В глазах Лиды совершенно отчётливо читается страх и обида за то, что доверилась мне, а я не сумел это доверие оправдать. И теперь братья по милицейскому оружию считают её предательницей, недостойной не только снисхождения, но даже сочувственного взгляда. Да что там взгляда, упоминания имени.

Как-то внезапно и очень странно перевернулась колода и раздача оказалась полной сюрпризов. Непонятно, где именно вкрался просчёт и что я не предусмотрел. Вроде же всё так хорошо складывалось. Пасьянс с исключительно красивым раскладом. Злобин сдал?

Но почему? Он же нас даже Андропову показал. Ёлки-палки… И что они теперь будут с нами делать? Увольнение из органов — это самое лёгкое и безобидное. Для Лиды, естественно. Меня-то можно уволить только из школы и комсомола… А могут, как сказала бы моя неблагодарная и эгоистичная дочь, просто выпилить.

Что за слово дурацкое? Выпилить. Он выпилился… Блин, как они вообще придумывают всю эту хрень? Она и мне своими словечками мозги загадила… Что это я? О дочери думаю? Не иначе, как в предчувствии кабздеца… Жалко было бы. Вся жизнь ведь впереди. Красивая, чудесная, полная сил и задора. Хорошо, всё-таки, быть молодым…

И нахрена я всю эту круговерть затеял? Надо было просто жить и наслаждаться каждым моментом. Надо было любить Наташку Рыбкину и переживать сладость и восторг её первых острых, чистых и искренних чувств. Надо было есть магазинные пельмени с жидковатой сметаной из красивой стеклянной баночки. Надо было просто кайфовать, а не изображать из себя супермена и человека-паука.

Блин… Какого, нахрен, паука! Как они так сумели пролезть к нам в мозги? Как?! Что они подсыпали нам в водопровод, что даже я, проживший полвека мужик вместо Илии Муромца поминаю их сраных супергероев… Ну, вот и ответ на моё нытьё. Хрен вам в сумку, а сухари вытряхни, как говаривал в запале мой отец в той давней жизни. Так вот, чтобы не повторять это безумие, в которое мы все впали в нашем сытом и «свободном» будущем, я и лезу на рожон. Или… Или просто потому, что не знаю что делать и взбиваю масло, как лягушка.

Ладно, отставить лирику. Давай лучше подумаем. Куда везут? На воспитательную беседу к товарищу Щёлокову? А может быть туда, где обитают души без вести пропавших? Если честно, не хочется… А вот что хочется, так это обнять Лиду, прижать к груди, провести ладонью по её красивым, практически чёрным шелковистым волосам. Как-то подбодрить и поддержать.

Но взгляд её красноречиво говорит, что я представляю скорее опасность, чем защиту и утешение. Ну, да ладно. Что у нас имеется? Два мордоворота, водитель и полкан. Водитель и полкан не в счёт, они далеко, а вот мордовороты, похоже, ребята серьёзные и вырубить их на раз-два не удастся. Может, и даже скорее всего, вообще не удастся.

Мы мчимся по Ленинградскому шоссе.

— Прошу прощения, — говорю я. — Товарищ полковник, а куда мы едем? Вы не могли бы объяснить, а то, может быть это всё какое-то недоразумение?

— Ссышь, когда страшно? — глумливо спрашивает он, не оборачиваясь в мою сторону. — Ничего, потрепещи немного. Скоро всё узнаешь, но знание это тебя не порадует, ты уж мне поверь. А пока наслаждайся путешествием, уже недолго осталось.

Не доезжая Зеленограда, мы сворачиваем на узкую дорогу и мчимся по лесу. Здесь, в лесу мигалки и сирены уже выключены. Дорога свободна и мы просто летим вперёд. Минут через пятнадцать сворачиваем на просёлок и ещё через пяток минут заезжаем на территорию некоего объекта, обнесённую бетонным забором.

Здесь располагается уродливое здание из блоков, внешне напоминающее цех, где делается наша колбаса. Правда, здесь всё более… военизированное, что ли… Нас с Лидой выводят из машины и опять ведут по коридорам. Заводят в комнату с зарешеченным окном и оставляют одних.

— Я скоро, — говорит нам полковник и уходит, а мордовороты остаются снаружи.

В комнате стоит диван, журнальный стол и два кресла. Больше ничего нет. Стены покрашены до уровня глаз масляной краской, как в больнице или в подъезде. Любопытно, что это за объект. Надеюсь, не мясокомбинат.

— Ты понял, что это не КГБ? — тихо спрашивает Лида.

Да как не понять, понял, конечно.

— Похоже, — продолжает она, — Злобин нас отдал ментам. Понимаешь, что это значит?

— Ага, — киваю я и падаю на диван. — Присаживайся.

Я хлопаю ладонью по дивану рядом с собой, стараясь выглядеть, насколько это возможно, беззаботным. Но Лида на мои психологические уловки не поддаётся и предчувствует недоброе. Ну да, для этого, собственно, никакими экстрасенсорными способностями обладать не нужно.

В общем, я сижу на диване, а Лида наматывает круги по комнате. Маячит. Капает на нервы. Надеюсь, её это успокаивает, потому что волноваться есть от чего. Мы сдали конторе милицейского генерала, хотя главной целью был не он, и оказались в милиции. Отличная операция.

А нельзя всё переиграть? Как в компьютерной игре. Первая жизнь не удалась. Сколько у меня ещё в запасе?

— Лид, сядь. Или приляг. Отдохни, а то все каблуки собьёшь.

— Не могу, — отвечает она внешне спокойно. — Меня колотит. Как ты можешь так спокойно реагировать на эту неизвестность?

— Иди сюда. Мы обнимемся и нам станет легче. Вот увидишь.

Она останавливается, смотрит на меня, вроде как размышляя, а потом, качнув головой, подходит и садится рядом. Кладёт мне голову на плечо, а я приобнимаю её за плечи. Так мы и сидим замерев и, по возможности, затормозив все жизненные процессы. Как ящерицы.

Через некоторое время я слышу ровное сопение. Уснула. Ну, и хорошо. Время тянется медленно и долго, но всё, как известно, рано или поздно подходит к концу, и дверь в наше узилище снова открывается. На пороге опять появляются два тех же мордоворота.

— На выход, — говорит один из них.

Мы выходим и нас снова ведут к тому же самому «Рафику».

— Передумали убивать? — спрашиваю я.

Они не реагируют.

— Или наоборот? — не сдаюсь я.

Но в ответ опять раздаётся молчание. Дверь открывается и в микроавтобус сначала забирается Лида, а следом за ней иду я. И в этот момент того громилу, который держит дверь, кто-то окликает. Он оборачивается, перенеся тяжесть на левую ногу и я, не раздумывая с силой его толкаю, реализовывая внезапную возможность.

Он падает, а я с силой захлопываю дверь и блокирую замок. Одна секунда, и я за спиной водителя. С силой тычу его в спину пальцами, имитируя ствол пистолета.

— Жми, быстро! — командую я.

Машина заведена и ему остаётся только поддать газу, что он и делает, не успев, должно быть обдумать ситуацию. Мы выскакиваем в уже открытые для нас ворота. Постовой крутит головой, пытаясь понять, что ему кричат, но мы уже пролетаем мимо, и он провожает нас недоуменным взглядом.

— Гони-гони-гони! — не даю я опомниться водителю.

Он летит на всех парах. Я оглядываюсь, погони пока нет. Но она обязательно появится, это уж точно, поэтому нужно поторопиться. Вообще, шансов у нас очень мало. Только если мы попадём в населённый пункт и попробуем оторваться там. Запутаем следы и бросим машину, поскольку на ней мы точно доедем лишь до первого мента.

— Тормози! — кричу я на ухо водителю, и он автоматически выполняет приказ. — Быстро из машины! Пошёл!!!

Он выскакивает, а я перелетаю на его место и жму по газам. Давненько я не гонял на тачке. Правда, чего уж там скрывать, «Рафик» — это совсем не «Феррари». Поэтому нужно его где-то бросить. Появляется указатель с названием населённого пункта, а в зеркале заднего вида — синие всполохи.

Я врываюсь в деревню и сворачиваю на боковую улицу. Блин! Тоже мне деревня! Два дома и поле, хрен спрячешься. За полем я вижу другую деревню и мчусь туда. Погони не видно. Неужели проскочили по главной? Нет! Ёлки! Не проскочили, вон они там разворачиваются. Я влетаю в новую деревню. Да, она побольше. Несколько улиц, жилые кварталы. Хреново, что Лидка в форме. Каждый, кто увидит, обязательно запомнит.

У администрации, или как это, у сельсовета, не знаю, что это, стоит несколько машин. Я влетаю в гущу и глушу мотор.

— Быстро выходи!

Мы выскакиваем из «Рафика», и я затаскиваю Лиду в этот орган поселкового самоуправления. Джентльмен преклонного возраста прикалывает объявление на доску.

— Здравствуйте. Не подскажете, как нам поскорее до Москвы добраться? — спрашиваю я. — У нас машина сломалась.

— Так там автобус стоит на Лобню, — отвечает он и машет рукой на дверь, — а оттуда на электричке. Либо автобус на Москву подождите. Но он часа через два вроде. Так что, через Лобню быстрее всего. Только поторопитесь, а то он через минутку отправляется уже.

— Ох спасибо огромное! — благодарю я и тащу Лиду обратно на улицу.

Она во всей этой кутерьме, кажется, совершенно растерянной и безропотно исполняет мои команды. В общем-то, как раз, то что нужно. Я открываю дверь и тут же резко закрываю, потому что по улице несутся две милицейские «Волги» со включёнными мигалками.

Убедившись, что они промчались мимо, я вытаскиваю Лиду наружу и веду к остановке. Автобус действительно стоит там. А рядом ещё пара частников. Я шагаю прямой наводкой к именно к ним.

— Здорово мужики. Сколько до Зеленограда?

— Мы извозом не занимаемся, — неохотно отвечает один из них, подозрительно косясь на Лиду.

— Товарища милиционера ваши делишки не интересуют, — говорю я и протягиваю ему четвертную.

Он оглядывается на своих коллег, крутит головой и устраивает внутреннюю борьбу между желанием заработать и боязнью быть наказанным за незаконную трудовую деятельность.

— Погнали скорее, — нетерпеливо говорю я и открываю перед своей попутчицей заднюю дверку его «Жигулей».

— Почему в Зеленоград? — тихонько спрашивает Лида, когда мы отъезжаем противоположную от Лобни сторону.

— Потому что это немного нелогично, — пожимаю я плечами. — Искать там не должны. И опять же, ты ведь понимаешь, что им скоро расскажет тот дед из управы. Ну и вот, сама соображай.

В Зеленограде мы просим остановиться около гостиницы. Заметаем следы. Выходим и оттуда добираемся до станции. Электричка ещё не скоро, но мы получаем предложение от вороватого вида извозчика. Он косится на Лиду, но отсутствие других клиентов притупляет его осторожность.

Он довозит нас до «Речного вокзала». Сейчас возьмём такси и доедем до другой линии метро. Я планирую добраться до Ленинградского вокзала и рвануть в Питер, а из Питера на самолёте до Новосиба. А из Новосиба и до дома недалеко. Можно на поезде, автобусе или самолёте. А лучше, на тачке. Весь транспорт они вряд ли смогут проконтролировать.

Вот только доберёмся мы до дому, а что там-то делать? В целом ситуация, прямо скажем, не фонтан. Поэтому я решаю позвонить Злобину, хоть как-то выяснить обстановку. Мобильника у него естественно нет, поэтому важно, чтобы он был у себя в кабинете. И он там оказывается.

— Ты чего творишь, Брагин! — кричит он.

— Так вы нас ментам сдали, Леонид Юрьевич. Надо было ждать, пока они с бутылкой придут?

— С какой ещё бутылкой? Что ты несёшь?! Где ты находишься?

— Неважно. Я хочу знать, как можно замять ситуацию.

— Слушай сюда. Я уже всё замял. Никто вас не сдавал, МВД-шники сами подсуетились, как да что пока разбираемся. Не суть. Они вас похитили, мы узнали и решили вопрос. Вас повезли обратно, а вы сбежали.

— Как-то сомнительно звучит, — говорю я. — Неправдоподобно.

— Ты давай, Штирлиц, сомнения свои пока подальше прибери. Немедленно мчись на Старую площадь. Здание восемь дробь пять, третий подъезд. Пропуска на вас готовы. Скажете фамилии. Вам нужно к Гурко Марку Борисовичу. Запомнил?

Я молчу.

— Давай, — наседает Злобин, — лети быстро, а то он ждать не будет. И тогда дело твоё накроется одной штукой.

— Менты за нами охотятся?

— Нет, никому вы не нужны больше.

Несколько секунд я размышляю и решаю сделать, как он сказал. Всё-таки это ЦК КПСС, вряд ли там нас будут хватать на глазах у резидентов всех разведок мира. На подступах, конечно, могут, но… Но я решаю рискнуть.

— Машину за вами я уже послал — продолжает Гурко. — Быстро выходите вниз и ждите водителя у стойки регистрации. Он зайдёт. Смотрите у меня, чтоб прилично выглядели.

Да вроде ж мы и так прилично. Я в костюме, Лида в форме. Не успев отдохнуть, спускаемся вниз.

— Егор! — сетует Лида. — Мало того, что у меня из-за тебя вся жизнь наперекосяк пошла, так ещё и покоя никакого. Все ноги сбила. Дома, между прочим, уже десять вечера. Порядочные девушки спать ложатся, а не по ЦК КПСС носятся, не говоря уже обо всём остальном.

— Терпи, мать, и Родина тебя не забудет. Ну, и я тоже. Поступлю, как полагается поступать с порядочной девушкой, если ты не против. Ты видела, как на тебя этот Гурко смотрел. Думаю, сейчас предложит тебе место в политбюро и руку с сердцем вдобавок. Согласишься?

— Подумаю, — серьёзно отвечает она. — Чего им надо опять?

Я лежу на носилках и смотрю в металлический потолок.

— Слышь, Чикуня, ну ты красава в натуре, — ржёт один из санитаров. — Приколись, братан, я смотрю, бляха, рожа Чикуни, но это них*я не Чикуня. Идёт такой в пенже, при гавриле, в натуре, донкихот. И эта аптекарша, вся из себя такая, да, Александр, нет, Александр. А я стою, как колхозник, парфоз, короче. Ну, думаю, ладно, а х*ле, чё, здравствуйте, говорю, Александр, вы наверное сегодня уху ели?

Все начинают дружно ржать.

— А-ха-ха, а она мне, — звучит другой голос, вероятно, принадлежащий этому самому Чикуне, — у вас все друзья такие вежливые. А я такой, ничего, говорю, они стесняются просто, а потом освоятся. Водка она всех уравнивает.

Все опять гогочут.

— Ага, в натуре, она сама накидалась так, что её и уговаривать не надо было.

— Так вы чё, всемером её отодрали что ли?

— А, не говори, угар, в натуре. Прям там её на столе разложили, все бухие в сиську уже, и как начали там. Ржач в натуре!

О времена, о нравы! Посмотрел бы я на Цицерона, если бы он услышал всё это. Хотя, честно говоря, у них там со нравами тоже было не без проблем. Любопытно, что мои конвоиры вообще не обращают на меня внимания.

Я сажусь на носилках и только один из них скользит по мне взглядом, как по неодушевлённому предмету, как если бы приваленная к дверце лопата упала бы на крутом повороте. Кажется, для них я и есть предмет. Неживой. Уже неживой.

Я приподнимаюсь и выглядываю в окно. Похоже едем на другой берег. Да, мы уже на другом берегу. Проезжаем мимо барахолки. Кругом частные дома, покосившиеся лачуги с редким вкраплением монументального и краснокирпичного цыганского зодчества.

И вечный бой покой нам только снится. Как-то не задался у меня вход в этот чудный новый мир. Ни дня не было спокойного. Ну, или почти ни дня. Надо уже всё это стабилизировать поскорее. Надо.

Я смотрю на своих похитителей. Все мужики здоровые, голыми руками их не возьмёшь. Но пытаться будем, что нам остаётся. Судя по манере речи, это ни милиция и ни «контора». Медицинских работников тоже можем исключить. Остаётся попытаться догадаться, кто именно из уголовного многообразия так сильно желает встречи со мной, что даже не боится использовать явно угнанное авто.

— Пацаны, — говорит водитель, — только это, я ждать не могу, мне и так прилетит, что машину вовремя не вернул. Так что давайте или прям по-быстрому, или потом уж без меня добирайтесь.

Потом. Что значит потом и что значит по-быстрому? Интересно, господа хорошие, что у вас за план в отношении моей персоны? И машина, значит, не угнанная, а позаимствованная… Я незаметно начинаю осматриваться, подыскивая хоть что-нибудь, что могло бы послужить каким-то подобием оружия.

Замечаю под лавкой черенок, вернее, кусок черенка от лопаты. Ну вот, можешь же, когда захочешь. Осторожно поднимаю глаза, чтобы удостовериться, что за мной никто не смотрит, и вижу, что это не так. Ближний ко мне «санитар» глядит мне прямо в глаза и едва заметно качает головой. При этом он убирает в сторону полу куртки и показывает мне рукоять пистолета, заложенного за пояс.

Упс… Не похоже на тупых бандосов одноногого, да и Киргиза тоже. Кто ещё мог бы мной заинтересоваться? Паша Цвет? Он бы просто прислал машину, и я бы сел в неё и поехал. Зачем такие странности и сложности.

— Да не ссы, Костян, мы скоренько, — уверенно говорит один из санитаров. — Пикнуть не успеешь, как обратно поедем. Вон там за магазином, видишь? Там такой неприметный свёрток направо. Не пропусти. Ага-ага, давай, сюда, точняк. Щас направо и вон тот дом самый большой.

Что за хрень такая? Это что за дворец? Судя по размеру, дом цыганского барона. Сколько их у нас? Взвод наберётся наверное. Мы подъезжаем к воротам и мои санитарные охранники, наконец вспоминают обо мне и буквально не спускают глаз.

— Погуди в дудку, — командует один из них, и водитель дважды жмёт на клаксон, вызывая резкие не очень приятные звуки.

Ворота открываются и за ними появляется мужичонка в чёрной фуфайке. Он машет, мол, заезжайте, ребята. Наша «буханка» въезжает во двор.

— Вон туда, бане, — командует санитар, сидящий на переднем сидении и показывает пальцем, куда именно.

Опять баня. Прям культ бани, и кто теперь скажет что не Москва третий Рим? А вот четвёртому не бывать. У нас одни патриции живут.

Фургон подъезжает к бревенчатому строению. «Санитары» вытаскивают из-за поясов пистолеты и достаточно организованно и чётко выводят меня из «Уазика». Блин! Как бы даже и не дёрнуться. Положение так себе. Может, они конечно стрелять и не будут, но проверять не хочется.

— Ребят, а вы кто такие, а? — пытаюсь я разрядить обстановку, но они обращают на меня внимание исключительно, как на объект, который нужно доставить до цели. Ну, хотя бы, наверное, они не планируют лишить меня самого дорого, моей жизни. Второй по счёту, между прочим.

В бане темно, поскольку маленькие окошки наглухо закрыты ставнями снаружи. Меня заводят внутрь, тщательно обыскивают и тут же закрывают за мной толстую деревянную дверь. Я слышу как в проушины вставляется висячий замок. Чудесно.

Я замираю и зажмуриваюсь. Нужно привыкнуть к темноте. Постояв так некоторое время, я открываю глаза. По-прежнему темно, правда цвет у этой темноты уже не чёрный, а тёмно-серый. Тоненькие щёлочки ставней светятся. Чуть-чуть привыкнув, я выставляю перед собой руки и шагаю к стене.

Упершись в неё, начинаю шарить руками и двигаться в сторону входа. Ищу выключатель. Через некоторое время мне удаётся его нащупать. Ура! Терпенье, находчивость и выносливость — это залог любого успеха. Ну, да будет свет! Щёлкаю выключателем и… ничего. Ёлки. Хреново.

Щёлкаю ещё несколько раз с тем же эффектом и иду дальше. Как Том Сойер в лабиринте держусь правой стороны. Правая всегда права. Через минуту могу уже сносно ориентироваться и передвигаться.

Посмотрим, что здесь есть. Опаньки! Керосинка! Стоит на подоконнике. Ну надо же! Подарок судьбы. Было бы только чем разжечь. Я зажигалку с собой не ношу и спички тоже. Сколько раз уже говорил, что надо иметь под рукой такие простые вещи. Мда… Выживальщик из меня не самый лучший, признаю.

Шарю по подоконнику. И… нет, ну надо же, какая комфортная узница. Есть спички. Чирк и всё озаряется огнём. Аккуратно снимаю с лампы плафон и поджигаю фитиль. Надеюсь, керосин в ней имеется. Плоский фитиль нехотя занимается маленьким синим пламенем. Я подкручиваю колёсико, увеличивая его длину, и пламя желтеет, делается более уверенным и сильным.

Живём! Устанавливаю плафон и наслаждаюсь светом. В принципе человеку не так много всего нужно, чтобы чувствовать себя живым и счастливым. Я как пещерный предок. Обзавёлся огнём, теперь надо действовать дальше. Осмотримся.

Запах керосинки переносит меня в детство. Дача, вечер, ливень и вырубленный во всём посёлке свет, чай из свежеоборванных листьев чёрной смородины и малины, мутная зеленоватая жидкость с сумасшедшим ароматом, баранки, мёд и мягкий свет лампы. Родители живые и молодые, мы сидим за столом, шуршит приёмник на батарейках, дождь барабанит по крыше, отец шутит, что-то рассказывает и так хорошо на душе. Блин… даже глаза щиплет…

Почему я не там? Сколько у меня жизней? Что будет если сегодня меня грохнут? Я улечу куда-нибудь подальше? А может, вернусь в молодого себя? Или окажусь в вечной тьме? Или в вечном свете? Слишком много вопросов…

Я заглядываю в печь. Там сложены дрова, а рядом ведро с углём. Везёт тебе, Егорка. Даже не замёрзнешь. Разжигаю огонь и, зайдя в парную ложусь на полок. Здесь холодно, но ничего, сейчас протопим, и станет тепло. Станет хорошо. Вечно молодой, вечно пьяный, всплывают слова песни.

Надо уже попрактиковаться играть на гитаре. Такой инструмент простаивает, а я фигнёй страдаю, мечусь между огнём и полыньёй. Становится теплее, глаза смыкаются и я оказываюсь на мягком пушистом облаке, проваливаюсь в его мягкие завитки и засыпаю.

— Нет, вы только гляньте на него! — слышу я далёкий голос, красивый и звонкий, как хрустальный колокольчик, как горный ручеёк и что там ещё…

Открываю глаза. К сожалению, я всё ещё в бане. Здесь тепло и даже жарко, но жёстко, в смысле, полок твёрдый. Сажусь и тру глаза. Неплохо так я вырубился. Надо же, под потолком горит лампа. Наверное, они рубильник где-то включили.

— Ты вообще ничего не боишься? — слышу я. — У тебя правда мозги отшиблены?

Кто это говорит таким прелестным и сладким голосом? Я поднимаю голову. Девка. Охренеть! Это она меня украла? Надеюсь, для того чтобы сделать сексуальным рабом. Откуда здесь китаянка? Нет… Она казашка или… Меня пронзает догадка.

— Ты кто? Киргизка?

— Нет, вы посмотрите! — повторяет она.

Блин! Да она натурально красотка! Чёрные блестящие смоляные волосы, широкие скулы, тонкий прямой нос, горящие глаза и жёсткие губы. Наверняка твёрдые наощупь. Говорят, по губам можно понять, какая у девушки… ну… враньё, мне ни разу не удавалось.

Она стоит передо мной, как царица, или как там у них называются верховные существа, и я не могу оторвать от неё глаз. На ней шёлковый платок, которому позавидовал бы «Эрмес», шубка до колен, уж не соболья ли, и чёрные кожаные сапожки на каблучке.

Она такая тонкая и изящная, как балерина на музыкальной шкатулке, или манекенщица из парижского журнала мод. В общем, охренеть. Я ожидал увидеть уродливого одноногого Сильвера или колченогого Киргиза, а тут такое явление. Восточная красавица.

Впрочем, одноногий, думаю, ещё нескоро сможет проворачивать подобные операции. Если вообще когда-нибудь поправится.

— Ну, и чего же ты от меня хочешь, дочь советской Киргизии? — спрашиваю я.

— Крови твоей хочу, — насмешливо отвечает она.

Вокруг неё стоят давешние «санитары» и глумливо гыкают, будто до сих пор обсуждают незадачливую аптекаршу.

— Да ты дикое животное, как я посмотрю, — хмыкаю я.

— А ну, — восклицает она и сбрасывает шубу.

Один из «санитаров» в последний момент успевает её подхватить. Она остаётся в максимально коротенькой тёмно-синей юбочке и белой матроске с синим воротником, не знаю, как он называется. Как японская школьница из комиксов. Охренеть.

— Девочка, тебе сколько лет? — спрашиваю я, стараясь казаться надменным и незаинтересованным.

Боюсь, это получается не слишком хорошо. Она усмехается.

— Пойдём-ка выйдем во двор. Посмотрим, так ли ты хорош, как о тебе говорят.

— Чего? — нет, я, конечно, знаю, что нельзя недооценивать врага, но это действительно кажется смешным.

— Ну ладно, — пожимаю я плечами. — Чего только не сделаешь ради неземной красоты.

Она презрительно кривит губы и я невольно засматриваюсь на них. Определённо, они достойны большего, чем пренебрежительная усмешка. Мы выходим из бани.

— Жалко, — говорит она, — нельзя бить тебя, пока ты не сдохнешь.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому что, кое-кто желает с тобой поговорить.

— Нет, почему ты хочешь этого? — уточняю я.

— Не понимаешь? — вздёргивает она брови. — Я сестра Киргиза.

— Ну, — улыбаюсь я, — глядя на тебя, трудно предположить, что твой брат не киргиз. Если только сводный.

— Двоюродный, — поясняет она. — И он считает, что тебя надо раздавить, как таракана. Ну, а раз он так считает, я сделаю это. Хочу растоптать тебя, маленький никчёмный таракан.

Сказав это, она срывается с места и будто взлетает. Я такое видел только в дурацких китайских боевиках. Она словно переступает ногами по воздуху, нанося удар за ударом. Ай да киргизская принцесса.

Я едва успеваю выставлять блоки. Охренеть. Охренеть.

Она делает паузу и я пользуюсь короткой передышкой, чтобы сбросить на снег куртку. Сестра Киргиза подпрыгивает и, совершив замысловатый поворот в воздухе, наносит мне удар в грудь. Во даёт девка.

Удар несильный, потому что я успеваю отреагировать, отбивая её ногу. Но я сразу вспоминаю «Килл Билл». Хорошо, что у неё нет меча Ханзо, не то покатилась бы моя буйна головушка по заснеженному двору чужого дома.

Мы ещё некоторое время разминаемся подобным образом. Причём, я исключительно обороняюсь, а она — нападает. Ей удаётся нанести парочку довольно болезненных ударов, но, в основном, я выхожу сухим из воды.

— А ты неплох, — наконец, говорит она. — Вернее, не настолько плох, как я думала. Но, всё равно, ты жалкое насекомое.

— Не слишком лестная оценка, — улыбаюсь я. — Но, что любопытно, оценивая друг друга, мы придерживаемся противоположных точек зрения. Я, например, не считаю тебя жалким насекомым. Более того, твои умения меня просто поражают. Молодец. И как же тебя зовут? Назови своё имя.

— Насекомым не нужно знать, как меня зовут, — вскидывает она голову.

— Айгуль! — раздаётся окрик со стороны дома и все поворачиваются на голос.

Надо же, в пылу боя я даже не заметил, что во двор въехала белая «Волга».

— Айгуль, я же запретил! — голос звучит недовольно.

В человеке, говорящем это, я узнаю Пашу Цвета. Он вальяжной и неспешной походкой направляется к нам.

— Айгуль, значит, — повторяю я её имя. — А я Егор.

Она пренебрежительно фыркает.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я.

Не то, чтобы меня так уж волновала разница в возрасте, просто не могу понять, сколько ей. Она стоит, не глядя на меня, и следит взглядом за приближающимся Цветом. А я не смотрю на Цвета и не отрываясь слежу за Айгуль.

— Спорим, — говорю я ей, — что ты будешь моей?

Она игнорирует мои слова и обращается к подошедшему Цвету.

— Живой он, — недовольно восклицает она, — всё, как ты сказал. Было очень трудно сдерживаться, но я, как видишь, его не убила и даже не покалечила. Так что можешь забирать этого таракана себе.

Он не отвечает и подходит ко мне.

— Здорово, Егор Брагин, — говорит он. — Пошли, разговор есть.

— Здорово, — отвечаю я и наклоняюсь за своей курткой.

Мы идём в дом и там, в некрасивой и аляповато убранной комнате, садимся за голый стол.

— Я смотрю, — начинает он и достаёт из кармана сигарету, — ты ни на шутку развернулся.

Он делает всё медленно и основательно. Наверное, посвятил тренировкам по выработке этого навыка немало часов. Возможно, там, где времени у человека бывает хоть отбавляй.

— В смысле? — пожимаю я плечами. — О чём ты?

Вряд ли он имеет в виду мои московские дела, да и вообще, всю эту милицейско-«конторскую» чехарду.

— Что в смысле, я говорю неплохо ты работу поставил на тотализаторе.

— А-а, — киваю я. — Так это не я, Каха с Рыжим.

— Ну-ну, — усмехается Цвет. — Особенно Рыжий, это точно. Гений предпринимательской деятельности. Рыжий орёт, что это ты их сдал и ментовку им подвёл, чтобы их спалить. Правильно говорит?

— Ну… — начинаю я, лихорадочно соображая, какую версию ему выдать.

— А ещё, — продолжает он, — Киргиз твердит, что ты ему подбросил волыну и бабки подрезал.

— Какую волыну? Я слышал, это его собственный ствол.

— Его, но он должен был находиться совершенно в другом месте. Из него, кстати, должны были в случае крайней необходимости шмальнуть по тебе.

— Первый раз об этом слышу, — пожимаю я плечами.

— В общем, слишком много людей произносят твоё имя, Бро, — заявляет Цвет, глядя мне прямо в глаза. И мне чёт это совсем не нравится.

Взгляд у него тот ещё. Как у змеи, холодный, пронизывающий и совершенно недоверчивый. И он практически не мигает.

— Посмотри сам, Паша, — спокойно говорю я. — Ведь я человека не трогал, правда? Жил себе спокойно, в школе учился. А он что? Украл мою собаку. Думаешь, может быть он мне мстил за что-то? Нет, просто собака понравилась. Собаку вернули, но он никак успокоиться не мог. Хотел с моей девушкой сделать разные гадкие штуки. Его бригаде дали по ушам, а самого арестовали. Так он и там не уймётся. Это что за одержимость мной? Теперь сестра какая-то появилась. Хочет меня, как таракана растоптать.

— Ладно, про Киргиза потом как-нибудь. Мы здесь, вообще, по другому поводу. Если бы дело было в нём, мы бы с тобой сейчас не сидели один на один и бесед бы не вели. К Киргизу, может быть, мы когда-нибудь ещё вернёмся, но, думаю, нескоро.

— Ну, а тогда, — удивляюсь я, — зачем мы здесь? Ради чего все эти похищения и заточения в бане. У меня и другие дела имеются, если что.

— Похищение… — это Айгуль развлекалась. — Это к делу не имеет никакого отношения. Ты здесь потому, что я хочу, чтобы ты поработал на меня. Погоди, ничего не отвечай пока. Посиди молча, дай мысли проясниться.

— Я? — спрашиваю я. — Поработал на тебя?

— Да, именно, — кивает он. — Как тебе идея?

— Смотря что нужно делать, — задумчиво говорю я. — Я ведь не ко всему пригоден и не везде эффективен. Консильери, возможно, со временем из меня мог бы получиться, но тебе, наверное нужно что-то более узко-специальное.

Он смотрит усталыми, чуть покрасневшими глазами. Брови насуплены, тяжёлая челюсть не брита.

— На роль моего консильери, — проявляет он завидную осведомлённость в терминологии, — зелёные выскочки вроде тебя не подходят. И нужен мне конкретно человек вместо Кахи. Ты знаешь, как там всё устроено, сам его обучал и говорил, что нужно делать. Ну и всё, продолжишь работать вместо него. Будешь мне отдавать пятнадцать процентов.

Я задумываюсь. Вернее, делаю вид, что задумываюсь, поскольку и сам рассчитывал на это и уже даже получил предварительное добро от Куренкова.

— И, чтобы ты соображал быстрее, — добавляет Цвет, откидываясь на спинке стула. — Это никакая не просьба. Ясно?

— Так-то ясно, но…

— Какое ещё «но»? — кривится он и недовольно бросает вглубь дома. — Марта, чай будет или нет?

— Таких «но» несколько. Во-первых, пятнадцать процентов похоронят бизнес. Каха драл с игроков тридцать процентов в пользу конторы, а это уже много. Из этих тридцати десять отдавал тебе, десять Алику и десять оставлял себе. Но там ещё и менты нарисовались. Кахе бабок не хватало и он начал грабить своих же клиентов. Закончилось плохо. Ты же хочешь с меня пятнашку. Олимпиада всё, интерес у людей утих, ставки будут маленькими, игроков станет меньше. Поэтому, если возможно, хотелось бы поменять подход. Контора берёт тридцать процентов от банка. Логичнее было бы начислять налоги уже на эту сумму. Скажем, четверть от прибыли конторы.

Цвет не перебивает и слушает угрюмо глядя исподлобья.

— Но для успеха и этого недостаточно. Нужно открыть подобные точки в других крупных городах. В том же Новосибе, например, или в Ёбурге…

— Где-где?

— В Свердловске то есть. Ну, его раньше Екатеринбургом же называли, вот и сокращение…

— Давай-давай, дальше излагай.

— В том же Новосибе или Свердловске, я думаю, выручки побольше будет, чем у нас. Короче, нужна экспансия. А там, глядишь, и Москва с Питером подтянутся или Сочи, наш родной отечественный Лас-Вегас.

— Ну-ну, — кивает Цвет. — Красиво поёшь. Только, чтобы всё это осуществить, знаешь сколько крови…

Он не договаривает и замолкает, а я продолжаю.

— Задача непростая, но и ты человек непростой. Если не ты, то кто же, как говорится. Но это не всё. Есть ещё одно «но». Всё равно это не так много бабла, как могло бы быть. Я прошу прощения, говорю со всем уважением и не оставляю ничего недосказанным. Напрямую, открыто и без недомолвок. А ты, делаешь то, что делаешь из-за романтических соображений или из корыстных?

Он грозно сверкает взглядом.

— Ладно, неважно, понимаю, тебе нужно соблюдать меру и баланс, но и деньги лишними не будут, правильно? Так вот, если мы хотим хороших денег, надо помимо тотализаторов открывать казино. Знаю, их немало по Союзу. Но надо реально прям, как в Вегасе. Чтобы было цивильно и безопасно, чтобы приходили большие дяди и тёти, артисты, спортсмены и функционеры. Привлекать тех, кто влияет на общественное мнение и так далее. Надо, чтобы те, у кого водятся деньжата, приносили их туда и оставляли. Без криминала, без напряга, спокойно, добровольно и с удовольствием.

Цвет буравит меня тяжёлым взглядом.

— В общем, — подвожу я итог, — идей много, нужны ресурсы, и тогда можно такие дела мутить, что и перед Петей первым не стыдно будет. И, кстати, если открывать казино, то можно вкладывать бабки с тотализаторов. Если хочешь, я примерно могу расписать.

— Ладно, — говорит Цвет после длинной паузы, — тридцать процентов от прибыли конторы.

Я молчу. А по остальным вопросам что? Заглотил наживку или нет? Посмотрим. В любом случае, давить не будем, посмотрим, как пойдёт. Вообще, хорошо, что он сам на меня вышел. Всё очень славно получилось, за исключением Айгуль.

Немного не могу понять, как быть с ней.

— По рукам, — киваю я со вздохом.

— Это не договор, — отвечает он недовольно. — Не понимаешь? Мы с тобой не сделку заключаем, ты не владелец тотализатора. Он мой. И ты мой, врубаешься? Я даю тебе работу, а ты её выполняешь. Единственное на что ты можешь рассчитывать — это на свои проценты. А ещё на то, что твои косяки я убираю в долгий ящик. Навсегда или нет, от тебя будет зависеть.

— Да не вопрос, понимаю.

Главное, что ты не до конца понимаешь, что я понимаю.

— Ну и всё тогда. Приступай к работе.

— А Айгуль? — спрашиваю я.

— Что с ней?

— Ну, я этим и интересуюсь. Что с ней? Она меня похитила, ну и всё такое. Зачем? И что она хочет?

— Боишься её? — усмехается Цвет. — Это правильно. Она девка ураган.

Да-да, девка уркаган.

— Я так понял, у неё ко мне претензии.

— Считай, что больше претензий нет. Не переживай, она скоро уедет. Дела сделает и всё. Так что живи спокойно. А то что похитила… Ну, ты ж не пострадал, о чём вообще базарить тогда. Всё, бывай.

— А она меня отвезёт обратно?

— Чего? — Цвет начинает смеяться. — Ну, ты сам у неё спроси об этом.

— А Киргиз где сейчас? — спрашиваю я.

Цвет ничего не отвечает, только плечами пожимает, глядя на меня в упор. Ну ладно. Сам узнаю. Выхожу во двор. Как добираться теперь? Нахрена вечно выбирать какую-то тьмутаракань для своих резиденций? Вот она… Айгуль всё ещё во дворе. Шуба снова на ней. Она даёт команды своим «санитарам», отрабатывающим удары.

— Айгуль, — говорю я подходя ближе. — Когда обратно поедем?

— Чего? — она изгибает бровь и смотрит на меня действительно, как на насекомое.

— Ты ж меня привезла, теперь вези обратно.

— А ты что, баба? Женщина мужчину не возит.

— Почему же, бывает по-разному. Тебе сколько лет?

— Тебе это знать не положено, — отвечает она и отворачивается к своим бойцам.

— Речь у тебя чистая, молодец. Надо было бы тебя маме показать, как пример торжества русского языка. Ей бы понравилось.

— Слушай, — снова поворачивается она. — Ты чего нарываешься? Хочешь, чтобы я довела начатое до конца?

— А ты же неместная, да? — отвечаю я вопросом. — Откуда приехала?

— Из Алма-Аты, — говорит она качая головой. — А ты из тех, кому проще дать, чем отделаться, да?

— Неплохой вариант, — усмехаюсь я. — Ты сама предложила.

— Чикуня! — внезапно повышает она голос.

Чикуня, умеющий, как выяснилось сегодня утром, изображать из себя настоящего джентльмена, мгновенно подлетает к нам. Рожа у него совершенно бандитская, не обезображенная интеллектом. Он довольно крупный бычок с крепкой шеей. Тот самый, что ткнул мне под дых. Больше такое не проконает. Можешь не рассчитывать.

— Вот этого, — Айгуль презрительно морщится, — вышвырни за ворота.

Вот же обломщица.

— Давай, — тут же рычит Чикуня и хватает меня за локоть.

— Слышь, — совершенно стандартно и максимально доступно для понимания говорю я. — Руку убери. Под ручку с аптекаршей ходить будешь. Да-нет-Александр.

Должно быть эта фраза каким-то образом ранит его самолюбие. Его дружки, услышав это, начинают ржать. А сам он, вместо того, чтобы выполнить мою просьбу, хватает меня за рукав и тянет на выход.

— Ты чё там тявкнул гандон? — грозно и громогласно вопрошает он. — Я тебя урою прямо здесь!

Неприятный тип. Никакой симпатии не вызывает. Да они все здесь, как на подбор. Дегенераты, одно слово. И такая меня злость берёт, что мне почему-то очень хочется заставить его извиниться. Видно, кстати, что они неместные. Иначе как-то держатся, и в выговоре есть что-то неуловимое, чужое.

Стрелять они не будут, да и месить меня всей толпой вряд ли станут. Я же типа человек Цвета теперь. Так что…

— Извинись, пожалуйста, — спокойно говорю я.

Но он вместо того, чтобы признать свою неправоту, усугубляет положение.

— Ты, гандон штопаный, я тебя сейчас на части порву.

Такой может, если ему позволить, но позволять я ему больше ничего не собираюсь. Я расстёгиваю куртку и резко выкручиваюсь, выдёргивая руку и оставляя в руке Чикуни пустой рукав. Выскальзывая из одежды я оказываюсь у него за спиной и не могу отказать себе в удовольствии, чтобы ни дать пендаля. Как Никола Питерский в «Джентльменах удачи»:

— Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле параши?

И бац ему по заду, причём так, что он летит вперёд и падает на утоптанный снег. И прежде, чем он успевает подняться, я оказываюсь у него на спине и хватаю его голову за подбородок и затылок, готовясь крутануть и остановить все проявления жизни в этом бестолковом существе. Кажется, он понимает, что это не шутка.

— Достаточно просто попросить прощения, — миролюбиво говорю я.

Он проверяет мою решимость, напрягая мышцы своих накаченных рук. Однако по тому, как его голова сжимается в моих руках, он делает вывод, причём совершенно правильный. Разумеется, лишать жизни я его не собираюсь, но он-то этого не знает.

— Извини, — бормочет Чикуня.

— Нет, так не пойдёт, — качаю я головой. — Оскорбление нанесено громогласно. Давай-ка и извиняйся так же.

Я вынуждаю его извиниться в голос, под улюлюканье и насмешки его соратников, сам же смотрю в это время на Айгуль. Она стоит неподвижно, крепко сжав зубы, и наблюдает за происходящим. Отпустив Чикуню, я поднимаю свою олимпийскую куртку и ни на кого не глядя, иду к воротам.

Я конечно понимаю, что не нужно было этого делать, что всё это чистой воды мальчишество, но захотелось утереть нос этим уродам. Ну и перед барышней хвост распушить. Не без этого. Как теперь выбираться отсюда?

Иду вдоль дороги и машу рукой всем попуткам, включая грузовики и автобусы, но охотников на мой трояк не находится. Так и шагаю до самой остановки, а это почти сорок минут. Потом долго жду автобуса и ещё дольше еду до центра. И только тогда отправляюсь к Куренкову.

Он меня уже ждёт. Вернее, ждал, а теперь его нет на месте и ждать приходится мне самому. Надо отметить, день сегодня не самый удачный. Хотя… Хотя, как посмотреть. В принципе, с Цветом всё отлично получилось. Я сижу в коридоре и размышляю. Проходит, наверное, не меньше часа, прежде чем меня окликает Куренков.

— Брагин! А я уж думал тебя перевербовали. Ты куда пропал? Спал что ли до обеда?

— Роман Александрович, здравствуйте. Что вы такое говорите, я ведь вообще не сплю, постоянно чем-то занимаюсь.

— Да уж, лучше бы спал, — смеётся он, — а то от твоих занятий тревожно как-то на душе.

— Да бросьте вы, чего тревожиться? Всё же хорошо. Сегодня вот начал вербовку Паши Цвета.

— Ой, Брагин, — машет он на меня рукой. — Молчи, ничего не говори. Слышать этого не желаю.

Мы заходим к нему в кабинет, и я подробно, во всех подробностях, кроме интимных, рассказываю обо всех московских делах и событиях. Не обхожу вниманием и меню в столовой ЦК.

— Да, Егор, — качает он головой. — Ты даже в ЦК пробрался. Может ты шпион? Может тебе на самом деле лет сорок, просто буржуи тебя законсервировали в ходе какого-то иезуитского эксперимента, а?

— Может и так, — смеюсь я, — но я же не могу этого рассказать, иначе вы меня расстреляете. Только на самом деле, мне уже пятьдесят.

— Вот я и думаю, что-то с тобой не так.

— Со мной-то всё так, а вот что с Артюшкиным?

— А ему кроме Кахи ничего и не надо было, так что его жизненная программа выполнена. Он сегодня сам рапорт подал. Вроде ему место во вневедомственной охране предложили, но точно не знаю. Не уверен, что после всех этих дел его туда возьмут.

— Понятно, — киваю я. — Думал, навестить его, но не знаю.

— Я тут тебе не советчик, решай сам.

— Ну да, ну да. А что с Лидой?

— В смысле? — пожимает плечами Куренков.

— Она к вам приходила?

— Приходила.

— Ну и?

— Чего «ну и»?

— Блин, Роман Александрович. Чего решили-то по ней? Берёте её к себе?

— Беру. А ты чего так волнуешься? Тебе-то что? Ты мне лучше про Цвета расскажи.

— А что про Цвета? — отвечаю я копируя интонацию Куренкова.

Он просекает и грозит пальцем.

— Рассказывай, а то сыворотку правды вколю.

— Он мне предложил… Ой, нет, не предложил. Он сказал, что теперь я его человек и буду продолжать дело Кахи, то есть руководить тотализатором.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

— Хм… А ты вроде этого и хотел, насколько я помню.

— Хотел, конечно. И пообещал вам, что с блатными сам улажу, и с устранением Кахи.

— Опасный, — качает он головой, — опасный ты человек. Не понимаю только, зачем тебе этот вонючий тотализатор?

— А вам-то самому от него чего надо было? Денег там сейчас немного будет.

— Да, — соглашается он, денег немного.

— С другой стороны, много или немного, но будут, — уверенно заявляю я. — Хотя, деньги в этом деле для меня не самое главное.

— Интересно. Поделишься?

— Могу, — соглашаюсь я. — Тут секрет небольшой. Кто туда ходит? Те, у кого много бабла. А кто они?

— Ну мне-то эти люди понятно почему интересны, — кивает он. — А тебе?

— Роман Александрович, вы с Кахи сколько процентов хотели? — в лоб спрашиваю я.

— Ты чего? — он аж на месте подпрыгивает.

— У вас тут что, небезопасно? Вы чего в лице переменились? Говорить можно?

— Можно, — помолчав отвечает он со злостью в голосе.

— Так сколько, десять? Ну вот смотрите. Цвет хотел пятнадцать, Алик берёт десять и вам десять. Итого тридцать пять. И это уже больше, чем зарабатывает контора. Красота, да? Но теперь всё меняется. Цвет получает тридцать, Алик десять, вы тридцать и я тридцать. Только не от банка, а от прибыли конторы. По-моему, всё честно, но Алик может возражать. Так что, вы помогаете это дело уладить, либо я ограничиваю вашу долю.

— А ты прыткий, я смотрю.

— Так спрашиваете, для чего мне это надо? Для построения финансовой империи. Почему я это вам выкладываю? Потому что мне без помощи не обойтись. А вам не обойтись без меня. Потому что я стопроцентно раскручу Цвета на организацию казино. И не одного, а нескольких. Вы скоро получите полковника, правильно? А потом что? У вас в «конторе» не так быстро звания раздают. Вы же не Калугин, которому в сорок лет генерала дали.

— Откуда такая осведомлённость? — щурится он.

— Ай, — машу я рукой, — а тут деньги. А где деньги, там и могущество, правильно? Покажем, как правильно сращивать криминал и власть?

— Пока, — говорит Куренков, — твои слова очень похожи на бред сумасшедшего.

— Ничего, лишь бы зарабатывать хорошо получалось, — усмехаюсь я. — Отдайте мне Лиду.

— Чего? — в который раз спрашивает он.

— Молодая привлекательная особа, во-первых, будет притягивать посетителей, и они станут охотнее нести деньги. Во-вторых, она сможет собирать материалы на большое количество интересных особ. Станет реальной персоной, которой доверяют. Ну и, соответственно, сможет вербовать, кого вам надо будет. Посмотрите, лучше неё кандидатуры не найти. Потом её и на казино кинем. На сеть казино! Сеть, Карл!

— Что за Карл? Твой куратор?

— Присказка такая. Но мой куратор это вы, Роман Александрович. Моя надежда, опора и крыша. А я ваш шанс на прекрасное будущее.

— Я что-то не пойму, ты меня сейчас вербуешь что ли?

— Да бросьте вы. Меня, между прочим, Злобин уговаривал в школу КГБ поступать. Так что, может мы ещё и братьями по оружию станем. Когда-нибудь. В общем думайте. Но не забывайте, это только начало. Мы с вами таких дел наворотим, что ого-го. Нам ещё Россию предстоит спасать.

— Так, хватит!

— Ладно, пошёл я вашу кровиночку первым секретарём делать.

— Брагин! — прикрикивает он. — Сильно высоко-то не взлетай, крылышки опалишь. Понимаешь, о чём я говорю?

— Конечно, понимаю, — улыбаюсь я. — Я вообще вас понимаю с полуслова. У нас прям отличный с вами тандем получается. Слаженная команда. Подпишите пропуск, пожалуйста.

Думаю, он согласится. Возможно, не стоило быть таким откровенным, но, в любом случае, он мне нужен. Ну и мою энергию он тоже чувствует. Операцию мы с ним крутую провели. Двух шишек скпнули и сами целыми остались, да и расклады все такие хорошие, прям тьфу-тьфу-тьфу. Конечно, нужно на него какой-то компромат подсобрать. То что он будет брать бабки с тотализатора хорошо, но надо что-нибудь посерьёзнее.

Раздумывая над своими пасьянсами я за пять минут добегаю до горкома. Это вам не Москва, здесь всё рядом — КГБ, партия, комсомол. Суровая секретарша Новицкой, увидев меня поджимает губы:

— Её нет.

Так и хочется спросить: «А если найду?»

— Когда будет? — как можно деликатнее уточняю я.

— Не знаю, она мне не докладывает, — недовольно заявляет грымза.

— Естественно, — киваю я, подразумевая, что я бы тоже не докладывал такой, как она. — Делать нечего, буду ждать.

Я усаживаюсь на стул, всем своим видом показывая, что буду сидеть до победного.

— Нечего здесь рассиживать, — говорит секретарша безапелляционным тоном.

— Почему? — спрашиваю я со всей кротостью, хотя в груди начинает шевелиться недовольство.

— Потому что вам приказано срочно явиться к первому секретарю горкома КПСС.

— Мне? — удивляюсь я, полагая, что она что-то напутала или просто хочет меня сбагрить.

— Ну вы же Брагин, — поводит она плечом. — Вот и бегите скорее, не заставляйте себя ждать.

Горком партии и горком комсомола находятся в одном здании, так что идти мне недалеко. Только я не совсем понимаю, какого хрена меня туда дёрнули? К первому секретарю? Блин. В принципе, думаю, я могу просто туда не ходить. И что мне сделают?

Ничего мне не сделают, но мне интересно. Любопытство многих погубило, это я понимаю, но ощущая себя более-менее в безопасности, решаю удовлетворить эту маленькую страстишку и шагаю к кабинету первого секретаря.

Подъяков Иван Сергеевич, Первый секретарь городского комитета КПСС, написано на двери. Ну ладно, уважаемый И.С., посмотрим, чего тебе надобно. Я тяну на себя дверь и захожу в просторную приёмную, на удивление совершенно пустую. Даже секретарши нет.

Хм… я на мгновение зависаю перед дверью в кабинет, а потом уверенно стучу и тут же открываю дверь.

Подъяков Иван Сергеевич.

— Разрешите?

Не понял… Немая сцена. Я не ошибся случайно? За столом первого секретаря сидит Ефим Прохорович Захарьин, а у длинного приставного стола — Ирина Викторовна Новицкая.

— А, — кивает товарищ Ефим, — заходи, Егор, гостем будешь.

Он удовлетворённо откидывается в кресле и так, как умели только персонажи Олега Табакова, улыбается. В этой улыбке торжество, восторг, превосходство и заискивание, всё вместе, одновременно, целая симфония эмоций и смыслов. Глаза горят, волосы топорщатся.

— Здравствуйте, товарищи, — с улыбкой произношу я и смотрю на Ирину.

Она тоже в хорошем настроении и тоже улыбается.

— Привет, — бросает она мне и показывает на стул напротив себя. — Долго же ты шёл.

— А где Иван Сергеевич? — называю я имя первого секретаря.

— Он, — отвечает Ирина уже не первый секретарь горкома. Он теперь второй секретарь обкома.

Ого! Вон оно что. Один ушёл и теперь пошёл сдвиг по всей цепи. Путь к вершине долог и непрост. Зато очень приятно оказываться там, куда стремился.

— Неужели?! — радостно восклицаю я. — Ефим Прохорович! Вот это событие! Я вас от души поздравляю. Но и не только вас, а весь наш замечательный город. Ведь теперь с таким руководством нас ждут тектонические сдвиги! Полагаю, концепцию социализма в отдельно взятой стране нужно доработать до коммунизма в отдельно взятом городе.

— Спасибо, мой дорогой, — улыбка Ефима становится ещё шире и добрее. Твой небольшой вклад в этом деле тоже имеется.

Небольшой? Ах ты ж бюрократ неблагодарный. Если бы не я, ты ещё сто лет ждал бы подобной возможности и, вполне возможно, никогда её не дождался.

— Да что вы, какой там вклад, я к этому делу не примазываюсь. Это всё исключительно ваша заслуга. Да, честно говоря, если бы вы за меня словечко не замолвили, у меня бы в Москве ничего, наверное и не выгорело. Так что, это вам спасибо, за то что вы есть.

— Хороший парень, умный, — смеётся Табаков-Захарьин, — и хитрый!

Он театрально выделяет слово «хитрый» и разражается кудахтающим смехом.

— Ну что, уважаемые товарищи, — заявляю я, — у меня тост родился. Я человек непьющий, так что скажу без спиртного. Поздравляю дорогого нашего Ефима Прохоровича и желаю ему продолжения стремительного карьерного взлёта. Будьте нашей звездой и светилом, не забывая, впрочем, отбрасывать на нас достаточное количество тепла и света. Поднимаю бокал за всех нас и с удовлетворением, как принято говорить в высших эшелонах, с удовлетворением хочу отметить, что счастлив находиться среди вас. Потому что мы что?

Они молчат, дожидаясь, пока я сам отвечу на вопрос.

— Потому что мы, — отвечаю я, — банда!

— У-у-у! — совсем не по-советски кричит Новицкая и я вспоминаю звуки, что она издавала в собственной спальне.

Надо это повторить в ближайшее время.

— Ну, а раз мы банда, — продолжаю я, — и находимся сейчас в состоянии эйфории, то воспользовавшись этим благоприятным стечением обстоятельств, хочу обратиться с просьбой.

— К кому? — хмурится товарищ Ефим.

— Ко всем, кого может касаться, — отвечаю я канцелярским штампом британского делопроизводства. — У меня после травмы амнезия. Память восстанавливается, но медленно. Дайте, пожалуйста, распоряжение в гороно, чтобы мне в аттестат оценки по текущим поставили.

— А справка про амнезию есть? — очень серьёзно спрашивает новый первый секретарь.

— Есть, конечно, официальная справка с печатью медучреждения и подписью врача.

— Принеси мне справку и я решу вопрос. Ещё личные просьбы имеются?

Пока нет.

— Если нет, тогда рассказывай про поездку. Да смотри, во всех подробностях!

Я рассказываю.

— Ну что же, молодец, Егор, — серьёзно и значительно выносит вердикт Ефим. — Единственное, что меня немного огорчило, это то, что ты не пришёл ко мне, а решил действовать через голову.

— Ефим Прохорович, да что вы, я и не думал через голову идти. Я же просто по кагэбэшной линии двинул и, признаюсь, даже не подумал вас беспокоить. Там вроде все основания были милицейские, в общем…

— Ладно, ввиду твоей неопытности прощаю, — великодушно заявляет он, — но на будущее учти. Обо всём сначала советуйся со мной. Понял?

— Ну, конечно, понял. Больше не повторится. Раз так, хочу посоветоваться по поводу первого секретаря Центрального райкома ВЛКСМ.

— А чего с ним? — хмурится Ефим.

Я смотрю на Ирину, она тоже хмурится.

— Очень нужно поставить Куренкову Валентину Романовну. Она ни на что другое в ближайшее время претендовать не будет. Это совершенно точно.

Новицкая свирепеет прямо на глазах. Вот далась ей эта круглозадая дочь кагэбэшника.

— Егор, — нравоучительным тоном произносит Захарьин, — мы тебя любим и ценим, но ты палку-то не перегибай. Ты своё место, прости если это грубо звучит, знать-то должен, правда?

— Дело в том, — отвечаю я, — что он согласился помочь с Каховским только в случае, если его дочь получит это место.

— Так а зачем, — Ефим становится заметно жёстче, — ты в это дело вообще влез? Мне Каховский не мешал.

— Зато он мешал… — я собираюсь сказать, что он мешал Ирине, но она меня перебивает.

— Я не против, Ефим Прохорович, — говорит она исподволь поглядывая на меня. — Девушка она серьёзная, нареканий никаких нет, так что пусть. Да и нам лучше смену растить из проверенных бойцов.

— Ну, — пожимает плечами Ефим, — если нет возражений, то пусть будет Куренкова.

Из этого короткого разговора я делаю вывод, что не все знают обо всём, а значит лучше держаться старого доброго правила и без команды не высовываться. Что же, впредь так и будем поступать.

Мы сидим ещё какое-то время и я начинаю собираться. Попрощавшись выхожу из кабинета. Следом за мной тут же выскакивает Новицкая.

— Ну, — говорит она, пристально глядя на меня, — доволен, что пристроил жопастую свою?

— Она не моя совсем, но доволен, разумеется. Потому что батя её теперь тебе не враг, а друг. А он довольно крутой чувак, Ир, так что пусть будет в союзниках.

— Смотри у меня, Брагин. Если узнаю, что ты к её жопе имеешь хоть какое-то отношение, я тебе знаешь, что вырву?

— Ногти? — спрашиваю я.

— Ага, и их тоже.

— Знаешь, чего бы мне хотелось, если говорить о… о жопастой, как ты её называешь?

— Хотелось? — переспрашивает она возмущённо выгнув одну бровь.

— Да. Мне бы хотелось, чтобы у неё вторым секретарём стал Крикунов. Как тебе такой расклад?

— Не лезь не в своё дело, — коротко отвечает она и тут же спрашивает. — Ты когда придёшь?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Не чувствую заинтересованности, а без взаимного интереса какой смысл?

— Ах ты, мелкий наглец! — очень натурально возмущается Новицкая. — Я ещё и бегать за тобой должна?

— Зачем бегать, достаточно ласковых слов, многообещающих взглядов и нежных прикосновений…

Я не успеваю договорить, потому что её рука ложится мне чуть ниже пояса и с силой сжимает всё, что находит.

— Так достаточно нежно? — томно шепчет Ирина.

— Достаточно! — шепчу я напряжённо. — В смысле, хватит.

— Я ещё не выясняла, что там за лейтенант Лидия Пирогова, с которой ты по Москвам тёрся. Но я выясню. И если, ты слышишь меня? Не отворачивайся, смотри в глаза, и если там будет хоть вот такой маленький намёк на криминал, то… Знаешь, что я сделаю?

— Пожалуйста, не говори, не надо! — умоляю я и не могу сдержать смеха.

— То-то, — отвечает она. — Смотри у меня.

— Ну, раз вызывают, значит сходим, — пожимаю я плечами. — Наверняка, это Артюшкин никак не уймётся. Ему надо план по раскрываемости гнать, а он мух не ловит, вот за каждую призрачную возможность и хватается. Ты знала, что они иногда даже фабрикуют дела, чтобы этот план выдать?

— Что за чушь ты несёшь! — сердится мама. — Рассказывай за что тебя вызывают! Что ты натворил? Я давно подозревала! Откуда у тебя деньги, а? Ты что, украл?

Я? Украл? Нет больше такого слова. В новом русском языке есть только слово «заработал». Отец стоит тут же, внимательно смотрит, но молчит.

— Мам, ну я не знаю, ничего я не творил! Чушь какая-то. И знаешь… Я с тобой не пойду.

— Что?! — задыхается мама.

— Да, — развожу я руками. — Ты несдержанная и эмоциональная. Ты ведь этого Артюшкина и убить можешь, если поймёшь, что он кривду творит. Я лучше с папой схожу. Он спокойный. Он разберётся. Не сердись, но моё решение такое.

— Он не может тебя представлять! — злится мама. — Мы в разводе!

— Но со мной-то он не в разводе, — отвечаю я. — И родительских прав его не лишали. Тем более, он живёт с тобой в гражданском браке…

— Что?! — опять восклицает мама возмущённо.

— Просто интересуюсь, будет ли воссоединение семьи оформлено документально.

— Андрей! — взывает мама, чувствуя, что я выскальзываю из её цепких рук. — Ну, что ты молчишь!

— Кхе, — откашливается папа. — Да, правда… Аня… давай поженимся.

Мама подаётся вперёд, вытягивая шею и расставляя в стороны руки. Немая сцена, к нам едет ревизор. Глаза у неё становятся огромными и удивлёнными и, одновременно с этим, милыми, как у Кота в сапогах из «Шрека».

Пока родители стоят без движения, словно превратившись в мраморные статуи, я делаю знак Раджу и выскакиваю на лестничную площадку.

Выглядит он, мягко говоря, неважно. Рожа опухшая, отёчная, небритый, глаза мутные, чёрные круги. Дунь на него и развалится.

— Чё пришёл? — киваю я.

Он медленно и неловко поднимается с лавки. Смотри-ка, ещё и передвигается самостоятельно. Вставать тяжело. Дважды он чуть поднимается и тут же падает. Я бы мог ему помочь, поддержать за руку, но ему этого не надо, это же демонстрация. Чего только, непонятно.

Я терпеливо жду, пока этот барахтающийся навозный жук не встанет на ноги. Наконец, это происходит. Он покачивается, стоит нетвёрдо и смотрит на меня волком. Как вурдалак, которому уже руки-ноги обрубили, а он всё к кровушке тянется.

— Тебя, — хрипит он, — паскуду… Цвет не даёт трогать. Но он мне не указ. Тебе по-любому амба, фраерок. Он медленно поднимает руку и проводит ребром ладони по горлу.

— Да ты прям настоящий пират, — качаю я головой. — Одноногий Сильвер. Принёс мне чёрную метку, значит?

— Ходи и жди, когда тебе прилетит. И ссыкухе твоей и мамашке с папашкой. Живи и ожидай, расплаты.

За что, интересно, он собрался со мной квитаться? Злобный идиот.

— Послушай ты, — подхожу я ближе и больно тычу ему пальцем в грудь, — жертва аборта. Слушай внимательно, повторять я точно не буду. Ты жив благодаря моему доброму сердцу, но это очень легко исправить. В любой момент. И если тебе это непонятно, значит ты гораздо тупее, чем кажешься. Прикасаться к твоей мерзкой плоти неприятно, но я это сделаю. И с тобой и с твоим выблядком. Спроси любого, я слов на ветер не бросаю. А если ты ещё хотя бы раз подумаешь или, тем более, упомянешь кого-то из моих близких, я тебе язык вырву, а твой протез забью в жопу. Или в пасть, ещё не решил. Пяткой вперёд.

Должно быть, что-такое очень достоверное и реально угрожающее мелькает в моих глазах, потому что возражать он не решается и отводит взгляд. Я поворачиваюсь и неспешно удаляюсь в сторону рыбкинского подъезда. Не оглядываюсь. Смотреть, как эта ошибка природы убирается восвояси нет ни малейшего желания.

Совершенно очевидно, что он не успокоится и мои слова для него ровным счётом ничего не значат. А это, в свою очередь, означает, что он попытается что-то предпринять. В одиночку шансов у него мало, но гадость устроить может. Ладно я, но если он направит лучи своего возмездия на маму или Наташку, может быть худо. На неё вон уж покушались люди Киргиза, она до сих пор «под впечатлением».

В общем, жалко что он не сдох в тот раз, сейчас забот бы не было. Проклятый гуманизм. Закрыть бы его за что-нибудь, чтобы он, так сказать, отправился к истокам, в идейно близкую среду.

Я поднимаюсь к Рыбкиной, думая об одноногом и не сразу замечаю её волнение.

— Егор! Ну, ты о чём-то там своём думаешь! Так не пойдёт!

— Да нет, Наташ, ты чего, ни о чём таком я не думаю… Бати нет ещё?

— Нет, он так рано не приходит обычно.

Ух-ты. Она уже переоделась. Когда только успела? Я вроде одну только минуту с тем уродом разговаривал… Сука… Я думал, он пару месяцев будет в больничке чалиться, а он нарисовался… Что же с ним придумать…

— Ну, Егор!

— Да здесь я, здесь…

На ней тот самый коротенький домашний халатик, за который она уже получала от отца.

— Послушай, присядь, — она показывает на диван. — Вот сюда. Садись.

Я сажусь и она опускается рядом. Чуть наклоняется и берёт мою руку. Я улавливаю её запах, тонкий и свежий, и… волнующий. Духи. Но совсем немного и… Они смешиваются с ароматом юности и бьют в голову… Что ж ты творишь, Рыбкина!

Она смущена и взволнована, и от этого по спине мурашки бегут. Она собирается с духом, хочет сказать что-то такое, очень важное и очень личное…

— Егор… — голос немного дрожит. — Я тебе совсем не нравлюсь?

Блин…

— Наташ, ты чего… Как ты можешь не нравиться? Ты такая замечательная, такая добрая, такая красивая, такая нежная. Ты очень мне нравишься…

— Нет, — качает она головой. — Неправда. Тебе та девушка нравится, а не я.

Не понял…

— Какая девушка, Наташ? Бондаренко что ли?

Юля тоже симпатичная, да, но она уж совсем малышка.

— Нет, та рыжая, с которой я тебя видела…

Таня…

— Натусь, Таня просто хорошая знакомая и всё. Она же намного старше меня.

— Я слышала, некоторым девушкам нравятся юные и неопытные мальчики…

Где же ты такое слышала, милая? В журнале «Работница» такое не пишут.

— Нет, ты ошибаешься. Мы просто приятели и не виделись уже довольно давно. Да вот тогда, наверное, и был последний раз.

— Ты меня избегаешь, — грустно опускает она голову. — Ведь ты же не можешь не замечать, что я… Что ты… Что ты мне нравишься…

Замечаю, ага. Я только сейчас, кстати, замечаю, что она в новых колготках, в моём подарке. И да, ножки действительно, как конфетки. Вид обтянутых тёмным капроном острых коленок… В общем у меня внутри что-то сжимается. Не знаю, что там у меня имеется, но сжимается чувствительно. Прямо больно становится. Дожились…

— Наташенька, милая, ты мне тоже очень нравишься, правда. Знаешь, за последние два месяца, ты будто частью меня стала…

— Только за последние два?

— Ну да… Когда кирпичом по голо…

— Тебе всё шуточки, — перебивает она. — А я… я… тебя… люблю…

Ну бляха муха! Да что же это делается! За что меня любить-то?! Я и там жене изменял, и здесь кучу баб уже перетрахал. Если быть точным, троих пока… Вообще, я дед, сто лет в обед, по сравнению с тобой. Да, ты мне нравишься, и я тоже тебя люблю, по-своему. И я бы прямо сейчас сгрёб тебя в охапку и показал, с чего начинается взрослая жизнь. Но я ведь не последняя сволочь! Сволочь, да, но не подонок. И чего мне теперь делать? Чего делать-то?

— Наташка, — тихонько говорю я, и, приобняв её за плечо, прижимаю к себе.

Целомудренно прижимаю, по-братски, по-отечески. У меня дочь старше неё, если что.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я в её густые каштановые волосы, пахнущие, увы не ребёнком.

Они пахнут желанием и юной, но уже оформившейся красотой.

— Очень сильно люблю, — продолжаю я. — Но ты пойми…

Она не дослушав вырывается из моих объятий и, вскочив, становится передо мной.

— Любишь, — говорит она вздёрнув подбородок. — Докажи!

ЁКЛМН, как пишут на кассовых аппаратах! Это плохие парни требуют от недающих подружек доказательств любви. Не наоборот!

— Ты вроде хотел на примерке побывать? Ну вот, смотри. Как тебе колготки?

Она дёргает за поясок халата и он развязывается, а сам халат, этот маленький клочок шёлка, или из чего он там сделан, соскальзывает с худых девичьих плеч и падает к её стройным ногам.

У меня челюсть отваливается. Да, ножки, как конфетки. Она вся как конфетка. Плечики, шейка, грудка, широкие белые трусы под колготками, закрывающие весь живот. На ней ничего нет, кроме этих трусов и колготок. Мама дорогая! Я паникую! Кто бы мне сказал, что я, как ботан и задрот буду хлопать глазами, глядя на голую девчонку, стоящую в метре от меня.

— Ты же понимаешь, что для меня это значит, правда? — шепчет она. — Ведь я девушка. Это не просто так и теперь…

И в этот самый момент хлопает входная дверь. Твою мать! Мы оба оборачиваемся к прихожей, откуда доносится недовольное:

— Я тебе сколько раз говорил не запираться! Я же всё равно…

Упс… Дядя Гена съел пургена…

Наверное, мы с ним сейчас очень похожи. У обоих отвисшие челюсти и глаза по полтиннику. Впрочем, это очень быстро меняется. Его глаза в один момент из по-детски обескураженных превращаются в не по-детски взбешённые. Они как фонари идола, как зеницы Молоха, наливаются кровью. Хоть бы его удар не хватил, так-то он, вообще-то, нормальный мужик.

— Ах ты козёл! — хрипит он.

Наташка подхватывает халатик и уносится в спальню, хлопая дверью, а разъярённый отец с неотвратимостью каменного гостя начинает медленное движение в мою сторону.

Погиб смертью храбрых, представляю я надпись на своём надгробном камне.

— Дядя Гена, я… — лепечу я.

— Паскудник!

— Да я…

— Убью, с-с-с… с-с-ука! Задавлю!

Он бросается на меня, но я подныриваю под руку и делаю кувырок.

— Ах ты, мразь! — хрипит разгневанный отец. — Ах ты, тварь. Я тебе сейчас бубенчики отчекрыжу. Пи***ныш мелкий! Кабздец тебе, козлище!

Развернувшись, он снова пытается меня схватить, но я опять уворачиваюсь и, когда он резко разворачивается, запутавшись в собственных ногах, слегка его толкаю. Он падает, а я, воспользовавшись моментом, вылетаю в прихожую.

Ну, не буду же я лупить отца влюблённой в меня девочки. Стыд какой, честное слово! Я хватаю куртку с ботинками и вырываюсь в подъезд. Блин! Блин-блин-блин! Почему всё не может быть просто? Я не против скучной и безынтересной жизни. Лишь бы без таких вот потрясений.

ЁКЛМН.

Уфф. Я наклоняюсь, зачерпываю в пригоршню снег из сугроба и растираю им лицо. Не помогает. Всё равно, перед глазами стоит Наташка. Теперь ещё её надо будет успокаивать. Ладно, надо заняться делами. Работа превыше всего. Иду в бар. Тоже разговорчик тот ещё будет.

— Дядь Ген, — начинаю я миролюбиво.

— Какой я тебе дядя! — рычит он. — Матвеевна, ну-ка выйди. Мне с этим змеёнышем один на один поговорить надо.

Дородная Матвеевна безропотно поднимается и, смерив меня неодобрительным взглядом, тотчас выходит из кабинета. Свидетели нам и в самом деле не нужны. Рыбкин выбирается из-за стола и, воспламенив безумный кровавый огонь во взгляде, надвигается на меня. Ну ладно. Если насилие неизбежно, говорят, нужно расслабиться.

Я делаю шаг навстречу своему палачу и останавливаюсь в расслабленной позе, правда, удобной для быстрого реагирования. Он быстро приближается и у него даже не ёкает ничего, я не вижу, ни тени сомнения, вообще никаких посторонних мыслей и слюнтяйского морализаторства.

Он резко замахивается и бьёт. Прямо, как на картинке из учебника по самбо. Ну, чего уж, раз такое дело, я тоже действую, как на той же картинке. Вернее, серии картинок. Делаю несколько простых движений, блок, захват, поворот и… вот уже дядя Гена загнут носом к давно немытому полу, а рука его трещит в суставе.

— Отпусти, щенок, — тихо хрипит он, стараясь не закричать.

Знаю, что делаю ему больно, ну, а что мне ещё остаётся?

— Нападение на сотрудника при исполнении… — шипит он.

— Это не нападение, это самозащита, — парирую я.

Впрочем, ни для кого не секрет, что по линии самозащиты у меня, как раз, проблемки сейчас нарисовались.

— Короче, дядя Гена, ты можешь нормально меня выслушать или готов воспринимать только в позе рака?

— Пусти, сука…

— Ладно, отпускаю. Только ты не кидайся больше.

Я его отпускаю. Он выпрямляется. Злой, как собака. Морда красная, глаза дикие. Поправляет мундир, отряхивается и… резко бросается на меня. Снова. И снова оказывается загнутым носом в пол.

— Блин. Ну, придётся значит в таком виде с тобой разговаривать, — вздыхаю я. — Лишь бы не вошёл никто, а то неудобно ведь получится, да?

— Отпусти, — тихонько скрипит он. — Отпусти, гад.

Я отпускаю. Мне, в конце концов, не сложно. Он стоит, наклонив вперёд голову и переводит дыхание.

— Я сразу скажу для начала. Ничего не было. Успокойся. Ничего не было. А теперь сядь за стол и послушай. Садись, говорю.

Размашисто поправив разлетевшуюся чёлку, Рыбкин возвращается за свой стол. Я присаживаюсь напротив него и поворачиваю к себе телефон.

— Дочь дома? — спрашиваю, не глядя на него.

Он не отвечает. Я набираю телефонный номер и долго держу трубку. Не подходит.

— Так дома или нет?

— Дома, — зло произносит он.

Я набираю ещё раз и опять слушаю длинные монотонные гудки. Наконец, она отвечает.

— Алло, — слышу я тихий печальный голос.

— Только не бросай. Не бросай трубку.

Она молчит.

— Привет, Наташ. Это я. В общем слушай. Во-первых, тебе нечего стыдиться. Ты не сделала ничего такого, за что может быть стыдно. Ни передо мной, ни перед отцом.

Отец, возможно, так не считает, потому что кулаки его непроизвольно сжимаются.

— Ты очень красивая и смелая девушка, — продолжаю я. — и твоё сердце полно любви. Я тебя тоже очень люблю, Наташ. Это не шутка и не отговорка. Но мы с тобой ещё… почти дети, понимаешь? Не бросай, дослушай. Мне очень хотелось прикоснуться к тебе, обнять и поцеловать.

Рыбкин от этих слов становится просто зелёным, а из ушей у него дым начинает валить, как из внезапно пробуждённого вулкана.

— Но это было бы нечестно по отношению к тебе.

— Ты любишь кого-то другого? — тихо спрашивает она, прерывая молчание.

— Нет, ну что ты, кого? Нет, просто я знаю, как это бывает.

— Откуда ты знать-то можешь?

— Просто поверь, знаю. Ты сейчас думаешь, что влюблена в меня, но очень скоро ты выйдешь в мир, увидишь огромное количество новых людей, классных парней. И вдруг полюбишь кого-то ещё, уже по-взрослому, по-настоящему. Но будешь связана со мной. Понимаешь, что я говорю? Ведь я совсем тебя не достоин.

Она какое-то время молчит, а потом коротко спрашивает:

— Ты дурак?

Конечно, дурак, раз ничего лучше этой кретинической хрени не смог придумать.

— Наташ, я с батей твоим поговорю, он мужик нормальный и тоже тебя любит. Ты просто веди себя, как всегда и всё. Хорошо? И… я зайду к тебе?

— Нет! — говорит она и вешает трубку.

Я тоже вешаю и смотрю на Гену. А он — на меня.

— Ну что, нормальный мужик, всё понял? — спрашиваю я. — Или разжёвывать надо?

Он только головой качает.

— Смотри, не дави на неё, подобрее будь. Я вот смотрю на вас с ней и понять не могу, как оловянный твердолобый солдафон вроде тебя смог воспитать такую чудесную девушку. Это, я полагаю, не благодаря, а вопреки тебе… Ладно, пошёл я.

Я протягиваю ему руку и он, на мгновенье задержавшись, крепко её жмёт.

— Слышь, Егорий… — как-то неуверенно начинает он.

— Я не…

— Егор-Егор, да. Слышь, Егор, ну а чё ты не женишься-то, если у вас так всё серьёзно?

— Чего? — теперь у меня глаза ползут на лоб. — Мне ж только семнадцать исполнилось.

— Ну, не сейчас, а когда можно будет. Сейчас просто скажи, так мол и так, люблю, выходи за меня, когда можно будет. И ей спокойно, и тебе нормально. Чё?

— Ладно, дядь Ген, прости, что руку тебе выкрутил. Пойду я.

— Да ладно, чё свои люди как-никак. Ты ж мне, как сын теперь. Жалко, не пьющий только. Но это дело поправимое.

Не знаю, что здесь ещё сделать можно было бы. Мне в голову ничего больше не приходит.

— Ирина Викторовна… э-э-э… — совершенно теряется Лена. — Да мы тут… Как бы…

— Лен, ты чего? — удивляется Новицкая. — Что с тобой, плохо что ли?

Если честно, мне смешно становится смотреть на это всё.

— Да ничем особенным, Ирина Викторовна, мы тут не занимаемся, — усмехаюсь я. — Товарно-денежный обмен. Дефицит в обмен на денежные знаки.

— Ты тут бельём что ли спекулируешь? — поднимает брови Ирина.

— Нет, не спекулирую.

— Он не спекулирует, — крутит головой Лена очень похоже на Женю Лукашина из «Иронии судьбы».

А Новицкая, кстати, точь в точь Ипполит. Я не сдерживаюсь и широко улыбаюсь.

— Что такое, Брагин? — спрашивает Новицкая. — Я что-то смешное говорю? Чего ты улыбаешься? У вас что тут…

— Нет-нет-нет! — начинает испуганно тараторить Иванова. — Ничего такого! Я его просто так чмокнула, из благодарности. У меня же жених!

«Кринжово», — как сказала бы моя дочь, что на человеческом языке означает «испанский стыд».

— Какой ещё жених? Что ты несёшь!

— Да, правда, Ирина Викторовна. Мы и заявление подали уже. Он в милиции работает. Вот здесь, недалеко, на Красной.

А вот это интересно.

— И кто же он? — спрашиваю я.

— Суходоев… Старший лейтенант.

— Так ты теперь Суходоевой будешь?

— Да… Буду, — кивает Лена Иванова и всхлипывает. — Это же я для него поросила…

— А у вас одинаковый размер что ли? — уточняю я.

— Так, хватит дурака валять! — наконец прекращает этот цирк Ирина. — Уже заседание начинается, а вы тут примерки устроили. Контрабандисты. Всё, Иванова, иди отсюда!

Лене дважды говорить не приходится. Она пулей вылетает из чулана.

— Ты чего, Брагин, — подходит она ко мне вплотную, когда Иванова убегает, — о*ел? Ты в горкоме спекулируешь?

— Я не спекулирую, — пожимаю я плечами. — Попросил человек помочь, я и помог. Ты к ней ревнуешь что ли?

— А ты всем помогаешь? — щурится она.

— Если могу, помогаю.

— Просто так?

— Если могу, просто так помогаю. И это иногда приносит неожиданную пользу. Добро возвращается сторицей. Вот, как сейчас, например.

— И какую же пользу тебе принесло нижнее бельё Ивановой?

— А ты помогаешь людям, если это в твоих силах? — спрашиваю я.

— Ты не отвлекай внимание.

— А я не отвлекаю, сейчас всё тебе объясню. Просто хочу твою помощь попросить.

— Ты? — переспрашивает она.

— Ага, — киваю я.

— Ну-ка, даже интересно, что это ты попросить хочешь, спекуль? Помочь тебе трусишки да лифчики продавать?

— Смешно. Но нет. Уволь Иванову.

Она рот открывает от изумления и смотрит на меня, пытаясь, по всей видимости, связать концы с концами.

— Ну, с тобой не соскучишься. Ну, ты и артист, Брагин. Зачем?

— А потом обратно возьмёшь. Но сначала надо уволить.

Новицкая фыркает.

— И почему я должна это делать? — иронично спрашивает она.

— Потому что я тебя прошу. Я же тебе помог, и ты мне помоги.

— Да что за дурь такая? Она тебе не дала что ли? Так ты же слышал, жених у неё.

— Слушай, Ир, я к ней не подкатывал. У нас просто дружеские отношения.

— Д-а-а? — делает она доверчивое лицо. — Так ты её по дружбе уволить просишь?

— И даже не прям-таки дружеские, а всего лишь поверхностно-приятельские. И грудь она мне не показывала, только размер сказала. Так что? Уволишь или нет? Ну, или прижучь как-то там посерьёзнее. На месячишко, не более. Мне на её жениха надавить надо. Он меня доставать стал. Вот и хочу поднажать всеми возможными способами.

Она пристально смотрит на меня и ничего не отвечает.

— И вот ещё что, — продолжаю я. — Мне на каникулах надо в Латвию смотаться. Хочешь со мной? В Юрмалу, а? Номер люкс и вид на море. Ты и я. Минипленум ЦК.

— Только вот глумиться не надо! — строго говорит она. — Над святым… Так бы и сожрала тебя!

Я беру папин портфель, делаю знак Новицкой, мол, я сейчас, зайка, и иду вслед за строгим милиционером.

— Поставьте сюда, — показывает он на стол, когда мы оказываемся в небольшом помещении.

Здесь только несколько стульев и стол. На стуле сидит ещё один милиционер, в звании сержанта. Он лениво наблюдает за нашим появлением.

— Товарищ лейтенант, — обращаюсь я к своему конвоиру. — А в чём, собственно, дело?

— Ни в чём, — отвечает он и кивает сержанту. — Титов!

Титов неохотно поднимается и подходит ко мне.

— Руки, — роняет он и начинает меня обшаривать. — Что там, достаньте.

Я достаю портмоне.

— Больше ничего, — говорит он и возвращается на стул.

— Вынимайте вещи из портфеля, — приказывает лейтенант.

— Я так на самолёт опоздаю, — говорю я недовольно. — А в Москве у меня следующий рейс.

— Если поторопитесь, успеете. В случае, если не найдётся повод остаться.

Я начинаю вытаскивать свои вещи. Ничего особенного там нет, но процедура довольно унизительная.

— Это что?

— Книги, — пожимаю я плечами. — «Родной край».

— Почему две одинаковые?

— В правилах «Аэрофлота» не запрещено вроде.

Он внимательно смотрит.

— На подарки, — сдаюсь я, понимая, что лучше в бутылку не лезть.

Он рассеянно пролистывает страницы. Я достаю бельё, одежду, умывальные — всё содержимое портфеля.

— Запрещённые предметы имеются?

— Нет.

Он внимательно проверяет все вещи. Дважды.

— Титов, ты хорошо проверил?

— Да, — через губу отвечает тот. — Хорошо.

Тем не менее, лейтенант подходит ко мне и ещё раз меня обшаривает. Берёт кошелёк и внимательно проверяет его содержимое.

Какого хрена здесь происходит? На обычный выборочный досмотр это не похоже.

— Ну, вы хоть скажите, чего ищете, — предлагаю я. — Может, я подскажу.

— Куда следуете? — сурово спрашивает он.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Отвечайте.

Хм, ну ладно, обострять не будем.

— Еду на конференцию комсомольских работников. В Прибалтику. Но я не обязан вам отвечать н этот вопрос, вы же понимаете?

— Собирайте вещи, — разочарованно говорит он.

— Всё? — спрашиваю, закончив.

— Да, можете идти. Счастливого пути.

— А это что вообще было? Может, скажете, что искали?

— Обычная выборочная проверка. Всего доброго.

Интересное кино, очень интересное.

— Чего там такое? — хмуро спрашивает Новицкая.

— Сказали, обычная выборочная проверка, — пожимаю я плечами. — Давай мне сумку.

— Спасибо, — она отдаёт мне дорожную сумку на ремне и я накидываю её на плечо. — Ого, чего такая тяжёлая?

— Да, сама не знаю. Вроде легче была…

Понятно, что легче была. Когда я вытаскивал вещи из багажника, сунул в её сумку книжку с деньгами. В принципе там не так уж тяжело. Пять пачек сотенных. Книжку Платоныч помог сделать так, что и не придерёшься. Первые и последние страницы листаются, а середина вроде как плохо разрезаны.

Но попади эта книга вот к этому лейтёхе, он бы её всю разодрал, как пить дать. Такое чувство, что он целенаправленно искал деньги. По наводке. Или по приказу… Чьему? Знало не так много людей.

Знал Цвет с его мутноглазым дружком. Кстати, дружок этот человек небезынтересный, как мне рассказал Куренков. Фамилия у него Бузони. И он не итальянец, как могло бы показаться на первый взгляд, а цыган. Пеша Богданович Бузони, по кличке Сергач.

Мне сразу Джо Пеши вспомнился, партнёр Де Ниро по фильмам про мафию. С таким именем и фамилией, казалось бы, и клички не нужно, но, она имеется. Человек он в криминальных кругах весьма известный и авторитетный.

Знали, соответственно Куренков и Большак. О факте отъезда знало больше людей, но что я бабки повезу — только они. В Большаке я уверен, а вот с кем мои проблемы обсуждает Куренков, я понятия не имею. Цвет с Сергачом свои деньги вложили, как и мы с Платонычем. А Куренков ничего не вкладывал. А на сливки, ясно дело, претендует.

В любом случае, на будущее нужно придумать другую систему доставки. Более безопасную.

Мы проходим на посадку. Вернее, проходим в автобус, едем сто метров, выходим и долго стоим в толпе у трапа. Крепкий ветер пронизывает насквозь. Уже, конечно как бы весна, только, на самом деле, это совсем незаметно. Повсюду ещё снег. Днём он подтаивает, а ночью превращается в лёд.

А одеты мы по-европейски легко. На мне плащ с шерстяной подстёжкой, на Ирине — тонкое пальто. Плащ куплен на промторговской базе, мне и отцу, практически одинаковые. У него чёрный, а у меня серо-голубой.

Наконец, появляется тётка в пальто и фетровой аэрофлотовской шляпке.

— Разрешите! — протискивается она и поднимается по трапу.

Поднявшись, она исчезает за дверью. Правда, ненадолго. Вернувшись на трап, она громко приглашает нас в самолёт:

— Пассажиры, проходим на посадку!

Наконец-то мы оказываемся внутри. Брр… Здесь тепло. Мы располагаемся в креслах.

— Летал когда-нибудь? Ах, ну да. Летал, конечно.

Летал, милая, летал. Но мне не надоедает. Я наслаждаюсь предполётной суетой и кайфую от всего. От вида стюардесс и от предвкушения полёта.

— Прекрати на неё пялиться!

— Ира!

А стюардессы действительно красавицы. Стройные, румяные, милые и приветливые. Интересно, в жизни они такие же? Наверное, это один из важных вопросов мироздания, заставляющий мужчин тянуться к этим красоткам в тёмно-синей униформе.

Сегодня всё повторяется. Всё, как в прошлый раз. Всё, как всегда. «Тушка», конфеты, цыплёнок и голова спящей барышни у меня на плече. И я снова в первом ряду. Только сегодня со мной не Лида, а Ира.

Я закрываю глаза и пытаюсь сравнить их. Как на экране компьютерной игры, представляю два тела и сводную таблицу параметров. Раздел первый. Внешний вид. Рост, вес, объём и форма груди… впрочем, надолго меня не хватает. Тепло, ранний подъём и равномерное сопение спутницы делают своё дело, и я проваливаюсь в спокойный глубокий сон.

— Что! Что случилось-то?! — удивлённо спрашивает Ира и буквально отскакивает в сторону, потому что я пулей вылетаю из комнаты и бегу прямиком к дежурной.

— Кто был в номере?

— Кто был в номере? — возмущённо повторяет она за мной. — Никто не был в номере!

— Спрошу ещё раз, и если не получу ответ, ты очень сильно пожалеешь, — говорю я тихо, но зловеще и нависаю над её столом. — Кто заходил в номер в течение последних тридцати минут?

— Да никто не заходил! Что случилось-то? Только техники могли.

— Какие техники? — едва сдерживаю себя я.

— Да по сейфам. Они весь этаж проверяли…

— Сколько их?

— Двое.

— Когда ушли?

— Вот только что… Перед вашим приходом. Вы мне скажете, что случилось, наконец?

— Где служебный выход? Быстро! — я почти ору.

Она путано объясняет. Ирина с удивлением наблюдает за этим разговором. Не вмешиваясь. Издалека. Я подрываюсь и бегу к лестнице.

— Потом, — бросаю я ей.

Я несусь по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, полагая, что так будет быстрее. Вылетаю в фойе и сталкиваюсь с Валдисом.

— Два техника!

Он сразу понимает, что я имею в виду.

— Ребята уже ведут.

— Где служебный выход?

— Вон там, пойдём, я покажу.

Мы бежим по коридору, ныряем в неприметную дверь и оказываемся во внутренней, скрытой от постояльцев, части гостиницы. Валдис здесь неплохо ориентируется. Мы выбегаем наружу, и оказываемся среди фургонов и грузовиков, задействованных в обеспечении гостиницы.

Я пробегаю чуть вперёд и вижу двух здоровых мужиков с чемоданчиками для инструментов. Они садятся в раздолбанный «Каблучок» зелёного цвета и тут же отъезжают.

— То есть… — я непонимающе гляжу на Валдиса. — Они что, реально техники?

— Этто вриад ли, — пожимает он плечами. — Хотя, такое тоже бывает. Наверное. А деньги в надёжном месте?

Я киваю. В надёжном. Ну, насколько это возможно. Распиханы по внутренним карманам. То есть в настоящий момент они у меня. А суть, собственно, в том, что находясь в депутатском зале, я не только бутерброды с икрой трескал, но и успел сделать звонок Платонычу. Позвонил и рассказал о том, что со мной произошло в аэропорту. О том, что дяденька милиционер явно не просто так меня дёрнул на пристрастный выборочный досмотр.

Ну и, пока мы с Ирой летели в столицу Латвии, несколько жителей этой столицы изготовили «куклы», пять ненастоящих, но очень похожих на настоящие, пачек денег. Пока моя спутница регистрировалась, Валдис передал их мне. А когда она удалилась в ванную комнату в номере, я поменял на них настоящие.

Приманка. Блесна. Я забросил её, и какая-то рыбина тут же её заглотила и заставила мой спиннинг выгнуться как у волка из «Ну погоди!». Правда, если мне не изменяет память, волк поймал сам себя.

— Поехали, — говорит Валдис. — Посмотрим. Машина тут за углом.

Мы выбегаем на улицу и поворачиваем к парку.

— Они поехали по Вейденбаума, а мы пойдём по Ленина. Не бойся, ребята идут за ними. Пока будем ехать параллельно. Дальше пересечёмся. Телефон есть, не потеряемся.

Мы садимся в машину и выскакиваем на большую улицу, чудом уйдя от столкновения с троллейбусом.

Раздаётся звонок. Фантастика, почти мобильник. Круть. И это восьмидесятый год. Валдис отвечает по-латышски. Он говорит недолго и спокойно.

— Они выехали на Ленина, — сообщает он. — Едут впереди нас. Торопятся.

— Сколько там ребят? — спрашиваю я.

— Четверо. Очень хорошие парни. Сильные.

Валдис усмехается и эта усмешка вселяет уверенность. Наше дело правое победа будет за нами. Интересно, он бы хотел чтобы Латвия получила «независимость»?

— Валдис, — желаю я удовлетворить своё любопытство. — Ты бы хотел, чтобы Латвия вышла из Союза?

— Как это? — не понимает он.

— Ну, чтобы стала независимым государством. Самостоятельным.

— Э-э-э… Это не возможно…

Наивный. В нашем мире всё возможно.

— Ну, а если бы было возможно?

Он погружается в раздумья.

— Думаю, — наконец, говорит он, — многие бы этого очень хотели.

— А ты?

— Я? — переспрашивает он. — Я не политик. Я бизнесмен. Поэтому нет, я бы не хотел. Сейчас у меня большая страна, большие деньги. Что-то могу тебе продать, что-то ещё кому-то. Я хорошо зарабатываю. А что я буду делать в маленькой Латвии? Торговать сувенирами? Хотя… если куплю порт Вентспилс, почему нет? Но надо подкопить деньжат.

Он смеётся. Ага. Было бы что переваливать, а так порт — дело хорошее. Если есть грузопоток, конечно.

— Люди думают, они наверное сразу войдут в ЕЭС и будут свой творог, крем-брюле, электрички и микроавтобусы продавать по всей Европе, — продолжает он. — Я не верю. Я был в Европе и понял, там хотят продавать, а не покупать.

Какой толковый молодой человек. Нечасто такого встретишь. Снова раздаётся звонок.

— Йа! — отвечает Валдис и добавляет что-то ещё.

— Что? — интересуюсь я, когда он кладёт трубку.

— Заехали на территорию опытного цеха ремонтно-механического завода.

— Во как… Так они реально техники по сейфам?

— Я не знаю, — пожимает он плечами. — Парни стоят ждут. Там охранник. Сейчас подъедем и решим. Шлагбаум и охранник. Можно его снять с поста. Но сколько людей внутри неизвестно. И это было бы рискованно, возможно. Может, стоит просто понаблюдать. Там живых денег-то всего тысяча рублей.

— Пока они нас никуда ни к кому не привели. У нас же задача узнать, кто за ними стоит, а не вернуть деньги. Эту тысячу я, разумеется, компенсирую.

— Да, ты прав. Я и говорю, надо понаблюдать.

— А твои парни могут их и дальше отследить?

— Да, могут. Они следят.

Мы сворачиваем с проспекта и углубляемся в улицы поменьше и переулки.

— Вон они, — кивает Валдис на синюю «копейку». — Мои парни.

Он проезжает немного вперёд и останавливается у обочины.

— Ну что, хочешь охотиться за дичью сам или доверим это моим ребятам?

Сидеть в машине, пить плохой кофе и стараться не уснуть я умею. Опыт имеется, но вот желания такого нет. Они, может быть, с заказчиком не сегодня будут встречаться. А если будут, то не факт, что на виду у нас. А если сейчас спокойно проверят свой «улов» то, может быть и вовсе не станут.

На всякий случай заглядываю в ванную. Нет, тут её конечно же нет. Выскакиваю в коридор. Дежурной нет. Японский же городовой. Дверь в мой номер тоже открыта.

Ясно, что искали баблос. Но где Ирка? Очень надеюсь, что она просто психанула, поскольку я смылся и тоже куда-нибудь пошла, и при всех этих обысках её здесь не было. Заскакиваю в свой номер. Такая же хрень. Видно ведь, что никто ещё не вселился, нет же, всё и здесь перерыли.

Ладно. Спокойно. Лифт ещё не уехал. Вскакиваю в него и спускаюсь на второй этаж. Возвращаюсь в ресторан и, стараясь не бежать, подхожу к столу Маркусса.

— А где же Ирина? — спрашивает он поднимая брови, от чего тонкий продольный шрам на лбу превращается в белую волнистую линию.

— Не знаю, — торопливо отвечаю я. — В номере её нет, но там всё перевёрнуто, будто что-то искали. В моём номере тоже следы обыска.

— Дежурной сказал? — уточняет он и с невозмутимым видом встаёт из-за стола. — Пойдём посмотрим, Валдис.

— Дежурной не говорил. Её нет на месте.

— Ничего, сейчас разберёмся.

Он что-то бросает официанту по-латышски и выходит из зала. Поднимаемся наверх. Дежурной всё ещё нет.

— И во втором номере так же? — спрашивает он.

— Да.

Показываю и второй номер.

— Угу…

— Ну что? Всё-таки охотятся за твоими деньгами неведомые силы, да?

Капитан Очевидность…

— Похоже на то, — соглашаюсь я.

— Кто? — спрашивает он.

— Либо блатные, либо гэбня.

— Кто-кто?

— КГБ. И те, и другие в курсе поездки. Но ни те, ни другие не знают сколько точно у меня с собой денег. И за какие-то тридцать тысяч, как они думают, они стали бы устраивать похищение?

— Во-первых, мы пока не знаем точно, где находится Ирина. Может быть, она сейчас придёт. Может, она пошла в ресторан или…

В этот момент до меня доносится далёкий звук телефонного звонка. Мы находимся в моём номере. Дверь приоткрыта, так же, как и дверь номера Новицкой. Похоже, звонит у неё. Я выскакиваю в коридор и забегаю в комнату. Только бы успеть. Ясно, что звонок связан с Ириной.

— Алло…

— Брагин! — раздаётся энергичный и даже, можно сказать, жизнерадостный мужской голос.

— Да…

— Наконец-то. Где тебя носит?! Звоню-звоню…

— Кто это? — хмуро спрашиваю я.

— Никто, — смеётся мой собеседник. — Никто. Это совершенно неважно, важно другое. Слушай внимательно. Ирина попала в передрягу. Помочь можешь только ты. Немедленно, прямо сейчас спускайся вниз и заходи в бар. К тебе подойдёт наш человек и всё объяснит. И не вздумай, слышишь, не вздумай сказать об этом хоть одной живой душе, позвонить куда-нибудь, поговорить с дежурной. Понял? Алё, слышишь меня?

— Слышу, — отвечаю я.

— Ну так скажи мне, что ты понял. Иначе нет смысла продолжать разговор. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, я понимаю. Если я скажу хоть кому-нибудь о том, что ты…

— Тише-тише, — весело перебивает он меня. — А теперь немедленно иди вниз и жди в баре. К тебе подойдёт человек и всё объяснит. Прямо сейчас. Всё понял?

— Понял. Только сначала дайте мне с ней поговорить.

Повисает пауза. Мой собеседник долго ничего не отвечает.

— В бар, — наконец, говорит он и вешает трубку.

Я пересказываю наш разговор Маркуссу и Валдису, хотя, собственно, и так всё понятно.

— В какой бар? — уточняет Валдис. — Тут наверху ещё один бар имеется.

— Он сказал идти вниз.

— Ну да, — кивает Маркусс, — вниз, конечно. Наверху только за валюту обслуживают и там все сотрудники если не из ОБХСС, то из уголовки и КГБ. Там незаметным остаться никак нельзя.

— Может он и сам из органов, — пожимаю я плечами. — Хотя, в чём смысл? Забрать у меня деньги? Не мелковато для них? Я понял бы, если они хотели, например, скомпрометировать Ирину, собрать на неё фактики. А так… Не знаю, не вяжется это всё. Тупо как-то. С другой стороны. Гостиница нашпигована спецслужбами. Как они её похитили? Показать удостоверение и вывести под руку — это одно, а схватить и тащить вырывающееся тело — совсем другое…

— Могли выманить под каким-то предлогом, а потом уже здесь всё перерыть, — пожимает плечами Маркусс. Вариантов множество. Ладно, иди. Валдис присмотрит.

Я выхожу первым и снова спускаюсь вниз. Иду в бар. Вечером здесь полно народу. Разговаривать будет не очень удобно. Оглядевшись, подхожу к стойке.

— Кофе, — прошу я.

Бармен смотрит неодобрительно, но заказ принимает. Кофе неплохой, однозначно лучше, чем у Альберта. Правда, мне сейчас не до ароматических нюансов бразильской арабики. Больше всего сейчас меня беспокоит Ирина. Представляю, насколько ей страшно. Она ведь даже не видела ни одного фильма о киднеппинге. Впрочем, это, как раз, к лучшему.

Ладно, Ириш, не бойся. Я уже бегу за тобой. Потерпи немного. Будет, что в старости вспомнить.

— Егор?

Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит молодой человек лет тридцати пяти, или чуть старше. Довольно высокий, с длинными русыми волосами, в водолазке, джинсовой куртке, джинсах и невысоких ковбойских «казаках», вероятно, очень крутых и аутентичных.

— Да, — киваю я.

— Пойдём к моему столику, — он широко улыбается и показывает в глубь зала.

Я тоже улыбаюсь и, взяв свою чашку, иду за ним. Мы присаживаемся за маленький столик, как старые приятели.

— Я Артурс, — представляется он и протягивает мне руку.

Я крепко её пожимаю и говорю с самой своей дружелюбной и открытой улыбкой:

— Слышь, ты, ковбой сраный, Артурс, твою мать, если с её головы хоть один волосок упадёт, я твои сапожки, брючки и куртяшку вот этими руками забью тебе в анус. Самолично. И поверь, это не фигура речи, не образное выражение, а твёрдое намерение. И я от своих намерений никогда не отступаю.

В подтверждение сказанному, я сжимаю его руку с такой силой, что у него кости трещат. И, хотя он сам оказывается обладателем довольно крепкой хватки, я заставляю его поморщиться.

— А я-то всё никак понять не мог, — отвечает он, не меняя радостного выражения лица, — почему такого салагу с бабками послали. А ты вон что, молодой, но дерзкий, крутой чувак, да?

— Поверь, ты не хочешь этого знать.

Мы расцепляем руки и он смеётся.

— А ты симпатичный паренёк, — говорит этот Артурс. — Но только даже ты должен понимать, что в чужой монастырь со своим уставом ходить не надо. В общем так. Хочешь получить назад свою девушку, принеси мне сто тысяч рублей.

— А чё не долларов? — спрашиваю я.

— Ты напрасно тут пытаешься что-то из себя строить, — хмыкает он. — Всё гораздо серьёзнее, чем тебе кажется. Её просто убьют, если денег не будет.

— Так легко? Убьют и всё?

— Да, — подтверждает он с улыбкой, уже не добродушной, а довольно зловещей.

— Но если так просто, значит уже могли убить. Я должен с ней поговорить.

— Нет, — качает он головой.

— До свидания, — я поднимаюсь и иду в сторону выхода.

Иду уверенно, но не очень быстро. Надо дать ему возможность оценить ситуацию и принять решение. Подхожу к дверям. По моим расчётам он уже должен просить меня вернуться. Ёлки. Неужели перегнул палку? А если он так и не побежит за мной? Что если они действительно уже её грохнули? Нет, бабки-то нужны. Если это вообще всё из-за денег…

— Егор! — всё-таки догоняет он меня уже у самого лифта.

Психолог хренов, думал переиграть меня? Дитя неразумное. Хипарь сраный. Вообще, на блатного он не похож, скорее, на гэбэшника. А это плохо. Очень плохо, потому что непонятно, что им надо. Чего они хотят? Вообще концы с концами не сходятся. Если бы блатные, можно было бы ещё что-то предположить, а так…

— Да, Артурс, — поворачиваюсь я к нему.

— Погоди. Думаю, нам всё же стоит закончить разговор.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Но моё требование нельзя отменить. Возможно, ты не сталкивался с похищениями. Я, к сожалению, сталкивался. Мне нужно однозначное, не допускающее интерпретаций, подтверждение, что женщина жива и с ней всё в порядке.

— Я подумаю, как это можно… давай в сторонку отойдём. Подумаю, как это можно организовать.

Мы отходим от лифтов, где появляется много народу.

— Артурс, я очень хорошо запомнил тебя и смогу составить идеальный фоторобот. Поверь, в твоих интересах, чтобы мы закончили наше дело как можно скорее и к обоюдному удовлетворению. Ста тысяч у меня нет. Я могу дать только тридцать. Но только после того, как удостоверюсь, что с женщиной всё в порядке. Можно позвонить из фойе, там телефон-автомат и всё решить сразу, не откладывая в долгий ящик.

— Давай так. Я признаю резонность твоих требований и готов попытаться их выполнить. Это твоё твёрдое условие?

— Да.

— А моё твёрдое условие сумма. Найди. Вон ты какой крутой. Ты сможешь. Пусть из дома пришлют.

— Пришлют? Издеваешься что ли? Переводом?

— Мне всё равно. Займи у кого-то. Твоё дело. Сам слетай и привези.

— А она у вас тут неделю будет сидеть?

— Это от тебя зависит. Прояви себя. Стой здесь, я попробую позвонить.

Он спускается на первый этаж в фойе. На небольшом расстоянии за ним идёт парень, который пытался отрезать палец тому бугаю, что вскрыл сейф. Хорошо работают ребята. Ещё бы подсмотрели номер телефона, цены бы им не было.

Через несколько минут он подходит ко мне.

— Да, я договорился. Пойдём.

— Куда? — уточняю я.

— Позвоним из автомата, но не отсюда. На Кирова есть автоматы, где всегда люди толкутся. Оттуда и сделаем звонок.

Я иду за ним. В двух минутах от гостиницы действительно расположены жёлтые будки таксофонов.

— Почему не из отеля? — спрашиваю я.

— Так безопаснее. Отвернись.

Я отворачиваюсь. Он набирает номер а потом говорит по-латышски.

— Егор, — окликает он меня, — говори.

— Алло, Ира!

— Егор! — выдыхает она. Бедная. В том, как она произносит моё имя, я чувствую весь ужас того, что на неё обрушилось.

— Ира, слушай внимательно! Ничего не бойся. Я за тобой скоро приду и заберу. Всё будет хорошо. Слышишь? Ответь мне. Ты в порядке? Тебя били?

— Нет! — испуганно отвечает она.

— К тебе применяли насилие?

— Нет.

— Запугивали?

— Да.

— Суки. Ничего не бойся. Это психологическое воздействие. Скоро всё кончится. Думай только об этом. Где тебя держат?

— В комнате.

— У тебя есть вода, еда?

— Да… Когда ты придёшь? Что это вообще за херня?!

— Тише-тише, милая, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, Ириш. Не думай ни о чём. Просто постарайся поспать.

— Хватит! — раздаётся мужской голос на том конце провода и в трубке раздаются короткие гудки.

Я вешаю трубку.

— Когда? — спрашиваю я у ковбоя.

— Что? — удивляется он.

— Когда обмен? — хмуро отвечаю я.

— Когда будут деньги, тогда и обмен.

Деньги есть. Пятьдесят настоящих тысяч и ещё пять кукол по десятке. Но, как все хорошо знают, заложники редко остаются в живых после выплаты выкупа. В этом конкретном случае, конечно, вряд ли мы имеем дело с профессиональными похитителями, но кто знает, что у них на уме.

Так что деньги есть, да, но нужно подготовить операцию. Захочет ли в этом участвовать Маркусс? Зачем это ему? Дружба и бизнес с Большаком — это хорошо, это дорогого стоит, но станет ли он рисковать своими людьми?

— Деньги будут рано утром, — говорю я.

— Тридцать тысяч? — недоверчиво спрашивает он.

— Нет, все сто. Деньги у меня есть. Их подвезут к утру.

— Отлично. Вот видишь, не зря я в тебя верил. Тогда я позвоню в пять утра и скажу, что делать дальше.

На этом мы расстаёмся. Я возвращаюсь в отель, а Артурс сворачивает за угол. Я думаю, что он идёт за машиной и долго стою, чтобы запомнить номера. Но он мимо меня не проезжает, собака, и мне ничего не остаётся, как вернуться в гостиницу.

Следом за мной заходит тот парняга с ножницами. Молодец, толковый малый.

— Они ждут в номере, — как бы невзначай роняет он, проходя мимо.

Я поднимаюсь к себе. Валдис с Маркуссом сидят у меня.

— Я с ней поговорил, — сообщаю им я. — Вроде всё нормально. По крайней мере, не били и давали еду и воду.

— Уже хорошо, — соглашается Маркусс.

— Хотят, — продолжаю я, — сто тысяч выкупа. Я сказал, что деньги есть. Завтра утром он мне позвонит и даст инструкции.

— А у тебя есть сотня? — удивляется он.

— Нет, есть свой полтинник и ваши поделки. Думаю, этого должно хватить. При условии, если мы сможем разработать план.

— Понятно, — кивает Валдис. — Роман увидел номер телефона, по которому звонил Брезиньш.

— Кто? — переспрашиваю я.

— Артурс Брезиньш, этот парень, с которым ты говорил. Он мент, мы его знаем. Расследует дела, связанные с контрабандой и прикрывает Кена.

— Кена, — повторяю я.

— Да, Кен, это вор. Он называет себя Кениньшем, типа королём, ну а мы зовём его сокращённо Кеном. Он наш конкурент, поскольку помимо своих воровских дел, в последнее время всё чаще лезет в поставки, то есть в наши дела. Несколько раз нам бизнес перебивал. Ну, и просто урод, каких мало.

— То есть, всё-таки блатные?

— Однозначно, блатные, — кивает Маркусс.

— Блатные… — повторяю я себе под нос. — Блатные… А чего им надо? Просто решили сотку срубить? А если бы у меня её не было? Хм… ставят трудновыполнимые условия. Для чего? Чтобы выгрести всё, что есть? Чтобы что? Чтобы я ничего не купил? А кто в этом заинтересован? Цвет не заинтересован, там ведь и его собственные деньги. Его конкуренты? Те, кого он прижал, и кто не доволен, что слишком уж он расширился в последнее время? Свирид сидит, да и люди у него недалёкие, как и он сам… Слишком хитро для него. Надо ещё связи иметь с этим Кеном… Не слышал, кстати, про него никогда… Остаётся только Парашютист. Он злой на Цвета и, говорят, всех воров в союзе знает. И сам вор авторитетный… Только вред не такой уж и серьёзный. Цвет всего-то пятнашку кинул на это дело… Мда… Не сходится что-то.

— То есть ты хочешь им куклу подсунуть? — уточняет Валдис. — Это довольно рискованный план, Егор.

— Мне надо по межгороду позвонить. Как думаете, здесь вообще все телефоны слушаются день и ночь?

— Не знаю, что у них в головах. Лучше позвонить с главпочтамта, но сейчас он закрыт.

— Ладно, сделаем вот как. Возьмём помощь клуба. Знаете Владимира Смирнова?

— Нет, — качают они головами.

— Это помощник зама председателя КГБ.

— Ты его знаешь?

— Нет, но мой человек сказал, что я могу к нему обратиться. Если вы заинтересованы в таком контакте, я могу попытаться это организовать. Но не прямо сейчас. Имейте в виду, его босс ещё до конца года станет новым председателем.

— Кто, Пуго? — хмурится Маркусс.

— Да, он.

— Слышал я такие сплетни, но это ещё не точно.

— Точно. Вот посмотрите.

Я набираю номер, данный мне Куренковым. Отвечают сразу, после первого гудка.

— Слушаю.

Голос уставший, сухой, колючий.

— Владимир Иванович, добрый вечер. Мне ваш телефон дал Роман Куренков. Меня зовут Егор Брагин.

— Да, слушаю вас.

— Я нахожусь сейчас в гостинице Латвия и мне нужно связаться с Романом Александровичем в конфиденциальном режиме. Чтобы никто не прослушал. Вы можете мне помочь?

Он секунду думает.

— Да, — принимает он решение. — Могу. Я сейчас на работе приходите. Это в пяти минутах от вас, на перекрёстке Ленина и Энгельса. Позвоните в дверь и скажете, что ко мне. Я предупрежу.

— Спасибо большое. Через пять минут буду.

Я кладу трубку.

— Друзья, — обращаюсь я к Маркуссу и Валдису. — Я пошёл в «контору», она тут рядом, оказывается. Большое вам спасибо за помощь, но если могу попросить вас не уходить и дождаться моего возвращения, а ещё одолжить мне на завтра пачки денег.

Маркусс кивает.

— Пожалуйста, — продолжаю я. — Идите в ресторан и поужинайте. За мой счёт. Запишите на мой номер.

— Прекрати, — машет рукой Маркусс.

— Mans prieks, — говорю по-латышски, имея в виду «моё удовольствие», в том смысле, что это доставит мне удовольствие.

— Валдис тебя подвезёт, — усмехается он, — полиглот. А я пойду поем, действительно. Только выходите через служебный вход, на всякий случай. Вдруг люди Кена пасут.

Через пять минут я стою у дверей большого исторического здания, в котором размещается республиканское КГБ, а ещё через пять бужу спящего Куренкова. Объясняю ему сложившуюся ситуацию, и он долго разговаривает с Владимиром Ивановичем Смирновым.

После их разговора Смирнов беседует со мной и отпускает меня примерно через час. Мы приезжаем с Валдисом и поднимаемся сразу в номер. Маркусс ожидает нас там. На столе стоят две тарелки, накрытые металлическими колпаками.

— Это, чтобы не остыло, — объясняет он. — Заказал вам, а то кухня уже закрыта.

Я набрасываюсь на бифштекс с картофельным пюре и проглатываю в одну секунду. Валдис, собственно, тоже. После этого мы обсуждаем план и я падаю на кровать, засыпая, как мне кажется, ещё не коснувшись постели.

Кен склоняет голову и смотрит на меня поверх очков.

— Серьёзно? — спрашивает он. — Ты решил принести нам нарезанной бумаги и ожидаешь, что мы тебе отдадим бабу? Что за баба, кстати? Для матери молода, для любовницы стара. Ну, в смысле, для тебя стара. Для меня так в самый раз.

Он говорит без злобы и даже как будто добродушно. Как Познер. Во-во, точно, только помоложе. Но в глазах у этого Кениньша такая сталь, что о-го-го.

— Там половина суммы, — отвечаю я. — Точнее, пятьдесят одна тысяча. Всё, что смог собрать. Твоему Артурсу я соврал, потому что он ведь пешка, ничего не решает. Думал, смогу убедить тебя взять половину.

— Ну тогда мы, наверное, тебе только половину бабы отдадим, — пожимает он плечами. — Вернее, чуть больше, пятьдесят один процент. Контрольный пакет. Знаешь, что это такое?

— Знаю, — киваю я. — Он позволяет блокировать любые решения младших акционеров, и его обладатель, по сути сам решает как поступать с собственностью для достижения максимальной прибыли всех акционеров.

— Смотри, какой грамотный, — удивлённо качает головой он.

Открывается дверь и в помещение входит Артурс.

— Ну, что тут у вас, всё нормально? — спрашивает он.

— Да не знаю даже, — рассеянно говорит Кен. — Паренёк больно грамотный. Всех нас насквозь видит. Тебя вон пешкой назвал. Мне урок по предпринимательскому праву устроил, а денег только половину принёс. Ты куда смотрела, пешка?

— Вроде все были, — равнодушно пожимает плечами Артурс.

— Куклы. Друг наш кукольник. Вот, стоим, соображаем, что с ним делать. Предлагаю половину бабы, а он отказывается. Контрольный пакет, говорит у него. Ты давай, допроси его как следует, ты ж умеешь наверное. Странный он какой-то.

— Чего странного? — спрашиваю я.

— Как чего странного? — разводит руками Кениньш. — Говорят приедет серьёзный пацан, а приезжает мальчишка. Говорят, едет один, а приезжает с бабой. Говорят, денег будет немеряно, а у него даже ста тысяч нету. Ваш Цвет там что, параллельную пионерскую организацию строит? И что мне с тобой делать?

— А что делать-то нужно? Раз знаешь, что я от Цвета, к чему весь этот цирк не понятно? Отдай девушку и разойдёмся, как в море корабли.

— Ну ты даёшь. Точно сказали про тебя, борзый ты. Как же мы разойдёмся, если тридцать тысяч вы мне должны. Карточный долг, сам понимаешь, взывает об отмщении.

— Кто должен? Я с тобой в карты не играл. Какой карточный долг?

— Да ты-то тут причём? Сергач мне должен. Сказал у тебя взять.

— Сергач? — поднимаю я брови. — Это он тут каким боком? Их с Цветом бабок здесь всего пятнашка. И те, думаю, все Цвету принадлежат. Так что извини, Кениньш, недоразумение вышло.

— Недоразумение? — он расплывается в улыбке. — Нет, ну вы гляньте на него. Так ты ведь и есть недоразумение. Не догоняешь, сынок? Недоразумение в этом всём — это ты. Ага. И баба твоя. Она вообще, по ходу, не при делах. Просто не повезло. А ещё и Цвет ваш. Тоже сплошное недоразумение. Решил, что будет мне условия по бизнесу диктовать? Куда лезет-то со свиным рылом в калашный ряд? Дурачок. Но ничего, сейчас мы его бабки заберём и не усидеть ему на месте. В общем, думаю, одним ударом мы все эти недоразумения разом устраним. Как там у классиков? Бритвой по горлу и в колодец? И почему же ты такой умный сам ко мне в пасть пришёл?

— Серьёзно? — иду я ва-банк. — Это кто такое про Цвета сморозил? Пеша Богданович, что ли? Или Парашютист? Что-то ты, уважаемый король, сам не догоняешь. Выпал ты из актуального контекста.

Делать нечего. Владимир Иванович, кагэбэшник местный, похоже след потерял. Так что выкручиваться самому придётся.

— Ты насмешил, — продолжаю я уверенно, — Блин, оторвался ты от жизни в своих европах. Паша Цвет через год всей Сибирью владеть будет. Ему от этих пятнадцати тысяч, что ты у него забрать хочешь, ни горячо, ни холодно… Кто его за эти бабки дёрнуть может? А ты продолжишь с недоумками, вроде Сергача дела делать. Только дел с ними уже не будет. Все дела будут у Цвета. И желающие с ним работать выстроятся в очередь от Кёника до Владика. И где ты окажешься в этой очереди? Не там, где Никола Питерский предложил у тех же самых классиков?

Взгляд Кена становится очень злым, кажущееся радушие испаряется, но меня он не перебивает, а внимательно слушает, гоняя желваки.

— А баба… — качаю я головой. — Ты хоть знаешь, что это за баба? Мудрец, в натуре. Да тебя за неё на ремни порежут. Плюс три расстрела и повешенье. И мусора твоего за бубенцы подвесят. Ну его, считай и так подвесили уже. Не знал, что он под колпаком?

— Ты чё несёшь! — не выдерживает Кен. — Какого мусора?

— Да вот этого, — показываю я пальцем на Артурса Брезиньша. — Его. Ты думал, у тебя всё схвачено и круче ментов нет никого? Считай, его лично Пуго к ногтю прижал.

— Кто? — презрительно щурится он.

— Ваш будущий царь-батюшка. Вот кто. Как ты здесь дела делаешь, если таких вещей не знаешь? Спрашивай, в принципе, я проконсультирую.

Держусь я совершенно не так, как он ожидает и говорю вещи, о которых и знать-то не должен. Это его обескураживает и, вероятно, только поэтому он ещё слушает меня. Хочет разобраться с феноменом, так сказать.

— Откуда ты знаешь, что он мусор? — раздражённо спрашивает Кен.

— Во-первых, это все знают. А во-вторых, об этом хорошо знают и на улице Фридриха Энгельса. И меня знают. А тебя — вообще, как облупленного. Поэтому, предлагаю от разведки боем перейти к рукопожатиям. Я забираю деньги и девушку, и ты везёшь меня в отель. Мы пьём кофе с Рижским бальзамом и заключаем договор о мире и экономическом сотрудничестве. Не только об экономическом, конечно, ещё и о криминальном. А про Пешу забудь. Мелкая фигура. Где ты выкопал его, вообще, динозавра этого?

— Ладно, — кивает Кен. — Побалагурили и хватит. Харэ. Речь была яркой и смешной, но хватит развлекаться. Пора и дело делать. Не убедил ты меня. Поэтому амба тебе…

Шум в коридоре становится ощутимо сильнее. Кен оборачивается к двери и в этот момент раздаётся звук выстрела. Он резко поворачивается и идёт к другой двери, той из которой пришёл, но она распахивается и в неё вбегают спецназовцы с автоматами. И с обратной стороны происходит то же самое.

— А ведь я давал тебе шанс, — развожу я руками. — Молодых нужно слушать, ваше величиство.

Амбал боксёр выглядит невозмутимо. А вот Артурс мечется, бледнеет, краснеет и снова бледнеет. Как Вицин в «Кавказской пленнице». Появляется Владимир Иванович Смирнов с пистолетом в руке. Он одет в спортивный костюм и куртку с тремя полосками вдоль рукавов.

— Ну что, Кен, хрю-хрю? — говорит он совершенно без эмоций. — Дохрюкался? Контрабанда, похищение людей, спекуляция, распространение нелегальной литературы, подрывная деятельность. Догадайся, на сколько потянет. Кирдык тебе, похоже. Сечёшь, Король?

Кен бледен, но держится хорошо, спокойно.

— Так! — командует Смирнов. — Бойцы, внимание! Всех пакуем! Кудинов, ко мне!

Пока Владимир Иванович наблюдает, как к нему подбегает подчинённый, Кен делает резкий рывок в его сторону, выхватывая из-под пальто финку. Ничего себе, прыткий какой. Это происходит так стремительно, что никто даже и отреагировать не успевает. Никто, кроме самого Смирнова. Я дёргаюсь к Кену, но в этом уже нет необходимости. Меньше секунды требуется Владимиру Ивановичу, чтобы поднять руку с зажатым в ней пистолетом и нажать на спусковой крючок.

Раздаётся сухой хлопок. Небольшая вспышка, облачко дыма, тёмное набухшее пятнышко на лбу Кена и эффектный алый фейерверк с кусочками мелких белых осколков из затылка. Тело короля ещё продолжает двигаться по инерции, но жизненные силы мгновенно гаснут, и опытный, дерзкий и безжалостный главарь урок превращается в кожаный мешок с костями. Бах, и нету великана. Бах, и нету таракана…

Я его и возненавидеть толком не успел, а тут такое эффектное самоубийство.

Пока все наблюдают за кончиной короля, я подхожу к позеленевшему от осознания надвигающейся бури Артурсу Брезиньшу.

— Ну что, ковбой, показывай, где девушка.

Он вздрагивает, а потом кивает.

— Да-да, — взволнованно говорит он, — это там.

Он показывает на высокую двустворчатую дверь:

— Там, в конторе.

— Кудинов, товар весь описать, — распоряжается Смирнов. — Вызывай технику, всё перевозим на склад. Перед погрузкой подойдёшь, доложишь.

— Есть.

Смирнов подходит к нам:

— Ну, веди давай, Брезиньш. Показывай, где заложница. Она там под охраной?

— Нет, там замок.

— А ключ?

— Не нужно, просто задвижка.

Мы идём по тёмному коридору. Вслед за нами топают два бойца. Грубые старые деревянные доски чуть гуляют под ногами. Пахнет дёгтем. Стены не оштукатурены, весь кирпич на виду. Мелкий, гладкий, почерневший от времени. Артурс вдруг останавливается.

— Чего такое? — грубо спрашивает его Смирнов.

— Я прошу учесть мою добровольную помощь следствию.

— Учтём. Двигай.

— А что теперь будет?

Смирнов хмыкает.

— Не ссы, ничего не будет. Продолжишь спокойно работать. Только уже немножко по-другому. Я тебе всё расскажу. Что было, что будет, чем сердце успокоится. Всё узнаешь. Остальные братаны без босса смогут восстановить работу?

— Ну… да, — немного ошарашенно кивает ковбой. — Там два помощника есть.

— Вот и хорошо. Потом всё обсудим. Потом. Да не дрожи ты. Давай, веди уже.

Я вхожу первым. А потом уже Смирнов и двое бойцов. Мы оказываемся в небольшой комнате с покрашенной той же зелёной краской стенами и высоким потолком. Окна нет, светит тусклая лампочка.

Ирина сидит на диване, обхватив колени. Увидев меня, она вскакивает и замирает, не зная как реагировать. Взгляд её упирается в Артурса.

— Как ты? — спрашиваю я и, подбежав, крепко прижимаю к себе.

Сердечко стучит, колотится. Ну всё-всё, бедная ты моя. У меня у самого сердце, как безумная наковальня. Адреналин зашкаливает. Виду нельзя подать, да только внутри под улыбочками и смехуёчками бушующая стихия.

Она всхлипывает.

— Ну-ну, теперь всё будет хорошо. Сейчас поедем в отель, выспимся, а завтра…

— Гад ты, Брагин, — прижимается она ко мне. — Притащил меня в Ригу свою и бросил волкам на съедение. Ты меня, как прикрытие использовал для своих делишек!

— Он, Ирина Викторовна, — вступает Смирнов, — такие подвиги совершил, чтобы вас вытащить, вы даже представить не можете. Целую шайку разоблачил, включая продажного милиционера. Здесь дел прокурорам на годы вперёд. Мы будем ходатайствовать о присуждении Егору государственной награды.

Да ладно уж, какие там подвиги, даже не отпи**ил никого, пардон за бедность речи. И награду не надо. Незачем излишнее внимание привлекать, а то только что в Москве засветился, теперь в Риге, прям Джеймс Бонд, честное слово. Лучше бы не выпячиваться. Это дело такое, рядом с солнцем бывает очень горячо.

— Владимир Иванович, — говорю я, — только, пожалуйста, дела о похищении не нужно. У вас же материалов и так достаточно, а нам эта шумиха ни к чему. Тем более, главный злодей уже никому вреда не причинит.

— Точно не хотите? — спрашивает Смирнов. — Ирина Викторовна, не желаете расследования вашего похищения?

Она не знает, что ответить, не имеет всей информации, поэтому смотрит на меня.

— Точно, Владимир Иванович, абсолютно точно, — отвечаю за неё я.

— Ну хорошо, нет проблем. Я всё-таки, с вашего позволения, задам вам парочку вопросов не для протокола, хорошо?

— Конечно, — соглашаюсь я. — Ириш, ответишь, ладно?

Картина рисуется такая. Когда она ждала меня в гостиничном номере, в дверь постучали. На пороге стояло двое мужчин. Один, похожий на боксёра, а второй обычный, без особых примет. Спросили меня. Сказали, что из милиции, типа выяснили у дежурной, что мы приехали вдвоём, вот и хотели уточнить, не знает ли Ирина, где я.

Она, разумеется не знала, но они, оттолкнув её, вошли в номер. Боксёр достал нож и сказал, что если она хоть пикнет, он ей всю рожу исполосует. Второй начал всё обыскивать. Спрашивал про деньги, но она, естественно, ничего сказать не могла. Тогда они приставили ей к боку нож, прикрыв руку плащом, и вывели через служебный вход. Посадили в машину и привезли сюда.

Она, как человек бесстрашный, непуганый и привыкший на высоте своей должности к безропотному подчинению, по пути попыталась закричать, но тут же получила удар по печени и больше уже не сопротивлялась.

Здесь её бросили в это помещение без окон, но с диваном и туалетной комнатой, и не тревожили. Только вечером принесли кусок сыра и чайник с водой. Всё. Вот такая история. Ну ещё привели в соседнюю комнату поговорить со мной по телефону.

Ответив на вопросы, мы прощаемся со Смирновым, и он многозначительно обещает ещё поговорить со мной. Нас сажают в машину и отвозят в гостиницу. В номере порядок, горничная всё прибрала. Спасибо ей большое. Ира сразу идёт в душ, а я заказываю в номер еду и звоню Маркуссу. Мы договариваемся вместе поужинать.

Еду приносят быстро и комната сразу наполняется неодолимыми, соблазнительными запахами. Из ванной выходит Ирина, замотанная в полотенце. Мокрая, босая, волнующая.

— Что сначала, за стол или в постель? — с улыбкой спрашиваю я.

— Сначала, — отвечает Новицкая, превращаясь в обворожительную, но злобную ламию, — ты объяснишь мне, что за херня здесь происходит. Ты что кагэбэшник? Или может быть мильтон? Почему ты постоянно куда-то вляпываешься? Что это за бл**ство, Брагин? Штирлиц, твою мать, малолетний!

Мне становится смешно. Во-первых, «мильтон», откуда она выкопала это древнее замшелое словечко? Во-вторых, она очаровательно злится, по-домашнему, будто жена, отчитывающая накуролесившего давеча мужа.

— Я не могу тебе всего рассказать, родная, — едва сдерживаят смех, заявляю я. — Я дал подписку о неразглашении. Но поверь, всё, что я делаю, я делаю во благо нашей великой Родины.

— Да ну тебя, паяц, — устало машет она рукой и набрасывается на латышский свекольник, а потом и бигос с котлетками, большой картофелиной, сваренной в мундире и сметаной.

— Всё, — говорит она, насытившись. — Теперь уходи. Я спать буду. Ты тоже пойди к себе, поспи.

Она сбрасывает полотенце и предстаёт чудесной нимфой, восхитительной и неприступной Афродитой.

«Не вздумай!» — предупреждает её взгляд.

Она грациозно изгибается и, чуть помедлив, ныряет под одеяло. Разумеется, это специально, чтобы подразнить. Но ничего, я выдержу, смотри только сама не пожалей. Чем дольше я жду, тем больше во мне накапливается сил.

Я не иду спать. Отправляюсь бродить по улицам вокруг гостиницы. Я здесь лет тридцать не был. Дохожу по Ленина до республиканского КГБ и поворачиваю направо, на улицу Фридриха Энгельса.

Тут повсюду югендстиль, модерн девятнадцатого века. Башенки и лепнина, витиеватые орнаменты, скульптуры, каменные головы, растительные мотивы, причудливые окна… Но царит здесь не музейное благоговение, а повседневная обыденность, немного обветшалая и запылённая.

Я прохожу два небольших квартала и останавливаюсь перед домом, который хорошо мне знаком. Здесь живёт родной брат моей бабушки. Вон его окна, на четвёртом этаже. Отопление печное, вода в доме только холодная. В ванной установлен дровяной титан, а в комнате печь, облицованная кафелем цвета слоновой кости.

Квартира коммунальная, на двух хозяев. У него, поскольку он живёт один, одна комната, но большая. С высоким потолком и тремя большими окнами. На кухне газовая плита и чайник с коротким широким носиком. На нём — свисток… Сердце стучит, не меньше чем в западне у Кена.

Я стою и смотрю на окна, так хорошо знакомые мне с детства. Где он сейчас, дома? Что делает? Может вышел за молоком? Вон туда в молочный на углу. Там всегда были и молоко и невероятно вкусные сливки. А часто бывали и лимонные творожные сырки… В детстве я их обожал.

А может быть, он спустился во двор за дровами и хорошо было бы помочь ему затащить их наверх. А может быть… Я захожу в подъезд и словно получаю удар под дых… Запах… Я его помню. Его невозможно описать… Это запах старого дома и… запах детства. Только здесь, только в этом месте пахнет так. Как раньше. Сколько лет прошло, тридцать или сорок? А сейчас к тому старому примешивается ещё и лёгкий запах дыма…

Знаю, что не надо этого делать, но не могу остановиться. Ноги сами несут меня туда, в моё прошлое. Почему именно сейчас? Ведь до этого момента, я постоянно откладывал встречу. Там, дома, мне тоже есть, куда зайти и кого повидать. Но там я могу это сделать в любой момент, а здесь, неизвестно окажусь ли снова…

Я подхожу к так хорошо знакомой мне двери и прислушиваюсь. Нет, ничего не слышно. Я стою, смотрю на эту дверь и не представляю, что буду делать. Не знаю. Рука тянется к звонку, но в последний момент я не решаюсь и одёргиваю её.

И вдруг за дверью раздаются какие-то звуки. Кажется, кто-то одевается и собирается выйти. Нужно срочно убежать. Я совершенно теряюсь, как ребёнок, как мальчик, который последний раз был здесь много лет назад.

Я делаю шаг назад и… дверь открывается…

— Вам кого, молодой человек?

Это не он. Его соседка. Я не помню, как её зовут, но узнаю сразу.

— Льва Михайловича, — мгновенно, не подумав и не сообразив, что говорить выпаливаю я.

А вдруг он дома и сейчас выйдет и пригласит зайти? И что я скажу?

— Его нет, отвечает соседка. Он в командировке.

— А когда вернётся?

— Недели через две, точно не знаю. Только вчера уехал.

Только вчера. Ну да… Вся жизнь такая, оглянуться не успеешь и вот… А казалось бы, только вчера.

— Что-нибудь передать? — спрашивает она.

— Нет-нет, спасибо. Нужно было позвонить сначала. Но ничего, в другой раз обязательно позвоню. Простите за беспокойство. До свидания.

Я вылетаю на улицу. Фу-у-у… Что бы я ему сказал, типа это я, Егор? Или что? Ну здравствуй, Егор. Слушаю тебя. Да нет, дядя Лёва, вы не понимаете, я тот самый Егор. Так что ли? Выхожу на улицу Кришьяна Бáрона, которую дядя Лёва называет «Кришна Бáрона», так что складывается впечатление, что этот Бáрон никто иной, как Кришна.

Улица оживлённая, с трамваями и множеством магазинчиков. Увидев телефонную будку, захожу и бросаю две копейки. Звоню Маркуссу.

— Маркусс Янисович, а можем мы с вами поговорить ещё до ужина, без Ирины? Я могу подъехать куда-нибудь.

— А ты где сейчас? — спрашивает он.

— Болтаюсь по городу. Сейчас иду по Барона в сторону вокзала.

— А Ирина?

— Спит.

— Ну, подходи в бар в гостинице. Я как раз туда собираюсь. Примерно через полчаса буду. Можем поговорить. Я тоже хотел тебя об этом попросить.

Вот и отлично.

Дойдя до улицы Кирова, поворачиваю направо и иду вдоль небольшого парка. Проходя мимо магазина грампластинок, решаю заглянуть. И не жалею. У меня даже челюсть отвисает. Серьёзно?

Беру чехословацких «Супрафоновских» Луи Армстронга «Золотые хиты», Барбару Стрейзанд «Лучшие хиты» и «Дип Пёрпл» «Кам тейст зе бенд». Охренеть. Почему-то я из детства не вынес в своей памяти такого изобилия. А ещё до кучи приобретаю «Бони М.» и «Сувернир» Демиса Русосса от другой чехословацкой фирмы грамзаписи «Опус». Всё по три рубля. А вчера по пять, но большие…

Порадую Иришку. У нас этого всего не купишь. У неё вроде таких нет. Ну, а если и есть, не беда, подарит кому-нибудь.

Когда захожу в бар, Маркусс уже здесь, он сидит вместе с Валдисом. Я направляюсь к их столику.

— Привет, ты не против, что мы вдвоём? — кивает он.

— Здравствуйте друзья, — улыбаюсь я. — Конечно, нет. Как я могу быть против?

— Ну, и отлично. Расскажи, пожалуйста, как всё прошло.

— Я куколки ваши не захватил, они в номере остались.

— Ничего, нам не горит.

— Хорошо. Только прошу вас отнестись с пониманием и сохранить всю информацию в глубокой тайне от остального человечества.

— Договорились, — кивают они.

Я рассказываю о вчерашних событиях со всеми подробностями, отступлениями и комментариями, делая упор на особом положении Владимира Ивановича Смирнова. Мне бы хотелось как-то закоммутировать их между собой, чтобы… В общем, чтобы щупальца моего спрута переплетались как можно плотнее и глубже прорастали в различные слои действительности.

— То есть, эта, с позволения стать сказать, банда, — задумчиво говорит Маркусс, когда я заканчиваю, — продолжит работать, только теперь без Кена. Так?

— Похоже, что так, — соглашаюсь я.

— Зачем? — произносит Маркусс ни к кому не обращаясь, просто рассуждая вслух и сам же отвечает. — А вот зачем. Через Брезиньша МВД контролировало Кена. Ну, не прямо МВД, а несколько его сотрудников. Они получали взятки и предоставляли защиту. Это все как бы знают. Теперь Брезиньш становится агентом кагэбэшника Смирнова. Для чего? Чтобы отобрать доходы у ментов и перевести на себя? Нет. Вряд ли…

Маркусс задумывается и качает головой.

— Чего ему надо, — продолжает Маркусс после паузы, — и так ясно. Ему нужны эмвэдэшники. Громкое дело. Егор, а почему ты думаешь, что Пуго станет председателем КГБ?

Потому что помню это из истории. Пуго довольно известный человек, чего уж там. После КГБ он будет первым секретарём ЦК Латвии, а потом пойдёт в Москву, возглавит МВД, которое сейчас будет долбать. Ирония судьбы. А потом присоединится к ГКЧП и после провала застрелится вместе со своей женой. Но если мы постараемся, не застрелится.

— Потому что неделю назад был на Лубянке и пока ждал решения своего вопроса, услышал, как большие дяди договаривались дать ему генерал-майора и назначить председателем. В ноябре этого года.

— Хм… А на Лубянке ты что делал?

— Выпутывался, — улыбаюсь я, — из другой передряги.

— Проблемный ты кент, — усмехается Валдис. — Вокруг тебя всегда что-то происходит, да?

— Нет, Валдис, не всегда, — мотаю я головой. — Я планомерно устраняю все трудности, и скоро у меня начнётся время беспроблемного созидательного труда на благо родины. Вот тогда я окажусь на вершине мира. Безо всяких проблем, с идеально работающим механизмом, приносящим по миллиону рублей в секунду. Мне и моим друзьям.

Они оба смеются, радуясь моей фантазии.

— Послушай, Егор, — отсмеявшись и делаясь серьёзным, говорит Маркусс. — А ты можешь попросить Смирнова со мной встретиться?

— Могу. Но, раз уж мы говорим открыто и доверительно, для чего он вам?

— Я хочу предложить ему сотрудничество. Взаимовыгодное. Он будет прикрывать меня от милиции. Но не только. Остатки банды Кена, насколько я могу предположить, нужны ему для того, чтобы изловить продажных ментов. Но для этого не обязательно иметь обширный бизнес с Кеновскими. Зато со мной такой бизнес иметь можно. Я не занимаюсь ни убийствами, ни грабежами, ни распространением подрывной литературы. У меня исключительно экономические интересы. И я смогу выбирать, какие дела отдавать Кеновским, а какие брать на себя. И естественно отдавать процент ему.

— То есть, — уточняю я, — вы хотите расширить бизнес за счёт его уменьшения у так называемых Кеновских, и прибрать часть их пирога. А за это Смирнов получит долю и помощь в координации банды, вернее выборе дел для них. Так?

— Ну, в общих чертах так.

— Я ему позвоню.

— Спасибо.

Мы ещё сидим какое-то время и говорим на отвлечённые темы, а потом я откланиваюсь. Ужин остаётся в силе, а пока мне нужно проверить Иру. Иду и представляю, как открываю дверь, а её там нет. Снова похищена. Бррр. К счастью, она оказывается на месте.

— Спишь, лежебока? — тихонько говорю я и сажусь на край кровати.

Она молча улыбается. И потягивается, выпрастывая из-под одеяла руки и ноги. Как кошка.

— Ты где был? — мурлычет она.

Где был, где был? Пиво пил.

— Ходил по периметру, охранял твой покой.

— И что, даже не вздремнул?

Хочу ответить, что преимущество молодости в том и заключается, что можно вообще не спать, и заниматься любовью без остановки, но вовремя себя останавливаю. Зачем нам акценты на неравенстве в возрасте?

— Нет, моя госпожа, даже глаз не сомкнул, — отвечаю я и начинаю потихоньку стягивать с неё одеяло.

— Брагин! — широко открывает она глаза. — Хорош хаметь! Я твой начальник, между прочим!

Чего-чего, а начальников у меня хватает, это уж точно. Я наклоняюсь и запечатываю ей рот поцелуем.

— Ах, Иришка, — шепчу я отрываясь от неё, — уста твои любезны.

Она довольно щурится.

— А перси… — тут я резко встаю и срываю с неё одеяло, — как половинки гранатового яблока…

— Ах, ты! — задыхается она от возмущения.

— О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! — декламирую я Песнь песней, правда, с некоторыми изменениями. — Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; как лента алая губы твои, шея твоя — как столп Давидов; два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

На «сосцах» она вскакивает с постели и наступает на меня с горящими глазами.

— Ну всё! Я тебе сейчас устрою сосцы!

— Доколе день дышит прохладою, — завершаю я, — и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама. Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!

— Раздевайся давай, — говорит она уперев руки в стройные бока. — Соломон!

Образованная, гляди-ка.

Противиться я не смею, тем более, не в моих это интересах. Поэтому скидываю одежду и бросаюсь в её объятия.

Хм… Вот так задачка. И что же она знает? Что именно? С Большаком она не знакома, значит… Значит, у неё просто какие-то нелепые предположения и догадки. Кто я такой… Я человек будущего, кто же ещё…

— Кто тебе сказал?! — изображаю я Семён Семёныча Горбункова.

— Не надо, ты не Никулин, — качает она головой, легко разоблачая мою игру.

Хм…

— А кто ещё знает? — предпринимаю я новую попытку прощупать, о чём идёт речь.

— Не морочь голову! — злится она.

— И что именно ты знаешь? — осторожно спрашиваю я. — И то, что меня из будущего занесло? Прямо всё? А откуда?

Разумеется, ничего она знать не может, и вопрос про будущее я пробрасываю, просто чтобы посмотреть реакцию. Наверняка придумала глупость какую-нибудь. Вот и накручивает себя теперь.

— Откуда? — она закатывает глаза. — Оттуда! Да у тебя же на роже написано. И каждый, кто умеет читать, поймёт, что ты аморальный, беспринципный, хоть и не лишённый очарования, аферист. Ты сукин сын, Брагин. Вот, кто ты такой. А ещё, что самое страшное, ты бабник!

Уфф… В общем, не закрытый, а ОТКРЫТЫЙ перелом. Ну ладно, так и быть, пусть будет. Глаза её светятся озорством и как бы спрашивают, ну что, прихватила я тебя? А ты-то что подумал? Видать, есть что скрывать, да?

— Наклонись вперёд, — говорю я.

Она тянется ко мне через стол, а я подаюсь к ней и, дотянувшись, нежно целую.

— Ну вот, я же говорила, — замечает она. — Пойдём уже скорее домой, а то знаешь, два дня пролетят очень быстро.

Мы поднимаемся по лестнице и проходим в ту же комнату, в которой беседовали в прошлый раз. С натяжкой её можно назвать столовой. Быт у Цвета незамысловат. На полу старый вытоптанный ковёр, на неровных белённых стенах старые фотографии в рамочках, практически дагерротипы.

Матрос, солдат, круглая, как сдобная булка бабуля. А рядом с ними — три репродукции картин Айвазовского в золочёных багетных рамах.

Сегодня стол застлан тёмно-зелёной скатертью с кистями. Она похожа на тонкий шёлковый гобелен. На столе стоит бутылка водки и два стакана. На тарелке порезанное ломтями сало и обычный серый хлеб. В миске — горка солёных огурцов. Однако грядут испытания.

Цвет садится за стол.

— Присядь, — кивает он на место напротив и сразу разливает водку.

Причём, испытания тяжёлые.

— Не-не, — протестую я. — Я же вообще не пью. Спортсмен и юный организм.

— Выпьешь, — уверенно отвечает он и поднимает свой стакан. — Давай.

Тон его не терпит возражений, сразу ясно, кто здесь настоящий альфач и глава стаи. Я пить не желаю, но и на рожон лезть тоже не собираюсь. Пока, по крайней мере. Поэтому, покачав головой, тоже поднимаю свой стакан, вспоминая Полевого и его «Судьбу человека».

— Всё-таки решил грохнуть меня? — говорю я с кривой усмешкой. — Эта доза меня убьёт.

Полстакана за раз — это жесть, хоть и с закуской.

— Не убьёт. Давай. Не чокаясь и до дна.

Твою ж дивизию! Беру в другую руку огурец. Надо ещё воды попросить, а то и вправду сдохну с непривычки. Ну ладно… Выдыхаю и пью. Успеваю сделать два больших глотка и тут же захлёбываюсь, задыхаюсь и начинаю кашлять. Ужас! Это что такое, ацетона он мне что ли налил?

Нет конечно, сам-то он выпивает без проблем, даже не морщится. Уфф. Кошмар. Был бы здесь Егор Добров, он бы и стакан мог спокойно принять, а вот Егор Брагин к такой жести не готов. Юное тело — мой главный актив и самая дорогостоящая собственность. Так что нужно быть аккуратнее и бережливее.

— Ну ты и кадр, — качает головой Цвет. — Ты чё, ни разу водку не пил что ли?

Не пил и не буду теперь, это точно. Спасибо за науку, как говорится.

— Непереносимость алкоголя, — говорю я, откашлявшись.

Рожа у меня красная, из глаз, из носа и изо рта течёт. Та ещё картина. Я срочно откусываю огурец и, пока жую его хрусткую солёную плоть, собираю бутерброд из сала и хлеба. Нужно срочно закинуть что-то внутрь, пока алкоголь не всосался.

— Можно воды, пожалуйста?

— Вон на комоде, — кивает он на стоящий там графин.

Я беру графин и переношу на стол. Какое-то время мы молча жуём. Пищевод горит от разлившегося тепла огненной воды. Не сболтнуть бы лишнего, а то с непривычки понесёт по волнам откровенности…

— Короче, Бро, — говорит Цвет, дожёвывая ломоть сала, и я не отрываясь гляжу, как его тяжёлая максимально волевая челюсть перемалывает то, что попало в рот.

Как жернов. Брови сдвинуты, видать думку гадает нелёгкую.

— Предъявил ты Сергачу серьёзно. Нужны подтверждения. Выкладывай, что есть.

И я выкладываю всё, что знаю. Рассказываю полностью.

— Мне какой резон врать? — рассказываю, как было. — Да тут и к бабке ходить не надо. Ты его прогнул и думаешь он рад-радёшенек такой херне?

— Одно дело, — он подливает себе в стакан. — Будешь? Одно дело, что я думаю, а другое, что я могу доказать. То есть подтвердить ты не можешь?

Я молчу.

— Видишь ли, то что ты с гэбэшником снюхался уже факт тревожный. Тем более, Кениньша грохнули. Это я, кстати, проверил. Тут ты не соврал.

Он запрокидывает стакан и выпивает. Моя голова понемногу начинает туманиться, а настроение вдруг идёт в гору. Ну, не вдруг, понятно.

— Я могу предоставить доказательства. Просто железные. Но они не у меня, а у чела одного.

Я подмигиваю, а он качает головой.

— У кого?

— Ну, у кента одного. Но он только тебе лично отдаст.

— Чё за подстава?

— Не подстава, всё чики-пики. Отвечаю. Чел, то есть кент надёжный.

— Мусор?

— Чекист.

— Хочешь, чтобы я ссучился?

— Нет, — качаю я головой. — Нет, конечно. Но самые удачливые группировки всегда имели поддержку силовиков. Искали подходящих кадров, кормили их, отстёгивали.

— Это который ставки наши обложил? — догадывается Цвет.

— Да.

— И чё ему надо?

— Точно не знаю, ну… — я замолкаю и пожимаю плечами.

— Чего? — сверлит меня взглядом Цвет.

— Бабок, естественно.

— Бабки заработать надо.

— Ну, если он будет прикрывать от ментов, этого что, мало? Возьмёшь дело на Сергача, задавишь его, как клопа, вычистишь всю его шушеру, включая одноногого дебила и вперёд, к победе капитализма в отдельно взятой организации. Даёшь сращивание государства с криминалом!

— Ты в натуре, в сиську с двух глотков, — усмехается он.

— Ну, это всё-таки преувеличение… — качаю я указательным пальцем, хотя, он не так уж далёк от истины.

— Ладно, — кивает он, — звони своему чекисту. Пока с ним не переговорю, здесь будешь.

— Не, ты чё! Он по телефону говорить не станет. Только лично. Он же профи. К тому же если домой не приду, родители в ментовку заявят. Нахрен надо?

— Кто? — морщится Цвет. — Чё за профи?

— Ну, типа высококлассный профессионал. Профи.

— Слышь, профи, позвонишь родакам, скажешь, дела. Ты мля, чудо природы-на. Где-то деловой, прям законник, а где-то сын мамкин. Как с тобой дела-то делать?

— Блин, хорошая легенда и чёткое следование ей — основа для успешного осуществления дела. Это азы.

— Я с тебя херею, в натуре. Может ты сам чекист, типа карлик, похожий на малолетку, а на самом деле тебе уже лет сорок, а?

— Какой я тебе карлик! — нетрезво возмущаюсь я, чем вызываю у Цвета улыбку.

— Артист, в натуре, — качает он головой. — Ну иди тогда, следуй своей легенде, Динозавр, мля, только смотри в оба. Если Сергач тебя на перо поставит, амба всем твоим планам. А я и предъявить не смогу, смертельную обиду ты ему нанёс. Давай, на сало налегай. А если бы и смог за тебя предъявить, тебе уже не поможет.

На тебя наденут деревянный макинтош, в твоём доме будет играть музыка, только ты её не услышишь… Так что ли в «Шурике» было?

— Да я в поряде, чё… Говори когда и где. Сейчас поеду, передам чекисту своему. Только это, можно меня подвезти к центру поближе? А то я сам буду долго, да ещё заметут мусора по пьяни…

— Заметут, так чекист отмажет.

— Не, он по мелочи палиться из-за меня не будет. Надо чтоб всё чётенько было. Но ты пойми, Цвет, ё-моё, какие у нас перспективы! Даже по одним только катранам и то. Мы столько бабла будем рубить, турниры будем делать, вип-игры. А там, глядишь, ещё что придумаем. Федеральную сеть захреначим!

— Федеральную езжай в штаты хреначить, а у нас всесоюзную надо.

— Правильно! Согласен, — киваю я и добавляю тихонько, бормоча под нос, — да вы нарезались, ваше благородие…

— Так мы вроде этот момент уже обсудили, — говорю я пожимая плечами. — Вы же знаете, мы с Лидой люди подневольные. Нет, значит нет, но мне нужно, чтобы это подтвердил мой босс.

— Да меня, — криво усмехается Алик, — не особо теребит, чего тебе там нужно. Я твои проблемы решать не имею возможности. И желания тоже. С понедельника у нас здесь ремонт начинается.

— Так, что тут ремонтировать? У вас и так всё с иголочки. Зачем зря деньги палить?

— Это в трест ресторанов, пожалуйста. Там интересуйся. Я сказал, ты услышал.

— А сколько будет ремонт длиться?

— К Олимпиаде откроемся, — кивает он и разворачивается, чтобы вернуться к себе.

— Так у вас за это время, — бросаю я ему в спину, — ни одного клиента не останется.

Он останавливается, не поворачиваясь.

— Мы же просто так сидеть не будем, — продолжаю я. Если вы нас отсюда выпинываете, нам придётся подыскивать что-то другое. Вернее, открывать своё. Странный вы товарищ, Альберт Эдуардович. Так хоть что-то капало, а теперь вообще ничего не будет. Ещё и своего лишитесь.

Он оборачивается и смотрит, как Голлум, или кто там за волшебным кольцом охотился. В общем, глаза злые, рожа сморщенная, вроде и жалкий, а вцепится в горло, не отдерёшь. Прошипев что-то вроде «это мы ещё посмотрим» он убирается за стойку. Хрен поймёшь его.

— Как он себя вёл в моё отсутствие, не задирал тебя? — спрашиваю у Лиды.

— Да вот так же примерно, как сейчас и вёл. Странный он тип и обозлённый какой-то.

— А где Ширяй?

— Юра что ли? Сказал на пять минут надо отойти.

— Давно?

— Около часа назад. Да ладно, Егор, всё равно ставок мало пока.

— Но деньги-то он в полном объёме хочет? Значит и работать надо так же.

Мы болтаем о делах. Проходит, ещё около получаса, когда, наконец, появляется Юра Ширяев.

— Юрок, ты где пропадал? Другую работу нашёл? Получше этой?

Он тушуется и пытается всё сгладить, перевести на шутку.

— Да ладно, Егор, чё ты как класснуха, в натуре? Мне надо было Пистону бабки отнести, долг отдать. Меня всего-то полчасика не было.

— Юра, ты может ещё не успел заметить, но здесь, — я обвожу рукой вокруг себя, — кругом угроза. Здесь всё враждебно, как на «Неукротимой планете», понимаешь? Я тебе дам почитать, тебе понравится, Гарри Гаррисон написал. Так вот, всё очень серьёзно. Лиду уже отсюда похищали. Сюда могут прийти различные уроды. Они могут быть агрессивно настроенными из-за проигрыша или у них на работе проблемы, или жена изменяет. Ты понимаешь меня? Ты в туалет и то вместе с ней должен ходить, даже если зал совершенно пустой. А ты минимально полтора часа отсутствовал. Я буду вычитать у тебя из зарплаты штрафы за такие дела. На первый раз прощу, но в следующий раз сразу червонец минус. Я очень серьёзен. Пойми меня, пожалуйста.

— Ну ладно, Егорыч, чё ты в самом деле. Я же разик всего.

— Вот, пусть и будет только разик.

— Лида не против была, — бычится Ширяй.

— Лида, может, и не против, поскольку она девушка добрая и отзывчивая, но твой работодатель — это я. Так что, за мной решающее слово. И я его тебе сказал.

— Да понял я, понял.

— Ну и хорошо.

— Только это. Альберт не разрешает в зале сидеть, за ширму гонит.

— Вот козлина, — качаю я головой. — Ладно терпите, не долго осталось, со следующей недели будем в другом месте.

Место это, правда, найти ещё надо. У Алика клиенты прикормленные. Его — к нам идут, наши — к нему. Чего вот человеку неймётся? Амбиции, гордыня и… Хрен знает что ещё. Жадность, наверное.

Не понял… Топор тоже вытягивает руку с пистолетом и, шагая вперёд, отодвигает меня в сторону. Всё происходит, как в замедленном фильме. Цвет и двое его подручных встают в линию, направляя оружие в сторону стола. Я замечаю их глаза, будто выхваченные крупным планом. Сосредоточенные и лишённые эмоций.

Хмурые лица, сдвинутые брови. Киборги, машины для убийства. Зато с противоположной стороны эмоции бьют через край. Распаренные патриции, как дельфины, медленно выныривают из-за стола, расплёскивая пиво, точно морские волны.

«Теперь расплачиваться поздно, Посмотри на эти звёзды, посмотри на это небоВзглядом, б**дь, тверёзым, Посмотри на это море — видишь это всё в последний раз»…

Звуки песни в моей голове растягиваются так же, как и вся окружающая действительность и теряют всю игривость, превращаясь в обвинительный приговор. И в этот момент раздаётся первый выстрел.

Из ствола, как из сопла ракеты «Восток» вырывается огонь, очищающий и разящий. Вмиг пространство и время сжимаются и из желейной растянутости возвращаются в привычное состояние. За первым выстрелом следует второй, третий, четвёртый, а потом ещё, ещё и ещё. Три ТТ работают как «Катюши», посылая разящее пламя в живые человеческие тела.

Простыни окрашиваются алым цветом и на глазах превращаются из белых флагов перемирия в красные знамёна вечной борьбы. При каждом попадании они взрываются маленькой вспышкой брызг, ошмётками человеческой плоти и кровавыми фонтанчиками возмездия.

«Веди, Будённый, нас смелее в бой! Пусть гром гремит! Пускай пожар кругом! Пожар кругом!» — Вот что надо петь, а не «кончай её Сэмен». Ну, да ладно.

Вой и грохот смолкают, и поверженные растерзанные трупы уплывают в Тартар по кровавой реке Стикс. Образно говоря. На самом деле, они просто сползают под деревянный стол забрызганный кровью и кусочками их же мозгов.

Но не все из присутствующих оказываются сражёнными свинцовым дождём. Трое из них с совершенно ошалевшими лицами остаются нетронутыми. Это Пеша Богданович, Парашютист и ещё один чел, которого я не знаю.

Цвет берёт кожаную папку, лежащую на столе, взбирается на этот стол и сбросив ногой остатки пиршества, прямо по столу подходит перепуганным и похожим на привидения, забрызганные красной краской, троим выжившим счастливчикам.

— Парашютист, — очень спокойно говорит Цвет присаживаясь на корточки на краю стола и раскрывая папку. — Посмотри вот на эти бумаги. И вы тоже.

Он, как ни в чём не бывало, делает приглашающий жест рукой. Мол, давайте, пацаны, не стесняйтесь, подтягивайтесь.

Всем им неимоверно трудно сосредоточиться после произошедшего, но они пытаются выглядеть крутыми ребятами и крепкими орешками.

— Ты же хотел посмотреть доказательства, Сергач, — продолжает Цвет, — ну так смотри. Вот показания агента Бузони Пеши Богдановича. Вот протокол допроса и личная подпись. А вот донесение о сходняке. Вот ещё тоже интересный документик. А вот тут целая пачка таких.

— Это-это-это… — часто повторяет Сергач. — Это фальшак… Кидняк… Подстава… Ты сам слепил…

Сергач делает знак и Топор прерывает некачественную шипящую запись Розенбаума и вставляет в магнитофон другую кассету. Комната наполняется голосом Пеши Богдановича. Здесь к качеству не придерёшься. Поэтому все присутствующие прекрасно слышат, как Сергач сдаёт своих корешей, собирающихся ограбить магазин.

— Нет! — кричит он. — Это не то. Я специально пургу гнал, левак сливал! Вы чё! Волки позорные! Да я! Да вы!

И всё в том же духе. Впрочем, продолжается это не долго. Не обращая внимания на слова и вопли Сергача, Цвет снова поднимает руку с зажатым в ней пистолетом, и нажимает на спусковой крючок.

— Парашютист, — говорит он, — ты видел, он крыса. Стучал легашам. Да ещё на меня наезжать пытался. Пидор. Так что я в своём праве. Да?

— Конечно, Цвет, — кивает тот. — Как скажешь.

— Хорошо, — он тоже кивает. — Вот эти остальные под тебя копали. Так что будешь должен. Ладно, шучу, от тебя дождёшься. Продолжай спокойно работать. Мне твоего не надо, я не беспредельщик. У нас с тобой всё ровно. Так ведь?

Тот молча кивает.

— Огонёк, ну а ты, — поворачивается Паша ко второму уцелевшему, — теперь подо мной. Завтра утром со своими пацанами, не всеми, конечно, чтоб был в «Кавказской кухне». И поскольку Жид тоже нас оставил, отдаю его территорию тебе.

— Погоди, чё-то я не… — начинает было Парашютист, но встретившись взглядом с Цветом, вмиг затухает.

— И вот ещё что, — добавляет Паша Цвет и показывает на меня пальцем. — Если кто на этого пацанчика наедет, будет лично со мной разбираться. Всем скажите.

Огонёк и Парашютист идут одеваться, а топор заносит канистру и щедро поливает всё бензином. Из бани он выходит последним, когда огонь уже во всю пылает. Как терминатор в небезызвестном фильме он выходит из пламени и идёт в дом. А мы с Цветом двигаем к его «Волге». За рулём сидит тот бритый чувак, что открывал ворота.

Пеша Богданович всё. Можно вздохнуть полной грудью. Почти. Надо ещё разобраться с брачным аферистом Суходоевым.

— Мы, кажется, помещение нормальное нашли, — сообщаю я Цвету, когда мы возвращаемся в город.

— А старое чем плохо?

— Во-первых, оно по размеру не подходит. Ведь нам нужно хотя бы два зала. Во-вторых, Альберт реально загибается, палки в колёса вставляет, душнит вечно. Короче, лучше, от него держаться подальше. Я вот не знаю только как он будет реагировать, когда поймёт, что его клиентура к нам ушла. Возможно, будет стучать.

— Да он и сейчас стучит, наверное. Решим мы с ним, не кипишуй. Он под Сергачом был, а теперь ему и деться некуда. Не к Парашютисту же идти. Тот его выпотрошит в ноль.

— Так ментам тоже не понравится, что поток иссяк, начнут его долбить, он и капнет на нас.

— Я тебе говорю, решим, — раздражается Цвет.

— Ну ладно, — пожимаю я плечами.

— Вот что тебе скажу. Ты молодец, что не обгадился сегодня. Но то, что было, забудь. Вернее, помни, как предостережение и урок, но забудь, как реальное событие. И Ромке ничего об этом не говори. Если скажешь, я узнаю, понял?

— Понял да, это мне объяснять не надо.

— Ну и хорошо, раз не надо, — кивает Цвет.

— Контейнер, кстати, уже пересёк границу, — сообщаю я. — Теперь ждём прибытия. Возможно недели через две уже у нас окажется. Точнее сказать никто не может. В среднем, от двух до восьми недель.

Цвет кивает, но ничего не говорит.

— А что тебе Рома предложил, можешь сказать? — спрашиваю я.

— Может и скажу. Потом, — отвечает он.

Японский городовой, япона-мама и едрит твою за ногу. Блин, зачем же ты так вляпалась, Наташка?

Набираю номер бара. Ну же… давай. Скорее! Секунды тянутся бесконечно…

— Алло… — наконец отвечает Алик.

— Альберт Эдуардович, это Брагин. Большая просьба, пригласите, пожалуйста, Юрия, телохранителя Лиды к телефону.

Сейчас будет куражиться, сска, рожу кривить. Но нет, на удивление, он отвечает вполне даже любезно. Видать, уже знает, что произошло с его покровителем Пешей Богдановичем.

— Здравствуй, Егор. Сейчас приглашу.

Ширяй, как на зло тоже не торопится.

— Да, — резко бросает он спустя добрую половину минуты.

— Юрок. Всё, на сегодня конец работы. Лиду отправляй домой. Мне твоя помощь нужна. Прямо сейчас. Беги пулей в ДК строителей. Тебе пёхом минут десять. Я тоже бегу. Кабинет администратора.

— Там чё, дискотека?

— Да. Рыбкину подловили.

— Побежал, увидимся там.

Я нажимаю на рычаг и набираю Наташкин домашний номер. Долгие гудки. Куда Гена-то делся? Блин, тут каждая секунда на счету.

— Аыуэ… — раздаётся что-то совершенно нечеловеческое.

— Дядя Гена, — говорю я, но в ответ слышу всё то же мычание.

Понятно. Нажрался, скотина. В самый неподходящий момент. Блин-блин-блин!

— Ты куда это на ночь глядя? — с подозрением спрашивает мама, выходя из спальни и глядя, как судорожно я одеваюсь.

— Да-а-а… К Рыбкиным заскочу ненадолго. Задачу решил неправильно. Надо срочно исправить. Скоро приду.

Мама смотрит недоверчиво, но я не оставляю ей времени на уточняющие вопросы и выскакиваю за дверь.

Пешком или на машине? Пешком добегу минут за десять по дворам. На машине за пять, но сколько буду её ловить? Значит пешком, вернее бегом. Надо уже заняться собственным отрядом быстрого реагирования.

Я мчусь по дворам, проношусь через площадь, перебегаю через улицу Дзержинского и лечу по скверу за областной библиотекой. Сердце стучит слишком быстро, и это не от нагрузки. Но я себе в этом не признаюсь. Вот и ДК.

В моё время, то есть на десять лет позже у дискотеки в этом месте была дурная репутация. Сюда любили ходить борцы. Они здесь шишку держали, так сказать, и никто не мог им перечить.

Поэтому борцы творили, что хотели. Понравилась такому братишке девчонка, он просто подходит и говорит: «Иди за мной». Если она отказывается, он пробивает ей в печень, практически бесчувственную кладёт себе на плечо и несёт куда-то там в укромное местечко пользовать.

Беспредельщики, короче. Ну многие из них своё получили, прожив значительно меньше среднестатистических норм. Такие времена были. Но сейчас-то ещё не наступило время такого беспредела…

Я взбегаю по ступенькам, дёргаю на себя большую стеклянную дверь и попадаю в фойе, содрогающееся от басовых волн, докатывающихся из зала.

АББА, похоже…

— Куда?! Без билета нельзя! — кричит мне мужик с красной повязкой на рукаве.

— Где касса?

— Закрыта. Всё, на сегодня поезд уже ушёл. Через неделю приходи.

— Есть у меня билет, — бросаю я.

— Ну давай, показывай, раз есть, — хмыкает он. — Сейчас сержант вернётся.

А часики-то тикают, тик-так, тик-так, тик-так… И что там сейчас делают с Наташкой лучше даже не думать. А он, мля, со своим билетом.

Я достаю четвертную и засовываю в нагрудный карман его пиджака.

— Казначейский, — говорю я.

— Чего?!

— Билет у меня казначейский. Но он на двоих. Сейчас здоровый такой пацан придёт, Юркой зовут. Ты его пусти, отец, очень ему надо. Лады?

Мужик молча кивает, пристально глядя на меня.

— Бать, подскажи, где здесь кабинет администратора. Пожалуйста.

— Так это, — чуть теряется он. — По лестнице вон на второй этаж, а там направо. Упрёшься в двойную дверь, обитую дерматином. Туда проходишь и там первый кабинет налево. Только щас там всё закрыто…

— Благодарствуй, — киваю я и иду дальше и тут меня окликает Ширяй.

— Егор!

— О, вот и братишка мой. Юрик, иди скорей, я билет показал уже.

Мы бежим вверх по лестнице, а потом по коридору к чёрной дерматиновой двери. Музыка грохочет так, что здесь, хоть заорись — никто, никогда и ничего не услышит. Я толкаю дверь и она, как ни странно, поддаётся, оказавшись открытой.

— Эй, куда разогнались? — раздаётся наглый голос. — Чё, деловые, б*я?

У двери слева, то есть как раз у кабинета администратора, стоят два бугая и выглядят совсем недружелюбно. Бугаи конкретные, настоящие церберы. По сравнению с ними и Ширяй, парень совсем не мелкий, кажется младенцем.

— Чё надо, школота? — спрашивает один из церберов.

— Фрица ищем, — отвечаю я и девчонку его.

— Опоздали, братаны, — лыбится он. — Заявки на е*лю больше не принимаются. Очередь на бабу на сегодня закрыта.

Я поворачиваюсь к Ширяю. У меня должно быть на лице читается, что я думаю об этом всём. Возможно, все эти кровавые фонтаны и кусочки мозга, виденные мною в последнее время, обострили во мне чувства, не знаю. Но сейчас, реально, я чувствую, что головой кирпич могу раздробить. В пыль. Во мне горит огонь. Я считываю это по глазам Юрика, который в лице меняется глядя на меня.

— Юрас, только никого не убиваем, — говорю я подмигивая ему. — Без веской причины.

Он кивает. А я поворачиваюсь к гориллам, сторожащим дверь.

— Открывай, — тихо, говорю я, — или я тебя сейчас наизнанку выверну.

Глаза его наливаются кровью, но он не спешит бросаться на меня. Решимость в моём взгляде и реальная, нешуточная угроза заставляют его колебаться. Зато второй чувак, его напарник — он ведь моих глаз не видит — издаёт рык Кинг-Конга и бросается вперёд.

Я ловко уворачиваюсь. Думаю, сам Принц Насим Хамед мог бы позавидовать моей реакции. Я подскакиваю к двери и стучу по ней.

— Фриц, сука! Иди сюда, урод!

Первый цербер пытается схватить меня с целью дальнейшего перемалывания, но я не даю ему такой возможности и бью ребром ладони по кадыку. Не слишком сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы сделать больно.

— Вы кто такие, борцы, что ли? — как бы невзначай спрашиваю я, пока мордоворот хватается за горло, и тут же вбиваю ему нос в черепушку. Прямо коленом.

Пока я занимался этим амбалом, Ширяй зацепился со вторым. Вижу, что борцы. Реакция у них не очень, но техника неплохая. Так что Юрка оказывается в калечащих тисках объятий. Я подскакиваю к церберу сзади и пробиваю ему твёрдым носком ботинка в промежность.

Он ревёт как раненый бизон, но Ширяя не выпускает. Так что мне приходится дважды повторить удар, прежде чем он ослабляет хватку и погружается в чёрные, удушливые и мглистые чертоги боли. Оставайся там, орк.

— Ломай дверь, — распоряжаюсь я.

Юрка начинает пробивать путь в кабинет администратора, а из коридора, из двустворчатой дерматиновой двери появляется ещё одно чудовище.

— Ну чё, целка, нет? — весело кричит здоровяк и осекается, видя картину практически ледового побоища.

Он моментально ориентируется и бросается ко мне. Пытается схватить, но я проскакиваю у него между пальцев и, извернувшись, бью ногой в затылок. Такого хряка мне с первого раза не вырубить. Но туман ему в башку я подпускаю.

— Любишь насиловать девочек? — спрашиваю я, обходя его с тыла. — В зоне знаешь, что будешь делать?

Он резко поворачивается, пытаясь меня схватить. Этот если сожмёт, может и позвоночник сломать. Откуда такие здоровяки, сумоисты что ли?

Я бью основанием ладони в ухо и он ловит колокольный звон. Зависает и хлопает по-детски наивными глазами.

— Такой симпатичный парень, — цокаю я языком, — а любишь доставлять страдания невинным. Плохой ты человек. Дерьмо просто.

Тем временем тот чувак, которого я вырубил до этого, приходит в себя и бросается на Юрку.

— Юра, сзади! — кричу я и ещё раз бью в ухо третьего орка, на этот раз ногой.

Он трясёт головой, пытаясь восстановить координацию.

Ширяй вовремя оборачивается, мгновенно собирается и ставит блок, перенаправляя кинетическую энергию громилы в дверь. Удар этого тарана она не выдерживает и распахивается, а сам амбал с грохотом падает на пол.

— Так вы где занимаетесь, в «Динамо»? — ободряюще подмигиваю я.

Но мой борец только глазами хлопает.

— Сегодня секса не будет, сожалею, — говорю я и наношу свой самый подлый удар, прямо по бубенчикам. — Жалко, времени нет, а то я бы вас здесь всех кастрировал. Но, надеюсь, у тебя там всё хотя бы всмятку.

Он тихо воет и падает, а я бросаюсь в кабинет. На старом кожаном диване барахтается Наташка, прижатая накаченным телом Фрица. Обернувшись на шум, он ослабляет внимание, и она выскальзывает из-под него.

От взгляда на Рыбкину, в груди становится горячо, а сердце превращается в огненный шар, готовый прожечь грудь, вырваться наружу и спалить всё синим пламенем. Блузка на ней расстёгнута, вернее, разорвана, пуговицы вырваны с мясом.

Трогательный, практически детский бюстгальтер частично стянут и перекошен, открывая девичьи грудки. Юбочка задрана, а колготки, подаренные мной, изодраны. Волосы всклокочены, тушь размазана по лицу, а губа разбита и из неё тонкой струйкой сочится кровь.

— Ты что ли Фриц? — спрашиваю я.

Он поднимается и застёгивает штаны.

— А ты забыл уже, как я тебя однажды отметелил? — ухмыляется он. — Ну давай, повторим, если хочешь. Один на один, да?

Я молчу, пытаясь хоть немного успокоиться. Подхожу к письменному столу и, наклонив голову, стараюсь нормализовать дыхание. Только бы не убить его. Только бы не убить. Как на зло прямо перед собой замечаю нож для разрезания бумаги. Толстый, с ромбовидным профилем клинка. Тупой и, в общем-то, довольно бесполезный, но красивый. Я сжимаю его в руке.

Только бы не убить.

— Значит, Фриц, — говорю я, как бы сам себе.

— Э, ничего там не трогай, — бросает он мне. — Это отца кабинет. Он знаешь, что с тобой сделает.

— Да неужели? — хмыкаю я. — А он знает, что ты здесь творишь?

— Ой-ой-ой, — расплывается он в улыбке. — Ну подумаешь, с бабой завалился. Ну, если она сама просила, чё отказывать что ли?

— Сама просила? — переспрашиваю я и чуть наклоняю голову. — А ты знаешь, что у неё батя мент?

— Ну и чё? Она ему не скажет, да и чё говорить-то, если она сама меня уговорила?

— И дружков твоих тоже уговорила?

— А они причём? Они снаружи были. Так что ничего она не докажет.

— Понятно, — киваю я. — Ну давай, иди. Матч-реванш.

— Чё, в прошлый раз не хватило что ли? Могу ещё разок тебя отп***ть. А потом уже девкой займусь. Ты-то, мудак, не понимаешь, что ей на самом деле надо. Не подарочки твои, а крепкий х*й. Хорошо, что есть такие, как я. Настоящие мужики.

Я бросаю взгляд на Наташку. Она стоит ни жива, ни мертва, а при этих словах закрывает глаза.

— Давай, — бросает он, — только один на один, по-джентльменски.

Вот этот урод говорит, что надо быть джентльменом? Однако…

— Ладно, — отвечаю я, немного успокоившись и засовываю нож для бумаги в карман. — Юрик, не вмешивайся, но остальных, если очухаются, сюда не впускай.

Я подхожу ближе к Наташкиному обидчику и внимательно его рассматриваю, пялюсь, как на скульптуру. Как по мне, он, конечно, редкостный урод. Но девки таких любят. Высокий, на полголовы выше меня, мощный, косая сажень в плечах, крепкий, наглый, уверенный.

Я ещё раз поворачиваюсь к Рыбкиной. Она будто в шоке. Ничего, сейчас с этим покончим и займёмся ей.

Воспользовавшись тем, что я отвернулся этот истинный джентльмен наносит мне удар. Вернее пытается. Но я-то знаю таких джентльменов, поэтому ожидаю такой подлости и контролирую его периферийным зрением. Я успеваю среагировать и уклоняюсь от летящего на меня кулака, здорового, как молот.

И, воспользовавшись, тем, что он, подаваясь вперёд, теряет равновесие, бью основанием ладони сбоку в челюсть. Что-то неприятно хрустит, и он со всего маху падает на пол. Упав, Фриц тут же вскакивает и трясёт головой. Ага. Разок пропустил, считай бой проиграл.

Адреналин хлещет, как из брандспойта, меня просто колотит и я в таком состоянии, что реально сейчас могу сквозь стену пройти.

— Ты борец, да? — спрашиваю я. — Вольная или какая?

Он не отвечает, выбирая момент для удара. Ну-ну, давай, попробуй. Мы топчемся и переминаемся с ноги на ногу, ходя по кругу. Наконец, он решает начать атаку и тут же получает по носу.

Разозлившись, Фриц машет руками, как мельница, но ни один из его ударов не достигает цели. Я легко уворачиваюсь и, воспользовавшись моментом, делаю подсечку. Он снова обрушивается на пол и опять мгновенно вскакивает. И тут уже, будучи абсолютно разъярённым, снова бросается на меня. Я уворачиваюсь и оказываюсь у него за спиной.

Мгновенно вытаскиваю нож для резки бумаги и со всей дури втыкаю ему в мягкие ткани пониже спины. Он орёт, как мамонт и, развернувшись снова прёт на меня, подгоняемый «кинжалом в жопе».

Глаза налиты кровью, а сам он уже ничего не разбирает. Зато я разбираю и бью в нос, сообщая энергию, достаточную для остановки этой махины. Я засаживаю со всей дури, ломая хрящи. Одурев от боли, с торчащим из зада тупым ножом, Фриц идёт на меня, позабыв все возможные правила боя.

Разумеется, он сразу же подставляется, пропуская болезненный удар и даёт мне возможность для броска, после которого снова падает на пол. Я ставлю ногу ему на затылок, с силой вдавливая его рожу в пол. Ничего, хирургам веселее будет. Он орёт и стучит ладонью по полу.

— Отдыхай пока, — говорю я. — Но мы с тобой ещё не закончили. Увидимся как-нибудь.

Я подхожу к Рыбкиной.

— Иди сюда, — шепчу я и прижимаю к себе. — Ничего, всё хорошо. Всё хорошо.

Я стараюсь говорить, как можно мягче.

— Наташ, не бойся, всё страшное уже позади. Где болит? Скажи мне, я должен знать.

Она крутит головой.

— Что, не хочешь говорить?

— Нигде, — тоже шепчет она и начинает реветь. — Он не успел ничего сделать, только пощёчину влепил…

Я прижимаю её голову к своей.

— Ну-ну, всё хорошо уже. Больше он к тебе близко не подойдёт. А если подойдёт, я ему член отрежу ножом для бумаги.

Я стаскиваю с себя куртку и буквально заворачиваю в неё Рыбкину. Куртка ей большая, поэтому неплохо закрывает всё, что посторонним видеть не стоит. Мы спускаемся по лестнице и идём на выход.

— Даже не потанцевали, да? — пытаюсь я разредить обстановку, но никто не реагирует.

Когда мы проходим по фойе, я вижу, как ещё три здоровяка бегут вверх по лестнице. Но нас это уже не касается. Юрка бежит в гардероб за Наташкиным пальто, а мы выходим на улицу. Тут стоит несколько машин такси. Удачно.

Садимся в одну из них, дожидаемся Юрку и едем домой. Я поднимаюсь вместе с Наташкой. Её батя храпит, создавая невероятные шумовые эффекты.

— Давай, милая, иди в душ, а потом выпей горячего чая с мёдом и сразу в постель. Всё уже позади. Больше бояться нечего.

Она дрожит, как ягнёнок на ветру. Бедолага.

— Спасибо, — шепчет она. — Прости меня, я такая дура…

— Ты не дура, ты просто… — я подбираю слова. — Ты просто не знала что делать, вот и…

— Нет, — качает она головой. — Я просто хотела, чтобы ты ревновал… А ты… А тебе было всё равно.

— Я знаю. Знаю… Для чего ты это сделала.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Прости меня, это всё из-за моей глупости. Ты сможешь меня простить?

Да разрази же меня гром! Она стоит прямо передо мной, а глаза такие огромные и полные слёз.

— Ты сможешь? Сможешь простить?

Я не успеваю ответить, потому что она прижимается ко мне всем телом и целует.

И да, всё-таки разрази меня, пожалуйста, гром, потому что я отвечаю на этот поцелуй. Он длится долго и заставляет меня… В общем… В общем, она чувствует мою скрытую силу, упирающуюся в неё.

Но я собираю всю волю и отрываю её от себя.

— Нет, Наташ, не сегодня, — говорю я и…

И просто ухожу.

Интересно, будет когда-нибудь у меня возможность просто лечь и ничего не делать? Я, конечно, живу очень насыщенной и максимально интересной жизнью, но как-то это уже начинает меня утомлять. Может, ну его всё нахрен, и на пенсию, на дачу?

Я падаю в постель и засыпаю прежде, чем голова касается подушки. Сны мне не снятся, поэтому, когда я слышу стук, грохот и собачий лай, то думаю, что всё ещё вечер. Но, открыв глаза, понимаю, что уже утро и, судя по всему пора вставать.

Стук оказывается настоящим, а не приснившимся, и доносится он из прихожей. Такое ощущение, что кто-то вышибает дверь. Да ёлки же палки. Часы показывают шесть и я иду на звук. Раджа заходится в лае, а родители не реагируют. Здоровый сон — это хорошо.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Открывай, твою мать! Сейчас вышибу!

За этим следует невероятная матерная тирада и, я ни на секунду не сомневаюсь, этот человек сдержит своё слово. Вышибет. Поэтому мне ничего не остаётся, как открыть дверь. На пороге я вижу трясущегося от бешенства дядю Гену.

Он смотрит на меня маленькими, красными и заплывшими после вчерашнего глазками, злыми, как лазерные прицелы. Опухший, разбалансированный и явно находящийся не в самой лучшей форме, как физически, так и душевно.

— Пошли, — хрипит он. — Быстро!

— В одних трусах что ли? Дай хоть одеться.

— Две минуты! Засекаю время!

О какой. Строгий отец. Нетерпеливый, надо же. Водки надо меньше кушать, и дочка целее будет… Я быстро одеваюсь. Двух минут мне, кстати, вполне хватает. Родители выходят из спальни.

— Ты куда опять? — спрашивает мама.

— Что за шум был? — добавляет отец.

— Да это дядя Гена пришёл, — объясняю я. — Мы с ним договорились погулять сутреца. Поспорили вчера, кто больше на турнике подтянется. Раджа, пошли!

Выходим из подъезда.

— Ко мне пойдём! — требует дядя Гена.

— Домой что ли? При Наташке хочешь говорить? Давай здесь уже.

Он зло поджимает губы, словно готовится послать меня на три буквы.

— Тогда в опорный пункт, — принимает он решение. — Рассказывай.

— Чего рассказывать-то? Поди и так всё знаешь уже.

— Ты давай мне тут… — и он рассыпает жемчуг своего словарного запаса, конструируя невероятно утончённые и мощные по внутреннему содержанию формы.

— Ого, — кручу я головой. — Ну, ты даёшь, дядь Ген. Мастер Йода просто.

— И йода и касторки. Рассказывай давай, пока без протокола, чтоб я знал о чём речь идёт.

Ну я и рассказываю. Собственно, как есть, без купюр и недомолвок, с документальной точностью.

— И Юрка с тобой был?

— Был, — киваю я. — Прибежал дщерь твою освобождать.

— Смотри-ка, а я думал, он мудила последний.

— Нормальный парень, надёжный.

— Ладно, хер с ним, парень твой меня не е*ёт. Почему ментов не вызвали и заяву не написали? Моя заартачилась?

— А что им предъявишь? Объяснения в любви?

— Ты ох*ел что ли, Брагин? — его прямо колотит.

— Дядя Гена, ты успокойся, ничего ж не было. Не успел этот хер ничего сделать.

— Откуда знаешь? Он же без штанов был и Наташка вся изорвана. Сам говоришь.

— Так, — я останавливаюсь и поворачиваю его к себе.

Блин, не хватало только, чтоб его сейчас кондратий хватил. Вон губы синие и дышит прерывисто.

— Дядя Гена, цела Наташка. Мы успели с Юркой. Успокойся, тебе говорю. Во-первых, она сама мне сказала, что ничего ещё не было. Во-вторых, она в трусах была. В-третьих, штаны у Фрица были расстёгнуты, но не спущены. В-четвёртых, никаких следов крови ни на белье, ни на ногах тоже не было.

— А ты чё прям рассмотрел всё? Следак, мля…

— Да, я всё рассмотрел самым тщательным образом. Ну… насколько позволяли приличия.

Он замирает, пожирая меня глазами, пытаясь проникнуть мне прямо в голову, а потом вдруг расслабляется и даже будто плывёт немного, как боксёр после нокдауна. Ужас и отчаяние, прятавшиеся за злостью и агрессивностью отступают и вмиг испаряются, а глаза теплеют и даже увлажняются.

— Брагин… — он то поджимает, то отпускает свои жёсткие губы, будто не в силах с ними справиться. — Ну… ну… ну, Брагин…

И вдруг совершенно неожиданно задаёт мне такую затрещину, что я едва удерживаюсь на ногах, а из глаз, как в мультиках, вылетают звёздочки и носятся вокруг головы.

— Э! Ты чё творишь! — возмущённо восклицаю я и радуюсь, что Раджа этого не видит, иначе кому-то из них двоих пришлось бы прощаться с жизнью.

— Это ж она из-за тебя подлеца с этим ган***ом связалась. Заморочил девке голову.

— Так всё ж по твоим заветам делаю, — развожу я руками.

Он сжимает кулак и подносит к моему носу:

— Чуешь, чем пахнет?!

— Водкой, дядя Гена, водкой. Не нажрался бы ты вчера, этих козлов упаковали бы, а так пришлось самосуд вершить. С риском для жизни, между прочим.

— Ничего, сегодня упакуем. Пошли напишешь всё. Показания дашь.

— Ага, сейчас, бегу уже. Нет, Геннадий Аркадьевич, никаких показаний. Я им носы переломал и бейцы в кисель взбил, а гражданину Евгению Михаэлису ещё морду в пол вбил и нож для разрезания бумаги в жопу воткнул. Меня и так твои коллеги прессуют по превышению за Джагу ещё, а ты хочешь, чтобы я сам на себя телегу накатал. Если решишь этому уроду яйца отрезать, я с тобой, а если писать чего, извиняй, меня там не было. Вон, родители подтвердят, я весь вечер дома сидел.

Он кривится и морщится, но понимает, что я прав.

— А кто там тебя жучит? Артюшкина же ушли…

— Артюшкина ушли, ну, так мир не без добрых людей. Суходоев теперь меня поджимает. Весь правильный такой, как заноза в одном месте. И рожа кислая, будто лимон съел.

— Знаю я его, — кивает Гена, — та ещё скотина. На кривой козе не подъедешь. И чё, прям за горло схватил?

— Схватил. Говорит, свидетель у него есть и показания все записаны, что я Джагу гасил, когда тот уже нож бросил и убегал. То есть он был безоружный и не сопротивлялся, а я, варвар и убивец, его жестоко избивал до состояния невменоса и частичной утраты дееспособности.

— Ну хочешь, я напишу, что он напал на тебя, а ты отбивался?

— Конечно, хочу. Надо Трыню ещё под это дело подтянуть. Наташку трогать не буду, но мать попрошу, наверное… Не знаю, короче.

— Сделаю, — кивает Рыбкин.

— Дядь Ген, а ты его нормально знаешь? Суходоева этого.

— Да, так, общались пару раз. Чмо. Мне он не нравится, и я ему тоже.

— А у него брата или какого другого родственника в органах нет случайно? А то тут две невесты у одного жениха появились.

Я рассказываю суть проблемы.

— Бляха-муха! — крутит головой участковый. — Прям Труффальдино из Бергамо. Хренота какая-то. Я сегодня на Пушкина буду, зайду в ЗАГС, спрошу там у девчонок, что к чему, есть заявления или нет. Ты точно не перепутал?

— Да как перепутать-то? Одна говорит, что её жених из Центрального РОВД, а вторая — что с Красной.

— Етить-колотить — бурчит Гена и пожимает плечами.

— Слышь, Егорка, ладно, за леща прости и… спасибо за Наташку. Хороший ты вроде парень. И почему у меня девка а не пацан? Это сколько нервóв надо, чтоб её на ноги поставить. Чё у ней в голове только?

— Да ладно, дядя Гена, не чужие же люди, в конце концов. За что благодарить-то? Возраст такой у неё. Переходный. Вот пройдёт и всё наладится.

— Больно ты умный, наладится. Когда наладится-то? Когда я в гроб сойду? Раз умный такой возьми да женись. Сам говоришь, не чужие.

Говоря это он заглядывает мне в глаза, смотрит пытливо, будто действительно надеется, что я скажу, что мол, ладно, давай жениться.

— Дядь Ген, так нам восемнадцати нет ещё, — отвечаю я со смехом.

— Тебе всё смехуёчки, хиханьки да хаханьки. Справку сделаем, что беременна, разрешают в экстренных случаях до восемнадцати расписываться.

— Блин, ну ты даёшь, — говорю я и смех сам собой обрывается. — Ладно, пойду я, вроде всё обсудили уже. А то мне в школу надо. Наташка-то пойдёт сегодня?

— Куда там, — машет рукой Геннадий. — Сидит под одеялом, слёзы льёт. Травма у ней видишь ли, психологическая. Нехер было жопой крутить перед уродами. Ты это, раз он тебя знает, мстить будет. Имей в виду. Бляха… Как зацепить-то его? Мне б только зацепочку, а уж я бы его размотал на пятнашку.

— Ну, сказать по правде, он ведь это дело постоянно там прокручивает. Я так думаю. Не одну девчонку он на том диванчике оприходовал. Не люблю я таких уродов, поэтому если нужна будет помощь, рассчитывай на меня. Я хочу туда Баранова подослать, чтобы он батю его, Фрица этого то есть, за жопу схватил. Думаю, с этой дискотекой они мутят чего-нибудь. Билеты, ансамбли, концерты. Что-нибудь да найдётся.

— Вот, молодец, посылай. Я тоже помозгую. Всё, пошёл я. Хоть успокоился маленько… Знаешь, Егорка, ты сильно изменился за последнее время. Раньше был рохля, ни рыба, ни мясо. Я к тебе как к подружке Наташкиной относился. А сейчас гляжу и узнать не могу. Прям отличный ты парень.

Он замолкает и смотрит куда-то в пространство, словно сам только сейчас и осознаёт смысл своих собственных слов.

— Ну, — пожимаю я плечами, — время идёт, надо и взрослеть когда-то. Не всё же в рохлях числиться. Дядь Ген, я вот сказать хотел, ты с водочкой завязывай Печень-то одна человеку даётся, не забывай.

— Ты это, — вздёргивается он. — Поучи ещё! Нос не дорос. Ага. Не учи учёного, поешь… кое-чего толчёного.

Жениться, значит, дорос, а совет мудрый дать — нет? Я усмехаюсь и иду прямо к Рыбкиной. Вместе с Раджой. Она смотрит в глазок и спрашивает через дверь:

— Чего?

— Открывай! — требую я, но она не соглашается и лишь после угрозы уйти и не возвращаться приоткрывает щёлочку.

— Я в школу не иду, — заявляет она.

— Да пусти ты, или хочешь, чтобы весь подъезд был в курсе наших дел?

Этот аргумент её убеждает. Она делает шаг назад и даёт нам с Раджем войти.

— Привет Раджа, — вздыхает она. — Чего, Егор? Чего ты от меня хочешь?

— Чай хочу с вареньем. Наливай давай.

От неожиданности или от наглости и необоснованности требований глаза её делаются огромными и возмущёнными. Одеяло, закутавшись в которое она стоит, сползает с головы, и мне открываются её спутанные каштановые волосы и чуть пожелтевшая и припухшая щека.

— Не смотри! — сердито говорит Наташка.

— Ладно, не буду, — соглашаюсь я, — хотя именно за этим я и пришёл. Правильно, что не идёшь. Отлежись сегодня. Голова не болит у тебя, не подташнивает?

— Нет. Ладно уж, раз увидел, проходи. Напою тебя чаем.

Она шлёпает босыми ногами на кухню, бросив одеяло в кресло и оставаясь в тонкой ночнушке. Я невольно ей любуюсь. Кобель. Она тебе в дочери годится, к тому же в поздние. Хороша Наташа, да не наша… Хотя стоит только головой кивнуть и будет наша. Максимально наша…

Она наливает мне чай ставит варенье, достаёт из холодильника молоко и масло. Режет батон и сама садится за стол наискосок от меня.

— Ты не думай, — говорит она, с аппетитом откусывая хлеб с маслом. — Я этому уроду про тебя ничего не говорила, он врал всё.

Я не отвечаю и смотрю, как она кусает бутерброд и жуёт, слегка перемазавшись вареньем.

— Не веришь? — горестно затихает она.

— Верю, конечно, и даже ни капли не сомневаюсь. И не сомневался. Забудь ты его, выбрось из головы. Он и волоска твоего не стоит.

Я сижу с ней ещё минут десять, а потом встаю из-за стола. Ей хотелось бы, чтобы я посидел ещё, но нужно в школу. Пора, в общем.

В рот компот! Похоже, всё не очень хорошо. Впрочем, судя по тому, что я вижу и чувствую, это не официальные мероприятия. Значит этому Михал Михалычу нужен компромат на Куренкова. А почему? Потому что у них тут какие-то внутриведомственные разборки…

Так-так-так… С другой стороны, исключать то, что они просто плюют на все формальности и хотят Рому уволить и подвести под статью, тоже не стоит. Типа борьба за законность незаконными методами.

— Видишь этот ящик? — спокойным и даже дружелюбным тоном спрашивает Михлал Михалыч. — Это электрический генератор. Слыхал о полевых телефонах? С ручкой. Они в армии используются. Там тоже генератор стоит. Напряжение даёт невысокое, а силу тока прям приличную. И если один проводок человеку в рот засунуть, а другой, например, к члену подвести и ручку покрутить, эффект, я тебе скажу, просто грандиозный. Мы такие жестокие методы не используем конечно. У нас вместо телефона вот этот генератор. Можно, кстати и силу тока и напряжение менять, подбирать индивидуальную комбинацию для максимальной эффективности. Хочешь попробовать?

Я не отвечаю, смотрю исподлобья. Неслабо я попал, дядька-то, похоже дело своё любит, вон какие сладострастные нотки проскальзывают.

— Вообще, варианты пыток, придуманных человечеством, невероятно разнообразны. Считается, что особенно изощрённые методы придумали на Востоке. Ну, не знаю… На западе, например, во времена инквизиции тоже всего понапридумывали, будь здоров. Взять хотя бы железную деву. Слыхал про такую? Делали шкаф в виде бабы, прям по форме человека, и изнутри в нём устанавливали шипы, причём так, чтобы жизненно-важные органы не затрагивались. Ну и человека туда херакс, и дверки закрывали. Вот он там стоял и истекал кровью помаленечку, пока не окочуривался. Несколько дней мог там подыхать. У нас, кстати, в конторе тоже много наработок имеется. Точно не хочешь посмотреть? Я с удовольствием покажу.

Кажется, ключевое слово здесь «удовольствие». Мда…

— Знаешь, мы ведь здесь над законом, что хотим, то и творим. На врагах народа натренировались, так что выбивать показания очень хорошо умеем. Вот смотри, исключительно ради наглядности. На низких оборотах, так сказать. Почти, как батареечку лизнуть.

Да ну, нахрен. Не может быть такого. В наше время такое точно невозможно!

Он протягивает от ящика два провода с крокодильчикам на конце и цепляет к запястьям на разных руках.

— Смотри, сначала двадцать пять вольт. Даже не почувствуешь.

Он нажимает что-то на ящике и я, вопреки его обещаниям, чувствую…

— Ай!

— Почувствовал, да? Это я прибавил малость. Сейчас ещё чуточку. Сейчас. Вот.

Меня пронизывает ощутимый такой разряд. Короткий, но болезненный. Во рту появляется вкус металла и кислоты.

— Похоже на батарейку, да? Смотри, ещё чуточку прибавлю. Капельку, так, чисто для наглядности.

Он ещё раз меня встряхивает. Твою же мать!

— Вы, Михал Михалыч, убить меня решили?

— Что? — он поднимает брови, смотрит на меня в упор и начинает хохотать. — Убить? Ну, ты уморил. Этим разве можно убить? Не знал, что ты такой неженка.

— Нет, просто вы же понимаете, что после всего этого, я на вас заяву накатаю. Стало быть, решились вот на эту херню, осознавая, что обратно дороги нет. Правильно я вас понял?

— Ну, ты и шутник, Егор Брагин, — смеётся он. — Пока что это просто экскурсия. Так что ответь на мои вопросы и закончим на этом. Пойдёшь домой и ещё хвастать будешь, что в самом КГБ на экскурсии был. Ну что, по рукам?

И в подтверждение добрых намерений, он ещё раз пропускает через меня электрический разряд. Японский городовой! Кайфа мало, прямо скажу.

— А ещё у нас есть различные наборы инструментов. Есть такие маленькие тисочки, а есть здоровенные. Как думаешь, для чего? — спрашивает Михал Михалыч, но я предпочитаю не гадать.

Я не отвечаю.

— Ну ладно, — подскажу. — Большие для головы, а маленькие… Сам скажи, давай.

— Спасибо за экскурсию, но мне домой пора.

— Да погоди ты, интересно же. Вот, смотри. Это резиновый мешок. Его надевают на голову и перекрывают доступ кислорода. Полностью. Хочешь попробовать?

— Нет, — отвечаю я твёрдо.

— Не могу поверить, будто не хочешь. Неужто не интересно? Вот, смотри.

Он обходит стул сзади и натягивает мне на голову резину.

— Да ты чего творишь! Э-э-эй! — пытаюсь я крутить головой.

Только ничего не выходит. Становится нечем дышать и лёгкие наполняются огнём. Ненадолго, поскольку Михалыч быстро снимает свой мешок.

— Ну как? — спрашивает он. — Я лично не пробовал. Зато видел, как это выглядит со стороны. Не очень конечно.

— Ну так давай, садись, я тебе натяну на голову, — предлагаю я, отдышавшись.

— А-ха-ха! — смеётся он. — Молодец. Ты несгибаемый, да? А ещё есть варианты с утоплением, половым насилием, болью… Впрочем, боль во всех вариантах присутствует, так что… Ну вот, в общем, арсенал доступных средств такой. Нравится?

— Сказать по чести, тема меня не особо интересует, — отвечаю я. — Но за экскурсию спасибо. Было познавательно. А теперь мне домой пора. А то знаете, у меня родители, чуть что — жалобу в партийный контроль.

— Это ты зря. У меня разрешения имеются.

— Это в смысле ещё Сталиным выданные? Так они уже не действительны, если вы не знали.

Он опять начинает смеяться.

— Нравишься ты мне, Егор, нравишься.

— Этого только не хватало, — ворчу я и он снова заливается смехом.

— Даже жалко жизнь тебе ломать. И тело тоже. Но, похоже, ты мне выбора не оставляешь. Или может, расскажешь?

— Чего рассказать-то? Я член бюро горкома, между прочим. Так что, смотрите, устрою вам весёлые приключения по партийной линии.

— Так ты же в горкоме Комсомола вроде? — спрашивает он.

— Всё-то вы знаете. А от меня-то что нужно раз вы такой осведомлённый?

— Всё, что связано с Куренковым. И с дочкой его.

— Не знаю я ничего.

— Ну ладно, — говорит он. — Только из чувства глубокой симпатии дам тебе выбрать. Электричество или удушение?

— Ни то и не другое.

— Тогда можно использовать банальные плоскогубцы.

Он берёт лежащие рядом плоскогубцы и поигрывая ими спрашивает:

— Это Куренков сказал, к кому обратиться в Риге? Ты встречался там с Владимиром Смирновым?

И для придания, должно быть, убедительности своим вопросам, он впивается плоскогубцами мне в руку, а потом закрепляет чувство ненависти к себе подачей электрического разряда. Что мне остаётся делать? Я ору.

Надо сказать, что-то в этом всём не так. Я понимаю, что он пытает меня в лайтовом режиме, не на полную катушку, словно оставляя себе пути к отступлению. Он постоянно задаёт одни и те же вопросы, меняя формулировки. Но ничего говорить я не собираюсь. Иначе это приговор не только Роману, но и мне с Большаком.

Наконец, всё это заканчивается. Не знаю сколько я провёл здесь времени, но всё, рано или поздно, приходит к концу. Вот и мои мучения тоже.

— Придётся сделать тебе укольчик, — говорит мой мучитель и вводит внутривенно какую-то гадость.

— Твою мать, Михалыч! — ору я. — Нахера химию-то?!

Он садится на стул напротив меня и ждёт. Боль отступает и мне делается хорошо. Начинает кружиться голова и накатывает чувство радости. Полагаю, это не «сыворотка правды». Санкцию на неё даёт очень высокое начальство, так что…

Так что, скорее всего это «амиталовое интервью», применяемое в психиатрии, кстати. Кофеин с какими-то барбитуратами, что ли, точно не помню…

— Как самочувствие? — спрашивает палач-мучитель.

— Малюта ты Скуратов, — отвечаю я с улыбкой. — Нормальное самочувствие. Хорошее.

Ощущение, будто я стакан водки накатил. Лишь бы только не сболтнуть лишнего. Надо говорить про что угодно, только не… Что-то отвлечённое, короче…

— Как вы познакомились с Куренковым? — спрашивает он.

— На конгрессе резидентов иностранных разведок в Лас-Вегасе. Он ставил на красное, чтобы заработать на свадьбу. Брак, заключённый в Лас-Вегасе, не признаётся в Советском Союзе. И это совершенно правильно.

Ёлки, и стараться не нужно, само льётся. Полный бред, но это и хорошо…

— Какое задание дал тебе Куренков перед отправкой в Москву?

— Я должен был выйти в открытый космос без скафандра. Электрические разряды, накопленные в организме и тренировка с задержкой дыхания превратили меня в человека-паука.

И всё в таком духе. Твою дивизию. Даже весело…

Минут через пятнадцать Михал Михалыч встаёт и уходит, и я остаюсь один. Ну что, попробовать вырваться? Хрен там, стул прикручен к полу. Я пытаюсь освободить руки, но не успеваю, потому что дверь снова открывается и в неё заходит… Так, погодите минуточку, это глюки или я действительно это вижу?

В неё заходит Роман Куренков и садится в кресло, где только что сидел садист Михал Михалыч.

— Не понял, Рома, это чё за приколы?

— Я понимаю, — грустно кивает он, — Но я должен был это сделать.

— Фигасе! — присвистываю я. — Ну ты и козёл, Роман Александрович.

— Что поделать, — пожимает он плечами. — Ставки очень высокие и я должен понимать, что могу тебе доверять, могу на тебя положиться.

— Фигасе! — пьяно повторяю я. — Я тогда тебя тоже проверю, ладно? Ты-то, в случае чего, просто на меня стрелки переведёшь, так что мне надо гораздо сильнее быть в тебе уверенным. Надо понимать, в конце концов, спайдер-мент ты или нет.

— Егор, ты молодец. Честное слово.

А то я и без тебя не знаю.

— Мы с тобой провели тест по методике подготовки американских спецназовцев ЦРУ.

— Это типа в меня гордость должно вселять? — фыркаю я. — Чёт не вселяется. А презрение вот вселяется. Знаешь к кому?

— Извини, понимаю, как это всё выглядит, но ты блестяще прошёл проверку.

Лошара ты, Рома. Хрень это всё и ничего не доказывает результат твоей проверки. В реальных условиях и вопросы были бы другие и подходы. Кто знает, может мне выгоднее было бы сдать тебя…

— Я сейчас тебя отстегну, — продолжает он, — и освобожу. Ты только спокойно сиди.

— Я щас тебя сюда посажу и электрод в жопу засуну. И посмотрим, насколько тебе самому можно верить.

— Ладно-ладно, не бузи. Сейчас ляжешь, поспишь, а через пару часиков будешь, как огурчик.

— Дурак ты Рома, — не сдерживаю я себя под воздействием препарата. — Не на то время и силы тратишь. И моё здоровье, кстати. Тебе нужно сеть строить из высокопоставленных комитетчиков. Прикармливать, приголубливать. Большие дела начинаем, а кто нас прикроет если что, кто сигнал элементарно подаст? Вон в Казахстане, когда меховиков брали, знаешь, сколько таких, как ты гэбэшников на нары пошло? А всё потому, что маленькими они были сошками и прощёлкали начало операции. А я так не хочу. Хочу, чтобы всё чётко было. Развязывай давай.

Я несколько раз дёргаюсь на стуле и он, наклонившись, расстёгивает ремни.

— Зла не хватает! — заставляет меня болтать Амитал. — Подтягивай Злобина и Смирнова, чтобы он прикрывал Маркусса. Вот Смирнов, кстати, нормальная фигура. Сейчас Пуго назначат председателем, и он вообще любые вопросы будет решать. А у тебя рядом с Андроповым есть кто? Хер. Ну, так ищи. Иначе как я тебе доверю большой бизнес? И за что буду платить? Ты меня вон даже от местных мусоров отмазать не можешь, а от Андропова и подавно не отмажешь.

— Откуда про Пуго знаешь? — спрашивает он.

— Рома, ты же не дол***б, правда? — гну я свою линию. — Ну а чё ты тогда здесь Форт Брагг устроил? Спецназовцы ЦРУ, твою мать. Вертел я их знаешь на каком месте? А Михал Михалычу твоему плоскими все зубы повыдираю, так и передай козлу этому. Я к тебе шёл, хотел о деле поговорить, о новых рубежах, а ты, как медведь, всю малину обделал.

— Егор, ну ладно тебе, — усмехается он. — Чего разошёлся-то?

— Нехер было меня всякой гадостью накачивать. Что у трезвого на уме, то у уколотого на языке. Понял? Ну и всё. Я домой. Видеть тебя не хочу. Иди в жопу. Буду себе ментовскую крышу строить, а ты вон пойди с плоскогубцами поиграйся. Ущипни себя за одно место. Давай пропуск.

— Погоди, тебе в таком виде домой нельзя. Тебя ещё часа полтора будет болтать. Я-то знаю в чём дело, а родители перепугаются.

— Смотри какой заботливый. Знать тебя не хочу.

И мне действительно становится так обидно и мерзко, что хочется скорее убежать отсюда и забыть навсегда этого подлого человека. Я понимаю, что это из-за препарата, но поделать ничего не могу.

Впрочем, он меня не отпускает и ещё полтора часа выслушивает мои претензии и инструкции, как ему работать и какую конфигурацию он должен выстроить, чтобы идти вместе со мной в счастливое будущее. К счастью для этого будущего, из меня льются только исключительно полезные и, по большому счёту, не оскорбительные для Куренкова сентенции.

Домой я заваливаюсь с головной болью и пораньше ложусь в постель. Сквозь сон слышу, что звонит Рыбкина, но мама отвечает, что я переутомился и уже сплю. Переутомился… Так и есть. Я сильно переутомился. Но ничего, сейчас посплю и снова за работу…

Я бросаю на Рыбкину недоуменный взгляд и захожу в кабинет директора.

— Брагин, разве так нормальные люди делают? — негодует директриса.

— Алевтина Ивановна, я даже не знаю о чём идёт речь. Как я могу ответить на ваш вопрос?

— Не знает он! Это не вопрос!

Директриса проходит и садится за стол.

— Тебе не стыдно? — продолжает она свою атаку.

— Пока нет. Я ведь не понимаю, почему вы сердитесь.

— Да я даже и не сомневалась, что нет. Как будто нельзя нормально решить, по-человечески. Тебе же Алла Никитична сказала, что мы примем решение. Никто тебе не отказывал, вошли, можно сказать, в твоё положение. А ты что? Вместо благодарности нажаловался? Больно высоко вознёсся. Смотрите-ка, член бюро горкома. Пусть родную школу в районо полощут, пусть все видят, что я вот такой и разэтакий. Так что ли?

Блин, это она про экзамены что ли…

— Алевтина Ивановна, нет, совсем не так. Вы про мои экзамены говорите или про что-то ещё?

— А ты ещё что-то отчебучил помимо экзаменов?

— Вроде нет, — мотаю я головой.

— Ну? И чего ради ты нажаловался?

— Да я не жаловался. Почему вы так думаете?

— Думаете?! — выходит она на новый круг нервозности. — Чего мне думать-то? Меня при всех отчихвостили и все дела. Тут и думать нечего. Звонил аж первый секретарь горкома партии. С ума сойти! И всё из-за нашего Брагина. Вы, говорит, что, такую элементарную задачу решить не в состоянии? Это что за школа такая, если для решения простой задачи нужно целый горком партии подключать! Первый секретарь звонит и лично интересуется каким-то там учеником. Разнесли меня в пух и прах, а мы ведь уже и педсовет провели по твоему вопросу и сами уже решили обратиться в районо с ходатайством поставить в аттестат оценки по текущим. А ты письмо в райком настрочил. Ну и кто ты после этого? Предатель ты.

— Алевтина Ивановна, я никому не жаловался. Просто при личной беседе попросил Ефима Прохоровича при случае выяснить в районо, можно ли с точки зрения существующих правил выставить оценки по текущим. Мне ведь и Алла Никитична сказала, что этот вопрос нужно уточнить с вышестоящей инстанцией. Вот я и уточнил. Всего-навсего. И уж точно я ни одного дурного слова не сказал ни о классном руководителе, ни, тем более, о директоре школы.

— Всего-навсего. Ещё и болван. Как говорится, благими намерениями, знаешь куда дорога выстлана?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — плюю я через левое плечо. — Алевтиночка Ивановна, всё это какое-то жуткое недоразумение. Никогда бы в жизни я вас не скомпрометировал. О чём вы говорите? Родного директора школы?! Нет и ещё раз нет. И что, они на вас ругались?

— Ещё бы они на меня ругались, сейчас прям! Ещё не родился тот, кто на Валееву ругаться будет.

— Ну а что тогда? — уточняю я.

— То, что будто я сама не знаю, какие существуют правила. В общем так, Брагин. Скажешь своему Ефиму, как его там… Что у нас и без него все вопросы решаются оперативно и согласно существующим правилам и инструкциям. И безо всяких понуканий со стороны районо. Наша школа, да будет тебе известно, лучшая в городе. Образцовая. И педагогический состав тоже. И они мне тут не будут указывать, что делать, а чего не делать. Ясно тебе?

— Ясно. Только я не понял, можно ли оценки поставить? Я ведь до сих пор с трудом вспоминаю события, предшествовавшие травме. И людей даже… Вот вас я хорошо помню, а остальных…

— Так, ты мне тут прекращай подхалимаж, а то слишком сладко поёшь! Понял меня? Всё, иди и если нашу школу в этом году не признают лучшей в городе, я тебя лично своими руками удушу. И все оценки лично на колы переправлю.

Значит, надо чтоб признали.

— Всё, уходи, Брагин. Видеть тебя не желаю. Комсорг, тоже мне.

— Алевтина Ивановна, так поставите мне по текущим? — делаю я невинное лицо.

— Моя воля, ничего бы тебе не поставила, понял?

— Понял, конечно, спасибо вам огроменное.

— Иди давай, охломон! Тут помню, тут не помню.

То есть поставят или нет? Вроде, да, надеюсь, что да… Выхожу от директрисы и иду по коридору.

— Егор, ты чего опаздываешь? — раздаётся за мной.

Я оборачиваюсь и вижу свою классную.

— Здравствуйте, Алла Никитична. Я от директора. Взбучку получал.

— За что? — хмурится она.

— Да, за отмену экзаменов и выставление оценок по текущим. Вернее, не за это, а за то, что об этом в районо говорили. Я только не понял, какое решение приняли в конце концов.

— Не знаю, что думает Алевтина Ивановна, но моё мнение состоит в том, что экзамены надо сдавать. Обязательно сдавать. Если ты не помнишь материал сейчас, через несколько месяцев после травмы, то где гарантия, что вспомнишь потом? Выйдешь с аттестатом, а знать ничего не будешь. Время ещё есть, можно всё выучить и освежить свою память. А если не получится, значит попытать счастье в следующем году.

Ну спасибо большое, замечательная идея, главное правильная.

— Вижу, что вы мне тут не союзник. Хорошо, что Алевтина Иванована очень дорожит репутацией школы. Наличие же десятиклассника второгодника негативно скажется на общих показателях успеваемости. Плакало тогда наше первое место. Ладно, побегу я. Приятно было поболтать.

— Брагин! — строго выговаривает мне калсснуха. — Болтать ты будешь с подружками на переменке, а со мной нужно разговаривать, причём уважительно. Или у тебя и это из памяти вытерлось?

— Так-так, интересно о каком предложении? — спрашиваю я.

— А ты вообще на кого хочешь учиться?

Как-то Валя не особо торопится давать объяснения.

— На кого я хочу учиться? На члена политбюро, разумеется.

— На членский факультет настроился? — смеётся она и закидывает в рот кусочек курицы.

Она тоже взяла чахохбили и теперь с удовольствием жуёт. Я слежу за её красными полными губами. Тоже с удовольствием, между прочим. Она видит, что я не отрывая взгляда от её губ и растягивает их в улыбке.

— Выходит, что так, — тоже улыбаюсь я.

— Иди на экономику в универ, — предлагает она.

— Не, в универе военной кафедры нет, а я хочу в офицеры. Зачем мне в рядовые идти, когда можно сразу в генералы?

— Ну, сразу генералом запаса стать не получится, правда ведь?

— Валя, — качаю я головой, — может, получится, может, не получится… К чему ты клонишь? Объясни мне суть своих странных вопросов и туманных намёков. Ты в меня влюбилась?

— Что? — смеётся она. — Ну ты и наглец, точно про тебя Крикунов говорит.

— Неблагодарный, — качаю я головой. — Он мне ещё и кости за глаза моет. Ну что за человек такой! Вот сколько раз себе говорил, что благими намерениями… ну, ты понимаешь, да? Уволь его, не то он и с тобой так же поступит когда-нибудь.

Разумеется, я дурачусь и говорю это не всерьёз. Куренкова понимает и посмеивается.

— Итак, — намекаю я, что неплохо было бы пояснить, что ей всё-таки надо.

— Итак, — повторяет она, как бы соглашаясь, что пора переходить к делу. — Служба в армии, между прочим, может очень даже пригодиться в строительстве карьеры.

Я жду, когда она расскажет свой гениальный план, но она замолкает и выжидающе смотрит на меня.

— Ну, — киваю я, подбадривая её. — Скажешь ты уже или нет?

— Короче, я предлагаю тебе поступить в вуз на заочное и пойти работать комсоргом на швейную фабрику.

— Работать комсоргом? А разве это не выборная должность?

— Выборная, но выборы я тебе могу гарантировать. Устроим тебя на рабочую должность, но заниматься будешь исключительно общественной работай.

— А кем устроим, швеёй?

— Да, хоть и швеёй, какая разница? — пожимает Валя плечами.

— Хотелось бы иметь красивую запись в трудовой. Швея-моторист стотысячного разряда, например.

— Красоту мы тебе устроим, не переживай. Красота вообще будет тебя окружать с утра до вечера. Знаешь, сколько там девок красивых?

— А вот это решающий вопрос. Разумеется прямо туда я и мечтал отправиться. А если серьёзно, то зачем тебе это?

— Большая фабрика, большая комсомольская организация, — отвечает Куренкова. — Трудовой стаж и хорошая отправная точка.

— Это мне, а тебе что? Радость на сердце?

— Радость, конечно, ты прав. Ну и свои люди в таких местах мне не помешают. Я смогу положиться на тебя, а ты на меня. Зачем все яйца складывать в одну корзину? В бюро тебя не оставят, ведь ты уже скоро не будешь комсоргом школы. А так, очень хороший старт, поверь. Многие руку отдали бы за такую возможность.

— Но ты же не будешь у меня части тела отрезать в оплату? Типа там Осириса из меня делать…

— Не буду, — улыбается она.

— И сколько можно думать?

— До следующей недели. Мне нужно планировать ближайшее будущее, так что не затягивай.

— Хорошо и… спасибо. Правда, спасибо. Но тут момент со срочной службой выплывает. Я армии не боюсь, служить могу. Но время дорого, а тут два года всё-таки. Боюсь, не успею большие дела совершить. Подумать надо, в общем.

— Думай, конечно, — соглашается она накалывая на вилку кусочек мяса, перейдя к шашлыку.

Я тоже заказал шашлык. Ну… так себе, если честно. Кусочки маленькие, сухонькие, явно не «Кавказская кухня». Лучше бы бефстроганов взял…

— Думай, но быстро, — продолжает Куренкова. — Время не ждёт. И, повторюсь, служба в армии для будущей карьеры весьма полезна. Посуди сам, в школе был комсоргом и членом бюро горкома, хоть и внештатным, но тоже хорошо. Награждён грамотами горкома и обкома. Райком тебя тоже наградит, будь уверен. После школы пошёл работать и учиться заочно. Заочно, Егор. Был избран главой комсомольской организации большого предприятия. Отслужил в армии. Во время службы тоже занимался общественной работой. Это тебе Новицкая поможет, я думаю. Раз она до сих пор не прогнала тебя от себя, значит поможет. Кстати, интересно даже, что у тебя за способности такие, что она так долго с тобой не расстаётся. Надо бы и мне проверить при случае. Не откажешь в любезности?

Она смеётся, и я тоже смеюсь, но не отвечаю. Не хватало мне ещё в этом вопросе между молотом и наковальней оказаться…

— В общем, Егор, — завершает она. — Я тебе картину маслом нарисовала. А ты уж сам соображай. Парень ты вроде неглупый, так что реши, что к чему. Тем более, как я понимаю, ты и с родителем моим имеешь дела какие-то. А репутация активного комсомольца, а то и партийца, лишней точно не будет.

Больше мы о делах не говорим. Снова болтаем о кино, музыке и даже живописи, особенно об импрессионистах, чьи работы в изобилии имеются в «Эрмитаже». В этом деле я тот ещё знаток, но надувать щёки и изрекать что-нибудь туманное умею. Я же дитя своей страны, в конце концов, а говорить, чтобы не было понятно мы все учились…

Копирайт АС Пушкин 1830, или какой там…

Я закрываю лицо ладонью. Со стороны может показаться, что я рыдаю, но нет, я смеюсь. Возможно, подростковая нервная система даёт сбой. Не исключаю.

— Э, Фриц, он чё ноет? — недоумённо спрашивает чемпион.

Фриц не отвечает, видать тоже озадачен таким моим поведением. Я убираю от лица руку и ржу в голос. И чем более растерянно выглядят мои палачи, тем смешнее мне становится.

— У-у-ух, — выдыхаю я, вытирая слёзы. — Ну ты даёшь, Фриц. Я просто подумал, что ты мне инвалидностью угрожаешь, а сам-то в жопу раненный.

Повисает пауза и вдруг пацаны тоже начинают ржать. Но только не Фриц. Он сначала краснеет, потом зеленеет и снова краснеет. Хоть бы башка не взорвалась.

Влажный весенний ветер приносит запах гари. А может быть мне только кажется. Так же, как покрытое коркой обтаявшего снега, футбольное поле превращается в моём воображении в замёрзшее Чудское озеро. Вот только, кажется, на дно в этот раз пойдут хорошие, а не плохие…

— С такими как ты, — шипит Фриц, — нет необходимости соблюдать правила. Потому что ты вошь, жук навозный.

— Во как, — удивляюсь я. — Замечательный и правдивый автопортрет. Это типа минутка самобичевания? Или что?

Фриц яростно плюёт под ноги.

— С тобой будет драться Юник, — заявляет он. — Давай Лёха, отп**ди этого мудилу. Переломай его.

О, по-джентльменски, один на один. Действительно, или чтобы я просто не ждал подвоха? На рыцаря Фриц не походит, даже на пса-рыцаря.

— То есть, — уточняю я, — вызов был брошен тебе, а ты по немощи вместо себя выставляешь чемпиона? Молодец. Мужик.

— Чё, недоволен? — ухмыляется Фриц. — Ну, давай мы всей толпой тебя загасим.

— Да не, нормас, пацаны. Это, как Пушкин бросил вызов Геккерну, а тот вместо себя Дантеса послал. Они правда оба голубые были — и Геккерн, и Дантес. Гомосеки. Но это без намёков, так чисто к слову пришлось.

Пацаны опять гогочут, но уже не так громко. Я несу чушь, а сам осматриваюсь, наблюдаю, смекаю… И, в тайне от самого себя, лелею надежду, что Трыня приведёт подмогу. Или залезет на крышу мастерской трудовика и начнёт метать кирпичи. Однажды у него неплохо получился такой финт.

— Ну ладно, — спокойно говорит Юник. — Один на один нормально, чё? Ты же сам что-то там нёс типа всем кирдык. Ну, давай, ждём твоего кирдыка.

Он скидывает куртку и отдаёт её пацанчику, стоящему рядом. Я тоже снимаю, но никому не отдаю, а отхожу чуть в сторону и кладу на скамейку. Немного подумав, отправляю туда и свитер, оставаясь в футболке. После этого возвращаюсь к Юнику.

Схватка начинается. Вся их мафия стоит вокруг нас, а мы топчемся на протаявшем, освободившемся от снега и высохшем куске асфальта. Сначала идут гляделки, мы присматриваемся друг к другу. Походив вокруг да около, Юник начинает первые попытки разведки боем.

Он переступает с ноги на ногу, как медведь и проверяет меня своей лапой. Но я пока не проверяюсь — уклоняюсь или отбиваю его ручищу.

Парень он неслабый, это сразу заметно. Действительно, похож на медведя. Мощный, неторопливый, хищный. Что его связывает с этим уродом Фрицем? Цеховое братство? Вроде чувак-то нормальный. Его бы на сторону добра переманить…

— Бой за пояс чемпиона мира, — говорю я, — по версии ММА. Юник против Егора Брагина. Что, кстати, за имя такое? Типа ты такой уникальный? Или что?

Он не ведётся на мои разговоры и внимательно следит за каждым моим движением, чтобы зацепиться крюком своей ручищи за мою шею, а потом провести атаку. Мне этого не нужно. Этот Юник своей силищей сожмёт и переломает, отправит в партер и будет перемалывать, нанося удар за ударом. Мне нужна другая тактика.

Зрители жаждут зрелища.

— Давай, Лёха! — подбадривают они. — Въ*би этому чмошнику! Ломай его! Юнус, вперёд! Юник!

Типа «ломай меня полностью», да?

Бесконечно ходить по кругу естественно не получится, а соперник у меня, сука, матёрый. Реально крутой чел. Прощупывает, прощупывает и вот я и сам уже не замечаю как, но он начинает меня растаскивать, хватать за голову, ловить кисти рук, тянуть, пытаться подготовить себе путь к моим ногам.

Он делает швунги, готовит атаку. Кататься по асфальту с ним будет не очень комфортно. Мягко говоря. Он тяжелее и искушённее в этих делах. Он учился бороть, а я учился убивать. Раньше, естественно. Только убивать мы здесь никого не планируем. Пока что…

Я более подвижный, заловить меня не так просто, но торопиться ему некуда, и рано или поздно у него это может получиться. Он думает вымотать меня. Вымотать… да…

О-па!

Он резко проходит в ноги, полагая, что я подставился, только это оказывается маленькой ловушкой, подготовленной мной. Дальше всё происходит моментально, разум даже не успевает осознать, что делает тело.

Я фиксирую его левую руку, беря в захват, но не провожу классическую кимуру. Вместо этого, делаю бросок, направляя в него всю энергию тела. Выпрямляю спину и рывком, заведя его руку за спину перекручиваю и отправляю на асфальт.

Юник ревёт. И трибуны ревут.

Слишком жёстко я это сделал, плечу, похоже трындец. Ну, а что ты хотел, думал, просто так придёшь и прилюдно меня высечешь? В таком случае, будь готов и сам получить на орехи. Я к тебе на поединок не напрашивался. И, надеюсь, ничего тебе не сломал, выбил просто. Может, ты парень и неплохой, но раз связался с подонками, жалеть тебя не буду.

Он тут же вскакивает на ноги и да, хватается за плечо.

— О-ох, — стонет, вернее, практически орёт он.

— Ну что, поединок Пересвета и Челубея закончился? — громко спрашиваю я. — Или есть ещё желающие?

— Как ты это сделал? — кривясь от боли, рычит чемпион.

— Не перешёл бы ты, как Люк Скайуокер на тёмную сторону силы, я бы тебя научил, — пожимаю я плечами. — Есть ещё желающие преподать мне урок?

— Да, — кривясь от ярости, бросает Фриц. — Мы все!

— Тебе нельзя, — мотаю я головой. — Швы разойдутся, и ты жопу порвёшь.

Ну, зачем я его дразню? Затем, наверное, что он поганый мудак, ломающий по его выражению, девкам целки, а на самом деле калечащий судьбы. Подонок, пользующийся своей силой, чтобы причинять зло. А со злом что мы будем делать? Наказывать, причём беспощадно.

— За свою жопу переживай, — злобно щерится он.

— Ты же заяву мусорам накатал, да? А теперь я накатаю и скоро ты окажешься в клетке. А там быстро узнают кто ты такой. Со взломщиками лохматых сейфов знаешь, что делают? Превращают в людей третьего сорта. Это, кстати, насчёт жопы. Для тебя тема сейчас больная, я понимаю.

— Давайте, пацаны, — кивает Фриц и зрители вмиг превращаются в боевой отряд орков. — Разорвите его на куски!

Я, конечно, видел фильмы с Брюсом Ли и Джеки Чаном. А ещё с Ван-Дамом и Шварцем, но в одиночку укладывать полчища врагов ещё не научился. Поэтому, не могу эффективно обороняться, когда меня теснят со всех сторон.

Они дурачки, конечно, сами себе мешают, но удары сыплются на меня, как при камнепаде. Главное оставаться на ногах, потому что когда я упаду, они запинают меня если и не до смерти, то до кровавой мочи. Однозначно.

Я отбиваюсь и отпинываюсь, пытаясь прорвать кольцо. Мне бы прижаться к мастерской, чтобы прикрыть спину, но нет, не дают щучьи дети. Бью по ногам, кому-то там успеваю врезать в пятак. Основанием ладони в основание носа. Вообще-то, крайне опасный удар. Надо бы поаккуратнее.

Кольцо сжимается, и я начинаю пропускать всё больше ударов. А бьют они не придуриваясь, по-взрослому бьют. Суки. Ничего… Ничего, и так уже неплохой результат. Я уже больше минуты держусь, и уже двоих высадил. Но оставшиеся четверо, впадая в раж, начинают месить отчаянно и зло.

Мля! Пропускаю боковой в челюсть. Твари… На тебе, козлина! Получай! Сука! Брызги пота и крови разлетаются веером, как в фильмах младшего Бондарчука. Хруст, стоны и всхлипы. Ух! Один пинает меня в живот… Ну ладно, похер, вот тебе. Я вкладываю всю силу в прямой правый, но не попадаю, теряю равновесие и сам получаю в лобешник. И по почкам. А!!! И опять по почкам…

И тут происходит что-то странное. Удары вдруг прекращаются и я вижу, как стоящий передо мной урод, дёргается и всей тяжестью рушится на щербатый, выпирающий острыми краями пор, асфальт. А на его месте появляется Скачков.

— Держись, старик, — восклицает он и красиво швыряет ещё одного козлину.

Я замечаю Фрица, поспешно хромающего на выход и бегущего к нему Юрика. И уже через мгновенье Фриц оказывается стоящим на коленях, и по рукам его текут кровавые слёзы. Умойся, подонок. А Трыня, тем временем, вступает в единоборство с ранее поверженным борцом. Но тот и старше, и тяжелее, и опытнее Андрюхи, поэтому закрутив его в бараний рог, нещадно ломает.

Хоть бы позвоночник не повредил. Я подлетаю к нему и со всей дури херачу по почкам. Попей пивка, козлище! Ещё кружечку! И контрольный в затылок. Он ослабляет хватку и тихо воет, извиваясь на красно-чёрном апрельском льду.

— Красава, Андрюха, — говорю я и обнимаю помятого, но непобеждённого Трыню.

В это время физрук добивает ещё одного упыря, не подпуская к себе и пиная его по тыкве. В голове всплывают строки Константина Симонова:

Туда вам и дорога, твари.

— Юнусов, — говорит Скачков, подходя к чемпиону Юнику. — Ну а ты-то как оказался с этими подонками? Я всегда думал, что ты нормальный парень, а ты… Да… Жалко разочаровываться в людях… Горько даже… Давай п**дуй с глаз моих. Чтоб не видел тебя. Я ещё тренеру твоему скажу, что ты за фрукт. Восемь человек против одного. И все восемь вооружены знанием приёмов. Ну, я это так не оставлю. Лично заявление напишу и позабочусь, чтобы духу вашего не было в спорте.

— Виталий Тимурович, — понуро отвечает тот — Я думал, мы с Брагиным всё один на один порешаем.

— Ну и чё, не понравилось решение, судя по плечу?

— Я не знал, что так всё выйдет, — качает головой Юник.

— Ага, и то что Фриц твой девок портит тоже не знал? Или вместе с ним развлекаешься?

— Чего? Каких ещё девок?

— Таких, немазаных и сухих. Давай, шуруй отсюда, чемпион области, твою мать!

Я реагирую молниеносно. Делаю выпад левой ногой вперёд, наклонив корпус вниз, и левой же рукой блокирую удар. Тут же своей правой хватаю её ближе к локтю и, работая обеими руками делаю загиб за спину, резко повернув Айгуль к себе спиной. Она лёгкая, как пушинка, так что у меня всё получается идеально.

Она оказывается в положении, когда дёрнуться не может. Я чуть надавливаю, желая вырвать из неё стон, но она молчит, как партизанка.

— Давай, — склоняюсь я к её уху и стараюсь сделать голос максимально добрым и нежным, — мы с тобой поговорим, обсудим наше видение, перспективы развития, посмотрим, что и как, обменяемся мнениями и найдём общие точки. Уверяю тебя, если мы поймём друг друга, нам будет легко работать вместе. Поверь, я знаю, что говорю.

Она крутит головой, желая вырваться из моих объятий, но я не спешу отпустить её от себя. Только головой качаю. Вот же сучка малолетняя. Борзая, самоуверенная и наглая. Почти как я, только не из будущего, а из прошлого. У меня, глядя на неё даже азарт просыпается, желание обломать, укротить и объездить, вонзив шпоры в бока поглубже. Может и не только шпоры…

— Айгуль, в натуре, хорош гнать, — рычит Цвет, обозначая, своё главенство в прайде. — Чё тебе не нравится? Я же тебя не заставляю… ну, короче, ничё такого делать не надо будет.

Я ослабляю хватку и она мгновенно отскакивает в сторону.

— Ничего личного, — стебусь я, — только бизнес.

— Я, — говорит она, вкладывая всё мыслимое презрение в свои слова и тыча в мою сторону указательным пальцем, — тебя вы**бу.

Вот же конь в юбке… Ну давай попробуй. Кажется, она предпочитает доминировать в постели. Кстати, по опыту знаю, все девушки из МВД, с которыми мне удалось сблизиться за долгие годы службы, имели такую тягу.

Может дело тут именно во мне или я переоцениваю результаты своих исследований, но остаюсь при мнении, что в ментуру идут те девчонки, кто хочет хлестать и заковывать своих мужиков. Но в редких случаях наоборот — требует практически побоев.

— Так, говори, — кивает Цвет кучерявому.

— Позвольте представиться, — сразу реагирует он. — Я Михаил Борисович Удлер. Фамилия немецкая, мои предки приехали в Россию ещё в девятнадцатом…

— Да мне без разницы, — обрывает его Паша, — давай про дело.

А вот мне интересно. Я даже дышать перестаю. Блин, как же годы меняют людей. Ведь я его знаю. Присматриваюсь внимательнее и лишь с большим трудом узнаю в этом тощем и печальном молодом человеке будущего лысого самодовольного толстяка, любителя поностальгировать под водочку и «Бородинский» хлеб с салом. Я же лично его брал в шестнадцатом году. Ох, сколько слов было сказано и даже зародилась почти что дружба, но сесть всё-таки пришлось. Хоть и ненадолго.

— Мося, не нервируй, — усмехаюсь я.

— Что? — открывает он рот.

— Моисей Борухович, зачем весь этот немецкий маскарад? — спрашиваю я с одесским выговором. — Будто вы не знаете, что немцы нам враги и вам ведь тоже. Лучше давайте поговорим за наши общие дела.

Он хлопает глазами.

— Откуда… Откуда вы знаете?

— Да что я, весь мир знает, кто лучший спец по подпольным казино. Мося, мы с вами сработаемся, я вам обещаю.

— Откуда ты его знаешь? — удивлённо спрашивает Цвет.

— Слухами земля полнится, — пожимаю я плечами. — Я же готовился к работе, правда? Вот и узнавал, где кадры брать. Удлер в моём списке имеется.

Конечно, как без Удлера. Он умудрился всё областное МВД подсадить на крючок своей рулетки. Девочки, стриптиз, дармовой кокс, только играйте, уважаемые менты и гости города. Только играйте. Он ведь из Новосиба к нам перебрался.

Не сразу, конечно, исколесил всю Россию-матушку. И в Израиле поработал, и в Австралии, и в штатах. И всё по своему профилю. Настоящий профессионал. Вернее, профиком он станет позднее, а пока молодой да рьяный.

Так пел Караченцов, а ему я верю. Проехав весь мир, Моисей вернулся-таки к истокам, к месту своего рождения и делом доказал народную мудрость: где родился, там и пригодился. Ой-вей…

Если честно, это большая удача. Я мог бы и сам про него вспомнить и попытаться найти. Но не вспомнил. И вот, судьба поднесла мне такой замечательный подарок. Значит, мы на верном пути. А Айгуль… Айгуль используем как-нибудь иначе.

— А что вы скажете, Моисей Борухович, если я дам вам немного денег и скажу, делайте, что надо, но бизнес должен процветать? Что вы сделаете?

— О… — задумывается он. — Насколько немного?

— Достаточно, чтобы сделать всё необходимое.

— Хм, — чешет в затылке Миши-Моисей. — Если достаточно, то я поеду в Одессу и куплю необходимое оборудование, столы, фишки, карты и так далее, чтобы это выглядело очень хорошо и дорого. Найду новое помещение, тоже дорогое, даже роскошное… и сделаю так, чтобы ко мне хотели попасть все люди города, у которых имеются достаточные средства. Это будет… Это будет, как в Америке во времена сухого закона. Бакс, секс и джаз.

— Спасибо, — кладу я руку ему на плечо. — Детали обсудим чуть позже. Что и требовалось доказать, дамы и господа.

— А я скажу, что это выброшенные деньги, — злится Айгуль. — Сейчас всё и так очень хорошо работает. Зачем что-то менять? Цвет, зачем ты его притащил вообще?

— Я дико извиняюсь, — жалко улыбается Удлер, — но пока мы не собираем всех денег, которые могли бы собирать. У нас пока колхоз. Я был на играх в Сочи. Там уровень совсем другой. А вот если сделать всё идеально, сюда потянется совсем другой контингент. Они деньги хранят в банках. Только, простите меня, не в государственных, а в трёхлитровых. Им не на что их потратить. Почему не дать людям такую возможность? Почему должен зарабатывать кто-то другой, а не мы? Пусть они получат удовольствия, а мучиться и придумывать как тратить деньги будем мы.

Айгуль, кажется, готова вломить ему по первое число.

— Цвет, кого ты слушаешь! Они жизни не знают, два тупых урода. Я каждого из них или даже обоих сразу могу до смерти забить. Вот что надо для настоящего катрана.

— Ой, — говорю я с издёвкой. — Прям до смерти? И опять же, забить или затрахать?

Она на меня даже не смотрит. Просто игнорирует. Мерзавка строптивая.

— Может быть, — говорю я как бы сам с собой, — если отделать её по полной программе она перестанет вести себя, будто её Шекспир написал?

Моисей понимающе улыбается, а Паша Цвет хмурится.

— Так, прекратили детский сад-на… Едем смотреть второе помещение. Бакс тоже.

Точно, Миша Бакс, так звали Удлера в будущем, вернее, как выяснилось, зовут уже сейчас. Миша Бакс. Я улыбаюсь. Как будет он объяснять позднее, кличка появилась из-за его нежной любви к американской валюте и слишком частого использования слова «бакс» всуе. Сейчас слово малоизвестно и не пользуется большой популярностью.

Мы садимся в машину, причём, я оказываюсь зажатым на заднем сидении между Баксом и Айгуль. От неё приятно пахнет. Я поворачиваю голову и смотрю на неё в упор, а она старательно отворачивается к окну и пытается меня не замечать, будто специально хочет раззадорить.

— Паша, — говорю я. — Совершенно очевидно, что без Айгуль нам не обойтись.

Она резко оборачивается и смотрит на меня, насупив брови. Густые, чёрные, шелковистые. Они ползут по гладкой юной коже и я поневоле любуюсь лицом Айгуль. Небольшой румянец, чуть раскосые глаза и, при ближайшем рассмотрении, едва заметные конопушки на скулах. Нос маленький и тонкий, а властно сжатые губы полны страсти. Я уверен. Ну… или почти уверен.

— Пускай люди думают, что она здесь главная, — продолжаю я свою мысль. Так они будут чувствовать себя в большей безопасности. К тому же, Айгуль красивая. Мужики будут подсознательно стремиться сюда, чтобы посмотреть на такую красотку. Скажем, что она японка, Сэцуко Хакамада, какая-нибудь.

— Чего?! — она сильно и зло бьёт меня локтем в бок. — какая тебе сцуко!

— Надо только научить её улыбаться и разговаривать вежливо и даже ласково. Так, чтобы у посетителей слюна текла. Это конечно непросто, но нужно постараться. Опять же, надо, чтобы Миша Бакс, научил её понимать суть игры, чтобы она не ходила там как ментовка. Ну, и так ей удобней будет обеспечивать безопасность объекта.

— Ты сам-то слюни подбери, — холодно бросает она и снова отворачивается к окну.

Говорит вроде спокойно, но я чувствую, как её колотит от ярости.

— И отодвинься ты от меня, дышать невозможно, вонючка! — бросает Айгуль и пытается отпихнуть от себя.

— Вот вам и культ мужчины в традиционном восточном обществе, — сокрушённо качаю я головой. — А как с этим делом в Израиле, Михаил?

Миша испуганно молчит. Можно подумать, мы его выгоним из-за пятой графы. Не бойся, Миха, не бойся.

Машина подъезжает к недавно запущенной гостинице «Новосибирск» и останавливается. Бывал, бывал я здесь прежде. А ведь будто только вчера. Опять наваливаются воспоминания, и на сердце делается тепло. И на вокзале бывал неоднократно. Вон он зеленеет.

Мы заходим в фойе и присаживаемся на диван. На журнальном столике лежит «Крокодил». Беру его в руки. На обложке модно прикинутый Иван-Царевич с луком в руке, а перед ним Царевна-Лягушка со стрелой.

— Соглашайся, — говорит она, — на фиктивный брак. А я тебе импортный гарнитур хоть со дна достану.

Да уж, смешно… Или вот…

— Директор Динского предприятия «Раймежколхозэнерго» П. И. Еременко нарушал финансовую дисциплину, грубил подчинённым, не гнушался даже нецензурной бранью, — зачитываю я. — Факты подтвердились. П. И. Еременко получил строгий выговор с занесением в учётную карточку и освобождён от занимаемой должности. Вот так товарищи. В учётную карточку.

Вскоре к нам подходит солидный улыбчивый дядечка, похожий на конферансье-пенсионера. Склонившись в почтительном полупоклоне он радушно приветствует нас и предлагает пройти за ним. Скоростной лифт махом поднимает нас на двадцать четвёртый этаж.

— Здесь, — говорит наш сопровождающий и показывает на несколько двустворчатых дубовых дверей, — будет национальный японский ресторан. Ну, или что-то подобное. Но это ещё не решено. Проходите за мной, пожалуйста.

Коридор, по которому мы следуем, упирается в закрытую дверь с надписью:

— А вот здесь, — бормочет он хлопая себя по карманам. — Ага, вот они…

Он достаёт ключи и открывает дверь, пропуская нас вперёд.

— А вот здесь, — повторяет он, заходя следом за нами, — собственно и есть помещения, являющиеся предметом вашего интереса. Тут можно устроить всё согласно вашим пожеланиям. Пол, как вы видите мраморный, сантехника уже полностью установлена, так что можно всё сделать очень быстро. Покрасим стены, повесим светильники и всё. Это большой зал, здесь у нас сто двадцать метров и за теми дверьми ещё несколько залов поменьше.

Цвет идёт смотреть сантехнику, а я подхожу к большому, почти во всю стену окну. Вид открывается красивый. А если ещё и подсветить ночными огнями, вообще будет просто бомба. Миша Бакс стоит рядом, любуется видом и мелко кивает. Через минуту к нам подходит Цвет и Айгуль. Они тоже смотрят в окно, разглядывая панораму.

— Это, — с тихим восторгом говорит Бакс, — просто вершина мира. Думаю, мы все остро нуждаемся в этом помещении. Чисто миллион баксов!

Я поворачиваюсь к Цвету и повторяю за Моисеем Боруховичем Удлером:

— Чисто миллион баксов!

Я останавливаюсь и ошарашенно смотрю на него. Он тоже останавливается и пожимает плечами.

— Злой на тебя генерал Печёнкин. Хочет посадить. Прямо завтра. Хотел сегодня, но что-то там не выгорело, а вот завтра сто процентов посадит. И повестку уже выписали. Вручат тебе её прям утром перед школой и цоб-цобе, пойдёшь, как бычок на заклание. Ферштейн?

— И какой будет совет? Чего делать-то?

— А вот я тебе скажу, что делать. Пойди домой, собери вещи и рви когти.

— То есть? — не верю я своим ушам.

— Ну а что, так хоть на воле будешь. Впаяет ведь он неслабо. Переждать хотя бы немного надо.

— Да сколько ждать-то придётся? Действовать надо.

— С зоны особо действовать не получится. Так что послушай умудрённого опытом человека. Свали из города, отсидись где-то а потом может подзабудут и спустят на тормозах. Короче, вот так… В принципе много-дать не должны, но дадут. Ты уж мне поверь.

Ну вот же хрень какая! И в самый неподходящий момент, когда у нас тут монтаж, наладка запуск…

— Спасибо, дядя Гена, что предупредил.

— Пожалуйста. Я по этому Фрицу, кстати, нарыл кое-что. Только в борьбе с системой нам это не поможет. Вот такие пироги.

Ну надо же, Киргиз. Собственной персоной. Во, дела. Не могу сказать, будто так уж рад этой встрече. Если честно, то век бы мне его не видеть…

— Здорово, Киргиз, — киваю я. — Сто лет тебя не видел.

— И ещё бы столько не встречал, да? — хмыкает он.

— Нет, — улыбаюсь я, — ничего против тебя не имею. Я вообще, не злопамятный, если и было чего, всё в прошлом. Живу по принципу кто старое помянет, тому глаз вон.

— Ну и как? — участливо спрашивает он. — Получается?

— Да вроде, — пожимаю я плечами. — Не жалуюсь.

— А у меня другой принцип. Кровь за кровь, слыхал?

— Что-то слышал.

— Вот и хорошо, объяснять не придётся, — кивает Киргиз. — Так что имей в виду, зуб у меня на тебя давно наточен. Жду момента подходящего, чтобы долг отдать.

— Да что-ты, — слегка улыбаюсь я. — Вроде я тебе взаймы не давал.

— Ага, точно, не давал, — кривится он. — Брал только.

— Даже если и взял чего, так только в порядке компенсации. Так что по моим представлениям квиты мы. В общем, если хотел мне возвращать что-то, забей. Считай долг твой погашен, а что не погашено, всё прощено.

Его просто перекашивает от моих слов, но он быстро справляется и берёт себя в руки.

— Борзый ты щегол, Бро, — кивает он с усмешечкой. — Но даже на самую хитро закрученную жопу обязательно найдётся отвёртка. Ты ещё не знаешь по малолетству своему, но скоро узнаешь.

— Я много, чего знаю. Молодой, да ранний.

— Думаешь, если Цвет сказал тебя не трогать, можешь спать спокойно?

— А он сказал? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Киргиз. — И уж точно не в одной хате с моей сестрёнкой. Ты только глаза закроешь, как она тебе шарики твои мелкие отхерачит. Чик-чирик. И тебе же в глотку засунет.

— Сестрёнка боевая у тебя, — соглашаюсь я. — Родная что ли? Не особо вы похожи.

— Да, тебе знать необязательно. Запомни одно, не вздумай её и пальцем тронуть иначе уж никакая защита не поможет. Вкурил? Я за тобой слежу, понял?

— Ну, может зайдёшь тогда на обед? — спокойно спрашиваю я. — Пельмешей сварим. Выпить только нечего.

На это он ничего не отвечает и, пройдя мимо меня, толкает дверь и выходит наружу. Не оглядываясь, он идёт вдоль дома и теряется вдали, говоря поэтическим языком.

Не могу сказать, что рад этой встрече, но рано или поздно она должна была произойти. Обязательно бы произошла. Другое дело, что сейчас для неё не самое лучшее время. Тут других проблем невпроворот, но, что радует, скорее всего, он ничего в ближайшее время предпринимать не планирует, иначе зачем бы показывался мне на глаза?

Нанёс бы внезапный удар и всё. Но, поскольку напасть сейчас не может, решил хотя бы психологическое воздействие оказать. Ладно. Надо будет с ним что-то решать. Пока он на свободе или, вернее, пока он жив, угроза остаётся, причём угроза реальная и довольно серьёзная.

Если разобраться, всё из-за собаки началось… Нет, не так, из-за того, что он вдруг подумал, что может беспрепятственно получить что-то моё. Ладно бы вещь какую, но живое существо. Это уж чересчур. Твою дивизию, у меня и другие существа имеются, дорогие сердцу.

Я захожу в булочную и покупаю ржаной хлеб и несколько пирожных. Настроение уже не то и аппетит пропал, но менять изначальные планы я не собираюсь.

— О! — Айгуль от удивления даже рот открывает. — Ты здесь полгода что ли чалиться собираешься?

— Давай-ка, приготовь еды, пельмени свари, икорка, все дела. Умеешь, вообще? Чаёк. Ну, если не хочешь, пиццу закажи из Яндекса.

— Ты чего сейчас сказал?

— Жрать, говорю, готовь. Где раскладушку можно купить?

— Я приготовлю, — говорит Лида. — Айгуль, ты будешь?

— Зачем тебе раскладушка? — спрашивает Айгуль, игнорируя вопрос Лиды.

— Ну а спать где, с тобой?

Лида смотрит на меня возмущённо, типа, ну ты и гад, Брагин, но я невинно хлопаю по-детски чистыми глазами. Вступать в интимную связь с Айгуль я не собираюсь. Вроде нет… Точно нет…

— Да я скорее удавлюсь, — фыркает она.

— И это правильно, — усмехаюсь я в ответ. — Или матрас надувной хотя бы.

Впрочем, на полу мне не очень нравится, раскладушка предпочтительнее. А вообще-то, пофиг. Сколько раз я на полу спал и не сосчитать, раньше это было вообще нормально. На свадьбу там родственники понаехали или ещё что. Мужики — на пол. И всё, вопрос решён. Так что, не буду выделываться.

— Есть у меня раскладушка, — вдруг сообщает Айгуль. — У соседки заняла.

Ну что же, вот и славно. Я бросаю на неё взгляд и отворачиваюсь. Смотреть на неё с большим интересом мне неловко. В смысле, при Лиде неловко. Но глаза будто сами ползут и сворачивают в сторону тонкой футболки, неспособной скрыть анатомические подробности небольшой груди, и шортов, едва прячущих тайны её упругого зада.

Тьфу на вас ещё раз. Давайте лучше про пельмени.

— Эй-ей! Притормози, братан, — говорю я и, спустившись с крылечка, встаю рядом с Айгуль. — Чё за дела, вообще?

— А это чё за хер? — не глядя на меня и обращаясь к ней, спрашивает лихой человек в кепке.

С этого расстояния мне неплохо его видно, несмотря на вечернюю мглу. Лицо недоброе, с многочисленными следами драк. Мелкие шрамы, оспины и порезы усыпают его скулы. С такой-то рожей он ещё может кого-то называть макакой?

— Ну, если он не приходил, — повышает голос Айгуль, — как я тебе его найду?

— Да мне пох, — кривит орк губы в ухмылке. — Я тебя предупреждал? Не скажешь, где Киргиз, пожалеешь. Предупреждал?

Она не отвечает, но, судя по виду, этой встрече совсем не рада.

— Я тебе говорил, что увезу и пущу по кругу? Говорил. То есть я какой вывод делаю? Значит ты сама именно этого и хочешь. Правильно? Ну давай, полезай в тачку, поедем развлекаться. Водяра, музон и круг близких друзей.

Второй и третий орки глумливо ржут. Похоже, этим ребятам не привыкать к подобного рода развлечениям.

— Слышь, командир, ты остынь, в натуре, — опять вступаю я. — Никуда она с тобой не поедет. Если есть вопросы, решай со мной. Вы кто такие вообще? Чего хотите?

— Бля… — качает он головой. — Жесть, пацаны. Он чё более лёгкую смерть не мог найти?

Пацаны снова ржут, а их главарь продолжает:

— Ты пасть свою прихлопни, щегол, а то и тебя в наш кружок запишем. Кройки и шитья-нах.

Гогочут. Айгуль бросает на меня короткий взгляд и я понимаю, что она не знает что делать.

— Вы тупые или русскую речь не понимаете? — задаю я вопрос немного острее, чем раньше, и они вмиг замолкают. — Чьи будете? Я непонятно спрашиваю или что?

— А ты не ох*ел, чебурашка?! — восклицает кепка и смотрит холодно-отчуждённым медвежьим взглядом.

— Слушай, любитель мультиков, — говорю я, как мне кажется, довольно разумные вещи. — Вот ты пришёл, не имея никакого уважения и понятия, с кем говоришь и как нужно говорить. Понимаешь меня? Хватает тебе мозгов? Я тебе объясняю, если есть…

— Ты хер моржовый, — перебивает меня главный бандос, начиная свирепеть, — я тебя вы*бу щас вместе с твоими мозгами, в натуре.

Его товарищи весело ржут.

— Если ты от неё чего-то хочешь, — продолжаю я, не реагируя на его слова, — то обратись ко мне или пусть твой босс обращается к Цвету и решает с ним. Если же у тебя вопросов нет, и ты просто хочешь обидеть девушку, то тебе лучше сесть в машину вместе со своими друзьями и уехать. Я ведь вежливо объясняю, правда?

Она наклоняется и целует меня… И я задыхаюсь.

Губы окаянные, Думы потаённые, Ой, бестолковая любовь, Головка забубённая.

Меня накрывает водопад чёрных смоляных волос. Сердце замирает, прекращает биться, будто я уже не живу и лишь по инерции продолжаю жадно втягивать воздух, напитанный её сладким и будоражащим ароматом. Стыдно, товарищ подполковник, в ваши-то годы быть таким сластотерпцем.

Она пахнет летним дождём, электричеством и розами. И то, что я сейчас испытываю — никакой не стыд! Вообще нет…

Айгуль отрывается от меня и поднимается на ноги. В лунном свете я вижу её тонкую фигурку, красный лифчик, открытый живот и узкие красные трусики. Даже в темноте они горят огнём кумача. Она прижимает палец к губам, а потом наклоняется и сдёргивает с меня одеяло.

Удовлетворённо кивнув, как бы приветствуя мою очевидную готовность, она одним движением расстилает одеяло на полу и делает знак, чтобы я поднялся. Блин… Ну как я могу отказать девушке?

Я вскакиваю с раскладушки, предательски оглашающей скрипом всю округу. Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Айгуль бросает мою подушку вниз и одним коротким жестом приказывает лечь на пол.

Я подчиняюсь и опускаюсь на одеяло так, что жёсткая подушка оказывается под поясницей. Она снова кивает и, заведя руку за спину, одним движением срывает с себя бюстгальтер, обнажая юные, острые и задорные грудки.

В льющемся олове лунного света это выглядит эффектно и невыносимо прекрасно. Она чуть наклоняется вперёд и стягивает трусики до колен и они соскальзывают вниз… Стой, не двигайся, я хочу запомнить этот момент, выжечь его в своей памяти, чтобы на смертном одре мне было не так печально. Ведь я видел своими глазами твои острые плечи и набухшие соски, и кустик чёрных прямых непослушных волос.

Айгуль, похожая на ртуть, на жидкий металл, сияющий в тусклом свете, быстро опускается и пытается стащить с меня последнюю защиту и эфемерную возможность уцепиться за здравый смысл. Я охотно ей помогаю и, наконец, избавившись от лоскута ткани, сковывавшего мои чресла, становлюсь свободным и открытым для сегодняшней совершенно сумасшедшей дозы счастья…

Она безбашенной и дикой наездницей, дочерью степей, отдающейся своей природе и древней стихии, усаживается на меня, и я становлюсь пленником безумной, яростной и необузданной страсти.

Чем меньше времени остаётся до открытия, тем больше наваливается дел. Такое ощущение, будто кто-то закручивает тугую пружину. Напряжение возрастает с каждой минутой, и это чувствуют все. Просто все.

Открываемся мы в четверг, первого мая. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Миру — мир! Мир, Труд, Май!

Ни Корней, ни Киргиз никак не проявляются, так что мысли о них отходят на задний план, и чувство опасности притупляется. Но вот мысли о дикой ночи с Айгуль остаются довольно яркими.

Нет, она, конечно сама пришла, так что «невиноватая я», как говорится, и всё такое, но если честно, испытываю что-то вроде стыда. Как-то я запутался… Там эта малолетка страдает и, блин, почему-то не выходит из головы. Здесь Лидка в соседней комнате наверняка всё слышала.

Она ведь тоже что-то ко мне чувствует, хоть и знает, что мы… ну… не будем вместе… Нет, ладно, с Лидкой у нас чисто по дружбе, безо всяких обязательств. Она мне тоже небезразлична, но это не то, хотя всё равно неудобно.

Там ещё ревнивица Ирка. С ней, впрочем, тоже понятно, завтра ветер переменится и всё, нет Ирки. Поиграет и бросит. Но, бляха-муха, и к ней у меня есть тёплые чувства. А теперь вот Айгуль… Эта прям зацепила что-то в сердце… Наверное, потому и стыдно…

Что-то со мной не то, короче… Какого хрена вообще меня это напрягать стало? Ладно, отставить нытьё. Выкинуть из головы. Не до баб сейчас.