— Допустим, а зачем этих… подгузников одинаковых столько сразу?

— Рик, потому что они не одинаковые. Они все от разных производителей. А какие подойдут лучше всего нашей красавице, это только она решит. Если будет плакать, значит, ей не подходит, понял, дурень?

— Братец, я хер… ой, пардон, я балдею. Откуда ты все это знаешь?

— Братец, я читать умею. И готовился к прибавлению в семействе, а не отвлекался на… непотребства всякие. Да, мое сокровище? Но ты не переживай, солнышко, дядя Кевин всегда рядом. — И, еще раз нежно поцеловав тихо сопящую кроху в лобик, уложил ее в автомобильную люльку и пристегнул ремни безопасности.

Пипец, господа! Выносите меня вместе с моим коротнувшим мозгом и почему-то перевозбудившимся от вида мужика с младенцем на руках либидо.

Парни встретили нас гомонящей толпой, к которой присоединились и члены съемочной группы.

— Ура мисс Герреро! — завопил Рауль, и десяток глоток вторили ему.

— Вы ополоумели, что ли? — рявкнул на них Саваж, вылезая из своего пикапа. — Ребенок уснул в дороге, а вы ее сейчас разбудите!

— Кевин, братишка, кто у нас папочка? — ухмыльнулся Ноа и подмигнул все еще растерянной, но уже взявшей себя в руки Алеене. — Мы точно приветствуем мисс Герреро, а не мисс Доэрти?

— Блин! Разбудишь малышку, сам пойдешь ее укачивать! — продолжал бухтеть Саваж.

— Эй, братишка, теперь я знаю, почему ты так любишь Пингвинов[1]. Потому что ты сам как пингвин — трясешься над яйцом, — не унимался Ноа.

— Я бы на твоем месте начинал трястись над своими яйцами, которые я тебе откромсаю, если…

Перепалку оборвал тихий звук, раздавшийся из свертка на руках изумленно-счастливого Рика. Рози все же проснулась и теперь требовала внимания.

— Так, парни. Мы с Алееной поднимемся наверх и займемся нашей малюткой, а вы пока разбирайте багажник моей машины, — не выдержала я и, забрав детеныша у неопытного пока папаши, начала аккуратно подталкивать подругу в сторону жилых комнат. — Буду признательна, если в первую очередь вы занесете пеленальный столик и питание. Кевин, где бутылочки?

Я даже не ожидала, что этот вечно огрызающийся грубиян лишь моргнет и молча начнет копошиться в многочисленных пакетах, сваленных в моей машине.

Наверху я передала попискивающую Рози на руки Алеене и велела тихо напевать какие-нибудь песенки, пока я грею воду для детского питания.

— Мари, — жалобно прошептала Алеена, — я не знаю ни одной детской песенки. Что делать?

— Пой любую, лишь бы она была о любви, — вместо меня ответил практически моими словами вошедший Кевин.

Алеена набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и тихо запела низким грудным контральто, так не вяжущимся с ее хрупкой внешностью:

Кроха, заслышав голос мамы, притихла и уставилась на Алеену, что, в свою очередь, не могла отвести от дочери наполненного слезами взгляда.

— А вот и наше молочко готово, — тихо подошла я к подруге и подала ей теплую бутылочку. — Сейчас мамочка тебя покормит, потом погладит по спиночке, чтобы ты срыгнула, и немножко погуляет с тобой. А папа Рик и дядя Кевин пока установят твой пеленальный столик, чтобы тетя Мари смогла научить мамочку менять тебе подгузники-и-и.

Вот скажите мне, что за идиотская манера любого взрослого человека так по-дурацки растягивать гласные и сюсюкать при разговоре с младенцами? Но странное дело, выходит это, видимо, само собой.

— Эх, закончились наши безбашенные вечерухи! — вздохнул, впрочем, без реального сожаления через несколько часов Фино, плюхая на стол большое блюдо с закусками к безалкогольному пиву.

— Да ладно! — отмахнулся Ноа. — Рози же не вечно младенцем будет. Вот подрастет — и начнет с нами зажигать!

Мы все собрались за большим столом в общей гостиной, чтобы отметить-таки появление нового члена большой семьи. Вот только эти посиделки разительно отличались от прежних у парней. Музыка не орала из колонок, а играла совсем тихонько, а помимо банок, бутылок и тарелок на столе красовалась радионяня, к которой как минимум четверо из нас с тревогой прислушивались.

— Я тебе зажгу! — угрожающе рыкнул Рик на брата.

— Только научи чему плохому, я тебе сам задницу подпалю! — присоединился к превентивному запугиванию Саваж, и-и-и-и мое глупое сердце снова скакнуло, а разум послал бесполезный вопрос вселенной: «Ну почему именно этому засранцу нужно быть таким?»

Весь сегодняшний вечер, еще с самой клиники, этот патологический хам и грубиян ломал мне всю линию его восприятия, которую я худо-бедно выстроила, дабы не выглядеть в его присутствии постоянно какой-то дурочкой, что не может от него глаз отвести. В то время как он замечал меня лишь тогда, когда желал вывалить в очередной раз свое недовольство или искал мишень для придирок и обидных подколок.

Да еще этот его постоянный токсично-презрительный взгляд, стоило на съемках появиться Ронни и начать говорить со мной.

— Да омоторели вы, что ли?! — возмутился Фино. — Я же имел в виду, что мы ее круто в игры компьютерные резаться научим. Мы вон уже и сеть мониторим, ищем самые лучшие, чтобы развивающие там…

— Да в жо… выхлопную трубу ваши игры! Глаза ребенку портить и мозг ломать! — ткнул в них пальцем Злой Большой Брат. — Нормальные у нее игрушки будут.

Парни заспорили, но в этот момент в динамике радионяни закряхтело и запищало, и Али с Мангустом подорвались с места, как и мы с Кевином.

— Мы сами! — строго зыркнул на нас Рик, и они умчались вверх по лестнице.

Саваж пробубнел что-то матерное с упоминанием всяких «криворуких кидал» и, допив залпом банку пива, ушел в сторону выхода в гараж. Я же, запретив себе пялиться на его уплывающую из поля зрения задницу, пожелала парням хорошо посидеть и, сославшись на занятость, умотала в свою каморку. Смета сама с собой не разберется, между прочим.

Но, оказавшись наедине с экраном монитора, вдруг ощутила, как противные, горькие слезы подступают к глазам. Часто заморгала, сглатывая и пытаясь загнать вглубь этот спонтанный прилив грусти. Вот с чего бы? У нас тут радость вообще-то! Рик с Али счастливы, хоть пока и растерянны, бестолковы и даже слегка перепуганы. Но это нормально, это только фантазировать о малыше просто, а его реальное появление способно сбить с ног интенсивностью нахлынувшей ответственности и прочей психологической и бытовой фигни.

Но они это перерастут, пройдут жизненный этап вместе. Ведь их двое. Они есть друг у друга, и у них есть любовь — такая, что поможет преодолеть и разрулить что угодно. Боже, они даже ведь не представляют, как прекрасны вместе. Изнутри светятся, тянутся, ищут взглядами, застывают, затаивая дыхание, любуясь, ни черта не отдавая себе отчета, что это делают и как это влияет на окружающих, заставляя…

Они семья. А я…

Господи, ну что же так тоскливо-то на душе? ПМС у меня, что ли?

Устав сражаться со своим настроением, я просто отодвинула в сторону клавиатуру и уткнулась лицом в ладони, позволяя себе расплакаться. Девчонка я или как? Нам можно иногда и пореветь, даже если и не выходит логически себе объяснить, отчего дала течь. Просто мне пло-о-охо!

Но сейчас, еще чуть-чуть, и все пройдет. И никто ни о чем не узнает. Из этих дверей выйдет прежняя мисс Дюпре, дракониха и гавкучая чихуа… тьфу, железная леди! И никто не пронюхает, что я сижу тут, хлюпаю носом и слезы размазываю…

Никто, кроме этого невыносимого противного грубияна Саважа, что вперся, само собой, без стука.

— Ну что там со сметой?

Ну конечно, разве мог бы ты подгадать момент еще удачнее? Давай теперь, глумись и злорадствуй!

Херня какая-то!

Чувствую себя сопливой девкой, что распустила слюни при виде умилительного щеночка.

Уси-пуси, какая кроха! Иди ко мне, сладенький!

Тьфу ты!

Но рожа сама собой складывается в лицо имбецила при виде Розалинды.

И понимаю, что никакого отношения эта малышка не имеет к брату. Только к Алеене, и то весьма условное. А поди ж ты! Воспринимаю как родную племянницу. Или и вовсе свою… Тпру! Стопэ эти мысли!

Помнится, когда Лаура только появилась в семье, она была совсем еще маленькой, постарше Рози, конечно, и намного — лет пять-шесть — и я порой сбегал от ее вечных «почему», «расскажи», «дай мне», «хочу на ручки», но, наткнувшись на укоризненный взгляд от ма и недоумевающий от па, сдавался и уделял ей время. Тогда мне это казалось подвигом. Как же — такой взрослый парень, а возится с мелкотой. Но уже через полгода так привык, что мне стало не хватать этого неповторимого детского аромата.

Все дети пахнут похоже — теплым молоком, свежим овсяным печеньем, пластилином и красками. И у них такие искренние слезы и настолько заразительный смех, что без них становится неуютно в жизни, как будто тебе чего-то не хватает. Чего-то очень-очень важного, такого, что сложно поддается описанию словами.

Взяв на руки Рози в центре акушерства, я словно ухнул в глубинные детские воспоминания. Увы, не самые счастливые. И, глянув в ее дымчато-голубые, как у всех младенцев, глаза, принял решение: эта крохотулька заслуживает счастливого детства. Точка.

Ей повезло попасть в огромную, любящую семью, где она будет нужна всем! Не как средство достижения каких-то целей, не напоминанием об ошибках молодости, а как полноправный и долгожданный член семьи. Разношерстной, с первого взгляда странной, говорящей сразу на трех языках, но семьи в самом настоящем понимании этого слова.

У нее уже есть неопытные, но любящие мама и папа. И дедушка с бабушкой — самые лучшие в мире, хочу я вам сказать, и толпа неугомонных дядей, которые все рано или поздно обзаведутся собственными тетями и как минимум футбольной командой младших братьев и сестричек. И ни один придурок или дура не посмеют обидеть нашу первую из череды Вестонов-Герреро-Доэрти-Смит-Маре-Салливанов-Гарсия-Мюрреев-Бруксов-Ли-Морганов. И никто и никогда не спрячет глаза, бормоча виновато: «Прости, будет лучше, если ты останешься жить с теми людьми, потому что мне ты не нужен, ты все испортишь. Ты — ошибка молодости, о которой я хотела бы забыть!»

Вот так.

Я — результат ошибки молодости.

Я, как выяснилось при первой встрече с биологической матерью, чуть не сломал ее жизнь своим появлением. И поскольку я уже довольно взрослый и все это время как-то прожил без нее, то не стоит и начинать. «Ты же понимаешь?»

Нет. Не понимаю. Отказываюсь понимать, как женщина, родившая дитя и с легкостью отдавшая его на воспитание чужим людям, может отказать своему повзрослевшему ребенку в такой малости, как общение с ним, в простом человеческом, мать его, общении!

Разве я многого просил?

Я отдавал себе отчет в том, что я приемный сын, что последние мои усыновители — те самые ма Линда и па Джек — прекрасные люди. Просто потрясающие, о лучших невозможно и мечтать. Я хотел только понять, почему от меня не просто избавились, а забыли напрочь. Как будто меня никогда и не было!

Понял.

Биологическая мать умудрилась залететь после выпускного школьного бала. И настолько боялась сказать о своей беременности родителям, что, когда все опомнились, делать аборт было поздно. По крайней мере, в те времена. Она родила меня, отказалась от каких бы то ни было прав и выскочила замуж за своего одноклассника, с которым встречалась еще со средней школы. И теперь у них все в шоколаде: свой дом в хорошем районе, белый забор, цветущий палисадник, трое розовощеких детишек — семнадцати, четырнадцати и десяти лет — и собака — золотистый ретривер. Прям американская модель успешной добропорядочной семьи.

Казалось бы, ты встречалась с парнем с пятнадцати лет, вышла за него замуж, родила ему детей, а я-то откуда? Почему мне нет места в этой сахарно-ванильной картинке?

Да все очень просто. Ее муж и мой папаша — разные люди. Так-то вот.

Откуда знаю? Да сама сказала, виновато пряча глаза и пугливо оглядываясь в надежде, что никто не увидит даже, как она со мной разговаривает.

Она собиралась отдаться своему парню как раз на выпускном — хреновое клише ограниченных подростков. А в результате — «случайно, это вышло совершенно случайно, и мой Дон до сих пор этого не знает» — отдалась отвязному рокеру, одному из группы, что играла на их вечеринке.

Упс!

Как уж она потом пудрила своему будущему благоверному мозги и объясняла свое полугодовое отсутствие в родном городке и объясняла ли вообще — это вопрос другой. И он меня не ебет.

Просто я — плод случайного траха обкуренного гитариста и пьяной выпускницы.

Чертова ошибка гребаной юности.

— Мя…

Твою мать, опять к нам в гараж забрел какой-то дворовый кошак. Небось очередной прикормленный Спанчем бродяжка.

— Мя, мя-мя, мя-а-а-а.

Черт, больной? Или опять придурки какие-то искалечили животину? Судя по звукам, это даже не взрослый кошак, а маленький котенок. Убил бы уродов, которые издеваются над беззащитными и слабыми.

Звук послышался вроде как рядом с каморкой Мисс Занозы-в-моей-заднице. Пойду гляну, вдруг и правда раненый лежит, заодно спрошу, что там с этой гребаной сметой! Еще днем обещала мне ответить, засранка такая!

Кошака рядом не обнаружилось. Зато звук раздался внутри самой каморки. Так, может, это она и притащила его?

— Что там со сметой? — состроив суровую рожу, я ввалился к «дире-е-е-е-ектору», набрав сразу воздуха в грудь, чтобы сделать замечание по поводу зверья, которое она притаскивает на рабочее место.

И споткнулся, как будто мне в грудину аккумулятором от моего пикапа прилетело.

Потому что вот это хныканье раненого котенка издавала сама Мари.

Девчонка плакала.

Не напоказ, не истерично, не для того, чтобы заставить обратить на себя внимание.

Но так горько и обреченно, с такой тоской и непроходимой безнадежностью, с такой болью в покрасневших глазах, что в голове опять всплыла недавняя мысль: «Убить урода, который обидел».

— Кто? — с силой выдавил из себя вопрос.

— Что? — Рыжая так удивилась вопросу, что аж икнула, и тут же шумно высморкалась.

— Обидел кто? — уточнил я. — Братья или из киношников?

— И что ты сделаешь? — горько усмехнулась кудряшка.

— С братьями — любым из них — поговорю по-свойски, так, чтобы поняли. Киношники… ну, тоже поговорю. В последний раз. В самый последний. После уже разговаривать не смогут.

— Смотри ты, защитник какой. Ничего ты ему не сделаешь. — Мари отвернулась, нарочито тщательно роясь в сумочке.

— Ну и зря ты так думаешь. Нет неприкосновенных. Для меня нет.

— Есть, — пробубнила упрямица.

— И кто же это такой крутой тут завелся? — Не, она серьезно думает, что мне будет взападло побеседовать с кем бы то ни было? По-своему? По-мужски. Так, чтобы понял.

— Хочешь познакомиться? — продолжала ковыряться в своей безразмерной сумке-бауле уже вроде как немного успокоившаяся гавкучка. О, уже даже слышу знакомые нотки вечного яростного спора, которые ее голос приобретает в каждой беседе со мной.

— Да не откажусь, — продолжил я гнуть свою линию.

— На. Знакомься, — она вручила мне какой-то плоский предмет. Планшет, что ли?

Потянулся через стол, улавливая такой знакомый аромат огнегривой растрепы, взял в руки предлагаемое. Развернул к себе.

Зеркало.

Не понял.

— Это что?

— Это не «что», а «кто». Это и есть причина моего… ну, назовем так, не радужного настроения.

— С хера ли? — выпал в осадок я.

— Ты серьезно об этом спрашиваешь? Да ты мне беспрерывно жизнь отравляешь! В упор очевидного не замечаешь! — Мари вскочила, встав передо мной и дерзко вскинув подбородок.

Даже в приглушенном освещении каморки я заметил, что ее ресницы слиплись в мокрые стрелочки, потемнели и, кажется, загнулись еще сильнее, отчего глазищи стали казаться ярче. Черт! Я и без того чуть на спотыкался каждый раз, нарываясь на ее прошивающий от мозга до яиц взгляд. Эта мелочь термоядерная — как безотказный электрошокер для моего бедного члена. Только он, бедняга, решит прикинуться дохлым, и тут же — тыдыщ! или натыкаюсь на нее где, или картинка какая-нибудь похабная долбанет в мозг с ее участием. И здравствуй, сука, мгновенный стояк.

— Так я отравляю или в упор не замечаю? — склонился я, сближая наши лица. Кто бы мне сказал на хрена? Идея — хуже не придумаешь, но внезапно думать мне стало нечем. — И уж не себя ли ты очевидным называешь? Кнопка языкатая.

Тоже мне, росту полтора метра в прыжке, очевидность нашлась.

Запах ее кожи и кучеряшек вероломно прорвался прямиком в мой разум, вдруг сделав черепушку пустой до звона, от которого заложило уши. И меня подхватило и поволокло, как бешеным потоком ветра по тоннелю, который закончился как раз на припухших, искусанных губах моего многодневного искушения и гадкой ночной суккубки, что выдоила из меня за это время едва ли не море спермы.

Мари еще что-то говорила — кто бы слушал — но я столкнул наши рты, за долю секунды дойдя до ручки от желания ощутить снова ее вкус.

Тресни меня по башке, ну? Оттолкни, давай!

Но вместо этого девушка буквально вцепилась в мою бритую голову, отвечая на поцелуй с такой интенсивностью, что остаток моей соображаловки стремительно покинул помещение, оставив только так долго скручиваемую в бараний рог жажду. Давая ей свободу.

Нужно остановиться!

Сейчас.

Немедленно остановись, придурок!

Еще чуть-чуть.

А тело класть прибор хотело на предупреждающий писк где-то там на заднем плане. Все, что имело значение, — это то, что Мари отвечала мне, отвечала с какой-то отчаянной страстностью, отрываясь только для краткого вдоха, оглаживая суетливыми ладонями лицо, шею, плечи, и я от этого просто улетал.

— Сама не тормознешь — я не остановлюсь! — прохрипел в ее губы, начиная теснить к столу и тиская ягодицы.

Бля, я, конечно, мысленно пытался представить, каково это будет, но в моих фантазиях это и вполовину было не так кайфово.

— И не надо. — Мари задергала мой ремень решительно, но неумело, и я, рыкнув от сносящего крышу нетерпения, подхватил ее, усаживая на стол, и быстро освободил себя.

— Ох ты ж… — охнула рыжая, мимолетно глянув вниз, а я довольно ухмыльнулся. Мне стесняться нечего.

— Тш-ш-ш, все хорошо будет, — пробормотал я, забираясь рукой ей под юбку и снова целуя.

Пальцы коснулись горячего влажного шелка, в голову шибануло ароматом возбуждения этой моей катастрофы, и тут мне настал полный пиздец. Все, уже не остановиться! Потом хоть что, хоть все кары небесные, но я ее поимею. Сама же предлагает, а я всего лишь херов озабоченный мужик, как не взять-то?

Узкая, но сильная ладошка стиснула мой ствол жадно, чуть не по-хозяйски, и я зашипел, едва не спустив от этого рукопожатия.

— Хочешь сначала ручную работу, детка? — задыхаясь, я прикусил ключицу Мари и, оттолкнув в сторону ткань, вошел в нее сразу двумя пальцами, отчего она дернулась всем телом и протяжно застонала. — Бля-а-а-а, малыш, ты тут охуительная! Такая узкая, плотная, м-м-м. У тебя давно никого не было?

— Да… давно, — всхлипывая и вздрагивая от каждого моего даже малейшего поглаживания, ответила девушка. — По… пожалуйста, Кевин!

— Сейчас все будет… — Я пристроил себя у ее входа и тут же замер. — Зараза, у меня защиты нет. Но я вытащу, клянусь…

«Дебил, что ты творишь! Нельзя!» — еще верещал подыхающий здравый смысл. Не лезь, сука! Мне или в нее, или ложись помирай!

Толкнулся тихонько, скрипя зубами от того, как скручивало поясницу и бедра от потребности рвануть вперед что есть сил. Мари напряглась, а я стал нести какую-то нежно-сопливую ахинею, умоляя расслабиться и впустить. Еще чуть в нее, искры и световые пятна перед глазами и ее запрокинутое лицо. Охренеть, какая же она все же… ослепнуть к чертям можно! Брови сведены, зацелованные губы сжаты, соски торчат сквозь ткань, упрекая меня, нетерпеливого засранца, не обласкавшего их. Ничего, мои хорошие, все будет. Зацелую вас, залижу… потом… позже… Дышит рвано, выпивая стонами мою последнюю выдержку… Еще чуток, и я в раю. И тебя туда отправлю, девочка, я не эгоистичная скотина.

Стоп!

Девочка?

Эта преграда…

Это?..

— Твою же мать! — Я шарахнулся от Мари так, что за малым не упал на задницу, запутавшись в своих спущенных штанах. — Ты…

— Да, — тихо ответила она, а я с полминуты стоял, раскрыв рот, пока не накрыло гневом по самую макушку.

— Совсем охренела?! Подловить меня хотела, пуделиха кучерявая?! — заорал я на нее, судорожно упаковывая себя обратно. — Лоха во мне нашла? Думаешь, если меня своей девственностью одаришь, то я перед тобой лужей масла растекусь и замуж позову? Или молиться на тебя по гроб жизни стану за такой, мать его, бесценный дар?!

Мари встала и оправила юбку, ее лицо потемнело, как-то разом осунувшись.

— Какой же ты все-таки тупой мудак, Кевин Доэрти, — произнесла она безжизненным голосом и, взяв свою сумку, ушла, аккуратно прикрыв дверь.

А мне вдруг почудилось, что я очутился в сраном холодильнике, сразу при минус хрен знает сколько.

Моментальная, сука, заморозка.

Слабость один раз от неожиданности простительна.

Слабость второй раз от шока от собственной реакции — еще так сяк.

Но третий раз — это уже не слабость, а дурость, Мари!

Никто никогда больше не увидит моих слез.

Никто никогда больше не услышит от меня ни единой жалобы.

Я справлюсь.

Я все смогу преодолеть.

Я сильная.

И никто никогда больше не назовет меня гавкучкой и кучеряшкой.

Я толкнула дверь, поморщившись от раздражающего звука дурацких колокольчиков над входом. Несмотря на мое перекошенное лицо, администратор за стойкой приветливо улыбнулась.

— Здравствуйте, рады видеть вас в нашем салоне. Что бы вы хотели?

Я оглянулась, будто не совсем понимая, что делаю в этом небольшом, но довольно уютном заведении. Парикмахерская. Да. Точно. Избавиться от кучеряшек.

— Стрижка, окраска, укладка.

— Вы записаны к кому-то на определенное время? — все так же вежливо и приветливо уточнила девушка.

— А у вас только по записи?

В этот момент из рабочего зала раздался голос, очевидно, одного из мастеров:

— Джесси, позвони моей клиентке, которая на 19:00. Она обычно за пятнадцать минут приходит, а тут нет и нет. Вдруг что-то случилось?

Девушка взяла телефон, сверяясь с книгой записи и одновременно обращаясь ко мне:

— Секундочку, не уходите. Я посмотрю, что мы можем вам предложить.

Я равнодушно кивнула головой и так и не отошла от стойки администратора, которая перезванивала кому-то, уточняя время посещения. Через несколько секунд она сбросила звонок и улыбнулась мне:

— Вы знаете, удивительное совпадение. Клиентка, которая должна была прийти буквально через пять минут к одному из наших лучших мастеров, внезапно отменила свой визит. Вы можете присесть и подождать всего несколько минут. Мастер вас примет.

Все так же равнодушно-механически я опустилась на стул, вперившись в одну точку. Так же механически кивнула в ответ на предложение кофе или чая. Администратор, которая по моему виду наверняка что-то поняла, ушла в зал, оставив меня в одиночестве попивать принесенный напиток.

— Добрый день, Джесс сказала, что вы хотели бы стрижку, окраску и укладку, — проводив меня к креслу, спросила мастер — симпатичная молодая женщина с доброй улыбкой и теплыми, какими-то лучистыми шоколадными глазами. — Мы просто освежаем кончики и добавляем немного яркости вашему шикарному цвету?

— Я хочу как можно короче, убрать все эти кудряшки, и покрасить. Цвет — горький шоколад, — спокойно произнесла я.

— Хм, — странно улыбнулась девушка с бейджиком, гласящим «Тшилаба», укутывая меня в защитный пеньюар. — То, что мы иногда ругаемся со своими мужчинами, не означает, что мы должны сами же из-за этого страдать. Как насчет пока удлиненного каре, мелирования и цветного окрашивания в разные оттенки медно-рыжего с дальнейшей записью на кератин? Решение о кератине примете, посмотрев на укладку. Я выпрямлю волосы, чтобы вы смогли оценить их будущий вид. Если окончательный результат не удовлетворит вас, первоначальное ваше пожелание выполню бесплатно. — Мастер широкой щеткой прочесывала мои кудри, нежно оглаживая по голове.

В свое время, очень и очень давно, я любила, когда мамочка заплетала мне косички, а перед этим всегда долго и тщательно расчесывала волосы и вот именно так же гладила по голове.

Черт!

Только не это! Только не надо вспоминать маму! Только не сейчас, когда вместо сердца — развороченная словами Кевина грудная клетка, в которой агонизирует орган, что должен исправно качать кровь по всему телу. А тело будто онемело. Как в тот день, когда папа приехал из роддома без мамы, но с двумя орущими свертками. И все мы, ожидавшие мамочку вместе с близнецами и жутко соскучившиеся по ней за последние два месяца, которые она провела в больнице, внезапно поняли по черному лицу отца, что никогда ее больше не увидим.

Слезы водопадом заструились по щекам, а нос моментально распух и перестал дышать.

— Джесс, дорогая, принеси мне мой несессер. Красный. И еще один кофе. По моему рецепту.

Кофе «по рецепту» пах корицей, кардамоном и ванилью. Молодая женщина, обслуживающая меня, достала из несессера небольшую фляжку, открутила ее, понюхала, закатила глаза, как будто решая для себя что-то, затем щедро плеснула жидкости из фляги в чашку кофе и приказала:

— Пей, огнегривая красавица. Мелкими глотками. Вдыхай носом, выдыхай через рот. Можешь закрыть глаза. Так даже лучше будет. Ничего не говори и просто пей, — и продолжила расчесывать мою гриву, мурлыкая себе под нос песенку на незнакомом языке.

И вот эти вот поглаживания по голове, нехитрый мотивчик, раздающийся из практически сомкнутых уст мастера, восхитительный аромат кофе с чем-то явно горячительным подействовали на меня как сильнейшее успокоительное средство. А может, ими и были все вместе.

Меня отпустило.

И с последним глотком кофе едкая горечь, застрявшая где-то в грудине, начала таять, как кубик горького шоколада в чашке кипящего молока.

— Так что? Пока каре?

— Пожалуй, соглашусь на ваше предложение. Мне самое главное — избавиться от этих чертовых кудряшек.

— Удивительные существа — эти красивые девушки. Роскошные прямые волосы завиваем каждый день, шикарные кудрявые — распрямляем всеми правдами и неправдами. Длинные укорачиваем, короткие — наращиваем. Недовольны жизнью, а отыгрываемся на ни в чем не повинных волосах. — Она вздохнула жалостливо, пропуская между пальцами очередную прядь.

— Чего это они не повинны? — возмутилась я, немного «поплыв» от целебного кофе. — Вечно в глаза лезут, из любой прически выбиваются…

— Да еще внимание всяких придурков привлекают, — в тон продолжила мастер, забрав у меня из рук все еще теплую кофейную чашку.

— Про придурков — в точку. — Я даже повеселела немного. Какая умница эта Тшилаба!

— Покою им не дают, в сны приходят, ароматом своим окутывают, жить не дают. Надо, надо за это наказать их владелицу, — продолжала почти напевать женщина, звонко пощелкивая ножницами. — Надо ей гадостей наговорить, за косички подергать, обозвать ее пообидней. Так, чтобы даже не приближалась и не смущала покой. — Она вздохнула. — Мальчишки — такие мальчишки. Хоть в три, хоть в тридцать три годика одинаковые.

Каждое ее слово активировало в моем мозгу картинки: Кевин на меня орет, Кевин меня одергивает, Кевин смотрит мимо меня, будто не расслышав вопроса, Кевин возражает даже тогда, когда все согласились с моими предложениями по оптимизации расходов…

— Вы ведьма? — с восторгом и одновременно ужасом вопросила я, как завороженная наблюдая за опадающими на пол кудрями.

— Ага, — легко согласилась Тшилаба. — И мать моя ведьма, и бабка такая же, и прабабка. Цыганка я. А цыганки — все ведьмы. — Она легко пожала плечами и снова улыбнулась моему испуганному отражению в зеркале. — А по мне — так просто женщины, которые до сих пор не отказались от своего женского начала и призвания: любить своих мужчин, беречь домашний очаг, рожать детей и воспитывать их, петь им колыбельные, варить хабе рома[3] и печь бокморо[4].

— А если он не хочет, чтобы я все это для него делала? Если ему поперек любое мое слово? Если он только и знает, что обзываться и спорить? — Нос снова заложило, а голос предательски дрогнул.

— Значит, не мужчина еще. Значит, вырасти ему надо, чтобы оценить то, что может дать ему такая горячая женщина, как ты.

— Да я на пенсию уйду к тому моменту, как он вырастет!

— Май-вэй, дорогая, так может, не твой этот кусок серого старого льда, а?

И вот я не-хотела-не-хотела-не-хотела, но все равно вспомнила эти серые льдинки глаз. Серый лед и ртуть. Вернее, покрытые толстым слоем льда озера ртути с двумя черными полыньями, в которые я проваливалась каждый раз, когда видела их близко, так же близко, как сегодня. Целых три раза. Озера, темнеющие от злости и… возбуждения? Ведь только что, в каморке, его глаза потемнели. От чего? Он ведь не сразу на меня злился? Хотя нет. Сразу он как раз злился. Но вот когда столкнул наши рты, он разве злился? Он что, хотел меня наказать? Поцелуем?.. Но потом ведь это чуть не… Прекрати, Мари!

— Что, простите? — я сморгнула, выныривая из болезненных воспоминаний.

— Погадаю тебе, хочешь? — повторила свой вопрос Тшилаба.

— А знаете… хочу! Только скажите мне что-нибудь приятное, ладно? Если неприятное, то лучше промолчите. Хватает мне его в реальной жизни, этого гов… неприятного.

Тшилаба коротко улыбнулась и подала мне чашку, из которой я буквально несколько минут назад допила кофе.

— Левой держи блюдце, правой рукой перекинь чашку. От себя. Не на себя. Да. Правильно. И поставь так, чтобы чашка краем опиралась на кромку блюдца. И отставь, я тебя как раз закончу подстригать, пока гуща немного подсохнет.

Ножницы пощелкивали над ухом, на руке у мастера мелодично тренькали какие-то висюльки на браслетике, в соседних кабинках периодически раздавались приглушенные голоса и звуки фена, и под этот умиротворяющий для женского слуха фон я как будто даже начала придремывать.

— Ну вот, моя золотая девочка. Можешь на себя посмотреть.

В зеркало на меня смотрела… моя старшая сестра. Ну, возможно, такой могла бы быть старшая сестра, если бы она у меня была. Серьезная взрослая девушка. Со строгим лицом, сурово сжатыми губами и идеально прямыми волосами, оканчивающимися на уровне плеч. Не я. Однозначно. Кто-то, кто мог бы осадить зарвавшегося хама одним словом, твердо поставить на место наглеца, вовремя согласовать смету и… не вздрагивать от воспоминаний о прикосновениях одного тупого мудака.

Да. Новая я была готова к другой жизни. Наверное.

— Мне нравится. Спасибо вам, Тшилаба.

— Спасибо скажешь, когда замуж выйдешь. За своего мужчину, — хохотнула женщина. — А вот когда свадьба будет, это я тебе сейчас скажу.

И она перевернула мою кофейную чашку.

Все время, пока она крутила ее в своих тонких пальцах и улыбалась чему-то, я напряженно кусала нижнюю губу. Грешным делом даже подумывала встать и отказаться от гадания.

Ну его на фиг. Еще скажет что-то эдакое, а я потом себя же замучаю сомнениями и мыслями.

— Ох и любишь же ты себя накручивать, огненная моя. Выдумывать то, чего нет. Бояться несуществующего. Избегать неизбежного. Сбегать от того, что в тебе самой, от чего не скрыться никак. Да только тут я тебе не советчик. Тебе решать, тебе самой свою судьбу ковать. Вот, смотри — видишь? Вот наковальня, а вот будто молот. Никто его не держит, никто за тебя твою жизнь не выкует, не проживет. А между молотом и наковальней видишь? Сердце твое.

— Разбитое? — горько усмехнулась я.

— Зачем разбитое? — искренне удивилась Тшилаба. — Целехонькое. Только вот слушать его надо. Тогда судьбу и жизнь правильно сложишь. Хм. А вот эта фигура интересная. Смотри-ка сюда.

И Тшилаба повернула ко мне чашку. Что там можно было разглядеть в этих разводах — я в упор не понимала. Но продолжала пялиться и пыталась запомнить.

— Вот, видишь медведя? С зонтиком?

— Винни-Пух какой-то.

— Это неважно. Медведь — твой покровитель. Он держит зонт над самым сердцем.

— И что это значит?

— Что у тебя есть защитник, который оберегает тебя. И пока он держит над твоим сердцем зонтик, ты в полной безопасности. А вот над зонтиком видишь звезду? Это твое будущее счастье. Так что верь защитнику. Он убережет тебя от опасностей, и благодаря ему ты встретишь свое счастье.

— И кто этот медведь? — растерянно спросила я.

— Ну, моя золотая, этого я тебе сказать не могу. Верно только одно: он у тебя есть. И рядом. И все делает для того, чтобы ты была счастлива.

— Это мужчина? — уточнила я.

— Не обязательно. Это кто-то достаточно влиятельный, чтобы иметь возможность дать тебе работу, дом, заботу. Может, и мужчина, а может, и женщина. Главное, что он близко и не даст тебе ошибиться. Так что слушай сердце и самого преданного и верного друга. И все будет хорошо. Давай, закрывай чашку.

— Как это?

— Проверни большой палец на самом дне чашки.

Уж не знаю, правильно ли я все сделала, но Тшилаба, взглянув еще раз, загадочно улыбнулась и только и повторила:

— Все будет у тебя хорошо, Огонек. И свадьба у тебя тоже будет. Скоро. В течение ближайшего года. Так что, записать тебя на кератин?

— Привет, мудачина махровый! — невесело помахал я собственной мрачной небритой роже в зеркало ванной. — Поздравляю, бля, ты превзошел самого себя многократно!

Осознание эпичных размеров косяка, совершенного в отношении рыжей той-терьерши, настигло меня сразу, как только я услышал звук движка ее отъезжающей машины. Какого хера было уезжать… в таком состоянии. Кто за руль садится весь в соплях и когда руки еще небось трясутся после… У меня так реально тряслись, да еще и яйца свело от офигенного облома. Но этим мерзавцам так и надо — не хрен было поддерживать мистера Тупого в его затее сунуть свою голову туда, куда… где…

А ну лег обратно, сука, и вообще сдох!

Ага, это все равно, что орать на безмозглого, ничему не обученного пса. Надрывайся, как идиот, хоть до посинения, а он все равно творит что вздумается, да еще с энтузиазмом, достойным лучшего применения.

— И, по чести говоря, не один я во всем виноват! — заявил я своему отражению, покосившись в сторону душевой. Нужно пойти и смыть с себя к херам этот запах… ощущение. Надо. Но вместо этого опять поднес к лицу ту самую руку, которая побывала в ней. В Мари.

— Бля-а-а-а, — прошипел и скрипнул зубами. Как же она пахла.

Дура!

Кто так поступает, а? Отдаться впервые на ебаном столе какому-то чуть не первому встречному придурку! Как будто она обычная сучка проходящая, дешевка — повертел на хуе и забыл, шалава, которой все равно с кем.

Или правда все равно? А если бы кто другой вошел, она бы и с ним?..

Затряс башкой, прогоняя вставшую перед глазами багровую пелену. Пиздец, а мне не пох ли? Еще как! Но, блин…

Короче, так: мне посрать, почему, зачем и как нас так внезапно притянуло друг к другу, плевать на то, что кое-кто, одна невыносимая гавкучка, так не ценит свою… ну, себя, в общем, что едва ли не сама запрыгнула… или там почти мне позволила… А-а-а! Пошло оно все в пизду, давать этому определение и перебирать в мозгах детали! Но это не отменяет того факта, что я повел себя как мудак. Самый натуральнейший. Прям органический, мать его, продукт. Чё там кому давать-не давать — личное дело каждой женщины, девушки, и только ей решать, вдруг и я не самый отстойный вариант для этого…

Стоп! Опять не туда!

Четко и по делу!

Мы, бля, взрослые адекватные люди, так? Типа да. И нам нужно как-то рядом работать какое-то время. А из этого вытекает, что мне стоит завтра извиниться перед этой рыжей. Перед Мари.

Хотя опять же, не я один виноват в том, что это между нами случилось. Нужно так-то предупреждать парня — эй, потише, я девственница! Каким бы тупым хамлом она меня ни считала — не без усилий с моей стороны — но у меня понятия кой-какие есть. Не свечи, розы и что там еще для романтической ереси надо, но не второпях же, в каморке, с очень высокой вероятностью боли, так, чтобы она никогда не захотела повтори…

Да что ж за на хер?!

Чего она хотела этим добиться? Ну не в самом же деле хотела типа всерьез зацепить меня на это, как я орал сдуру? Погано же от этого как. И себя выставил припадочной истеричкой, и девчонку унизил. Ага, как будто это со мной в первый раз. Но до нее-то я просто имел привычку говорить сучкам в лоб, что о них по чесноку думаю и кем они выглядят в моих глазах. Если их это обижало — мне похер. У нас свободная, бля, страна, и высказываю свое хоть и нелицеприятное, но не и нелицемерное мнение когда и кому хочу. О себе тоже всегда спокойно выслушивал. Но вот с этой кудлатой язвой постоянно какая-то херня выходила. И мой язык вечно ляпал реальные гадости, коих она не заслуживала, и меня от каждого слова ее почти бомбило.

— Так! Все! Завтра извиняюсь, и считаем тему к хренам закрытой! — рявкнул я и решительно пошел в душ.

Но думаете это помогло? Да хрен там!

— Ох, бля, да, детка! — прохрипел я, выгибаясь в спине и дергая скованные над головой руки. — Еще!

Огненно-красные кудри щекотали мое лицо, плечи, пока мягкие губы заласкивали кожу шеи, чередуя нежные прикосновения с ощутимыми прикусываниями, от которых меня простреливало от ступней до макушки острейшим кайфом.

— Еще вот так? — Мари опустилась ниже и лизнула мой сосок, отчего меня всего дернуло. — Или вот так?

Она до легкой боли сжала сморщенный комок плоти зубами и тут же жестко присосалась, а я взвыл, взмывая, упираясь в матрас только пятками и затылком.

Член гудел, шлепал по животу, рыдая прозрачными тягучими слезами, выклянчивая всего одно достаточно крепкое пожатие ее узкой ладошки.

— А-а-а, все равно как! Блядь, дотронься до меня! Я умру, если не кончу прямо сейчас! — взмолился я, почти ослепнув от похоти.

— Кто-то вел себя как очень… — нежные пальцы коснулись промежности прямо под моими уже поджавшимися и готовыми взорваться яйцами. — Очень-очень, — моя мучительница безумно медленно начала скользить оттуда вверх к основанию члена и дальше по окаменевшему стволу, к адски чувствительной раздувшейся головке, — … очень-очень-очень дрянной мальчишка. Разве такие мальчишки заслуживают хоть капельку наслаждения?

Она неторопливо обвела совершенно мокрое навершие, задевая уздечку, и я задергался, как припадочный, подбрасывая бедра и пытаясь хоть случайно ткнуться в эти безумно жестокие, но такие желанные руки.

— Мелкая зараза! — зарычал, рванув оковы. — Садистка хренова! Ты же меня уже всего запытала! Дай мне кончить!

— Это совсем-совсем не похоже на извинение за плохое поведение, — рыжая извергиня нахально усмехнулась.

— Извинений хочешь? — оскалился я. — Ну так сядь мне на лицо, и я так извинюсь, что ты имя свое забудешь!

— Думаешь, я тебе такое позволю? — Мари демонстративно, со смаком облизнула свою ладошку, только что побывавшую на моем члене, и я реально чуть не сдох от мощнейшего пинка зверского возбуждения в живот. — Разрешу твоему гадкому, грязному рту, постоянно извергающему всякие непотребности, приблизиться к моей… — Господи боже, спасибо тебе! Тонкие пальцы обхватили мой стояк и сжали. Идеально, влажно, именно то, что нужно.

Всего лишь пара движений и-и-и-и…

— Да твою же мать! — прохрипел я, вскакивая в постели. — Да чтобы ты провалилась! Когда же это прекратится-то?

Естественно, я опять был весь мокрый от пота, будто меня из ведра окатили, и позорно обкончавшийся. Да со мной такого пиздеца и в юности так часто не случалось!

Содрав с себя уделанные боксеры и белье с кровати, я натянул на голое тело штаны и поперся вниз к стиралке, пока все спят. И вот такая стыдоба каждую херову ночь! Ну плюс-минус с разницей в гребаных порносюжетах в моих снах. Сегодня определенно было нечто новенькое. Приковала она меня. Как же. Позволю я будто… Да гори же ты синим пламенем, ядовитая кусачка!

Игнорировать! Вот так, чтобы прямо совсем! Извиниться и все! Пустое место! Нет ее!

В восемь тридцать я спустился в кухню-гостиную, делая вид, что кофе — это единственное, что мне тут необходимо. На самом деле я знал, что Мари появляется ежедневно у нас в это время, минута в минуту, если, конечно, не оставалась ночевать в комнате Юпик. Сестра — тоже еще та засранка. Мы, значит, ей комнату в своем логове оборудовали, как и полагается заботливым братьям, а она нам за это в благодарность козью морду. Типа «это территория без парней», и входить теперь нам туда было запрещено. Рыжей зара… Мари, я теперь держу себя в рамках и зову даже про себя эту… Мари. Так вот, ей и Алеене можно, а нам делать там нечего.

Дожили!

Можно сказать, в сердце нашего мужского логова своими же руками создали кусок вражеской бабской территории, так чего теперь удивляться, что одна из них поселилась тут на постоянку, а другая верховодит и тиранит. Всех и плюсов, что появление Рози.

Короче, настроение у меня было обычно-мрачное, да еще и директорша не спешила появляться, чтобы я мог уже наконец осуществить эту чертову спецоперацию с извинением и приступить к тотальному игнорированию в надежде избавиться от этих еженочных суккубских бандитских налетов на мои сны и ежедневных стоякопровокаций с временным вырубанием моих нормальных мыслительных способностей. Задолбало постоянно превращаться в тупого придурка членоголового, у которого то и дело в башке вместо работы и железок вот это вот рыжее…

Мари, бля, ее зовут Мари!

Первая ведерная кружка кофе опустела, пришлось наливать себе вторую, не торчать же с пустой, как идиот пялящийся на дверь, в самом деле! Я тут по делу, между делом и перед тем, как приступить к делам, просто нужно кое-что…

Время шло, торчать дальше было бы весьма странно, и я утопал в гараж, решив, что не велика важность эти извинения, подождут. Но часы шли, давно обед, а кучерявая гав… Мари так и не появилась. И, хоть убейся, ни единой реальной, не вызывающей подозрений причины поинтересоваться ее отсутствием мне не придумывалось, аж черепушка трещать стала.

— Али, а где наше рыжее счастье? — спросил Дизель у появившейся в общей зоне женщины Мангуста, а я сразу уши навострил. Спасибо, братан, облегчил ты мне жизнь и позволил не спалиться.

— Ее сегодня не будет, — сонно моргая явно после бессонной ночи, ответила Алеена, рассеянно отмеряя смесь в бутылочку.

— Ложки должны быть без горки! — проворчал я, не особо вежливо отнял у нее бутылочку и сделал все сам. Как раз поближе лучше слышно.

— С Мари что-то серьезное? — продолжил доставать Дизель. — Может, ее навестить надо? Лекарства, поесть что завести?

— Иди детали красить, медбрат по призванию! — прорычал я на него.

— Так я же вечером собираюсь, — забил на мой тон братец-казанова. — Температура там поднимется вдруг, а я всю ночь у постели просижу …

Бля, сейчас кто-то реально выхватит у меня, сиделка недоделанная!

— Нет, не переживайте, Мари сказала, что у нее просто легкое недомогание, и завтра же она будет опять в строю.

— И строить нас, — фыркнул Дизель, направляясь наконец куда я его послал.

Вот, выходит, как. Ссышь на глаза показаться после вчерашнего, дракон… Мари, когда ты уже запомнишь — Ма-ри! А я говорил, что не один во всем виноват! Да вообще почти не при чем! Но зря ты прячешься. Поговорить нам все равно нужно будет, спускать на тормозах, не расставив все по местам, я не намерен. Я мужик, как скажу, так и будет у нас… ну, в смысле ни хрена не будет, потому что я так решил, и до тебя это донесу. Нечего питать иллюзии и все такое.

Так что на следующее утро я шел вниз вальяжной походкой человека, точно знающего, что делать и как все дальше будет.

— Омотореть, я чуть на задницу не упал, когда тебя увидел! — урчал посреди кухни-гостиной вечно озабоченный Дизель своим лучшим трусоснимательным мурлыканьем, присев на ухо какой-то незнакомой телке с прямыми рыжими патлами до плеч в строгом сером брючном костюме. — Этот новый прикид… ух, аж мурашки по коже!

— Ты только своих сраных мурашек повсюду не раскидывай. Мне лобковые вши ни к чему, — раздраженно влез я. — Какого хрена у нас посторонние на съемочной площадке?

Девица величаво развернулась ко мне на своих высоченных каблуках, и я наткнулся глазами на бейджик, еще не глядя в лицо, и совсем взбесился:

— Нам что, одной рыжей выдры было мало тут, так нам еще одну… — и завис, встречаясь взглядом со слишком знакомыми, стоякопрошибательными золотисто-карими нахальными зенками, сверкнувшими почему-то из-под стекол очков в тонкой черной оправе.

— Выдра тут одна, и это точно не я, — сухо заметила эта обновленная Мари. — Хотя я бы все же выбрала скорее сравнение со скунсом. И опять же не для себя. Скорее, для того, кто вечно отравляет вполне дружественную атмосферу в коллективе миазмами ядовитого сарказма.

Я так и застрял на пару секунд посередине лестницы, уставившись на нее, и с огромным трудом сдержался, чтобы не заорать: «Ты какого хера с собой сотворила?! Где эти чертовы невыносимые кучеряшки? Куда дела? И что это за вид вообще?!»

— Эх, была у нас горячая директорша, а теперь ну реально огонь! — продолжил подлизываться кусок белобрысого идиота. — Спалит, нас, как есть спалит.

— Дизель, кончай это! Иди отдайся в руки стилистов, никакая лесть тебе не поможет, хитрющий малыш, — улыбнулась она ему, снова зля меня и напоминая о насущном.

То же мне, малыш… на жопе прыщ двухметровый почти!

— Детка, да какая тут лесть, если мое бедное сердце с этого момента бьется для тебя одной! Ты отныне в нем поселилась безраздельно!

— В твоем, сука, сердце общежитие размером с Манхеттен! Вали куда сказали! — прикрикнул я на брата. — А ты… Мари, на пару слов.

— Мисс Дюпре, мистер Доэрти, — в голосе ее захрустело ледяное крошево, и она демонстративно посмотрела на часы. — И на данный момент у меня нет времени на беседу с вами. Но могу его выделить в четырнадцать пятнадцать. Или же вы можете написать мне о сути вашего вопроса, и обещаю решить его в кратчайшие сроки. Хорошего дня, джентльмены.

И, задрав нос, она уцокала прочь, оставляя меня обтекать.

— Посмей только хоть слово сказать! — ткнул я пальцем гневно в Дизеля.

Как же сложно удерживать спину несгибаемо прямой и не сбиваться с непринужденной походки, когда внутри все дрожит, а маленькая девочка, живущая в каждой из нас, так и норовит кинуться бегом подальше от злого серого волка, он же — причина недавно пережитой обиды и унижения. И все в одной противозаконно привлекательной морде, которую прямо-таки перекосило при виде моих изменений. Он не узнал меня в первый момент. Реально! Такое не сыграешь. А вот когда дошло, у Саважа был такой вид… ну, даже не знаю, как описать. Словно я у него что-то сперла. Украла наглым образом, и мне стоит провалиться на месте сквозь землю за это прегрешение.

Он пялился на меня не просто со своей обычной злостью, а как если бы аж опешил от несусветного хамства. И да, отбрить-то я его отбрила, но вот что-то торжество от этого не спешило наступать. Ладно, будем считать, что в новый образ надо еще вжиться, за раз такой ядовитый сорняк, как Кевин, мать его, Доэрти, из себя не выдрать, еще всякие мелкие корешки то там, то тут выискивать придется и избавляться от них безжалостно. О да, я, новая Мари Дюпре, плевать на него хотела. Нет, даже не так, игнор — это слишком щедро для него. Ледяная профессиональная вежливость.

Точно, я мисс Вежливость для мистера Отправляйся на хрен, Тупой муда…

— А ну стоять! — Цепкие пальцы почти больно впились в мой локоть, когда я уже практически дошагала гордой цаплей до своей каморки. — Я сказал, нам нужно парой слов перемолвиться! А значит, мы так и сделаем.

Саваж умудрялся рычать шепотом прямиком в мое ухо, нахально толкая меня в маленькое помещение. Блин, только он один, наверное, на такое и способен — рычать шепотом, да так, что все волоски на теле дыбом становятся.

— А я сказала, что у меня нет време… — Я трепыхнулась, упираясь каблуками. Нет! Ни за что я больше не останусь с ним наедине, да еще и там, где не далее как позавчера он меня унизил. — Мистер Доэрти, мне охрану позвать?

— Ага, давай! — фыркнул мерзавец и стремительно присел, тут же перехватывая меня поперек тела и вскидывая себе на плечо, как мешок картошки.

— Да ты сдурел?! — зашипела я его… ну да, собственно, заднице, глаза бы мои никогда ее не видели. — Пусти меня! Руки свои убрал!

В несколько широких шагов он занес меня в каморку, плюхнул на испуганно скрипнувший стол, тот самый, и навис, уставившись в упор.

— Пустил! — буркнул, демонстративно поднимая свои лапищи, но не отступая ни на сантиметр.

— Какого хрена ты… Извольте объяснить мне причину своего неадекватного поведения, мистер Доэрти!

— Так, значит, — набычился он. — Ну и хрен с ним. Причина моего такого поведения, мисс Дюпре, в том, что я вам внятно сообщил, что нам необходимо срочно поговорить! А вы, госпожа директор, изволите на меня забивать, провоцируя необходимость действий насильственного характера.

— То есть вам приспичило срочно лясы поточить, мистер Доэрти, а я должна прям все бросить и внимать вам?

— Бросить? Смотрю, ты по уши в делах, ага…

— Не вам судить!

— И я не лясы точить собрался, а извиниться, ясно?! — оборвал он меня. — И ты меня выслушаешь!

— Вы.

— Мы, бля!

— И что, есть уважительная причина, почему я должна ВАС выслушать, если абсолютно не желаю этого делать, не имею на это времени? И извинения свои мож… В ваших извинениях я нисколько не нуждаюсь, мистер Доэрти.

Саваж закатил глаза и шагнул назад, давая мне возможность хоть дышать нормально, без неизбежности захватывать при каждом вдохе еще и его запах.

— Слушай, Мари… — Он нервно почесал небритый подбородок с таким характерным шуршащим звуком, что еще совсем недавно звучал, когда там же прикасалась я. Я мысленно врезала себе по заднице. Прекрати!

— Мисс Дюпре!

Я железо! Нет, я чертов кремень!

— Не-а, то, что я хочу сказать, адресовано не мисс Дюпре и не нашему директору, а Мари, и ты ни черта не станешь меня сбивать! Мне и так не особенно… Короче! Я тем вечером повел себя неправильно.

О! Ну ладно, это немного неожиданно. И смущает. Я бы предпочла сделать вид, что абсолютно ничего не было. Почему бы и ему не последовать моему примеру? Но раз уж все так пошло, пасовать не собираюсь.

— Тем вечером? Это когда чудом перевоплотился в подобие нормального парня и целоваться полез, или когда вспомнил, кто ты на самом деле, и меня обвинил в посягательстве на свою свободу?

— Оба раза, — нахмурившись, Саваж почесал теперь в затылке. — И первое, и второе было ошибкой.

Да, и правда, неожиданно.

— Э-эм… Как бы дико это ни прозвучало, но вынуждена с тобой согласиться. — Господи, не верю, что я это сказала! Ух, надо заканчивать это рандеву, а то чертов железный стержень что-то на поверку оказывается пластилиновым. — Если ты закончил…

— Не закончил! — практически рявкнул неисправимый грубиян. — Считаю, что у нас с самого начала все пошло как-то дерьм… не так, как должно. И предлагаю все это, блин, исправить.

Мое глупое сердце обмерло, я не могла ни дышать, ни моргать. Исправить? Он сказал — исправить? Значит ли это, что у нас есть…

— …стать друзьями.

— Что, прости?

Надеюсь, я не визжу?

— Ладно, — скривившись, кивнул Саваж, заметавшись по тесной комнатушке туда-сюда. — С друзьями я загнул, что, на хрен, у нас общего, но быть-то профессионалами, типа, и поддерживать нормальные рабочие отношения можем? Обещаю, что постараюсь не цепляться к тебе и не грубить.

— Постараешься, — пробормотала я без всякого выражения.

— Вот не начинай опять! — ткнул он в меня пальцем. — Я признаю, что первый начинал почти вс… ну процентах в пятидесяти случаев. Но больше вести себя как детсадовцы не хочу. Сделай и ты усилие и не цепляй меня. Давай вести себя как взрослые, мать их, люди.

— Как взрослые, значит…

— Ну что? По рукам? С этого момента никаких подъе… взаимных придирок и прочей херни в том же духе. Идет?

— Идет. — Я слезла со стола и одернула пиджак. — И чтобы ты знал, в профессиональное отношение не входит хватать и тащить директора куда вздумается, когда она говорит тебе, что занята.

— Больше не повторится.

Очень жаль… в смысле просто прекрасно.

— Но согласись, что нам обоим нужно было расставить все точки над… — Саваж зыркнул на треклятый стол, гулко сглотнул и резко развернулся. — Я работать.

Я же плюхнулась в кресло, ибо ноги не держали, и уставилась в закрывшуюся дверь. Вот и расставили и точки, и запятые. Друзей и то из нас не выйдет, чисто сотрудники на время шоу. Вот и замечательно! Я ведь этого и хотела. Только этот гадкий засранец приперся и опять все испортил. Потому что все должно было быть так, как я задумала. Мисс Сталь в упор не видит Мистера неотесанного Дикаря, а не заключает с ним какие-то проклятые пакты о взаимном ненападении. Ну что за варвар он такой! Все вечно порушит.

Но в одном прав: пора вести себя как взрослая. Ну не срастается никак, да и хрен с ним.

Снаружи послышался шум: вопли, несанкционированный мат, заливистый смех и хлопки в ладоши. Обычный звуковой набор, которым сопровождалось появление Ронни на съемочной площадке.

Я вздохнула, собрала мысли в кулак и вышла навстречу очередному форс-мажору. Ибо любые идеи нашего продюсера заканчивались именно так — авралом и форс-мажором для всей команды. Довольно прибыльным авралом, стоит добавить. А посему, как бы ни были безумны его сумасшедшие прожекты, воплощать их нам все равно приходилось.

— Цыпа-цыпа, мои цыпляточки! Мои невыносимо брутальные птичечки! Папа Ронни принес вам зернышки — сладкие, вкусные, ам-ням какие чудесные.

У Ронни очередной приступ «парнебесения»? Ведь прекрасно знает, чудо наше, что мужиков аж перекашивает, когда он начинает разговаривать с ними вот так — сюсюкая и пришепетывая, как с младенцами или слабоумными.

— У меня нет времени на эту херню, — как всегда, мрачно зыркнул Кевин, даже не повернув головы в сторону нашего продюсера.

— А вот это зря, мой цыпленочек. Потому что денюжки — это не херня. А уж такие, о которых пойдет речь, так и вовсе!

— Парни, пойдемте в общую комнату, там все поместятся. К тому же там сейчас свободно — операторы как раз на перерыве.

— Да, да. То, что я хочу вам предложить, не для посторонних ушей, — закивал Ронни, взбивая пышное кружевное жабо, выглядывающее из-под бархатного пиджака терракотового цвета.

— Итак, мои курочки, носящие золотые яйца, — взглянув на хмурые насупленные рожи, он тяжело вздохнул. — Шутка не зашла, потому что вы не знаете одну детскую сказочку про птичку, которая снесла своим хозяевам золотое яичко…

— Ронни, дружище, мы тут уже омоторевшие дальше некуда. Нам не до фольклора, — попытался деликатно вернуть нашего любителя зарубежной детской литературы в русло делового разговора Дизель.

— А, мистер Салливан! Вот и хорошо, что ты здесь. Именно для тебя у меня первая замечательная новость! Я раздобыл на тебя контракт! На рекламу!

— Клиники пластической хирургии? — усмехнулся Дизель одним уголком рта.

— Дурачок! Твой брутальный шрам не дает покоя и сна тысячам фанатов. Так что до конца шоу не смей от него избавляться! Нет! Реклама моторного масла! И они дают приличные бабки, сынок!

— Прикольно, — удивился Ноа. — И что, много бабок дают за это?

— Десять тысяч, — довольно ухмыльнулся Ронни.

Парни присвистнули. Рауль даже хлопнул Дизеля по плечу.

— С тебя пиво, братан!

— Да, а еще я сейчас веду переговоры с производителем какой-то дурацкой садовой техники, ну, типа газонокосилок и бензопил, хочу подсунуть им Фино и Ноа.

— О! Кайфец! Нам тоже по десять штук отвалят? — радостно заерзали на креслах братцы.

— Потому и веду переговоры, чтобы отвалили по-честному. Но и это еще не все. Самое вкусное у меня припасено для главного нашего красавчика.

Все, не сговариваясь, повернули головы к Кевину.

— Что? — мрачно буркнул он.

— Котик, для тебя у меня припасена просто шикарная новость, — и Ронни от избытка чувств захлопал в ладоши. — Реклама от Кельвин Кляйн!

Народ возбужденно загомонил.

— Ну, наверняка бабки неплохие.

— Ого, Ронни, откуда ты всех их знаешь?

— Ронни, а я хочу рекламировать Мальборо!

— Дурак, ты ж не куришь.

— Ага, но реклама мне страшно нравится.

— Что рекламировать? — в общем гвалте мало кто услышал вопрос Саважа.

— Как что? — удивился Ронни. — Я не сказал? Нижнее белье! Трусики!

В гробовой тишине парни по очереди начали пятиться к двери из помещения, переводя при этом взгляды с радостно улыбающегося Ронни на мрачнеющего с каждой секундой Кевина.

— А говорил, «не лапал он меня», — просипел Рауль откуда-то от двери.

— Не думаю, что это хорошая идея, Ронни. Мистер Доэрти вряд ли может оценить те усилия, которые ты приложил для того, чтобы раздобыть этот потрясающий контракт именно для него, — я говорила, не глядя на злющего Кевина, который продолжал сверлить взглядом не понимающего, в какую передрягу чуть не попал, продюсера. — Так что я бы поменяла предложения местами: Кевину Доэрти — моторное масло, а Ронану Салливану отдать Кельвина Кляйна, к тому же у него тоже отличная задница, в чем-то даже лучше, чем у…

— Да? Ты считаешь, что лучше? Ну-ка, ну-ка. — Ронни подскочил к Дизелю и принялся его крутить во все стороны.

— Ну, насколько я могу судить, квадрик очень даже неплох-неплох. Очень выразительный квадрик. Прямо-таки трогательный такой, так и хочется его потрогать, — склонив голову к правому плечу, продолжал раздумывать вслух Ронни.

— Да и большая ягодичная весьма характерна, — поддакнула я, краем глаза заметив яростно раздувающего ноздри Саважа. Вот с хера ли злиться? Я и так его спасаю от нашего неуемного… — Подвздошка опять же…

— Детка, ты серьезно? Тебе нравится моя задница? Собственно, сейчас она у меня всяко выигрывает по сравнению с рожей, — не выдержав, влез расплывшийся в сверкающей улыбке Дизель. — А как больше? Анфас или профиль? Может, хочешь пощупать? Я вот даже штаны могу снять, чтобы было лучше видно. — И он, нимало не смущаясь присутствия братьев, принялся расстегивать брюки.

— Ну, в принципе, зависит от белья — плавочки или боксеры, и от позы, в которой модель снимается, — протянул продюсер и перевел взгляд на готового кинуться на нас троих Саважа. — Кевин, а ты можешь приспустить джинсики, чтобы я мог…

— Нет! — взревел вконец доведенный злюка. — Я отказываюсь участвовать в этом балагане!

— Котик, ну если ты стесняешься нас, самых близких, как ты будешь раздеваться на публике во время съемки? — всплеснул руками расстроившийся Ронни. — Там же будет полным-полно незнакомых и мальчиков, и девочек. Так ведь еще и гримировать надо будет.

— Что? Задницу гримировать? — удивились хором Фино и Ноа.

— А как же! — так же удивился Ронни их невежеству. — Вдруг там какое-то раздражение или прыщик. Их же замазать надо.

— А фотошоп на что?

— Я не понял, вам нравится моя задница? Или все-таки берете Кевина? — обиженно надул губы Дизель, призывно покачивая бедрами.

— Сколько платят? — Саваж стиснул кулаки так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет на побелевших костяшках.

— О! Платят просто шоколадно! Пятьдесят тысяч, Кевин! Но придется ехать к ним. Съемки не только в павильонах, но и на натуре…

Так, я вотпрямщаз не поняла — этот скотина уедет куда-то, где его задницу будут лапать незнакомые мальчики и девочки?

— И все же я против, — твердо заявила я. — В смысле против того, чтобы в выездной рекламе задействовали именно Кевина Доэрти.

В полнейшей тишине на меня обернулись абсолютно все.

— Что вы так смотрите? — не выдержала я. Господи, только бы не покраснеть, только бы не….

— Эй, Мари, а ты чего покраснела?

— От злости! — рявкнула я. — Саваж — главный механик и идейный буксир этого проекта! А вы его… На трусики какие-то размениваете!

Резко развернувшись на этих дурацких непривычно высоких каблуках, я пошатнулась, так что пришлось ухватиться за первое попавшееся. Этим попавшимся оказался Дизель с расстегнутыми штанами, который ловко подхватил меня под локоть и вроде как даже ненадолго приобнял, упустив при этом сползшие на бедра джинсы.

— Я ушла работать, — через плечо бросила я и утопала в свою каморку, услышав через уже закрытую дверь голос одного из братьев:

— Э-э-э, Ронни, дружище, а какой, говоришь, должна быть задница, чтобы заработать бабла на рекламе труселей?

— А ну хлеборезки все захлопнули и губы закатали! — рявкнул я, мысленно представляя, как эта уходящая прочь… невыносимая мисс, мать ее, Дюпре, на ускоренной перемотке старых видиков перематывается в самое начало нашей с ней первой встречи, возвращая моей жизни, расхреначеной, кстати, ею, прежнюю беспроблемность. Черт! Если бы я только знал, к чему приведет знакомство с этими двумя чертовками, костьми бы лег, но не пустил бы Мангуста той ночью за сигаретами. Вот казалось бы, мелочь, что называется, взмах крыла бабочки, а поди ж ты, нормальная размеренная жизнь превратилась в какой-то дурдом на колесах! Цирк-шапито! Зверинец кочевой! Мыслимо ли?

— Быстро понесли отсюда по делам свои жалкие задницы, потому как контракт получает лучшая, то есть моя!

Тьфу, погань какая! Вот ни за какие бы деньги мне не сдалось светить пятой точкой перед какими-то придурками, но от того, что рыжая вдруг начала утверждать, будто Дизель с тыла покруче меня будет…

Да долбануться можно, до чего мы докатились! Нормальные мужики так-то не задницами меряются.

А все она! Зараза рыжая! Еще и кудельки свои долбаные дела куда-то, вообще по-свински, даже не спросила, нравится ли мне без них. А мне НЕ нравится! Хочу кудельки!

Твою мать!

Ничего ты не хочешь, дурень стоячий! Угомонись ты уже со своими кудельками!

— Эй, да ты на первой же фотосессии армагедец устроишь! — обиженно возразил братец со шрамом. — Уступи мне, Саваж! Хочешь, я тебе проценты отдам?

Я тебе сейчас сам таких процентов отвешу, что не унесешь. Распрягся он тут. Еще бы и хером по столу постучал, вывалил во всей красе, чтобы заценили, кусок придурка! А эта… мисс Дюпре! Ведь пялилась на него! Сравнивала!

Да обломайся!

— А ну, быстро застегнулся, ты, порномоделька по призванию! — ткнул я в него пальцем. — Хорош светить тут своим добром, смотреть тошно!

— Тебе, может, и тошно, но и не для тебя свечу, братан, — непрошибаемо-весело подмигнул мне Дизель и стрельнул сальным взглядом в ту сторону, куда свалила мисс любительница задниц среднего качества.

— Ну, Ронни твое шоу точно заценил, да? — скривившись ехидно, я развернулся к ходячему взрыву мозга. — Хотя, может, тебе ему еще и приват с танцем на коленях предложить, раз так невтерпеж эти чертовы трусы рекламировать?!

Заинтересовавшийся нашей перепалкой продюсер уставился на нас с Дизелем так, словно только и ждал этого представления.

— Думаю, он предпочел бы совсем не мой приват-танец, — нагло ухмыльнулся Дизель, отскакивая подальше и застегиваясь наконец.

Я ему сейчас реально втащу и добавлю его смазливой роже ярких красок, а мозгам здравого смысла!

— Да чё ж вы все тут так шумите-то?! — хриплый сонный голос Мангуста с верхней площадки лестницы отвлек мое внимание, а вид слинга с крохой Рози развеял густые тучи злости.

— Мои сладкие цыплятки выясняют, кого папочка Ронни готов любить сильнее! — Наш рог изобилия денежных, но дебильных идей прошмыгнул между мной и Дизелем навстречу спускающемуся вниз босому и голому по пояс Мангусту, пялясь на него так, будто к нему приближалась гора самых вкусных пончиков в мире. — А папочка любит всех одинаково, но вот прямо сейчас у него появился фавори…

— А ну стопэ! — встрепенулся на полпути Рик, угрожающе выставляя вперед одну руку с бутылочкой детского питания, а второй прикрывая в защитном жесте головку покряхтывающей у его голой груди Рози. — Ты не то что говорить, даже думать в нашу сторону не смей!

— Ну что же вы за люди-то такие! — театрально заломил руки Ронни, впрочем, не перестав облизывать братца с ребенком плотоядным взглядом. — Я же все для вас! Все ради того, чтобы шоу жило и процветало долго и денежно, а вы заработали себе не только на приличное нижнее белье… Ой, Рико, дружочек мой, а ну-ка повернись немножко, да, вот так. Слу-у-ушайте, ну ведь идеальный кадр для рекламы детского питания! Ну посмотрите, это же восхитительная мужская грудь, прильнувший к ней младенец, а в руке — бутылочка с детским питанием! Рик, птенчик, ты же не будешь возражать, если папочка Ронни раздобудет для тебя…

— Господи, уберите его от меня по-хорошему! — закатил глаза Мангуст, скрипнув зубами.

— Ронни, дружище, мы весьма высоко ценим твое участие в нашем финансовом благополучии, клянусь. Но давай опробуем первые две рекламные компании, а потом уже подумаем над другими. — Я от души стиснул облаченное в бархат плечо нашего разноцветного продюсера. Где-то далеко на подсознании мелькнула мыслишка, что для такого субтильного и выпендрежного типка он на удивление крепок — под рукой ощущалось вполне себе развитое мужское плечо, хоть и выряженное в дурацкие тряпки. Хм, однако… — Ты же понимаешь, сколько нам придется согласовывать наши графики, чтобы не пострадало основное шоу, да? — вспомнилась мне фразочка моей (Тьфу ты, не моей, а общей! Общей, но не конкретно чьей-то! Уж точно не Дизеля!), короче, просто рыжей занозы. Идеи нашего господина Лоуренса, конечно, приносят реальные бабки, но нас всего десять человек, а в сутках всего-навсего двадцать четыре часа. Так что лучше делать все постепенно.

— Хм, пожалуй, ты прав, котик. Действительно, график тогда будет довольно плотным. Да, да, я тебя услышал, сладкий. Сперва протестим вас с Ронаном, потом уже будем работать с остальными. И вот еще! В феврале нас ждут в гости на эфир реалити-шоу на канале ЭнБиСи, «Семейка с подвохом». Так что я вас предупредил. Мари тоже скажу, чтобы предусмотрела в графике несколько дней на подготовку.

Нам только еще одного реалити-шоу не хватало.

— Ронни, дружище, будет день — будет пища. Давай еще доживем до этого февраля, — мрачно буркнул я, недвусмысленно подталкивая наш фонтан бредовых идей в сторону выхода из комнаты.

Как только спровадил его, тут же рванул обратно к Мангусту, уже разболтавшему смесь для Рози.

Похоже, в последнее время это крохотное существо — единственный представитель рода человеческого, который не раздражает и не подбешивает меня ежеминутно. В отличие от своего жадюги папаши, между прочим, что ревниво повернулся ко мне боком, предложив мелкой бутылочку.

— А ты разве не опаздываешь в гараж? — нахально поинтересовался этот скупердяй.

— Есть немного, как и ты, — ухмыльнувшись, я все же наклонился понюхать светлый пушок на лобике Рози.

Вот что в этом аромате детском, что сразу в груди и тесно, и легко, а от нервов будто отключают без конца шарашащий по ним ток?

Мангуст, нахмурившись, резко повернулся, лишая меня неожиданно открытого успокоительного.

— Да не верти ты ее так! — пробурчал я. — Ребенок ест, а он крутит ее!

— А нечего к ней своим фейсом небритым соваться, брателло! — огрызнулся Мел… блин, вот и язык теперь его не повернется так назвать. Вот тебе и Мелкий, а семьей и ребенком раньше всех обзавелся, и видали — вон какой весь из себя оберегающий, хотя сколько тут всего-то в роли отца обретается, новобранец семейного фронта.

Настроение отчего-то снова испоганилось, и, глянув последний раз на мятого, с глазами, окосевшими от недосыпа, но такого расслабленного Рика, я ощутил снова какое-то противное ноющее гадство за ребрами и решил свалить работать от греха подальше. Работа — единственное, что не бесит, не разочаровывает и не вспахивает нутро не пойми какими чувствами, от которых и собственная шкура как чужая временами.

— Ты тоже давай, хорош халявить, — буркнул Мангусту.

— Часок дам еще Али поспать, а потом наверстаю все, братан. Клянусь! — пообещал он мне вслед.

Но отвлечься, как назло, не выходило. Сначала заполошный Ронни еще часа полтора шарахался по мастерской, общаясь в своей пришибленной манере с парнями и персоналом, по делу, конечно, и так бы хрен с ним, но следом таскалась и эта… мисс прямые-дурацкие-патлы-Дюпре.

Но как будто этого было мало, так еще до самого вечера огнегривая петарда в моей заднице мельтешила туда-сюда на краю моего чересчур обострившегося периферийного зрения, и каждый раз дурной Дизель становился в позу озабоченного идиота и устраивал свои ебаные брачные танцы вокруг нее. Такое чувство, что своим заявлением про его пятую точку она дали ему зеленый свет стать редчайшим козлорогом-приставалой.

И никакие повторяемые, как сраные мантры, напоминания, что мне глубоко пофиг, кто и как там трется вокруг мисс Я-вся-из-себя-крутой-директор-и-профи, не помогали погрузиться в работу с головой, что обычно для меня легче легкого. Потому что я ЛЮБЛЮ свою работу, вот прям очень люблю на самом деле. А когда ты что-то любишь, тебе не нужно заставлять себя концентрировать на этом все свое внимание, не нужно делать совершенно никаких усилий, потому что и так не оторваться.

Но пока что никакие потуги как раз не помогали начать игнорировать все эти блядские заигрывания брата с восхищением ее новым образом и прочей херней в этом духе. Вот чем там восхищаться? Были кудряшки, стали… сосульки. Мне один хрен на это наплевать, но к куделькам этим я уже и наяву, и во сне привык, а теперь что? Назло ведь, зараза, небось это сделала… ну в смысле, сколько мне теперь на нее пялиться, чтобы и к новому безобразию привыкнуть, и перестать замечать реально? Вот почему обязательно нужно усложнять мне жизнь?

К вечеру меня все так достало, что смотреть и на стены стало тошно. Приняв душ и переодевшись, я решил свалить проветриться. Кофею нахлебаться в «Старбаксе» до уссачки, покататься по городу или даже, может, в толпе потолкаться, где все те же бесящие люди, но хоть лица незнакомые.

И чтобы никаких рыжих!

Но если твой день не задался с самого утра, не стоит ожидать, что он станет вдруг лучше просто от смены позиции в пространстве.

Убравшись подальше с района, я доехал до кофейни и принялся высматривать местечко для парковки, как мой взгляд зацепился за всполох слишком знакомой лиловой шевелюры в толпе.

Да что, на хрен, за судьба у меня такая?

Скривившись, хотел стартануть с места, пока не был засечен зорким орлиным взором сестрицы-любопытины. Вариант, что она не пристанет ко мне, предлагая свою компанию, просто не мог случиться в природе, так что единственный шанс — это свалить, пока не замечен, так как болтать я категорически не хотел ни с кем абсолютно на любую тему.

Однако, не успев запустить движок, я примерз на месте, углядев, что Юпик, похоже, очень сильно не до того, чтобы заметить меня, ибо все ее внимание было адресовано облаченному в кожу и железные побрякушки парню, с которым она вела беседу явно на повышенных тонах. Засранцу и поворачиваться не нужно было ко мне, чтобы я узнал скорповского ублюдка Жало.

Мразь! До сестры добрался! У меня аж перед глазами все смазалось и покраснело, и, ничего не соображая от злости и страха за Юпик, я ломанулся на вражину. Сходу развернул его и вмазал в наглую рожу, не обращая внимания на визг сестры где-то за кадром действа.

Ошарашенный от неожиданности бандюга отшатнулся, а я кинулся на него снова, намереваясь вбить в асфальт и ревя что-то про то, чтобы не смел больше приближаться, но тут Юпик с какого-то перепугу запрыгнула мне на спину, закрыла глаза рукой и заорала в ухо, требуя прекратить немедленно.

Пока я вертелся, пытаясь ее скинуть и одновременно уйти из-под ответного удара, которого просто не могло не прилететь, Жало рявкнул: «А я тебе говорил!» и трусливо свалил, затерявшись в толпе.

— Ты совсем больной? — заверещала на меня Юпик, отцепившись наконец, и встала передо мной, потрясая кулачками и сверкая наглыми зенками. — Откуда ты тут взялся?!

— Это я-то больной? Ты какого хрена с этим гадом лясы точила? Должна была бежать и звать копов что есть мочи, а не стоять и трепаться!

— Никакой он тебе не гад! — сорвалась уже на визг мелкая фурия.

— Дура совсем? Он из Скорпов! Они Дизеля покалечили, Алеене угрожали, нас щемили! Они наркотой торгуют, содержат подпольные бордели и прочей херней занимаются. Да тебе ни с кем из этих уродов и по одной улице ходить нельзя!

— Это не твое дело! Мне решать! — вокруг нас уже стала собираться толпа, и сто процентов кто-то мог и копам позвонить.

— Хрен там тебе! Быстро давай в пикап! В гараж отвезу и растолкую уже, что и как в этом мире! Так, чтобы дошло до дурьей башки!

— Отвали от меня! — топнула ногой Юпик, и неожиданно из ее глаз брызнули слезы, производя на меня эффект пропущенного удара по яйцам. — Я уже взрослый человек и сама за себя решаю. Приперся и все порушил! Провались ты!

Развернувшись, она унеслась прочь с бешеной скоростью.

Вот сейчас не понял. Что порушил-то?

— Добрый день, Мари Дюпре, слушаю вас, — привычно ответила я на звонок с незнакомого номера.

— Мари, здравствуйте. Вас беспокоят из офиса господина Картинга, надеюсь, вам удобно говорить?

— У меня есть примерно двадцать минут до начала съемки следующей сцены.

— Думаю, мне этого хватит. Меня зовут Селеста Лебёф, и я личный помощник господина Картинга, который является…

Услышав фамилию собеседницы, я, судорожно пытавшаяся понять, почему мне так знаком этот бархатный, с хрипотцой голос, аж взвизгнула:

— Лести? Ты? Лести Лебёф? Лести Ласточка?

— Э-э-э, простите, я несколько в замеша…

— Лести! Ну же! Новый Орлеан, пять лет назад, курсы делового администрирования! Мари! Мари Кудряшка, помнишь?

— Кудряшка? Господи! Ну разумеется! А у меня крутится на кончике языка — Дюпре, Дюпре, где-то я уже слышала эту фамилию! Вот так дела! Ты как там оказалась в этом шоу?

— Ох, Ласточка, и не спрашивай. Каким-то дурным ветром занесло.

— Да брось, так уж и дурным! Там такие красавчики вокруг тебя крутятся! Тебе пол-Америки завидует.

— Ну, во-первых, обо мне мало кто знает, — усмехнулась в трубку я. — А во-вторых, если бы они знали об этих красавчиках то и столько, что и сколько знаю я, тут же начали бы жалеть меня.

Собеседница странно хмыкнула в трубку и продолжила:

— Слушай, Мари, у меня срочное задание от шефа, а я не не то чтобы не знаю, как к нему приступить, но реально рада, что это ты, и я могу говорить с тобой честно и без обиняков.

— Блин, Лести, ты меня заинтриговала. — Я откинулась на своем кресле и приготовила на всякий случай блокнот для записей и ручку.

— Мой шеф — мистер Ричард Картинг, не знаю, слышала ли ты о нем, но это владелец сети ночных клубов, игровых площадок, квест-парков, развлекательных центров, в общем, чел занимается индустрией досуга. Он недавно случайно наткнулся на это ваше шоу, «Механики из Ада», так?

— «Адские механики», но не суть. Тебе простительно, ты же у нас в основном по спорту врываешься, — улыбнулась я, вспомнив ее парня.

Селеста замешкалась с ответом, как-то слишком гулко сглотнув в трубку.

— Короче, Ричард хотел бы встретиться с вашим главным и обсудить вопрос покупки недвижимости в вашем районе.

— В смысле — с главным?

— Ну, наверняка же у этой вашей автомастерской есть хозяин, владелец…

— Лести, тут все немного не так. — Я крутанулась на кресле и вздохнула. — Все эти парни — члены одной семьи.

— Я это знаю. Я же, прежде чем звонить, прошуршала все открытые источники. Легенда действительно клевая. На нее прям куча народа запала.

— Так все дело в том, что это не легенда. Они реально братья и реально все приемные дети одной потрясающей пары — Джека и Линды Вестон. И этот гараж парни на самом деле организовали самостоятельно.

— Да ладно! Серьезно? А как они пробились на телевидение?

— Ох, это история из разряда «Ты не поверишь». Но, — я потянулась по привычке накрутить на палец локон, но спохватилась, что локонов-то теперь у меня и нет, крутить нечего, — я в какой-то мере тоже приложила к этому свою руку.

— Кто бы сомневался, — расхохоталась Селеста. — Слушай, как бы там ни было, задание я должна выполнить, иначе Ричард мне башку открутит, но хуже всего, что бонус не выплатит. Так что давай срочно придумывать, с кем из этой семьи его можно свести.

— Лесс, может, лучше всего иметь дело с нашим продюсером? Мистером Лоуренсом?

— Это такой чудаковатый типок, косящий то ли под эпатажного метросексуала, то ли под воинствующего гея? Он мне названивает всю последнюю неделю, просится на встречу, — фыркнула приятельница.

— Ну вот! Так с ним лучше всего и вести переговоры, потому что по большому счету он сейчас и есть кто-то вроде нашего начальника, — вдохновилась я идеей свалить на Ронни еще одного важного толстосума, с которым вряд ли кто из братьев сможет спокойно поговорить, не пообещав врезать как следует.

— Нет. — Я прямо воочию увидела, как Селеста покачала головой, тряхнув своей шикарной шевелюрой гладких, блестящих, как шелк, иссиня-черных волос. — С ним Ричард договариваться не будет. Он у нас гомофоб, каких свет не видывал. Ну, то есть он это скрывает, конечно, ибо не толерантно и все дела, но я-то в курсе. Давай-ка кого-то из парней. Картинг тащится от жестких переговоров. Ему чем брутальнее и жестче собеседник, тем лучше.

Я закатила глаза. Опять эти мальчики и их мальчуковые заморочки.

— Лести, я боюсь, что идея с покупкой недвижимости в этом районе… как бы так помягче сказать… в общем, не айс идейка.

— Почему?

— Да район неблагополучный. Криминальный. Без балды.

— Кудряшка, это не нашего с тобой ума дело. Ричард никогда не полезет туда, где пахнет больше неприятностями, чем деньгами. Просто поверь, аромат бабла всегда перебивает амбре нечистот. И если он уже озвучил вслух мне свою идею, то скорее всего, там все давным-давно просчитано, проанализировано и сделаны выводы. У этого мужика какая-то нереальная чуйка на места, где можно хорошо заработать. А если ты говоришь, что район криминальный, значит, он вполне готов потратиться на новый квест-парк или отвязный клубешник, которому налет опасности и запрета только добавит популярности у специфической публики.

— Господи, да кто в своем уме захочет переться туда, где можно отхватить по самое не балуйся? — всплеснула я руками.

— Кудряшка, ты не представляешь, таких любителей пощекотать нервы полным-полно как среди молодежи, так и респектабельных людей вполне себе среднего возраста. Эдакий «Бойцовский клуб» в своем роде…

— Мари! Почему для «Ночного Зверя» привезли черную глянцевую, а не матовую мерцающую краску? Я что, не ясно написал — МАТОВАЯ МЕРЦАЮЩАЯ? Так читай по губам!

Угадываем с трех раз, кто может позволить себе ворваться без стука в кабинет директора и с порога начать на него — на меня то есть — орать. Мне вот и первой попытки хватает.

— И вам доброго дня, мистер Доэрти, — и в трубку: — Так, Лести, прости, у меня тут очень нервный подчиненный. Давай я тебе перезвоню сразу, как освобожусь, хорошо?

При слове «подчиненный» физиономию мистера Грубияна прямо-таки перекосило, да так, будто я ткнула в его тайную больную мозоль или типа того. Вон как ноздри раздувать начал — чистокровный жеребец в ожидании удара гонга перед скачкой.

— Блин, Мари! Первый вопрос, на который ты обязана будешь мне ответить, — у кого это такой сексуальный низкий рык? Аж мурашки по коже, — и с легким смешком она отключилась.

— Кто нервный? И кто при этом под-чи-нен-ный? — сердито навис над моим столом еще больше заведшийся после моего комментария Кевин, растягивая слоги, и мне даже показалось, что с каждым слогом с его губ срываются огненные капли. А я так-то больше не смотрю на его губы. Не-а. Совсем. Ни полглазиком.

— Кстати про подчиненных. Скажите-ка мне, мистер Доэрти, кого я могу пригласить в качестве главы нашей команды на встречу с человеком, пожелавшим прикупить кое-какую недвижимость в этом районе? Салливана? Или все же Лоуренса? Мне кажется, из вашей банды у Ронана лучше всех подвешен язык. С другой стороны, наш Ронни больше чем кто бы то ни было общался с инвесторами. Может…

— С хера ли Дизель опять главный? — окончательно взвился мой оппонент, яростно сверкая глазами и от злости раздувая ноздри.

— Да потому что умеет держать себя в руках и не бросается на окружающих, как дикое злобное животное!

— То есть я — дикое злобное животное? — взревел дикий злобный зверюга.

— Естественно! Больше никто здесь не врывается без стука и не орет на меня, как одичалый!

— Вот, значит, как? Ну тогда не жалуйся!

Он схватил меня за плечи и, как куклу из коробки, вытащил из-за стола, встряхивая и тиская так, что заклацали зубы и меня даже немного затошнило от бултыхания в воздухе.

— Ты что творишь?

— Веду себя соответственно твоей характеристике, — нагло ухмыльнувшись, ответил он. — Диким животным вовсе не обязательно обременять себя вежливостью, адекватностью и профессиональным отношением к окружающим, в отличие от рыжих до хрена умных директорш, вытворяющих всякое.

— А что не так с директоршей? — безуспешно задергалась я в его захвате.

— С каких это пор наша мисс Дюпре поощряет флирт на рабочей площадке, а?

Я? Флирт?

— Муа? — вытаращив глаза, я невольно перешла на французский.

— Туа, туа! — рявкнул невменяемый Саваж. — Только и делаешь, что глазки строишь то Дизелю, то Раулю. Забыла, что они все подписали контракт?

— Да с чего ты… — задохнулась я от возмущения.

— Да с того, что не слепой! Ронан то, Ронан сё. Ронана отправим на переговоры, Ронана давайте на рекламу… Сдалась тебе задница Дизеля!

— Да что ты выдумыва…

— А вот этот вот прикид, думала, я не замечу? Каблучки, тесные брючки в облипочку…

Я опустила глаза на свои растоптанные балетки, в которые все же приходилось переобуваться на работе, ибо бегать на кэбах между протянувшихся по всему гаражу проводов чревато, и кюлоты, которыми сегодня пришлось заменить стильные, но увы, испачканные накануне при приемке у экспедитора порции этой чертовой черной краски брючки. Кхм, то есть он запомнил, во что я была одета вчера, и высказывает претензии сейчас? Мило.

— А с волосами что сделала? — продолжил гневные претензии мистер Дикарь.

— Что опять не так-то? — вскинулась я.

— Куда дела кудряшки? Кто разрешал?

Нет, ну это вообще уже ни в какие границы…

— Да с какого такого перепуга я должна у кого-то разрешения спрашивать? — не выдержала я и лягнула первое попавшееся под ногу, собственно, лягнула тот сук, на котором сидела, вернее, висела я.

Сук крякнул, немного согнулся и ослабил хватку, из которой я благополучно и вытекла. Почти вся. На волосах его рука конвульсивно сжалась.

— Убирай к чертям собачьим вот это безобразие и возвращай кудельки, — хрипло повелел Кевин, удерживая голову и приблизив губы к самому моему уху.

— А то что? — сипло огрызнулась я, снова поплыв от горячего дыхания и особого аромата, присущего только этому мужчине.

— А то договору о перемирии между нами конец! — злобно рыкнул Саваж, властно врезавшись своим ртом в мой, беспомощно тут же впустивший его беспардонно напиравший язык.

Мои лопатки столкнулись со стеной, а сильное, вмиг адски разогревшееся тело разрушителя моей воли втерлось в мое, создавая сразу же такой полный контакт, что мне впору ощутить себя пойманной в дробящую ребра ловушку. Но вместо этого я будто взмыла ввысь, улетая и с этой тверди земной, и из самой неприглядной реальности, где этот поцелуй не мог быть хорошей идеей ни в коем разе.

Наплевать.

Это мгновение, скольжение, жаркие выдохи, аромат его кожи были невыносимо прекрасны, настолько, что не было и не могло у меня быть сил, чтобы прекратить, оттолкнуть, воззвать к разуму. Бери, гад проклятущий, душу выпивай, ненавижу тебя за это, но бери все равно, бери то, что только тебе хочу, нуждаюсь отдать.

— Мари, детка, как ты думаешь… — ворвался в мой затуманенный мозг голос Дизеля, — может, мне перейти на джинсы с низкой посадкой?

— Какого хрена ты врываешься в кабинет директора без стука? — хрипло рявкнул на брата Кевин, отскакивая от меня словно ошпаренный.

— О, Мари, прости, я вам помешал?

— Да!

— Нет!

Наши возгласы слились в один. Надеюсь, мое «Нет» прозвучало громче. Или хотя бы пронзительнее, чем кевиновское «Да».

— Так, я чего-то не понял… — начал Дизель, переводя взгляд с меня на Саважа.

— А что непонятного? — двинулся он в сторону брата. — В очередь встань! — и злобно зыркнул на меня через плечо: — Мисс Дюпре ведь нравятся очереди за ее зад…

— Тормози! — насупился Ронан, подаваясь навстречу брату. — Соображать надо, что и кому говоришь.

— А ты меня научить манерам никак хочешь, братец? — оскалился Саваж.

— Могу и я, раз ты до таких лет дожил, а различать, как не следует говорить с такой девушкой, как наша Мари, не научился. Она тебе не те сучки, что к нам поскакать без всяких обязательств являлись.

— Ваша Мари? То есть общая?

— То есть не прекратишь — и я тебе врежу! — окончательно набычился Дизель.

— Хватит! — втиснулась я между ними.

— И то верно, хватит, — процедил Кевин и стремительно наклонился к моему уху. — К херам все договоры, ясно?

И, пихнув брата плечом, он вылетел из комнаты, чуть не сбив с ног входящего Ронни.

— Ронан, очень кстати ты зашел. Мне нужен ты и… — тот прищурился вслед мистеру Урагану хамства.

— Де-е-етка, повтори то, что я сейчас услышал — ты нуждаешься во мне? — прямо-таки замурлыкал, как будто и не случилось сейчас только что безобразной сцены, Ронан, подкрадываясь ко мне котярой и протягивая руку для того, чтобы приобнять за плечи.

— Дизель! Да твою мать! — вспылила я, пихая его лапищу. — Вы тут что, виагры все пережрали? Что за беспредел творится на площадке?

— Ой, где беспредел с виагрой? Цыплятки, папочка Ронни всем рассказывает, какие вы у меня молодые горячие жеребцы, а вам виагра требуется? — с негодованием вклинился в этот безумный диалог Ронни.

— Ронни, угомони всех, пока я их не треснула, — завизжала я, сама поражаясь количеству издаваемых мною децибел. — У меня дело! Важное! Мне надо организовать встречу с Ричардом Картингом, а они ведут себя как петухи на бойцовской арене.

— Картинг? — всполошился Ронни. — Мари, солнышко, ты просто прелесть! Как ты вышла на него? Я уже неделю не могу пробиться в его офис! Мне на звонки отвечает какая-то невыносимо сексуальная и столь же невыносимо злобная фурия, каждый раз отмораживая меня и прося перезвонить через несколько дней.

— Эта фурия — моя приятельница Селеста Лебёф, и она только что звонила с просьбой о встрече!

— Мари! Так это же прекрасно! — продюсер захлопал в ладоши. — Давай скорее набирай ее! Я готов встретиться с Картингом хоть сейчас.

— Ронни, прости. Не в этот раз, — отрезала я. — На встречу должны пойти либо мистер Салливан, либо мистер Доэрти! Но кандидатура последнего, судя по всему, не рассматривается. Самоотвод взял.

Ну или, похоже, объявил мне настоящую войну?

Я сто раз пытался дозвониться Юпик. Бесполезно. Похоже, эта мелкая засранка отправила меня в черный список. Совсем попутала, как я погляжу. Если она думает, что я забуду о том, с кем ее видел и так и не получил от нее внятного объяснения ее нахождению рядом с этим уродом Жало, то хрен она угадала. Хоть сто лет избегай меня и прячься, сестрица, — не поможет. И не расскажешь никому. Так-то я по жизни не трепло какое-то, да и последствия могут быть те еще. Тому же Мангусту сейчас только этих головняков не хватало, остальным только намекни, они и на съемки забьют, дежурство затеют и по пятам за мелкой ходить станут или Жало решат отловить и… Короче, могут чего наворотить с психу, как я вон. Родителям ее сдам, не разобравшись, точно попаду во враги по гроб жизни, девчонки — они такие. Злобные, мстительные, коварные, рыжие… Так, не туда.

Хотя очень даже и туда! И все про то! В смысле, кое-кто сам нарвался! Я же хотел по-нормальному. По-взрослому. Ходим такие, ни черта друг друга не замечаем, чисто по делу два слова в день. Никакого рычания, придирок, шпилек и звенящих синих яиц! Никаких аварий на дороге в виде поцелуев и моих чертовых пальцев, лезущих в теплое, тугое, шелковистое… куда не надо, сука! Я, бля, даже извинился! Сам первый пришел. А она мне что? Мало того, что сниться и не подумала перестать, так еще и патлы эти… И так-то было хреново, а стало еще хуже! Глазюки бесстыжие будто ярче прежнего стали и так и зыркают на всех… кроме меня!

Короче, видит бог, я честное слово собирался быть хорошим. Да практически идеальным. Но раз у нас гребаный Дизель уже кое-кем поставлен на пьедестал хорошего парня, то я там тесниться и толкаться жопами не собираюсь. Вернусь на свое знакомое родное местечко главного, единственного и неповторимого засранца! А этот придурок пусть потом воет сколько хочет, когда оттуда навернется!

Потому что эти «домашние девочки» — ухоженные, смазливые, все как одна пекущиеся о своей репутации, все одинаковы. Сначала вознесут тебя, такого вот идиота тупорылого, заставят поверить, что ты лучший, можешь мир перевернуть, стать хоть кем, например, первым… во всем. А потом херакс! А таких, как ты, влюбленных одноклеточных, думающих членом, полно у нее, только свистни!

В общем, хрен тебе, гавкучка языкатая, а не перемирие!

Что хочу, то и буду делать!

А хочу я, чтобы у тебя продыху не было! Работай давай, а не заигрывай с каждым встречным-поперечным. А то вы посмотрите только: тут улыбочка ласковая Раулю, там комплиментики Дизелю, то голосок нежный журчащий со всем персоналом, то «уси-пуси, Рози, детка» и чуть не слезы в глазах, как на семейство Герреро уставится…

А мне что? Мистер Доэрти то, мистер Доэрти сё, дикарь, зверюга, нервомот.

Я тебе покажу нервомота!

— Мисс Дюпре, разве так сложно запомнить, что мы пьем только растворимый Монт Хаген[5], а не эту вот херню? — процедил я и потрусил пачкой зернового Лаваццо, заметив ее входящей в гостиную с неизменным Дизелем на хвосте.

— Прошу прощения? — чуть ли не чопорно вздернула она огненно-красную бровь.

— Ты опять? — вылез вперед дурной братец. — Нормальный кофе, итальянский вроде, лучше чем прежняя бурда, чего ты…

— Мне не нужен лучше, всего лишь тот, что был.

Напряженный прищур девичьих глаз мне как бальзам на душу.

— Насколько мне известно, подобные вопросы относятся к сфере ответственности техперсонала, обратитесь к ним, мистер Доэрти, — отчеканила она.

— Да, иди и цепляйся к кому… — опять замельтешил Дизель, и Мари повернулась к нему. Типа тема исчерпана. А хрен вам!

— А позвольте уточнить, мисс Дюпре, кто отвечает за все здесь, включая техперсонал? Возможно, наш директор, коим вы и являетесь? Если так, то я обратился как раз по нужному адресу, потому как хочу свой хренов кофе, и мне глубоко поху… по выхлопной трубе, кому вам нужно отдать для этого указание, ибо я довел уже все до вашего сведения!

— Херасе речь, — хмыкнул за моей спиной Ноа. — Прямо истинный м… движнюк во всей красе. А мне так можно?

— Слушай, Саваж… — попер в мою сторону Дизель, но его тут же ухватила за локоток мисс У-меня-тут-все-подчиненные, и он послушно застыл на месте. Тьфу, подкаблучник сраный!

— Рон, постой, — выступила вперед Мари. — Мистер Доэрти… — Вот, видали? Он, значит, Рон, а я — мистер Доэрти. Ну и кто ведет себя здесь не по-взрослому и нарывается на прямой конфликт? Видно же, что не я! — Сожалею, что вас настолько вывел из себя факт смены вашего любимого напитка другим. Обещаю, что как только мы с Ронаном вернемся, я немедленно лично займусь исправлением этого вопиющего и достойного всяческого порицания упущения!

И, дернув Дизеля за собой и гордо задрав подбородок, она уцокала прочь, а сзади кто-то зафыркал, давясь смехом, но стоило мне обернуться, все замерли с серьезными рожами. Я вам тут клоун, что ли? И это что, она опять меня так хитро нервной истеричкой обозвала? И куда это, собственно, они намылились на пару с этим Казановой недоделанным и когда намерены вернуться?

Часа два, пока эта… вражина рыжая вместе с братцем-предателем неизвестно где шлялись-обжимались, я дурным зверем в клетке наматывал круги по покрасочному цеху, пиная банки с краской и кроя на чем свет стоит невозмутимого Рауля, который в ответ на все мои гневные тирады, типа: «Это что за потеки? Кто так грунтует? Я этому Фино руки оборву и в ж… багажник его квадратный засуну, с ногами и х… движком в придачу!» лишь вздергивал выразительно бровь и поправлял судорожно дергающуюся маску-респиратор. Хоть бы раз ответил, чтобы я мог выговориться! Так нет же! Небось, его тоже науськала, дрессировщица неотесанных головожопов! Ишь ты! Рекламу нижнего белья им тоже подавай. Кстати!

Ронни!

— Ронни! Сук… Потомок самки канис лупус фамильярес! Почему твои операторы шля… ходят по цеху в верхней уличной одежде? Натрусят мне грязи, а нам перекрашивать потом? Это же матовый черный! Он должен лечь идеально гладко!

— Ох, котик, и правда надо бы инструктаж…

— Где директор площадки? Что за бардак творится? Ну невозможно же работать!

— Мистер Доэрти, вы хотели мне что-то сказать?

Она подкралась сзади, со спины. Не процокала, как обычно последнее время, а именно подкралась. Я кинул взгляд на ее ноги — мягкие розовые угги, не безобразные лапы, коими они смотрятся на всех, а трогательные, нежные лапки, как у кошки, что аккуратно стелется по земле, чтобы цап-царап несчастного голубя! А я тебе тут не голубь!

— Это что за обувь на площадке, где ведутся опасные работы? — взревел я прямо в растерянные глаза. — Где металлический подносок? А если тебе байк на ноги упадет?

— Но я только что с улицы…

— Вот именно! С улицы! В грязной и небезопасной обуви!

— Послушайте, мистер Доэрти…

Опять она тут мне «мистерит», да я тебе щас…

Вдохнул побольше воздуха и…

Поперхнулся, захлебнулся ее ароматом, будто в ванну с нашатырем нырнул. Горло свело спазмом — ни вдохнуть глубже, ни выдохнуть.

Да как можно выдохнуть, выпустить, вернуть из себя ее запах — тонкий, цветочный, с нотками мускуса и ощущением свежести. Как будто ма на кухне бухнула передо мной на стол, уже заставленный противнями со свежим имбирным печеньем, тарелку с первыми летними ягодами, а мне так и хочется одной рукой цапнуть сразу несколько печенек, а второй зачерпнуть ягоды полной ложкой и…

— Что за запах? — скривился я. — Вам, мисс Дюпре, не говорили, что столь обильно пользоваться парфюмом — дурной тон? Возможно, вы не в курсе, что есть люди, у которых может возникнуть аллергическая реакция на дешевые духи, купленные у уличных торговцев?

Какая-то незнакомая тень промелькнула в ясных, как налитый в хрустальный бокал коньяк, глазах мисс Кто-нибудь-заткните-этого-придурка. Даже не тень, а, скорее, всполох. Отблеск то ли обнаженного меча, вытащенного из ножен, то ли выстрела из глока в холодный зимний день.

— Оу, — вроде как смущенно ответила гавкучка, и лицо ее приняло непонятное мне выражение. — Действительно, как это я не подумала. Что ж, я должна немедленно что-то сделать с этим. Не так ли, мистер Доэрти? Я не могу позволить, чтобы такая досадная оплошность с моей стороны выбила вас из равновесия. Пожалуй, пойду приму душ. Немедленно.

Душ?

Душ???

Она пойдет принимать душ тут? У нас?

Единственный душ, в который она может сунуться, — в комнате Алеены и Рика.

И он, сука, имеет общую стену с моей комнатой!

И это она, значит, будет стоять мокрая, голая прямо за моей стенкой?

Оглаживать себя руками, смывая хлопья ароматной пены, ловить губами капельки воды, стекающей по лицу, намыливать грудь, задевая розовые соски тонкими пальцами, наклоняться к стройным ногам, так что ее аккуратная, упругая попка наверняка упрется в МОЮ, сука, стену?!!!

— Мари, детка, если надо потереть спинку — обращайся, тут куча добровольцев-помощников.

Твою мать, братец! Ты у меня доиграешься. Я же все-таки вмажу!

— Мистер Доэрти, вам плохо?

Нет, блядь! Не плохо!

Мне оху… охренительно тесно! Мне охренительно, невыносимо, неприемлемо тесно в этом, мать его разэтак, рабочем комбезе, предусмотрительно купленном на пару размеров больше — ну, чтобы движения не стеснял во время работы.

Все равно стесняет!

— Прошу прощения, я действительно не знала, что у вас аллергия на женский парфюм.

— Да спермотоксикоз у него, а не аллергия, — глухо буркнул Рауль в свой респиратор. Который я сейчас, между прочим, затолкаю кому-то, конкретно ему, в глотку!

— Так, котятки, — захлопал в ладоши одетый в очередное дизайнерское сумасшествие ядрено-розового цвета Ронни. Черт! Как теперь развидеть этот жуткий цвет и мужика, буквально обернутого в него с головы до ног? — Все это, конечно, супермило. Но, Мари, задержись, пожалуйста, буквально на две минутки, никто за это время не умрет от отека Квинке, и мы все постараемся не ронять на твои хорошенькие ножки ничего тяжелее пылких мужских взглядов. Нам надо срочно перестроить график на следующую неделю, потому что на нашего красотулю пришла заявка на его слад… ну, то есть на съемки с ним в главной роли.

Да твою ж!.. Его сейчас убить или подождать, пока камеры выключат? Если сейчас, то можно будет списать на состояние аффекта, а если ждать — преднамеренное точно впаяют.

— Да, Кевин. Ты даже оглянуться не успел, как папочка Ронни принес тебе в клювике денежек. Осталось только их отработать…

— Собственной задницей, — радостно ввернул братец Мало-мне-одного-шрама.

— Ну, там не только задница будет задействована, — совершенно не деликатно добавил сияющий, как чертова лампочка, продюсер. — Там есть такой приемчик, когда мальчики на камеру приспускают джинсики и поигрывают своим…

— Когда надо ехать, мистер Лоуренс? — закипая от бешенства, процедил я.

— А, так в воскресенье вечером. Съемки начнутся в понедельник утром, на рассвете. Как раз солнце над озером так красиво встает.

— Каким, нах… — закашлявшись, выплюнул я, — озером?

— Онтарио, — безмятежно пропел мистер Никто-не-хочет-сесть-за-убийство-с-особой-жестокостью?

— И как я туда должен добираться? — все еще держа себя в руках, уточнил я.

— Ну, вариантов масса: самолетом, поездом, машиной, в конце концов. Надо просто посмотреть в интернете. Они оплатят потом все расходы на поездку. Главное — предъявить все чеки за билеты или бензин, если своим ходом.

— Мне некогда сидеть в интернете! — рявкнул я.

— А мы попросим нашу милую Мари сделать это для тебя, — прощебетал все еще живой (но это, клянусь, только до конца проекта) ядовито-розовый гад.

— Где я буду жить? Что я буду есть, пить, как связываться с парнями, чтобы тут все не похерили без меня?

Ронни только ручонками развел, отводя взгляд.

А хрен вам всем!

— Мне нужен ассистент, — отрезал я. — Мари, едешь со мной.

А шнурки ему не погладить?

Или, может, ботинки почистить?

А не охренел ли их козлорожество? Ассистент! Помощник! Адъютант! Денщик, скорее. Мальчик для битья и девочка на побегушках одновременно! Рабыня! С ошейником и наручника… э-э-э… кандалами!

Где там мой медведь с зонтиком? Хрен с ним, с сердцем! Мне бы законопослушность свою сохранить. Это я про то, что, убереги, Иисусе, от убийства кровавого, расчлененки жуткой, которые я готова осуществить вотпрямщаз, причем имеющейся в сумочке пилочкой для ногтей!

Ну, Ронни, дружище, удружил!

— Мари, сладкая наша куколка. А ведь Кевин прав. Где как не рядом с идейным вдохновителем и инженерным буксиром и находиться директору съемочной группы…

— Вообще-то, я директор съемочной площадки…

— Я тебя только что повысил.

— А зарплата?

— Зарплату тоже. На три процента.

— Пятнадцать!

— Семь!

— Тринадцать!

— Мари, не наглей! — возмутился наш маэстро эпатажа. — Девять!

— Одиннадцать! И ни центом меньше. В противном случае я совсем на хрен уволюсь и буду с удовольствием смотреть на то, как ты сам будешь подкидываться с парнями!

— Мари, десять, — твердо взглянул на меня Ронни и добил: — Иначе тебе придется помогать мне проводить кастинг толпам девиц, которые рвутся на твое местечко.

— Ладно, — недовольно надулась я и скрестила руки под грудью. — Что?

— Мари, ягодка, меня ты можешь и не бояться, я парень стойкий, закаленный. Но когда сюда зайдет кто-то из парней, тебе лучше сменить позу. Или надеть лифчик, — покачался на пятках работодатель-вымогатель.

Черт! Точно! Надо пиджак надеть.

— Мари, это не спасет тебя, — промурлыкал Ронни, оценив мой внешний вид через несколько секунд. — Ты только что после душа, распаренная, свежая, с влажными волосами, вся такая розово-воздушная, как зефирка. Так еще больше хочется содрать с тебя эти лишние тряпки и поджарить на открытом огне… — Он мечтательно облизнулся, а я вдруг вспыхнула.

Вот, казалось бы, Ронни настолько нарочито подает себя в голубом спектре радуги, что уже все вокруг поверили в это. Но уж мы-то с Алееной знаем его давно. И помним всех тех шикарнейших «богинь», которые пачками вешались на него, когда он переживал свой период «брутального мачо». А вы что думали? Мы такие битвы эпичные наблюдали — дамы реально дрались за красавчика Рональда. А он, как султан в гареме, одаривал победительницу ночью страсти. После которой бедная наложница еще несколько дней ходила враскорячку с дурацкой улыбочкой совершенно удовлетворенной женщины.

— Мистер Лоуренс, я искренне не понимаю, чем я могу быть полезна Кевину во время съемок на натуре.

Господи, да это даже звучит развратно. Я представляю, что там будет на самом деле происходить! Это же его лапать будут все кому не лень: стилисты, гримеры, костюмеры… кхм… я пытаюсь себе представить обязательства костюмера в гримерке нижнего мужского белья.

— О, Мари, ты еще больше раскраснелась. Монетка за твои мысли! — лукаво улыбнулся змей-искуситель, наклоняясь ко мне. — А помощь там ему весьма пригодится. — Ронни сел напротив, поерзал, устраиваясь поудобнее на жестком креслице — специально такой выбрала для посетителей, чтобы парни не рассиживались лишний раз. — Надо тебе кресло удобное для посетителей сюда поставить. Прям не усидеть тут.

— Не надо. Я такое три недели по магазинам выискивала намеренно, это чтобы парни не зачастили, — проворчала я. — Обоснуй.

— Обоснуй следующий: во-первых, Кевину там будет жутко дискомфортно, потому что это новая для него деятельность. Не просто непривычная, а такая, которая изначально вызывает внутренний протест.

— Если бы вызывала протест, он бы не согласился.

— Ну да, ну да, — покивал Ронни. — Если бы обстоятельства предложения, озвученного в присутствии определенных заинтересованных лиц, были другими, то, скорее всего, не согласился бы. Но он уже дал слово. А наш Саваж из тех парней, которые слов на ветер не бросают. И он помирать будет от смущения и злости, но никому не даст знать, насколько ему там туго.

— А я ему там зачем? Жилеткой? Чтобы поплакаться мог?

— Не-а. Пар спустить, — безмятежно ответил этот… Гад!

— Ронни, я думала, ты мне друг!

— Котенок мой рыжемастный, я не просто друг! Я твой лучший друг! Ну, кроме Алеены, конечно. И потом, я же увеличил тебе зарплату! Единственной из всей группы!

— И я теперь должна всячески подставляться, чтобы мистеру Лучшая-задница-года было на ком пар спустить? Тебе не кажется, что это уж слишком! — возмутилась я и даже привстала с рабочего стула, пытаясь нависнуть над невинно моргающим «другом».

— Мари, ну ты же женщина!

— А кто-то сомневался? Или это, наоборот, было секретом для всех окружающих?

— Мари, дай сказать Ронни, — он поднял обе руки в «я-сдаюсь» жесте. — Кевину на самом деле нужен будет там не только помощник, не только тот, кого он хорошо знает и кому может доверять и не особо стесняться при этом, но и знакомая, красивая, явно неравнодушная к нему девушка.

— Неравнодушная в каком смысле? — пропищала я. Почему пропищала? Да потому что голос меня подвел на этом элементарном вопросе.

— Да только слепому не видно, что между вами искры летят так, что аж окружающим достается. Не перебивай, — отмахнулся бессовестный приятель. То есть всем все видно, а он молчит? Ни словечка, ни полсловечка? — Ох, Мари. Я, конечно, достаю цыпляткам все эти контракты, но знаешь… проходили бы съемки тут, я бы проконтролировал все сам. А на выезде… — Ронни протяжно вздохнул. — Кевин со мной ехать не захочет, а атмосфера на этих съемках такая, что…

Так. Это я не поняла, наш несбиваемый с толка ничем и никем Рональд Лоуренс смущен?

— В общем, вы там лучше ночуйте в одном номере.

— Ронни, ты шутишь так нелепо?

— Мари, — жизнерадостная улыбка собеседника слегка померкла. Он пожевал губы, как будто не решаясь произнести что-то вслух. — Кое-что в моей жизни произошло против моей воли. Вернее, в ее отсутствие из-за, скажем, неоправданного доверия и неосмотрительного согласия на эксперимент… э-э-э… с волшебными таблеточками. Короче, случился такой период в моей жизни, когда я каждый день думал, что он последний. Я пережил это. И даже, как видишь, научился не только и не столько радоваться этому, сколько извлекать из своей нынешней репутации выгоду. Так вот, ты будешь страховать Кевина от такого вот случая. Свежее лицо, шикарное тело. Его захотят — и в бизнес, и в постель.

— Господи, Ронни, да пусть трахается с кем захочет, ты что такое несешь? — я даже всплеснула руками в изумлении от его прочувствованной речи. — Ну, то есть… мне жаль, что с тобой произошло что-то очень неприятное, но уж Кевину это точно не грозит! Вернее, грозит тому, кто попытается провернуть с ним нечто подобное. Да он скорее убьет, чем…

— И это тоже, Мари, — не изменив серьезного тона, ответил Ронни. — Поэтому я и прошу тебя поехать с ним на эти первые в его жизни съемки. Просто будь рядом. Как друг. Как якорь. Как громоотвод. И просто как красивая партнерша, увидев которую кое-кто тормознет вовремя.

— Ты говоришь о конкретном человеке? — поняв наконец, что меня царапало все это время, неуверенно уточнила я.

Рональд отвел глаза и печально кивнул. Я глубоко протяжно вдохнула. Выдохнула.

— Ронни. Запомни. Я это делаю только ради тебя. Не ради увеличения зарплаты. И не ради Кевина Доэрти. Этот большой му… мальчик вполне способен позаботиться о себе сам.

— Ах, детка, ты так ошибаешься, — все так же грустно покачал головой друг.

Повисшую неловкую паузу прервал неожиданный посетитель.

— Добрый день. Мое время слишком дорого, чтобы тратить его на ожидание. Поэтому я приехал, когда Селеста сказала, что, в принципе, встреча может состояться в ближайшее время. Меня зовут Ричард Картинг.

В мою тесную и, скажем честно, не особо прибранную в данный момент каморку стремительно вошел мужчина.

Ого! Вот это я понимаю — босс. Даже не так — Босс. Прям хоть бери и пиши с него картину — мистер Идеальный Шеф.

Костюм с иголочки, сидит на нем, как влитой, сверкающие лаковые ботинки, тонкие кожаные перчатки, легкое кашемировое пальто теплого песочного цвета. Я не могла заставить себя оторваться от этого созерцания образчика явно богатого и успешного бизнесмена. Надеюсь, у меня закрыт рот? Потому что когда я дошла до его лица, я невольно сглотнула. Если можно было себе представить кого-то более импозантного, более шикарного, чем потрясающие Джордж Клуни, Райан Рейнольдс, Хью Джекман и Том Круз вместе взятые, то он стоял передо мной. Живой. Во плоти.

Божечки, как, интересно, Селеста справляется с толпами его обожательниц? А он женат? Дети? Любовницы? Или — только не это! — любовники? А, нет! Точно, Лести что-то там такое говорила про его гомофобию. Хотя, может, это просто прикрытие?

— Мистер Картинг, какая радость видеть вас на нашей площадке! Рад! Очень рад, прямо-таки безумно счастлив встретиться с вами, — подскочил тут же отряхнувшийся от нашей оборвавшейся на грустной ноте беседы Ронни.

Его витиеватое приветствие было оборвано повелительным взмахом руки.

— Предлагаю не распыляться на ненужную болтовню, а перейти сразу к делу. Я хотел бы осмотреть место съемок и…

— Это не съемочная площадка, а какой-то проходной двор! — рявкнул влетевший Саваж. — Мари! Ронни! Почему опять посторонние? Я сегодня же заставлю вас провести инвентаризацию не только оборудования, но и деталей вместе с расходными материалами!

Ну, мы же все сразу поняли, для кого предназначался этот оскорбительный выпад?

— Ах, прелестно! Именно вы-то мне и нужны, — нимало не смутившись провокационной речи господина Я-тут-главный-немедленно-подчинитесь, Картинг так же стремительно развернулся навстречу Саважу и буквально выстрелил в него протянутой для пожатия рукой.

— Ричард Картинг.

Прекрасно!

Аплодирую стоя!

Проигнорировать и не пожать — завести в лице влиятельного человека врага на ровном месте.

Пожать — значит, вступить в навязанные переговоры.

Ну-ка, ну-ка.

Едва сдерживая ехидную улыбку, я скосила глаза на Ронни и с радостным удивлением отметила очень похожие эмоции — предвкушение захватывающего спектакля. Заметив мой взгляд, продюсер подмигнул мне. Эти мужчины когда-нибудь взрослеют?

Но я зря сомневалась в способности нашего главного механика бесить даже незнакомых людей.

Отзеркалив улыбку посетителя нарочитым оскалом, Кевин медленно покрутил обе руки почти перед лицом Картинга.

— Машинное масло плохо смывается и практически не отстирывается, мистер Керинг[6]. Уверен, вы не захотите менять гардероб из-за такой досадной оплошности.

— Вы мне нравитесь, мистер… — Картинг приподнял бровь, и я поспешила влезть, хотя меня никто не просил:

— Мистер Доэрти. Наш главный инженер и движущая сила проекта.

— И это сразу видно. Юный, но дерзкий. Любит бесить окружающих, но готов отстаивать свое и своих. Мистер Доэрти, я намерен купить ваш ангар и прилегающие к нему служебные строения. Когда вы будете готовы принять моих юристов?

Я фигею! Этот тип все переговоры так ведет? Кажется, я начинаю понимать слова Лести о его любви к «жестким переговорам».

— Мой ответ — никогда. Могу продиктовать по буквам: Н.И.К.О.Г.Д.А, — сжав якобы испачканные в машинном масле руки, процедил Саваж.

— О, у нас гости, братец?

Черт, Дизель, ну только тебя нам тут сейчас не хватало! Брысь! Я сделала страшные глаза и начала судорожно кивать головой в сторону выхода, дергая плечами.

— Полмиллиона долларов.

— Это что? Новая реклама? Что на этот раз? Я заранее согласен! — радостно завопил Ронан, не обращая внимания на мои ужимки.

— Эта недвижимость не продается, — раздувая ноздри, рыкнул Кевин.

— Какая недвижимость? — вылупился на брата Дизель.

— Наш гараж и ангар, — тихо уточнила я удивленному Салливану.

— А вы, мисс? — и Картинг чуть было не прищелкнул пальцами.

— Мисс — директор съемочной площадки, и она не участвует в переговорах, — еще ниже пригнув голову, как перед броском на противника, ответил за меня Кевин.

— Ах, боже мой! Ну я же чувствую, что мы просто все немного недопоняли друг друга! — всплеснул руками Ронни, явно почуяв, что дело идет к банальной драке. — Давайте мы лучше все присядем и обозначим перечень вопросов для обсуждения.

— Нечего обсуждать! — рявкнул взбешенный Саваж. — Я лично проведу мистера Деливери[7] на выход.

Проведет он, как же, судя по зверскому выражению лица, проволочет бесчувственное тело, скорее уж.

Клянусь, я не знаю, что на меня нашло в этот момент, но я точно поняла одно: если я немедленно не объясню всем суть вопроса, то, во-первых, случится некрасивая драка, а позволить нашему разъяренному Саважу отдубасить человека я просто не могу. Во-вторых, наше шоу может пострадать не меньше самого Картинга, потому как, понятное дело, он этого так не оставит. Черный пиар — неплохое подспорье для поднятия рейтингов. А вот судебное разбирательство — не есть хорошо.

— Всем стоять и не двигаться! — взвизгнула я и даже притопнула ногой в розовом валенке. — Дикари какие-то! Надоели ваши тестостероновые разборки! Помощник мистера Картинга звонила мне сегодня и просила назначить встречу, о которой я так и не успела тебе, Кевин, рассказать. Этот человек заинтересован в покупке недвижимости в этом районе для строительства развлекательного центра для отморозков, которые любят пощекотать нервы. Именно поэтому выбор пал на это жуткое место, где нормальному человеку вечером выйти страшно, — скороговоркой выпалила я.

— И все же, как вас зовут, мисс любительница цивилизованных диспутов? — пряча довольную усмешку, рискнул повторно задать вопрос посетитель, а Саваж резко выдохнул и дернул головой, будто ему шею прострелило.

— Меня зовут Мари Дюпре, и я очень сожалею, что наша первая встреча получается такой скомканной. Мы не ожидали вас именно сегодня и тем более не были готовы к предложению такого рода. В этом гараже не только ведутся съемки во время работы над тюнингом байков, он также является нашим домом, в самом полном смысле этого слова. — Я старательно отводила глаза от Саважа, который злобно сверкал на меня глазами.

— Что ж, это определенным образом объясняет реакцию господина Доэрти. Я даже могу его понять. Но все же — полмиллиона долларов, немалые деньги за этот…

— Дом. Милый дом, столь любимый нами, — поспешила я перебить неугомонного переговорщика.

— Послушайте, мистер, как там вас, простите, не услышал, — почесал затылок Дизель. — Не мое, конечно, дело, но вы уж растолкуйте, почему вы ничего кроме нашего гаража рассмотреть не хотите?

— Потому что это уже раскрученное, распиаренное место. Сюда народ пойдет с великой охотой. Вы своим шоу, считай, уже проделали для меня половину работы по рекламной компании, — любезно пояснил Картинг.

— А, так вам шумиха нужна? — догадался Ронан, изо всех сил изображающий недалекого автослесаря в грязном комбезе на голое тело. — А как насчет громких криминальных новостей?

— Поясните? — немного напрягся Картинг.

— Ты о чем, Диз? — прищурился Саваж.

— Ну вы чё? Новости совсем не смотрите, что ли? Да тут давеча перестрелка была на заброшенном заводе. Полицейские какую-то банду ловили, — простодушно пояснил этот хитрец.

— А чей завод? Где находится? — тут же начал тыкать пальцами по планшету бизнесмен.

— Да в этом же районе. Старая муниципальная собственность. Уж лет пятнадцать как стоит, рассыпается, народишко растаскивает с него — кто стройматериалы, кто железки. Его первые пару лет еще пытались охранять — даже сторожа там были, да только слишком много бездомной шпаны там собиралось, отказывались охранники работать на объекте.

— Даже так? А ведь это реально может быть интересно — квест-парк в стиле постапа, — забормотал себе под нос Картинг, не отрывая глаз от экрана.

— Все это на самом деле может быть интересно. Да только мой хитровые… мудренный братец «забыл» упомянуть, что это место — излюбленная база одной местной банды, «Скорпионов». И вам туда лучше не соваться, если хотите ноги унести.

— Оу, даже так? Этот юноша любит играть нечестно? — ухмыльнулся Ричард, обнажив в улыбке белые зубы. — Ребята, вы мне нравитесь. Один своим напором и очаровательной дикостью, второй — подлыми приемчиками, которые он готов пустить в ход, чтобы прикрыть брата, третья — нарочитой мягкостью и пушистостью, под которой скрывается железная воля и доброе сердце. Да даже четвертый, на первый взгляд совершенно нелепый и не приспособленный к выживанию, умудрился сыграть свою роль. Вы отличная команда, парни. И, разумеется, мисс, — он склонился над моей рукой и деликатно поцеловал ее. — Не поужинаете сегодня со мной?

Мне почудилось, или в повисшей тишине у кого-то скрипнули зубы?

— Уважаемые пассажиры, рейс номер ОН327 откладывается…

— Сколько раз я уже зарекался слушать женщин. — Я с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы и откинул голову на спинку неудобного кресла в зале ожидания Ньюарка[8].

— Да тихо ты! Я объявления из-за тебя не услышала!

— А тебе лишь бы кого слушать, но только не меня! Я же говорил, что надо ехать на машине. С самого начала говорил! А ты со своим Ронни и этими чертовыми самолетами уперлась, как..

— Как кто?

Еще и подсказки нужны?

— Как ослица! — сообщил я очевидное и с удовольствием уловил яростное сверкание карих глазищ мисс Я-облажалась-но-хрена-с-два-признаю-это. Хоть что-то приятное во всей этой ситуации.

— Кто ослица? Я?

— А кто? Я? — Ой, сейчас у нее и волосы ее кучерявые дыбом от злости встанут!

— Да ты у нас ослее всех ослов! «Хочу своего арт-директора и агента в одном лице», — передразнила меня максимально низким голосом рыжая пискля, вертя кудрявой башкой, на которую, слава всем богам, вернулись эти дурацкие, но уже привычные мне кудельки-пружинки.

— Сейчас бы уже ехали себе спокойно, — продолжал возмущаться я, заводя ее все больше.

— Ага, пятьсот миль, да по гололеду. Нехилая такая прогулочка, — никак не могла угомониться мисс Головная боль. — А самолетом всего час перелета.

— Ну да. Всего час при условии хорошей погоды, прогноз которой ни ты, ни наш великий босс эпатажа и куража не удосужились посмотреть. — Пренебрежительно фыркнув, она уткнулась в свой телефон. — Зато теперь мы гарантированно не попадем к началу съемок!

— Не отвлекай меня своим бухтением. Я проверяю расписание поездов. Вот есть подходящий вариант. Всего одна пересадка.

— Да на хрен мне переться на перекладных, если я до самого места докачу с комфортом.

— На пикапе? С комфортом?

Так, вот не стоит о моем красавце с таким уничижением! За это и схлопотать можно. Если ты парень, конечно.

— Да даже на пикапе было бы комфортнее, чем торчать тут уже который час из-за задержки рейсов.

Мне показалось, или Мари на самом деле кинула на меня виноватый взгляд?

— Ну да, признаю, лажанула с прогнозом, но…

— Аллилуйя! Мисс Я-всегда-права-во-всем призналась в том, что облажалась, — воздел я руки.

— Да я хотя бы нахожу в себе смелость признать вину, в отличие от некоторых слишком задравших нос из-за этого дебильного контракта на рекламу не чего-то там… — она неопределенно покрутила рукой в воздухе, — важного или полезного обществу, а трусов!

Ах ты зараза! Типа устыдить меня вздумала? Что-то я не слышал чего-то подобного, когда Дизель на мое место задницей посверкать рвался. Я уже вдохнул глубже, ибо у меня есть что сказать этой…

Где-то совсем рядом раздался пронзительный девчачий визг, от которого у меня противно заныли зубы и сбились мысли.

— Боже-божечки, это же красавчик Саваж! — верещала размалеванная свирестелка в ярко-красной куртке своей не менее яркой подружке. — Эй, Саваж! А можно автограф?

Можно сделать вид, что она ошиблась. Я втянул голову в плечи, сгорбившись в неудобном кресле.

— Кто? — залупала зенками вторая.

Конь в пальто!

— Ну, Саваж из «Адских механиков»! Эй, Саважик, я хочу от тебя ребенка!

Не приведи господи! Зачем дур таких плодить?

— Это который со шрамом?

А братец и тут, значит, вперед вырвался?

— Да нет! Который самый брутальный и важный у них там! Ну, главный их инженер-механик!

О, ну хоть что-то правильное запомнила.

— А! Злюка! Саваж, а мне можно автограф тоже?

И одна из подбежавших с визгом девиц, не стесняясь, задрала свою футболку, обнажив плоский загорелый живот.

— И что я должен сделать? — буркнул я, отметив, как изменилась в лице мисс Колючка.

— Поставить автограф, конечно, — промурлыкала фанатка, протягивая мне красную помаду, явно ту же самую, которой были ярко накрашены ее пухлые губы.

Практически шлепнув по моей потянувшейся к тюбику руке ладошкой, Мари вклинилась между мной и начавшими подтягиваться малолетками и, изобразив на хорошеньком, но жуть каком красном (хм, ей так жарко, или мисс директор изволят опять сердиться на что-то?) личике какую-то весьма неприветливую гримасу, рявкнула:

— Мисс, вы ошиблись. Это не Кевин Доэрти. Это мой муж, которому не повезло быть похожим на упомянутого вами засранца.

Муж, значит. И с какого это «не повезло»?

— Что-то я сомневаюсь в том, что вы говорите правду, — недоверчиво прищурилась любительница автографов в дурацких местах.

— А я что-то сомневаюсь в том, что вам столько лет, чтобы оголение в общественном месте невозможно было бы принять за неподобающее поведение. А вот, кстати, и полицейский. Хотите проконсультироваться у него касательно возрастного ценза?

— Сучка жадная! — А по губам за такое? Или рот с мылом вымыть? — Вцепилась как в частную собственность! А он — достояние нации!

— Ну хоть кто-то оценил ме… — ухмыльнувшись, начал я.

— Где твой чертов пикап? — рявкнула рассвирепевшая рабовладелица, затыкая на полуслове.

Она так резко развернулась, что хлестнула мне по лицу своими дурацкими кудряшками. Главное, попала по физиономии, а узлом завязались опять яйца. Ну что за гребаные причиндалы! И командир у них такой же! Только посмотрите на этого вояку! Тщится вытянуться в струнку и отдать честь.

А лучше забрать!

Стопудов забрать лучше!

И лучше это сделаю я, чем некоторые шрамированные членоносцы, раз уж кое-кто так и напрашивается на подобное. Мне было первому предложено.

— Алло, Мангуст, ты можешь подогнать мой пикап в Ньюарк?

— Черт, Кевин! — Уже нехорошо. — Кто спалил?

— Что спалил? — процедил я сквозь зубы, понимая, что хрена с два мне понравится ответ.

— Про пикап кто проболтался?

— О чем ты, черт тебя дери, толкуешь?

— О том, что твой пикап нуждается в небольшом ремонтике. Крохотном. Саваж, клянусь, ничего серьезного! Просто совсем слегонца надо бочину подрихтовать! Мы как раз к твоему возвращению управимся. Да ты бы даже и не заметил ничего, если бы…

— Какая сука трогала мой пикап без разрешения! — взревел я, и люди шарахнулись от нас.

— Блин, Саваж, не буянь. Ну ей-богу. Просто Дизелю надо было ехать на важную встречу с каким-то перцем…

— У него свой есть!

— Он его нам с Али отдал, мы возили Рози к педиатру на осмотр.

— Рози?

— Да, малышку Рози. У нее сегодня плановый осмотр, а погода такая, что такси страшно вызывать.

Не, ну реально для поездки с Рози лучше ехать на своем пикапе, чем на хрен знает какой колымаге.

— Лучше бы вы с Рози на моем пикапе поехали бы. Во-первых, он надежнее, а во-вторых, он был бы ЦЕЛЫМ!

И я сбросил вызов, испугавшись, что наговорю лишнего Мангусту, который так-то и не при делах, а рискует огрести за МОЙ ЧЕРТОВ ПИКАП!

Подняв глаза к потолку, сделал с десяток вдохов-выдохов, успокаиваясь. Только бы эта мисс Язык-как-бритва чего не ляпнула, а то могу и рвануть. Но она как почуяла своей круглой упругой зад… короче, уловила настроение момента и промолчала. И даже не пялилась красноречиво на меня.

— Алё, па, у меня к тебе просьба, срочная.

— Конечно, сынок, что случилось?

— Могу я одолжить у тебя твоего Пигги[9] на несколько дней? Очень надо.

— Не вопрос, сынок. Я как раз на днях в нем порядок навел капитальный и забил холодильник, и резину перебортировал на зимнюю, хоть и собирался с вашей ма во Флориду махнуть на недельку. Да все одно не срослось. Только обязательно заправься и запасные канистры тоже залей. Погодка такая, не приведи господи заглохнуть на этом холоде. А форс-мажорный чемоданчик там собран. Ты знаешь, где он.

Никаких тебе там наводящих вопросов и требований объяснений. Па Джек — это па Джек. Спасибо, Господи, за него и за ма и за то, что я однажды попался им на глаза.

— Спасибо, па.

— Куда подогнать-то?

— Да я сам заеду.

— Мне не сложно, сынок.

— Ну тогда к аэропорту Ньюарк, можешь?

— Через сорок минут жди.

На заднем фоне раздался звонкий мамин голос: «Передавай Кевину привет! И пусть обнимет и поцелует от меня ту славную девочку Мари!»

Обязательно, ма Линда. Спасибо за напутствие. И поцелую, и обниму. Так обниму, что у «славной» девочки ребра затрещат.

Как только мы выехали за город, погода, будто ей дали отмашку, совсем разошлась — снег повалил огромными хлопьями, заставляя дворники мотыляться по лобовому, как при интенсивном ливне. Резко упала видимость, следить за дорогой стало ой как непросто.

Но, надо признать честно, сложность создавал не столько снег, сколько уютно свернувшаяся на переднем сидении рыжая… кошка, блин. Не, ну правда, лапки свои розовые под себя поджала, нахохлилась, кудельки рыжие распушила, нос в воротник пальтишки засунула — чисто кошка, что заскочила с мороза погреться у батареи. Пригрелась и уснула. И сопит. Или мурлычет сквозь сон. Так и тянется рука почесать за ушком, под шейкой, разложить на коленках и почухать беззащитное розовое пузико.

Так!

Стопэ!

Куда-то не туда твои зоофильные фантазии зарулили.

На дорогу смотри, придурок озабоченный!

Дорога, даже такая непростая — заснеженная, без разметки, с высокими, наметенными буквально за несколько часов снежными завалами на обочинах — некоторым образом умиротворяла, вынуждая максимально сосредоточить на ней все внимание. Окружающий пейзаж давно скрыла темнота, и только лучи фар выхватывали смутные силуэты деревьев на обочине.

Да. Давненько я не выезжал из дома так далеко, да за рулем.

Нет, я не боялся дороги. Я, в отличие от большинства мужиков, не считаю себя лучшим в мире водителем, наверняка где-то есть и получше. Но уж заглохнуть на дороге и не справиться с проблемой собственными силами я точно не боюсь. Да и с чего бы мне на папином Пигги заглохнуть…

Черт!

Дебила кусок!

Па ведь сказал заправиться и канистры залить! Твою ж…

А все кошка эта!

Отвлекла своими постанываниями во сне.

Когда она первый раз что-то пробормотала, я даже переспросил, думал, она ко мне обращается. Потом смотрю — нет, глаза закрыты, только губы шевелятся.

И так мне вдруг любопытно стало — что человек может говорить во сне? Вру. Не просто человек, а именно эта заноза и язва. Наклонился поближе, прислушался.

На свою голову.

— Обожаю.

Так четко, будто и правда говорит с кем-то.

Вот кого, спрашивается, она так обожает, что даже во сне с ним разговаривает, а? Дизеля, что ли? Или Фартинга[10] этого, переговорщика, млин?

Разбудить и потребовать ответа?

Показался знак, сообщающий о том, что через пять миль последняя на нашем пути заправка и кафешка. Надо же залить бак, а то не доедем до места.

— Хочу тебя, — прозвучало тихо, но отчетливо, и моя ступня сама нажала на тормоз.

Черт!

Со свистом втянув сквозь зубы воздух, позволил себе крохотную слабость — глубоко вдохнул ее неповторимый пьянящий, кружащий голову аромат свежести, от которого мозг будто вырубило на долю мгновения. И за это время, выпавшее из сознания, мой рот самовольно припал к ее нежной шее, доверчиво открытой его жадному прикосновению. А неподконтрольный язык вдруг взял и ляпнул в самое ушко:

— Дурею с твоего запаха.

Блядь! Да что же я творю!

Я шарахнулся обратно, как ужаленный, яростно стирая с губ ее медовый пряный вкус. На фиг, на фиг! Ты, братец, даже думать не смей в эту сторону! Никакой, мать его, сладости-пряности! А ты, вояка парадный, быстро сдувайся и принимай должный вид и размер, а то мы на хер никуда не доедем!

Так! Что мы вообще тут делаем и почему стоим? А ну вперед-вперед!

Заправиться и пожрать!

— Господи, Мари, малыш, я от твоего аромата просто дурею! — шепчут самые противозаконно прекрасные губы в мою кожу за ухом.

Саваж со стоном выдыхает в мои волосы, и я вся, от макушки до пяток, превращаюсь в какую-то резину на жуткой жаре. Почти растекаюсь жидкостью, липну к его умопомрачительно твердому телу — не оторвешь, оборачиваюсь цепким конечностями, не желающая никогда их разжимать. Не просто вдыхаю его запах — упиваюсь им самим, наполняясь невозможным счастьем через край, как готовая выстрелить пробкой бутылка шампанского, которую нещадно встряхивают.

— Я тоже обожаю, как ты пахнешь, — делаю новый глубочайший вдох и трусь о его колючую щеку своей, подобно долго скучавшей по ласке кошке. — Обожаю, как ты ощущаешься.

— Где ты хочешь ощутить меня, детка? — порочно мурлычет Саваж, властно запрокидывая мне голову, и коварно дразнит обещанием своего уносящего в неизведанные дали мою крышу поцелуя.

— Везде, я хочу тебя везде! — едва дыша бормочу и тянусь за своей наградой — его ртом, умирая от жажды.

— Моя маленькая рыжая жадинка, — довольно посмеивается он, оглаживая всю по бокам большими ладонями и осыпая покорно подставленную шею поцелуями.

— Твоя… — соглашаюсь без малейшего сомнения, цепляясь за него еще крепче, прижимаясь сильнее, хотя куда уж. — Хочу быть твоей. Хочу тебя!

— Ну так я же у тебя есть, глупенькая. Я тоже твой весь!

Меня будто подкинуло, вышвыривая из мира грез, которым не бывать… никогда. Зыркнула на Саважа, невозмутимо крутившего баранку и смотревшего только на дорогу, и торопливо отвернулась к окну. Я же не стонала во сне, нет? И не болтала чего не надо? Слюни хоть не пускала?

Незаметно провела по губам и щекам ладонью. Вроде нет никакого криминала. Да и мистер Злое хамло не упустил бы возможности по мне пройтись, сделай я что-то эдакое. По гроб жизни бы стебался надо мной.

Как меня угораздило уснуть рядом с ним? Кто так делает? Берет и отрубается рядом с врагом. С врагом, который к тому же в этот момент отвечает за то, чтобы нас обоих не угробить на этой заснеженной дороге при видимости, стремящейся чуть ли не к нулю. Спать можно только рядом с тем, кому доверяешь. Предположительно. До этого единственные существа противоположного пола, с которыми я дрыхла в одном помещении, были мои младшие братья. И, на минуточку, тогда они только перестали носить подгузники.

— Кончай сопеть на весь салон, — буркнул мистер Понятия-не-имею-что-такое-дружелюбность.

Эх, а во сне твой голос мне куда как больше нравился. Ты мне весь во сне нравился, но реальность сурова ко мне.

— Я не соплю. Никогда.

— Я еще пока что не оглох.

— Лучше бы ты онемел, — прошептала еле слышно себе под нос. Наяву особенно.

— А, то есть голос мой тебя тоже не устраивает? — зарычала «зверюга дикая, обыкновенная», резко свернув с трассы к забегаловке с заправкой. — Интересно, во мне хоть что-то есть хорошее, по-твоему, или все исключительно Дизелю перепало?

Есть, конечно, но только в пространстве моих фантазий, никакой почвы под собой в действительности не имеющих.

— И при чем тут опять Рон?

— Не при чем! Вылезай давай, надо поесть и заправиться. Дальше черт-те сколько впереди ни заправок, ни кафешек.

Распахнув дверь в машине, я тут же получила целой охапкой снега в лицо от резкого ветра и не сдержала раздраженный выдох, потому как выпрыгивать мне предлагалось прямиком в сугроб. Полные угги снега обеспечены.

— Я не проголодалась, — буркнула, усаживаясь обратно.

Саваж зыркнул на меня злобно и шарахнул своей дверью, оставляя меня в одиночестве, но только для того, чтобы через пару секунд распахнуть мою.

— Ты чег… — только и успела я спросить, перед тем как испуганно взвизгнуть, потому как этот беспардонный нахал сдернул меня с сиденья и, как куль с мукой, закинул на плечо. Опять!

Саваж зашагал к закусочной, бормоча что-то про «твою мать» и «на мою голову».

— Мистер Доэрти, мы, кажется, уже обсуждали вопрос с тасканием своего директора! Или у вас проблемы с памятью?

— Нет у меня никаких проблем. И вы, мисс Дюпре, являетесь в данный момент моим ассистентом, если вы об этом помните. А про таскание ассистентов в нашем договоре, которому все равно конец по вашей же вине, ни хрена не упоминалось.

Он поставил меня на ноги, без всяких церемоний развернул ко входу и впихнул внутрь.

— И в чем же конкретно состоит моя вина в уничтожении псевдоперемирия, которого, на мой взгляд, никогда и не бывало, мистер Доэрти? — плюхнувшись на стул за крайним столиком, уточнила я.

— Вот! В том и состоит! — поднял он вверх указательный палец, усаживая свою явно переоцененную задницу напротив.

Ладно, задница что надо, выше всяких похвал, но вот беда — приделана она к на редкость рафинированному засранцу. Не повезло же нам с ней.

— А более внятно? — язвительно процедила я.

— Привет, ребятки! — над нашим столом остановилась полная, но очень миловидная официантка средних лет. — Проголодались? Заказывать что будете?

— Да! Блинчики! — вышло у нас с Саважем хором, и женщина с надписью на бейдже «Симона» понимающе прищурилась и закивала.

— Молодожены, небось? Сейчас я вам кофейку плесну, и мигом вас накормим.

Она ушла, а Саваж подался вперед, явно собираясь продолжить с того же места.

— Мы договорились вести себя как профи, а ты только тем и занималась, что доставала меня!

— Да-а-а? — саркастично протянула я. — И чем же это, позвольте полюбопытствовать, мистер Доэрти?

— Да вот этим вот самым, к примеру «ми-и-истер До-о-оэрти», — пискляво передразнил он, зло сверкая глазами. — Рик у тебя, значит, Рик, Рауль — Рауль, Дизель — Ронан или тот же Дизель, Ронни — тоже Ронни. И только я, видишь ли, ми-и-истер До-о-оэрти.

Э-э-э, это что сейчас такое я слышу?

— То есть называй я тебя Саваж или Кевин, этой претензии не было бы? — сощурилась я.

— Этой не было бы! — буркнул он, почему-то пряча глаза.

— А какие были бы? — деловито уточнила я и даже похлопала рукой по карманам куртки в надежде отыскать там ручку.

— Ну вот, голубки, ваш кофеек. — Симона аккуратно поставила перед нами две огромные кружки и ловко налила темную бурду из кофейника. — А блинчики скоро будут. Вы пока грейтесь. Жуть, что творится на улице, холодрыга-то какая! Давненько мы такого снега тут не видели. Ну все, все, мешать не буду. Вижу же, что вам не терпится помиловаться, — лукаво подмигнула она, разворачиваясь в сторону барной стойки.

— Симона, подождите секундочку. Простите, у вас тут ручки или карандаша какого-нибудь нет случайно? — торопливо спросила я ее.

— Да нате, вот. А писать на чем надо? — Увидев мой кивок, она оторвала пару листиков из блокнота, в который записывала заказы, и, плавно покачивая шикарными бедрами, ушла на кухню.

— Зачем тебе бумага и ручка? — недоверчиво спросил собеседник, пригубив черный как деготь напиток. И закашлялся.

Постучать его по спинке? Или сразу по голове?

— Ну и крепкое же пойло они тут варят, — отдышавшись, уважительно заметил Саваж. — Так что, что писать-то вздумала?

— Да вот, хочу записать перечень твоих претензий и потребовать твою подпись под ними. Чтобы, когда ты начнешь придираться в следующий раз, было чем помахать у тебя перед носом, — ответила я, расправляя листок. — Итак, требование первое: не называть тебя мистером Доэрти и использовать имя Кевин и кличку Саваж. Что еще?

— Можешь называть меня повелителем и господином.

Что? Это что такое мне сейчас послышалось? Я даже пальцем в ухе покрутила.

— А рожа не треснет, ми… Кевин, по кличке Саваж? — прошипела я, наклонившись над столом.

— Вот об этом я и говорю, — невозмутимо прихлебнул кофе повелитель железок и господин проводочков.

— О чем?

— О том, что от меня ты даже невинную шутку воспринимаешь как оскорбление и нападки на тебя.

— Да я с тобой серьезно пытаюсь поговорить, а ты только и делаешь, что выводишь меня из себя. Ты выводишь меня! А не я тебя!

— Чем же это? Хвалю задницу Алеены в твоем присутствии? Обсуждаю ее, как что-то само собой разумеющееся, с Ронни? Или воркую с кем-то из обслуживающего персонала? Может, подкатываю к твоим подружкам и сестрам?

— Да что ты все выдумываешь? — Я даже прихлопнула ладошками по столу от злости.

— Вот ваши блинчики, голубочки. И сиропик кленовый. Свеженький, этого года. Сами делаем. Попробуйте! С нашими блинчиками, да наш сироп — просто объедение. Сладкий, как сама любовь! Кушайте, птички мои, — Симона, поставив на стол две огромные порции блинчиков и стеклянный графин с прозрачным, как янтарь, ароматным кленовым сиропом, одарила нас широкой дружелюбной улыбкой. — Вы бы, может, остались переночевать тут? У нас не мотель, конечно, но такой милой парочке молодоженов, попавших в снежную метель, я местечко найду. Там даже кровать широкая — поместитесь. Подумайте. Я недорого возьму.

— Нет, спасибо.

— Ни в коем случае!

— Ну смотрите, как знаете. И ведь сразу видно, что молодожены. Даже говорите одно и то же хором, — снова хохотнула официантка и почему-то погрозила нам пальцем. — Ну все, все, ухожу. Милуйтесь дальше.

Еще несколько секунд Кевин сверлил меня взглядом, но затем его ноздри дрогнули и он опустил глаза на стоящую перед ним тарелку, исходящую сытным духом свежепожаренных блинчиков.

— Ешь давай, потом договорим, — и первым вонзил вилку в блинчик, не забыв перед этим обильно полить его сиропом.

Глядя на стремительно пустеющий графин, я в очередной раз мысленно фыркнула. Не, ну такой взрослый детина, а сладкое любит, как ребенок. Мои братцы тоже вечно перетягивали банку с кленовым сиропом, пока однажды не разбили ее. А после, размазывая слезы и сопли, оттирали от сладких следов кухню. И с тех пор я завела привычку наливать им сироп прямо на блинчики, а банку прятать в самый высокий шкаф.

— Ничего не слипнется? — ехидно спросила я, заметив руку Саважа на графинчике.

— Тебе жалко? — он дернул бровью.

— Сиропа мне не жалко. А вот толстеть тебе никак нельзя, пока рекламу не отработаешь.

— А может, я хочу немного поправиться, — вдруг выдал он.

— Зачем это? — Я так удивилась, что даже не донесла вилку до рта.

— Ну как-же, чтобы моя задница, наконец, стала похожа на задницу Дизеля. Она ведь тебе нравится больше моей?

Круглыми глазами я уставилась на жующего Кевина. А при чем тут я? О чем и не преминула тут же спросить:

— А тебе прямо так важно именно мое мнение?

— А как же? Если такому строгому ценителю красоты мужских задниц, как ты, с учетом твоей длительной практики художественного агента Алеены, больше нравится толстая жопа Дизеля, значит, мне надо соответствовать, — криво ухмыльнулся будущая звезда глянцевых журналов.

— Нормальная у тебя задница, не хуже, чем у Дизеля, — покраснев и смутившись, я напихала полный рот блинчиков, чтобы хоть на какое-то время быть свободной от необходимости продолжать этот дурацкий разговор, давно уже вышедший за рамки дипломатичной беседы ни о чем за обеденным столом.

— Не хуже?

Похоже, и этот мой ответ не устроил мистера Я-никогда-не-бываю-доволен, и он, злобно зыркнув на меня, принялся уничтожать свою порцию, как будто несчастные блинчики были его личными врагами. А я, как последняя дура, боролась с тем, что мои глаза так и прилипали к его подбородку и кистям, отслеживая каждое движение.

Да как же бороться с этой напастью завораживающей? Пожалуйста, светила нашей медицины, изобретите уже для этого какое-нибудь чудодейственное средство. Обещаю, я буду первой в группе его тестирующих добровольцев.

Колокольчик над входной дверью звякнул, впуская сквозняк и кучу снежинок, и внутрь ввалилась парочка самых настоящих байкеров. Бородатых, совсем не стройняшек, с черепами и прочей устрашающей фигней, вышитой на куртках. Я даже жевать перестала, зависая и вопрошая себя, до какой же степени нужно быть чокнутыми, чтобы попереться в такую природную вакханалию на мотоцикле. Они вообще из ума выжили?

От этих мыслей и наблюдения, как охлопывали себя эти наверняка дико замерзшие парни, меня отвлек визгливый звук, что издали ножки стула Саважа, когда он подорвался, как укушенный в то самое место, коим ему предстоит работать.

— Поехали! — рявкнул он, бросая на стол деньги.

— Я еще не закончила.

— Закончила!

— Что опять-то не так? — Я тоже поднялась, уставившись на него «как же ты меня достал взглядом».

— То же, что и всегда! Кое-кто ведет себя… На выход, короче!

Сцену при свидетелях этому психую-на пустом-месте засранцу я устраивать не собиралась, но как только выйдем, скажу все, что думаю!

— Как это я себя веду?

— Пялишься на каждого встречного кобеля, как будто к нему примериваешься, вот как!

— То есть смотреть на людей и сочувствовать тому, насколько они наверняка замерзли, — это примериваться? И что, черт возьми, значит это твое «примериваться»?

— Они замерзли, потому что тупые придурки.

— Да у тебя все вокруг тупые придурки и бесящие идиоты! А на себя-то ты не хочешь взглянуть повнимательней?

— С какой стати?

— С такой, что открою тебе страшную тайну: не бывает, что весь мир вокруг сделан из дерьма, а ты один такой в белом и без запаха. Скорее всего, все обстоит как раз с точностью до наоборот!

— А-а-а, толкуешь, что это я полон дерьма?

— Вывод очевиден!

— Да плевал я на твои выводы!

И, не церемонясь, он взвалил меня на плечо под офигевшими взглядами отогревающихся байкеров и подмигивание официантки и транспортировал обратно в машину.

Смотреть на губы Мари, блестящие от сладкого сиропа, было жарко. Да, именно жарко. Потому что другого слова для описания того, что творилось под одеждой, в моем словаре не находилось.

И еще эта официантка (как ее там, Фиона?) прицепилась со своими «молодоженами», «голубками» и широкой кроватью.

А у меня после постанываний в машине и этих сочных, красных с морозца и испачканных в кленовой сладости губ и так-то в голове помутилось дальше некуда. Как будто нырнул в горячую «отработку» и глаза в ней открыл — вязко и темно. Да еще и жарко.

И задница моя, кстати, ничуть не хуже, чем у братца. А раз не хуже, значит что? Правильно! Значит лучше! Точка!

Только вот с хера ли она принялась пялиться на примороженных идиотов, попершихся на байках в такую погоду? Раз моя задница лучше, то пусть и глазела бы на нее. Мне, между прочим, даже и не жалко. И если я перекину через плечо, то у нее просто не будет выбора, кроме как смотреть туда, куда надо! Заодно и помолчит немного.

Вскинувшихся было при виде картины умыкания прекрасной девы обледенелых дуралеев успокоила официантка игривым:

— Молодожены. Милуются. Ну такие голубки!

Угу, голубки. Скорее, пес и рыжая дикая кошка с острым язычком, что царапает не хуже коготков. Хотя могла бы применить другим способом. Тем, что снится мне, мать его, уже который — второй? — месяц ежедневно!

Кошка на плече завозилась, то ли пытаясь сползти, то ли облапать меня просто ради обоюдного удовольствия. Первое я тебе, дорогуша, позволить никак не могу. Еще не хватало, чтобы ты в свои смехотворные розовые лапки снега начерпала. А вот второе — пожалуйста, лапай сколько хочешь.

Одна проблема. Но весьма ощутимая. Ее собственная пятая точка при этом ерзала прямо перед моими глазами. Хорошо, что машина стоит недалеко, а то не выдержал бы и…

Вот укусил бы заразу!

— Ай! Ты что? Сдурел совсем?

— А что такое?

— Больно же!

— Брехня! Я даже не прикусил!

— Ты с ума сошел! Ты укусил меня за задницу?!

— И укушу еще раз, если продолжишь дергаться. Лежи смирно, пока не сгрузил в машину.

— Да я тебя сейчас!..

— Что?

— А вот что! — И она, зараза такая, задрала мою куртку и впилась зубами куда достала.

А мне как под колени кто врезал крепким таким, окованным железом носком сапога, да так, что встал у меня намертво. Чуть вместе с ней в снег не повалился, подминая под себя, и там сгори оно уже все. От ощущения ее зубов, столько раз дразнивших, пытавших, одаривающих болью и сладостью в моих снах-наваждениях, от мимолетного прикосновения губ, от влаги на коже, тут же оставившей холодный ожог на ветру, скрутило таким желанием, что я за малым не взвыл одуревшим от похоти котярой по весне. За что там умудрилась уцепится моя уже издохшая почти выдержка, не позволив мне сотворить нечто непотребное, хер его знает. Хотя как раз он и не знал — он дергался за молнией штанов, долбясь сквозь джинсу, и если бы обладал своим голосом, то все вокруг услышали бы его громогласное «Да-а-а-й!».

То, что я еще и доковылял чуть не враскорячку до машины, — чудо и подвиг с моей стороны. Господи, всю жизнь был неверующим засранцем, но дай мне сейчас сил не сотворить такого, за что потом прослыву реально дикарем и зверюгой неотесанной, ибо своих сил на это не осталось. Что же ты творишь, фурия рыжая? На что толкаешь?

— Ты молишься там, что ли?

— А как же! Столкнувшись с нечистью, так люди и поступают!

— Молитвы тебя уже не спасут, бу-га-га! — страшным голосом провыла гадкая суккубина.

А то я, бля, еще в этом сомневаюсь. Меня теперь спасет только твое внезапное исчезновение с моего радара. Может быть. Наверное. Не уверен.

Твою мать, где эти самые ворующие людей инопланетяне, о которых столько толкуют всякие психи в ток-шоу, когда они так нужны? Утащите к хренам эту кудлатую катастрофу. А лучше меня! И память сотрите. Месяца за два эдак последних.

Я не буду ее лапать за задницу! Вот не буду! Но, зараза, как же ее на место-то посадишь, если хоть чуть-чуть… самую малость…

— Ты охамел совсем? — заверещала Мари, но я уже плюхнул тело на сидение и захлопнул дверцу перед разъяренным лицом. И, стремительно обходя машину, стиснул кулаки, удерживая офигенное ощущение девичьей плоти, испытанное только что.

Я ведь ее трахну. Тут уже без вариантов. Или так, или совсем дураком стану. Это неизбежно случится — событие из разряда чертовых ураганов или извержения вулкана. Их не предотвратить и не остановить, размахивая на пути запрещающими плакатами.

Дорога пошла в гору, тяжеловатый дом на колесах натужно ворчал, но пер уверенно, а я, сжав зубы, пялился вперед, запрещая себе даже краем глаза коситься на сопящую недовольно спутницу.

Миль через десять движок неровно затарахтел, Пигги задергался, а меня тут же кинуло как в ледяную прорубь.

Я! Такой! Идиот!!!

— Что случилось? — встрепенулась Мари.

От предчувствия, как же она меня сейчас начнет рвать в лохмотья и, главное, будет со всех сторон права, у меня аж яйца втянулись внутрь, как на реально обжигающем холоде.

— Саваж, мы сломались? — еще тревожнее переспросила она, когда мотор затроил и стал глохнуть.

Не мы.

Башка моя сломалась.

С того момента, как ты, кошатина рыжая, мне дорогу перебежала в принципе и сегодня в частности. Как, вот КАК я мог забыть про горючее, а? Да со мной такого отродясь не бывало! Заботиться о технике и все предусмотреть — это же, то, что па Джек нам привил, на подкорку записал.

— Не сломались, — процедил я и решил уж разом класть голову на плаху: — Я забыл заправиться.

Ну, понесла-а-ась! Ожидая вопля рыжей баньши, я втянул голову в плечи, но в салоне царила тишина.

— Нужно связаться со спасателями, — вместо того чтобы орать на меня до крови из ушей, Мари достала свой телефон и начала в нем ковыряться.

— До утра вряд ли кто-то к нам приедет. Снегопад усилился, — я кивнул на почти сплошную белую стену в свете фар, все еще ежась от осознания собственной бестолковости.

Вот до чего доводят бабы эти! Если у тебя смесь гормонов и спермы вместо мозгов, то ты один сплошной ходячий косяк (или стояк, что без разницы), а не человек разумный. Хомо членомдумающий, бля. Давай, шевелись теперь, мужик, исправляй.

— Так, ты иди в жилую часть Пигги, — распорядился я, напяливая шапку. — Там есть газовая печка, можно делать чай и греться, и еще одеяла. Ложись, укройся…

— Ты куда это намылился?

А вот теперь у кого-то голосок-то прорезался.

— Возьму две канистры, вернусь на заправку…

— Ты сдурел? Десять миль в такую погоду?

— Наверняка будет попутка.

— Да неужели? Считаешь, тут какая-то повышенная концентрация ненормальных на квадратную милю площади и они так и катаются в снежный буран туда-сюда?

Нет, в данной конкретной машине запредельная концентрация тебя, отрава ты рыжая для моей совести и здравомыслия. Какого черта ты не выносишь мне мозг из-за того, что я тупая раззява? Я бы обвинил тебя в чем-нибудь в ответ, поругались, и хоть немного было бы легче перенести понимание, что мы заперты наедине.

— Мари, люди до Южного полюса доходили, а тут десять миль.

Обратно с двумя канистрами в клешнях будет то еще веселье, но опять же, лучше так, чем эти клешни полезут… куда не надо. А они полезут!

— Никуда ты не пойдешь!

— И кто мне запретит?

— Я.

— Ага, запрещай, — фыркнул, собираясь распахнуть дверь, но тут эта засранка схватилась за ручку на своей. — Ты чего удумала?

— Я иду с тобой.

— Да хрен ты угадала! И носа чтобы не высовывала!

— И кто это мне запрещает?

— Я!!

Ответом было такое же фырканье, каким наградил ее я. Еще и бровь свою огненную вздернула, будто подначивая меня. Ох нарвешься ты!

— Я здесь одна не останусь.

— И почему же?

— Потому что… э-э-эм-м-м-м… не хочу, чтобы меня спер йети.

Кто?!

— Да если какой-то мохнатый бедолага на тебя позарится, то и суток не проживет — самоубьется или обратно приволочет, еще и самородков золотых с твой вес подкинет, лишь бы назад забрали!

— Не сработает, — ухмыльнулась она, деловито застегивая свое кургузое пальтишко.

— Что не сработает?

— Не выйдет у тебя меня обидеть, чтобы только я разозлилась и с тобой не пошла. Я этот фокус знаю от и до. Вырасти с семью братьями — это тебе не шутка.

— У тебя семь братьев? Серьезно? — Как будто это сейчас важно. То есть важно, еще как, ведь мне внезапно подумалось, что я ничего о ней толком и не знаю, но сейчас-то я судорожно соображал, как от нее отвязаться. — То-то я и гляжу, что ты вся такая дерзкая и языкатая. Небось всех в своей школе кошмарила, с такой-то подпиской за спиной. Принцессой балованой ходила, да?

Наша Юпик точно ходила. Не то чтобы она имела склонность кого-то обижать, но все знали, что не приведи бог тронуть ее. Зато теперь вот… Ладно, Юпик и то, что с ней творится, — это отдельная тема для детального разбирательства позже.

— В походы я с ними ходила, наравне с пацанами, — хмыкнула кучерявая прилипала. — Так что пробежкой в десять миль меня не испугаешь.

Да ни за что на свете не позволю тебе попереться, даже если бы ты сейчас сбросила свое пальтишко и под ним оказался бы костюмчик Чудо-женщины. Облегающий такой каждый изгиб, как вторая кожа, позволяющий увидеть практически все. Вот где у таких одежек, кстати, застежка? Как они снимаются вообще? Да твою же мать!

— То есть если я иду, то и ты тоже? — скрипнув зубами от мгновенной тянущей тяжести в паху, уточнил я.

— Да, — вздернула нос Мари, не соображая, под чем только что подписалась.

— Без вариантов?

— Точно. — Шарах! Под подписью еще и печать.

Я вдохнул раз, другой, позволяя себе осознать наше положение. Одни, на заснеженной дороге, спасатели хорошо бы к обеду к нам добрались. Все, чем можем обогреться, — чай, вискарь и тепло тел друг друга. Обнаженные, разгоряченные, без остановки двигающиеся тела…

Ощущение загнанности и обреченности стремительно переродилось в предвкушение, я мысленно коварно оскалился, загоняя куда подальше последние истошно пищащие сомнения и давая свободу внутреннему похотливому засранцу.

Ну что же, ты сама напросилась, упрямая моя мучительница наяву и во сне. Обещаю, холода ты даже не заметишь, даже если ночью ураганом снесет у фургона крышу, потому что моя собственная сейчас, медленно набирая обороты, уносится в даль.

— Идем, чаю попьем, — и не только, — и будем устраиваться на ночь. Вдвоем под одеялами точно не замерзнем.

— Вдвоем? — пискнула мисс Я-сама-загнала-себя-в-ловушку.

— Ага, вдруг мороз прикрутит — лучше подстраховаться.

— Тебе капнуть? — продемонстрировал я маленькую бутылочку вискаря, как только поставил две парующие кружки на столик в кухонной зоне.

Карие глаза Мари распахнулись, и губы дрогнули, приоткрываясь, отчего одноглазый придурок в штанах задергался, а я впервые не пожелал ему немедленно сдохнуть, позволяя себе просто любоваться сидящей напротив девушкой. Вот сейчас она пошлет меня, она ведь не «из таких», кто просто позволит подпоить и соблазнить себя. Но даже если и так, просто немного побыть не тем, кто себя постоянно одергивает, как непослушную дворовую псину, что так и лезет в роскошный дом через парадный вход, на самом деле кайф.

Хотеть и не запрещать себе.

Когда такое в последний раз у меня было?

— Капай! — неожиданно согласилась рыжая демоница соблазна, и моя рука дрогнула, плеснув больше, чем даже планировал.

«Как насчет элементарной порядочности, Саваж? Разве не нужно девушку честно предупредить о тотальной нечистоте твоих помыслов и намерений?» — вякнуло некое подобие совести с правого плеча.

«Эй, заткнись! Я ее не насиловать собираюсь. Захочет — откажется».

«Только кто же ей даст этого захотеть!» — язвительно влезли с левого. «Давай, мой мальчик, вспоминай, почему девчонки в старшей школе готовы были запрыгнуть на тебя, только подмигни».

— Допила? Ну пошли тогда гнездо строить.

Мне не было холодно. Вот ни капельки пока. Наоборот, в тесном кухонном закутке, с приглушенным освещением, со снежной бурей за темными окнами мне было жарко, как в парной. И не горячий чай с приличной дозой алкоголя был тому причиной. Чертов сидящий напротив Саваж куда как горячее обжигающего кипятка. С того момента, как я уперлась и не пустила его в буран за бензином, в нем что-то изменилось. Ладно, мне не пятнадцать и я девственница, а не наивная дурочка, чтобы не понимать, что именно. Этот голодный блеск в его вечно прищуренных обычно в гневе глазах и обволакивающая хриплая бархатистость голоса вместо рявканья или рычания могли означать только одно: у мистера Не-называй-меня-по-фамилии произошел очередной всплеск его биполярности (или что там с ним творится) и меня будут соблазнять.

Торопливо наговаривая голосовые сообщения Ронни и агенту принимающей нас стороны рекламщиков, я едва могла сосредоточиться на словах, ибо помыслы мои метались совсем по иным просторам.

Боюсь ли я? Нисколько. Смущена ли? Если и да, то волны сокрушительного жара, что мечутся по мне каждый раз, когда колени Саважа задевают мои под столом случайно или нарочно и он гулко сглатывает, зыркая на мои губы, выжигают мою стыдливость без остатка. Злюсь ли я на него за тот облом и истерику в моей каморке? Да, несомненно. Собираюсь ли позволить ему добраться до меня? Похоже, да.

А как же гордость? Как мое собственное решение искоренить болезненное увлечение этим ни разу не достойным подобного засранцем? Я что, собираюсь отдать свою невинность тому, кто вот вообще этого не заслуживает, ни капельки не оценит?

Ну а, с другой стороны, разве это не мое и только мое право — делать с чертовой девственностью и с телом в принципе что пожелаю? Я человек самостоятельный, современная женщина, по своей воле выбирающая, как поступать в той или иной ситуации, а не приз, который должен кто-то заслужить, и не предмет искусства, чтобы меня оценивать. Так что это я выбираю поддаться искушению. Я активный участник, а не жертва. Что будет потом? Зная уже характер Саважа — да что угодно.

Надеюсь ли я на что-то? А как же! Ну не бывает девушек, которые и правда не надеются на чудо после близости. Что бы ни говорили и как бы ни притворялись.

Что со мной будет, когда, скорее всего, мои надежды развеются, как дым? Очень рассчитываю на то, что тогда вместе с ними растает без следа и это нерушимое заклятье очарования Кевином. Но думаю ли я настолько далеко прямо сейчас? Не-а. Сейчас я пойду выяснять, что же в тебе такого, несносный ты мистер Доэрти, что жизни мне не дает нормальной все эти недели.

— Допила? Ну пошли гнездо строить. — Интересно, он хоть осознает, как выдает себя этими взглядами-прикосновениями и трепетанием ноздрей от участившегося дыхания?

Хотя сама-то я выгляжу сто процентов не лучше. Щеки полыхают, к коже как слабый ток подведен, сердце безобразничает, то пускаясь вскачь, то замирая, в голове одновременно и легко, и пусто от виски, и при этом там, на периферии сознания, мыслей миллион и одна.

— Идем. — Ну старт я взяла, конечно, решительно.

Только, дойдя до спального места, забуксовала, увязнув в неожиданном водовороте неловкости. Ну вот сняла я пальто и угги, а дальше-то что? Залезать под одеяла прямо так или сразу… Что сразу-то? Догола разденешься, Мари, упадешь на спину и томно простонешь: «Возьми меня скорее?»

Фу-у-у, пошлятина какая!

Вот поэтому все обзаводятся таким опытом еще в подростковом возрасте на безбашенных вечеринках. Хапнешь пива, потанцуешь, нашли укромный уголок и опа! — все произошло само собой.

Но попробуй провернуть такое, имея багаж из семерых братьев, пятеро из которых старше и точно знают, «чего хотят от их сестренки эти похотливые ублюдки-ровесники».

— Решила ночевать стоя? — хмыкнув, спросил Кевин, сбрасывая куртку и откинув одеяла. — Ныряй давай. Девушки вперед!

Вперед так вперед. Рыбкой я скользнула к стенке, заныривая под стеганный текстиль, слабо пахнущий лавандовым ополаскивателем.

— Свет выключить? — хрипло поинтересовался Саваж, теперь сам топчась на месте.

— Как хочешь, — пискнула я, укрываясь до подбородка.

— Как хочу… — повторил он, кашлянул, как подавившись, и клацнул рубильником, погрузив салон в полную темноту.

Я затаила дыхание, слушая шуршание ткани. Звуки во тьме чудились оглушительными и дергали за мои нервы, как за натянутые струны. Вот стукнул об пол один его тяжелый ботинок. Другой. Снова шуршание. Он же уже снял куртку… что снимает сейчас? Ой, божечки! Скосив глаза, я сумела различить во мраке светлое пятно. Он в белой футболке? Или уже по пояс голый? На долю секунды чуть не струсила и не вскочила.

Саваж вытянулся рядом на спине, сохранив между нами дистанцию, и это было сродни пытке. Его запах накрыл меня куда плотнее самих одеял, тепло такое близкое, но недоступное практически жгло всю кожу справа от плеча и ступней. Ни словечка, только два дыхания. Ни единого движения. Ладно, я-то понятно отчего обмерла, но он-то что? Передумал? Или в принципе ничего такого делать и не собирался, а я себе надумала? Или не знает, с чего начать? Эй, парни должны это знать, у них же это на уровне инстинктов… Наверное.

— Я забыл сказать… — От внезапно зазвучавшего его голоса я чуть не взвилась с места. — Можно воду подогреть… ну, если ты умыться хочешь… или даже душ принять… газ есть, и еще не очень остыло все.

Кевин дернулся с места, и я автоматически ухватила его за руку, удерживая. Вообще не нарочно.

— Не надо!

Мы опять застыли, вот только моя ладонь так и осталась там же, где и была — поверх его, большой, горячей, с грубыми набитыми костяшками. И убрать ее мне не хватало смелости. Да и Саваж наш контакт прерывать не собирался. Спустя минуту… (или сто) неподвижности его большой палец погладил кончики моих, осторожно, как подкрадываясь, и замер, а у меня перед глазами замельтишили разноцветные светящиеся точки-мухи. Вот оно? Уже началось?

Да, я не совсем уж дикая и ходила на свидания. Ужин, прогулки, даже поцелуи перед дверью на прощание, вызывающие тепло в определенных местах. Иногда любопытство, что было бы, пойди мы дальше. Но оно никогда не было достаточно сильным, чтобы решиться. А вот эти едва заметные, почти призрачные поглаживания заставляли мой разум замутиться, грудь заныть и напрячься, так и тянуло сжать бедра плотнее или сменить положение… да хоть что-то сделать. И я сделала. Взяла и просунула свою ладонь под конечность Кевина, перевернув и открыв ту. Он резко вдохнул, поворачиваясь ко мне разом всем телом.

— Тебе нечего бояться, — прошептал он, приближая свое лицо к моему. — Не в этом смысле. Только скажи, когда остановиться.

Никогда. Как тебе — никогда? Но как же все внутри дрожит и сжимается, вот только понять бы: от страха или от предвкушения.

— Не я была той, кто испугался. — Нет, я не упрекала, не тот момент для этого, просто само сорвалось.

— Извини, — пробормотал Саваж, легонько коснувшись губами моей скулы, одновременно выводя круги на внутренней стороне моего запястья, там, где бился пульс. Невесомые практически прикосновения, но у меня все тело от них в мурашках, а все нервные окончания как будто сбежались именно в эти места, превращая едва заметное в максимально интенсивное, сейсмическим эхом прокатывающееся повсюду. — За слова извини. Это было по-мудацки, но не за то, что отказался. Неправильно было бы тогда.

— А сейчас правильно?

Почему я пищу? Мой голос-предатель выдавал меня с потрохами, но разве это уже важно?

— Сейчас ты не плачешь. — Поднявшись на локте, он поцеловал мою переносицу, под одним глазом, потом под другим, и мои губы заполыхали в ожидании.

Но коварный соблазнитель не удостоил их вниманием, продолжив оставлять мягкие касания на лбу, щеках, подбородке, возле уха. Никаких объятий, прижиманий. Нежное, вкрадчивое искушение вместо яростной атаки. Дикарь и грубиян с бешеным напором мне бы сейчас совсем не помешал — ведь чего доброго моя смелость возьмет и иссякнет в самый неподходящий момент.

— А ты в губы только рыдающих девушек целуешь? — не выдержав, спросила, не стыдясь досады и нетерпения в голосе.

А кто бы утерпел, когда тот самый рот, на который я взглянуть не могу, чтобы не зависнуть позорно, уже столько времени, дразнит такой близостью?

— Ты ведь не знаешь… — сглотнув, просипел Саваж. — Если начну…

Его рваный выдох обжег уголок моего рта, и, не в силах больше терпеть эту муку ожиданием, я приподняла голову, дерзко добиваясь полного контакта. И сразу же понесла кару за это. Язык Саважа потребовал доступа, а сам он разом за единый вдох словно перетек весь на меня, вжав в постель. Не так, что аж дышать нечем, хотя я согласна была сейчас вдыхать его одного, но давая ощутить и благословенную тяжесть, и твердость его «мужского», которое с ликованием готово принять все мягкое и податливое «женское» во мне.

Поцелуй в мгновение ока переродился в поглощение, завоевание, и я ему с радостью покорялась. Отвечала на каждое влажное властное скольжение, следовала за ним, как в головокружительном танце, глотала жадно стоны Кевина, отдавая взамен свои. Вцепилась в его спину сквозь ткань, совершенно уплывая от игры мускулов, когда он стал толкаться между моих непонятно как самовольно раздвинувшихся для него бедер. Ритмичное давление его эрекции в неимоверно чувствительном местечке, горящем огнем, промокшем насквозь, уносило остатки моего разума, сомнений и страхов, оставляя лишь жажду достигнуть пика, что накатывала на меня все мощнее. Волна за волной, ближе-выше, жарче-больше, уже почти.

— Хочешь так? — Саваж оторвался от истерзанных им губ, но я впилась в него крепче, желая его обратно. — Или большего?

Большего! Всего я хочу! Все-все-все, что можешь мне дать, и еще сверху!

— Тш-ш-ш, все будет сейчас, жадинка моя, — гортанно рассмеялся Саваж, и вибрация этого звука прокатилась по мне, как электрический разряд чистейшей сладости, едва не подбросив до того самого предела. Ведь это было все как воплощение моих снов, фантазий в реальность.

И это что — я ему вслух ответила?

Я еще и осознать этого не успела, а уже оказалась лишена свитера, и прохлада добралась до моих сосков сквозь тонкое кружево.

— Как же ты охренительна! — Я была и рада темноте, скрывающей наверняка мое полыхающее лицо, и в то же время мне чуточку не хватало света, чтобы рассмотреть во всех подробностях эмоции приподнявшегося надо мной Кевина. — Хочу твою грудь обнаженной.

— Во… возьми. — Бери все что хочешь, только пусть все это происходит и происходит.

Лифчик исчез таким же мгновенно-волшебным образом, как и свитер до него. Или партнер у меня фокусник, или настройки времени-пространства у меня сбиты начисто.

— Да-а-а, — протянул Кевин, обхватывая мои груди ладонями, как чашами, и слегка сдвигая, и уткнулся в ложбинку лицом. — Пиздец. Спалишь ты меня, Мари. Но по хрен…

Потерся шершавыми щеками, дохнул на правый сосок, и меня подкинуло над постелью, выгибая в спине и лишая зрения. То же самое с левым, и меня окончательно затрясло. Влажное раскаленное потягивание его рта, снова дыхание, умопомрачительное поглаживание пальцев и снова губы…

Это… я… я тут уже заживо горю!

Сделай с этим что-нибудь!

— Сейчас, малыш, сейчас.

Аккуратные и вкрадчивые движения Кевина, что довели меня до ручки, стали рваными, когда он, вскочив, по сути, вытряхнул меня из штанов, сдирая и белье, и я очутилась голышом поперек кровати.

— Ты мне это все еще покажешь, я буду смотреть сколько захочу, — сбивчиво и хрипло протараторил Саваж, будто уговаривая самого себя, и бухнулся на колени, без всякой деликатности закинув мои ноги себе на плечи.

— Я… Ой, не… — рыпнулась я, шокированная, но тут же задохнулась и вскрикнула от сокрушительной интенсивности бесстыдной ласки.

Всякое смущение перестало существовать во вселенной, позвоночник выгнуло, внутри все сокращалось и пылало, и меня несло к вершине со страшной скоростью.

— Никто? Никто раньше? — вскинув голову, Саваж обжег меня каким-то абсолютно диким взглядом, вынуждая зависнуть в одном вздохе от оргазма.

Мучитель! Изверг! О чем он болтает? Зачем?

— Нет! Вернись! — рявкнула, взбесившись, и, вскинувшись, ввинтилась пальцами в его затылок, заставляя вернуться обратно.

Жесткие пальцы впились в мои бедра, а безжалостный рот атаковал уже без малейшей пощады. И я рванула, срывая горло и сотрясаясь, едва не свернув себе шею в финальной судороге ошеломляющего экстаза.

— Вот так… да, вот так, — прошептал Кевин прерывисто, сдвигая еще подрагивающую меня обратно к стене и вытягиваясь рядом.

Укрыл нас одеялом, уложил свою тяжелую ручищу мне на талию, уткнулся носом в волосы и замер.

Погодите-ка… Это что, все?

Да как бы не так!

— Обманщик! — обвинила я, преодолевая истому в теле, развернулась к нему: — Ты обещал все-все!

— Мари… — с явным страданием в тоне проскрипел Саваж. — Лучше бы тебе заснуть.

— Лучше бы тебе снять чертовы штаны! — постановила я и, обалдевая от собственной наглости, сунула руку между нами и сжала его стояк сквозь штаны. — Потому что, хочешь ты или нет, я собираюсь тебя трахнуть!

— Какая… же… ты… зар-р-р-р-раза! — зарычал мистер Я-долбаный-альтруист и, крутанувшись, взбрыкнул бедрами, выгибаясь и одновременно рванув ширинку.

Ну все, теперь я точно нарвалась. Или добилась? Это как посмотреть.

Почему, сука, вот почему ей обязательно нужно быть такой?

Разве все неискушенные девчонки не должны быть робкими, пугливыми и динамить каждого пытающегося добраться до их чертовой вишенки парня? Ну или хотя бы являться эгоистичными стервами, типа «я получила удовольствие, а ты, мужик, давай как-нибудь рукоблудством обойдись»?

Почему именно та, что свернула мне мозги набекрень, другая?

Как там ее Мангуст называет? Драконяша?

В каком месте она няша? Няша бы кончила и успокоилась, позволив мне хоть немного повыделываться и примерить на себя роль щедрого на ласку, но порядочного парня, не стремящегося взять свое, наплевав на совесть. Да, я ложился под эти хреновы одеяла совсем не с ангельскими намерениями. И да, я точно собирался поиметь ее.

Но когда все началось…

Вкус ее кожи, запах волос этот крышесносный, отзывчивость за гранью и то, как Мари вздрагивала, тихонько пискляво ойкая… мой похерестически-похотливый настрой разбился об эту ее проклятую невинную нежность. Улетучился, как и не бывало. Нет, член стоял у меня намертво, от запредельного возбуждения только что дым из ушей не валил, но взять и залезть на нее… блядь, это вдруг почудилось сродни тому, как в храме помочиться. Да и прекрасно я отдавал себе отчет в том, что уже завтра она, возможно, пожалеет об этом.

Да ладно, кому я вру? Она пожалеет об этом, как только все закончится и мозги прояснятся. Возненавидит меня по гроб жизни, осознает, что отдалась не какому-нибудь там хорошему парню, а мне, засранцу Саважу. Поганцу, что не был достаточно хорош ни для собственной матери, чтобы признать меня или общаться изредка, ни для сучки Мариэллы. Я не тот, с кем гордо и открыто появляются на людях приличные девушки. Не-а. Я тот грязный секретик, с которым можно покувыркаться, получить несколько оргазмов и задвинуть подальше в темноту, чтобы не светился, до следующего раза, когда приспичит быть качественно отодранной.

Все, чего я хотел, — чуток пригубить, нет, опять вру, упиться, пусть не досыта, но хоть так. Ну реально же умом тронулся от этой кучерявой напасти. Узнать бы, верно ли рисовало ее мое больное воображение все это время. Испробовать на вкус не только губы, но и оргазм, насмотреться, какой она будет, кончая. А потом дождаться, когда уснет, и пойти передернуть в туалете… и, зараза, дрочить уже на реальные ощущения, пока она, отрава гадская, не выйдет из меня без остатка. Когда-нибудь. Ей — приключение, на которое она явно нарывалась, мне… Как обычно, одни воспоминания и хреновы фантазии. Много-много воспоминаний и фантазий, потому что ее тело, губы, волосы эти, мягкое золото, кожа такая… бля, слов нет описать: и гладкость, и бархатистость, руки прилипают — век бы не отрывал, трогал и трогал без конца и тащился в бесконечном кайфе… Мать его, великолепное сокровище, которое таким, как я, никогда в итоге не достается. Породой не вышел. Подобная женщина рождена, чтобы владеть долбоящером вроде меня, но в ответ никогда не захочет ему принадлежать. Даже у хороших девочек бывают припрятаны чертовы секс-игрушки, но ни одна из них не появится с этой штукой под мышкой в публичном месте.

Но раз сегодня эта хорошая девочка желает получить меж своих ног похотливого дикаря и сама хватает его за гудящий член — она его получит. В полном объеме и всей красе! Дикарь — он тоже живой человек и имеет предел терпения. Плевать, что дальше! Упрямая гавкучка и так меня считает мудаком, хуже не станет.

— Какая… же… ты… зар-р-раза! — рявкнул я, практически отрывая пуговицы на ширинке.

Стянул по бедрам штаны и сел, сдирая и футболку, пока лягался, как полоумный, сталкивая гребаную джинсу с ног. Обнажившись, вскочил с постели и щелкнул одним из выключателей, выставляя себя напоказ.

Ага, полюбуйся, на что напросилась, суккубка рыжая! Все в мелочах рассмотри, может, поймешь, что не стоило нарываться. Да только поздно! Бу-га-га!

Покачивая нагло торчащим стояком, прошел к аптечке на полке и достал презерватив. Мари следила за мной широко распахнутыми глазищами, и не думая прикрыться. Смелая, да? Вернулся и, встав на колени рядом с ней, рванул зубами серебристый квадратик, неотрывно и нарочито вызывающе глядя ей в глаза.

— Готова играть по-взрослому? — ухмыльнулся, обхватывая член у основания и качнув пару раз кулаком.

Дебила кусок, что творю? Напугать ее хочу? Отвратить? Ведь если сейчас пошлет, откажет… хоть вздернись. Яйца уже сейчас как камни, завтра хромать на обе ноги буду. Если вообще ходить смогу, а не кататься на собственных распухших синих шарах.

Мари подняла подрагивающую руку и, потянувшись, коснулась моих губ. Провела по нижней нежно, убивая опять наповал всю мою злость и жесткий настрой.

— Готова, — прошептала она, нервно сглотнув. — Ты только… поаккуратнее.

Поаккуратнее… Поаккуратнее!!!

У меня в горле ком встал и в зенках бесстыжих защипало от этой ее метаморфозы из дерзкой нахалки, схватившей меня за причинное место и заявившей, что трахнет всенепременно, в оробевшую обычную девчонку, доверившую мне свой первый раз. Вот как тебя только угораздило, Мари? Да лучше бы ты с… Нет, пусть я гад последний после этого, но мысль, что ты бы точно так же с кем-то другим…

— Тш-ш-ш-ш! — прошептал, целуя ласкающие мои губы пальцы и медленно опускаясь на нее. — Ни о чем не думай сейчас, хорошо? Я не совру тебе, что боли совсем не будет, но сделаю все, чтобы ты ее почти не заметила.

— Я не боюсь, — так же шепотом ответила мне отважная рыжая, а я даже не сомневался в этом.

— У тебя кожа такая… — пробормотал, целуя ее шею, пока она с тихим стоном не откинула голову, открываясь полностью. — Сроду не трогал ничего приятнее… Кучеряшки эти… пальцы вечно сводит от желания запустить в них руку…

Не сумел сдержаться, зашипел, когда уже дико чувствительный член коснулся ее живота, и мышцы Мари сократились, она вздрогнула всем телом, а меня самого от этого прошило от макушки до пяток. Удерживая себя на локтях, уставился между нами, кайфуя от того, как ее затвердевшие соски уперлись в мою грудь. Пялился, раскачиваясь самую малость, не опускаясь ниже, наслаждаясь лишь обещанием движения внизу и тем, как роскошные холмики трутся об меня.

— Бля, у тебя оху… потрясные си… груди, ага, — подавился собственными словами. — Я бы между ними жил, ей-богу! Так, чтобы засыпал, на них глядя, и просыпался от этого вида.

Мой член меня сейчас возненавидел за то, что лишился уютного местечка между нами и уткнулся башкой в простыню, но я соскользнул ниже, сграбастав мягкую плоть, и зарылся лицом, сжимая и отпуская, целуя, облизывая, присасываясь. Урчал голодным, но довольным добычей котярой от того, как Мари заерзала, заизвивалась подо мной, впиваясь пальцами в кожу головы до боли. Даже вот так тащиться от подобной ласки было невыносимо хорошо, но нуждающиеся стоны, перешедшие в прерывистые всхлипывания с неразборчивым умоляющим бормотанием ясно дали понять, что девушка — источник моего удовольствия — хочет большего от меня, хочет идти до конца.

Сполз еще чуть ниже, до ее пупка, продолжая целовать и потираться лицом, ловя губами подрагивание живота, поднял глаза, встречая опьяненный взгляд Мари своим таким же. Ее губы распухли, приоткрылись, выпуская рваное дыхание под стать моему, щеки горели, пальцы комкали одеяло под нами, бедра приподнимались и опускались. Умопомрачительное зрелище крайней женской нужды, чувственного голода, утоления которого она ждала от меня. Не похотливый азарт, вечно отвращавший меня от ее пола долгое время, а нечто совсем иное, природу чего я не в состоянии был осознавать, потому что и сам уже одурел от предвкушения.

Скользнул ладонями по бокам вверх, улетая окончательно от очертаний ее тела, поклоняясь ее великолепным формам и вытягиваясь над ней. Нащупал брошенный презерватив, подхватил Мари под затылок, садясь на пятки и поднимая ее.

— Поможешь упаковать меня? — предложил, дразня зубами мочку ее уха, и положил ее руку на основание члена.

— Ох! — задохнулась она, кажется, пьянея еще больше и льстя этим моему мужскому эго. — Я не…

— Вместе… — перебил ее, поцеловав в губы.

Мать твою, рискованно это было! От наших совместных усилий с раскатыванием латекса по стволу я чуть не взорвался, тем более моя искусительница увлеклась, обхватывая и сжимая его, едва не доводя до позора.

— А точно войдет? — вскинула она на меня округлившиеся глаза, но я, рассмеявшись, повалил ее обратно, располагаясь между бедер.

Время разговоров кончилось.

— Обнимай меня просто, а с остальным я сам разберусь, ладно?

— Уф-ф-ф… ну… ладно… — Отважная рыжая зажигалочка все же чуточку боится, но с этим я справлюсь.

Запустив пятерни в ее волосы, как всегда и хотел, запрокинул голову Мари, принявшись целовать со всей силой сжирающего меня желания, стал тереться окаменевшим членом по ее самому чувствительному горячему, как печка, местечку. От первого же движения она вздрогнула, еще парочку — появившееся напряжение покинуло ее тело, еще немного, и она начала толкаться мне навстречу сама, подхватывая и указывая мне тот единственный, дарящий ей удовольствие ритм. Тонкие пальцы с острыми ноготками впились в мою спину под лопатками, пятки вонзились в поясницу, окатывая меня благословенным пониманием — пора.

Не предупреждая ни о чем, я направил себя в нее, моментом ошалев и оглохнув от жара и тесноты. Разум ничем не управлял, зверствовал и властвовал один лишь голый инстинкт. Совсем чуть назад и обратно, еще теснее, жарче и снова, снова, пока наши тела не сомкнулись, не совпали идеально. Не размыкая губ, не соображая, кто же это стонет в голос — я или она. И только дичайшим усилием притормозить, прервать контакт губ.

— Малыш, не…

— Небольнонебольно! — пробормотала Мари слитно и заткнула меня, приникая опять в яростном поцелуе.

Позвоночник гнуло и жгло от затылка до копчика от невыносимой потребности двигаться, легкие горели, и ее невнятные слова сработали как отмашка, выстрел стартового пистолета в мою и так уже опустевшую от похоти башку. Я ни хрена больше не соображал, что несу, хрипя ей в шею между жесткими поцелуями, раскачиваясь все быстрее и быстрее.

— Кончишь сейчас… для меня… со мной… — приказал, скалясь от усилий сдержать прущий по телу оргазм и выискивая именно тот самый идеальный угол проникновения.

— Я не знаю, получи… А-а-ах! Еще, сделай так еще!

Да-а-а! Вот оно! Никакого холостого хода со мной, детка! Привыкай!

— Кевин-Кевин-Ке-еви-и-и-ин! — Вот так, наваждение мое, бери свое, а теперь и я могу получить сполна.

Ощутив всем телом, каждым нервным окончанием повсюду сжатие ее внутренних мышц и упившись протяжным финальным стоном, я сорвался в свою эйфорию, острую, взорвавшую череп и опустошившую легкие до режущего жжения в последнем выдохе-крике.

Блядь!

Вот момент, в который реально мечтаешь сдохнуть, потому что хрен его знает, повторится ли такой кайф еще хоть раз в жизни.

— Кев?

Ну вот, опять мой голос похож на мышиный писк.

— М-м-м?

— Спишь?

Я не увидела, скорее, почувствовала, что он улыбнулся. Господи, как же красиво он умеет улыбаться. Я знаю, я видела.

— А что надо ответить?

— Правду конечно.

— Тогда сплю.

— Ах ты ж бессовестный…

Я моментально оказалась прижата к кровати большим горячим телом. Одуряюще вкусно пахнувшим чем-то… не знаю даже, как можно описать этот запах, — родным? Привычным? Люби…

Ой, нет! Никаких запрещенных слов на букву «Л»! Даже мысленно! Парни его как огня боятся. Уж мне ли не знать, выросшей с семью охламонами, которые с горящими глазами могли рассказывать о своих девчонках, о том, какие они умницы или красавицы и как с ними клево. Но стоило мне с невинной улыбочкой спросить: «Ты, братишка, никак влюбился?», как эти дуралеи моментально ощетинивались вспугнутыми дикообразами и начинали тут же, противореча только что произнесенному, говорить такое, что проще было пережить атаку семейства скунсов, чем дослушать до конца их бред. Мол, настоящие мужчины не влюбляются, это слабости, свойственные городским педикам, а они, настоящие канадские лесорубы, просто обзаводятся подходящими для них самками, с которыми… В общем, маленькая ты еще, Мари, знать все подробности того, что прекрасно может происходить между парнем и девушкой и без дурацкого слова на букву «Л»!

Так что нет уж!

На эти грабли я не наступлю. Не-а. Я же умная, да?

— Я сплю, малыш, и мне снится дивный сон. Я такого ни разу не видел. Волшебный сон про одну маленькую огнегривую гавкучку, которая трепала мне нервы два месяца. Хотя вру. Точно, вру! Мне она уже снилась, и не раз. И каждую ночь она дразнила меня вот этими губами…

Он потерся своим ртом о мои губы, снова маня обещанием поцелуя, но не давая его.

— Ох уж мне эти губы, что они только в моих снах не вытворяли, как только не мучили, но наяву они… мм-м… не отлипал бы вовек.

Так и не отлипай, я же вся тут только «за»!

— Вот этими волосами…

Саваж зарылся пятерней в мои непослушные пряди, мягко массируя кожу головы, от чего я едва не замурлыкала.

— Они у тебя реально же как огонь: то так на свету отливают, то эдак, на солнце темным золотом отдают, в помещении — медью красной, сколько ни пялься, все равно всех оттенков не запомнить.

Я и дышать перестала, ловя каждое слово. Внутри все трепетало и плавилось. И это тот самый грубиян, хамло и перманентно злобный мистер Все-вокруг-тупые-засранцы? Да я моргать боюсь, вдруг это морок какой-то и от легкого взмаха ресниц развеется? Нет, ни за что, я хочу все так, как сейчас! Долго-долго. Сойдет даже навсегда. Определенно сойдет.

— Еще этими упругими ягодицами… — Кевин сунул ладонь под меня и стиснул упомянутую часть тела. Одновременно он соскользнул чуть ниже и прошелся плотоядным взглядом по моей груди, отчего соски тут же съежились и запульсировали, будто намекая мозгам дать команду открыть рот и выпросить новую дозу той умопомрачительной ласки для них, которую познали совсем недавно. Вот уж и не догадывалась, что они у меня такие озабоченные и ненасытные.

— Я тебе снилась? — Удивления в моем голосе было так много, что я даже сорвалась с шепота на писк.

— Каждую чертову ночь, — пробормотал Саваж, все так же неотрывно глядя на мои груди, и гулко сглотнул, а я следом, от того, как в низу живота потянуло-сократилось. И в груди, как если бы сердце кто сжал в кулаке. Сильно, но нежно, будто люб… Нет! Об этом не надо.

— Ты шутишь?

— У па Джека в бардачке лежит Библия. Могу поклясться на ней.

И снова эта улыбка, которая светит мне даже в темноте.

Можно, Господи, сделать эту ночь бесконечной?

— И как же я тебе снилась? Что мы опять ругаемся?

— Что мы трахаемся как кролики. Что ты скачешь на моем лице. Что я вколачиваюсь в тебя сзади, лапая, как безумный, твою роскошную задницу. Что ты ласкаешь мой… меня губами. Что я облизываю твою грудь, а ты тем временем зарываешься в мою голову, царапая ее до боли. Что волосы у тебя между ног такие же рыжие и кудрявые, как кудельки, которые сперва бесили меня, а потом, увидев твой новый образ, я стал дико скучать по ним. Зато теперь я знаю, что даже когда ты выпрямляешь волосы на голове, в одном потайном местечке они остаются такими, как я люблю — рыжими, кудрявыми, шелковыми и пахнущими так, что мою крышу уносит аж до Аляски.

Ж-ж-ж-жах-х-х-х!

Что-то рвануло в моей голове, одурманенной этими словами и тоном, каким они были произнесены. Рвануло испепеляющей смесью восторга, смущения, ужаса и щемящего чувства всепоглощающей нежности. По телу понеслись непрошеные, но, черт побери, такие желанные мурашки — предвестники удовольствия, кончики пальцев закололо, а ноги послушно раздвинулись, чтобы дать максимальный доступ ласковому победителю.

— Чш-ш-ш, нам сейчас нельзя, малыш. У тебя там все болит наверняка.

— И ничего не болит.

— Не спорь со старшими, кнопка. Давай я лучше нагрею воду, остыла уже небось, а тебя надо вымыть.

Боже-боже-боже… Это не ему снится сон, а мне!

Так, Мари, соберись! Что самое главное в общении с мужчинами? Ну? Ты же спец? Семь братьев, все дела.

Так то братья, а это — возлю…

Нет!

Нельзя!

Он пока не готов к этому. Вот привыкну мысленно называть его так, как чувствую, как ощущаю, как осязаю, как обоняю, а потом случайно проговорюсь. Не-не-не. Надо придумать, как я буду именовать его в мыслях. Может, просто — Мой Мужчина? Нет, тоже нельзя. Они жуть как не любят эти притяжательные местоимения.

«Чё это я ее парень? Я просто парень!»

«Ну, ты же называешь ее своей девушкой, разве это не взаимно?»

«Мари, не путай. Она моя, потому что она женщина. А я просто парень.»

Ну и как его называть?

— Тебе было больно?

— Что? О… ты об этом? Да? Нет? Не знаю, честно. Мне не с чем сравнить. А ты как думаешь?

— Я??? Эм-м-м, думаю, тебе должно было быть больно. Ведь это первый раз. Я читал, что в первый раз приятных ощущений очень мало. И боли больше. Ну, это я про женщин, девочек, девушек… Ну, ты поняла, — смутился Кев и сел на кровати.

— Ты куда?

— Воду согреть. Я могу обтереть тебя влажными салфетками, но мне кажется, что лучше все же теплой водой.

Удивительное дело, но он сейчас вот этими незначительными на первый взгляд словами и действиями окончательно покорил мое сердце.

Я совершенно уверилась в том, что мужчина, способный после лишения девушки невинности позаботиться о ее комфорте и побеспокоиться о самочувствии, просто не может быть засранцем и негодяем. И я от всей души пожелала тем дурам, что разбили когда-то сердце этого чудесного паренька, коим он был когда-то, провалиться и никогда в жизни не познать его любви, которой можно напоить все пустыни этого мира.

— Спасибо, если тебя не затруднит, — пришла моя очередь смущаться той ласковой заботы, которую он так щедро изливал на меня, а я с жадностью впитывала как губка.

Через пару минут он вернулся ко мне, великолепный в своей наготе, с миской, парящей в прохладном воздухе дома на колесах.

— Я буду очень аккуратно, подвинься.

— Я сама, мне…

— Неловко?

— Да, — кивнула я.

— Мари, нет ничего стыдного и неловкого между мужчиной и женщиной, которые были так близки, как мы с тобой только что. Мне удобнее это сделать, мне лучше видно…

— Вот именно, — вспыхнула я.

— Ты очень красивая, малыш. Везде. От макушки головы до самых розовых пяточек. И там ты тоже очень красивая. Просто сядь на кровати и откинься, вот так. — И он аккуратно прислонил меня к мягкой спинке нашего ложа.

На самом деле я действительно ощущала нечто непривычное там, внутри себя. Как будто немного саднило, чуточку потягивало и слегка пощипывало, но назвать это болью у меня бы язык не повернулся. И если бы я еще миллиард лет искала того, кто сделал бы мой первый раз наименее болезненным, то и тогда не нашла бы никого лучше, чем парень напротив.

Его лоб нахмурен, а нижняя губа прикушена, взгляд сосредоточен, как… как во время проверки сложной сметы на очередной заказ. А его руки… Как описать мужское касание, больше похожее на ласковый порыв летнего ветра под палящим солнцем? Вот такими они и были — его руки. Сильные, ловкие, аккуратные, с длинными пальцами, подходящими, скорее, пианисту, а не механику.

Я смотрела на них и понимала, что отныне всегда, глядя на его руки, буду вспоминать вот этот момент: я, на неширокой кровати в старом домике на колесах, с распахнутыми для него ногами, с горящими от смущения щеками и окровавленными после… в общем, окровавленными бедрами, и он — божественно красивый, нахмуренный и сосредоточенный на таком дико простом и жутко интимном действе.

— Кев?

— М-м-м?

— Мне не было больно, правда.

— Я… — он прокашлялся, будто поперхнувшись чем-то, — … рад. Да, рад, что тебе не было больно. Я читал, что для женщ… девушек очень важно, как прошел для них первый раз.

— Почему?

— Потому что это может повлиять на всю их дальнейшую… ну, на их встречи с другими парнями.

— Какими другими парнями?

— Мари, подними лучше ногу. — Его брови сошлись, а желваки обозначились, будто опять вернулся в свое извечно раздраженное состояние.

— Постой, а зачем ты это читал? — продолжила я приставать, даже зная, на что рискую нарваться. — И где?

— Интернет — величайшее открытие человечества. А на эту тему в открытом доступе можно найти уйму информации, если не сидеть сутками напролет за дурацкими стрелялками и стратегиями.

— Кев?

— М-м-м?

— Зачем ты это читал?

— У меня племянница подрастает. И сестра младшая есть, вообще-то.

— Кев?

— Мари, одевайся давай. Ты распаренная, вон розовая вся, сейчас остынешь моментально, еще простынешь, — буркнул он, убирая тряпицу и отворачиваясь.

— Хорошо, я сделаю, как ты сказал. А тебе также не мешало бы обтереться и одеться. Потому что все озвученное про простуду относится и к тебе тоже, — задрала я нос, мысленно пообещав себе вернуться к этому вопросу в будущем.

Через пять минут мы, одетые, сидели за столиком, грея руки о чашки с горячим чаем. В мою порцию Кевин снова щедро плеснул виски, в свою положил ложек шесть сахара. Пить этот сироп едва ли возможно, но я старалась. Как говорится, из этих рук хоть отраву.

Мы молчали. Но это молчание было удивительно умиротворяющим. Мне хотелось молчать, смотреть на него, не стесняясь и не пряча взгляд, думать о нем и улыбаться без опаски услышать гневный оклик.

— О чем ты думаешь?

— О том, что мне нравится вот так сидеть рядом с тобой и молчать, — честно призналась я.

Склонив голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, что происходит внутри него, он согласно кивнул:

— Мне тоже. На удивление. Как будто так и должно быть.

Должно, Кевин Доэрти. Еще как должно. В моем идеальном фантазийном будущем уж точно. И как же мне хочется рассказать тебе о нем, вот только боюсь, что вырвись хоть словечко, и улетучится и то хрупкое волшебство, что царит между нами сейчас. Но слова так и рвутся: хочу не скрывать ничего, хочу нежничать с тобой без оглядки на страх что-то испортить, оттолкнуть. Болтать без умолку хочу, что к тебе чувствую.

— Расскажешь мне о своих братьях? — неожиданно попросил Саваж, практически спасая меня от прорыва внутренней плотины эмоций.

— Что рассказать?

— Все расскажи.

Я, не в силах пока нормально сосредоточиться, стала рассказывать обо всем подряд, без хронологии, перескакивая с одного на другое. Про миллион приключений, про то, каково это было — расти одной девчонке с пятью старшими братьями до появление близнецов. О том, как они безбожно дурили меня мелкую и как я им мстила, устраивая небольшие пакости. О том, как защищали они меня, очень часто, по моему мнению, чрезмерно. К тому моменту, когда я, и сама не понимая, начала всхлипывать, вспомнив о маме, Кевин перетянул меня обратно в постель, укрыл до самого подбородка, уютно устроив на своей груди. Дал поплакать, поглаживая по волосам и тихонько нашептывая, что как бы там ни было, у меня прекрасная семья.

— Семья, настоящая, такая, чтобы за тебя все горой и ты ради них на что угодно — это такое охренительное сокровище, Мари, — тихим монотонным голосом говорил он. — Я не знал, не понимал этого, пока к Вестонам не попал. Да и у них пока жил, не сразу дошло. Чтобы не было наплевать на тебя, хоть как ты косячишь, хоть ты поганец, никому не сдавшийся, даже родившей тебя женщине… Чтобы о тебе переживали, плакали, жалея, хотя бог свидетель, я себе сам в морду теперь хочу дать за слезы ма Линды из-за меня, придурка. Чтобы припрятали для тебя пончик от всей оравы прожор, даже если ты где-то прошлялся… Чтобы ты был для них, существовал в каждой минуте времени, хоть не рядом, но в мыслях, в сердце, а не оказался «позорной ошибкой бурной юности», пятном, от которого избавляются, прячут, забывают изо всех сил.

Я лежала, приникнув к Кевину всем телом, и едва дышала, слушая его голос и гулкий стук сердца, в каждом ударе которого мне слышалась тяжкая нота боли. Молчала, понимая, что никакие слова не могут быть уместны. Открой я рот, и Саваж опомнится, ощетинится, пожалеет об откровении. Да и что я могла бы сказать? Из цензурного если. Что я умираю от желания плюнуть в лицо этой его мамаше биологической. Некрасиво? Так нельзя? У всех бывают обстоятельства? Да пошла она! За страдания парня, биения чьего сердца мне внезапно дороже всего на свете, я хочу отплатить ей, пусть и права никакого не имею, пусть и не мой он… Я ведь уже его. Вся с потрохами.

Мари давно уже посапывала во сне на моем плече, а я все пялился в невидимый сейчас потолок, прислушиваясь к порывам ветра снаружи и тихому шуршанию миллионов снежинок по металлу машины.

Что произошло между нами?

В смысле — помимо секса.

Секса — обещания. Обещания в каждом изгибе и нежном местечке тела Мари, в каждом ее прерывистом вдохе и рваном жадном движении. Обещания, что тот, кто получит эту… уже женщину, навсегда окажется самым охерительно везучим засранцем в мире. Вот только кому адресовано это обещание?

Нет, я не настолько идиот, чтобы хоть немного обольщаться, что мне. Я уже разок в петлю башку тупую совал, больше не хочу. А поверить хоть на минуту, что Мари захочет меня для чего-то, кроме короткой интрижки, это и будет еще одной попыткой самоубийства.

Алло, гараж! Она меня едва терпит в той нашей реальной жизни за пределами этого случайно замкнутого волшебного снежного шара. Так что, мужик, хорош думать, просто спи. Наступление неприглядного завтра не остановить усилием воли или безнадежной фантазией, поэтому погрейся временным теплом, сколько дадут, и будь благодарен и за это.

Поерзав, Мари перевернулась, а я прилип к ее спине всем телом, позволив себе наконец отключиться.

И подорвался, кажется, буквально через секунду — в поту и хватая с перепугу воздух, как выброшенная на берег рыба. Дурацкий сон! Нет бы опять приснилось что-то из ставшего привычным за эти недели порно с участием моей рыжей напасти. Но хрен там. Я всего не помнил, только конец этого кошмара.

Будто Мари меня зовет по имени, а я какого-то хрена бодренько так, с задранным носом, шагаю прочь от нее, даже не оборачиваясь. К краю обрыва. Главное, все понимаю, идти не хочу, но ноги знай себе переставляю. Голос Мари все отчаяннее, край все ближе, а я все никак не могу остановиться. А потом она перестает меня звать, и я валюсь вниз, лечу прямо на острые камни далеко внизу, и мне не за что уцепиться, спасения нет, и не потому, что я не умею летать, а потому что моя рыжая меня больше не зовет.

— Кевин? — сонно завозилась Мари, а я уткнулся лицом в ее щекотные ароматные кудряшки, забивая горькое послевкусие кошмара сладостью реальности. Даже если все это ненадолго, но пока-то есть.

Просунул ладонь под ее свитер и, позволяя себе буквально упиться кайфом, обхватил грудь, толкаясь утренним стояком ей в поясницу. Лапать сиськи и слепо искать членом вход в идеальное тепло женского тела — вот так я хотел бы встречать каждое утро. И вряд ли бы мне это когда-то надоело. Не понимаю всех этих рассуждений про типа самцов-охотников, нуждающихся все время в драйве и поиске новых ощущений. Я, похоже, самая ленивая скотина мужского пола. Если бы каждое утро это были вот эти вот конкретные сиськи… хм… грудь, грудь, и прибор мой грелся бы у этой именно… Так, какого хера?

— М-м-м, — потянулась Мари и вполне уже осмысленно потерлась об оглоблю в моих штанах ягодицами. — Как же хорошо.

И вдруг резко подняла голову. У меня все обмерло внутри. Все? Опомнилась?

— Слышишь? — почему-то шепотом спросила Мари, а я слышал грохот скаканувшего пульса в своих ушах. — За нами едут!

Выдохнув, хотя и не заметил, что задерживал дыхание, действительно услышал звук работы приближающегося мощного движка.

— Лежи! — приказал рванувшейся спутнице. — Вылезешь, когда салон опять прогреется!

— Раскомандовался, — проворчала Мари, но с улыбкой, а я торопливо обулся и, напялив куртку и шапку, выскочил наружу, захлопывая дверь поскорее.

Метель закончилась, снегу навалило мне выше колен, но солнце сияло так, будто было в курсе, какой праздник у меня случился этой ночью. «Проплыв» вдоль Пигги, я глянул вдаль. К нам на гору с хорошей такой скоростью пер огромный грейдер, раскидывая по сторонам с дороги снег, как корабль, запросто пропарывающий волны. Поравнявшись с нами, громадина остановилась, и из кабины выпрыгнул пожилой кряжистый мужичок на полголовы ниже меня.

— Все живы? — спросил, перекрикивая шум мотора своей дуры. — Это у тебя, что ли, топливо закончилось?

— Да, — сухо кивнул, вспоминая свой косяк. Хотя в свете этого офигенного утра после охрененной ночи не такой уж и косяк.

— Как тебя угораздило только, — покачал дядька головой укоризненно, и тут дверца нашего дома на колесах распахнулась и появилась Мари.

— Спасибо, что так быстро приехали! — крикнула она, улыбнувшись ослепительно и помахав рукой. — Хотите кофе?

Солнечные лучи ворвались в шапку ее кучеряшек, намертво там запутавшись, и каждый волосок вспыхнул этим убивающим меня наповал миллионом оттенков огня. Ходячий пожар, что спалил мои мозги и яйца, да и сердце по ходу зацепил неслабо, потому как оно то и дело шалит. То скачет бешеной лягушкой, то обмирает, как помороженное. Неполадки, однако, и черта с два есть такой механик, чтобы починить его.

— Благодарю, но нет! — громко ответил наш спаситель Мари, которая, к слову, так и не надела чертов лифчик под свитер, и теперь ее торчащие на холоде соски мне чуть глаза не выкалывали. И не мне одному, судя по тому, как мужик на нее пялился. А как не пялиться? Щеки розовеют от моей щетины, губы опухли, зацелованные, кудряшки эти в беспорядке опять же… Так и сожрал бы всю.

— Я бы тоже «забыл» заправиться, парень, — сказал грейдерист так, чтобы услышал только я, и, подмигнув многозначительно, махнул мне идти за ним.

И я пошел. Только еще пару минут попялился на мою солнечную девочку, запоминая все-все, прежде чем прорычать ей: «Внутрь иди. Холодина!»

Вся возня с заправкой из привезенных канистр и выдергиванием нас из сугроба на тросе заняла минут пятнадцать, которые я усиленно шевелил мозгами, прикидывая, есть ли шанс продлить… ну все это, чем оно ни было между мной и драконяшей. И решил, что наберусь хамства предложить ей прямо сохранить все как есть, хотя бы пока мы не вернулись в нашу обычную жизнь, где я ей никуда не упирался. Можно же представить, что мы типа на каникулах или в отпуске, ну или подались в Вегас оттянуться, а как всем известно — что было в Вегасе, там и останется.

Когда наш спаситель-грейдерист махнул мне, несколько раз подмигнув, будто у него тик, и умчался вперед, расчищая нам путь, я запрыгнул на водительское место и шумно потянул носом из-за густого аромата кофе и жареного бекона в салоне. В животе заурчало, а в груди защекотало чем-то уютно-пушистым, похожим на рыжие кучеряшки, если в них зарыться лицом.

— Давай перекусим, прежде чем выдвигаться! — позвала меня Мари, деловито раскладывая бекон по бумажным тарелкам. — Ничего что я тут похозяйничала в холодильнике?

— Ой да брось, у ма Линды и па Джека всегда припасов полно тут. Хватит пережить маленький апокалипсис.

Она избегает встречаться глазами, или мне это чудится? Это чертово гадание, когда же наступит момент ее прозрения и сожаления, портит мне настроение, омрачая такой охренительно солнечный день обещанием неизбежности возвращения перманентного ненастья.

Шагнув ближе, я подступил к Мари со спины и прихватил за бедра, прижимаясь к ней тут же ожившим членом. Пошарил по ее изгибам, потискал, целуя в шею и не стесняясь урчать от удовольствия. Если и получу по наглым лапам, то хоть успею кусочек радости урвать.

— Еда остынет, — пробормотала Мари и, вместо того, чтобы воспользоваться этим поводом оттолкнуть меня, развернулась в моем захвате и потянулась за поцелуем. — Но я не так уж и голодна. Не в смысле пищи.

— На съемки опоздаем, — напомнил я ей, позволяя, однако, начать теснить в сторону нашего ночного теплого гнездышка. А кто я такой, чтобы сопротивляться?

— Уже.

— Детка, мне кажется тебе… в смысле нам рано… то есть… нужно еще чуток потерпеть… — Зараза, как же трудно соображать, а главное, возражать, ощущая прикосновение ее мягких губ вдоль челюсти.

— Не хочешь? — Мари отстранилась, настороженно заглянув мне в глаза.

— Не хочу навредить. А вот продолжить в том же духе, как и ночью, очень даже хочу. — И вот он, настал момент истины. Сейчас или топором по шее, или… — Как насчет того, чтобы по приезде поселиться в одном номере?

Мари продолжила на меня пристально смотреть, будто выискивая что-то, и я занервничал так, что аж задница разом вспотела, и поторопился привести доводы в пользу своего предложения.

— Там хоть условия нормальные, не холодрыга. — Вот идиот, как будто, будь она в отдельном номере, это как-то повлияло бы на температуру в помещении. — К тому же у меня было столько фантазий о нас двоих в душе, что непременно нужно реализовать хоть одну из них.

— Я уж думала, ты не предложишь, — рассмеялась Мари, и мои бедные поджавшиеся, оказывается, яйца вернулись на положенное место. — Решила, что мне придется все брать в свои руки.

— Поверь, я найду то, что ты сможешь брать в руки и без этого, — в конец обнаглев от привалившей удачи, подмигнул я. — А сейчас быстро-быстро есть и в путь.

— Как скажешь, — с явно разочарованным вздохом ответила рыжая зажигалка и, расцепив пальцы на моей шее, отчего я мигом почувствовал себя обворованным, начала отворачиваться.

Не дав ей сделать и шагу, властно обхватил за талию, стремительно разворачивая лицом к стене и одновременно запуская ладонь ей между ног, прижав ладонь точненько ко шву ее джинсов. Были времена, когда девчонки считали меня просто асом в таком вот сексе на сухую, пришло время вспомнить старые навыки.

— Кев! — шокированно только и успела пискнуть Мари, тут же сорвавшись на стон после первого же моего движения между ее бедер. Охерительно, просто неимоверно чувствительная и отзывчивая моя девочка. Моя, моя прямо сейчас.

— Потерпеть — вовсе не значит не получить ничего, малыш, — прошептал я ей на ухо.

И следующие минут десять просто улетал, наслаждаясь тем, как она извивается на моей руке, трется об нее, всхлипывая и бормоча, кусая губы в шаге до края, царапает ногтями гладкий пластик обшивки и, наконец, срывается, выстанывая прерывисто мое имя. Сроду не слышал звуков слаще и не видел картины прекраснее.

Прежде чем она отдышалась и опять попробовала уравнять наш счет, я усадил ее, расслабленную, за стол и плюхнулся напротив, ухмыляясь торжествующе, хоть в паху и тянуло так, что не приведи господи никому. Ничего, зато чувство справедливости Мари не позволит ей остаться в должницах, если я уж понял ее натуру, и как минимум один раз по приезде мне обломится. Это называется гарантия, кажется?

В общем, я хлебал свой кофе, и плевать, что он уже был едва теплым. Зато в нем было именно столько сахара, сколько я любил. Она запомнила. Херня, конечно, но так приятно.

— Пузырьки, пузырьки, пузырьки! — верещала с экрана маленького телевизора желтая рыбка по имени Бульк[11].

А мне хотелось верещать вместе с ней, потому что мое тело было легким, как те самые пузырьки, воздушным и щекочущим во всех местах, словно я как попала в целую ванну таких пузырьков вчера, так и летала второй день то ли на вот этих вот щекотных бульбочках, то ли на крыльях запрещенного пока в моих отношениях с Кевином слова.

И как же тут не летать, суметь приземлиться, если Кевин мне не дает на это ни малюсенького шанса?

Стоило нам добраться поздним вечером и заселиться, хотя правильнее будет сказать завалиться в номер, так я тут же оказалась зажата, облапана, обласкана и зацелована. Вот прямо у едва захлопнувшейся двери. Одежда стала снова исчезать практически незаметно, тем самым волшебным образом, который был мне продемонстрирован еще по дороге.

Впрочем, я и сама усердствовала не меньше в избавлении Кевина от тряпок, что стояли на моем пути к его телу, от одного вида которого я становлюсь как слегка навеселе, а еще озабоченной и малость поглупевшей. И да, секс стоя — то еще испытание, но теперь я точно знаю, что в нем совершенно иной кайф. Ничуть не меньший, чем в первый раз. А вот предпринятое отважное исследование в поисках чувствительных мест моего восхитительно горячего партнера, можно сказать, потерпело провал. Очень-очень сладкий и головокружительный провал, учитывая, что он, похоже, был чувствителен везде. Я и до пупка его не успела спуститься с поцелуями, облизываниями и поглаживаниями, а Кевин уже совершенно обезумел: изгибался, сцепив зубы до скрипа и упираясь затылком в подушку, стонал, обвиняя меня в желании доконать его, и хм-м… до самого главного добраться не дал, заявив, что в таком случае ему позора не избежать, бормотал что-то там про суккубов и сны…

Ну и ладно, у нас впереди еще одна ночь здесь, и ему от неизбежного не отвертеться. Он пробовал меня самым из бесстыдных и потрясающих способов уже сколько раз. Об одном воспоминании об этом у меня поджимались пальцы на ногах, то и дело потягивало в очень особенных местах. Я тоже хочу, чтобы с ним происходило нечто подобное. Хочу дать ему столько ласки, сколько ему будет просто не по силам забыть и перестать ее желать, пусть я и неопытна в этом, но энтузиазм — та еще сила. Хотя мне и казалось, что он испытывает то же, что и я, постоянно находя меня взглядом, стоило отойти, замирая и часто сглатывая, иногда передергиваясь, как от внезапного озноба. Я ведь ощущала все именно так. В любой суете стоило пересечься с ним глазами или же на мгновение подумать — и-и-и-и все. По телу тут же катилась волна холода, как будто я внезапно опять голышом, все волоски на теле дыбом, все нервные окончания настроены на почти реальные прикосновения, и холод обращается жаром и почти болью от необходимости повторить немедленно, сделать воображаемое действительностью…

Вырвав меня из сладких воспоминаний, за окном раздался очередной грохот, сопровождавшийся чьими-то визгами и громкими проклятиями. Оторвавшись от процесса приготовления очередной, пятой по счету на сегодня кружки кофе, я выглянула наружу.

Из окна нашего номера был виден кусочек съемочной площадки. Ничего нового: провода, прожектора, камеры на треногах, расставленные экраны для лучшего светоотражения, раскиданные тут и там стулья, на которых периодически мостили свои уставшие задницы как работники, так и модели.

Кхм, модели — отдельный разговор. Рядом с Саважем они выглядели, как трещины в пересохшей земле по сравнению с Великим Каньоном, как гуппи рядом с кашалотом, как хот-дог против домашнего настоящего ростбифа, как… В общем, вы поняли. Если отбросить в сторону вышеозвученные метафоры, то они были, на мой взгляд, слишком слащавыми и искусственными, какими-то невзрачными и неубедительными в роли бруталов-самцов. Ну, знаете же, что есть в Голливуде несколько таких распиаренных звезд, которые росточком в полтора метра, а роли исполняют прям альфа-героев, победителей вселенского зла. А их партнершам приходится каждый раз ухитряться принимать такие позы, чтобы в кадре выглядеть на их фоне ниже на полголовы. Вот! Вот именно такими были почти все модели, рекламирующие знаменитое белье раскрученного бренда.

Кевин, само собой, не был настолько раскованным перед камерой. Да и откуда бы ему взять этого опыта? Но, надо отдать ему должное, он бухтел только мне на ухо, когда я в самые первые пару часов находилась рядом, чтобы подхватить сброшенную им куртку или принести ему очередную порцию горячего сладкого кофе.

Нам хватило всего двух стычек с главным фотографом проекта, чтобы убедить его в том, что нас «сам Ронни» научил играть на контрасте с этими лощеными мальчиками. Рядом с их бритыми и умащенными телами торс мистера Доэрти достаточно было лишь слегка оголить, расстегнув промасленный комбинезон, под которым всем прекрасно видны буквы названия производителя, чтобы у женщин из контрольной группы начиналось учащенное сердцебиение и обильное слюноотделение.

А то!

Прекрасно понимала этих теток. У самой бумажные платочки уже были на исходе. Хотя сперва мне было странно, что контрольная группа состоит в большинстве своем из женщин. Какой, спрашивается, смысл, если белье мужское? А умные люди мне объяснили, что даже такой специфический предмет одежды покупают, в основном, женщины! Да, да! Ну, просто, как оказалось, мужикам по хрену, что покупать (если речь идет о нормальных мужиках, вы понимаете, о чем я, да?). И вот эти вот все телодвижения, зафиксированные камерой, призваны были привлечь внимание женской покупательской аудитории, потому что именно женщины, натянув на свое сокровище вот эти труселя, надеются в тот же момент увидеть мощный мужской пресс, покрытый золотистым пушком, в который так и хочется запустить коготки и мур-р-р…

— Какого черта, Кев?

— Оу, прости, приятель, это на автомате. Дурацкая привычка еще с времен приюта — не переношу, когда со спины подкрадываются, бью не глядя.

— Лед! Принесите мне лед немедленно! У меня сегодня съемки!

— У меня есть примочка из бодяги, которую ма Линда делала нам в детстве. Я передам обязательно. И еще раз прости, парень. Но ко мне сзади нельзя подходить.

— Йесс! — выкинула я руку в победном жесте, поняв, что случилось за окном.

Совершенно очевидно, что к Саважу попытался в очередной раз подкатить очень прилипчивый молодой человек из этих, ну, к которым надо толерантно и с пониманием, а им можно настаивать на своей исключительности и истериковать на ровном месте. В общем, огреб голубок по-настоящему, по-пацански. А то ему, видите ли, мои вежливые просьбы не беспокоить мистера Доэрти каждый раз казались слишком агрессивными и дискриминирующими его сексуальное самоопределение.

Я была уверена, что веду себя вполне адекватно и не представляю угрозы для окружающих. Но пару раз даже Кев подмигнул мне и прошептал прямо у губ:

— Полегче, драконяша. Ты сейчас спалишь тетку нафиг, а она всего-навсего принесла документы на подпись.

Да ладно?

Прям спалю?

Чем это, интересно?

И разве ты не подписал все необходимые документы до приезда сюда?

Хорошо, хорошо. Признаю, инструктаж по технике безопасности надо подписывать здесь, на месте. Причем нам обоим. Наверное, только потому, что я сама бегала с подобными дополнениями к контрактам у себя, я перестала метать искры из глаз. Но вот облизывание взглядом мистера Доэрти, только что снявшего с себя рубашку и оставшегося в черной футболке, отнюдь не обязательное условие подписания этого чертова инструктажа!

А вообще, удивительное дело: я в жизни себе представить не могла, что окажусь настолько собственницей. Когда Рик рычал на всех своих братьев, подходивших к Алеене слишком, по его мнению, близко, я втихаря хихикала. А сейчас мне хотелось позвонить ему и попросить прощения. Видеть, как к Кевину прилипают чужие девицы и что-то втирают ему, было невыносимо. Поэтому я старалась держаться поближе, но изо всех сил делала независимый вид и «нехотя» подлетала к Кевину, едва заметив его призывный взгляд. А что? Вдруг моему боссу помочь надо? Переодеться там, лоб промокнуть, новый «предмет» гардероба подать…

— Мисс Дюпрэ! — окликнул меня главный местный кудесник — знаменитый фотограф Крис Эванс. — На пару слов.

Я оглянулась на Кевина, который как раз направился в вагончик переодеваться, потому как его работа на площадке была завершена. Он поймал мой взгляд, прищурившись, зыркнул на мужчину, что подошел ближе, и слегка коснулся моего локтя, привлекая внимание к себе, и стремительно нырнул в недра гардероба на колесах. Не одна я тут на раз закипаю, ох не одна. От понимания этого улыбка растянула губы, и пришлось делать над собой усилие, чтобы превратить ее из глупо-счастливой в вежливо-деловую, адресуя Крису.

— Я вас слушаю, мистер Эванс.

— Крис, давайте лучше Крис, — он жестом пригласил меня отойти в сторонку, чтобы не мешать техрабочим. — Я так понимаю, что и мне, и мистеру Доэрти чрезвычайно повезло с вашим присутствием здесь, на площадке. Он, конечно, потрясающе перспективная модель, но отсутствие опыта и явно… мхм… нелегкий характер могли здорово помешать нашему сотрудничеству. Но я хотел заметить, что благодаря вашему умиротворяющему влиянию, которое мы все имели возможность наблюдать, работа выполнена прекрасно.

— Мистер Эванс… Крис, вы меня просто так хвалите или с каким-то умыслом?

— Скорее уж с далеко идущим прицелом. Вы же знаете, что я не только тружусь как наемный работник на разные известные бренды, но и занимаюсь независимым фотоискусством.

— Да, я в курсе, я была на одной из выставок ваших потрясающих работ.

— Так вот, в процессе съемок у меня возникла некая идея, для которой идеально подходит именно мистер Доэрти в этой его первозданной дикости и мрачности и вы.

— В смысле — я?

— В том, что я прямо-таки вижу, какой умопомрачительный контраст вы создали бы вдвоем на фото. Эти ваши яркие, сияющие волосы, лучезарные глаза, полные невинности, и он, весь такой брутальный полуобнаженный дикарь в обрывках шкур, светловолосый варвар после кровавой битвы, заполучивший хрупкую беспомощную деву в качестве своей законной добычи и готовый тут же овладеть ею! — Произнося это, Крис явно погружался в мир своей фантазии, невольно повышая голос и выглядя чуть отстраненно. Художник, что с них взять! После стольких лет работы с Алееной мне удивляться не приходится.

— Крис, э-э-э… я так понимаю, что серия фото, задуманная вами, будет носить эротический характер?

— Мисс Дюпрэ, согласитесь, все, в чем будет принимать участие ваш подопечный, автоматически носит жестко эротический характер. Ну такой уж у него типаж.

— Я не думаю тогда, что мистер Доэрти согласится. Это перебор для него. Да и для ме…

— Да бросьте, вы ведь не можете не отдавать себе отчет в том, что появление вас обоих на снимках на очередной моей выставке сделает вас реальными знаменитостями с огромным уровнем востребованности? Помогите мне убедить мистера Доэрти принять участие в этой фотосессии, и я помогу вам сделать такой шаг в карьере, который мало кто смог бы.

— Мистер Эванс, я реально смотрю на себя и карьеру модели никогда не рассматривала в прин…

— Крис, дорогой, — буквально ввинтилась между нами одна из моделей, Катарина, кажется. — Ну, действительно, мисс Дюпрэ права, у нее совершенно не подходящая внешность, к тому же камера полнит, и эффект при таких исходных данных будет сам понимаешь какой.

Ты откуда выскочила, палка с глазами? Я, по-твоему, толстая? Ну, уж всяко не доска ребристая плюс два соска и глаза. Слава богу! Эта девка, прости господи, это самое пристойное, что у меня в отношении нее подумать выходило, больше всех терлась рядом с Кевином и то и дело так и норовила его чуть ли не облапать.

— Но я готова предложить свою кандидатуру для этих съемок, причем без гонорара, и даже постараюсь убедить Кевина принять участие, — продолжила едва не мурлыкать тощая зараза, мельтеша перед Крисом. — Ты же знаешь, насколько убедительная бываю при желании.

Ах ты шлюшка! Это мне он Кевин, а тебе и таким, как ты, исключительно мистер Доэрти! Нет! Вообще он вам никто!

— Да, знаю, к сожалению, Кати, — сухо ответил Эванс, мрачнея лицом. — Но я хочу то, что я хочу. И никак иначе.

Тыдыщ! Получила, анчоус ты засушенный?

И все, надо тут точку ставить, не съемочная площадка, а полоса препятствий какая-то со сплошными ловушками и секс-капканами.

— Крис, при всем моем уважении и восхищении вашим творчеством, мой ответ — нет. И могу предсказать с вероятностью в сто пятьдесят процентов, что у Кевина он будет таким же. Да и контракт, подписанный с Ронни, это вряд ли позволяет. Это же не будут съемки с сугубо рекламными целями.

Тут я немного приврала, ничего такого я там не помнила.

— Что же, жаль, — пожал плечами фотограф, собираясь уходить. — Но срок контракта не вечен, и если передумаете, я готов подождать.

— Что-то я не припоминаю, чтобы условия контрактов у Ронни позволяли какие-то близкие отношения внутри коллектива, — прошипела придавленной змеюкой Катарина, едва мы остались в относительном уединении.

— Не понимаю, о чем речь! — Я развернулась уйти, но она вцепилась своими тонкими пальцами с длинным маникюром в локоть.

— Все ты понимаешь! Ты за ним как коршун следишь, да и он глаз с тебя не сводит, трахает глазами при любой возможности, уж я такие вещи замечаю! Ты с ним спишь, а это запрещено. Или у Ронни все равны, но кто-то равнее других? Что будет, если о том, что он закрывает глаза на ваши шалости, станет известно всем остальным, кто с ним работает? Или он все же не знает?

У меня внутри все похолодело. Естественно, я получила от Ронни устное распоряжение «прикрыть тылы» Саважу, но не спать же с ним действительно. И уж тем более не делать это достоянием широкой общественности, что может сильно аукнуться моему другу и покровителю. Если ему начнут предъявлять претензии в попустительстве мне и Кевину всякие там звезды и звездульки, он поступит так, как и положено бизнесмену. Пожертвует теми, кто явился источником скандала и неудобств. То бишь мной и Кевином. Мне не страшно — работу я себе всегда найду, предложений куча, особенно в последнее время. А вот Кевин… Шумиха может сработать на него, а может и «срезать» начисто. Создать репутацию человека, который не считает нужным придерживаться рамок контракта, а значит, ненадежного.

— Ты, очевидно, переборщила с диетами, дорогая, — процедила я сквозь зубы, натягивая маску самой заносчивой сучки, какую только смогла изобразить. — Я слышала, от этого галлюцинации случаются. Ты на вещи реально посмотри. Что у меня с таким, как он, может быть общего?

— Ну да, — противно ухмыльнулась гадюка. — У тебя же на лбу написано «я хорошая девочка, ищу сразу идеального мужа. Плохие парни, проходите мимо».

Дура ты, и в жизни прочитать не сможешь, что там у меня написано, но так даже лучше. И не плохой он, не плохой, но таким, как ты, змеям хищным, знать это не обязательно.

— Вот именно, не путай профессиональную вежливость и помощь с сиюминутной похотью, — отчеканила я и неторопливо, чтобы не создать впечатление откровенного бегства, утопала с площадки.

Сегодня же позвоню Ронни и поставлю его в известность, что увольняюсь из «Адских механиков». Так мы с Кевином хоть еще и дома не спалимся, потому как ну не верю я в свою способность видеть его постоянно и руки не тянуть.

Войдя в наш номер, я застала Саважа, запихивающего его вещи в его же спортивную сумку рваными, даже злыми движениями.

И, судя по ухмылке-оскалу, которым он меня встретил, передо мной был именно прежний, оригинальный, так сказать, Саваж, а не Кевин из нашего волшебного путешествия.

А чего я, собственно, ждал? Чуда? Так уже не в том возрасте, чтобы в них верить. Да и видел же все четко, никакие иллюзии глаза не застилали.

Мари среди всех этих людей была своей, уместной, вписывалась, а я… Ну, бля, прямо как засранный грязью по самую крышу мой трудяга пикап на стоянке, забитой элитными сияющими спорткарами. Ага, примерно так. Все на тебя пялятся как на какую-то диковинку, которую вроде и не прочь попробовать, ну чисто из любопытства и разнообразия ради, но при этом не забывают всем видом указать, что ты не местный, гребаный Чужой из другого мира.

«Реально посмотри на вещи», — фигачило грохотом в башке, как камнем в пустом ведре, пока топал до нашего с рыжей напастью номера.

Очень верный совет и для меня. Чуток запоздавший, учитывая эту пронзающую насквозь боль за ребрами. Все-таки я умудрился влипнуть. Увяз опять в женщине, причем совсем-совсем не подходящей женщине. Залип в ней, как жадная до сладкого муха в сиропе. Для такого ни ума, ни времени не надо. Мгновенная ловушка. Попробовал чуток, кайфанул, захотел чуть больше, сам сунулся ближе и — опа! Уже попался. А ведь знал! Да только эти считанные часы дурацкой бесшабашной солнечно-рыжей радости заткнули рот намертво моему здравому смыслу.

«Что у меня с таким, как он, может быть общего?»

Надо же, слово в слово прямо! Скачок в прошлое в натуре, мне даже на миг почудилось, что я голос Мариэллы услышал. И даже интонации те же. Пренебрежительно-заносчивые. И этот жест тонкой кисти, исцелованной мною за последние пару дней сотню раз, наверное. Будто она что-то неприятное стряхивает…

Бомбануло меня знатно. Хорошо, что как раз в этот момент техрабочие стали переносить один из светоотражающих здоровенных экранов, перекрыв прямой путь к Мари и той тощей сучке, с которой она меня обсуждала. Все они, по сути, сучки. Эта доска манерная сама мне руку чуть в трусы не совала при любой возможности, даже визитку свою подсунула. И туда же — морду смазливую презрительно кривит. У всех одно на уме: втихаря член объездить, покайфовать от души, а потом отряхнуться и как ни в чем не бывало свалить, делая праведно возмущенные личики, не приведи бог кто их заподозрит в подобной связи. Не-е-ет! Да как вы могли подумать! Мы не такие!

«Мари не такая! Она это не всерьез!» — заверещало где-то за пределами тотального ослепляющего гнева в моей черепушке. Это еще что за адвокаты завелись в собственном тылу? И главное, как же, зараза, хочется к ним прислушаться! Чтобы что, дебил? Позволить себе увязнуть еще глубже и основательней? Ради чего? Еще нескольких часов имитации счастья? Проходил такое, разве памятью повредился? Выпрашивал, как жалкий никчемный идиот, еще хоть каплю тепла, шанс на надежду. Выслуживался, из кожи лез, перекраивая себя, стараясь стать тем, кто ей нужен. Забыл, где эта дорожка закончилась?

Да пошло оно все нах! И Мари туда же! Поигрались чуток, и все! Конец каникулам и притворяшкам сладеньким.

Я уже успел собрать почти все свои вещи, что попались на глаза, когда мисс Ты-мне-не-ровня притащила свою множество раз мною облапанную и облизанную задницу в номер.

— Кевин, нам серьезно поговорить стоит, — окинув меня цепким взглядом без намека на прежнее тепло, сказала она. Ой да ладно, никакого там тепла и не было, ну, в смысле, настоящего.

— Вот только давай без этого, — отмахнулся я. Та самая первая удушливая волна злости схлынуть успела, оставив за собой зону выжженной пустоты внутри, где и кислорода не было, чтобы дышать нормально, чего уж там о разговорах упоминать. — Мы же с тобой большие мальчик с девочкой — оба понимаем, к чему все шло.

— И к чему же, по твоему мнению?

Голос стальной гавкучки дрогнул, но поза стала более вызывающей. Встала в дверях, сложив руки на груди… той самой, с видом на которую я, мудила безмозглый, позволил себе помечтать просыпаться каждый день.

— Конец поездке — и всему между нами конец. — Я пошел на нее, вынуждая посторониться, но не тут-то было. — Мне не нужно озвучивать правила этой игры, дорогая.

— Игры? — Ее плечи поникли, причиняя мне боль и этим запуская новую волну злости. — Ты считаешь, что все, что между нами тут было, — игра?

Какого черта эти бабы всегда так с тобой поступают? Сами ни в хер тебя не ставят, а потом еще и смеют корчить из себя обиженных, когда ты не хочешь плясать под их дудку и становиться в режиме ожидания в уголок подальше, не отсвечивая в ее безупречной жизни, пока снова не приспичит тобой воспользоваться.

— Слушай, Мари, я прекрасно знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить. — Ее глаза прищурились, и, похоже, она тоже начала злиться. Ну и хорошо. Так проще — не нужно церемониться и выбирать выражения. — Не парься, я не собираюсь ходить и трепаться по возвращении, что завалил тебя на спину и все такое. Было и было, закончилось и забыли.

— То есть ты мне пытаешься сказать, что на этом все? Между нами ничего больше… — Она вдруг закашлялась, будто подавившись.

— А чего ты хочешь? Прощальный фееричный трах?

— Ты сейчас издеваешься надо мной? — взорвалась Мари наконец, опуская вдоль тела руки со сжатыми кулаками и подступая ко мне ближе. — Я чем-то заслужила твое подобное отношение?

— О, нет, конечно ничем! Кроме того, что у нас не может быть ничего общего. Так?

— Ты слышал?

Нет, вы посмотрите, как глазищами захлопала, сама невинность.

— Много кто слышал, — ухмыльнулся я и все же подвинул с дороги, собираясь открыть дверь. — У тебя же билеты на перелет отсюда не аннулированы? Я бы предпочел добираться обратно в обществе самого себя.

— А ну стоять, Кевин Доэрти! — рявкнула Мари, хватаясь за ручку моей сумки. — Ты, надеюсь, не забыл, что у тебя с Ронни контракт, прямо запрещающий всякие личные отношения, которые могут получить огласку и испортить твои рейтинги в шоу?

Что? А ну да, что-то такое припоминаю.

— А связаться еще и со мной открыто было бы верхом тупости и возможным приговором для твоих будущих перспектив в этой отрасли. Неужели я должна тебе еще и объяснять, почему вела себя так и сказала то, что сказала?

Странное состояние такое… дурацкой обреченности, что ли, что уже подхватила меня, как лавина, тронулась с места, и нет силы, способной остановить ее.

— Слушай, Мари… — Я не мог себя заставить даже посмотреть на нее, чтобы не дать слабину. — Ну даже если без всех этих обид… Короче… — Да что я как заика-ботан, ей-богу! — Давай мы реально на все посмотрим. Ну не светит нам… ничего. На кой и начинать то, чему никогда не бывать?

— Значит, ты отказываешь нам обоим в шансе только потому, что тебе КАЖЕТСЯ, что ничего у нас не выйдет?

— А ты веришь, что выйдет? Вот по-честному? Секс был супер, круче всего. Если хочешь, мы можем…

— Так, погоди! — Мари побледнела и отступила подальше, словно от меня дерьмом понесло. — Ты мне пытаешься сказать, что против отношений со мной, потому что они по умолчанию обречены, но трахаться втихую время от времени не отказался бы?

Я сглотнул противный ком в горле и промолчал. Херня все это. Нужно уходить. С каждым словом все становится только хуже.

— Я не буду твоим грязным секретом, Кевин Доэрти. Я заслуживаю лучшего.

Ну вот и прозвучало все как есть. Кивнув в согласии, я открыл дверь и вышел в коридор.

Я знал это с самого начала.

— Тупой болван! — вспылила Мари. — Я заслуживаю лучшего, да, но это не подразумевает, что я заслуживаю кого-то лучше тебя! Я заслуживаю мужчину, что не будет чуть что сдаваться и сбегать только от одного обещания каких-то трудностей, ясно?! Я заслуживаю того, кто будет готов бороться за меня. За нас вместе, а не закрываться в своей чертовой раковине старых обид и сраного фатализма, услышав пару слов.

— Это точно не я, — огрызнулся и ускорил шаги, стремясь поскорее уже вынырнуть из этой внезапной трагедии, где именно я, как ни странно, главный отрицательный персонаж, который все портит.

Но таков уж херов сценарий этого сраного шоу под названием жизнь Кевина Доэрти.

К ногам будто кто свинцовые болванки прикрутил — приходилось буквально волочить их, прилагая огромное усилие для каждого нового шага, но я справился. Вот, сука, молодец, есть за что себя похвалить. Победил себя и похожее на ураганный встречный ветер желание развернуться и занырнуть обратно, в тепло Мари, которая опять моя, пусть это все не навсегда и не взаправду.

Снег пошел снова, словно в издевку, напоминая об обстоятельствах пути сюда. Сцепив зубы, я вырулил со стоянки гостиничного комплекса и через десять минут уже был на трассе, уходящей в гору. Всегда безотказному Пигги, казалось, стало внезапно трудно преодолевать этот подъем, да и я себя ощущал так, как если бы тащил этот дом на колесах вверх на своем горбу. Чем дальше, тем тяжелее. Уткнувшись взглядом в задний номер плетущегося впереди большегруза, не замечая пейзажа за окнами. По хер мне на все эти красоты. По хер на все вообще! Я хочу, чтобы мне было по хер! Хочу! Но… нет.

Не выйдет ни черта из этого. Я долбаный неудачник, зависший в каком-то катастрофическим нигде. Не верю я в то, что у меня есть шанс быть тем, кем нужно для Мари. Не верю. Даже если из шкуры выпрыгну.

Но и удаляться от нее теперь не могу. Вот просто физически не могу. Это все равно что кишки себе собственноручно тянуть. Самоистязание и опять дорога к самоубийству.

Что же ты натворила, драконяша, и как же я позволил этому случиться!

Какая-то неправильность движения впереди привлекла мое совершенно рассредоточенное сейчас внимание, и через мгновение я понял, что происходит то еще дерьмо. У чертова большегруза, что пер передо мной в гору, оторвался огромный прицеп, и, набирая скорость, несся на меня с горы.

А деваться тут особо-то и некуда.

Врубив задний ход, я ударил по газам, лавируя по дороге и надеясь, что гадскую неуправляемую железяку на колесах не крутанет в мою сторону. Просто бросить старичка Пигги, позволив громадине превратить его в груды мятого металла, мне и в голову не пришло. Мы своих не бросаем. Почти километр я играл в смертельные догонялки с все ускоряющимся прицепом, пока его не повело вправо, а я ушел до предела влево, пропуская эту блуждающую боеголовку мимо буквально в нескольких сантиметрах от бока Пигги. Цепанув колесами обочину, бешеная железяка вильнула резко в сторону и слетела-таки в кювет.

Ну и слава Богу, никого не угробило.

Мокрый от пота, как мышь, упавшая в ливневку, я медленно наклонился, утыкаясь лбом в сложенные на руле руки. Только сейчас, когда все уже кончилось, до меня вдруг дошло, что могло бы случиться, зазевайся я чуть или пойди все не так удачно. Если бы чертов прицеп развернуло поперек дороги, он перевернулся и покатился вниз, собирая все на своем пути, меня бы вряд ли спасло и выпрыгивание из кабины на ходу. В лучшем случае весь переломался бы, а в худшем… А в худшем, сломал бы шею, или раздавило бы, как муравья ботинком. И конец всем дурацким страдашкам. Дурацким! Никчемным!! Мелочным и трусливым!!! Вот так, раз — и конец. Ничего больше. Никакого выбора, никаких шансов, никаких счастливых или несчастных вероятностей развития жизни и отношений. НИ-ЧЕ-ГО!

— Парень, ты в порядке? — Водитель большегруза, запыхавшийся, с перекошенным бледным лицом, распахнул мою дверь. — Я не… не понимаю… все же в порядке было… Если что… компенсирую…

— Не парься! — махнул я ему рукой. — До города подкинуть?

— Я копов уже вызвал… у меня страховка в порядке…

— Забудь, у меня все цело, ждать не могу.

Закрыв дверь, я быстро развернулся и рванул обратно в гостиницу, проигнорировав пронесшихся навстречу полицейских. Не до того мне.

— Вы решили вернуться, мистер Доэрти? — удивилась выходившая из нашего с Мари номера горничная. — Что-то забыли?

— Мари! — крикнул я через ее плечо.

— Мисс Дюпре забрало такси до аэропорта.

— Давно?

— Минут сорок назад. Сразу вслед за вами.

— Она… выглядела… как?

— Э-э-э, я не видела, сэр.

Стыдно и погано, невыносимо просто.

Слабак и истеричка, а не мужик я. Права ты, детка, ты заслуживаешь кого получше… Вот только я больше не готов тебя никому отдавать, так что придется брать что есть.

Доброе утро!

Доброе сраное утро!

Ни хрена не доброе отвратительное дерьмовое утро, и такое же пробуждение — после яркого, ошеломительного, фантастического, удивительного и, увы, неповторимого и слишком короткого сна.

Потому что эти два дня моей жизни были сном. Невозможным в реальности.

И никакие медведи с зонтиками, никакие выпрямленные волосы, никакие в кровь искусанные губы не могут теперь помочь выбросить из головы те несколько часов, когда я чувствовала себя счастливой, влюбленной и любимой. И пусть я была любима не сердцем и душой, а хотя бы телом, руками и губами одного невозможного, бешеного, отвратительного и невыносимо нежного дикаря, это все равно было прекрасно.

И не надо мне тут говорить, что мне и сравнить-то не с чем.

Я и не хочу никого ни с кем сравнивать. Мне достаточно того, что такого состояния невесомости, легкости и востребованности я сама ни разу в жизни не испытывала.

Я была невинна в физиологическом смысле слова, но наивной меня назвать трудно, уж точно не после нескольких лет выживания в большом городе. И уж точно не в современных условиях пресыщения информацией обо всем на свете, включая любые стороны взаимоотношений мужчины и женщины.

Если бы мне вдруг прямо сейчас предложили до конца дней моих поселиться на необитаемом острове, то единственное, о чем бы я попросила, чтобы со мной жил он. Кевин, мать его, Доэрти.

Потому что никто другой не смог бы построить своими руками дом, найти пропитание или обработать раны. Только этот угрюмый ворчун, бьющий не глядя любого, кто подкрадется со спины. И только от него я хотела бы родить детей — столько, сколько послал бы господь. И только для него я была бы готова, обжигая руки, готовить принесенную им добычу на костре. И только ради него терпела бы и холод, и жару, и ураган, и любое ненастье.

И была бы рада, и даже загадала бы вторым своим желанием, чтобы этот наш необитаемый остров был маленьким, крохотным, таким примерно, как старенький дом на колесах, на котором мы сюда приехали. Чтобы ни он, ни я, поссорившись, не могли улететь, уехать, ускакать, уплыть на другой конец планеты, отгородиться расстоянием, прикрыться глупыми бумажками, занавеситься мерзкими воспоминаниями о прошлой жизни, завернуться в старые обиды, как в тяжелый мокрый пуховик, поставить между нами стену из прозрачных, но, сука, небьющихся окон людской молвы и ограниченности.

Потому что чем больше место, в котором мы обитаем, тем больше в нем укромных уголков, куда каждый из нас убегает залечить раны, вместо того чтобы крепко обняться и поговорить.

Что бы я сделала на своем необитаемом острове, услышав такие слова от него?

Да, блин, огрела бы поварешкой, или чем бы я там мешала приготовляемую на огне пищу! И сказала бы что-то типа: «Заткни свой поганый рот, Кевин, мать твою, Доэрти, пока я на него не села!»

И села бы.

На его рот.

И мы бы тут же помирились.

И все бы сразу прояснилось бы. Потому что нам было бы некуда деваться. И некому жаловаться. И не надо было бы обращать внимание на галдящих рядом птиц или шелестящие под ногами волны. Пусть их.

А так…

А так он свалил на своем Пигги, не желая видеть меня, а я сижу в кресле самолета, летящего в Канаду.

— Котеночек, я не понял, что ты сейчас промявкала? Повтори-ка папочке Ронни. Что-то папочка Ронни глуховат становится. Старость, вероятно.

Как бы мне ни хотелось сейчас оказаться в каком-нибудь нигде и не говорить ни с единой живой душой, которая не является Кевином, работу никто не отменял, и звонка Ронни было не избежать.

— Ронни, ты все прекрасно слышал. Я увольняюсь.

Пусть плакать я себе не позволяла, но все равно звучала гундосо. Будем считать, что простудилась.

— То, что я весь прекрасен, я понял. А вот про тебя опять как-то неразборчиво. Помехи на линии, может?

— Ронни, ты издеваешься?

Обожаю этого мужчину всегда, но… не сегодня.

— Нет, куколка, похоже, это ты издеваешься над старым бедным Ронни. Ты в команде, мой рыжий мышоночек. В команде, состоящей из толпы озверевших за время твоего отсутствия мужиков, которые загрызут Ронни, если я сейчас скажу тебе «О'кей, с тобой было приятно работать» и дам добро выдать тебе расчет. Целых три дня эти оглоеды терроризировали меня вопросами о сметах, краске, спецодежде и прочей унылой мутотне. Ни один из них не похвалил мой новый золотой костюм от Поля Готье и не заценил прелестный кружевной зонтик, который я купил на блошином рынке за смешные пятьсот баксов. Рик с Алееной, конечно, лапочки и безумно сладкие пупсики, и они помогают как могут. Но мне нужна моя огнегривая валькирия, которая построит сию неуправляемую банду, лишь единожды ткнув пальчиком в эту гору тестостерона и топнув крохотной ножкой на тонкой шпильке. Я не знаю и знать не хочу, какой снежный йети искусал тебя в этой короткой командировке, но максимум, что я готов услышать, что ты застудила свои милые кудряшки и тебе нужен короткий больничный, за время которого твое внезапное снежное бешенство излечится без следа.

— Ронни, я правда не могу больше. Это… — Я глубоко вздохнула, искренне надеясь, что Ронни не расслышит сдерживаемые в голосе рыдания. — Все слишком серьезно. Я боюсь, что если останусь, то сделаю тебе только хуже.

Напряженное молчание длилось почти минуту, донося до меня издалека только такой знакомый звук постукивания ногтей по поверхности стола. Мой друг зол.

— Карамелька моя, ну что же ты такая липкая, в зубах завязла. Я тебе английским по белому говорю, если хочешь, напишу: никакого к хую увольнения.

— Ронни?

Говорю же — зол.

— Да, да, ты не ослышалась. Ронни в таком шоке, что произнес это ужасное слово на букву «х», от которого меня самого только что чуть не стошнило. Прямо на мой чудесный кружевной зонтик. Но это исключительно ради эмфазы, поскольку все другие аргументы я исчерпал. Ты же даже не спросила меня, о каком наряде от Поля я говорю. Значит эта хуева эмфаза до хуя как нужна и даже необходима. Хочешь, я подарю тебе этот чертов зонтик, раз даже Алеена сказала, что золото с розовым кружевом — это перебор? Хрен с ним, я подарю тебе даже свои любимые розовые наручники, обтянутые крашеной шиншиллой. Думаю, с зонтиком они будут смотреться как раз… кхм… парно.

— Черт возьми, Ронни, я говорю о серьезных вещах, а ты, похоже, куражишься на мой счет.

— Мороженка моя мягкая, слегка подтаявшая на солнышке, Ронни серьезен как никогда. Ты помнишь, чтобы я хоть раз в твоем присутствии прибегал к эвфемизмам и табуированной лексике? Вот то-то же. И если уж мне приходится это делать, то я серьезен как медведь, наткнувшийся на полное сладкого меда дупло с дикими пчелами. Если я сейчас поддамся твоим медовым глазкам, то эти дикие твари загрызут бедного мишку и ни разу не подавятся. Ты же понимаешь, кого я в конкретном случае называю дикими тварями? И как бы мне ни было больно слышать твой печальный голосок, мне, ей-богу, проще зажмуриться, сделать вид, что я не вижу, не слышу и не понимаю, и просто пройти мимо, точнее — не принять твою отставку и пригрозить тебе сумасшедшей неустойкой. И как твой босс и повелитель я повелеваю тебе взять в ручки твою упругую попку, съездить куда-нить на жаркие острова, отморозиться там и вернуться к Ронни свежей и обновленной.

Бамс! Каким бы медом ни был его тон, я прекрасно слышала за этим хруст льда. Это не тот случай, когда он мне уступит.

— Я тебя услышала, босс и повелитель.

— Фу-у-ух, ну слава яйцам, ой, слава мне — золотому и кружевному. Мари, проверь свою карту, я кинул тебе небольшой бонус, чтобы ты могла слетать действительно в какое-нить потрясающее место после этой ужасной снежной дыры.

Самым потрясающим местом после любой дыры в моей жизни всегда был отчий дом. И неважно, что я когда-то сбежала из него, надеясь покорить большой мир, объездить весь свет, загореться звездой на небосклоне мирового шоу-бизнеса ну или просто свалить куда подальше от моей слишком шумной семейки, выевшей мне весь мозг в свое время.

Братья, хоть и дулись на меня первое время и называли предательницей и жестокосердной кучерявой жучкой, бросившей их погибать от голода и холода, но готовы были в любое время дня и ночи по первому же зову припереться куда угодно и защитить от чего угодно. Иногда эти придурки умудрялись припереться и без всякого зова. Это еще удивительно, как они за последние месяцы ни разу не ломанулись ко мне в Большое Яблоко всей толпой, решив устроить себе внеочередные каникулы. Значит, нынче моя очередь свалиться им на голову без предупреждения.

Ключ от дома лежал по-прежнему в самом что ни на есть секретном тайнике — под входным ковриком. И об этом ключе не знал только какой-нибудь случайно залетевший в наш городок незнакомец. Но у нас тут таких отродясь не бывало. Ибо каждый, переступивший черту, обозначенную пунктирной линией на карте — границы города — тут же попадал в медвежьи объятия дядюшки Жака — нашего инспектора полиции. После знакомства с дядюшкой даже немой иностранец выкладывал как на духу все свои взрослые тайны и секреты, а также детские страхи и юношеские шалости и становился очередным почти горожанином, зарегистрированным, досмотренным, проверенным, оттестированным и одобренным дядюшкой для проживания на вверенной ему территории. Рано или поздно этот новый член маленькой, но сплоченной семьи под названием городок Шервуд тоже узнавал об этом ключе, но к этому времени ему уже было совершенно ясно, что дом Дюпре открыт для всех. Так было при Робин, так же осталось и после ее смерти.

Смешно и грустно — Робин из Шервуда. Моя мама.

Самый замечательный детский врач, которого только видел этот город за всю свою историю. Знавшая по именам всех шервудских детей, узнававшая их со спины, по ушам, по звуку дыхания, по грязным ладошкам и торчавшим из-за дивана попам. Любившая угощать гостей оладьями с домашним душистым кленовым сиропом. Умевшая поставить точный диагноз без дорогостоящего оборудования и готовая ехать по вызову даже в Рождественскую ночь.

Ее дом и ее сердце всегда были открыты для каждого жителя Шервуда.

— Мам, пап, медведики, я дома, — прошептала я, переступая порог.

Дом отозвался тишиной. И немудрено. Папа и старшие на работе, мелкие в колледже. Ну и хорошо. Успею их порадовать.

К тому времени, как первый раз хлопнула входная дверь, у меня все было готово.

— Йи-и-и-и-и-и! Мари приехала-а-а-а-а!

В прихожей что-то грохнуло, хлопнуло, брякнулось, явно сверху шмякнулось и вдобавок пришлепнулось, потом побарахталось в несколько пар ног и рук и ввалилось в кухню толпой разрумянившихся на морозце братьев.

— Та-а-ак, — мрачно протянул Поль, наш старшенький, будто споткнувшись на пороге кухни. — Пряный тыквенный суп, туртьер с олениной, фри с перченой подливкой, оладьи с кленовым сиропом, но самое ужасное — имбирные печеньки. Вот так дела. Па-а-ап!

— Мари, детка, ты в порядке?

От низкого баса тоненько зазвенели выставленные бокалы для воды, а я опрометью кинулась через всю кухню в теплые, уютные и такие надежные объятия Антуана Дюпре, моего обожаемого папули.

— Пап, у нас тут имбирные печеньки. Целых два противня. Доставай дробовик и зови дядюшку Жака. Нам скоро предстоить кого-то убивать, — оптимистично влез Николя.

— Дураки какие-то! Я вас порадовать хотела, — всхлипнула я откуда-то из папиной подмышки.

— Мы тоже рады видеть тебя, сестренка, — кивнул Поль и сложил на груди могучие ручищи. — Но имбирные печеньки, да еще и в таком количестве — это прям беда-беда. Ну, и как зовут будущего покойника?

— Мистер Доэрти? Прекрасно! Наконец-то! Вы-то мне и нужны.

Я в первый момент не узнал вышедшего мне навстречу смутно знакомого мужчину: строгий деловой костюм темно-синего цвета со значком Лиги Плюща на лацкане[12], узкий черный траурный галстук, стильные очки в тонкой золотой оправе, пачка документов в руках, суровое выражение лица… Ронни?

— Ронни, дружище, тебя не узнать!

Сказать, что я был удивлен, — не сказать вообще ничего. Видеть в этом образе нашего вечно улыбающегося и будто немного под кайфом продюсера, обожающего эпатаж и карнавальные яркие тряпки в качестве повседневной одежды, было не только удивительно, но и даже немного тревожно. Будто за время нашего отсутствия произошло нечто невероятно плохое, то, с чем даже умеющий находить позитив в любой дурацкой ситуации Ронни не смог справиться.

Внутри все свернулось тугим узлом, а к горлу подступила легкая тошнота.

— С этого дня для вас мистер Лоуренс, — жестко отрезал этот незнакомец с лицом и голосом нашего улыбчивого добряка. — Прошу вас пройти в кабинет. — И он повелительным жестом ткнул на дверь каморки Мари.

— Эм-м-м… мистер Лоуренс, могу я попросить буквально пять минут перед встречей? — глядя в его непривычно суровые, сжатые в щелочки глаза, с запинкой попросил я. — Может, даже меньше. Мне буквально пару слов надо сказать мисс Дюпре.

Херня, конечно. Парой минут мы вряд ли обойдемся, но мне лишь успеть о главном сказать. «Прости, я тупой мудила, ты мне нужна» — много времени не займет.

— Оу, вам тоже хотелось бы сказать пару слов нашему директору? — Тон почти незнакомца стал холодно-язвительным. — Удивительное дело: именно о ней я и хотел с вами побеседовать. Но, увы, ее нет на месте. И именно в связи с ее отсутствием на работе я и требую пройти в кабинет для объяснений. Сейчас же!

То, что только что перекручивало внутренности от некоего дурного предчувствия, мгновенно рвануло, разлившись едкой желчью, которая, казалось, вот-вот хлынет обильным холодным липким потом по всему телу. И я покорно побрел за Ронни, попутно вдруг замечая неодобрительные косые взгляды сотрудников. В поисках хоть малейшей подсказки я принялся обшаривать глазами помещение гаража, в надежде увидеть хоть кого-то из братьев, с которыми не успел даже словом перекинуться после возвращения. Но единственный, кто попал в поле моего зрения, — Дизель. И мне поплохело окончательно. Потому что такого осуждения пополам с презрением в его глазах я не видел ни разу в жизни.

— Как нет? — сипло спросил я, едва за нами закрылась дверь в кабинетик Мари. — Она же должна была вернуться первой! Еще вчера вечером!

Она же цела? Ничего не слу… Нет! Нет-нет-нет, я себе даже в эту сторону думать запрещаю!

— Но не вернулась. И я хочу узнать причину ее настойчивого желания не просто уволиться, а сделать это немедленно, без объяснений и даже не попрощавшись с командой.

— Это невозможно, она не может бросить… — Я споткнулся, лихорадочно перебирая в голове причины, по которым драконяша не может вот так взять и забыть всех людей, которыми она так дорожила.

— Я тоже так думал, — кивнул мистер Лоуренс, умащиваясь в ее кресло и даже не предлагая мне присесть. — Однако мисс Дюпре позвонила мне вчера, в районе пяти вечера, и потребовала дать ей расчет, объяснив это обстоятельствами неодолимой силы. То есть форс-мажором. И поэтому я требую у вас, мистер Доэрти, как у человека, которому я великодушно разрешил взять в простейшую командировку своего самого ценного сотрудника, понадеявшись, что за это время вы найдете силы держать себя в руках и ничего не испортить, детально отчитаться в форс-мажорности случившегося. Итак? Что! Блядь! На хуй! Случилось?! — громоподобно рявкнул Ронни и так грохнул кулаком по столу, что стоявший на нем монитор подпрыгнул, а пара бумажек слетела со стола и медленно спланировала прямо мне под ноги.

Эх, Ронни. Да что случилось. Я случился. Я и стал тем самым форс-мажором и обстоятельством неодолимой силы для Мари. Я и есть тот говнюк, из-за которого она теперь не хочет видеть никого. А раз так…

— Мистер Лоуренс, законодательство нашей страны гарантирует неприкосновенность моей частной жизни. А посему я не обязан отчитываться вам о наших личных взаимоотношениях с мисс Дюпре. И никому не обязан. Единственный человек, который может это потребовать у меня, — сама мисс Дюпре либо, возможно, но не уверен, ее законный представитель, коим вы, уважаемый мистер Лоуренс, ни в коей мере не являетесь, даже имея в виду ваши с ней взаимные обязательства в рамках трудового контракта. Исходя из всего вышеизложенного, считаю на этом наш разговор законченным и уведомляю вас о том, что с этого момента я более не работаю с вами.

Чертовски длинная для меня речь, учитывая, что на самом деле мне хотелось коротко и четко послать и его, и любого, кто встанет на пути, на хер и уже умчаться в поисках своей женщины. Но я же теперь не дикарь и хам чистой воды? Ладно, ладно, я собираюсь перестать им быть, как только верну Мари.

— Ну что ж, многоуважаемый мистер Доэрти, в таком случае я рассчитываю на то, что в соответствии с подписанным вами контрактом вы готовы в течение недели выплатить мне неустойку в размере двухсот пятидесяти тысяч долларов и обязуетесь за это же время найти себе замену в этом проекте, который я не имею ни малейшего желания сворачивать. И сразу хочу сказать, что ни один из ваших братьев на данную должность не подойдет, как не имеющий соответствующего образования. К тому же кандидатуру, предложенную вами, я еще должен буду одобрить. А мне угодить очень трудно, — последние слова он то ли выплюнул, то ли прошипел.

Ого, Ронни-милаха, оказывается, тот еще зубастый хрен. А я и не верил ни Алеене, ни Мари, когда они говорили, что этому псевдоклоуну лучше не попадаться под горячую руку.

Блядь!

Я запустил руку в слегка отросшие волосы и яростно поскреб затылок, желая на самом деле изо всех сил побиться своей дурной башкой о стенку. Или спустить пар каким-нибудь другим способом, к примеру, получив пару мощных оплеух от одной бешеной гавкучки. Согласен даже на большее — хоть ногами по морде, от нее все стерплю, потому что заслужил.

Но только от нее. Только от Мари.

Нам не нужны посторонние, чтобы разобраться в том, что происходит с нами. И да, я, блядь, уже понял, что накосячил. Не просто накосячил, а накосорылил так, что теперь это дерьмо впору лопатой разгребать. Только делать я это буду сам. Без всяких там заступников и защитников с ее стороны. Они ей не нужны. У нее теперь есть я. И я смогу защитить и уберечь ее от всего. Включая собственное стародревнее дерьмо, за которое я как дурак продолжаю цепляться, хотя по-хорошему пора бы уже вырасти из этих коротких штанишек юношеского максимализма. И если надо будет, то я сам уволюсь, чтобы Мари осталась работать в команде, и с неустойкой разберусь, и кандидата найду.

Но сперва я найду Мари. Найду и улажу все с ней. Встану на колени, если надо. Вымолю прощение. Поклянусь, что никогда в жизни больше не усомнюсь в ней, что бы ни произошло. Что никогда в жизни больше не позволю себе обидеть ее ни словом, ни делом, ни неверием. Потому что она и есть моя жизнь. Моя Мари.

— Я вас услышал, мистер Лоуренс, — кивнул я и собрался уйти. — Могу я узнать, где найти мисс Дюпре?

— Можете, конечно, ничего нет в мире невозможного, — процедил он насмешливо. — Идите и узнавайте.

Ясно, помогать мне с этим он не намерен. Обойдусь.

Покинув каморку Мари, я сразу заметил Дизеля, который стоял в конце коридора, глядя пристально в мою сторону. Поймав мой взгляд, он сжал челюсти, так что желваки выперли, и, резко развернувшись, потопал в сторону необжитой пока части гаража со всяким хламом. Абсолютно понятный «пойдем-ка выйдем» пацанский знак.

— Что ты сделал, мудила? — буквально кинулся он на меня, едва мы остались вне зоны видимости камер и чужих глаз.

— Что и всегда! — огрызнулся я.

— То есть все испортил!

Испортил. А теперь собираюсь сам же и исправить. Но отчитываться и трепаться об этом не намерен.

— Так и есть. И если хочешь мне что-то сказать по этому поводу — не заморачивайся, я и так в курсе.

— Я тебе втащить от души хочу, а не сказать, Саваж! — рыкнул братишка, сжимая кулаки. — Ты такой придурок! И знаешь что? С этого момента я себя освобождаю от этого «не-перехожу-дорогу-брату» дерьма, ясно? Если ты такой дебил и не видишь, что получил от судьбы, то я таким слепым быть не собираюсь.

Я и сам не понял, как кинулся на Дизеля и, схватив за грудки, впечатал лопатками в стену.

— Ты мне брат, но прежде чем еще хоть слово скажешь, хорошенько подумай, — оскалился ему в лицо.

— А ты меня не пугай! — толкнул меня он в грудь. — Не можешь перестать тащить на себе старое эмоциональное барахло и отравлять все вокруг его вонью — отвали с дороги!

— Для тебя, мистер Трахаю-все-у-чего-есть-дырка, эта дорога навсегда закрыта, понял? Для всех закрыта! Навечно, блядь! — оттолкнув его, я пошел на выход.

— Посмотрим.

— Смотрелки как бы не потерял. Свое найди и смотри там!

Поднявшись к жилым комнатам, я постучал в дверь Мангуста и Алеены.

— Привет, мне нужна твоя же… — только и успел сказать, прежде чем словил хороший такой удар в челюсть от хозяина комнаты.

— И тебе привет! А это за то, что заставил плакать мою принцессу.

— Рик, ты что делаешь? — тонко всхлипнула Алеена, добавляя моему наимерзейшему настроению дополнительную порцию отвращения к самому себе. — Я уверена, что все возникающие недоразумения необходимо решать мирно, обострение конфронтации вряд ли поможет в сложивш…

— Алеена, где искать Мари? Я вас всех тоже очень люблю и рад видеть, но, блядь… — еле увернулся я от очередного удара взбесившегося мелкого.

— Не смей материться в присутствии моих женщин! — рявкнул Рик, зло сверкая глазами.

— Немедленно прекратите! Оба!

Мы с братишкой смирно застыли в дверях по разные стороны порога их комнаты.

— Рик, отойди и позволь Кевину войти, а то сквозняк. И будьте добры, говорите потише, я не так давно укачала Рози, — деликатно объяснила причину необходимости захлопнуть рты и вести себя цивилизованно подруга моей слишкой крылатой и слишком быстрой, блин, дракоши.

— Кевин, прости Рика, и меня прости за этот эмоциональный взрыв. Я и в самом деле страшно расстроилась, что Мари заболела на этих ваших съемках и вынуждена уехать как минимум на неделю, чтобы разобраться со своим здоровьем.

В смысле заболела? Чем заболела? Когда успела?

— Заболела? — недоуменно переглянулись мы с мелким.

— Ну да, мне так Ронни сказал, а дозвониться я ей не смогла, а эсэмэску она написала короткую, мол, меня не будет неделю. А у меня что-то с настроением… — блондиночка неопределенно покрутила рукой, и мы с братом одновременно уставились на нее — я в недоумении, а Рик в каком-то странном встревоженно-радостном ожидании. — …последнее время не то. Мне так хотелось поговорить с Мари, а она не отвечает. Вот я и расплакалась. Рик, а ты что подумал? — хлопая глазами, вдруг вопросила Алеена.

Так. Эти вот гормональные бури, млин, вечно пацанам жизнь портят. И фингалы оставляют на память.

— Мхм… — невнятно проворчал Мангуст, пристально глядя мне в глаза и всем красноречиво-угрюмым выражением лица показывая, насколько верит во внезапную болезнь Мари. Он же меня как облупленного знает.

— Прости, братан, — процедил он сквозь зубы так, что было больше похоже на «убью нах».

— Друзья мои, — вскинул я руки в примирительном жесте, — у меня реально насущный вопрос. Вопрос жизни и смерти. Где. Найти. Мари? — раздельно произнес я каждое слово. — Не искать, но так и не найти, а именно взять и приехать туда, где она сейчас.

Алеена задумчиво возвела очи и, как-будто что-то вспоминая, принялась шевелить губами.

— Гуд, Робин Гуд, Ноттингем, стрелки из… из…

— Робин Гуд и Веселые Шервудские разбойники, — не вытерпел я.

— Точно! Робин из Шервуда! Да! Вспомнила! — с облегчением улыбнулась Алеена. — Вот там она и есть, скорее всего!

— Э-э-э, милая, ты в порядке? — как-то преувеличенно заботливо, но в то же время с бесконечной нежностью, резанувшей мне сердце, переспросил Рик у жены.

— Ой, ну да. Шервуд — это городок в Канаде, где родилась и выросла Мари. Там до сих пор живет ее семья. Все, кроме мамы. Ее маму звали Робин. Она умерла много лет назад.

— Ты уверена, что она там? — Черт. Я не мог не переспросить. Мне надо знать точно, чтобы поймать Мари до того, как она успеет накрутить себе чего лишнего. Ну, в смысле, плюс к тому, что я умудрился ей ляпнуть. Кусок дебила.

— Ну, не то чтобы уверена, но Мари сказала, что когда ей плохо, то единственное место на земле, где она чувствует себя спрятавшейся от всех невзгод и болезней, — это дом ее родителей.

— Спасибо, Алеена. Ты меня очень выручила. Можно взглянуть на племяшку?

— Ну конечно можно. Ты же ее любимый дядюшка, — расплылась в улыбке невестка.

Подойдя к кроватке, где безмятежно развалилась морской звездой красотка Рози, я наклонился и аккуратно поцеловал крохотный розовый кулачок.

— Скоро тебе будет очень весело, мой цветочек. Вдвоем с братиком или сестричкой расти однозначно веселее. А втроем или вчетвером — вообще неописуемо, — прошептал я и, разогнувшись, показал мелкому большой палец, от чего тот расплылся в неконтролируемо-счастливой улыбке. Удачливый засранец.

Третий день пребывания в отчем доме ознаменовался… песцом. Огромным таким, пушистым полярным зверьком белого цвета.

Не могу сказать, чтобы меня особо пытали накануне, но, хрустя имбирными печеньками, которые в этот раз прям удались на славу, братья все больше мрачнели и многозначительно переглядывались.

Ну что за дураки, а?

Вот с чего им взбрело в голову, что именно эти печеньки означают, что у меня какие-то там неприятности?

Нет, ну, не буду врать, самый первый раз меня вдохновила на эту выпечку моя первая несчастная, поскольку неразделенная, любовь. И случилась она со мной лет эдак в тринадцать.

Мамы рядом уже не было, ни с какими подружками я ничем таким не делилась, ибо подружек как таковых у меня и не водилось, оставалась единственная особа женского пола, с которой я худо-бедно общалась, наша соседка — мадам Арно. На ту пору она уже давно перевалила за почтенную цифру семьдесят, жила с десятком кошек, вязала просто изумительное кружево, пекла для всего городка имбирные рождественские печеньки и курила как паровоз. И вот, собственно, совершенно случайно в день, ознаменованный первым крушением девичьих мечтаний о прекрасном принце, который, краснея и пряча фингал под левым глазом, признался, что испытывает больший интерес к собственному полу, я и умудрилась нарваться на мадам Арно, будучи зареванной до распухшего носа и превратившихся в тонкие щелочки глаз.

Мадам привела меня за руку к себе домой, усадила за стол, налила молока, достала имбирные печеньки, прикурила свою любимую вишневую трубку и велела:

— Молви. Внимаю.

Внимать особо было нечему, но суть она уловила. Сделала пару глубоких затяжек и изрекла:

— Масло, яйца — в холодильнике. Мука, мед — в шкафу. Специи достану сама.

В тот день я научилась занимать свои руки чем-то созидательным, когда душа полна печали.

Печеньки семейка заценила, но, когда братцы потребовали у меня повторения пира через несколько дней, получили в ответ жест, состоящий из незамысловатой фигуры выставленного среднего пальца. Мелкие — Пьер и Шарль — тут же наябедничали на меня папа и схлопотали от него подзатыльники за то, что «сдали своего». А я была вынуждена прослушать двадцатиминутную лекцию о том, что благовоспитанной мадемуазель не стоит уподобляться всяким неотесанным канадским лесорубам и вести себя как пацан-деревенщина.

В общем, каким-то волшебным образом мои братья все же прознали о причине той ситуации с несчастной любовью. Но, к моему удивлению, при всей их абсолютно не патриотичной нетолератности к представителям нетрадиционных ценностей и готовности защищать свое конституционное право на нее, как на присущую им норму жизни, того паренька они не тронули. К еще большему моему удивлению, через год примерно я увидела этого несостоявшегося принца вовсю целующимся с девчонкой из старшего класса средней школы. И я помню еще, что тогда впервые засомневалась в том, что гомосексуализм якобы необратим.

Хотя, став чуть старше, я проанализировала ту ситуацию и даже решила для себя, что когда-нибудь, приехав домой, найду принца Гэри и спрошу у него, каким образом он получил тот самый синяк, который безуспешно пытался спрятать от меня, и на самом ли деле он тогда испытывал влечение к парням. Или же ему просто было безопасней сказать именно мне именно это. Ведь учились мы с братьями в одной школе.

Второй раз имбирные печеньки заняли мои руки в тот день, когда я впервые посмотрела фильм «Високосный год»[13].

Да, да, не надо ржать. Я влюбилась в актера, игравшего в этом фильме главного героя. Ну и что? Мне было всего четырнадцать с хвостиком, а Мэттью Гуд в том фильме был ну очень хорош — немногословный, язвительный, редко улыбающийся, переживший в прошлом некую личную трагедию. Ой, кого-то мне это напоминает, нет? Короче, он показался мне таким романтичным, но в то же время настолько недосягаемым, что…

Поедая вторую партию печенек, братцы-кролики сверлили меня взглядами и очень «деликатно», то есть прямо в лоб, пытались выяснить, не подкатывал ли ко мне в школе кто-то из новеньких, коих у нас в том году не было, или даже, хрен с ним, из дебилов стареньких, не понимающих канадского французского.

А еще через неделю, заглянув в мою комнатку и увидев стенку, полностью завешанную плакатами с изображением Мэттью, Николя на полном серьезе за ужином посоветовал мне обратиться с моей проблемой к школьному психологу. И получил от меня тарелку с супом на голову.

С советами ко мне больше не лезли с тех пор, но, очевидно, некую взаимосвязь появления имбирных печенек с очередной гормональной бурей все же установили.

И теперь усиленно вычисляли виновника очередного имбирно-печенькового распада, разброда и шатания. Меня к вычислениям не привлекали, зная, что я хоть и самая мелкая в семье, но единственна при этом и рыжая, как наша мама. А рыжим под горячую руку не стоит попадаться даже огромным, здоровенным, красивенным бородатым канадским лесорубам. Поэтому низкий гул голосов с первого этажа я слушала тайком, спрятавшись на верхней ступеньке.

Вот тогда-то перед мысленным взором и нарисовался носитель исключительно мягкого и ценного меха снежно-белого цвета.

— А я говойю, что женщин и детей надо эвакуийовать, — ярился дядюшка Жак.

— Жак, побойся бога! Зима на дворе, минус двадцать, какой лес? Какие охотничьи домики? Какое, к чертям, вторжение? — гудел папа, звеня посудой.

— Дядюшка, почему инопланетяне-то? С чего ты взял? — недоумевал Поль. Сто процентов он в этот момент чесал затылок.

— Элементайно, мон ами! Дядюшку Жака не обмануть этими личинами. Я считаю, что это пейедовой йазведывательный отйяд, высадившийся в наших глухих лесах, чтобы выяснить обстановку на местности. Пйовести, так сказать, йекогносцийовку!

— А зачем им наша Мари? — ехидненько так уточнил Николя. — На опыты? У них на планете нет рыжих, что ли?

— Боже! Боже! Антуан, а ведь вейно! Может, пейвой был подселенец в теле нашей кйасавицы? Ты увейен, что это твоя дочь? — возопил дядюшка.

— Жак, поверь, рецепт мадам Арно, который она передала только нашей Мари, не смог бы повторить никакой подселенец в тело землянки, — успокаивающе похлопал по плечу друга папа. — Это точно наша Мари. И приезжие точно не инопланетяне. Не стали бы инопланетяне пить кукурузное пойло Жозефины и нахваливать его. На это способны только настоящие канадские лесорубы.

— Но они не лесорубы. И точно не канадцы. Это американцы, и, боюсь, дядюшка Жак, ты уже успел подхватить от них этот ужасный вирус, — укорил посетителя Поль.

— Какой вийус? — всполошился наш инспектор полиции.

— Вирус агрессии, мой друг. Мы, канадцы, дружелюбный и приветливый народ, помнишь? Не то что соседи с юга, готовые посылать свои войска во все стороны света, — поучительно проворчал папа. — И я считаю, что прежде чем говорить о вторжении инопланетян и предлагать вызывать Конную полицию и эвакуировать женщин и детей, с ними надо просто поговорить. Я не узнаю тебя, дружище. Ты всегда славился способностью разговорить любого и выяснить все его секреты. Что с тобой такое?

— Антуан! Я не помню такого, чтобы в наш Шейвуд в течение двух дней пйиехало сйазу столько найоду! Считай сам: спейва это здойовенный дылда, мйачный и угйюмый, котойый даже не сказал спасибо Жозефине за двойной виски, а всего лишь кивнул и кинул ей на стойку двадцатку! На следующий день с интейвалом в несколько часов начали пйибывать: восемь молодых мужчин, все йазной национальности, потом стйанное существо с йозовым зонтиком, потом чудаковатая пайочка с йебенком. И они все поселились у Жозефины. Бедная женщина не знает, что и думать. Нет, она, конечно, счастлива за сутки зайаботать как за тйи месяца, но ей стйашно.

Дядюшка Жак, будучи в неконтролируемом волнении, почему-то терял присущие ему в нормальном состоянии хорошие манеры. Поэтому следующие пару минут я слушала, как он громко чавкает и так же громко прихлебывает, надеюсь, чай, а не домашний высокогорючий продукт нашей местной содержательницы притона, то бишь любимого бара папа и самого инспектора «Енот под мухой».

— И все же, Антуан, я бы не сбйасывал со счетов вейсию с инопланетянами. Потому что моя Аннет давеча в йазговойе с мадам Кюло выяснила, что дочки самой мадам — Лизетт и Софи — весь вечей пйожужжали ей уши пйо пйиезжих кйасавчиков. И что они все с подйужками собийаются сегодня в «Еноте», чтобы познакомиться с ними поближе. Поближе! Они, вейно, обладают какими-то пайаноймальными способностями, пйивлекающими самок, ой, то есть женщин! Это надо остановить! Пйекйатить! На всякий случай телефон отделения Конной полиции в Виннипеге я записал, вот он! Ты тоже сохйани его в своем мобильном.

— Анри, что скажешь? — обратился папа к нашему общесемейному мозгу.

— Ну, исходя из имеющихся вводных, а также учитывая эмоциональное состояние сестры по приезде, я бы рискнул предположить, что в Шервуд приехал возмутитель ее спокойствия и, собственно, имбирно-печеньковый триггер.

— Анйи, малыш, последнее не понял. Какой такой тигй? — уточнил дядюшка.

— И как узнать, кого из этой толпы надо по-быстрому закопать? — напрягся Поль.

— Полагаю, что того, кто приехал первым.

Зуб даю, Анри сейчас беспечно пожимает плечами, удивляясь, как можно не понять очевидного.

— Откуда такие выводы, сынок?

А вот папа наверняка ухмыляется в бороду.

— Сразу исключаем парочку с ребенком и странное существо с зонтиком. Это, уверяю, точно не ее типажи. Ей нравятся высокие, мрачные, неразговорчивые мужики. И Мэттью Гуд в роли Деклана тому ярчайший пример. Плюс к этому она органически не переваривает трусов. Значит, это явно не один из приехавших толпой. Вывод — самый первый.

— А на фига не трусу такая команда поддержки? Значит, все-таки бздит! — запальчиво возразил Поль.

— Не обязательно быть трусом, чтобы иметь замечательную семью или отличных друзей. Если бы кто-то из нас поехал в другую страну на разборки в одиночку, то мы все наверняка поперлись бы следом. Разве не так?

Так.

Но позвольте.

За всеми этими бреднями о вторжении, эвакуации и моем излюбленном типаже мужчин я что, упустила самое главное?

Кевин, мать его, Доэрти в городе? Здесь? В Шервуде?

И вся банда «Адских механиков»? Включая Алеену и крошку Рози? И даже Ронни?

С этим надо срочно что-то делать!

Это же… Это же будут Монтекки и Капулетти! Вельфы и Гогенштаунфены! Ланкастеры и Йоркширы! Рокфеллеры и Ротшильды!

Господи прости! Я не хочу стать причиной новой столетней войны, на этот раз между любимой Канадой и ставшими родными Штатами!

Пора немедленно опять из забившейся в поисках тишины и покоя мышки превращаться в дракониху, а то не избежать серьезных последствий с тяжелыми увечьями вкупе.

— Так, стоп! — рявкнула я своим «директорским» голосом, быстро слетев вниз по лестнице. — Никакой конной полиции, национальной гвардии, людей в черном и лесорубов с дробовиками! Я разберусь сама!

В этом городке все реально бесят. Чокнутые какие-то. Помешанные сами и явно сговорились свести с ума и меня. Начиная с этой их аж вязнущей на зубах чрезмерной вежливости и общительности и заканчивая тем, что они меня откровенно дурят. Все! От картавого шерифа, или как там он у них в Канаде обзывается, подкатившего ко мне с тактичным, но все же допросом, зачем я сюда приперся, а потом с невозмутимым видом сбрехавшего мне, что понятия не имеет ни о какой Мари Дюпре. Я ему даже поверил поначалу. Ну мало ли, вдруг Алеена чего перепутала — она же у нас слегка того…

Но потом окружающие стали вести себя еще более странно. Мало того, что пялились на меня как на двухголового, так еще через одного доставали расспросами и своей жизнерадостной болтовней. Причем с моих ответных вопросов соскакивали, утверждая, что о моей рыжей знать не знают и вообще у них тут рыжих отродясь не было. И это при том, что в этом карликовом городке, похоже, все друг друга знают. И по глазам же вижу, что врут, вот только не пойму почему. Ладно, есть у меня подозрение, что дело все в моей мрачной неприветливой роже, к тому же подрихтованной Мелким. Я сейчас и у себя бы доверия особого не вызвал. Кем они меня посчитали? Каким-нибудь засранцем хейтером, что притащился следом за Мари домой? По какой еще причине им дружно вдувать мне в уши? Или все же это действительно какой-то не тот Шервуд? Сколько в этой чертовой Канаде этих Шервудов?

— Добро пожаловать в Шервуд, молодой человек! — Во, видали? И вот так тут все время. — Вы к нам проездом, в гости или же с более серьезными намерениями?

В этот раз ко мне прицепился крепкий дедок, который вышел из дверей своей мясной лавки, причем уверен, именно для того, чтобы докопаться до меня. Следом лениво вывалилась жирнющая серая кошка и направилась ко мне, тоже, очевидно, пожелавшая принять участие в общегородской операции «Достанем Саважа».

— С серьезными, — буркнул я, хмурясь. Еще с какими серьезными. И бог даст в них преуспею, если вы все меня дурить прекратите.

— Ален Амеди, лучшее мясо в Шервуде, — протянул он мне руку для приветствия, одновременно указывая на вывеску, продолжая улыбаться так, будто я его давно потерянный и внезапно обретенный родственник. — А вы чем планируете заниматься?

Эх, была не была. Попробую схитрить.

— Да вот, ищу одного человечка, который сказал, что у вас тут в городе нет автомастерской, специализирующейся на байках, — выдавил я, молясь, чтобы мой голос звучал достаточно убедительно. — А я как раз по байкам. У нас в Штатах последнее время это прям раскрученная тема, знаете ли.

— Да вы что? — неожиданно оживился месье Амеди. — Вы занимаетесь байками? Слушайте, а тюнинг вам как, по силам? Просто, понимаете, я тут как-то случайно смотрел одно шоу, ну, из ваших, штатовских. Так там ребята прямо круто байки тюнингуют. Ох, один там был ну просто… — Дедок закатил глаза, причмокивая, словно смаковал на языке их чертов кукурузный виски, от которого у меня вчера глотку огнем опалило. Чуть не раскашлялся, как сопляк, впервые хлебнувший крепкого.

— Это какой? — невзначай подтолкнул я разговорившегося шервудца.

— Он такой… такой… весь черный… матовый… как…

— «Ночной зверь», — ухмыльнулся я. — Это мой любимый проект. Но дается непросто.

— В смысле — любимый?

— Кевин Доэрти, главный механик проекта «Адские механики», того самого шоу, которое вы упомянули, — протянул я руку первому адекватному, слава богу, канадцу.

— Боже, боже! Доэрти? Кевин? Тот самый Саваж? Автор «Чужого», «Хищника», «Алой красотки» и «Ночного зверя»? — всплеснул руками мясник и засуетился. — Вас не узнать! На экране вы кажетесь более, благодушным, я бы сказал. Сейчас, сейчас, заходите. Что это мы на пороге-то разговариваем. Люси! — гаркнул он вдруг так пронзительно, что у меня аж в ухе зазвенело. — Люси! Немедленно принеси нам мой особый кофе на двоих.

Толстая кошара, недовольно зыркнув на хозяина, вальяжно перекатилась и поплыла, лениво подергивая хвостом, в сторону служебных помещений. Хм, кофе будет делать она?

— Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — бегал вокруг меня Ален, подвигая стульчик, стоявший рядом с одним из двух небольших круглых столиков внутри лавки, как будто я нежная барышня. — А не желаете попробовать моего фирменного бекона? Вот этими собственными руками делаю, — и он покрутил у меня перед носом аккуратными пухлыми лапками, совершенно не похожими на руки мясника.

В этот момент тихо скрипнула дверь, ведущая во внутренние помещения магазинчика, и из-за прилавка снова появилась хвостатая подружка. Сев прямо рядом с хозяином, она широко раскрыла пасть и издала утробный рявк. Ни хрена себе! Так и подавиться можно.

— О! А вот и кофе готов! — радостно завопил мой нежданный собеседник, а я с подозрением уставился в наглые кошачьи зенки. Будто проверяя мои нервы на крепость, эта шерстяная скотина подошла ко мне, поерзала пушистой задницей по полу и вдруг с неожиданной для такого пузана легкостью взлетела ко мне на колени, не просто развернувшись ко мне кормовой частью, а еще и настойчиво тыкаясь кончиком пушистого хвоста в нос. Твою мать! И как мне теперь ее скинуть?

— О! Какая прелесть! Она вам доверяет! Это редкое, редкое явление. Моя девочка абы к кому на руки не пойдет, даже погладить не каждому себя разрешает, а уж самой запрыгнуть на колени и повернуться самой беззащитной частью… Месье Доэрти, я должен срочно позвонить нашему Жаку!

И вот вы что хотите сказать? Не бесят? Ну реально же чокнутые какие-то!

Прежде чем умотать в подсобку, Ален плюхнул на стол сваренный загадочной Люси кофе. С учетом того, что кофе я сегодня выпил всего одну чашку, это угощение было кстати.

Ну я и хлебнул его, как привык. Сразу большой глоток.

Блядь! До что это такое! Они и кофе варят на этой кукурузной отраве?

— Месье Доэрти, только вы поаккуратнее, я туда добавил своего домашнего виски, — прилетело запоздалое предупреждение. — Зато вмиг согреетесь!

Ага. И согреюсь, и разомлею, и даже кошку твою поглажу.

А скотина вовсю топталась на коленях, низко урчала и терлась лобастой башкой о руки. Ну не скидывать же мне ее? Только-только контакт с хозяином наладил. Хвост по-прежнему елозил по моей небритой роже, заставляя отфыркиваться и уворачиваться от лезущих в нос щекотных шерстинок.

Несколько непривычный к такому навязчивому вниманию, я слегка откинулся и мельком глянул в окно.

Блядь!

Это что, Дизель? Или у меня глюки после фирменного кофе?

Подорвавшись, я понесся на улицу, пересадив пушистый кусок недовольно мрявкнувшего сала на свое место. Кто-то, видимо, ни хрена у нас не усваивает четкий «отвали-нах» посыл, раз нарисовался тут. Ну ничего, мне облегчить процесс понимания не в лом, брат же все-таки, как не позаботиться.

— Какого хрена?! — рявкнул, становясь посреди местной узкой улочки напротив Дизеля. — Я тебе, по-моему, яснее ясного сказал — на эту дорогу и не помышляй сворачивать.

— Привет и тебе, братан! — оскалился в своей нарочито бесшабашно-глуповатой манере родственник и посмотрел мне под ноги. — Гляжу, друзей ты все же заводить научился. Не из числа людей, но хоть с чего-то начал.

Я зыркнул на мохнатую толстуху, прямо-таки прилипшую к штанине моих джинсов, и аккуратно отступил подальше. И когда она только выскочить за мной успела и чего пристала-то?

— Слушай, Рон, я реально не настроен на твои придурочные шуточки и ни хрена тебе тут не рад! — Ткнул в его сторону пальцем, напуская на себя самую из угрожающих рож. Ладно, попытался, потому как меховая зараза опять притерлась к моей ноге, отвлекая. Вот как, бля, запугивать кого-то с кошатиной, умильно трущейся о тебя?

— Или что ты сделаешь, братан? Натравишь на меня свою новую подружку? Швырнешь в меня ею?

— Всего лишь наваляю тебе так, что лыбиться какое-то время не сможешь, я же не живодер — котиками кидаться.

— А, ну да, морды людям бить куда гуманнее, чем животных мучить. — Как ни в чем не бывало продолжил глумиться белобрысый идиот.

— А что поделать, если до этих людей по-другому не доходит!

— О! Кстати о людях! Ты заметил, какие все тут?

— Бесящие? — Ну при чем тут…

— Приветливые, дубина! Улыбчивые. Доброжелательные. Прям как наша Мари. — Да какая она ваша? — Потому что она тут выросла. Вот в этом всем.

— Ты мне к чему по ушам сейчас катаешься?

— К тому, что вот эта атмосфера для нее родная, сечешь? А не рявкания и придирки одного застрявшего в своих прошлых обидках…

— Так! — действительно рявкнул я. — Кончай это! Я никому из вас ни в чем не обязан отчитываться! Думаешь, если бы не осознал это, то приехал бы сюда?

— Братан, такого, как ты, за раз не перевоспитаешь и не вылечишь. Сколько ты продержишься, чтобы не начать опять душить нашу лучезарную девочку своей мрачностью, ревностью, недовольствами? Признай, что ты не сможешь сделать ее счастливой, и дай попытаться другим!

— Отвали! Она моя девочка! Моя! — Сам момент, как я подскочил к брату и схватил его за грудки, встряхивая, пронесся мимо моего сознания. — И я буду работать над этим! Но это не ваше дело!

— Не потянешь! — нагло ухмыльнулся мне в лицо Дизель, искушая ему врезать как никогда прежде, и я таки не удержался — залепил ему в переносицу лбом, чтобы стереть эту ухмылку.

— Сука! — Он отшатнулся и тут же ответил мне ударом кулака в челюсть, точнехонько туда, куда до этого попал Мангуст.

— Не лезь к нам… — заорал я на него и тут же осекся, заметив, как из подъехавшего потрепанного пикапа вывалилось двое широкоплечих верзил с подозрительно знакомыми карими глазищами, впившихся в нас явно не свойственными всем местным далеко не дружелюбными взглядами.

То есть никакая Мари Дюпре здесь не живет, и вообще рыжих отродясь в этом гребаном Шервуде не было, говорите?

— Могу поспорить это по нашу душу, — утерев кровь под носом, обрадовался Рон.

— По мою, — буркнул я.

— Да ладно, не жадничай. Мари говорила, у нее семь братьев, всем хватит.

— Я не стану бить братьев моей женщины. Даже не вздумай их провоцировать.

— А, судя по выражениям их лиц, этого и не потребуется.

— Ну и кто из вас двоих, смертники, виноват в том, что нас печенюшками завалили? — приблизившись, спросил тот, что постарше, сжав здоровенные кулачищи.

— Слушайте, мужики… — начал я, намереваясь в кои-то веки попытаться вести мирный диалог, но чертов Дизель перебил меня.

— Какие такие печеньки?

— Имбирные, — тяжело уронил второй здоровяк. — А это пипец как плохо. Для него.

И ткнул в меня.

— Мне нужно увидеть Мари! — Плюнул я на хождение кругами.

— Сомневаюсь, что тебе будет чем смотреть, когда мы с тобой закончим! — Противники подступили ближе, а белобрысый болтун сразу же встал со мной плечом к плечу.

— Я не драться сюда приехал, а исправить то, в чем успел налажать!

— А у тебя типа выбор есть! — фыркнул здоровяк номер раз.

Визг тормозов заставил на всех отвлечься, и я выругался сквозь зубы, заметив знакомую красавицу импалу[14], принадлежащую нашим братьям-игроманам. Из салона вывалились Фино и Ноа, неожиданно превращая все происходящее в какой-то фарс. Потому как оба с каких-то херов напялили на себя одинаковые черные строгие костюмы с белыми рубашками и галстуками, на глазах темные очки, ну чисто пресловутые люди в черном.

— Вы-то чего приперлись? — изумленно спросил их Дизель, опережая меня. — Да еще и в таком виде!

— Ну, мы так поняли, что тут назревает важный и торжественный момент, так что все соответствует.

— Точно! — поддержал один из братцев Мари, начав ухмыляться уже не так зло. — Хоронить вот этого будем, так что все правильно.

— Какой еще момент? — не обращая внимания на него, спросил я.

— Типа ты будешь делать предложение нашей Мари. Это же торжественное событие? К тому же у нас все равно больше ничего чистого не нашлось. — Беспечно пожал плечами Ноа.

— Это потому что на этой неделе была твоя очередь тащить наше барахло в стирку, а ты забил! — обвиняюще ткнул его в плечо Фино.

— Если вы думаете, что эти двое ряженых помешают нам накостылять вам… — оборвал болтовню Тимона и Пумбы старший Дюпре.

— Никто никому тут костылять не будет! — перекрыл я его голосом.

— Черта с два мы тебе спустим просто так имбирные печеньки! — будущие шурины, не подозревающие о неизбежности грядущего родства, подступили совсем близко, так что, похоже, все же драки не избежать. Ну и как мне потом еще и за это перед драконяшей моей оправдываться?

— Так! Секундочку! — перекрыл наш взрывоопасный галдеж повелительный рявк невесть откуда взявшегося Ронни, который направил на нас объектив своего дорогущего телефона. — Без моей команды шоу не начинать! Только попробуйте мне испортить такой замечательный момент, запоров рейтинги, и я вас заставлю все повторять по новой! — скоренько что-то подкрутив, он махнул рукой и отдал команду: — Все готовы? Камера! Мотор!

Я, уже совершенно ошизев от степени безумия, которого за считанные минуты достиг весь этот бардак вокруг, уставился на нашего продюсера, разряженного опять, по своему обыкновению, в пух и прах, и, заметив за его спиной еще и Мелкого с женой и Рози, пропарил кулак одного из Дюпре, что влетел мне в челюсть. Опять! Слава богу, теперь хоть с другой стороны!

Да они, сука, издеваются! Я, пока доберусь до моей гавкучки, и говорить не смогу, буду только выразительно мычать.

Ни за что, ни ради кого или чего бы то ни было в этой жизни я не стерпел бы такого и не оставил бы без ответки. Ни ради кого, кроме моей рыжей суккубки родной. Поэтому не только не двинул Дюпре, но и Дизеля остановил.

А вот жирную мохнатую кошатину, о которой забыли в пылу конфликта, сдержать было некому. И она пулей метнулась вперед и вверх, повисая… э-э-э… прямо на ширинке джинсов врезавшего мне брата Мари. Его дикий вопль услышал наверняка весь город.

— Боже, это даже круче, чем я мог рассчитывать! — счастливо подвел черту снимавший все Ронни, пока я спасал причиндалы будущего родственника. — А теперь, может, пойдем и выпьем все вместе?

— Всем стоять, где стоите! Йюки ввейх!

— Жак, дружище, вот этот замечательный юноша… Нет, не окровавленный, а рядом, с подбитым глазом… двумя подбитыми глазами… да, тот самый, на которого ты наставил пушку, и есть месье Доэрти из «Адских механиков», что наверняка сможет реанимировать твоего любимого Харлея.

Какой. Мать его. Цирк!

В напряженной тишине, что повисла после моего громогласного появления, раздался звонок сотового дяди Жака, и он мгновенно ретировался, буркнув «срочный вызов» и оставив меня под изумленными взглядами родни.

Нет, они, конечно, знали, что я не нежный цветочек. С ними, скорее, верблюжьей колючкой станешь, но свидетелями моих «рабочих» властных проявлений им ни разу не довелось побывать.

— Фигасе! — пробормотал один из близнецов.

— Что вы вообще тут придумали?! — возмущенно топнула я ногой. — Какие еще там смертники, дробовики и прочие страшилки? Вы что, совсем тут одичали? С каких таких пор кого-то надо карать и даже убивать просто за то, что он не может ответить тебе взаимностью? Чем это, по-вашему, поможет мне?

— Так, погоди-ка! — подал голос папа. — Хочешь сказать, что дело тут в том, что этот придурок не любит тебя?

— А вы что подумали?

— Ну… что он обидел тебя. Преследует. Что-то в этом духе.

— Да ничего такого! Что, станете калечить каждого, в кого меня угораздит безответно влюбиться?

— Так, минуточку, наблюдается недостаток логики, — вмешался Анри. — Если, как ты утверждаешь, он бесчувственная скотина…

— Просто парень, дурачина! Парень, что не обязан влюбиться в меня по умолчанию, потому что я это сделала!

— Говорю же — тугодумная бесчувственная скотина! — кивнул как ни в чем не бывало наш мегамозг. — Так вот, если он не испытывает к тебе ничего, то какого же черта приперся за тобой не просто там на соседнюю улицу, а в другую страну?

— Откуда мне знать, — пробормотала я растерянно, внезапно ощущая прилив… радости?

Кевин, мать его, Доэрти приехал за мной? Потому что… Почему? А вот черта с два я еще раз стану додумывать и придумывать, а пойду и спрошу его.

— Поверь, сестренка, ни один парень и шагу не ступит, если он не заинтересован в девушке. Мы все ленивые задницы по натуре. А уж то, куда он за тобой притащился, говорит о многом.

— В любом случае я ухожу, — отмахнулась я и стала натягивать свои розовые угги, и только в этот момент меня озарило. — Так, а где Николя и Поль?

— Поехали прокатиться? — ответил неуверенно Анри, хватаясь за телефон и не глядя мне в глаза.

— И вы им позволили? — сорвалась я на крик. — Этим двум карателям?

— Не преувеличивай, котенок, — возразил па.

— Ой, да ладно, вы думаете, я не в курсе, чье основное авторство тех синяков, что доставались бедолагам, отважившимся подойти ко мне в школе? Я не настолько наивна!

Сорвав с вешалки пуховик, принялась судорожно совать руки в рукава, когда ко мне подскочил Анри, помогая.

— Ничего они не сделают, не психуй ты так!

— Да неужели?

— Мари, Поль и Николя давно уже взрослые адекватные мужчины… — попытался увещевать отец.

— Не так чтобы очень, — буркнул себе под нос Шарль.

— …уверен, они просто поговорят… — продолжил па.

— Можно это и так назвать, — прокомментировал Пьер.

— …они быстро во всем разберутся, и никто не пострадает.

— Есть такая вероятность, если твой пришелец-тугодум умеет очень быстро и доходчиво говорить, ну или же бегать. Говорить на бегу, скажем.

— Прекратите! — почти завизжала я, ломанувшись на улицу.

— Я подвезу! — помчался следом Анри.

Но, распахнув дверь, чуть не врезалась лицом в широкую грудь Рика, державшего на руках Рози.

— Мари! — Алеена, вынырнув из-за его спины, с рыданием бросилась мне на шею. — Прости меня, Мари!

Все внутри обмерло, заледенело, и ноги стали подкашиваться.

— Что… что с Кевином? Он… жив?

— Кто? — не поняла Алеена, отпуская меня из судорожных объятий.

— Саваж!

— А что с ним?

— Он цел?

— Да что ему будет! Подумаешь, пару раз словил по морде, — ухмыльнулся Мангуст. — Все равно что дружеский массаж для тормознутых мозгов, и уж точно за дело.

— И ты туда же? — возмутилась я.

— Прости, Мари, это я виновата, — опять не пойми за что взялась извиняться Али. — Мало того, что подруга из меня никакая — в упор не замечала, что с тобой что-то происходит, так еще из-за моей нервозности случайно досталось Кевину.

Я лупнула глазами на нее изумленно и вопрошающе уставилась на ее мужа. «Мы беременны», — беззвучно произнес он одними губами, самодовольно ухмыляясь с чисто мужским торжеством. А, теперь все намного яснее.

— Кхм… доченька, не хочешь представить наших гостей? — возник позади папа, и, оглянувшись, я заметила, что Анри так и стоит как истукан, уставившись ошалело на миссис Герреро, явно нарываясь схлопотать от ее не слишком лояльного к таким вещам супруга.

— Моя лучшая любимая подруга Алеена, — быстро протараторила я, чувствительно двинула зависшему братцу в живот локтем и стала протискиваться из дома. Ну что ты будешь делать с этими парнями? Умный-умный, а увидит красивую женщину — и дурак дураком. — Ее очень любящий и обладающий прекрасным зрением и импульсивным характером супруг — Рик Герреро! Семья Дюпре, которая чрезвычайно рада вашему визиту и окажет вам максимум гостеприимства, к сожалению, в мое отсутствие.

— Мари? Ты куда? — растерянно спросила Алеена.

— Туда, где должна быть, — ответила, сбегая по ступенькам и уволакивая Анри. — Моя комната в вашем распоряжении, будьте нашими гостями и все такое!

— Эй, драконяша, погоди! — оставив так и стоять супругу на крыльце, Рик догнал меня и наклонился к уху: — Ты это… не лютуй сильно с Саважем. Он осознал. В смысле — понял. Короче, дай мужику шанс. Богом клянусь — не пожалеешь. У Саважа золотое сердце, Мари, просто этот придурок прячет его.

— Рик, я знаю, — поцеловала Рози в лобик и хотела идти, но он придержал меня, что-то вложив в руку.

— Мы, вообще-то, номер с Али сняли в этой вашей гостинице, но, думается, тебе оно будет сегодня нужнее, и к тому же услуга за услугу.

— Почему? — пробормотал Анри, отъезжая от нашего дома.

— Что почему?

— Почему у тебя была ТАКАЯ подруга, мелкая, а я ничего об этом не знал?

— Это месть. За то, что вы вечно лезли в мою жизнь.

Месть удалась на славу.

Первым, кого я разглядела, влетев в «Енота», был Поль, что сидел у стойки… эм-мм… прижимая мешок, похоже, со льдом к своему паху. Божечки, что же тут произошло-то? Обводя зал глазами, шалела все больше. Дизель, Фино, Ноа, дядюшка Жак и оба моих драчливых братца явно вполне себе неплохо проводили время, оживленно болтая и попивая гадкое кукурузное горючее, как воду, в процессе. Никто ни с кем не конфликтовал, но при этом и Саважа я нигде не заметила. Это совсем плохо или очень хорошо? Ничего еще не случилось, или все уже обошлось? Рик сказал: «Пару раз словил по морде». Будем реалистами, это мало похоже на «обошлось».

Нахмурившись, я понеслась вдоль столов, пылая желанием вершить возмездие или хотя бы разобраться, что же, черт возьми, творится. Но Анри впился в мой локоть, тормозя.

— Пусти! — отмахнулась я. — Я сама разберусь!

— Обязательно, детка, но давай я буду первым, с кем ты это сделаешь, — раздался у самого уха жаркий шепот. — Уж очень мне это дело понравилось. Первым быть. С тобой.

На спину тут же будто плеснули кипятка, спасаясь от которого мурашки толпами кинулись врассыпную по всему телу, а волосы на затылке, казалось, встали дыбом во всю длину.

Этот голос. Этот аромат. Эти воспоминания, непрошенными ворвавшиеся и затмившие все мало-мальски разумные мысли в башке.

Кевин, мать его, Доэрти.

Развернувшись в кольце его рук, неведомым образом оплетших меня одновременно с теплом его тела, я слегка покачнулась и невольно уткнулась лицом в грудь. И замерла на несколько блаженных мгновений.

Господи, как мне тут хорошо. Так… правильно. Так… единственно верно. Даже когда меня обнимает папа, это ощущается по другому: да, надежно, да, спокойно, да, уютно, но… Только в этих руках, длинных, жилистых, таких жестких, когда он удерживает очередного железного монстра, и таких нежных, когда прикасается ко мне, я чувствую себя на своем месте.

— Ну, привет, мисс Дюпре, госпожа директор и ассистент в одном лице.

Глубоко вздохнув, я подняла голову и…

— Это что за еб твою мать? Кто посмел? — рявкнула я неожиданно резким и грубым голосом, как только мой взгляд наткнулся на два шикарных, наливающихся синевой фонаря под обоими глазами нашего главного механика. — Кому руки пообрывать и в жо… задницу засунуть? Мне как его теперь на съемочную площадку выпускать? Николя? Поль? Ваша работа?

Крутнувшись, вырвалась и ломанулась на дуболомов-родственников, которые ответят мне еще и за то, какой обездоленной я себя ощутила без объятий Кевина. За все спрошу!

— Хей-хей, систер, мы не добавили ничего нового! Он таким и был! Клянусь! — возмутился самый старший, продолжая удерживать пакет со льдом на неожиданном месте, но при этом начав озираться в поисках путей к бегству.

— Да ты что такое говоришь! Думаешь, я тебе поверю? — разъярилась я и, задвинув Саважа за спину, поперла танком на съежившегося на барном стульчике громилу. — Да сколько можно вообще? Да когда же вы оставите меня в покое?

— Никогда, порох ты мой.

Все те же руки, словно арканом, накинутым сзади, притянули меня обратно, отрывая от пола.

— Они никогда не оставят тебя в покое и всегда будут защищать, потому что это твоя семья. И они не могут по-другому, потому что любят тебя. И Николя не врет. Все так и было. Я такой сюда и приперся.

Саваж говорил мне прямо на ухо, касаясь его губами, и от этого моя злость улетучилась, как туманная дымка под порывом теплого ветра.

— И кто тебя так? — практически промямлила я.

— Ну, не только у тебя есть любящие братья, готовые без спросу защищать. — Да, говори вот так и дальше или просто дыши у моей кожи, и я прощу всем и все и вообще забуду о том, что надо что-то кому-то там прощать…

— Хм, а тебя от кого?

— Да все от того же мудака.

— Э-э-э…

— Да ладно тебе стесняться! Там целое мудачище, огромное такое, дремучее, вонючее, смердючее, — радостно влез Дизель, распахивая мне свои объятия. — Рыжик, как же я по тебе соскучился!

— Отвали, я сказал! — рявкнул над моей макушкой мгновенно напрягшийся Кевин.

— А я не с тобой разговариваю, неандерталец психованный, а с прекрасной девушкой, которая уже мечтает вырваться из твоего удушающего захвата, — продолжал подзуживать неугомонный Рон.

— Рон, и вовсе ничего не удушающий, — вступилась я, спиной почувствовав, как закаменели мыщцы готового кинуться в драку Кевина. — И вообще, вы что, все вместе приехали? — наконец выразила я вслух свое недоумение. Господи, действительно все, даже Ронни возле стойки, вон, машет мне своим розовым зонтиком.

— Драконяша, без тебя проект застопорился совсем, — хмыкнул Ноа, а Фино согласно качнул головой. — Вернее, без тебя застопорился Кев, а уже без него весь проект.

— Мари, карамелька, непослушная девчонка. Я же велел тебе свалить на острова. Какого черта тебя опять в снега понесло? — капризно заныл Ронни. — Я тут мерзну.

— Дома сидел бы, — неприветливо буркнул Саваж. И вдруг подхватил меня на руки и буквально перекинул через плечо. — Вот как можно разговаривать в эдаком бедламе?

— Эй, ты не оборзел ли? — вскочил Николя со стула и тут же скривился и ойкнул.

— Сидеть! — приказала я, что наверняка выглядело как минимум комично, учитывая позу и положение в пространстве. — Все нормально! Я не против, только «за»!

— Утекает мое солнечное счастье сквозь пальцы! — крикнул нам в спину Дизель, театрально-трагично заломив руки, но при этом заговорщицки подмигнув мне с залихватской улыбкой. — Вот что за судьба у меня горемычная! Только захочешь тихого семейного уюта с потрясающей женщиной, так ее тут же из-под носа умыкнут. И кто?! Очередной брат! Куда катится мир?!

От спектакля одного актера меня отрезала захлопнувшаяся дверь, когда Кевин внес меня в номер, практически пролетев вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Торопливо поставив меня на пол, Саваж встал передо мной, уставившись в глаза пристально, словно стараясь что-то высмотреть. Нахмурил лоб, шумно сглотнул и кивнул будто каким-то своим мыслям.

— Значит так… — начал он серьезно. — Я сейчас скажу тебе… Да, бля! — рвано выдохнув, Кевин стремительно подался ко мне, с силой столкнул наши губы, неловкий в своем жадном нетерпении. — Скажу… — пробормотал, целуя часто-часто, выбивая у меня почву из-под ног, обхватил лицо ладонями, удерживая, словно я могла захотеть отстраниться. — Один разочек… секундочку… и все скажу…

Да не нужно мне ничего говорить!

Целуй!

Я мигом впилась пальцами в его затылок. Только попробуй отстраниться! Господи, неужели я помыслить могла больше никогда не испытать ласку этих губ и рук? Вот ведь дурочка Мари! Гордая, ага. Глупая! Не отпускать Кевина тогда надо было, толкнув прочувствованную речь, а догонять, треснуть по затылку и зацеловать. И мозги у обоих в один момент на место бы встали.

— Стоп… — задыхаясь, прошептал Саваж, себе, мне — не понятно, потому как ни одного это не остановило. Краткие касания его рта так и сыпались на меня благословенным изобилием, все больше кружа мне голову, но и утянуть себя в полноценный контакт он мне не позволял. — Дай скажу, детка… Я быстро… Богом клянусь… Сил нет ведь уже…

— Говори, — велела я, спихнув с его плеч куртку и укусив за колючий подбородок в наказание за мучение промедлением, и коварно сунула ладонь между нами, обхватывая через джинсу увесистую твердость. — Если сможешь.

— Да твою ж-ж-ж! — захлебнулся Саваж вдохом, толкнувшись в мою руку, и тут уж пришло время шипеть мне. Мышцы в низу живота как кто в кулаке стиснул от воспоминания, каково это — ощущать его мощные толчки в себе. — Да сжалься же ты, женщина!

Схватив меня за запястье и словив вторую мою руку, что уже дергала его ремень, Кевин поднял их обе, фиксируя над головой. Тяжело дыша, он уперся своим лбом в мой, нарочно сохраняя между телами мучительную дистанцию.

— Кевин! — возмущенно топнула я ногой. — Ну какого черта?!

— Тш-ш-ш! Кудряшка моя, сам подыхаю, но дай мне сказать. Я тебе это должен.

— Прощаю тебе все долги. Аллилуйя, пошли в постель!

— Добьешь меня, Мари! Я приехал просить принять меня, дурака такого и хама беспросветного, назад. Возьми меня себе насовсем, детка!

— А похоже, что бы я была против?

Повиснув на его удерживающих меня на месте руках как на опоре, я оттолкнулась от пола и обвила его бедра своими ногами, с торжеством поймав мужской страдальческий стон.

— Мучительница ты моя лучистая, я ведь не только секс имею в виду. Я твоим хочу быть для всего. Возьмешь со всеми потрохами и дерьмом старым? Вот такого гадкого, мрачного, долбанутого на всю голову временами. Пожалуйста, Мари. Возьми и не бросай, даже если опять чего выкину или испорчу. Мне же без тебя… никак уже.

Дыхание у меня перехватило аж до мелькания черных мушек, в груди так тесно стало, впору ребрам треснуть. В голове жарко, пусто, тело как исчезло — под кожей только тепло и невесомость. И счастье. Во мне, вокруг меня. Счастье, что берет исток в серых глазах напротив, взирающих с надеждой и искренней мольбой.

— Да мне без тебя с самого начала никак, — голос не слушался, ломался. — Я же лю…

— Стоп! — освободив наконец мои конечности, Кевин порывисто накрыл мои губы ладонью, а я внезапно ощутила влагу на своих щеках. — Я мужчина и скажу это первым. А то все у нас не как у людей. Я люблю тебя, Мари Дюпре. Люблю так, что хоть ложись и помирай без тебя. И вот теперь пошли уже, ради бога, в постель!

Постель?

Постель, черт возьми?

Ты когда брился последний раз, скотина? Ты же с нее сейчас ее кожу шелковую, нежную снимешь, как рубанком. Помойся сперва да побрейся!

— Эм-м-м, детка, — прохрипел я, закашлявшись от пронзившей меня мысли о собственном засранстве. Ну да, не до бритья мне было какое-то время, но сейчас-то надо! Но и бросить ее вот так, а самому залезть по-быстрому в душ… Черт! Как выкручиваться теперь, а?

— Ну что опять? — не на шутку сердито рявкнула моя рыжая злюка. — Что за отмазка на сей раз?

— Малыш, прости, но признаюсь честно, мне нужно в душ сперва, я черт знает сколько времени в дороге, а потом… вот… — я провел по отросшей почти бороде. — Я же исцарапаю тебя всю.

— М-м-м? А может, я хочу, чтобы ты меня немного исцарапал… кое-где, — почти промурлыкала эта дикая кошка.

— Спалишь ты меня нахрен. Ко всем чертям собачьим, — сипло выдохнул я прямо в розовые губы.

Но я кто? Правильно! Я кремень. И чуть-чуть засранец.

— Я оставлю немного, чтобы поцарапать как надо. Кое-где. Но без душа я к тебе в постель не полезу. — Я даже глаза зажмурил, чтобы не видеть предположительно летящий в морду кулак.

А что?

Поменяй нас местами, я бы так и сделал — зарядил бы слева мудаку, который смеет отказывать в самом насущном самой любимой женщине.

— Ну что ж, большой грязный мальчик. Душ — так душ, — неожиданно легко согласилась мучительница. — Но тогда я первая.

Я распахнул глаза, неверяще глядя на Мари. Однако эта чертовка знала, что делает. Медленно и невыносимо чувственно она принялась расстегивать свои джинсы. Прикусив нижнюю пухлую губку, просунула пальчики под пояс и, виляя аппетитной задницей, начала стаскивать брюки вниз, «случайно» прихватив и кружевные белые трусики.

Проклятье! Мой член, и так свирепо дергавший ширинку изнутри, будто с цепи сорвался, принявшись долбиться с обратной стороны, как дикий зверь в клетке.

— Поможешь? — лукаво спросила дразнилка, присаживаясь на край постели, и приподняла сразу обе ноги со сбившимися вокруг изящных лодыжек джинсами.

И кто бы устоял на ногах перед такой крышесносной картиной?

Вот и я не смог. Меня будто дубиной под колени кто-то жахнул, и я рухнул перед ней в коленопреклоненной позе. Да, собственно, именно в той позе, какую заслуживает эта женщина — женщина-огонь, женщина-страсть, женщина-чудо, женщина… МОЯ женщина!

Одной рукой поднял обе спутанные тканью ноги, окинул жадным взором блеснувшие темной медью короткие завитки, втянул жадно воздух, как зверюга, учуявший самую лакомую добычу. Склонил голову и прошелся тягучим движением по раскрывшимся для моего вожделеющего рта складочкам, прихватил губами горошину, запульсировавшую прямо на языке. Этот аромат, этот мускусный вкус, эти нежные стоны и острые коготки на моем затылке — все это мое, мое, МОЕ! Отныне и навсегда. Запру ее в своей комнате и не выпущу следующие полгода минимум. Исцелую всю, залижу, закусаю, затрахаю до беспамятства, чтобы ни ходить, ни говорить не могла — только лежать вот так, открытой для меня одного, и выстанывать мое имя.

— Ке-е-ев, сними эти чертовы штаны! — И она заерзала под моим ртом, насаживаясь на язык.

— Блядь, детка, я тебя сейчас свяжу, — прорычал я ей прямо в лобок. — Только руки помою. И все остальное.

И ломанулся от нее, сам себя проклиная за такой жесткий облом, стягивая на ходу ботинки и слыша за спиной тихий заливистый смех.

Заскочил в душ, начал срывать с себя свитер и майку, затем рванул молнию, чуть не зашипев от облегчения. Но тут мой взгляд упал на раковину.

Твою мать!

Станка нет! Чем бриться?

Кое-как заправив возмущенного приятеля обратно в ширинку, натянул футболку, вроде наизнанку, но плевать. Никто и не заметит. Я просто вытрясу этот дурацкий станок у одного из братанов, и дело с концом.

Я успел заметить изумленно распахнутые глаза Мари, когда пулей вылетел из душа и пронесся босиком до порога.

— Ща! Пять сек! Никуда не уходи!

Как я не скатился кубарем вниз по лестнице — ума не приложу. Но не скатился. Вылетел в барный зал, сграбастал ничего не понимающего Ноа и, рявкнув ему на ухо: «Срочно давай свой станок», потащил наверх.

Дорогу нам перегородил розовый кружевной зонтик.

— Мистер Доэрти, на пару слов. — Ронни нарочито смотрел куда-то в сторону, неодобрительно поджав губы.

Бля! Ну что опять-то?

Я отпустил Ноа и пнул его напоследок в зад — чисто для ускорения. Тот понимающе ухмыльнулся и потрусил в сторону своего номера за требуемым.

— Судя по сияющим глазам моего директора, самые острые углы вам удастся сгладить. Ладно. Принимаю. Но позвольте спросить, как вы собираетесь делать ей предложение без кольца? Скрутите из подручных материалов? — презрительно дернул бровью вернувший привычный, хотя бы глазу, облик продюсер.

Твою. Бога. Душу. Мать.

Кольцо!

Как я мог упустить из виду кольцо?

Для девчонок же это самый главный показатель! Пусть Мари и не такая, я верю, нет, я знаю это на сто процентов.

Но мы с ней не одни, кругом наши семьи, и все смотрят.

Резко выдохнув, я развернулся, намереваясь по-быстренькому оббежать ближайшие улочки в поисках ювелирного магазина. Не может же быть такого, чтобы в этом городишке не было своего ювелирного? Или может?

Холодный пот прошиб меня при мысли о том, что и тут я могу налажать, и снова по-крупному.

Грубый рывок за шиворот остановил мою занесенную для шага босую ногу.

— Стоять! Кр-р-ругом! — гаркнул злым голосом Ронни.

Интересно, это только мне он показывает свою истинную сущность стальной акулы с медными яйцами — я знаю, что у акул их нет, но у него точно есть!

— Ронни… Пардон муа, мистер Лоуренс, я вам безмерно благодарен за своевременную подсказку, но буду еще больше счастлив, если вы немедленно отпустите, — с перекошенной рожей буркнул я. Пока я тебе личико не подправил, засранец такой.

Отцепив изогнутую ручку этой розовой хрени, которую он зачем-то таскал с собой, от моей футболки, Ронни сунул руку в карман и вытащил маленькую изящную бархатную коробочку.

— Харри Уинстон. От Дарк Хорс. Желтое золото и платина. Два бриллианта овальной формы по полтора карата, чистота — четверка, цвет — двойка и… а, все равно ты ни хрена не смыслишь, короче, белый и коньячный. Его хотела купить Опра, но я опередил эту высокомерную сучку. Пятьдесят штук плюс сто пятьдесят баксов за коробочку ручной работы.

— Картой принимаешь? — Ты думал, я тут жлобиться буду? Да я ради своей драконяши почку продам, а с баблом уж как-нить разберусь — чай, не голодаю.

— Удержу из гонорара за рекламные съемки.

Да пошел ты!

— Беру!

— Кев… — На какую-то секунду очередная маска нашего многоликого треснула, и под ней я увидел искреннюю заботу, понятное дело, что не обо мне. — Если ты, упаси бог, обидишь нашего солнечного зайчика, я найду возможность уничтожить тебя.

— Если я когда-нибудь обижу СВОЕГО солнечного зайчика, я сам себя уничтожу. И уж повернее твоего, Ронни.

Ноа уже поджидал меня, ехидно ухмыляясь и держа в правой руке станок, а в левой серебристую ленту презервативов.

— Немного, конечно, — съязвил он, — но все, что есть.

— Прекрати это! — ткнул я в него пальцем, выхватывая и одно, и другое.

— Что?

— Вот такие похабные рожи корчить! У меня с Мари не то, что у вас со всякими!

— А то мы бы перлись сюда, если бы не понимали. Расслабься, братан!

— Я посмотрю, каким ты будешь расслабленным, когда вштырит, как меня.

— Не-а. Это не наш с Фино сценарий. Кому наша парочка такая нах сдалась? А поштучно мы не идем, только в комплекте. Вот и прикинь, существует ли в природе женщина, что станет это терпеть? Быть того не может.

— Ага, посмотри на меня еще разок внимательно, — махнул я ему рукой, уносясь в номер.

Влетев внутрь, запер дверь и для верности еще и подпер ручку спинкой стула, кайфуя и мучаясь одновременно от мгновенного возвращения каменного стояка, вызванного всего лишь звуком льющейся в душе воды.

Раскидывая шмотки прямо на ходу, я допрыгал до ванной, стряхнув напоследок вторую штанину с боксерами в придачу, и замешкался перед раковиной, не зная, куда бы пристроить бархатную коробочку. Может, первым делом сразу в душ? Или стоило спрятать в тумбочку… ну, или под подушку. Заказать там шампанского или… Да твою же мать! У меня яйца поджимались от страха сделать что-то не так.

Так и стискивая кольцо в кулаке левой руки, торопливо намылил физиономию и рвано заскреб лезвиями по щетине, косясь на душевую кабинку. От мандража и смутных очертаний любимого тела сквозь запотевшее стекло аж мозги выкипали и перед глазами темнело, так что брился почти вслепую.

Да что же меня колбасит-то так?! Все ведь вроде хорошо, по крайней мере, мы уже повернули в эту сторону. Так чего так вставляет?

Честным нужно быть с собой. Честным.

Прошлое опять подкралось и вцепилось в мою голую задницу.

Я реально боюсь отказа Мари. Констатации факта, что и она сочтет меня недостойным. Вот только я больше не тот, каким был совсем недавно. На хер все эти страхи! Я не слюнтяй Кевин, шестнадцати лет отроду, которого отказ девушки размазал настолько, что сдохнуть захотел. Наплевав на то, что сделал с близкими людьми. Откажет — не отступлю. Не отпущу. Докажу, что я могу быть лучшим. Для нее одной. Для моей огненной суккубки, моей солнечной кудряшки, моей…

— Кевин? Скажи, что не так? — вытянул меня из приступа самомотивации встревоженный голос Мари.

— А? Все… — А вот сейчас взял и повел себя как настоящий мужик! То есть правду сказал, как есть. — Детка… Я стою тут и… — Собираюсь с духом позвать тебя замуж, заодно и готовясь быть с этим посланным. — Бля, какая же ты у меня охренительная!

И это правда. Вид Мари, обнаженной, покрытой миллионом капель на розовеющей от горячей воды коже, с потемневшими до цвета красного дерева прядями, облепившими шею и плечи, просто убил на месте. Вышиб последние мозги, вместе со всеми сомнениями и погаными вероятностями.

Шагнув к ней, обхватил мокрый затылок пятерней, врезался в ее рот своим изголодавшимся, тесня к ближайшей стене. Наощупь открыл коробочку, роняя уже бесполезную фигнюшку на пол. Оторвавшись от ее губ, обхватил тонкое запястье, поднимая ладошку Мари перед нашими лицами. Дал ей лишь секунду. На то, чтобы увидеть кольцо, но не на реакцию.

— Замуж за меня пойдешь! — заявил с нажимом, аккуратно, но быстро натягивая золотой ободок на ее изящный пальчик, где ему теперь место навсегда.

— Уверен?

— А куда ж ты денешься!

— А подумать?

— Я подумал. А ты тоже думай. Если сможешь, — коварно усмехнулся я, возвращая ей ее беспощадность и практически упав на колени. Под шокированное «ох!» закинул ее ногу себе на плечо, стремительно утыкаясь во влажные темно-рыжие завитки лицом. — Готов даже выслушать весь процесс твоих умозаключений, и не стесняйся быть погромче, детка!

— Ке… ви-и-ин! — начала с возмущенного крика и закончила пораженческим стоном моя взрывоопасная невеста, повинуясь бесстыдным нападкам моего языка и губ.

Да, факт свершился! Прямо сейчас без малейших стеснений и скромности я вкушаю сладость и трепет моей невесты, соответственно, будущей жены. И от них, так же, как и от осознания неминуемости нашего очень, надеюсь, скорого бракосочетания, меня уносит так, что хрен понимаю, где я нахожусь в пространстве.

— Я же говорить не могу!

От легкого давления моих зубов она взвилась на цыпочки, вдавливая вторую ногу пяткой между моих лопаток и впиваясь ногтями в кожу головы, и я, давясь шипением, вынужден был сжать член у основания, чтобы не кончить сразу же. Терпение, засранец ты одноглазый. Только терпеливым доступна благодать, и у нас она совсем близко. Вот только где же взять ту фантастическую суперсилу, что удержит на краю и не даст улететь?

От ее отзывчивости на каждое мое касание, от мускусно-сладкого вкуса, что мне дарила щедро, от охерительного вида снизу на ее умопомрачительные груди с заострившимися, умоляющими о моем рте сосками, на приоткрывшиеся в тяжелом дыхании налитые губы, которые никогда не будут достаточно исцелованны или нежеланны мне. Но больше всего от затуманенного взгляда любимых глаз, что проливали на меня, как благодатным ливнем, не одну только страсть, но и любовь. Вот так она и выглядит. И теперь, когда я знаю, видел, во веки веков ни с чем не спутаю и не потеряю.

— А много и не надо. Просто «Да!» — пробормотал я, впиваясь с еще большей жадностью в нежную плоть, требуя ее оргазм. Они мне теперь так же необходимы для нормальной жизни, как воздух и пища.

— Нет-нет-нет! — замотала головой Мари и захлопала ладошкой по кафельной стене, к которой была прижата, а у меня все похолодело. — Такое только глаза в глаза. Иди ко мне, малыш мой.

Малыш… Я… Ее…

Исцеловал трепещущий живот по пути наверх, тиская ягодицы. Сжал груди, свел их, утыкаясь лицом, не в состоянии сдержать заклокотавшего в горле довольного ворчания. Облизал доверчиво открытую и подставленную мои ласкам шею и проследил губами мягкую линию вздернутого подбородка. Вот тот момент, когда мужик способен стать истово верующим! Потому что только божественная сила смогла бы собрать столько совершенства в одном конкретном человеке и одарить этим меня, недостойного и пропащего!

Мари обхватила мои кое-как побритые щеки ладонями, заставляя смотреть в ее глаза.

— Кевин Доэрти, я согласна. — И хоть голосок ее подрагивал, но сроду я не слыхал ничего сказанного более твердо. — Беру тебя себе для всего, без условий и оговорок, беру, чтобы любить тебя и гордиться тобой.

Мои колени опять чуть не подогнулись от ее последних слов, и вдруг все внутри с оглушительным треском и вспышкой мгновенной боли встало окончательно по своим местам. Словно все мои сломанные и нерабочие детали исправились и пришли в идеальный порядок. И пропади пропадом мое косноязычие, что не даст мне сию же секунду выразить все это, но когда-нибудь я смогу сказать.

А сейчас лишь:

— Спасибо, детка, — прошептал я, вжимаясь в ее сердцевину гудящим от напряжения членом, скользя хаотично, еще не находя желанного входа в жар, но бесконечно наслаждаясь и этим. — Спасибо.

— Кеви-и-ин! Сейчас, малыш, сейчас! — сладко захныкала Мари, ерзая, зажатая между мной и стеной, и, вогнав ногти в затылок, столкнула с силой наши рты.

Матерь Божья, как же она всегда меня целовала! Нежность до головокружения и агрессия ежесекундного смертельного голода в каждом волнообразном движении языка, губ, зубов. Как если бы она боялась погибнуть, разорвав этот контакт. Боялась так же, как и я отныне.

Не в состоянии больше быть нигде, кроме как в ней, я направил себя во влажную тесноту ее тела и пил, пил ее долгий гортанный стон, погружаясь нарочно медленно. Не отступая, не раскачиваясь, или реально бы облажался, кончил не начав, потому что и того, как Мари принимала меня в себе, было почти через край. Безумные ощущения, уничтожающие всю выдержку и сносящие начисто крышу. Эти множественные сокращения ее внутренних мышц, которые словно выцеловывали мой член, приветствуя его как обожаемого гостя, почти добивали меня, как будто самого влажного жара тугой плоти было недостаточно для выноса мозга.

Первое отступление, и снова назад, уже до предела, и мои яйца, сердце, разум в огне. Огне, что я приветствую, в нем хочу сгореть живьем миллион раз, вот только и держу в голове, что Мари должна быть первой.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — срывается она на неразборчивую мольбу, вгоняя ногти сильнее в мой затылок, а пятки обнимающих меня кольцом ног в поясницу. — Ну же, Кевин.

И да, вот теперь пора! Сорвавшись, я отпустил себя и, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, вколачивался в свою женщину, задыхаясь и в один миг раскалившись до температуры чертова солнца. И сорвался в оргазм, хрипя как при смерти, что люблю ее, едва уловил ее первые спазмы.

Охренительно! Окончательно, блядь! И все заново. С днем, мать его, второго рождения, счастливейший ты засранец, Кевин Доэрти!

Вам случалось в одночасье открыть глаза и осознать себя счастливой? Именно счастливой. Безошибочно, несомненно. Не просто с радостью от солнечного дня или от предвкушения какого-нибудь события, нетерпения совершить нечто необыкновенное?

А просто безмерно и безнадежно счастливой. И не важно, что за окном пасмурно и снегопад сплошной стеной. Что все тело ломит, как после изнурительного физического труда, а в самом интимном месте ощущается легкий дискомфорт — свидетельство полнейшего безумия и игнорирования самого понятия воздержания как такового. Имеет значение только то, что я очнулась, окруженная жаркими объятиями Кевина, обернутая, как в нежнейшее одеяло, в его собственный и наш общий головокружительный аромат. Изгиб моей шеи щекотало его дыхание, ладонь расположилась в застывшем жесте собственника на животе, в поясницу упиралось доказательство того, что он продолжает желать меня даже в полудреме. Может ли быть что-то еще более прекрасное в жизни? Сомневаюсь.

Я не соплячка семнадцатилетняя и отдаю себе отчет, каков характер моего мужчины и что далеко не всегда у нас будет все идти гладко. Еще ноги обобьем о камни нашего совместного пути. Но это незначительные частности, бледнеющие перед пониманием, что меня впереди ждут еще сотни и сотни вот таких вот пробуждений — измотанной страстью, но бесконечно счастливой.

— Малыш, вставай, — позвала я. — Надо кое в чем разобраться.

— М-м-м?

— Подъем, говорю.

Покинуть номер было тем еще квестом, где главным препятствием для выхода в мир был необычайно похотливый верзила, что так и норовил притереть меня к любой стенке, завалить обратно в постель, усадить на тумбу, прижать к двери… В общем, использовать каждую сколько-нибудь пригодную для опоры поверхность в своих грешных целях.

Спас дело звонок Дизеля, который проорал Кеву в трубку, что если мы немедленно не спустимся в общий зал гостинички, где собралась в полном составе вся моя семья вместе с приехавшими братцами, то он лично поднимется и выломает дверь в наш номер. Ибо не хрен.

Но существовал один вопрос, который надо было решить в первую очередь. И, по моему мнению, сделать это следовало до того, как объявить нашим семьям значение сверкающего на безымянном пальце моей левой руки кольца. Кстати, где он достал такую невозможную красоту? Глупыш, зачем так тратился? Я бы от него приняла и колечко, скрученное из проволочки.

Спустившись по лестнице, ведущей в общий зал, я тормознула Кева, который все порывался выйти вперед, и аккуратно выглянула из-за угла.

Ага. Отлично. А вот и тот, кто нам нужен. Сидит в отдельной кабинке. Ослепительный, как всегда. И такой же, как всегда, одинокий, несмотря на огромное количество тусящего в помещении народа.

— Ронни, солнце, мы бы хотели поговорить с тобой. Прямо сейчас. Это очень важно. — Я плюхнулась прямо напротив своего непосредственного босса и заставила Кевина сесть рядом.

Ну очень удачную кабинку выбрал Ронни — первую на нашем пути. К тому же сидевшие в центре зала братья и папа не могли разглядеть нас из-за стоявшего рядом какого-то разросшегося растения.

— Конфетка моя, с тобой я готов разговаривать о чем угодно и сколько угодно. Но ты уверена, что в нашем разговоре обязательно принимать участие мистеру Доэрти? — устало ответил облаченный в шикарный двубортный костюм в тонкую полоску — в стиле гангстеров 30-х — продюсер. — Ему обязательно греть свои уши, пока мы будем шушукаться?

— Обязательно, — припечатала я и даже сердито прихлопнула ладошкой столешницу. — Потому что разговор будет идти о нас, о некоторых изменениях в нашем… э-э-э… статусе и, соответственно, о нашей работе на проекте.

— Детка, может, нам с мистером Лоуренсом имеет смысл поговорить вдвоем? — пробурчал Кевин, насупившись и подтянув меня поближе, так что я практически распласталась спиной на его груди, горячей даже сквозь водолазку, впопыхах натянутую после звонка Дизеля.

— Нет, мы поговорим все вместе, потому что это касается всех троих в первую очередь, а в зависимости от нашего общего решения — и всех остальных участников проекта, — ответила я и посмотрела Ронни прямо в глаза. Мне показалось? Или он не только звучит, но и выглядит уставшим? И бледный какой-то, или это освещение?

— Хм, мисс Дюпре, ну что ж, раз так, то я готов выслушать вас обоих, — прищурился Ронни, внимательно осматривая нас с Кевином, и голос его стал официально-прохладным: — И что же такого важного вы оба хотите мне сообщить, да еще и так поспешно?

Я не успела открыть рот, как меня опередил Кевин, который, чуть ли не схватив меня в охапку обеими руками, положил подбородок на мою макушку и заговорил:

— Мистер Лоуренс, мы с моей невестой, мисс Дюпре, заявляем о своем намерении объявить сегодня перед нашими семьями о помолвке и о том, что в самое ближайшее время, а именно через пару-тройку месяцев, мы поженимся.

— Мистер Доэрти…

— Вы не дослушали, мистер Лоуренс, — сердито рявкнул Саваж и мотнул головой. — Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это является прямым нарушением заключенного с вами контракта, и повторяю свое устное заявление, которое озвучил вам буквально позавчера, о готовности покинуть проект со всеми вытекающими для меня последствиями, то есть о необходимости выплаты неустойки и поиске подходящей замены на свое место. Насколько помню, я должен уложиться в две недели. И я отправил вам на почту несколько подходящих, на мой взгляд, анкет потенциальных кандидатов. — И со вздохом облегчения, будто скинул со своих плеч тяжелую ношу, он откинулся на спинку кабинетика, увлекая за собой и меня.

— Хм… — Судя по прищуру глаз, Ронни был бы не Ронни, если бы не нашелся, что сказать на тираду моего жениха: — А позвольте уточнить у вас, мистер Доэрти, на какие такие средства вы собираетесь содержать свою новоиспеченную семью после потери места в шоу и выплаты мне весьма внушительной суммы? — с изрядной долей язвительности спросил он. — Или вы намерены благородно позволить мисс Дюпре обеспечивать вас всем необходимым? Считаете себя настолько ценным приобретением для нее…

— Да что ты… — моментально вспыхнул Кевин и попер на Ронни, сдвинув меня в сторону, и мне пришлось повиснуть на нем в отчаянной попытке остановить надвигающуюся ссору, которая нам в этот момент была совершенно ни к чему.

— Не твое собачье дело! — выпалил злобно мой жених. — Да я лучше кишки себе порву, а садиться на шею своей женщине не стану! Руки не из задницы — заработаю и без твоего шоу!

— Кевин, погоди! Ронни, вот зачем ты так? — возмутилась и я. — Я тебя люблю и ценю, но сейчас ты действительно лезешь не туда. Какое значение имеют деньги, когда мы есть теперь друг у друга?

— И что, согласна и в шалаше с ним жить, как хиппи?

— С ним я согласна на все, — сухо кивнула я, обиженная на друга уже не на шутку. — Просто скажи, чье увольнение из проекта для тебя предпочтительней. Мое или Кевина.

— Не буду я с ним больше… — забурчал еще не остывший Саваж, но Ронни оборвал его в несвойственной ему манере.

Тяжело вздохнув, будто ему приходится иметь дело с неразумными детьми, он тихо сказал, казалось, абсолютно не обратив внимания на вспышку ярости Кевина:

— Господи, какие же вы все-таки еще дети. Вспыльчивые, эмоциональные, ставящие веления сердца выше тихого голоса разума. Такие искренние в своих порывах, готовые сдвинуть горы, если они мешают вам достичь страстно желаемого, такие сияющие, но немного слепые в своей любви. И это прекрасно. Это просто восхитительно. — Приятель покачал головой и потер рукой где-то в области сердца. Вздохнул, поболтал соломинкой в своем ананасовом Дайкири и продолжил: — Вы серьезно думали, что папочка Ронни — враг вам? Я вам всем такие контракты составил — пальчики оближешь! Предусмотрел кучу лазеек, которые, заметьте, можно использовать в вашу пользу, а не в мою. А вы так и не удосужились проконсультироваться ни с одним мало-мальски стоящим адвокатом. Эх, да что там говорить! — он устало махнул рукой и отвернулся.

Мы с Кевином, не зная, как реагировать и что говорить, только и могли, что глупо пялиться на такого непривычно серьезного и немного печального Ронни.

— Не надо никому из вас увольняться. Пункт договора о запрете на вступление в брак в течение срока его действия был предусмотрен мною в качестве защиты вас от толп неуемных фанаток. А ваш случай подпадает, скорее, под определение действий Бога[15].

— В смысле действий Бога? — наклонил голову Кевин, подозрительно прищурившись. — Ронни, э-э-э, дружище, с тобой точно все в порядке?

— В полном, — усмехнулся мистер Лоуренс и кивнул в сторону все громче галдящей толпы. — Идите уже со своим заявлением отсюда. Заждались вас.

Его «благословение» совпало с появлением Дизеля, прижимавшего к уху телефон с таким недоуменным выражением лица, что мы даже тормознули и прислушались к его короткому диалогу с неизвестным нам абонентом.

— Кто? Какой адвокат? Чей? А кто это? Да, Салливан, Ронан Салливан. Только, дружище, я, убей меня, понять не могу, о ком ты толкуешь. Ты прикалываешься? Откуда я могу знать, как звали моего папашу, если я и мамашу-то не помню. Слушай, ты, пранкер недоделанный, пошел ты знаешь куда? Некогда мне, у меня брат вот-вот женится. Ага. Бывай.

Он сбросил звонок и тряхнул головой, будто отбрасывая от себя мысли о явно неудавшемся телефонном розыгрыше, и тут он заметил нас, стоявших по-прежнему возле укромного столика, где почему-то прятался наш Ронни, обычно предпочитавший находится в самом центре любых событий.

— О-о-о, ну наконец-то! — завопил Дизель и, обойдя нас, принялся подпихивать в спину по направлению к центральному столику, составленному из нескольких таким образом, чтобы вместить всю нашу общую огромную банду.

Сложно даже подобрать слова, чтобы описать охватившее меня чувство при виде Николя и Поля, увлеченно споривших о чем-то с Риком, Фино и Ноа, тыкавших во что-то на планшете близнецов, и Шарля с Пьером, внимавших им с таким видом, будто на них снизошло божье откровение одновременно с просветлением и отпущением всех грехов — стопудов разбирают очередной уровень очередной своей компьютерной игрушки. Дядюшка Жак по левую руку от Алеены, явно посаженный туда в качестве нейтральной территории между миссис Герреро и Анри, похоже, так и не пришедшего в себя от подлости дражайшей сестренки, скрывшей от него свою красивую подружку. Обломайся, братец, это тебе за моего несостоявшегося принца-гея. Карма в моем лице жестока.

Внутри все внезапно меленько задрожало, и я судорожно выдохнула, глянув с легкой паникой на Кевина, который тут же порывисто прижал меня ближе, обняв за плечи и возвращая уверенность. Вот оно и наступило, волнительное время делиться нашим счастьем с окружающими и быть готовыми к их реакции.

— Мы готовы, — твердо произнес он. — Народ, нам с Мари требуется минуточка вашего внимания.

— Побольше минуточки, — пробормотала я.

Взгляды всех собравшихся обратились к нам, а в наступившей тишине раздался голос Анри:

— Если я все правильно понимаю, то имбирных печенек нам больше не видать. В противном случае кое-кому ой как сильно не поздоровится.

— Да что за ерунда тут с этой выпечкой? — тихонько спросил Кевин и, подняв наши сцепленные руки, поцеловал палец с кольцом под тихое «Ох, доченька» папа. — Дорогие наши реально существующие и скоро вновь прибавляющиеся родственники!

— Смотри, какой быстрый, — ворчливо буркнул Шарль, и я на него угрожающе зыркнула. У меня тут такой момент, а он не может не влезть.

— Ни для кого, кроме одного близорукого меня, не было, так понимаю, секретом, что со мной сделало появление Мари. — Пусть и говорил Саваж, обращаясь ко всем собравшимся, но смотрел при этом на меня одну, и от влажного блеска в его серых глазах я будто опять начинала себя ощущать невесомой, парящей над твердью земной.

— А то! — хохотнул Дизель, на него зашикали, но парню было хоть бы что. — Даже незрячий все понял бы, потому как волосы дыбом вставали от электричества рядом с вами.

— Месье Дюпре, на мое счастье, ваша дочь обладает не только красотой, от которой мое сердце бьется с перебоями с первой нашей встречи, но еще и немыслимым великодушием, поскольку приняла предложение руки и сердца, простив мою тормознутость.

— Вообще-то, в приличном обществе принято просить руку и сердце юной девушки у ее отца, — буркнул папа, пряча от меня блеснувшие подозрительно глаза.

— Па, вообще-то, я уже давно совершеннолетняя, это раз, а во-вторых, если бы просить пришлось у тебя, то разрешение я получила бы лет через десять, не меньше. — Я развела руками и улыбнулась, наверное, абсолютно глупо. — Так что как только все подготовим, так и поженимся.

— Я бы вообще взял пример с мелкого и рванул в Тахо по-быстрому. Но нам этого уже точно не простят, — тихо проворчал Кевин, целуя меня в висок, но его шепот утонул в шуме взорвавшихся за столом поздравлений.

— Мари! — Алеена бросилась ко мне обниматься. — Господи, я так рада!

— Это все из-за тебя, моя странная подруга, — смеясь, я поцеловала ее в щеку. — Все это ты начала со своим мохнатым хищником.

— Здесь есть шампанское? — крикнул Рик, обращаясь к бармену.

— Здесь отйодясь его не бывало, — фыркнул дядюшка Жак.

— Зато у вас есть классный парень Дизель, который все предусмотрел, — отозвался Ронан, почти бегом направляясь к двери. — Пять секунд!

— Мари! — отец подошел ко мне, широко распахнул объятия и шепнул на ухо, глядя через мое плечо пристально на моего жениха: — Детка, не слишком быстро?

— В самый раз, папуля.

— Не для меня, — покачал он головой. — Не для меня. И боюсь, это навсегда. Лет через двадцать и сама поймешь.

— И я тебя люблю. Всех вас.

— Болтать без толку и пугать не стану, парень, — хмурясь, папа протянул руку Кевину. — Но помни: дочь у меня одна. А нас у нее много.

— Па! Это и называется попытка запугивания! — шутливо возмутилась я.

— Не-а. Не тогда, когда в моих руках нет дробовика, — родитель выжал-таки из себя улыбку. — Но если серьезно, добро пожаловать в семью, сынок.

— А мне бояться нечего, — серьезно ответил Кевин. — Надеюсь не накосячить, но если лажану, то поделом мне. И спасибо, мистер Дюпре.

— Антуан. Зови меня так, мальчик.

Сквозь шум и гам поздравлений и звуки шлепков по плечам Кевина прорезался звонкий голос нашего продюсера.

— Ну что ж, мои дорогие все! Хочу нас поздравить, во-первых, с нереально высокими рейтингами нашего ставшего столь популярным не только в Штатах, но и далеко за пределами страны шоу, и, во-вторых, с тем, что наша команда становится все крепче, больше и дружнее, обрастая родственными связями! За Рика и Алеену! За Рози и ее будущего братика или сестричку! За Кевина и Мари! За всех на…

И вдруг, споткнувшись на середине фразы и смертельно побледнев, Ронни нелепо взмахнул руками, облив себя все тем-же ананасовым Дайкири, и начал заваливаться назад сломанной куклой, а где-то за нашими спинами грохнуло об пол стекло, забрызгав пол и стены игристым вином.

— Ронни! Нет!

— Док, ну что? — кинулся, опережая всех, Дизель к вышедшему к нам доктору.

Маленький холл небольшой больницы Шервуда просто не мог вместить всех, желающих там сейчас находиться в ожидании новостей. Как мы надеялись — хороших. Я всегда считала нашего эксцентричного мистера Лоуренса своим другом, но только сейчас осознала, насколько он значим в наших жизнях. И, судя по растерянности во взглядах ребят и Алеены, они ощущали то же самое.

— Док, что с нашим Ронни? Док! — приглушенные, как и положено в таком месте, тревожные голоса раздались со всех сторон.

— Док, пожалуйста, — взмолилась Алеена.

— Док, если дело в деньгах… — наседал Ронан.

— Док, мы и кровь можем сдать… — предложил Ноа.

— Какая кровь, дебил? У него сердце! — шикнул на него Фино.

— Док, мы можем организовать транспортировку… — вмешался мой жених.

— Ма-а-алчать! — рявкнул вышедший из отделения реанимации врач. — Кто тут родственник?

И, бедный, аж отшатнулся, когда, как по команде, шаг вперед сделали все семь человек и снова заговорили, немного невразумительно, но весьма убедительно.

— Я племянник, — нахально заявил Дизель.

— Блин, опередил! — возмутился Рик. — А я тогда его двоюродный брат, младший.

— Мы… э-э-э… кузены по материнской линии. Оба два! — соврали, не моргнув, братья-игроманы.

— Я брат, вернее, брат жены. То есть, наоборот, муж сестры, ага, шурин, короче, — не отстал от остальных и Кевин.

— Я… ну-у-у, я его беременная подруга. Не в том смысле, что беременная от него, то есть совершенно точно беременная не от него, а от мужа, в смысле от своего мужа, но я точно подруга и точно беременная, и я… — от путанных объяснений мисис Герреро у бедолаги доктора буквально глаза на лоб стали вылезать.

— А я его подчиненная, но это мой самый любимый босс, и я обязательно должна его увидеть, месье Риель! — Не отставать же и мне в заявлении прав на Ронни.

— А, Мари? — заметив меня, врач облегченно вздохнул. — Ты тоже здесь? Прекрасно! Кто эти люди? Не считая всех Дюпре, разумеется.

— М-м-м… родственники моего босса, месье Лоуренса.

Самопровозглашенные, конечно, но сейчас это малозначимые детали.

— Значит так, родственники месье Лоуренса. Всем нале-е-ево! Кругом марш! И чтобы сутки здесь никого из вас не было! Состояние пациента тяжелое, но стабильное. На данный момент ни увидеть, ни услышать вы его не сможете. Так что всем отдыхать, моих медсестер не терроризировать, мою клинику на камушки не разбирать. Кстати, месье Дюпре, ваших великовозрастных балбесов это тоже касается.

— А диагноз… прогноз? — все же решила уточнить я упрямо.

— Диагноз я могу озвучить лишь родственникам… реальным родственникам. — Врач пресек строго наши попытки снова приписать себе близость по крови. — А прогноз имеет шансы быть благоприятным и оптимистичным, при условии полного покоя, особенно ближайшие сутки. Меня все поняли?

— Все, — кивнул обнимавший меня за плечи Кевин, и наша толпа с унылыми лицами и тяжелыми вздохами потянулась наружу.

Неделю спустя.

Хоккейная команда НХЛ — прим. Авторов.

Песня Summer time — прим. Авторов.

Традиционный цыганский суп — прим. Авторов.

Цыганский хлеб — прим. Авторов.

Сорт растворимого кофе в США, отвратительная гадость, по мнению Авторов.

Игра слов: Carting — перевозка, Carrying — переноска.

Очередная игра слов: Delivery — доставка — прим. Авторов.

Один из аэропортов Нью-Йорка — прим. Авторов.

В переводе с англ «поросенок» — прим. Авторов.

Игра слов: англ. Farting — выпускающий газы — если цензурно.

Персонаж мультфильма «В поисках Немо» — прим. авторов.

Лига Плюща — восемь самых престижных учебных заведений США — прим. Авторов.

В российском прокате иногда называется «Как выйти замуж за три дня» — прим. Авторов.

«Шевроле Импала» — прим. Авторов.

Англ. Act of God — форс-мажорные обстоятельства.