Какой была ваша юность? Опишите запах, цвет, эмоцию. Я в цветущие 20 лет радуюсь тому, что могу познать нечто новое. Это не грустная юность, но и не та, какую вы себе представили.
Я чувствую себя ночью, чем-то бестелесным, чем-то, пронизанным влажным ветром и запахом опавших листьев. Мне 22. Я сижу в машине, выпуская изо рта стрелки виноградного дыма, перед ветеринарной клиникой. Глазурные листья дрожат ржавой рябью над лобовым стеклом, и пока смотришь на них, что-то вибрирует и в тебе. Какая-то ночная трель, всеобщее лунное возбуждение, мигание света жёлтых фонарей и звёзд. Искусственное с естественным. Все на грани.
Собралась за 10 минут. Не забыть контейнер с едой для Маши. "Привези обратно" – слова матери. Танец. Круги и вихри розового дыма перед лицом, красные фары машин и мои губы в беззвучном "О", пока тянутся к электронной сигарете. Все вместе – музыка, мелодия моей юности, красота в зеркальных белках.
"Уже вскрывали?" – это Маша. Она ест колбасу из контейнера и вилкой накалывает солёный огурец, метастазно покрытым зернышками риса.
"Да когда? Народу – полная приёмка" – это другой ассистент прервала разговор по телефону, чтобы ответить Маше. Я тяжёлой тенью, оторвавшейся от тёмной ночи, обмякла на стуле.
"Понимаешь, у нас все хотят его вскрыть. Просто, чтобы посмотреть. Там отек лёгких, гиперкортицизм, метастазы в лёгкие и много чего другого". Я в отражении очков Маши вижу лоснящийся блеск любопытства в своих-её глазах. Вот, что меня вырвало из дома в этот вечер. Любопытство. Я с ним в обнимку сижу в машине, и мы дрожим в резонансе с глазурными листьями.
А вот мы стоим у столика, на котором кудрявым комком шерсти возлежит собака. Я заметила за собой, что проверяю, не поднимается ли её грудная клетка. Нет. Лишь моя голова качается в такт ночной дрожи. Набор утоления любопытства: скальпель, иглодержатель, хирургический пинцет, игла, нить, одноразовая пелёнка, две девушки за 20, желающие вскрыть труп животного. Я хотела потренироваться шить. Может, удалить печень, пересадить почку, сделать внутрикожный шов. Ну, знаете эти девичьи радости.
Собака похожа на плюшевую игрушку оттого, что не двигается. Синтетические кудри и синтепон кишок из порванного брюшка. Обычно смерть суетливая, дырявая от рук, пытающихся спасти. Сейчас все определённо, лишено спешки. Комфортнее с трупом, чем с умирающим – можно безнаказанно выдохнуть. И я выдохнула. Проспиртованное облегчение.
"Смотри, какая печень" – голос такой, будто мы долго ехали к собору загород. И вот он, достойный нашего внимания – застойный красный, зернистый, набухший алыми жемчужинами. Аура важности знаний, поклонения физиологии и трупного запаха. Всё, как в церкви с мощами под мраморными плитами. Захотелось зажечь свечу.
"Отсепарируй печень, будет лучше видно", но времени мало, скоро собаку заберут убиенцы. Синяя резина пальцев раздвигает взбухшие доли печени, и мы видим драгоценный желтоватый камень, переливающийся как перстень на солнце на машиной ручке. Дружное "ах" облаком нависает над раздутой опухолью. "Сфоткай, пожалуйста" – говорит Маша, чтобы потом похвастаться подружкам новой безделушкой. Уютное таинство девичьих улыбок в тёплых уголках губ. На меня смотрит напряжённо синий желчный пузырь. Я тоже напрягаюсь. Чувствую, с каким трудом работали органы. Кишечник влажно чмокает в брюшной полости, там так много воды.
"Лёгкие будем смотреть?" – вдруг спрашивает мое любопытство. Сама я молчу сегодня, соблюдаю священную тишину собора с его мощами. "Хотелось бы, там все в метастазах, но инструментов подходящих нет. Придётся пилить грудную клетку, а это долго. Мы не успеем" – понимающее молчание.
"Маш, убиенцы приехали за собакой" – вдруг голос за дверью. "Какой собакой? Той, что у меня на столе сейчас?" Голова ассистента выросла в проёме. "Ой. Да" и нервный смешок. Мы переглядываемся, будто нас уличили за шалостью. "Скажи им подождать 10 минут". И началась судорога рук, узлы вытянутых пальцев с иглой на концах. Гранатовая печень спряталась за аметистовыми петлями кишок, золотые стежки стянули мешок с драгоценностями. Шов получился нервным, горбатым и ненастоящим. Лохматая синтетика шерсти, вздутый поролоновый живот и яркие жёлтые нитки – итог игры маленьких девочек в доктора. Искусственное с естественным. Все на грани.
Заходит убиенец с чёрным пакетом для мусора в руке. На нем синий комбинезон и усталость пятнами по лицу. Маша проверяет герметичность шва – шлепает ладошкой по барабану пуза. Я слышу, но смотрю на чернильный шёпот мусорного пакета. В моей голове картина, как я бережно беру на руки животное: тихая скорбная мелодия, опущенные головы, пока я несу труп по коридору. Титры.
Но на самом деле собаку грубо швыряют в пакет, заламывая лапы. Она падает на пол прямо в черную шипящую дыру. Руки убиенца захлопывают шепчущую пасть. На вид – обычный пакет с мусором.
Я вдруг вспомнила, как в детском саду мне подарили очень много игрушек на день рождения. Они не вмещались в мои маленькие ручки. Я прижимала их к своей нежной груди и беззубо улыбалась. Самое лучшее, что мы придумали – положить эти игрушки в мусорный пакет. И я смеялась по дороге домой. Мне было так весело оттого, что все думают, будто я несу огромную кучу мусора. А на самом деле я несу клад, я несу материю своего детства.
Я ещё раз взглянула на чёрный мешок с трупом внутри. Вот материя моей юности.