Расторопная баба в цветастом платке поставила ведра с водой на траву у серого бревенчатого дома и коромыслом постучала в окно.

— Эй, Меланья, слышь, что ли?

На стук никто не отозвался.

Баба постучала настойчивее и крикнула еще громче:

— Авдеевна! Перемерли, что ли, вы все?

Рама, дрогнув, приоткрылась.

— Ась? Ты, Силантьевна? — послышался глухой старушечий голос, и в окно выглянуло желтое, морщинистое лицо в вылинявшем платочке.

— Я, Меланья Авдеевна, я стучу. Радостную весточку принесла на коромысле — внука бегите встречать!

— Ой, батюшки! Неужели?.. Да где же он?

— В речке моется. Должно, только с парохода... Ба! Эвон! Уж шагает к дому.

— Ой, спасибо, голубушка. Сейчас девок пошлю. Ты-то заходи, заглядывай, Силантьевна.

— Спасибо! Как ни то забегу.

Баба подхватила коромыслом ведра, привычным движением вскинула на плечо, оглянулась.

Невысокий юноша в черной форменной тужурке с блестящими пуговицами, с корзинкой и узлом через плечо приближался к ней. Он шагал быстро, легко. Фуражка была сдвинута на затылок, из-под нее выбивались темные мокрые волосы.

— Здравствуй, Силантьевна! — приветливо крикнул он, сверкнув белозубой улыбкой.

— Здравствуй, Сережа! С приездом!

— Спасибо!

В этот миг калитка старых пошатнувшихся ворот распахнулась, и к юноше бросились две девушки в длинных ситцевых платьях, с косами, перевязанными ленточками.

— Сереженька, здравствуй! Сергунька, с приездом! — Они наперебой стали его целовать, отнимать поклажу.

— Я сам, сам, сестрички. Здравствуйте, сестренки дорогие! — весело заговорил он, обнимая и целуя обоих.

Во двор вошли все вместе. Увидев спешившую навстречу маленькую, худенькую старушку, повязанную платком, Сергей бросил вещи на траву и кинулся к ней, обнял.

— Здравствуй, бабушка! Здравствуй, родная! Вот и я приехал.

— Здравствуй, голубчик Сереженька, — кулачком вытирая слезы, заговорила Меланья Авдеевна. — Заждались, заждались тебя, голубчик. Уж и свидеться не чаяла. Больно плоха стала. Ведь девяносто нонче.

— Ничего, бабушка. Ты еще поживешь. Еще дождешься, когда я механиком стану.

— Ох и не знаю, соколик, — вздохнула Меланья. — Чего задержался-то?

— На пристани работал. Надо было на дорогу сколотить.

Меланья облизала сухие, сморщенные губы, сказала строго:

— В горницу, девоньки! В горницу пожитки-то несите. Да похлопочите о самоваре. Экая радость у нас! Айда, Сереженька, голубчик, помоги мне. На ступеньках-то. Видать, совсем плоха стала.

— Пойдем, бабушка. Не беспокойся, — взял ее под руку Сергей.

Вместе вошли в дом. Уселись в чисто прибранной горнице, с хорошо выскобленным полом.

На Сергея сразу пахнуло уютом родного крова. Тяжелые стулья, столик у окна под кружевной, домашней вязки, скатертью напомнили детство.

Вот за этим столом мать шила на старенькой, дребезжащей машинке... С вечера, чтобы не жечь лампу и не попадаться отцу на глаза, Сережа с сестренками забирался на полати. Шепотом рассказывали сказки. А когда приходил подгулявший отец — замирали. Лежали не дыша. Мать, уложив отца, частенько засиживалась за шитьем до петухов, и они засыпали под монотонное постукивание машинки.

Сейчас, взглянув на этот столик, Сергей вспомнил, как однажды в клубах морозного пара ввалился пьяный отец и, схватив машинку, исчез. Его искали всей семьей — и не нашли. Потом прошел слух, что уехал в Сибирь...

Без машинки стало совсем плохо. Мать ходила по купеческим домам: стирала, мыла полы и, простудившись, слегла. Открылась скоротечная чахотка...

Вспомнилось, как зимой, в стужу, несли ее на кладбище. Как он, семилетний мальчишка, в ветхом полушубке, в старой отцовской шапке и в чьих-то больших валенках шел за гробом за руку с десятилетней сестренкой Аней. Лизе было всего четыре года — ее оставили дома.

Сергей на мгновение зажмурил глаза и явственно услышал, как стучали мерзлые комья земли о крышку гроба. Он вздрогнул и встряхнулся, желая отогнать горькие воспоминания.

— Ты чего молчишь, Сережа? Аль не рад? — спросила Меланья.

— Я рад! Очень рад, бабушка. Просто вспомнил, как мама шила за этим столом.

— Ах ты, касатик! Матушку вспомнил. Царствие небесное... Святым человеком была...

Анна, румяная, стройная, вошла с пыхтящим самоваром. Сергей бросился навстречу, подхватил самовар, поставил на стол. И, словно очнувшись от забытья, быстро развязал корзинку, достал бабушке полушалок, сестрам — цветистые бусы.

— Ой, Сереженька, голубчик, да зачем же это? Ведь мне скоро в гроб ложиться. Небось голодал, чтобы купить.

— Нет, нет, бабушка, я работал на пристани. Еще денег привез.

— Ну, коли так — спасибо! Иди, я поцелую тебя.

Сестры подбежали к зеркалу, надели бусы и, сияющие радостью, подлетели к брату:

— Спасибо, Сережа!

— Спасибо, милый!

Сели пить чай. Начались расспросы, рассказы про свое житье-бытье. О том, как Анна стала учительствовать... Сергей, опять спохватившись, подбежал к корзинке, достал связку баранок, два калача, завернутые в синюю бумагу, и банку казанской халвы.

— Халва, бабушка, для тебя. Угощайся!

— Спасибо, Сережа, попробую. Мне калачика отломи маненько. Баранки-то сестричкам, у них зубы молодые.

Опять заговорили о прошлом.

Бабушка, держа блюдечко на скрюченных пальцах левой руки, взяла ложечкой рассыпчатую халву, попробовала, причмокнула.

— Ну что, бабушка? — спросил наблюдавший за ней Сергей.

— Хо-ро-ша! Аж во рту тает... Спасибо, внучек. Угодил. Уж и не помню, когда с халвой-то чаевничала... Ведь как Катерина померла, уж десять лет минуло...

— Да, десять лет, — вздохнул Сережа. — Я помню, как меня в тот год в приют провожали.

— И не вспоминай, касатик. Я все глаза выплакала. А уж ты-то, ты-то небось настрадался, намаялся там. Не приведи бог.

— Первое время, правда, было тяжеловато. И почему-то мне больше всего было жалко Саньку Самарцева, — сказал Сергей раздумчиво.

— Да чего его жалеть-то? — изумленно взглянула Меланья. — Он небось дома с матерью остался.

— Знаю. А все же было жалко. Дружили мы с ним. И когда в приходском встретились снова, я прямо запрыгал от радости. Не слышно о нем? Приехал ли?

— Здесь он, твой Санька. Куда ему деться? Уж не раз наведывался.

— Интересный стал! — потупившись, сказала Лиза. — Прямо настоящий кавалер.

— Ну какой он кавалер? — со снисходительной улыбкой возразила Аня. — Еще в реальном учится в Вятке.

— А какой высокий, стройный. И волосы русые, — не унималась младшая.

— Уж тебе, Лизонька, не приглянулся ли он? — с усмешкой спросила бабушка.

— Так и приглянулся. Уж слова нельзя сказать, — с обидой ответила Лиза, и на ее округлом личике сквозь загар выступил румянец.

— А я соскучился по Саньке, будто он брат родной, — сказал Сергей, — давно не виделись...

— Придет твой Санька. Только прослышит и прибежит, — недовольно прошамкала бабушка. — Слышь, кто-то хлопнул калиткой! Уж не он ли?

Лиза навострила уши, вскочила:

— Он, он, бабушка! Шаги такие быстрые. Это он!

Скрипнула дверь, и, перелетев через прихожую, в дверях горницы застыл статный юноша в серой тужурке с серебряными пуговицами. Его серые глаза блестели задорно, светлые волосы были сбиты в чуб.

— Сережа! Друг! Наконец-то! — закричал он и бросился навстречу сияющему Сергею...

Большой приземистый дом на Полстоваловской ссыльные прозвали «Ноевым ковчегом». Дом этот снимали у купчихи Зубаревой.

Обыватели относились к нему по-разному. Одни боялись крамольников и обходили этот дом, другие, напротив, проявляли любопытство: проходя мимо, заглядывали в окна, даже останавливались и слушали, как там играли на скрипке или пели незнакомые песни. Заходили в «ковчег» немногие: врачи, учителя из гимназии, адвокаты.

Когда Самарцевы на деньги, одолженные дядей, купили собственный дом, половину его сразу же сдали семье ссыльных — Вере Юрьевне и Петру Петровичу Маслоковцам. Это были добрые люди, очень любившие детей, и Санька с Сережкой, убегавшие из приюта, часто пропадали у них.

К Маслоковцам заглядывали и друзья-ссыльные.

Как-то в воскресенье, когда Сережке не нужно было спешить в приют, он и Санька сидели у Маслоковцев, рассматривая журналы «Нивы», переплетенные в толстый том.

— А что, Петра Петровича нет? — басом спросили от двери.

Ребята приподняли головы и увидели в дверях человека огромного роста.

— Он во дворе...

— Хорошо, я буду подождать. — Великан уселся на диван. — Вы картинки рассматриваете есть?

— Да...

— А хотите я даю вам читать хорошую книгу?

Голубые глаза великана глядели добродушно, губы слегка улыбались.

— Вы не очень бойтесь меня, ребята. Я есть друг Петра Петровича. Давайте знакомиться! — Он протянул огромную ладонь, в которой утонула рука Сережи, и назвался Францем Яновичем Спруде.

— Фамилия у меня трудная есть. Латышская. Но вам не так надо ее знать. Зовите меня дядя Франц.

— Хорошо, дядя Франц, — осмелев, сказал Сережа. — А книга у вас дома?

— Нет, книга есть в шалаше на огородах, у речки Шинерка.

— Мы знаем ваш шалаш, — обрадовался Саня, вспомнив, что видел этого великана на речке — он носил ведрами воду.

— Вот и прекрасно есть! Приходите ко мне в шалаш, книга будет вас ждать...

Проснулся Сергей рано, но дверь в дом уже была распахнута — бабушка хлопотала на кухне. Взяв полотенце и ведра, Сергей отправился на Шиперку. Когда вернулся, самовар стоял на столе — его ждали.

Похлебав толокна с молоком и выпив чаю вместе со всеми, Сергей нашел одежную щетку и, выйдя на крыльцо, стал чистить тужурку и брюки.

— Ты чего это начищаешься, Сереженька? — спросила бабушка. — Али на свиданье идешь?

— В приют собираюсь. Деньги-то на дорогу прислали благотворители... До совершеннолетия еще за ними буду числиться.

— Сходи, сходи, голубчик. Нельзя. Могут обидеться и отказать в помощи... И Юлию Константиновну навестить надо. Намедни видела ее на базаре. Спрашивала, не приехал ли ты... Боюсь, как бы тебе не велели жить в приюте. Уж ты попросись домой. Перебьемся как-нибудь.

— Спасибо, бабушка, попрошусь. — Сергей достал из кармана кошелек и подал Меланье: — Вот, возьми, бабушка, тут все мои деньги. И те, что на дорогу прислали, и те, что от заработанных остались.

— Батюшки, да как же все-то? Ведь тебе понадобятся?

— На дорогу я оставил, а эти возьми.

— Да хоть полтинничек оставь себе, мало ли что?

— Ладно, полтинник возьму, а остальные трать на еду, — согласился Сергей.

Завернув в платок поданные бабушкой пять гривенников, Сергей одернул тужурку.

— Ну, бабушка, я пойду.

У ворот догнала его выскочившая из дома Лиза:

— Сережа, а что Вере-то сказать?

— Скажи, что вечером приду. Обязательно.

— А вдруг тебя из приюта-то не отпустят?

— Что я, маленький, что ли? — обиделся Сергей. — В дверь не пустят — выпрыгну в окно. Пусть ждет...

Лампа мигала от резких порывов ветра, прорывавшегося в вырез под дверью амбара. Ливень дробно бил по крыше, со свистом ударял в стены. Гром громыхал все ближе и ближе, отсветы молний то и дело вспыхивали на дальней стене.

— Ну и льет сегодня... аж жутко! — вздохнул Саня, зябко ежась у стола.

— А по-моему, хорошо! — задорно воскликнул Сергей. — Самая подходящая погода для конспираторов. Давай еще раз перечитаю тебе подчеркнутые места.

— Хватит, я устал, Серега. Это, брат, не для нас...

— Вот чудак! Ведь говорили же нам, что передовая в «Искре» написана Лениным. Он ставит вопрос о политической агитации, о подготовке... Да вот, слушай, я еще раз прочитаю этот абзац... Он ставит задачу подготовить, — Сергей повысил голос, — «искусных организаторов, наиболее талантливых политических вождей партии, способных в нужную минуту дать лозунг к решительному бою и руководить им».

— Ну, Серега, я тебя не понимаю. Неужели ты считаешь, что мы должны себя готовить в политические вожди? Ведь смешно!

— А почему? Ты же сам говорил, что Степан Халтурин учился в ремесленном, потом был рабочим, а стал организатором и вождем рабочей партии.

— Я в этих делах не смыслю, Серега... Вот если бы выпустить листовку, взбудоражить народ, как делали студенты, — другое дело!

— Не испугался бы?

— Я-то? — с обидой спросил Саня.

В этот миг сверкнула молния, раскат грома потряс амбар, а ворвавшийся в щель ветер задул лампу.

Когда Сергей чиркнул спичкой, Саня сидел за столом, как прежде, только лицо его было бледно и губы слегка дрожали.

Сергей, обернув пальцы платком, снял стекло и засветил лампу. Казалось, что гром его не испугал, а лишь распалил. Глаза загорелись, на щеках выступил румянец.

— Так ты говоришь — листовку? — спросил он, как бы не замечая испуга товарища.

— Ага! Листовку... Я думаю, мы бы могли, Серега.

— Черт возьми! — радостно воскликнул Сергей. — Мне по душе твоя затея, Саня. А что напишем в листовке?

— Напишем правду! Ссыльные помогут.

— Верно, помогут... Но ведь ее надо как-то размножить, отпечатать?

— Давай завтра отнесем газету и поговорим с ними. Может, у них есть свои люди в типографии.

— Идет! Договорились! Давай твою лапу, Сашок, и чур — не отступать!

— Не отступать! — прошептал Саня и крепко ударил по руке Сергея.

Газета тут же была спрятана в щель в бревне, и Саня отпер и распахнул дверь.

Дождь лил, и погромыхивало, но черная туча с огненными росчерками молний ушла далеко.

Оба встали в дверях и долго смотрели на удаляющуюся грозу, вдыхая свежий, бодрящий воздух.

— Как хорошо дышится после грозы! — воскликнул Саня.

— Да, отлично, дружище. Эх, если бы над Россией пронеслась могучая гроза. Такая, чтоб потрясла старый мир. Вот было бы здорово!..

Как стемнело, друзья пробрались задами в баню, крепко заперли дверь, извлекли из подпола противень и ламповое стекло с застывшей массой.

Гектографическая масса застыла ровно и глянцевито блестела. Сергей попробовал пальцами и, довольный, приподнял руку. Масса пружинила, как резиновая.

— Ну, что, Сергей?

— По-моему, хорошо получилось. Давай посмотрим валик.

— Его же не вытащить из стекла.

— Ничего, справимся... — Сергей завернул стекло в газету, тихонько побил по нему ручкой молотка; развернул, обобрал осколки и подал Сане валик:

— Гляди каков!

Саня помял упругую массу, радостно улыбнулся.

— Будто гуттаперчевый!

Сергей прочистил проволокой отверстие в каркасе, вставил вместо стержня стальную спицу для вязанья, покатал по полку.

— Смотри, Сашок, а ведь здорово!

— Да, хорошо! — одобрил Саня.

Осталось сделать на стержень ручки — и катай, печатай!

— Ну-ка, дай еще посмотрю!

Саня еще раз осмотрел, ощупал валик, причмокнул довольно языком.

— Ну, когда же за настоящее дело, Серега?

— Надо еще изготовить густые анилиновые чернила и достать бумагу.

— Бумагу я припас. Она спрятана в амбаре. Могу сходить.

— Торопиться не надо. Завтра я смастерю стержень и ручки для валика, а ты принесешь бумагу. Вместе приготовим чернила и сделаем пробу.

— Хорошо, договорились. А сейчас пойдем в амбар, доктор мне дал интересную книгу...

Подходя к Казани, пароход раскатисто загудел. Сергей, спавший на палубе, где были сложены дрова, вскочил и, увидев в утренней дымке знакомые очертания большого города, стал собирать пожитки...

Два года назад он так же вот подъезжал к Казани. Тогда, хотя и побаивался незнакомого города, все же был спокоен: знал, что ему не придется жить на улице. Вез с собой рекомендательное письмо председателя совета благотворительного общества Польнера к его свояченице — Людмиле Густавовне Сундстрем.

Людмила Густавовна, обрусевшая шведка, когда-то жила в Уржуме, а потом перебралась в Казань и поселилась с племянниками, приехавшими учиться. Здесь открыла небольшой пансион для уржумцев.

Людмила Густавовна, высокая, строгая дама, в пенсне со шнурочком, прочтя письмо Польнера, взглянула на Сергея милостиво.

— Хорошо. Очень хорошо, что вы приехали учиться. Но у меня обе комнаты, к сожалению, заняты. В одной живут молодые люди, в другой — барышни-гимназистки. Я вас помещу, если вы согласитесь, на кухне. Вот, пойдемте посмотрим.

Кухня оказалась просторной и чистой.

— Вот здесь поставим для вас кровать и столик. Будет очень прекрасно.

Сергею ничего не оставалось, как согласиться.

В пансионе жили дети состоятельных родителей, а Сергей находился на положении бедного приживальца. У него сложились добрые отношения лишь с сыном уржумского врача Владиславом Спасским, учившимся в последнем классе гимназии. По вечерам, после ужина, Владислав приходил на кухню к Сергею, и они подолгу разговаривали или читали вслух.

Эта дружба немного скрашивала Сергею пребывание у Сундстрем, но все же день ото дня становилось труднее. Угнетало и унижало бесправное положение, пренебрежительные взгляды тех, кто жил в комнатах. Даже в питании его всегда ущемляли — давали лишь то, что оставалось от обеда «господ».

Зимой прошлого года Сергей не выдержал и перешел жить к товарищам по училищу, в небольшую каморку, где с трудом разместились три кровати и стол.

Товарищи были бедные и перебивались, как и он, на жалкую стипендию. Зато жили независимо и чувствовали себя господами.

Летом, после практики, все трое разъехались, сказав хозяйке, что осенью соберутся снова.

И сейчас Сергей не знал, приехали ли друзья, не сдала ли хозяйка комнату другим. Не придется ли первое время ютиться где-нибудь на пристани или на вокзале...

Но вот пароход подвалил к пристани. Пассажиры шумным потоком хлынули к трапу. Многих встречали радостно, с цветами. Кто-то весело играл на гармошке.

Сергей взвалил на плечо корзинку с книгами и домашней стряпней, узел с шинелью и побрел на Рыборядскую, на старую квартиру...

Дверь в кухню оказалась открытой: от плиты тянуло запахом подгоревшего молока. Сергей вошел, постоял немного, прислушиваясь. Было тихо. «Наверное, сдала комнату другим. Наши в это время уже бегали за водой...»

Он подошел к комнате, тихонько постучал. Никто не отозвался. Он приоткрыл дверь и, увидев беззаботно спавших Асеева и Яковлева, распахнул ее, сбросил вещи на пол и радостно закричал:

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало!..

В углу приподнял косматую узколицую голову Асеев:

— А, чертушка! Прикатил. Здорово! Что же ты тут декламируешь?

— Фета! Был такой знаменитый поэт Фет.

— Как это так солнце встало? Оно же не человек и не собака. Солнце всходит и заходит, а чтобы вставало — я не слыхал...

— Эй, Асеев! Какого черта басишь? — послышался недовольный голос. — Дай поспать.

— Вставай, сонная тетеря, Костриков приехал!

Яковлев сел на кровати, протер глаза.

— Вижу! С приездом, Костриков! О чем это вы спорите?

— О стихах и о солнце.

— Нечего спорить. Пушкин правильно написал:

Да здравствует солнце, Да скроется тьма!

Асеев и Костриков расхохотались и протянули друг другу руки.

— Поднимайтесь, ребята, и ставьте самовар! — задорно воскликнул Сергей. — У меня пирожки, ватрушки и мед.

— Ура! — закричал Яковлев и вскочил первым, почесывая свой курносый нос. — Значит, празднуем сегодня!

— А я побаивался, ребята, — признался Сергей, присев к столу, — думал, нашу комнату сдали другим.

— Все в порядке, Костриков! С хозяйкой договорились. Развязывай свою корзину и выкладывай яства, — сказал Асеев, натягивая штаны. — А ты, Яковлев, иди мыться и тащи самовар.

— Ладно, не покрикивай, Асеев. Я сам знаю, — недовольно отозвался Яковлев, однако быстро оделся и вышел в кухню...

Все трое были однокурсники и давно присматривались друг к другу. Зимой как-то сошлись в столовой и сговорились жить вместе. Быстро привыкли и подружились, хотя характеры у них оказались далеко не схожие. Яковлев был ленив, медлителен, любил поспать. Асеев, наоборот, непоседа, любил задираться и покрикивать. Костриков — спокойный, добродушный, в приюте привыкший к товариществу, легко погашал вспышки, умел примирять спорщиков.

Особенно сдружило всех троих вечернее чтение романа Чернышевского «Что делать?». Рассказ «о новых людях» как-то облагораживал, увлекал, звал к новой жизни. Каждому хотелось быть лучше, походить на Рахметова. Друзья даже договорились называть друг друга по фамилии, как герои романа Лопухов, Кирсанов, Рахметов. Эта грубоватая простота нравилась им.

И другие питомцы технического училища, подражая им, стали тоже называть друг друга по фамилии, словно забыв имена. Им казалось, что так они выглядят совсем взрослыми, самостоятельными.

Пока Яковлев был в кухне, Сергей развязал узел, повесил шинель и фуражку, разложил мелкие вещи в тумбочке.

— Ну вот и чай готов! — крикнул, входя с самоваром, мешковатый, неторопливый Яковлев. — Где, Костриков, твое угощение?

— Сейчас, сейчас! — заторопился Сергей и мигом поставил на стол горшочки с медом и маслом, выложил пирожки и ватрушки.

Друзья сели завтракать.

2

В конце девятьсот третьего года Казань жила тревожно. В городе то там, то тут появлялись листовки, призывавшие к сплочению рабочих, к революционной борьбе. На заводах вспыхивали стачки и забастовки.

Еще в пансионе Спасский познакомил Сергея со своими товарищами из университета, настроенными весьма революционно. Тогда Сергею не удалось поближе сойтись с этими студентами: они редко бывали у Спасского. Но Сергей их хорошо запомнил.

И вот однажды, возвращаясь из училища, он встретился с одним из них. Тот первый окликнул Сергея:

— Послушайте, вы, кажется, товарищ Спасского?

— Да. И вас хорошо помню.

— А что, Владислав еще не приехал из Уржума?

— Не знаю. Я не видел его там.

— Вот так штука... Куда же он делся? Наши все собрались, а его нет... А вы как живете?

— По-прежнему...

— Владислав говорил, что вы много читаете и любите передовую литературу.

— Люблю, но где взять?

— А что бы вы хотели? Мне можно говорить откровенно.

Сергей немного подумал и сразу огорошил:

— Я бы хотел почитать про Степана Халтурина.

— Ого! Неплохо для начала, — одобрительно усмехнулся студент. — Нет, про Халтурина пока предложить не могу. Но может быть, со временем достану. Вы вот что... кажется, Сергей?

— Да, Сергей.

— Вы приходите, Сергей, завтра днем, можно с товарищами, к университету. Будет большая демонстрация в память студента Симонова, замученного в тюрьме. Придете?

— Постараюсь.

— Вот и отлично! Может, я что-нибудь для вас приготовлю.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

3

К демонстрантам Сергей с друзьями присоединился в тот момент, когда шествие остановили полицейские и казаки. Студентам пришлось отступить...

Вернулись домой проходными дворами.

В виде протеста за разгон демонстрации друзья сговорились восьмого ноября объявить «негласную забастовку» — не писать письменную работу по закону божьему.

Их призвали отвечать устно. Но они решительно отказались, сказав, что не готовы. Об этом инциденте тут же было доложено начальству.

Но Костриков, Асеев и Яковлев, презрев опасность, отправились в театр, где давался благотворительный концерт в пользу студентов. Знали, что там должны были исполняться революционные стихи и песни.

Они благополучно пробрались на галерку, но в антракте спустились вниз и наткнулись прямо на инспектора Широкова. Тот был с дамой. Ответив на приветствие ребят, он прошел мимо, не выразив недовольства, но, увидев в буфетной надзирателя Маркова, отвел его в сторону:

— Как попали сюда эти смутьяны Асеев, Костриков и Яковлев?

— Они наказаны. Им не было разрешено...

— Немедленно отправить домой!

— Слушаюсь. Будет исполнено, — прошептал угодливо надзиратель и бросился на галерку.

Друзья, не досмотрев концерта, ругая Широкова, вернулись домой...

Утром, только все трое разделись в шинельной, их провели к инспектору.

— Мальчишки! Смутьяны! Обманщики! — закричал Широков. — Позорите училище, показываете дурной пример. В карцер! Немедленно в карцер!

Друзей отвели в подвал и заперли в каменном каземате с крохотным решетчатым окном. Распространился слух, что готовится приказ об исключении их из училища. Ребята заволновались, собрались в коридоре, побежали на второй этаж, но ни директора, ни инспектора не оказалось.

Кто-то подал мысль идти к директору на квартиру. И вот все, и старшие и младшие, высыпали на улицу, шумной толпой двинулись к розовому особняку.

— Затянем «Марсельезу», господа!

— Нет, нет, не то... Споем ему «Вечную память».

— Правильно! Запевайте! — И все дружно затянули заупокойную.

Директор забился в дальнюю комнату. А когда «бунтовщики» разошлись, отправился к городскому начальству...

В обед в карцер принесли кувшин с водой и по куску черного хлеба. Окованная железом дверь захлопнулась.

— Да, дела, — вздохнул Яковлев, — ежели вышвырнут из училища, придется плохо. Без аттестата никуда не возьмут.

— Ничего, с голоду не умрем, — усмехнулся Асеев. — Где-нибудь пристроимся.

Сергей ходил по камере, думал. Ему вдруг представилось, что их исключили и он, среди зимы, вернулся в родной город.

«Нет, к черту! Если выгонят, в Уржум не поеду. Бабушка умрет со стыда. А сестры? А Юлия Константиновна?.. А Вера? Нет, надо как-то улаживать дело...»

Когда стемнело, в окно кто-то бросил записку. Развернули, прочли шепотом:

«Не унывайте, хлопцы. Мы — за вас! Всем училищем ходили к директору. Возле дома пропели «Вечную память». Исключения не допустим...»

Друзья, взглянув друг на друга, заулыбались. Как-то вдруг отлегло от сердца.

4

На другой день в карцер явился надзиратель Марков, маленький, подслеповатый, в вылинявшем мундиришке.

— Собирайтесь! Пойдете к директору!

— А что, нас собираются исключать? — спросил Яковлев.

— Не знаю-с... Заварили вы кашу, господа, сам полицмейстер приехал.

Проштрафившихся привели в зал, набитый учениками, поставили перед зеленым столом, где сидели директор Грузов, полицмейстер, попечитель, священник и учителя.

В зале, пока назидательно говорили священник и полицмейстер, царила тревожная тишина. Каждую минуту можно было ждать взрыва негодования. Это чувствовало и начальство. Директор, пошептавшись с полицмейстером, поднялся:

— Господа, во вверенном мне училище произошел весьма неприятный, позорящий нас случай. Да-с. Но, полагаю, что эта выходка случайная. Будем ее считать легкомыслием и мальчишеством. На первый раз простим. Асеев, Костриков и Яковлев исключены не будут. Все, господа, идите заниматься...

5

Наступил 1904 год. Сергей надеялся, что этот год будет счастливым: он должен был закончить училище. Но новый год начался для него драматически. Его вызвал директор, степенный, тучный господин в новом мундире, и, играя пенсне, объявил:

— Я пригласил вас, чтобы предуведомить о весьма огорчившем меня письме. Уржумские благотворители ответили отказом впредь платить за ваше обучение и высылать стипендию.

— Как? Почему? — недоумевая, спросил Сергей.

— Пишут, что у них нет больше средств. Вот, взгляните.

Сергей прочел письмо и, побледнев, положил его на стол.

— Ведь совсем немного осталось...

— Да-с, и тем не менее...

— Что же делать, господин директор? Я буду исключен за неуплату?

Глаза Кострикова, всегда веселые, жизнерадостные, вдруг потухли, брови сдвинулись.

Директор перестал играть пенсне, ему стало жаль Кострикова.

— Вы вели себя недостойно. Ну да я вас простил... Извольте подать прошение на мое имя — от оплаты освободим и на первое время окажем вспомоществование. А уж дальше старайтесь что-нибудь придумать...

Оправившись от потрясения, Сергей стал подыскивать случайные приработки, не гнушаясь никакой работой. Как-то он целое воскресенье колол дрова у вдовы-купчихи. Та, узнав, что он учится в техническом, расчувствовалась и отвалила целковый. Сергей накупил баранок, пряников, конфет, колбасы, ситного с изюмом и вечером явился домой сияющий.

— Вот, друзья, глядите! Сегодня мы гуляем!

Но ни Яковлев, всегда испытывавший голод, ни Асеев, любивший вкусно поесть, не выразили восторга. Оба сидели, опустив головы.

— Вы что, ребята? Умер, что ли, кто-нибудь? — с тревогой спросил Сергей.

— Умер, и не один... — угрюмо пробасил Яковлев, — а скоро начнут умирать тысячами — Япония начала войну.

6

«Выжить, вытянуть, закончить училище во что бы то ни стало! Закончить, а уж тогда будет видно, что делать...» — так размышлял Сергей и всю зиму и весну упорно занимался да еще выкраивал время, чтобы зарабатывать на хлеб.

Экзамены прошли успешно. Он был отмечен наградой первой степени и получил новенькую готовальню.

На другой же день Сергей распрощался с друзьями и выехал в Уржум.

Уржум был таким же. Казалось, за год ничего не изменилось. Но война, грохотавшая далеко-далеко, на самом краю империи, ощущалась и здесь.

Рекрутские наборы, проводы новобранцев с надсадными пьяными песнями и воплями матерей и жен надрывали душу. Молодежь жила в тревоге за завтрашний день.

Известия с полей войны приходили неутешительные. И хотя в церквах истово молили бога о даровании победы, в победу никто не верил...

Сергей по-прежнему дружил с Саней, который к этому времени уже окончил реальное училище в Вятке.

Как-то он упросил Саню сходить к ссыльным. Пошли. Говорили о войне, о жизни. Мавромати горячо говорил, что в России назревает революционная ситуация.

Потом все вместе гуляли в лесу, даже сфотографировались...

Сергею предстояло решить, как быть дальше: устраиваться на работу в Уржуме или ехать в большой город. Этот вопрос обсуждался почти ежедневно с сестрами и бабушкой и неизбежно возникал, когда они с Саней уходили на Уржумку.

Сергею было больно, когда Саня заводил разговор об институте, сам он не мог пойти в институт. Туда не принимали с аттестатом Казанского промышленного. Оно считалось низшим учебным заведением.

Проходили дни и недели. Сергей тосковал без Веры, которую крестная сразу же после окончания гимназии увезла куда-то на богомолье.

Как-то ранним утром Сергей с Саней поехали на лодке на рыбалку вверх по Уржумке. Погода стояла тихая, туманная. Клев был хороший. С большим уловом, довольные, веселые, друзья возвращались домой.

По берегу в сторону города шагал долговязый парень в соломенной шляпе, с удочками и ведерком.

— Это же мой знакомый, — сказал Саня и закричал: — Иван! Иван, подожди!

Парень остановился, приветливо замахал рукой. Когда подъехали, прыгнул к ним в лодку, представился Сергею:

— Иван Никонов, студент Томского технологического.

Сергей назвал себя, пожал протянутую руку.

— Вижу, тоже из технического? — спросил Никонов, указав глазами на черную форменную фуражку Сергея с серебряными молоточками на околыше.

— Только закончил Казанское промышленное.

— Значит, коллеги! — улыбнулся Никонов и снял шляпу. Лицо его с русыми усиками и смеющимися глазами казалось добродушным, простым.

— Может, пойдете учиться к нам, в технологический? — спросил он.

— Был бы рад, да наше училище не дает права поступления в институт.

— Велика беда! У нас при институте есть общеобразовательные курсы, они дают аттестат зрелости. Окончившие курсы сразу поступают в институт.

— Правда?! — воскликнул Сергей и так рванулся к Никонову, что чуть не выпал из лодки.

— Да! И это, кажется, единственные в России курсы при институте. Едемте со мной! А? Я вас познакомлю с друзьями. Поможем подготовиться.

— С радостью бы, но, право, не верится... А вы когда едете?

— Я-то скоро. У меня практика. А вы приезжайте в августе. Я вам дам адрес. Приводите с Саней как-нибудь ко мне, и обо всем договоримся...

7

Побывав у Никонова, расспросив о Томске, о технологическом, об институтской молодежи, Сергей принял твердое решение и утром за чаем объявил:

— А знаете, бабушка и дорогие сестрички, я решил стать инженером.

— Как? — всплеснула руками Меланья Авдеевна. — Опять уедешь?

— Да, но теперь не в Казань, а в Томск. Там поступлю на курсы, а потом — в институт.

— Ох, горе-горюшко! — вздохнула старушка и заплакала. — А я-то ждала, я-то надеялась, что будет у меня помощник. Что поживу напоследок спокойно.

— Да о чем ты, бабушка? — обняла ее Аня. — Радоваться надо, что Сергей дальше учиться пойдет. Ведь инженером, может, станет!

— Верно, бабушка, — подсела к ней с другого бока Лиза. — Ведь только богатые в инженеры-то выходят.

— Нет, внученьки, не дожить мне до этого. А тут бы я ишо на него поглядела...

— Что ты, бабушка, ревешь? — подошел к ней Сергей. — Я каждое лето приезжать буду. Неужели не хочешь, чтобы я инженером стал?

— Как не хотеть, Сереженька. Об этаком ни я, ни Катерина-покойница и подумать не смели. Шутка ли? Это все равно что до генерала дослужиться.

— Вот видишь, а сама плачешь...

— Да отпускать-то жалко. Вот я и реву. А душой-то согласна, радешенька.

Стукнула калитка. Лиза взглянула в окно.

— Ой, батюшки! — и выскочила из комнаты.

— Чево это она? — спросила бабушка, отирая слезы. — Кого увидела?

В этот миг отворилась дверь, вбежала Лиза и сразу к Сергею:

— Сережа, беги за ворота, там Вера ждет...

8

— Веруша! Наконец-то! — обрадованно крикнул Сергей, подбегая и пожимая ей руки. — А я думал, ты в этой пустоши замолишься до осени.

— Я не хотела, Сережа, да крестную разве переспоришь...

— Все же вырвалась, спасибо! Я очень рад. — Сергей усадил ее на скамейку, сел рядом и, взглянув в вспыхивающие голубыми искрами глаза, улыбнулся:

— А ты все такая же, Веруша!

Улыбка у него была открытая, радостная, обаятельная, белые, ровные зубы сверкали, глаза ласково светились. От улыбки рябинки на лице пропадали, оно преображалось.

«Любит», — подумала Вера и тоже улыбнулась в ответ.

— И ты такой же, Сережа. Только усы...

— Я их сбрею, если не нравятся.

— Нет, ничего... Я привыкну... Поздравляю тебя, Сережа, с успешным окончанием училища!

— Спасибо! И тебя, Веруша, от души!

Они снова пожали друг другу руки.

— Лиза сказала, что ты собираешься в Томск?

— Да, Веруша. Думаю учиться на инженера.

— Ой как хорошо, Сережа. Я так рада!.. А мне предложили место учительницы в деревне. Буду тебе писать.

— Значит, не сердишься, что я опять уезжаю?

— Нет, Сережа. Разве можно. Я буду ждать...

Ласковые августовские дни летели стремительно. Сергей большую часть времени проводил с сестрами, с Верой и Саней. Ездили опять к «Камням», гуляли по окрестным лугам и лесам.

Но еще не кончилось время каникул, как Сергей засобирался в дальнюю дорогу. Надо было в Томск приехать до начала занятий. На простой крестьянской телеге, куда возница набросал свежей травы, Сергея увозили в Цепочкино.

Проводить вышли сестры, бабушка, соседи. Пришли Вера и Саня с братом. Сергей со всеми попрощался за руку, поцеловал бабушку и сестер, прыгнул в телегу, уселся, свесив ноги. К нему кинулась бабушка, перекрестила:

— Прощай, Сереженька! Должно, больше не увижу тебя. Прощай, родимый! Да хранит тебя бог.

Возница взмахнул кнутом, и телега, громыхая по засохшей земле, медленно покатилась...

Поезд двигался медленно. Стояли на станциях, на полустанках, на разъездах — пропускали вперед поезда с войсками.

На этих вынужденных и длинных стоянках уставшие, утомленные пассажиры высыпали из вагонов, дивились:

— Лес-то, батюшки-светы! Ни конца ни краю не видать...

Кострикова, родившегося и выросшего в лесном краю, и то удивляла необозримая тайга.

«Вот она, Сибирь-матушка. Хоть обкричись — никто не отзовется... У нас деревня от деревни рукой подать! А тут за сутки не доберешься. Глушь, каторжные места...»

Дождавшись пронзительного паровозного свистка, все бросились в вагоны и опять в путь. Опять степи да тайга. Тайга без конца и края...

Когда выезжал из Уржума, все вокруг было зелено, стояла теплынь. А как добрались до Уральских гор, подуло холодным ветром, ударил дождь с градом, — пришлось доставать шинель.

Перевалили горы. Потянулись побуревшие поля и озера, тронутые ночными заморозками, перелески. И чем дальше в Сибирь, тем больше золота и киновари в листве деревьев, тем холоднее зори и ярче звезды в ночном небе.

— Вроде бы не на много севернее поднялись, а уж осенью повеяло, — сказал Сергей соседу, — а может, давно едем. От этого?

— Нет, мил человек, не от этого. А стало быть, Сибирь себя начинает показывать. Вон, мол, я какова! Любуйтесь...

Сергей посмотрел, задумался: «Да, суровый край. Людей сюда по этапу гонят, а я вот сам еду. Как-то она меня встретит?..»

В Томск поезд пришел, когда начинало смеркаться. Было прохладно, дул ветер, погонял хмурые тучи.

Сергей надел шинель, надвинул фуражку и, перекинув на ремне через плечо старенькую корзинку, пешком отправился в город отыскивать Кондратьевскую улицу, где квартировал Иван Никонов.

Вначале тянулись маленькие рубленые домики, как в Уржуме, и дорога была разбитая, в колеях и колдобинах, с лужами мутной воды. Потом стали попадаться дома побольше, пошли и каменные в два-три этажа. Улицы, вымощенные булыжником. По бокам хвойные деревья, березы и тополя, почти не тронутые красками осени.

«Ишь, должно, дома их защищают от ветра», — подумал Сергей и остановил прохожего, одетого по-городскому:

— Не скажете ли, где Кондратьевская?

— А вот, видите сад? Как его пройдете, поворотите налево. Там спросите.

Сергей поблагодарил, пошел через сад и скоро отыскал нужную улицу и двухэтажный бревенчатый дом, где в окнах горел свет. Наугад постучался в бурую дверь. Потом увидел ручку звонка и дернул два раза. Сверху спросили:

— Кто там?

— Не у вас квартирует Никонов, студент?

— У нас, у нас, пожалуйста! Сейчас открою.

— Я сам! Это ко мне товарищ! — послышался четкий голос, и Никонов распахнул дверь.

— Костриков! Я так и подумал. Здравствуй, друг! С приездом! Поднимайся наверх, как раз к чаю...

Ох, Сергей Мироныч, батюшка, да где же это вы две ночи-то пропадали? — спросила хозяйка не то с упреком, не то с тревогой, поднимаясь от ведра и опуская подоткнутые под пояс юбки.

— Извините, Матрена Степановна, никак не мог предупредить. У товарища по курсам был, вместе готовили уроки.

— Стало быть, ничего не случилось... А уж мы-то тут беспокоились и не знали, чего подумать.

— Все хорошо, Матрена Степановна, — весело продолжал Сергей. — Меня взяли на службу.

— Слава те господи! Куда же?

— В городскую управу чертежником.

— В самую управу?

— Да, в управу.

Матрена Степановна бойко смахнула тряпкой пыль со стула.

— Да вы садитесь, Сергей Мироныч. Чай, ведь давно не емши. Я сейчас обед соберу. Давно вас поджидаю, — засуетилась хозяйка, вытирая фартуком мокрые руки, — экое дело, а? В управу взяли...

— Взять-то взяли, а жалованье еще когда заплатят... — вздохнул Сергей. — Да и из дому что-то не шлют. А уж вам пора платить.

— Что вы, Сергей Мироныч. Да разве я прошу. Обойдемся как-нибудь. И думать об этом не думайте. Раз в управу взяли — при деньгах будете. Раздевайтесь, мойте руки да садитесь за стол. Сейчас Иван и мой благоверный пожалуют — будем обедать. А коль задержатся, и без них поедим.

После обеда Сергей вдруг почувствовал усталость, стало клонить в сон. Он прошел в свою комнату и лег.

Им овладело благодушие и лень, чего раньше никогда не бывало. Слегка кружилась голова и хотелось спать.

«С голодухи, что ли, я почувствовал себя разбитым. Ощущение такое, будто поле перепахал, — все тело гудит...»

Поудобней развалясь, распластавшись, Сергей стал думать о будущем. «Со службой устроилось. Жилье и харч обеспечены. Теперь «трудись — не ленись!» — и все пойдет как по маслу. Кончу курсы, поступлю в институт, получу отсрочку от рекрутчины.

Студент! Какое слово-то гордое! Сколько славных дел числится в истории за студентами...»

Сергей повернулся па бок, сомкнул веки: «А революционер? Слово возвышенное, отважное! Настоящим революционером быть несравнимо почетней и важней, чем студентом. Революционеры борются за счастье и свободу народа! Это самоотверженно и красиво! Это подвиг! Истинные революционеры — все герои! Все! Возьмем того же Степана Халтурина. Его жизнь, его борьба должны стать примером для нашего поколения. А ведь Степан не был студентом. Он был рабочим-революционером. Тогда рождался новый тип революционера. Теперь много таких. Рабочие учатся. Я сам видел молодых рабочих в марксистском кружке. Тот же Кононов! Он же типографский рабочий, а учится на курсах вместе со мной. А у нас, в Уржуме, ссыльный Зоткин? Он простой слесарь.

Чтобы стать настоящим революционером, не обязательно быть студентом. Не обязательно...»

Сергей потянулся, вскочил:

— Не знаю, буду ли я студентом, но революционером буду обязательно!

2

Как только Сергей Костриков начал работать, у него не стало хватать времени для встреч с Кононовым.

Сергей мог бы иногда почитать кое-что из брошюр после занятий на курсах, но дома это было совершенно невозможно. Никонов стал посматривать на него подозрительно, опасаясь, чтобы Сергей не навлек и на него беду. Держался он как-то отчужденно...

На службе в управе, где каждый человек был на виду, и думать было нельзя об этом. Сергей даже не брал у Осипа ни книжек, ни брошюр. Читать удавалось друзьям только по воскресеньям, до занятий в марксистском кружке, да изредка ночью, когда Костриков оставался у Кононовых.

Так было и в это воскресенье. С занятий марксистского кружка они пришли раньше. Было темно и зябко: от мороза трещали ворота. Пообедав, закрылись в комнате у Осипа. Из тайника в полу извлекли изрядно зачитанную и помятую книжку Ленина «Что делать?». Уселись в углу у печки, поставив лампу на тумбочку.

— Ну что, Осип, начнем все сызнова?

— Мы же не вожди, чтобы вчитываться в каждое слово. Надо усвоить главное.

— Я это главное понял. Еще в Уржуме читал в «Искре» статью Ленина «С чего начать?». Здесь развиваются те же мысли... Не помешает, если перечитаем еще раз. Надо запомнить накрепко.

— Согласен. Читай!

Сергей раскрыл книжку и начал полушепотом:

— «...С каждым годом все больше и больше недовольных, желающих протестовать, готовых оказать посильное содействие борьбе с абсолютизмом, невыносимость которого еще не всеми сознается, но все более широкой массой и все острее ощущается».

— Как это верно. У нас в типографии очень много недовольных.

— А вот слушан дальше: «И в то же время людей нет, потому что нет руководителей, нет политических вождей, нет организаторских талантов».

— Сейчас бы Желябова! — воскликнул Осип.

— И Халтурина! — поддержал Сергей. — Ну, слушай. Тут Ленин как бы про Халтурина пишет.

— Ну-ка, ну-ка, интересно.

— «...Самая первая, самая настоятельная наша обязанность — содействие выработке рабочих-революционеров... Поэтому главное внимание должно быть обращено на то, чтобы поднимать рабочих до революционеров...»

— Это крепко! Это не только про Халтурина, но и про нас, Сережа.

— Да. А вот еще: «Рабочий-революционер для полной подготовки к своему делу тоже должен становиться профессиональным революционером».

— Как же так? Бросать работу?

— Погоди. Поищем, что дальше. Ага, вот: «Сколько-нибудь талантливый и «подающий надежды» агитатор из рабочих не должен работать на фабрике по 11 часов. Мы должны позаботиться о том, чтобы он жил на средства партии, чтобы он умел вовремя перейти на нелегальное положение...»

— Здорово! А что, Сереж, мы бы с тобой могли стать настоящими агитаторами? Настоящими революционерами?

— Могли бы, Осип. Я уверен.

— И я так думаю. А что для этого нужно?

— Так мы же читали в прошлый раз. Разве забыл?

Сергей перевернул несколько страниц.

— Вот, подчеркнуто: «...Идеалом социал-демократа должен быть... народный трибун, умеющий откликаться на все и всякие проявления произвола и гнета, где бы они ни происходили, какого бы слоя или класса они ни касались... умеющий пользоваться каждой мелочью, чтобы излагать пред всеми свои социалистические убеждения и свои демократические требования...»

— Ну, это не для нас сказано. Народный трибун... убеждения... Скажи, Сереж, у тебя есть убеждения?

— Думаю, что есть.

— Какие, например?

— Да вот... — наморщил лоб Сергей. — Я, например, убежден, что народ зря гибнет на войне. Что пора Николашке и по шапке.

Осип захохотал:

— Так в этом и я убежден.

— Выходит, что мы с тобой убежденные социал-демократы.

— И годимся в агитаторы?

— Нет, в агитаторы едва ли, а в помощники революционерам вполне подходим.

— Ты давно так думаешь, Сергей? — хитровато прищурясь, посмотрел Осип из-под густых бровей.

— Еще с Уржума. Ссыльные мне здорово прочистили башку.

— Хорошо. Давай теперь спать. Завтра-послезавтра я тебя познакомлю с одним человеком.

— Со ссыльным?

— Там увидишь... Давай спать.

Осип поставил лампу на стол, спрятал книжку и стал быстро раздеваться.

Сергей, скинув тужурку и брюки, нырнул под одеяло, сверху набросил шинель.

— Ладно, туши свет. Спокойной ночи.

3

Хороши в Томске тихие морозные ночи. От луны, от звезд, от снега светло. Все вокруг залито каким-то призрачным, холодящим светом. Даже жутко. Снег вспыхивает крохотными зеленовато-лиловыми мерцающими искрами. Колеи от санных полозьев блестят, как стеклянные. Луна большая, круглая, а вокруг нее матовое морозное, словно из инея, кольцо. Тишина и покой.

Разве где-то далеко пронзительно свистнет паровоз, и опять тихо. Собаки попрятались, зарылись в своих конурах в солому. За квартал слышно, как скрипит снег под валенками.

Осип Кононов и Сергей Костриков шагают на окраину города. Сергей знает, что сегодня должна произойти важная встреча, и мысленно готовит себя к ней. Осип не сказал, кто будет разговаривать с ним, но Сергей догадывается: либо товарищ из центра, либо кто-то из Томского комитета партии. Этот человек представлялся Сергею высоким, могучим, вроде Спруде, только с большой бородой и горящими смелыми глазами, как у Мавромати.

Сергей тронул за рукав Осипа:

— Далеко еще?

— Теперь уж близко! — шепотом отозвался Осип.

Снова молчание да скрип снега.

«Ну, а если великан скажет: «Тебе надо бросить ученье и идти на завод, сделаться агитатором, перейти на нелегальное положение». Что я отвечу? Ведь придется забыть и Веру, и бабушку, и сестер. Смогу ли я отказаться от мечты стать инженером? Ох, это не просто!.. Но ведь от меня потребуют жертв не ради прихоти, а для блага народа. Ради его свободы.

Ради счастья обездоленных. Ведь Степан Халтурин жертвовал жизнью, шел на смерть...»

— Пришли! — прервал его мысли Осип. — Вон видишь в том деревянном доме красный огонек! Это лампадка — условный знак. Нас ждут.

Только тронули калитку — залаяла собака.

— Трезор! — окликнул Осип и бросил к будке корку хлеба. Собака утихла.

На условный стук отозвалась женщина и проводила гостей в еле освещенную прихожую, где они разделись и прошли в горницу, обставленную скромно, но по-городскому. Оба присели к столу. Сергей поглядывал на дверь, дожидаясь сибирского бородатого великана. Но вот дверь отворилась, и вошел небольшой смуглый человек с черными усами и густыми, коротко постриженными волосами.

Сергей узнал его. Он бывал на занятиях марксистского кружка, но сидел тихо, скромно, никогда не выступал.

«Должно быть, сейчас явится и главный», — подумал Сергей, не зная, как вести себя с вошедшим. Тот решительно подошел, протянул руку, сказал спокойно, властно:

— Ну, будем знакомы, Сергей. Меня зовут дядя Гриша.

— Здравствуйте! Рад познакомиться. Костриков! — сказал Сергей, разочарованно посматривая на простое, ничем не примечательное лицо дяди Гриши.

— Так, значит, решил побрататься с нами? — спросил незнакомец, пытливо рассматривая Сергея темными выпуклыми глазами.

— Решил, — сказал Сергей и взглянул на Осипа, как бы спрашивая, можно ли этому человеку говорить все.

— Давай, давай, Серега. Выкладывай всю душу, — подмигнул тот, — дядя Гриша — самый большой!

— Не надо! — поднял руку дядя Гриша и кивнул на диван: — Садись, Сережа, а выкладывать ничего не надо. Я все знаю.

Он сел рядом с Сергеем, положил руку ему на плечо:

— Сам пришел или Оська тебя сагитировал?

— С ним, но сам! — твердым голосом сказал Сергей. — Давно хотел с вами познакомиться.

— Чего так? Али надоела вольная жизнь? — все еще приглядываясь, спросил дядя Гриша.

— Я от этой вольной чуть ноги не протянул...

— Слыхали... А все же у нас, парень, трудновато: по ножу ходим.

— Знаю. Я не в монахи иду, а в революцию. Хочу послужить народу. Участвовать в активной борьбе.

— Вон, оказывается, ты каков! — улыбнулся дядя Гриша. Глаза его заблестели, губы энергично сжались. — Нам нужны решительные люди. Нужны! Именно такие, которые не в порыве увлечения, а осмысленно и твердо решили бороться за свободу.

— Я еще в Уржуме подружился со ссыльными революционерами, — порывисто продолжал Сергей.

— И это знаю, — спокойным жестом остановил его дядя Гриша. — А вот знаешь ли ты, на какое дело идешь? Ведь отступать нельзя. Это будет рассматриваться как предательство. Люди, вступившие в партию, уже перестают принадлежать себе.

— Да, я знаю. Я думал об этом. И я готов на все!

— Хорошо. Видать, у тебя характер твердый, раз ты умеешь принимать серьезные решения. Я рад. Очень рад. И вот тебе, Сережа, моя рука! — Он крепко, почти до боли, сжал руку Кострикова. — Считай, что разговор закончен. Мы с Кононовым завтра же будем рекомендовать тебя в партию.

4

Война с Японией продолжалась, вызывая гневный ропот в народе. Сведения с дальневосточных фронтов были тревожней и тревожней. Русские войска, плохо вооруженные и плохо подготовленные, несли большие потери и терпели поражение за поражением. Во многих неудачах были повинны бесталанные генералы и адмиралы вроде Стесселя и Рожественского.

За их беспечность и неумение Россия расплачивалась кровью и жизнью многих тысяч солдат и матросов.

В Томск, где был медицинский факультет, прибывали составы с красными крестами. Многие городские здания были превращены в госпитали. На вокзале, на перекрестках улиц, на папертях церквей все больше появлялось безруких, безногих, увечных, просящих и молящих о подаянии. А сколько вдов и сирот плакали, побирались по всей России!..

Войну не проклинали разве те, кто сидел в интендантствах и занимался поставками для армии. Но даже «умеренные либералы», которые в прошлом году повсюду кричали о победе и грозились «шапками закидать» японцев, сейчас притихли. Попы и те устали молиться о даровании победы русскому воинству и служили нехотя, лишь бы создать видимость молебствия...

Перед новым годом газеты сообщили горькую весть — пал Порт-Артур. Это вызвало уныние в городе. Новый год встречали лишь в богатых семьях, и то втихомолку.

Иначе вели себя большевики. Поражение России в войне они рассматривали как поражение царизма. Из центра были получены указания усилить агитацию в воинских поездах, призывать солдат к неповиновению начальству, к отказу воевать. Устраивать забастовки на железной дороге и в депо, всячески мешать продвижению на восток воинских эшелонов.

Как-то ночью, когда Сергей ночевал у Кононовых, послышался условный стук в окно. Осип, накинув полушубок, пошел открывать калитку и вернулся с невысоким человеком в тулупе, в больших солдатских валенках. Провел его к себе в комнату. Тот откинул воротник, снял треух и, поглядывая на Сергея, стал отдирать сосульки с усов.

— А, дядя Гриша!

Григорий поднес палец к губам:

— Тихо, ребятишки, тихо! Вопросов не задавать. Я пришел за вами. Одевайтесь и потихоньку выходите. Есть срочное дело...

5

Дядя Гриша увел ребят к себе. Оба они — и Кононов, и Костриков — были лишь недавно приняты в партию, но больше опереться в трудном деле было решительно не на кого.

Весной жандармы выследили и выловили почти весь Томский комитет РСДРП. Григорий Крамольников — «дядя Гриша» — вызвал из Иркутска несколько старых членов партии и с их помощью организовал марксистский кружок. Потом из кружковцев человек десять приняли в партию, создали новый комитет РСДРП.

Сейчас надлежало спешно по всей Сибирской магистрали организовать агитацию против войны. Крамольников составил листовку, которую нужно было размножить и распространить в воинских поездах. Вот это сложное дело он и решил поручить Кононову и Кострикову.

Все трое заперлись в кухне. Листовку прочли вслух. Она заканчивалась гневно: «Долой позорную войну! Долой прогнившее самодержавие!»

— Ну, что скажешь, Осип, можно ли листовку отпечатать у вас в типографии?

— Нет, не удастся, дядя Гриша, — вздохнул Кононов. — После того как разгромили партийную типографию, в нашей день и ночь дежурит полиция.

— А на гектографе могли бы?

— Я печатал в Уржуме, — сказал Сергей. — Можно сказать — умею.

— А я буду помогать, — согласился Осип.

— Тогда за дело, ребята! Гектограф, бумага и все принадлежности закопаны у меня в подполье. Раздевайтесь побыстрей и — за дело!..

В воскресенье с утренним поездом в разных вагонах выехали па узловую станцию Тайга трое ребят из марксистского кружка. Они везли с собой хорошо припрятанные листовки. С этим же поездом, одетый под молодого купчика, в дубленом чапане, в чесанках и телячьей шапке, с расписной торбой выехал и Сергей Костриков.

Он был руководителем группы. Ему поручалось изучить обстановку на станции и организовать распространение листовок среди солдат воинских эшелонов, проходящих через Тайгу на восток.

Операция была тщательно продумана и разработана в деталях. Один из рабочих, шустрый чернявый парень Иван Лисов, перед самым отходом воинского эшелона должен был обойти состав и незаметно просовывать листовки в щели или просто наклеивать на вагоны. Другим предстояло сесть в отправляющиеся составы, прося солдат довезти до ближайшей станции, и там раздать листовки или незаметно рассовать их по нарам.

Костриков, отправив двоих ребят с воинскими эшелонами, стал охранять третьего товарища, пока тот не расклеил все листовки.

Когда дело было сделано, Костриков отпустил Лисова к родственникам до вечернего поезда, с которым всей группе нужно было вернуться в Томск, а сам остался ждать следующего эшелона.

На станции толкалось много крестьян, приехавших из деревень на базар, купцов и разного люда.

Когда подошел воинский эшелон из красных вагонов и солдаты, отодвинув тяжелые двери, выскочили на снег, к ним стали подходить женщины, дарить гостинцы: кто вареные яйца, кто блины, кто пареную репу. Мужики делились куревом, заводили разговоры. Костриков развязал свою торбу и пошел вдоль вагонов, раздавая солдатам пачки махорки.

Его горячо благодарили, а он шел все дальше и дальше, пока не опустела торба. Когда эшелон ушел, он отправился на базар, потолкался там, походил по поселку и вернулся на станцию к вечернему поезду в Томск. Все трое кружковцев его уже ждали. По лицам их он понял: задание выполнено успешно. Тут же купил в кассе билет, что было сигналом — всем ехать домой...

Сергей переночевал у Кононовых, а после службы вернулся домой к обеду. Хозяева и Никонов были за столом.

— Вот наконец-то и Сергей Миронович! — воскликнул хозяин Семен Семенович — лысый, подслеповатый чиновник, любивший сыграть в картишки и выпить. — Садитесь скорей обедать, мы заждались, — и подвинул ему стопку с водкой.

— С товарищем вместе готовил уроки и опять ночевал у него, — сказал Сергей, чтобы отвести возможные вопросы.

— А вон Иван Петрович говорит, что вроде бы видел вас вчера на банкете в Железнодорожном собрании, — с усмешкой сказал Семен Семенович.

«Как же Никонов туда попал?» — подумал Сергей и решил: отказываться нельзя, это может вызвать подозрение. Он взглянул на Никонова, приподняв брови:

— Правда, Иван, ты был там?

— То, что я был, в этом нет ничего удивительного. У нас заболел доцент и просил передать мне его пригласительный билет. А вот как ты попал — вопрос... Я видел тебя и даже слышал, как ты запевал «Варшавянку».

— Ну, какой я запевала, — отмахнулся Сергей, соображая, как выпутаться, — просто подпевал, как и все. Мы ведь после занятий привалили туда гурьбой. Нас ваши же студенты позвали. И попали в самый разгар. Слушали речь господина социал-демократа. Ох и здорово резал.

— Погоди, погоди, Сергей, — прервал Никонов, — а ты не думаешь, что за эту речь его уже посадили в каталажку? Ведь призывал к бунту! Требовал устроить забастовку на железной дороге.

— Да-с, господа, — поднял рюмку Семен Семенович, — за это по головке не погладят... А давайте-ка лучше выпьем!

— За что? — спросил Никонов.

— Не все ли равно? Выпьем за дружбу и благополучие в нашем доме.

Тост был самым подходящим, чтобы замять неприятный разговор, и Сергей тоже поднял стопку.

Все чокнулись, выпили, молча стали есть. Семен Семенович доел котлету, поднялся:

— Извините, господа, я иду соснуть. А вам желаю не ходить больше на банкеты и прочие большие собрания. Это к добру не приведет. У нас летом арестовали студента, так что неприятностей было... Обыск провели во всем доме и меня два раза в полицию таскали. Да-с. Ну а он, сердечный, как в воду канул. Жив ли, нет ли — не знаю. Это, знаете ли, предостережение для всех.

— Да, да, голубчик Сергей Мироныч, — вмешалась Матрена Степановна, — я вас как мать прошу — не ходите больше к смутьянам. Креста на них, иродах, нет, так и губят молодых да неопытных.

Сергей перестал есть, положил вилку, отодвинул тарелку.

— Что, проняло? — с ухмылкой спросил Никонов. — Ну-ка, пойдем в комнату, блудный сын. Еще я тебе сделаю дружеское внушение.

В общей суматохе, теснимые выскочившими из засады полицейскими, демонстранты бросились кто куда. Костриков, расстрелявший все патроны, вслед за другими перемахнул через забор...

И вот сейчас, дома, он ходил из угла в угол и думал, стараясь разобраться в том, что произошло.

Из всех вопросов, встававших, громоздившихся перед ним, мучил и угнетал главный, вернее, казавшийся главным вопрос: «Почему я убежал?»

Он ходил по комнате, а в ушах стоял гул толпы, слышались выстрелы и истошные крики раненых и избиваемых. «Почему я убежал?» — спрашивал себя Сергей, от злости скрипя зубами.

В эти минуты он ненавидел себя и, сердито ероша волосы, старался найти ответ на мучивший вопрос.

«Если б поймали с оружием — мне бы крышка! Это понятно, но едва ли оправдывает... Ведь я мог бросить револьвер и биться кулаками. Я же был командиром дружины. А капитан тонущий корабль покидает последним. Даже зачастую и погибает вместе с ним. А я? Нет, это позор! Позор! Я должен был драться до конца, вместе с товарищами. И вместе с ними идти в тюрьму. Это было бы честно и благородно!

А получилось, что я убежал. Впрочем, Григорий, очевидно, сказал бы: «Молодец, что спасся, сберег себя для партии. Неразумно было лезть на рожон».

А вот что с Кононовым — я до сих пор не знаю. Помнится, он упал. Может, тяжело ранен... А что с Лисовым, с Лепидевским и другими дружинниками? Ведь я за них в ответе».

Сергей, устав ходить, сел на кровать, охватил голову руками: «Зачем было устраивать шествие? Ведь знали же, что в Петербурге мирную демонстрацию расстреляли? Надо было протестовать иначе... У меня прямо голова разламывается, так обидно и горько...»

Сергей прилег, но, полежав немного, снова вскочил.

«Позорно лежать. Надо что-то делать. Надо к кому-то идти, узнавать...»

Он вышел в кухню, зачерпнул ковшом из чугуна холодной воды, выпил, смочил лоб.

«Конечно, революция невозможна без жертв, поражений, потерь, неудач. Сколько неудач терпели народовольцы, ведя атаку на царя? Однако они не падали духом. Они верили в успех и самоотверженно продолжали борьбу. Почему же я казню себя и осуждаю наши действия? Возможно, мы допустили ошибки и просчеты. И сам я растерялся и убежал. Но ведь революционная борьба еще не кончена, и я не отказался от нее. Напротив, ожесточился! Да, ожесточился и в следующий раз не убегу с поля боя, нет, не убегу!..»

Тайга... Одно это слово могло и сильного духом человека вывести из равновесия, испугать. Покинуть культурный университетский Томск и поселиться в «медвежьей берлоге», да еще нелегально, было нелегко для молодого человека, мечтавшего об учении. Сергей бывал в Тайге и знал, что это «дыра» похуже Уржума. Но поручение партии было для него свято.

Однако окончательный отъезд в Тайгу затянулся до глубокой осени. Оказалось много срочных дел в городе, и приходилось, как агитатору и пропагандисту, разъезжать по губернии и бывать в той же Тайге.

Летом его избрали членом Томского комитета РСДРП, и только в первых числах октября Костриков незаметно приехал в Тайгу.

Тайга была крупной узловой станцией. Там находилось большое депо, где было занято много рабочих и специалистов. Из небольшого таежного села она превратилась в поселок с населением в несколько тысяч человек.

Костриков, бывая наездами в Тайге, знал местных партийцев из депо и даже был дружен с некоторыми из них. Собираясь переселяться в Тайгу, он заранее известил о своем приезде слесаря Серебренникова, члена подпольной организации, у которого не раз останавливался раньше.

Серебренников был тихий семейный человек. Его трудно было отнести к «бунтовщикам». И внешне он не выделялся: среднего роста, мешковатый, со скуластым неприметным лицом.

Он встретил Кострикова с ночным поездом, незаметно провел через пути и так же незаметно вывел к рубленой избе, где жили Серебренниковы.

— Если кто спросит про жильца, — предупредил хозяин жену и тещу, — говорите, что ко мне погостить приехал двоюродный брат...

Вечером к Серебренникову под видом гостей пришли местные партийцы Сургонт, Томс, Реутов и представитель Томского комитета РСДРП Писарев — худой, болезненный человек, которого Костриков должен был сменить. Его отзывали в Томск для лечения.

Костриков знал, что тайгинские товарищи — люди надежные и смелые. Томс и Сургонт, как ему рассказывали, были политическими ссыльными из Прибалтики, но, отбыв срок, остались жить в Тайге, работали слесарями. Реутов, широколицый здоровяк, — свой, сибиряк. Пришел из деревни, работал сцепщиком, а потом устроился в депо.

Костриков заговорил доверительно, душевно:

— Вы, друзья, наверное, уже знаете, что в Москве объявлена всеобщая стачка. Остановились заводы и фабрики, прекращено движение на Николаевской, Казанской и на других железных дорогах. Партия призывает рабочий класс к вооруженному восстанию.

Томский комитет РСДРП ставит перед нами задачу присоединиться к всеобщей стачке и остановить движение поездов на восток.

— Правильно! Давно пора! — спокойно заметил Серебренников.

— Наши рабочие уже знают, что в Красноярске и Чите бастуют, — заметил Томс. — Они готовы!

— Тогда надо собирать сходку, выбирать стачечный комитет, — заключил Костриков. — Я думаю, мы с вами и составим ядро стачечного комитета.

— Согласны! — решительно поддержал Сургонт.

— Погодите, товарищи, еще не все, — поднял руку Костриков. — Допустим, что митинг пройдет хорошо. Примем мы решение начать стачку. А кто будет управлять стачкой? Ведь жандармы и полиция, хотя их здесь и немного, могут разогнать, даже арестовать, стачечный комитет. У них оружие.

— Н-да. Это верно, — со вздохом сказал Серебренников.

— И нам надо вооружаться, — резко сказал Писарев и тут же закашлялся.

— Надо, согласен с вами, — поддержал Костриков. — А оружие есть только у меня и Писарева. Да, ночью приедут два наших товарища из Томска: студенты Пальчевский и Жихович, у них есть наганы...

— Вот видите, уже четверо вооруженных, — улыбнулся Томс.

— У машиниста Сологуба есть револьвер, — сказал Серебренников. — У меня есть ружьишко.

— Это уже сила, товарищи. Составим боевую дружину, — загорелся Костриков, — сразу же обезоружим жандармов и полицию.

— Надо найти подход к начальнику пути инженеру Клейну, — посоветовал Томс, — ему подчинена команда по охране полотна дороги. У них и берданы, и револьверы. И должно быть оружие на складе.

Костриков записал в книжечку, встряхнул отросшими волосами.

— Товарищ Томс, а что, если вас и назначим командиром боевой дружины?

— Надо Реутова командиром. Он был солдатом. Он умеет. А я могу просто помогать...

— Хорошо. Утвердим Реутова, товарищи?

— Утвердим!

— Значит, так, товарищи, — поднялся Костриков. — Завтра с утра проводим в депо митинг и выбираем стачечный комитет. Реутов же с дружинниками, которых соберем сегодня ночью, обезоруживает полицию, жандармов и ставит охрану в кабинете начальника станции, на телеграфе и на путях...

Арестованных посадили в общую камеру, где помимо них находилось около сорока человек. Отыскав место на нарах, друзья устроились вместе. Костриков, окинув взглядом сидевших и ходивших арестантов, успел шепнуть товарищам: «Будьте осторожны. Могут быть «наседки»».

Новичков сразу же окружили тесным кольцом. Начались расспросы о воле, о новостях...

— А вас за что замели?

— По какому делу?

Костриков, сидевший в тюрьме и знавший, как себя следует вести, отшучивался:

— За что про что — еще не объявили. Да и вряд ли объявят. Нет за нами никакого греха...

— А что на свободе делали?

— Плотники мы. Дом ремонтировали купцу.

— Чего же вас в политический корпус, а не к уголовникам?

— А мы почем знаем?..

Интерес к новичкам сразу угас. Любознательные арестанты стали расходиться по своим местам.

Друзья после бессонной ночи начали укладываться спать.

— Смотрите, ребята, ни с кем в серьезные разговоры не вступать! Не знаем, мол, за что, и все тут. Надо присмотреться, узнать, что за люди в камере... На допрос вызовут, говорите, что знать ничего не знаем. И друг о друге молчок. Познакомились, дескать, у купца, когда нанимались. Иначе запутают.

Дав такое наставление товарищам, Сергей тоже растянулся на парах. После тяжелой работы по устройству тайной типографии ломило руки и ноги, ныла спина.

«Кто-то продал нас, — подумал он. — Должно быть, видели, как привезли станок. Но искать им придется долго... Месяц, два продержат, а там опять выгонят... Ладно. Мы хоть отдохнем за это время...»

Друзья вели себя тихо, старались казаться простачками. Приглядывались, прислушивались к разговорам и спорам. Сергей догадывался, что за ними следят и подсадили не одну «кукушку». Не раз к нему подсаживался арестант с карими хитроватыми глазками.

— А я, парень, помнится, видел тебя здесь, в тюряге. По рябинкам на лице запомнил.

— А я вас вижу впервые. И сидеть мне не доводилось.

— Может, в городе виделись? Я наезжал из Иркутска по партийным делам.

— Вы меня путаете с кем-то, — сказал Костриков и отошел к товарищам. Когда лег на нары, шепнул:

— Будьте осторожны. Этот рыжий — фискал...

Рыжего скоро вызвали на допрос, и больше он не появился.

Прошло больше месяца, а Кострикова и его товарищей на допрос не вызывали. Однако в камере то к нему, то к Попову, то к Шпилеву подсаживались и подходили арестанты, пытаясь разговориться по душам.

Однажды после обеда, когда многие спали, Костриков ходил в проходе между нарами и думал. Думал о бабушке, о сестрах. «Как-то там все они живут. Писем давно не было, и я сам не писал: боялся, как бы не навлечь беду. Да и некогда было...» Мысли его перенеслись к Вере. «Наверное, сейчас она в Уржуме. Может быть, ждет, а я вот опять засел...»

Словно угадав его мысли, с нар поднялся невысокий тучный арестант и стал шагать рядом.

— Должно, о зазнобе задумался?.. У меня тоже осталась нареченная. А что поделаешь... — и тихонько запел:

Несколько часов, сидя у окна вагона, Костриков любовался Уральскими горами. Они то надвигались отвесными каменными утесами, то отдалялись, переходя в зеленые лесистые увалы. А когда поезд, петляя, поднялся на перевал, горы отошли далеко голубоватыми волнами. Казалось, что в чаще лесистых гор застыло, окаменело лазурное море, окутанное легкой дымкой... Но вот исчезли округлые горы, и опять без конца и края потянулись леса со светло-зелеными и бурыми пятнами полей.

«Вот она, матушка-Россия! Ширь и даль неоглядная, а где найти приют — не знаю. Кавказ далеко, но, наверное, уж и туда послан запрос и сообщены приметы. Только приеду, а меня цап-царап — и по этапу обратно...»

— Подъезжаем к Вятке! — объявил кондуктор, проходя по вагону.

Костриков встрепенулся.

«Наш губернский город, а я и не бывал в нем. Надо хоть в окно посмотреть. Наверное, здесь сейчас живет Саня Самарцев. Вот бы увидеться...»

Проехали Вятку. С болью в сердце смотрел Сергей на родные поля и луга, на тихие озера в лесу, вспоминал детство в Уржуме, покойную мать, бабушку, сестер.

Мимо по коридору прошли навьюченные вещами женщина и мужчина, ведя за руки ребятишек.

— Какая станция сейчас?

— Котельнич!

— Неужели? — Сергей прильнул к стеклу. За лесом показались золотые купола церквей, небольшой городок и широкая голубая река. «Вятка!» — сердце сжалось от радости и боли. «Если сойти и сесть на пароход, то к ночи буду в Уржуме. Бабушка и сестры ждут не дождутся».

Пока стояли в Котельниче, он все думал о будущем.

«Может быть, зря еду во Владикавказ. Город административный. Чиновники да военные. Промышленных предприятий там, наверное, нет. Может, остаться в Москве?..

Лет тридцать пять назад вот так же из этих мест уезжал Степан Халтурин. Он вырос в Орлове. Это верст сорок отсюда, вверх по Вятке. А уезжал не на Кавказ, а в Москву. Потом перебрался в Петербург, где было много заводов и фабрик, где рос и мужал российский пролетариат. Там попал в рабочую среду и стал настоящим революционером...

И мне бы в Москву... Уж недалеко, но без явки туда и соваться нельзя. Надо ехать во Владикавказ. А потом, когда установлю связи, можно и в Москву перебраться...»

Кострикова в черной карете привезли в тюрьму, заперли в одиночке. Над дверью в крохотном окошечке горела лампа, бросая клетчатые тени на пол и голые стены. Из окна с массивной решеткой сочился голубовато-розовый свет. Где-то далеко за горами вставало солнце.

Кострикова слегка знобило и от волнения, и от ночной прохлады. Он стал ходить по камере, чтобы согреться и собраться с мыслями.

Прежде всего вставал вопрос: за что?.. А так как арестовали жандармы, было ясно — по политическим мотивам...

«Странно. Даже очень странно. Если бы меня разыскивали по делу подпольной типографии — нашли бы давно: были тюремные снимки, отпечатки пальцев и прочее.

Очевидно, тут что-то другое... Может, я был под негласным надзором? Может, за мной следили?.. Возможно. Но здесь, во Владикавказе, я был крайне осторожен.

Но вдруг арестовали Серебренниковых? Мало ли какие бывают случаи... Впрочем, они собирались в Москву. Может быть, и уехали. Я давно не был у них...»

Он присел на койку, выпил из чайника воды и снова стал ходить размышляя.

«А вдруг меня сцапали за статьи в «Тереке»? Все-таки резко писал. Особенно в защиту приютских...»

Устав ходить, Сергей присел на койку и стал вспоминать свои статьи о приюте.

«Да, писал я резко. Статья «Наши благотворители» нашумела». Сергей пощипал подбородок, вспоминая. «Во второй статье я еще резче отбрил благотворителей. А ведь среди них есть весьма влиятельные люди. Кто-нибудь пожаловался в жандармерию и — готово! Им ничего не стоит запрятать «неугодного» в тюрьму...»

Совсем рассвело. Узенький луч солнца пробился в камеру, а Костриков все ходил и думал, пытаясь догадаться, за что его «замели», и подготовить себя к отпору.

Вдруг мысли перенеслись к Марусе. Сердце заколотилось сильней. «Только начала складываться жизнь — и вдруг... Бедная, бедная Маруся. Наверное, уже знает все. Наверное, и у нее был обыск... Меня, очевидно, загонят в Сибирь... Что будет с ней? Как отнесутся в редакции?..»

Заскрежетал засов.

— Завтракать! — крикнул надзиратель и поставил на столик миску с похлебкой.

Выйдя из тюрьмы, Костриков огляделся, остановил извозчика, поставил в сани корзинку с книгами и бельем и, петляя по улицам, погнал к вокзалу.

Послав телеграмму Марии и купив билет на ночной поезд, он вернулся в город, сходил на могилу Осипа Кононова и до темноты бродил по улицам, надеясь встретить кого-нибудь из старых партийцев. Идти по старым адресам не решался...

Когда совсем стемнело, озираясь, подошел к дому Кононовых, постучался в окно. На стук вышел Егор, узнал старого квартиранта и друга Осипа. Обрадованно пожал руку, позвал в дом.

— Батюшки, Сережа! — всплеснула руками Ульяна Веденеевна. — Да откуда ты взялся-то, родимый? — Она подошла, обняла и поцеловала, как сына. Костриков, не отвечая, вопросительно взглянул на сидевшего за столом бородатого парня.

— Это Иван, из типографии, товарищ Егора. Его не бойся, рассказывай, как на духу, — сказала хозяйка.

— Рад познакомиться! — Костриков пожал крепкую руку Ивана. — Скрывать не буду, только сегодня из тюрьмы.

— Из нашей? — спросил Егор, пощипывая усы.

— Да. Судили по делу тайной типографии и оправдали полностью.

— Слава богу! — перекрестилась хозяйка. — Ну, раздевайся, Сереженька, да садись за стол — у меня пельмени стынут...

Костриков разделся, помыл руки и, усевшись за стол на свое прежнее место, стал рассказывать о суде. Потом разговор перешел на Владикавказ.

Живописуя город, где он обрел оседлость и службу, Костриков звал Егора и Веденеевну в гости — отдохнуть, погреться на южном солнышке. Говорил он складно и весело, а сам нет-нет да и поглядывал на бородатого Ивана. Ему казалось, что где-то он видел этого парня.

Иван же сразу узнал Кострикова и, слушая его рассказ о Владикавказе, думал о своем — выжидал минуту, чтобы вступить в разговор. Наконец, получив от Веденеевны порцию горячих пельменей, Костриков умолк — стал есть.

— А что, вас одного судили или вместе с Поповым и Шпилевым?

По вопросу Костриков догадался, что Иван свой, и, перестав жевать, ответил:

— Одного. Их не могли найти... А вы что, знали их?

— Знавал... Попов-то мне сродственником доводится. Пишет иногда. Он живет в Челябе. Могу адресок дать.

— Спасибо! Я бы заехал... А вы никого не знаете из друзей Осипа?

Иван понял вопрос. Отодвинул тарелку.

— Из тех, кто с нами бывал в марксистском кружке и на январской демонстрации, мало осталось. Одних посажали, другие сами уехали...

Костриков вспомнил, что видел этого парня в кружке, обрадовался, подвинулся ближе.

— Из комитета никого не осталось?

— Старых, кого вы знали, ни одного, — со вздохом сказал Иван. — Григорий в остроге, другие уехали... А Михаила адрес я помню. Вокзальная, семнадцать.

Костриков достал карандаш, записал.

— Спасибо. Обязательно навещу, — и, взглянув на часы, поднялся.

— Извините, Ульяна Веденеевна, и ты, Егор, пора бежать. Еду с ночным.

— Ах ты, батюшки, да неужели никак нельзя отложить? — заволновалась хозяйка.

— Всей бы душой рад остаться, да уж билет куплен. Вы ко мне, ко мне приезжайте.

— Погоди, Сережа, я тебе пирожков да шанежек па дорожку соберу. Нонче пекла, свеженькие.

Костриков взял сверток с гостинцами, попрощался с друзьями и быстро зашагал к вокзалу...

Поезд пришел в Челябинск днем. В это время Попов еще был на работе. Костриков направился в город.

Проходя по Вокзальной, он отыскал обшитый тесом домик, заглянул во двор: там кричали, катаясь с ледяной горки, ребятишки. «Наверное, его дети. Надо купить гостинцев», — и пошел к центру.

Побродив по заснеженному серому, неприветливому городку, он дошел до пересыльной тюрьмы, где просидел этой осенью целую неделю, и, намерзшись на пронзительном ветре, пришел к Попову.

— Миша, здорово! — крикнул он с порога, увидев друга, подшивавшего валенки.

— Серега! Вот так удивил! — Попов, невысокий русоволосый крепыш, вскочил, обнял Сергея и крикнул в комнату: — Нина! Иди скорей, посмотри, кто приехал!

Вышла миловидная женщина с расчесанными на пробор темными волосами. Узнала Кострикова, с улыбкой протянула руку:

— С приездом, Сергей. Какими судьбами?

— Только выпустили из томской тюрьмы. Судили по делу тайной типографии. Оправдали...

— Молодцом, что вырвался. Поздравляю! — Михаил повернулся к жене: — Ты, Нинуся, похлопочи с обедом, а мы пойдем поговорим...

— Вот это ребятишкам! — подал Костриков сверточек Нине Ильиничне и пошел за хозяином в комнату.

Плотно притворив дверь, они уселись у стола.

— Ну, Серега, ты, брат, стал франтом, — с усмешкой сказал Попов. — Если бы встретил где-нибудь случайно, нипочем бы не узнал. Где ты теперь? Как?

— Стал журналистом. Служу во владикавказской газете «Терек».

— Вона! Лихо. А я по-прежнему слесарничаю... Теперь в железнодорожном депо.

— Это хорошо. Значит, по-прежнему с рабочим классом. С партией не порвал?

— Зачем же? Это наше кровное дело. А ты?

— На Кавказе сейчас разгромлены все организации. Отыскиваю одиночек, пытаюсь сгруппировать...

— Выходит, ты ничего не знаешь?

— А что?

— Да была же Пражская конференция РСДРП. Из партии вышибли оппортунистов и всяких примиренцев. Опять активизируется борьба. Предполагается издание легальной газеты.

— Слышал я, но подробностей не знаю.

— Делегаты от Урала хотя и не смогли добраться до Праги, но через надежных товарищей мы узнали все. Сейчас у нас дело закипает. И ты там, на Кавказе, шуруй! Возрождай организацию.

— Обязательно, Михаил! Обязательно!..

2

Получив как-то ночью телеграмму из Томска: «Оправдан. Еду домой. Целую», Мария заплакала от радости и больше уже не могла уснуть.

Утром она пришла в редакцию и показала телеграмму друзьям. Весть о возвращении Сергея встретили восторженно. Кто-то даже закричал «ура». Захлопали в ладоши. Даже тихий, замкнутый Лукашевич появился в дверях с очками на лбу.

— Позвольте узнать, господа, по какому поводу столь бурное ликование?

— Миронов возвращается. Оправдан по всем статьям.

— Это отрадно слышать, господа. Полностью разделяю ваши восторги. А когда он приезжает?

— Да, действительно, когда? — переспросили несколько голосов.

— Пишет, что телеграфирует из Москвы, — сказала Маруся.

— Значит, скоро. Надо устроить встречу, господа. Оттуда не часто вырываются.

Лукашевич закашлялся и удалился...

Телеграмму из Москвы ждали довольно долго. Она пришла лишь в первых числах апреля. Мария решила встретить Сергея одна, а уж потом объявить о его приезде. Хотелось хоть немного побыть с ним наедине.

Поезд приходил днем. Отпросившись в редакции, она подъехала к вокзалу в извозчичьей коляске с пышным букетом цветов. Приказав извозчику ждать, сразу прошла на платформу.

Южная весна была в разгаре. Город утопал в цветущих садах, и даже на вокзале воздух был напоен легким ароматом цветения. Сергей еще из тамбура увидел девушку с черными пышными волосами, с букетом, в светлом платье и, не дожидаясь, пока поезд окончательно остановится, прыгнул на платформу.

Маруся сразу узнала Сергея, хотя он сбрил бороду, и, бросившись ему на грудь, замерла, не в силах вымолвить ни слова...

Разговорились только дорогой. Сергей, рассказывая о себе, то и дело спрашивал о ней, о товарищах по службе.

— Ты знаешь, Маруся, я истосковался по газете. Хочу скорей увидеть и обнять друзей. Дела намечаются грандиозные. Давай завезем корзинку к тебе и сразу — в редакцию.

— Хорошо, Сережа. Все ждут тебя давно...

Извозчик осадил лошадь у главного подъезда. Сергей расплатился, и они с Марусей почти бегом бросились в приемную. В этот миг издатель «Терека» Сергей Иосифович Казаров, еще более располневший и грузный, вышел из кабинета, собираясь обедать.

Увидев Кострикова, он остановился и, улыбаясь, раскинул руки:

— Ну, иди, иди, блудный сын, я тебя облобызаю.

Он обнял и поцеловал Сергея.

— С благополучным возвращением, Сергей Миронович! Рад, очень рад, что все мытарства окончились счастливо!

Услышав голоса, из других комнат высыпали сослуживцы, окружили Кострикова, стали пожимать руки, обнимать...

После занятий, тут же, в большой комнате, была устроена торжественная встреча. Из соседнего трактира принесли вино и закуски. Начались горячие речи...

Когда все уже были навеселе и многие начали расходиться по домам, из кабинета редактора вышел ночной дежурный с какими-то бумажками и незаметно отвел Кострикова к окну:

— Сергей Миронович, вам, только вам хочу сообщить тревожную новость.

— Что такое? — насторожился Костриков. — Какую новость?

— Получена телеграмма из Петербурга. Четвертого апреля на Ленских золотых приисках расстреляна рабочая демонстрация. Убито и ранено больше пятисот человек.

— У вас телеграмма? — помрачнев, спросил Костриков.

— Да. Пойдемте в кабинет, там прочтете...

За столом все еще шли оживленные разговоры, слышались веселые возгласы. Кто-то захмелевшим голосом затянул «Дубинушку», но на него зашикали:

— Сам, сам приехал!..

— Значит, получено какое-то важное известие, — сказал сильно подвыпивший репортер Ильин. — Поеду домой, а то еще куда-нибудь пошлют.

Он вылез из-за стола и, покачиваясь, ушел. Стали расходиться и другие. Кто-то позвал половых из трактира, и они принялись убирать со стола.

Маруся вышла в приемную и, усевшись в свое кресло, стала дожидаться Сергея...

За окном уже было темно, когда Костриков вышел из кабинета издателя. Пиджак на нем был расстегнут, волосы всклокочены, глаза горели гневом. Он подошел к Марусе, взял ее за руку:

— Пойдем, Маруся. Извини, пожалуйста, что я так задержался.

— А что случилось, Сережа?

— Пойдем! Дорогой расскажу.

Ночь была звездная, и светила луна. С гор тянуло прохладой. Воздух был свеж и сладок. Город уже спал, только из городского сада долетал приглушенный гул Терека.

Сергей взял Марию под руку, пошли неторопливо. Ей хотелось присесть где-нибудь на скамеечку, под цветущими абрикосовыми деревьями и отрешиться от всех забот. Ведь так давно не видела друга. Но Сергей шагал озабоченный, встревоженный.

— Что же случилось, Сережа? — повторила свой вопрос Мария.

— Ужасная история, Маруся. Повторилась трагедия пятого года. Но теперь уже не в Петербурге, а в Сибири, на Ленских золотых приисках. Какой-то ротмистришка, кажется Трещенков, приказал солдатам стрелять в мирную рабочую демонстрацию. Убито двести семьдесят человек и двести пятьдесят ранено.

— Боже мой! Да что же это творится?! — прошептала Мария. — Неужели опять начнутся повальные обыски и аресты?

— Не знаю, что начнется, но об этом преступлении властей молчать нельзя. Назаров согласился выступить с протестующей статьей. Ее взялся написать я.

— Ой, Сережа, я боюсь. Ведь только вернулся из тюрьмы.

— Нельзя молчать. Это же варварство. Это же невиданная жестокость! Произвол! И этим надо воспользоваться, чтобы взбудоражить народ, разжечь ненависть к царизму, как в пятом году. Сейчас опять начнутся стачки протеста по всей стране, а может быть, и вспыхнет новая революция.

— Сережа, я очень прошу тебя, поберегись.

— Неужели, Маруся, ты хочешь, чтобы мы с тобой жили, как ужи? Помнишь у Горького: «Мне здесь прекрасно: тепло и сыро». Нет, милая, мы должны чувствовать себя соколами и не бояться борьбы. Завтра же я сажусь за статью и напишу ее так, как подобает революционеру. Весь гнев, всю свою ненависть к палачам я вложу в эту статью...

3

Статья писалась трудно: было мало обличительных материалов. Официальные газеты пытались притушить событие, писали искаженно, умалчивали о подробностях...

Как-то Кострикову пришлось быть дежурным по номеру вместо заболевшего товарища. Ночью в типографии он разговорился с верстальщиком Иваном Турыгиным. Укладывая свинцовые циферы на металлическом листе, Турыгин как бы между прочим спросил:

— Слышали, Сергей Миронович, о Ленском расстреле?

— Слышал. Возмущен! Собираюсь писать статью, но не знаю подробностей. Газеты врут и замалчивают.

— А разве вы не видели «Звезду»? В ней все расписано.

— Вам удалось достать «Звезду»? Говорят, ее конфискуют сразу же, как только она попадает на почту.

— А я купил на вокзале. Продавали свободно.

— И она у вас здесь, в типографии?

— Здесь, — Турыгин прошел к своему столику и вернулся с газетой.

— Вот, взгляните.

Костриков развернул газету, посмотрел.

— Большущее спасибо, Иван. Только уж разреши мне ее взять с собой. Эта газета поможет мне написать то, что нужно. Я ведь сам жил в тех таежных местах и на собственной шкуре испытал произвол сибирских властителей.

— Вас же в Томске, кажется, судили? — осторожно спросил Турыгин.

— Судили, и не раз... Но работал я... — Костриков особенно подчеркнул слово «работал», — и на станции Тайга, и в Новониколаевске, и в Иркутске. Одним словом, недалеко от тех мест, где свершилось это зверство.

— Понял... Берите газету домой. Только потом, как напишете статью, верните ее мне, пожалуйста. Еще не все товарищи прочитали.

Большевистская «Звезда» дала подробное описание Ленских событий. Сообщения из Сибири невозможно было читать без гнева. Костриков тут же сел за статью и написал ее за одну ночь.

Утром, прежде чем идти в редакцию, прочел Марии. Та, выслушав, долго молчала.

— Ну, что, как? — нетерпеливо спросил Сергей. — Неужели плохо?

— Хорошо, но тебя посадят, Сережа.

— Пусть сажают, лишь бы напечатали...

Днем статья была прочитана в большой комнате сотрудниками редакции, и, с общего одобрения, Костриков понес ее к Назарову. Тот вызвал Лукашевича.

В большой комнате нетерпеливо ждали возвращения Сергея. Волновались. Никто не мог работать. И вот он вошел, потрясая статьей.

— Что, зарезали?

— Приняли! — гордо воскликнул Сергей. — Только предложено вместо Миронова подписаться другой фамилией.

— Какой же?

— Сейчас придумаем! — Костриков взял со стола календарь, открыл на середине: — Маруся! Закрой глаза и укажи какое-нибудь слово.

Маруся подошла, зажмурилась. Палец ее уткнулся в короткое слово.

— Кир! — сказала она.

Костриков стал читать:

— «Сын древнего персидского царя. Видный полководец».

— Неплохо! — усмехнулся Ильин. — Значит, быть тебе, Сергей, Киром.

Костриков взял ручку, обмакнул перо в чернила и, зачеркнув старое заглавие, крупно написал: «Поперек дороги». Потом открыл последнюю страницу и подписался: «С. Киров».

Правитель Терской области генерал-лейтенант Флейшер, сухопарый старик с седыми подусниками, двадцать шестого апреля после завтрака вызвал к себе ближайших помощников.

— Вы читали, господа, сегодняшний «Терек»?

— Да-с. «Поперек дороги»?

— Вот именно! Поперек дороги! Каково? И как пишет, ракалия! А!

— Дерзкая статья, ваше превосходительство. Может, принять меры? — спросил жандармский полковник.

— Меры? — с ехидной улыбкой потеребил генерал седую бородку: — А вы читаете, полковник, другие газеты? По всей стране начались забастовки. С «мерами» сейчас следует повременить. Да-с. Такая ситуация, господа. А как, бишь, фамилия этого стрекулиста?

— Киров, ваше превосходительство.

— Киров! Новый какой-то появился. И видать, не простачок. Надо взять это имя на заметку. Да-с! На за-мет-ку!..

Время летело быстро. Читатели «Терека» стали забывать дерзкого журналиста Миронова, но у всех на устах было повое имя — Киров!

Газеты со смелыми разоблачительными статьями Кирова передавались из рук в руки, обсуждались в рабочей среде, попадали в отдаленные горские селения.

Издателя Назарова то и дело штрафовали за «крамольные» статьи, но тираж газеты поднимался, и убытки покрывались с лихвой.

Но как-то Назаров приехал из города взволнованный п мрачный. Пройдя в кабинет, велел позвать Кирова.

Сергей сразу догадался, что Назарова вызывал полицмейстер распекать за статью «Простота нравов», которую он написал два дня назад.

— Здравствуйте, Сергей Иосифович! Вызывали?

— Садитесь, — строго сказал Назаров и, расстегнув сюртук, глубоко вздохнул. — Вы меня загоните в могилу. — Он отер платком вспотевшее смуглое лицо с большими черными глазами, снова вздохнул. — Полицмейстер рычал, как барс, топал ногами, грозил, что закроет газету и загонит меня за Можай.

— Неужели из-за «Простоты нравов»? — стараясь быть спокойным, спросил Киров.

— Зачем вам нужно было задевать депутатов Государственной думы? Писали бы в общих чертах... А теперь все начальство взбесилось. Еле откупился. Когда уходил, полицмейстер крикнул вдогонку: «Скажите этому щелкоперу, что я и до него доберусь»... Может, вам лучше уехать, Сергей Миронович?

— Полицмейстер не решится закрыть газету, — убежденно сказал Киров, — я оперировал фактами.

— Знаю. А все же мы играем с огнем. Терская область хуже удельного княжества. Дай бог, чтоб все обошлось...

Через несколько дней в редакцию явился городовой и, спросив Кирова, вручил ему под расписку повестку, обязывающую явиться к судебному исполнителю в качестве ответчика.

Можно было еще уехать и скрыться. Эту мысль высказывали друзья. Но Киров твердо ответил:

«Я не побегу с поля боя» — и девятнадцатого февраля 1913 года явился в кабинет следователя...

Вернулся он в редакцию после обеда.

— Ну, что, как? — обступили его друзья.

— Следователь завел дело и взял у меня подписку о невыезде.

— Что же делать теперь?

— Ждать суда. Я дам им настоящий бой! — улыбнулся Киров. — Выступлю с еще более разоблачительными материалами, чем в «Простоте нравов»...

Следствие было закончено быстро, и в редакции все с волнением ждали судебного разбирательства. Но неожиданно Кирова снова вызвали к следователю и объявили, что в связи с предстоящей амнистией по поводу трехсотлетия дома Романовых его дело прекращено...

Побывав под следствием, Киров по-прежнему продолжал вести подпольную работу, сколачивая в разных городах и на предприятиях партийные группы. Он приобрел новых друзей и соратников: кузнеца Федора Серобабова во Владикавказе, солдата Григория Анджиевского в Пятигорске, бывшего студента Николая Анисимова в Грозном. С их помощью Киров активизировал пропагандистскую работу среди рабочих и горцев. Нередко и сам, искусно гримируясь, выступал на рабочих сходках.

Постепенно, как малые ручейки, стали стекаться в партийные группы свежие силы из рабочих и горской бедноты. Листовки и нелегальные брошюры, горячее слово пропагандистов готовили их к решительному выступлению против царизма.

Когда алыми знаменами прошумел февраль семнадцатого года, во Владикавказе уже действовала сплоченная партийная организация.

Коммунисты выдвинули своих депутатов в Совет. Одним из первых был избран известный журналист большевик Сергей Киров.

Утром, только успел Киров позавтракать, в дверь постучали. Жена уже ушла на службу, и он был дома один. Стук был незнакомый. «Вдруг пришли арестовывать? — подумал он. — От атаманских правителей можно ждать чего угодно». Он быстро вошел в спальню, взял из-под подушки наган. Стук повторился, но был нерезким и совсем не походил на тот грохот жандармов в одиннадцатом году.

Киров приоткрыл дверь в сени:

— Кто?

— Мамия! — послышался глуховатый гортанный голос.

— Сейчас, сейчас, — обрадованно ответил Киров.

Он открыл дверь, впуская смуглого человека с черными усиками на приятном интеллигентном лице.

— Здравствуй, Мамия. Рад тебя видеть.

— Здравствуй, друг, с приездом!

Они крепко пожали друг другу руки, прошли в комнату, сели на диван.

Мамия Орахелашвили приехал во Владикавказ, как и Буачидзе, после февральских событий. Член партии с 1903 года, известный на Кавказе революционер, он был избран председателем Совета. С Кировым у него как-то сразу установились дружеские отношения.

— Я уже виделся с Бутягиным, Сергей, и почти все знаю, — заговорил он с легким грузинским акцентом. — Как-нибудь ты мне расскажешь о своих подвигах в Петрограде. А сейчас — о деле. Атаман Караулов собирает силы, чтобы расправиться с Советом. Что будем делать? Как смотришь?

— Эх, Мамия! — хлопнул его по плечу Киров. — Если бы ты был в Петрограде и видел революцию, ты бы не спрашивал, что делать! К тому же съездом дана ясная директива: «...Вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов...»

— Понимаю, Сергей. Очень хорошо понимаю. Но атаманы и князья добровольно власть не отдадут. Даже имея большинство в Совете, мы ничего не можем сделать. Ты не читал владикавказских газет?

— Не успел еще.

— Вот видишь... Они ругательски ругают большевиков. Называют разбойниками и прочее...

— Это не новый прием, Мамия. Нам нужно завоевать массы. Давай проведем расширенное заседание Совета. Я выступлю с докладом, расскажу о революции в Петрограде, о решениях съезда Советов.

— Об этом и пришел просить тебя, Сергей.

— Тогда договорились! — протянул ему руку Киров. — Иди, хлопочи! Я готов в любой день.

Говорят, что людей сближает общность судеб и общность характеров. Возможно, это и так, но здесь и судьбы, и характеры всех четверых так же мало были похожи, как и они сами.

Правда, они стали большевиками, осмысленно пришли в революцию и были ее деятельными творцами. Но каждый из них шел в революцию своим путем.

Дальняя трудная дорога сдружила их, потому что жили они одним желанием, горели одним стремлением, грезили одними мечтами...

И вот в морозный день января девятнадцатого года четверо совсем непохожих друг на друга людей, но увлеченных высокой идеей, сели в один вагон и двинулись в опасный путь, чтобы отдать себя делу спасения революции.

Почти две недели в дымном тряском вагоне они горячо обсуждали добытые по пути сводки с фронтов, анализировали обстановку, горячо, страстно говорили и спорили о будущем.

Само время их как бы утрясало, пригоняло, притирало друг к другу. И в Астрахань они приехали друзьями, беззаветно верящими друг в друга, готовыми на любые испытания.

Так как в вагонах была крайняя нужда, военный комендант Астрахани приказал разгружаться. Все сорок человек, что прибыли с экспедицией, ночь работали на разгрузке. И лишь когда совсем рассвело, выставив охрану у пакгауза с оружием и снаряжением и на платформе у грузовиков, Киров отвел уставших людей в военную казарму, где им выделили две пустые нетопленые комнаты.

Бутягин, которому Киров поручил хозяйственные дела, где-то раздобыл дров. Затопили печку. Добыли кипятку и, разложив на столах дорожные запасы, позавтракали.

— Ну, вы тут, товарищи, устраивайтесь, отдыхайте, — сказал Киров, — а я пойду в Реввоенсовет фронта.

— И я с тобой! — выскочил из-за стола Лещинский. — Здесь на каждом шагу враги. А я все же с маузером.

— Ладно, пойдем! — согласился Киров.

Они вышли из казармы и сразу попали под пронизывающий ветер, который валил с ног.

— Ну и погодка! Черт бы ее побрал! — выругался Лещинский, нахлобучив шапку и подняв куцый воротник бушлата. — По такой в степи — замерзнем.

Киров тоже поднял воротник пальто и распустил треух. Зашагал, пригибаясь к земле.

— Да, погода дрянь. Может замести дорогу, — согласился он и глянул сквозь снежную муть из-под ладони. — Гляди, Оскар, кажется, киоск? Может, купим газету?

— Обязательно! — обрадовался Лещинский и побежал к киоску. Он купил все старые московские газеты и, захватив свежие астраханские, показал подходившему Кирову: — Вот! Будем изучать положение на фронтах. Шляпников сразу не примет.

— Да уж знаю. Был у него в прошлом году, — нахмурился Киров и, придерживая концы воротника рукой. чтобы защитить лицо, молча зашагал к кремлю. Лещинский, согнувшись, пошел рядом...

Дежурный, внимательно прочитав мандат Кирова, поднял на него глаза:

— Прошу подождать. У председателя Реввоенсовета фронта совещание...

Ждать пришлось довольно долго. И лишь когда из кабинета вышли трое военных, дежурный пошел доложить и скоро вернулся:

— Посидите еще немножко. Товарищ Шляпников говорит по телефону.

Лещинский бросил вопрошающий взгляд на Кирова, но тот, сделав вид, что не заметил, продолжал просматривать газету.

Минут через десять раздался звонок над столом дежурного. Тот, вскочив, вошел в кабинет.

— Зови! — послышался глухой голос.

Дежурный распахнул двери:

— Войдите, товарищ Киров.

Лещинский, привставший было, снова сел и сердито зашуршал газетами...

Шляпников, плотный человек в защитном френче, наголо остриженный, стоял за столом, заваленным донесениями, и раскуривал папиросу.

— Что, опять к нам? — спросил он, не отвечая на приветствие Кирова, и устало показал на кресло у стола.

— Да, товарищ Шляпников. Снова привез оружие, снаряжение и деньги для Одиннадцатой армии.

— Сколько денег? — прервал Шляпников.

— Пять миллионов!

— Так. Хорошо. Что еще?

Киров достал из кармана копию перечня снаряжения, передал Шляпникову.

— Пятьдесят грузовиков... пулеметы... пушки... снаряды... Да ты садись, садись! — сказал Шляпников и сам опустился в кресло. — Это хорошо. Положение с оружием и боеприпасами катастрофическое.

— Сможем ли мы прорваться? Держатся ли Владикавказ и Грозный?

— Точных сведений пока не имею. Донесения поступают нерегулярно. Известно, что в Одиннадцатой армии недостаток боепитания и тиф. Ей приходится отступать...

— Тогда мы должны выехать немедленно.

— В Одиннадцатую будут брошены подкрепления. Пока отдыхайте и представьте докладную, какая помощь вам потребуется.

— Нужны шоферы и усиленная охрана.

— Понятно. Подумаем...

Шляпников поднялся, давая понять, что разговор окончен...

Киров вышел из кабинета хмурый и, кивнув Лещинскому, прошел через приемную в коридор, не попрощавшись с дежурным.

Коридор был широкий, пустой. Киров, подойдя к замерзшему окну, сел на подоконник.

— Ну что? — спросил Лещинский, садясь рядом.

— Должно быть, дела в Одиннадцатой плохи, — вздохнул Киров. — Говорил со мной нехотя. Видимо, встревожен. Сказал, что точных сведений не имеет.

— Врет. Хитрит. Скрывает от нас правду... Когда выедем?

— Сказал, чтобы ждали.

— А чего ждать у моря погоды? Еще хуже закрутит метель. Тогда совсем не выбраться.

— Да. Прохлаждаться здесь преступно. А что в газетах?

— Сводки старые. По ним видно, что главные силы Деникина брошены против Одиннадцатой армии. Идут ожесточенные бои за Грозный и Кизляр.

— А Владикавказ? Пятигорск?

— Не знаю... Может, еще держатся.

— Скверное дело. Если бои идут за Кизляр, значит, белые пробиваются к морю... Какие же части дерутся за Кизляр?

— Пишут, что отход Одиннадцатой прикрывает кавалерийская бригада Кочубея.

— Это орлы! Слышал о них еще на Кавказе.

— Кто не знает кочубеевцев! — воскликнул Лещинский. — Но ведь их же одна бригада. Разве они могут противостоять отборной армии?

— Очевидно, дерутся и другие части. В Одиннадцатой же легендарные таманцы!

— Были... О них ничего не пишут... Вообще мы должны выяснить обстановку, Мироныч. Хорошо бы добраться до командующего фронтом...

— Знаешь что, Оскар? Пойдем в губком партии. Там должны знать правду. Я еще в прошлый приезд познакомился с председателем губкома Колесниковой. Это боевая женщина. Была комиссаром просвещения в Бакинской коммуне. Чудом избежала расстрела.

— Идем! — согласился Лещинский...

2

В большой приемной сидели человек восемь, очевидно, вызванные по делу. Но как только Киров сказал секретарю, кто они и по какому делу, тот немедленно прошел в кабинет. Оттуда тотчас вышел раскрасневшийся тучный мужчина в белых бурках и во френче с огромными карманами, неся под мышкой толстый незастегнутый портфель.

Кирова и Лещинского пригласили в кабинет.

Навстречу из-за большого стола вышла худощавая большеглазая женщина с коротко подстриженными русыми волосами, в защитном платье и черных валенках.

— Здравствуйте, товарищи! — сказала громким, немного глуховатым голосом. Радушно, как со старым знакомым, поздоровалась с Кировым, крепко, по-мужски, пожала руку Лещинскому.

— Мой заместитель! — представил Киров Лещинского.

— Рада познакомиться. Садитесь, товарищи.

Гости уселись в массивные кожаные кресла, сразу почувствовав радушие и теплоту.

— Что, товарищ Киров, снова к нам с оружием?

— Да, товарищ Колесникова. С оружием, снаряжением, обмундированием и деньгами для Одиннадцатой армии.

— Были у Шляпникова? — посмотрев на них большими строгими глазами, спросила Колесникова.

— Да, были...

— Чем он обрадовал? — вопрос был задан с явным желанием вызвать гостей на прямой и откровенный разговор.

— Сказал, чтобы мы ждали... Что он пока не располагает точными сведениями о положении Одиннадцатой.

— Врет! — резко сказала Колесникова и, встав, прошлась около стены. Потом, подойдя к столу, оперлась на него руками: — Он получил радиограмму от Орджоникидзе, адресованную товарищу Ленину, и скрыл ее от губкома партии.

— Что в радиограмме? — с тревогой спросил Киров. — Неужели катастрофа?

— Почти... Вот копия. Читайте вслух.

Киров взял бумажку и начал твердо:

— «Одиннадцатой армии нет. Она окончательно разложилась...»

— Как? Не может быть! — вскочил Лещинский. — Я не верю. Может быть, провокация?

— Подожди, Оскар. Надо дочитать до конца, — остановил его Киров, кивнув на стул. Лещинский сел, сцепив пальцы.

— «Она разложилась, — повторил Киров, повысив голос, который слегка начинал вибрировать. — Противник занимает города и станицы без сопротивления. Ночью вопрос стоял покинуть всю Терскую область и уйти в Астрахань».

— Не верю я этому! — опять вмешался Лещинский.

— Да подожди же, Оскар. Дело о жизни и смерти. Ведь радирует Орджоникидзе, — прикрикнул Киров и опять стал читать: — «...Нет снарядов и патронов. Нет денег... Шесть месяцев ведем войну, покупаем патроны по пяти рублей...»

— Мы привезли и патроны и пять миллионов, — прервал Лещинский. — А нас держат в Астрахани.

— Да. Это так. Надо немедленно выезжать! — поддержал Киров.

— Читайте до конца, товарищ Киров, — спокойно сказала Колесникова.

— «...Владимир Ильич, сообщая Вам об этом, будьте уверены, что мы все погибнем в неравном бою, но честь своей партии не опозорим бегством...»

— Вот видите! — почти закричал Лещинский. — Раз в Одиннадцатой есть такие люди, как Орджоникидзе, значит, она все-таки существует, действует, и мы должны прийти ей на помощь.

— Согласна с вами, товарищ Лещинский. Но вы еще не все знаете, — заговорила Колесникова. — В армии мало снарядов, не хватает патронов, но есть и еще одно страшное бедствие — бойцов косит тиф. Вчера мы получили сведения, что сыпняк свалил самого командарма, товарища Федько... Кроме того, красноармейцы раздеты и разуты... И прежде чем вам ехать навстречу отступающей армии, следует продумать, какую помощь вы можете ей оказать.

— У нас помимо оружия есть теплое обмундирование, медикаменты, деньги! — горячо заговорил Лещинский.

— И грузовики, — добавил Киров. — Пятьдесят грузовиков! Часть из них можно утеплить и использовать для перевозки раненых. А здоровых красноармейцев мы можем одеть в полушубки и валенки, хорошо вооружить, организовать из них крепкие заслоны на пути врага. Но у нас не хватит шоферов на все машины и скудно с бензином. Нужна охрана. Шляпников обещал подумать, но я не верю ему...

— С шоферами, бензином и охраной поможем. И поможем переоборудовать грузовики. Я к вам пришлю товарищей, которые этим займутся. А о Шляпникове особый разговор...

— Откуда он вообще взялся здесь, этот Шляпников? — негодуя, спросил Лещинский.

— Он прислан Троцким. В Петрограде и Москве занимал большие посты. Был наркомом труда.

— Позвольте, позвольте... Так это же Беленин? — вмешался Лещинский.

— Кажется, да. У него две фамилии...

— Я же знал его во Франции. Неужели это он? Тогда он был около Ленина, и Владимир Ильич ему многое поручал... А здесь стал вельможей. Меня даже не принял...

— О Шляпникове-Беленине мы должны поговорить серьезно. Сейчас вы устали и после дороги, и после бессонной ночи. Идите отдыхать, а завтра с утра приходите в губком. Я вас буду ждать.

— Спасибо! Придем! — сказал Киров, вставая. — И скорее всего, сегодня.

3

Когда вышли из губкома, метель прекратилась, но ветер был так же пронзителен и зол.

По улицам ехали ломовики и легковые извозчики, шли люди, бежали из школ дети. Город жил трудной, но мирной жизнью. Не чувствовалось, что Астрахань — прифронтовой город, что не сегодня-завтра здесь могут начаться бои...

Войдя в казарму, распахнув дверь в свою комнату, они на мгновение остолбенели: прямо на полу, вповалку спали участники экспедиции.

В углу у печки, распластавшись на слежавшемся тюфяке, положив под голову кинжал и шапку, слал Бутягин. Рядом с ним, под полушубком, из-под которого торчали ноги в сапогах, храпел Атарбеков.

— Ну, что будем делать, товарищ начальник второй военной экспедиции? — с дружелюбной усмешкой спросил Лещинский.

— Видишь! — кивнул Киров на два тюфяка в самом углу. — О нас позаботились ребята. Давай соснем малость, а потом уже будем решать, что делать...

Около десяти дней заняла подготовка к отъезду экспедиции навстречу отступающим частям Одиннадцатой армии.

Почти два десятка машин были переделаны в утепленные фургоны, приспособленные для перевозки раненых и тифозных.

Благополучно переехав Волгу по льду, караван на короткое время остановился в поселке Форпост, чтобы сгрузить спешно собранное по городу оборудование для госпиталей, которые намечено было открыть на пути следования отступающих войск.

Киров, воспользовавшись короткой остановкой, еще раз вместе с Бутягиным, Лещинским и Атарбековым обошел всю колонну. Передние и задние машины и несколько машин в центре были хорошо вооружены: около кабин на ящиках стояли станковые пулеметы. На прицепах тащилось несколько пушек.

От Форпоста двинулись по старой Кизлярской дороге, которая шла по берегу моря. Эта дорога была хорошо знакома Кирову и многим участникам экспедиции. По ней летом прошлого года он вел караван верблюдов с оружием для сражавшихся в горах красных частей и партизан.

Сейчас степь была заснеженной пустыней. Вокруг ни единого поселка, ни деревца, ни речушки. Белое бескрайнее пространство и еле просматриваемая в снегах дорога...

Сколько ни едешь — все снег и снег да выбившиеся из-под него, одиноко трепещущие на ветру султанчики ковыля и колючие ветки чертополоха...

Но вот вдали показался поселок.

— Михайловка! — определил Бутягин, сидящий в первой машине.

— Должно, она, — согласился шофер...

Когда подъехали поближе, Бутягин велел остановить машину. Встала вся колонна. Выскочив на снег, Бутягин пошел к третьей машине, где везли деньги, где ехал Киров.

— Вроде Михайловка, Сергей Миронович. Поедем все или выслать разведку? Вдруг белые там?

— Да ведь это же глубокий тыл, откуда тут могут быть белые?

— Ведь степь... Мало ли что...

— Сколько у тебя в машине людей?

— Со мной пятнадцать и два пулемета.

— Вот и поезжайте в разведку. Если все благополучно — пустите зеленую ракету.

— Есть! — козырнул Бутягин.

Скоро его машина помчалась вперед и скрылась в поселке.

Остальные машины ждали. Красноармейцы, высыпав на снег, толкались, играли в чехарду, чтобы согреться.

Наконец над поселком взлетела зеленая ракета.

— По мес-та-м! — раздалась команда. Все уселись в машины. Колонна снова двинулась.

В Михайловке Бутягин доложил:

— В поселке встретил первых красноармейцев из Одиннадцатой. Почти все раненые или обмороженные. Их привезли на лошадях санитары. Разместили где попало. Рассказывают, что армия отступает беспорядочно. Обозы перегружены тифозными...

— Тогда скорее навстречу! — скомандовал Киров, и колонна покатила вперед по разбитой, замерзшей, завьюженной дороге...

Уже начало темнеть, когда справа в степи увидели темную движущуюся массу. Остановились. К машине Кирова подошли Бутягин, Лещинский, Атарбеков.

— Идут лавиной, а кто это — люди или скот — понять нельзя...

— Может, коров угоняют станичники?

— А может, гурты овец спасают от белых.

— Нет, товарищи, это люди идут! — решительно сказал Атарбеков. — Войско идет. Только наше или деникинское — установить трудно.

Киров взял бинокль, всмотрелся.

— Да, люди идут. Пешие и конные, а посредине — обоз... Это безусловно наши.

— Разреши, Сергей! — Лещинский взял бинокль, присмотрелся.

— Да. Наши. Идут прямо по степи. Наверно, от Ставрополя или Георгиевска. Хорошо бы послать грузовик.

— Грузовик целиной не пройдет, завязнет в снегу.

— Смотрите, скачут сюда! — сказал Бутягин, подавая бинокль Кирову.

— Да. Придется подождать... На всякий случай прикажи пулеметчикам, товарищ Бутягин, быть готовыми к бою.

— Есть! — Бутягин ушел...

Когда группа конников приблизилась, все увидели развевающееся на ветру красное знамя.

— Свои, свои! Ура! — закричали радостно по всей колонне.

Конники подскакали к головной машине, где стояли Киров, Бутягин, Лещинский.

Смуглый детина в горской папахе и кавказской бурке, увидев на шапках красные звездочки, радостно крикнул своим:

— Це комиссары, хлопцы! — и, спрыгнув с коня, подошел, отдал честь. — Здорово, братья-товарищи!

— Здравствуйте, товарищ! — приветливо сказал Киров, крепко пожал руку богатырю. — Откуда и куда держите путь?

— Мы из Одиннадцатой. Идем до Астрахани. Армии больше нема, — сказал он и снял папаху.

Сняли шапки Киров и его друзья. Несколько секунд постояли молча, как над покойником. Потом так же молча и зло нахлобучили шапки.

— Кто будешь? — спросил Киров.

— Та за командира сводного отряда — Пилипчук. Был батальонным. Сам член партии.

— Какие бойцы в отряде?

— Тут всякие... и таманцы, и кавказцы, и кочубеевцы, и из станиц...

— Много вас?

— Вон, подывися сам, комиссар, целое войско! Да только воевать нема кому. Да и нечем. Люди еле стоят на ногах, и патронов почти нет. Везем тифозных да раненых...

— А откуда идете?

— Воевали по всему Кавказу, а сейчас из-под Моздока и Ставрополя. На степи присоединились к нам два отряда и обозы беженцев... А вы кто? Откуда?

— Мы московская экспедиция. Но сейчас из Астрахани. Едем навстречу армии. Везем оружие, обмундирование, продукты, медикаменты.

— О, це гарно! Мы тут с голоду мрем. Почти всех лошадей поели... Далеко ли до Астрахани?

— Уж близко. Да вы отдохнете в Михайловке, это рядом... А что слышно про Кизляр?

— Не знаем, товарищ комиссар. Ничего не знаем. Слышно было, что там сражались кочубеевцы. А больше ничего...

— Оскар! — обратился Киров к Лещинскому. — Десять госпитальных фургонов в твоем распоряжении. Кроме того, возьми машину с обмундированием, машину охраны с пулеметами, продовольствие, две кухни.

— Понимаю.

— Вместе с товарищем Пилипчуком встретите отряд и разместите в Михайловке. Тяжелораненых и больных отправь в Астрахань. Тех, кто способен сражаться, хорошо одеть, подкормить и держать в резерве под командованием товарища Пилипчука. Сам, как отправишь раненых и больных, с машинами и охраной выезжай нам вдогонку, мы будем пробираться к Кизляру.

— Есть! — козырнул Лещинский и, кивнув Бутягину, пошел вместе с ним отбирать машины и людей...

Пилипчук крикнул своим:

— Скачите, хлопцы, до отряду. Скажите, что Астрахань близко, что за бугром их ждут теплые хаты и горячий борщ та доктора...

Через некоторое время пришел Бутягин и доложил Кирову, что его приказание выполнено.

Киров посмотрел на приближающийся живой поток, повернулся к Пилипчуку:

— Ну, товарищ Пилипчук, сам встречай свое войско. Товарищ Лещинский поможет тебе разместить людей. Занимайте дома богачей без всяких разговоров. Если кто окажет сопротивление — применяйте оружие. Сам бы остался с вами, да надо ехать.

— Спасибо, товарищ комиссар! Спасибо за ласку! А как будет твоя фамилия?

— Киров! — пожимая Пилипчуку руку, сказал Сергей Миронович. — Будем знакомы. Я надеюсь, мы еще повоюем вместе...

Опять потянулась длинная, разбитая, унылая дорога в бескрайних снежных просторах. Ни жилья, ни человека, ни зверя. Тишина и однотонный рокот машин. Тишина тревожная, пугающая...

Киров, сидя рядом с шофером, мобилизованным еще в Москве, пытался завести разговор, но тот отмалчивался, отвечал односложно. Думал о доме, о голодающих ребятишках. Да и о чем было говорить, когда ехали в неизвестность...

Начало смеркаться. Ехать стало трудней. А Киров отдал приказ, чтобы не зажигать фар, это могло привлечь внимание врага. Сумеречная степь еще больше пугала. Из невидимой балки, из-за бугра могли неожиданно напасть. Красноармейцы не отходили от пулеметов.

Дорога стала подниматься на бугор, и вдруг перед глазами открылся поселок с манящими огоньками. Колонна остановилась.

На трехколесном мотоцикле, оснащенном пулеметом, вперед выехала разведка. Намерзшиеся красноармейцы, врачи и фельдшера нетерпеливо ждали зеленой ракеты.

Разведчики давно уже скрылись в поселке, а ракета все не взлетала и не взлетала...

Но вот послышался стрекот мотора, мелькнул свет фары. Это мчался мотоцикл...

Разведчики доложили, что белых в поселке нет, и колонна начала спускаться с бугра. Люди повеселели, надеясь, что они ночь проведут в тепле.

Оставив у полыньи дежурить Бутягина и пулеметчиков, Киров добрался до берега и с тем красноармейцем, что шел с шестом, отправился в город.

Придя в кремль, он достучался сторожу губкома, вызвал через него дежурного, который и провел его к телефону.

Начинало светать, и город еще спал. Но были утоплены миллионы, и это заставило Кирова звонить Колесниковой домой.

Выслушав его, Колесникова сказала очень спокойно:

— Я сейчас приеду, попробуем разыскать водолазов. Грузовик не иголка, найдем и поднимем...

Киров, немного успокоившись, послал красноармейца за Атарбековым и Лещинским. Велел приехать срочно.

Атарбеков и Лещинский, узнав, что утонула машина Кирова, сразу поняли, в чем дело, и приехали в губком раньше, чем появилась Колесникова.

Киров сидел в приемной на диване не раздеваясь и нервно теребил конец кожаного пояса пальто. Он был бледен. Замерзшие ноги слегка дрожали.

— Ну что, Сергей Миронович, удалось ли найти водолазов? — спросил, здороваясь, Атарбеков.

— Обещает Колесникова, — с тревогой в голосе ответил Киров.

— Если не найдут — пусть достанут водолазный костюм. Я сам полезу в полынью, — горячо заговорил Атарбеков. — Мы обязательно найдем машину и ящики. Лишь бы другие не перехитрили нас.

— На месте катастрофы остался Бутягин.

— Это хорошо. Это важно. Но течением машину может отнести, особенно если она встала на колеса. В воде она много легче.

В этот миг, по-хозяйски распахнув дверь, вошла закутанная в оренбургский платок Колесникова.

Поздоровавшись со всеми за руку, она пригласила Кирова и его друзей в кабинет. Плотно прикрыла дверь.

Когда все уселись, спросила озабоченно:

— Неужели утонули все деньги?

— Да, все пять миллионов.

Не задавая более вопросов, Колесникова принялась звонить. Разговаривала с какими-то людьми, просила, требовала разыскать водолазов, если спят — поднять с постели и доставить в губком.

Киров, вслушиваясь в разговор, дивился деловитости, настойчивости, умению Колесниковой убеждать людей.

— Так, значит, разыщете? Значит, я могу быть уверена? Что? Как звонить? Нет, нет, поезжайте сами и привезите их в губком со всем оснащением. Да, именно сейчас. Здесь ждут товарищи из Москвы.

Услышав утвердительный ответ, она положила трубку, и на ее озабоченном лице тревога сменилась радостной улыбкой.

— Ну, товарищи, нам, кажется, повезло: водолазов скоро привезут.

— Спасибо вам, товарищ Колесникова, — просияв, сказал Киров, — вы умеете воздействовать на людей.

— К сожалению, не на всех. Ваши товарищи начали привозить раненых, а у нас ни одного госпиталя. Мои просьбы и самые настойчивые требования о помощи остались без ответа. Пришлось закрыть две школы и буквально побираться по домам: собирать кровати, тумбочки, белье.

— Я считаю, что Шляпников виноват в разгроме армии — он ни разу не был на фронте, — резко сказал Киров. Об этом надо сообщить товарищу Ленину.

В приемной послышались тяжелые шаги и голоса. В дверь заглянул усатый человек в бушлате с блестящими пуговицами:

— Разрешите, Надежда Николаевна?

— Да, пожалуйста, Сергей Иванович.

Человек в бушлате вошел и, отдав честь, по всей форме доложил, что водолазы со всем оснащением доставлены в губком и ждут в передней.

— Спасибо, Сергей Иванович! — сказала Колесникова и представила его москвичам.

— Итак, товарищи, сейчас же поезжайте на Волгу. Разговор продолжим, когда закончите операцию. Желаю успеха.

Несколько дней прошло в заботах и тревоге. Машину с деньгами все еще не нашли. Ответа на телеграмму Киров не получил, и это его угнетало. А Шляпников форсировал следствие. Уже не раз вызывали Бутягина и шофера. Следователь приходил даже к больному Лещинскому. Самого Кирова допрашивали ежедневно. И он вынужден был являться в Особый отдел, так как в противном случае Шляпников мог и арестовать. Здесь, в Астрахани, он чувствовал себя удельным князем.

Дважды Киров заходил к Колесниковой, говорил по душам. Она звонила Шляпникову, просила прекратить травлю Кирова, но тот резко обрывал разговор...

— А что, если вашу телеграмму задержали в Астрахани, а копию передали Шляпникову? Он везде насажал своих людей. Мои телеграммы тоже не всегда доходят до Москвы.

Киров побледнел.

— Об этом я даже не мог подумать. Ведь телеграмма сдана под расписку начальнику почты.

— Я бы советовала послать в Москву надежного человека с письмом. Чтобы не вызвать подозрений, мы можем дать командировку от профсоюза.

— Это мысль! Я подумаю, — сказал Киров, и на этом они расстались...

Сегодня, после томительного разговора в Особом отделе, Киров направился на Волгу, где Бутягин упорно продолжал поиски.

Водолазы только поднялись из последней проруби, не обнаружив никаких следов потонувшей машины.

Подошел усатый человек в полушубке поверх бушлата, в ватных штанах и в валенках с самодельными калошами. Лицо его было обветрено, глаза покраснели и припухли.

— Что будем дальше делать, товарищи? Ведь четыре проруби прошли.

Киров взглянул на мужественное лицо.

— А до вас не доходили слухи, Сергей Иванович, что деньги, которые мы ищем, похищены?

— Как же, слыхал... По всему городу об этом идет молва.

— А знаете, кто ее распускает?

— Нет, не знаю.

— Шляпников! Да, да, Шляпников. Он пытается утвердить версию, что миллионы прикарманил я и вот товарищ Бутягин.

— От Шляпникова можно всего ожидать. Мы тут насмотрелись на его фокусы.

— Дело завел на нас. Грозит трибуналом, — сказал Бутягин.

— Ну, если так, мы поборемся! — жестко сказал Сергей Иванович. — Ребята, правда, выбились из сил. Но коль дело доходит до трибунала, эту машину не только из-под воды — из-под земли выроем! Сейчас же велю пропиливать новую прорубь...

Киров с Бутягиным ушли в палатку и там присели на ящики, закурили.

— Каков мужик? — кивнул Бутягин в сторону уходившего к пильщикам Сергея Ивановича.

— Этот не подведет.

— А что Колесникова? — спросил Бутягин.

— Звонила ему — отмахнулся... Она говорит, что перед нашим приездом в Астрахани работала комиссия ЦК. Разбирала жалобы на Шляпникова. Выводы оглашены не были. Очевидно, станут докладывать в ЦК.

— Комиссия, видимо, еще не знала о трагических событиях в Одиннадцатой?

— Да, не знала. Телеграмма Орджоникидзе была получена позже.

— Вот видишь... А твоя определенно задержана на почте. Иначе был бы ответ.

— Колесникова тоже так думает. И советует послать нарочного.

— Верно! Только надо аккуратней. Иначе перехватят.

— А, вот где отсиживаются водяные! — воскликнул, входя в палатку, Атарбеков. — Здорово, герои водной эпопеи!

— Георгий! Ты как здесь очутился? — обрадованно спросил Киров.

— Вызван в Особый отдел. Очевидно, из-за этих несчастных миллионов. В Форпосте ходят слухи, что их похитили.

— Эта афера Шляпникова. Хочет раздуть дело о похищении миллионов и тем отвести удар от себя. Нужно послать в Москву с письмом надежного человека.

— Есть такой. Как за себя ручаюсь, — оживился Атарбеков, — опытный чекист, работал у меня. Этот до Дзержинского дойдет.

— Правильно! — поддержал Бутягин. — Надо писать только Дзержинскому, с просьбой передать письмо Ильичу.

Лещинский начал поправляться. За ним с нежностью ухаживала сестра милосердия Лиля — молоденькая смуглолицая девушка из семьи известного адвоката, только окончившая гимназию.

Увлеченная романтикой революции, Лиля сама пошла в сестры милосердия. Когда начал свирепствовать тиф, ее послали в тифозное отделение.

К Лещинскому порой возвращалось сознание, он говорил с ней, рассказывал о Франции, о революции в Петрограде и о сражениях на Кавказе...

Но однажды Лиля пропала. Ее не было целую неделю. Появилась усталая, бледная.

Лещинскому разрешили ходить. Поддерживая его под руку, Лиля гуляла с ним по коридору и щебетала без умолку. И вдруг, когда в коридоре никого не было, заговорила по-французски:

— Оскар, я должна вам сообщить страшную тайну. Всю эту неделю, по рекомендации уважаемого врача, я была сиделкой у одного важного больного в особняке Розенблюма. Он англичанин, очевидно офицер, и здесь инкогнито. Я дежурила ночами, разговаривала с больным только по-французски. Когда сэр Вильям начал поправляться, к нему приходили какие-то господа и говорили по-английски, не стесняясь меня.

— Неужели готовят мятеж? — прервал ее Лещинский.

— Да, да, Оскар. Меня поразила жестокость этих людей. Сэр Вильям сказал, что всех большевиков надо истребить. Я решила предупредить...

Лещинский взял ее за руку:

— Присядем, Лиля, я устал.

Они присели на деревянный диванчик.

— Вы знаете, когда намечено выступление?

— Об этом точно не знаю. Я могу лишь догадываться... Вчера вечером один господин, прощаясь с сэром Вильямом, переспросил: «Значит, девятое?» Сэр Вильям сказал: «Да».

— Девятое, а сегодня уже седьмое марта. Спасибо, Лиля. Мы не дадим застать себя врасплох. Спасибо!

Астраханский мятеж был подготовлен интервентами в соответствии с общим планом большого наступления их объединенных сил.

В первых числах марта 1919 года четырехсоттысячная армия Колчака двинулась к Волге, захватив Уфу, Бугульму, Стерлитамак, Бугуруслан, нацелилась на Казань, Симбирск и главным образом на Самару, где надеялась соединиться с войсками Деникина, наступавшими с юга.

Одновременно с Колчаком началось наступление Юденича на Петроград, а кавказская армия Врангеля усилила давление на Царицын. Над страной снова нависла грозная опасность.

Обострившееся военное положение в стране потребовало напряженных усилий по возрождению некогда легендарной Одиннадцатой армии.

Мануфактуру, скобяные товары, гвозди обменивали на хлеб, сало, крупу, мясо, масло, рыбу, икру, наконец, просто реквизировали продукты у богатых и направляли в госпитали, чтобы поднять на ноги тифозных и раненых красноармейцев.

К концу апреля около тридцати тысяч бывших бойцов переставшей существовать армии встали с больничных коек.

Тогда был упразднен Астраханский ревком и вновь начали комплектовать Одиннадцатую армию. Киров был назначен членом Реввоенсовета Одиннадцатой, как и его друзья Мехоношин, Бутягин, Лещинский.

Атарбеков вступил в должность начальника Особого отдела.

Солнечным весенним днем 1920 года Киров приехал в Баку. Синяя бухта, окаймленная полуподковой гор, белокаменный город у подножия и ясное голубое небо заставили на миг забыть о войне. «Как бы хорошо пожить тут, когда кончится война», — подумал он...

Так и случилось. Всего через год Киров снова приехал в Баку, и на этот раз уже надолго. Его избрали первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана.

Так вот, оказывается, вы какой, Иван Михайлович, — рассматривая скуластое приветливое лицо, говорил Киров, — очень простой, доступный человек. А я предполагал, что к вам и подступиться будет трудно. Мол, ученый муж и прочее...

— Я, товарищ Киров, — сын крепостного мужика. К науке пробивал дорогу собственными кулаками. И вот весной вступил в Коммунистическую партию. Так что вы со мной говорите попросту.

— Спасибо, Иван Михайлович. Именно на откровенный разговор я и рассчитываю... Надо увеличивать добычу. А как? Слыхал, будто бы с Эмбы нефть собирались возить на верблюдах. Вот как она нужна.

— Да, готовились, — вздохнул Губкин. — Теперь, правда, эта идея отпала. Но промыслы Грозного, Майкопа и особенно Баку — в ужасном состоянии.

— Вот я и хотел спросить... Неужели нет спасения от воды? — В лице Кирова была такая озабоченность и тревога, как будто он говорил с хирургом, которому предстояло оперировать самого близкого и безнадежно больного человека.

Губкин и сам тяжело переживал разруху и запустение промыслов, однако он верил, и верил твердо, что их можно спасти, возродить. Правда, это требовало нечеловеческих усилий. Сказать Кирову прямо он боялся. Боялся подорвать в нем веру в успех. Но и сказать неправду, обнадежить тоже не мог...

Он долго сидел задумавшись, потирая лоб, словно делая в уме какие-то расчеты.

— Ответить на ваш вопрос, Сергей Миронович, очень не просто. Раньше промыслы были разделены на участки, которые находились в руках разных владельцев. Поэтому никто из геологов не имел точного представления о структуре бакинских нефтяных залежей... Сейчас мы получили возможность составить геологические карты всего массива и определить, как велика угроза обводнения. Но ведь для этого потребуется время.

— Я понимаю. Но все-таки...

— То, что я увидел сегодня, вместе с вами, весьма обнадеживает. Полагаю, что на центральном участке дела поправимы. Если энергично возьмемся за откачку воды, большинство скважин можно спасти.

— Спасибо, Иван Михайлович. Именно это я и хотел знать.

— Но при существующем оборудовании, своими средствами, Сергей Миронович, мы ощутимых успехов не добьемся.

— Но как же быть? Возможен ли выход из тупика?

— Выход, по-моему, есть, — сказал Губкин, доверительно подвинувшись к Кирову. — Этот выход подсказан Лениным. Перед моим отъездом мы виделись и говорили обстоятельно. Ильич прямо сказал: надо четверть, даже две четверти промыслов сдать концессионерам Запада, с тем чтобы они помогли нам и оборудованием, и продовольствием. И Ильич настаивает, чтобы переговоры, в целях ускорения дола, вели бы непосредственно руководители «Азнефти».

— А если капиталисты заломят несусветно? Если выдвинут совершенно неприемлемые условия?

— Тогда свяжемся с Америкой. Я жил там почти год. Осмотрел все промыслы и заводы нефтяного оборудования. Американцы пойдут на сотрудничество.

И это важно. Они ведь не долбят скважины, как у нас, а бурят их. Они могут прислать к нам буровые бригады вместе с трубами, бурильными станками и полным оборудованием буровых вышек. Благодаря им мы можем наладить и развернуть у себя буровые работы. Только широкое применение на промыслах быстрого вращательного бурения обеспечит нам успех в росте добычи нефти.

— Спасибо, Иван Михайлович. А кого бы, вы полагали, можно послать за границу?

— Конечно, Серебровского. Он инженер и деловой человек. Ему и карты в руки!

— Пожалуй, больше и некого послать. Хорошо. Я сегодня же поговорю с ним... А вы как и где устроились, Иван Михайлович? Наверное, голодаете?

— Нет, нет, не беспокойтесь, Сергей Миронович.

— Обедать будете у нас в ЦК. И с сегодняшнего дня в вашем распоряжении автомобиль. В гостинице приготовлен лучший номер. И вообще, что бы вам ни понадобилось — звоните мне в любое время. Вот вам телефоны: служебный и домашний. — Киров протянул бумажку. — Мы очень надеемся на вашу помощь, Иван Михайлович.

— Так ведь за этим меня и послали, Сергей Миронович, — сдержанно улыбнулся Губкин. — Как только ознакомлюсь с делами на промыслах, сразу приду к вам.

В кабинет Кирова вошли два азербайджанца: один молодой, высокий, с большими черными глазами и маленькими усиками, тот самый, что открывал собрание на промыслах; другой уже в годах, среднего роста, плотный, с высоким лбом — известный революционер и писатель Нариман Нариманов, председатель Азербайджанского Совнаркома. Молодой — Газанфар Мусабеков — был его заместителем.

Крепко пожав руку Кирову, уселись у стола.

— Ты был на промыслах, Мироныч, да? Ты видел, что там творится? — взволнованно начал Мусабеков.

— Эти дни не был. А что случилось?

— Что случилось? Да? Ты должен был поехать и посмотреть сам. Это надо смотреть самому.

— Погоди, Газанфар, — остановил Нариманов. — Ты очень горячишься. Сергей Мироныч ничего но поймет.

— Хорошо. Рассказывай сам. Да...

— Мы только с промыслов, Сергей Мироныч. Приехали порадовать. На промыслах большой подъем. Люди работают, как титаны.

— Как черти полосатые! — вставил Мусабеков. — Все кипит вокруг.

— Да, да, — подтвердил Нариманов, — твоя речь, Мироныч, всколыхнула, зажгла нефтяников какой-то особенной энергией. О ней знают даже те, кто не был на собрании. Знают, что бакинцам обещал помочь товарищ Ленин.

— Понимаешь, Сергей Мироныч, — вмешался нетерпеливый Мусабеков, — люди поверили в будущее. Поверили, что они заживут настоящей жизнью. А бурильщик Ага Дадаш ходит по буровым и бьет себя в грудь, говорит: «Я буду инженером. Это сказал Кира».

— Я рад, товарищи, что произошли отрадные перемены в настроении и в работе нефтяников. Этот подъем, этот энтузиазм нам надо поддержать. Надо всемерно помогать промыслам. Всемерно. Все заводы города сейчас должны работать для нефтяников. Ремонтировать оборудование, насосы, изготовлять недостающие части и детали. И чтобы наши обещания не оказались пустой болтовней, давайте начинать строить дома для рабочих. Подумайте, прикиньте, как лучше организовать дело.

— Непременно подумаем, — сказал Нариманов. — Попробуем найти деньги и материалы... И еще одно дело, Сергей Мироныч. Надо срочно кому-то ехать за границу за оборудованием. Кто поедет? А?

Киров посмотрел в спокойные глаза Нариманова и твердо сказал:

— Ты должен поехать, Нариман. Больше послать некого. Ты мудр. Ты сумеешь повести себя там достойно.

— Но ведь я не инженер?

— Не беда. Инженеров возьмешь с собой. Нам важно, чтобы переговоры вел не инженер, а государственный деятель. Полномочный представитель Советской России. Кроме того, тебе, как писателю, полезно посмотреть западный мир. Что, согласен?

— Миссия нелегкая, но заманчивая.

— Подумай, Нариман. Подумай, дорогой друг. Я уверен: это дело по тебе...

Киров всегда приезжал на промысел, когда начинали бурение новой скважины.

Так было и тринадцатого ноября. Во второй половине дня вместе с Бариновым они приехали на новую буровую на Солдатском базаре.

Большую вышку еще не успели полностью обшить тесом. Только полати были защищены от ветра да две стены с северо-запада.

Все было подготовлено к началу работ. Массивная стальная тумба с ротором расположилась в центре буровой. Над ней на вертлюге, на стальном тросе висела квадратная труба, к которой было привинчено долото — сверло — с острыми раздвоенными концами, называемое «рыбий хвост».

— Ну что, можно начинать? — спросил мастер Баринова.

Тот подошел к Кирову:

— Начнем, Сергей Миронович?

Киров снял фуражку и резко махнул.

Включили рубильник, заскрежетали цепи Галля, с грохотом завертелся ротор, а квадратная труба вдруг превратилась в круглую и стала заметно уходить в землю.

— Пошла! — весело крикнул кто-то из рабочих. Несколько минут все смотрели зачарованно.

Но вдруг погас свет. Ротор, сделав несколько десятков оборотов, остановился. Грохот утих.

— Не волнуйтесь, товарищи. Видимо, заминка с электроэнергией, — сказал Киров и вышел из буровой, где его ждала машина.

— Быстро к конторе — погас свет!

Машина помчалась и скоро остановилась у конторы промысла.

Киров прошел к начальнику:

— Ну что? Выяснили что-нибудь?

— Не можем дозвониться на подстанцию, Сергей Миронович.

— Разрешите. — Киров подошел к телефону, покрутил ручку, попросил соединить с ЦК.

— Говорит Киров. Что со светом? Когда сообщили? Кто? Так. Что обещали? Да, я сейчас приеду.

Киров повернулся к столпившимся в кабинете людям в брезентовых куртках и со вздохом сказал:

— Со светом, товарищи, временная задержка. Свет скоро дадут.

Но люди не расходились, почувствовав неладное. Заметили на лице Кирова тревогу.

— Что же случилось, Сергей Миронович? — спросил кто-то из буровых мастеров.

— Беда, товарищи! Однако прошу соблюдать спокойствие и выдержку... — Он несколько замешкался, как бы подбирая более подходящие слова, и, видимо, не найдя их, сурово сказал:

— Горит насосная станция...

Утром Киров, в силу старой привычки, беглым взглядом журналиста просматривал газеты и уже потом принимался за дела.

Сегодня в газетах ничего важного не было, и он поднялся, чтобы ехать на промыслы.

Вдруг зазвонил телефон. Киров снял трубку:

— Что, Орджоникидзе? Давайте! Жду, жду. — И уже радостно: — Серго? Здравствуй! Рад слышать тебя. Да, да, все хорошо. Замахиваемся на большое дело. Думаем перекрывать Биби-Эйбатскую бухту. Под ней — нефть. Много нефти! Слышишь? Я тебе писал... А, поэтому и звонишь... Одобряешь? Спасибо, Серго! Спасибо! Для нас очень важна твоя поддержка. Что? Тяжело? Знаю. Много думали, подсчитывали... Считаешь, что надо дерзать? Мы тоже настроены так. Может, приедешь? Жаль... Да, спасибо! И я обнимаю...

Киров положил трубку.

«Орджоникидзе поддерживает. Отлично! Может, обрадовать Серебровского? Нет, потом, когда ответит Москва. Уверен, что Москва тоже поддержит...»

Американские специалисты приехали в начале марта. Их встретили представители «Азнефти», на машинах отвезли в подготовленный заранее дом, а несколько семей разместили в гостинице.

Пока гости осматривали город и промыслы, прибыл целый состав с оборудованием. И как только пришло оборудование, они немедля взялись за дело. На привезенных с собой грузовиках начали перебрасывать на промыслы трубы, длинные желобообразные стальные стояки и перекладины — детали сборных буровых вышек, роторы, насосы, стальные канаты и другое оборудование.

Машины были окрашены в красный цвет, и милиционеры на перекрестках им давали «зеленую улицу», принимая за пожарные.

Еще не успели завезти на отведенные участки половину оборудования и деревянных щитов для сарая и вышки, как туда явились люди в голубых комбинезонах, в синих куртках, в шляпах и высоких ботинках на толстой подошве. Некоторые из них сразу же начали рыть ямы для фундаментов под основания вышки, лебедки, ротора, двигателя, насосов. Другие взялись раскладывать на земле по чертежу детали буровой вышки, плотники принялись за установку щитового домика — конторы.

В конце дня, когда на первую буровую приехал Серебровский вместе с главным представителем фирмы мистером Смитом — высоким человеком в роговых очках, в шляпе и в куртке с обезьяньим воротником шалью, щитовой домик был собран и рабочие уже вели бетонирование «башмаков» под опоры вышки.

Мистер Смит до революции работал несколько лет в России и потому обходился без переводчика.

Он вместе с Серебровским осмотрел все три американских участка, где так же энергично велись подготовительные работы, и достал из кармана коробку с сигарами.

— Прошу вас, мистер Серебровский, — гаванские сигары.

— Благодарю вас, мистер Смит.

Закурили, прикрываясь ладонями от пронизывающего ветра.

— О, в Баку ошень злой норд. Он нам будет немножко мешайт монтировать вышка.

— Может, вам помочь рабочими, мистер Смит?

— О, нет, нет. У нас есть подъемный кран. Мы будем обходить сами. Через пять дней мы будем начинай бурить. И я прошу вас посмотреть.

— Спасибо. Приеду. В вашем распоряжении будет инженер Азизов. Если потребуется помощь, материалы. транспорт — прошу через него. Или звоните прямо мне.

— Ол-райт, мистер Серебровский! Я полагал, что между нами существует полный контакт.

— Да, да, мистер Смит.

— Еще ест один ошень серьезный вопрос. Будет обеспечен наши буровые электричеством, вода и резервуар для нефти?

— Да, безусловно. Энергией вас обеспечим. Водой тоже. Нефть по трубам пойдет в заводские баки.

— О, мы поступал осторожно. Мы не верил в электричество и привозил с собой мощный дизели. О, мы их будем показайт!

— Спасибо, мистер Смит. Для разговора о передаче нам лишнего оборудования мы встречаемся завтра в двенадцать.

— О да, мистер Серебровский. До свидания! О’кэй!..

2

В назначенный день и час Серебровский заехал за Кировым, и они вместе отправились к американцам.

На промыслах, недалеко от наших обитых тесом буровых, стояли три высоких ажурных вышки.

Подъехав ближе, на мгновение остановились. Теперь было видно, что вышки окрашены в пурпурно-красный цвет. А тесом обшиты лишь полати да низ вышек, где стояли машины.

Ажурные красные вышки на фоне синего неба выглядели красиво.

— Бьют на эффект! — сказал Киров.

— Безусловно! Реклама — двигатель торговли! — согласился Серебровский. — Но тут не только эффект, Сергей Миронович. Стальной каркас вышки окрашен свинцовым суриком, который предохраняет металл от коррозии. Пробурив скважину, они эту вышку разберут и перевезут на другое место. Потом на третье. И так пробурят не один десяток скважин.

— Разумно, — согласился Киров. — Ну, поедемте, посмотрим, что за оборудование у них.

Около буровой представителей "Азнефти" ждал мистер Смит со своими инженерами. Узнав, что Серебровский привез Кирова, Смит заулыбался и повел русских руководителей на буровую.

На буровой было чисто. Рабочие в новых комбинезонах. Ротор, лебедка, щит управления, инструменты для завинчивания труб, квадрат, канат, держащий вертлюг, красные трубы, стоящие в углу вышки, — все было новое, добротное. Все блестело и сверкало.

Прошли в подсобное помещение, где стоял еле пофыркивающий дизель. Около него ходил механик в голубом комбинезоне с масленкой в руках. Осмотрели другой сарай, где находились резервуар с глинистым раствором и два насоса. Там тоже царили чистота и порядок.

— Не буровая, а лаборатория! — воскликнул Серебровский.

— Поглядим, что будет во время работы, — сдержанно отозвался на похвалу Киров.

— Представьте, Сергей Миронович, у них и в работе порядок. Я ведь был в Пенсильвании, насмотрелся.

Они снова пришли в вышку. Стали поодаль.

— Мистер Серебровский? Можно начинайт? — с достоинством спросил Смит.

— Да, да, пожалуйста, мистер Смит.

— О’кэй! — крикнул Смит и поднял руку.

Бурильщик стал к лебедке, взялся за рычаги.

— Алле! — крикнул Смит.

Ротор бешено завертелся, загудел, и квадрат пошел вниз. Вся буровая задрожала.

Постепенно дрожание перешло в легкую вибрацию, но гул и скрежет цепной передачи мешали говорить.

Когда квадратная труба почти полностью ушла в землю, буровой мастер сделал знак бурильщику. Тотчас же один из рабочих бросился по лестнице на полати. Квадрат подняли, нарастили трубой и, привинтив к ней долото, спустили в скважину. Снова началось бурение.

Трубы меняли быстро, уверенно.

— Ловко работают! — сказал Киров Серебровскому.

Смит не расслышал и спросил:

— Что скажет русский начальник о работе американских майстеров?

— Отличная работа! Ол-райт! — улыбнулся Серебровский. — Желаем вам успеха!

— О, это ест карашо! Мы ошень рады! — сказал Смит и пошел проводить гостей до машины...

3

С промыслов приехали в ЦК. Усадив Серебровского в кресло у письменного стола, Киров подвинул ему пачку папирос.

— Что, Сергей Миронович, удивили американцы?

— Да, работают отменно... Однако я думаю, что и наши могли бы работать не хуже, а может быть, и лучше, если бы их обучить и предоставить в их распоряжение такую буровую. Поражают не сами американцы — хотя и им следует отдать должное — поражает техника! У них все продумано и сделано на совесть. Какая вышка! А! У нас грязь, чернота, ни света, ни удобств. Допотопность, примитив... Мы получили жалкое наследство... Американская буровая действительно напоминает техническую лабораторию, а наша — баню, которую топят по-черному. А каков бурильный станок, дизель, насосы, вся оснастка буровой! Тут невольно позавидуешь!.. Вы установили, что из оборудования они могут нам продать?

— Мы создали комиссию по закупке, но она еще не завершила работы.

— Помните, что говорил Ильич. Нам нужно закупить все, что можно, и попросить еще.

— Так и сделаем, Сергей Миронович.

— А где люди, которых я просил поставить на выучку к американцам?

— Люди отобраны, но американцы просили сегодня их не присылать, чтобы не мешали. Хотели блеснуть... А завтра наши уже будут на буровых.

— Это важно. Надо проследить. Прикрепить переводчиков к нашим рабочим.

— Все сделано. Достигнута полная договоренность.

Киров сел в кресло, положил руки на стол, опять задумался, слегка постучал пальцами по столу, как бы пробуя клавиши рояля.

— Пока мы воевали за Советскую власть, они совершенствовали бурение, совершенствовали технику и обскакали нас, может быть, на десятки лет.

Как будем догонять, Александр Павлович? И догоним ли?

Серебровский хитровато улыбнулся, его черные усики вытянулись в полоску.

— Мы их не только догоним, а и перегоним, Сергей Миронович.

— Нет, я говорю о технике бурения.

— Именно в технике бурения и перегоним. Они сейчас приехали нас учить, а через десяток лет приедут к нам учиться. Будут умолять продать им нашу, советскую технику.

— А ты фантазер, Александр Павлович, — рассмеялся Киров. — И это хорошо! Без фантазии в технике не продвинешься вперед.

— Нет, Сергей Миронович, я не фантазирую, — сдвинул темные брови Серебровский. — Один наш инженер сделал изобретение, которое совершит полный переворот в бурении.

— Как? Какое изобретение? — Киров даже привстал.

— Сейчас как бурят американцы? — придвинулся ближе Серебровский. — Ротор вращает всю колонну труб, если даже она на версту и глубже уходит в землю.

— Да, так.

— Трубы быстро стираются. Особенно на твердых породах. Две-три скважины — и их приходится выбрасывать. На вращение колонны труб затрачивается огромная энергия. Нужны мощные моторы или дизели.

— Разумеется. Что же, ваш инженер предлагает бурить без труб? — с недоверием переспросил Киров.

— Нет, трубы остаются. Но он предлагает вращать не трубы, а одно долото, один бур, который дробит породу.

— Это каким же образом? — заинтересовался Киров.

— Он изобрел подземный двигатель, который назвал турбобуром.

— Турбобуром? — переспросил Киров. — Как же он устроен?

— Весьма оригинально и чрезвычайно просто. В трубе смонтирована водяная турбина, которая приводится в действие глинистым раствором, подающимся в забой по трубам. Обратно глинистый раствор выходит, как и сейчас, в пространство между трубой и породой, укрепляя стенки скважины. Чем больше напор глинистого раствора, нагнетаемого насосами, тем быстрое работает долото. Следовательно, труб хватит на десятки скважин и не надо ни ротора, ни дизеля. Дешево и сердито.

Киров быстро встал, подошел к Серебровскому, обнял его за плечи:

— Кто же изобрел такое чудо?

— Наш инженер, Капелюшников.

— Капелюшников? Не слыхал такой фамилии. А где этот турбобур?

— У него в мастерской.

— Что же ты молчал до сих пор, Александр Павлович. Едем к Капелюшникову. Едем немедленно...

4

Знакомство с инженером Матвеем Капелюшниковым и осмотр его турбобура так взволновали Кирова, что он не мог уснуть почти всю ночь и утром, чуть свет, позвонил Серебровскому:

— Александр Павлович, это я, Киров. Извини за ранний звонок. Вот что я думаю... Надо по возможности быстрей провести испытание турбобура, но так, чтобы не узнали американцы. Вообще, старайтесь до поры до времени никому не говорить. Очень бы хотелось провести испытание до моего отъезда в Москву. Что, готовите? Хорошо! Желаю успехов...

Через несколько дней на одной из буровых Киров присутствовал на испытаниях турбобура. Были приглашены лишь несколько видных специалистов.

Турбобур спустили в забой вместе с колонной труб. Включили насосы. Никакого грохота, сотрясающего вышку, не было слышно, а квадрат уходил и уходил в скважину.

— Работает? Лихо! Что я говорил, — восторженно воскликнул Серебровский.

— Погоди, Александр Павлович, — цыплят по осени считают, — охладил его Киров.

Прошел час, другой. Несколько раз наращивали колонну труб, а турбобур работал как и прежде.

Киров и все члены комиссии отказались от обеда. Ждали...

Лишь через пять часов работы турбобур извлекли из скважины и разобрали. Лопасти рабочего колеса турбины были сточены, как на наждачном круге.

— Это песок! — заявил Серебровский. — В глинистом растворе много песку. А скорость подачи раствора большая. Он и срезал лопасти...

— Возможно! — согласился Киров. — Я прошу членов комиссии изучить основательно причины сработки лопастей и составить акт о действии турбобура...

Перед самым отъездом Кирова на Двенадцатый съезд партии Серебровский привез ему акт комиссии.

Киров, внимательно прочтя, взглянул на него ободряюще:

— Чувствую, что акт расстроил и тебя, и Капелюшникова. Но напрасно. Турбобур — отличнейшее изобретение, и, я уверен, он будет усовершенствован и заменит роторное бурение. Однако на это потребуется время. Пока я в отъезде, продумай со специалистами, какие заводы в Баку можно переключить на производство нефтяного оборудования. Американцы вряд ли нам окажут большую помощь. Нужно все: и вышки, и двигатели, и роторы, и лебедки — делать самим! Это главная задача ближайших месяцев.

5

В конце января 1924 года весь трудовой мир потрясла горькая весть о смерти Ленина.

Особой болью она отозвалась в сердце Кирова, знавшего и горячо любившего Ильича.

Он был в то время в Москве: приехал на Второй съезд Советов. Ему довелось вместе с соратниками Ленина сопровождать траурный поезд из Горок в Москву, прощаться с Ильичем во временном Мавзолее...

Все это время Кирова не оставляли думы о Владимире Ильиче, о его доброте и сердечности, о его великом деле. Даже записал свои мысли:

«Он заложил фундамент будущего социалистического строя... И если мы сумеем сохранить в партии душу Ильича, то мы доведем его постройку до конца. Нам все же теперь уже легче. У нас надежный, проверенный партийный компас, и мы дорогу найдем...

Из его наследства мы создадим ленинизм. Только один путь к будущему — изучение ленинизма».

6

Неузнаваемо преображались промыслы. На смену деревянным буровым строились стальные вышки. Ударное бурение заменялось роторным. Убирались дымные кочегарки, устанавливались электродвигатели. Стала уходить в прошлое самая уважаемая в Баку профессия тартальщика. Желонка отслужила свой век. Нефть выкачивали из скважин станки-качалки.

Баку опять обрел славу нефтяной столицы.

Он преображался, ширился, обзаводился новыми рабочими кварталами с красивыми клубами, театрами, больницами, школами.

Преображались, духовно росли люди. Некогда глухой край становился цветущей республикой. Киров радовался этим успехам.

Жизнь становилась совсем другой. Даже у него больше оставалось свободного времени. И порой он мог съездить на охоту, прочесть хорошую книгу, побывать в театре...

Как-то ранней осенью в ЦК пришел редактор «Бакинского рабочего» Чагин. Киров был один и очень обрадовался.

— Ну, какие новости, Петр Иванович? Журналисты должны идти впереди событий.

— Есть одна новость, Сергей Миронович, да не знаю, как вы к ней отнесетесь...

— Выкладывай, что за новость?

— В Баку приехал известный поэт Сергей Есенин.

— Есенин? Любопытно... Пишут о нем по-разному... Знаю. Но стихи его берут за душу, волнуют... Одним словом, я вашу новость приветствую и готов встретиться с Есениным. Только надо это не официально, а по-домашнему.

— Да, конечно, Сергей Миронович. И Есенин будет очень рад. Скажите, где и когда — я его привезу.

— Хорошо, спасибо. Я подумаю... — сказал Киров.

Встреча состоялась тогда же осенью на даче. Есенин казался усталым и немного стеснялся. Но простота, душевность, обаяние Кирова тронули его. Есенин почувствовал, что он в кругу друзей и истинных ценителей поэзии, воодушевился, много и увлеченно читал, был весел.

Его поместили в Мардакянах, в одной из ханских дач с большим садом, фонтаном, каменным забором.

Прожив в Баку полгода, Есенин написал много стихов. И вот теперь, весной 1925 года, опять они встретились с Кировым в нефтяных Балаханах на торжественной закладке рабочего поселка.

Киров, уже как старого знакомого, пригласил Есенина к себе на дачу. Был приглашен Чагин и еще несколько друзей...

Вечером сидели на открытой веранде. Было тихо и лучезарно. Деревья дремали. Вдалеке было видно море.

Кто-то вспомнил революционные годы и бакинских комиссаров.

Есенин, все время молчавший, вдруг встал, встряхнул густыми светло-русыми волосами и начал читать увлеченно, плавно размахивая правой рукой:

Пой песню, поэт, Пой. Ситец неба такой Голубой. Море тоже рокочет Песнь. Их было 26. 26 их было, 26. Их могилы пескам — Не занесть...

Во время чтения он весь ожил, преобразился, глаза засверкали.

Горячие, искренние аплодисменты еще больше воодушевили Есенина.

— «Персидские мотивы»! — попросил Чагин.

Есенин кивнул и уже в другой тональности, тише и задушевней, стал читать последние стихи. В них сквозила грусть, больно трогающая за сердце:

Многие видел я страны, Счастья искал повсюду. Только удел желанный Больше искать не буду...

Киров, страстно любивший поэзию, облокотясь на стол, слушал отрешенно... Когда были прочитаны «Персидские мотивы», он, ласково глядя на поэта, попросил:

— Сергей Александрович, прочтите что-нибудь из сельской лирики. О русской природе.

Эта просьба обрадовала Есенина. Он понял, что здесь его не только любят, но и знают. И стал читать упоенно, весь сливаясь со стихами...

Чай пили уже при звездах. Была южная, черная ночь.

После чая Киров и Мария Львовна вышли проводить гостей.

Киров взял под руку Чагина:

— Есенин — замечательный поэт. Однако он как-то неуравновешен. Не заболел ли? Очень прошу, присмотрите за ним. Берегите этот редкий талант...

В декабре 1925 года Киров уезжал на Четырнадцатый съезд партии. Перед отъездом ему захотелось взглянуть на Баку и как бы со стороны посмотреть на то, что было сделано за пять лет.

Объехав промыслы и город, он отпустил машину и поднялся на большую гору, что высится над Биби-Эйбатской бухтой. Поднялся и замер, очарованный красотой лежащего внизу города, безбрежностью моря и целым лесом нефтяных вышек в засыпанной бухте.

Только отсюда, с высоты горы, можно было окинуть взором огромную бухту, которая стала промыслом.

«Даже не верится, что это сделали мы, — подумал Киров. — Какой титанический труд!..»

И ему вдруг вспомнились стихи, которые читал в «Бакинском рабочем»:

Да, люди тут вложили душу, И в схватке с штормовой волной Осилили, отторгли сушу Могучей дамбой земляной. То — гимн о доблести и славе, Что будет вечно жить звуча! Да, этот промысел по праву Зовется «Бухтой Ильича»!

Киров еще раз окинул взором огромный промысел, и сердце забилось от радости. «Вот ярчайший пример нашего движения к социализму. Об этом и расскажу съезду...»

На Четырнадцатый съезд партии Киров и Орджоникидзе из Баку ехали в одном купе. За последние годы они еще больше подружились, но встречались не часто и сейчас никак не могли наговориться.

Когда стемнело, Киров разложил на столике домашнюю стряпню, без которой Мария Львовна не отпускала его в дорогу. Сели пить чай.

Киров, посматривая на Орджоникидзе, слегка улыбался.

— Что, Кирыч, тебе не нравятся мои усы? — добродушно спросил Орджоникидзе.

— Они здорово разрослись за последние месяцы. Если их не постричь, тебя на съезде могут принять за Буденного.

— Я их закручу, как у Вильгельма, — усмехнулся Орджоникидзе. — А тебе советую для солидности отпустить астраханскую бородку. Ведь секретарь ЦК Азербайджана! На съезде будешь выступать. Неудобно с голой физиономией.

— Ладно, хватит подтрунивать. Меня из-за этой бородки в Астрахани свои же товарищи приняли за отца Илиодора и чуть не расстреляли.

— А, слышал, слышал... — рассмеялся Орджоникидзе, — значит, навечно отбили охоту заводить растительность?

— Навечно! — подтвердил Киров, и оба расхохотались.

Орджоникидзе поставил на стол чай, отер краем ладони усы.

— Вижу, ты в хорошем настроении едешь на съезд.

— В самом отличном, Серго! Мы же засыпали Биби-Эйбатскую бухту и получили большую нефть.

— Молодцы! Хвалю! Эх, жалко, я не вышел в Баку, надо было посмотреть.

— Кроме того, мы здорово развернули жилищное строительство. Ты представить не можешь, Серго, какой в Баку дружный рабочий класс! Как кипит работа! Так хочется строить, созидать, творить новую жизнь! Сердца рабочих сейчас зажглись верой в будущее.

— Знаю, друг, знаю. Все очень хорошо знаю и радуюсь вашим и нашим общим успехам. А ты слышал, что происходит в Ленинграде? Зиновьев и Каменев сколачивают новую оппозицию.

— Едва ли они отважатся выступить на съезде. А если выступят — разобьем!

— Ты молодец, Кирыч! Мне всегда нравился твой задор. Значит, уверен, что разобьем?

— Сколько врагов было в гражданскую? И расколошматили! А со своими раскольниками как-нибудь управимся.

— Управимся, дружище! Обязательно управимся! — гневно сказал Орджоникидзе и погрозил кому-то кулаком. — Давай спать.

— Ты ложись, Серго, а я немного почитаю. Привычка. Не могу уснуть, не почитав.

— Это что у тебя? Есенин! Нравится?

— Замечательный поэт! Давай прочту наугад.

Киров открыл книжку и стал читать:

Поздно вечером члены ЦК собрались в гостинице, чтобы подвести итоги дня. Оказалось, что оппозиция пустила корни по всем предприятиям. Собрания проходили бурно. Защитники оппозиции вступали в ожесточенные споры и даже в рукопашную.

Перепалки могли затянуться и осложнить борьбу.

Соединились со Сталиным, который, несмотря па поздний час, был у себя в кабинете. Выслушав подробный доклад, Сталин сказал всего несколько слов:

— Одобряю ваши действия. Продолжайте выступления на заводах. ЦК занимается делом оппозиции...

На другой день «Ленинградская правда» дала отчеты о вчерашних партийных собраниях, резко осуждая раскольнические выступления оппозиционеров.

Все же собрания превращались в жестокие схватки. Каждый завод, каждый партийный коллектив отвоевывался у оппозиции с боем...

Вечером, когда москвичи собрались снова, в комнату вошел уже знакомый многим старый большевик, заведующий общим отделом губкома Свешников. Он не поддерживал оппозицию, но и не высказывался против. Казалось, выжидал...

— А, товарищ Свешников? — встретил его Ворошилов. — Что, есть новости?

— Да. Получена телефонограмма из ЦК, подписанная товарищем Сталиным, — и он протянул телефонограмму Кирову.

Тот прочел вслух:

— «ЦК утвердил Секретариат ЛК в составе Кирова (первый секретарь), Комарова и Бадаева...»

— Это важно! — сказал Калинин. — Теперь нам будет легче бороться с оппозицией. Придется тебе, Сергей Мироныч, переселяться в Смольный и поднимать коммунистов Ленинграда.

Домой вернулись удрученные.

То, что случилось на вагоностроительном, было похоже на поражение.

— А ведь плохи наши дела, товарищи, — вздохнул Калинин, — можем и вечером не собрать большинства.

— Обидно, что не дали мне высказаться, — шагая от окна к двери, сказал Ворошилов, — я бы их раскатал.

— Раскатать не штука, — возразил Калинин. — Важно суметь переубедить. Ведь большинство — простые рабочие.

— А вы не находите, товарищи, что некоторых из выступающих мы уже слышали где-то? — спросил Киров.

— Да, да, верно! Тот, лохматый, был на «Красном треугольнике», — оживился Ворошилов. — Еще тебя, Михаил Иванович, тащил за полы со сцены. Я на него тогда так зыкнул, что он сразу убрался.

— А я его слышал на «Электросиле», — сказал Киров. — Значит, у них по всем заводам бегают одни и те же крикуны.

— Может быть, и голосовать приходят специально обработанные зиновьевцы?

— Вполне возможно.

— Мне говорили, — заволновался Киров, — что зиновьевцы раздали беспартийной молодежи больше трехсот партбилетов. И вот эти парни бегают сейчас с завода на завод, кричат и поднимают руки за оппозицию. Я велел расследовать это дело.

— Пока расследуют — они могут нам сорвать голосование на вагоностроительном, — остановился Ворошилов посреди комнаты. — Я предлагаю поставить в проходные и у клуба верных людей и пропускать на собрание по спискам, только заводских коммунистов.

— Хорошее предложение! — поддержал Калинин.

— Так и сделаем, товарищи! — как бы заключил Киров. — Поставим на контроль старых коммунистов и свердловцев.

Он подошел к телефону и стал звонить в Смольный...

Вечером, когда снова приехали на вагоностроительный, у проходной шумела большая толпа молодежи. Их не пускали на завод.

Несколько человек бросились за содействием к Кирову.

— Мы коммунисты, а нас не пускают.

— Если вы коммунисты, идите на свои предприятия. Там тоже будут собрания, — спокойно сказал Киров. — А здесь вам делать нечего.

На этот раз собрание началось сдержанней.

Председателем избрали старого токаря, которого все звали Федотычем. Заняв место за столом президиума, он поправил седые усы, откашлялся.

— Вот что, товарищи. Я думаю, надо эту бузу кончать. Пошумели и — баста! Нам, питерским рабочим, это не к лицу. Днем получилось как-то неловко... не дали высказаться члену ЦК, доблестному герою и полководцу гражданской войны товарищу Ворошилову.

В зале захлопали. Слово предоставили Ворошилову.

Ворошилов, успокоившись после дневного происшествия, заговорил твердо, решительно, как и подобает военному.

Он по пунктам разбил доводы оппозиции и призвал поддержать решение съезда.

Федотыч поднялся, приободренный, опять пощипал усы.

— Я думаю, товарищи, вопрос ясен. Ставлю на голосование резолюцию о поддержке ЦК. Поднимите руки! Так. Много! А ну опустите. Кто против? О!

Кот наплакал... Пишите! — кивнул секретарю. — Резолюция о поддержке линии партии принята подавляющим большинством.

2

Собрание на вагоностроительном заводе заставило Кирова крепко задуматься. Он долго не ложился спать.

«Прямо в глаза мне сказали, мол, ты мужик, провинциал, неуч, а лезешь в вожди ленинградского пролетариата. А что говорят за глаза?! Наверное, костят последними словами».

Киров присел на диван.

«Я же не рвался сюда. Даже отказывался, отбивался, как только мог. И все же послали... Конечно, мне туго придется. А что делать? Отказаться? Да ведь меня же послали, как солдата, на бой с оппозицией. В данном случае отказ равносилен дезертирству... Нет, пока не будет покончено с оппозицией, об отказе и заикаться нельзя...»

Было уже поздно. Киров выпил воды, разделся и лег спать. Лежал, ворочался, вздыхал. Одолевали те же мысли. Слышалось, как за окном где-то далеко скрежетали на рельсах и звенели трамваи. Сон не приходил...

«Пожалуй, мы неправильно делаем: приходим на собрание и начинаем агитировать. Зиновьевцы обрабатывали коммунистов не один месяц, а мы хотим их переубедить за час-два. Так не годится. Надо идти в цехи. Начинать работу оттуда. Проводить собрания в цеховых ячейках, переизбирать парторганизаторов и готовить людей к большому бою исподволь».

Эта мысль понравилась Кирову.

3

Как ни странно, но центром и главным оплотом зиновьевской оппозиции в Ленинграде оказался знаменитый революционными традициями бывший Путиловский завод.

Группа ЦК серьезно готовилась к разгрому оппозиции на «Красном путиловце».

— Надо идти в цехи, — убежденно говорил Калинин, — идти прямо к рабочим. Даже Ильич выступал с докладами прямо в цехах. Впечатление это произведет большое. Рабочие скажут: вот, члены ЦК, а не погнушались прийти к нам. Сразу мы завоюем симпатии. Я первый пойду к путиловцам, ведь там когда-то работал.

— Конечно, пойдем в цехи! — поддержал Ворошилов. — И нам будет полезно.

— Надо создать инициативные группы из заводских коммунистов, стоящих на позиции ЦК, — посоветовал Молотов, — и у нас будут надежные помощники, которых знают рабочие.

— Обязательно такие группы создадим, — пообещал Киров.

— Тогда, Мироныч, похлопочи, чтобы мне дали постоянный пропуск, — сказал Калинин. — Я сразу же и отправлюсь на «Красный путиловец».

4

На «Красном путиловце» инициативную группу возглавил мужественный человек, герой гражданской войны Иван Газа. Всех членов группы закрепили за низовыми партячейками, где решено было провести перевыборы бюро.

В середине января начались первые перевыборные партийные собрания в трубочном и вагономеханическом цехах.

Киров, опасаясь, что зиновьевцы устроят какую-нибудь новую провокацию, весь день провел на заводе, ходил по цехам, присутствовал на обоих собраниях, которые хотя и прошли бурно, но закончились полной победой.

В Смольный он вернулся поздно вечером.

Тотчас вошел Комаров. Всегда живой, энергичный, на этот раз он как-то замешкался у двери: в лице, в походке угадывалась тревога.

— Что случилось? — опередил Киров вопросом его сообщение.

— Беда, Сергей Миронович. Проглядели мы молодежь. Сегодня бюро Ленинградского губкома комсомола приняло постановление о несогласии с решениями Четырнадцатого съезда партии.

— Так... — постучал Киров пальцами по столу.— Значит, и туда проникли оппозиционеры? Дойти до такой дерзости...

— Секретарь губкома комсомола Румянцев — ставленник Евдокимова. Чуть ли не родственник...

— Надо было предвидеть... Очень нехорошо получилось... Комсомольцы — народ горячий. С ними нужно осторожно и вдумчиво вести работу. Ни в коем случае нельзя рубить сплеча. Есть у вас список бюро?

— Нет, но это не долго... я сделаю...

— Человек трех-четырех вызовите вы, поговорите по душам. Двух-трех пригласите ко мне. А вообще, давайте это дело поручим Швернику. Он ленинградец, его знают. Пусть проведет беседы, потом соберет бюро и добьется отмены позорного решения.

— Понимаю, — сказал Комаров и поднялся. — Пойду. С ним вместе обсудим, как действовать.

— Желаю успеха! В случае затруднений — звоните. И держите меня в курсе дел.

5

Только ушел Комаров, секретарь доложил:

— К вам товарищ из Баку, Сергей Миронович. Еще днем заходил. — Он заглянул в бумажку: — Чугин его фамилия.

— Чагин, наверное? Давайте его скорей, давно жду.

Вошел Чагин.

— Приехал? Молодец! — пожимая ему руку, сказал Киров и дружески похлопал по спине. — Садись, рассказывай. Очень ты нужен здесь, Чагин. Воюем с оппозицией, а «Красная газета» нам не помогает, а вредит. Получил ты согласие на перевод?

— Да, получил. Приехал капитально.

— Завтра же принимай газету и начинай помогать. Решение оформим на днях и введем тебя в бюро.

— Спасибо, Сергей Миронович, я готов! Я по газетам знаю, что борьба обострилась.

— Сейчас ведем борьбу за парторганизацию на «Красном путиловце». Как примешь дела, сам приезжай на завод. Надо давать отчеты о цеховых собраниях. Подумай, может быть, следует наладить оперативный выпуск листовок? Печатай высказывания старых коммунистов. Надо разоблачать зиновьевцев и их приспешников всеми силами.

— Займемся, Сергей Миронович. Я тут привез трех зубастых журналистов. Будем крушить оппозицию со всей силой.

— Ладно, ладно. Знаю твою боевитость. Скажи, устроился ли в гостинице? Нужна ли помощь?

— Пока все в порядке, Сергей Миронович. Устроился в «Астории».

Киров взглянул на часы. Позвонил секретарю:

— Пожалуйста, скажите, чтобы нам принесли чай...

Когда принесли чай, Киров заговорил совсем по-домашнему, как когда-то в Баку на даче.

— Скажи, Петр Иванович, как же ты не уберег Есенина?

— Да ведь он же уехал в Москву вслед за вами.

— А зачем отпустил?

— Взвился и неожиданно уехал. Даже со мной как следует не попрощался... А из Москвы сюда.

— Знаю, — вздохнул Киров. — Если бы я выехал на день раньше, очевидно, застал бы его в живых. Какого поэта потеряли... А знаешь почему?

— Наверное, окружала его тут всякая богема.

— Вот, вот! У меня была где-то газета... — Киров открыл ящик стола и достал «Красную газету». — Здесь есть статья Лавренева с хлестким названием «Казненный дегенератами». Послушай, как пишет: «...К этой славе немедленно потянулись со всех сторон грязные лапы стервятников и паразитов... Есенин был захвачен в прочную мертвую петлю. Никогда не бывший имажинистом, чуждый дегенеративным извертам, он был объявлен вождем школы, родившейся на пороге... кабака, и на его славе, как на спасительном, плоту, выплыли литературные шантажисты... Они не пощадили репутации Есенина и не пощадили и его жизни». Что скажешь?

— Верно пишет. Его погубили отбросы старого мира, богемные ошметки.

— Вот и мы сейчас ведем жестокую борьбу с людьми, которые недалеки от этих ошметков. Надо из лап зиновьевцев вырывать честных коммунистов, особенно рабочих. Заходи ко мне завтра утром, решим твои дела. Помни одно — никакого примиренчества. Никаких поблажек оппозиционерам. Надо разбить их в пух, чтобы впредь было неповадно заниматься расколом в партии.

На «Красном путиловце» около недели шли бурные цеховые партийные собрания. Подавляющее большинство рабочих-коммунистов высказалось за поддержку генеральной линии партии.

В Москву полетела телеграмма, заканчивающаяся такими словами:

«Мы посылаем наш горячий привет новому составу Центрального Комитета и обещаем ему полную поддержку».

Понеся жестокое поражение на «Красном путиловце», оппозиция уже не могла собрать сколько-нибудь значительные силы для активного сопротивления.

Десятого февраля 1926 года в Таврическом дворце открылась двадцать третья губернская Чрезвычайная партийная конференция.

Киров в этот день встал пораньше, тщательно вычистил шерстяную рубашку, начистил сапоги, сходил в парикмахерскую и даже успел просмотреть заранее написанные тезисы доклада.

Сегодня ему впервые предстояло выступать в знаменитом дворце, перед людьми, многие из которых в этих же стенах слушали Ильича.

Было от чего волноваться...

К тому же можно было ждать новых злобных выпадов со стороны оппозиционеров.

Однако по дружным аплодисментам, которыми встретили его делегаты, Киров понял, что опасаться нечего...

Так и случилось. И его доклад о решениях Четырнадцатого съезда и доклад председателя ВСНХ Дзержинского о состоянии и задачах хозяйственного строительства были встречены аплодисментами. Конференция заверила ЦК в полной поддержке...

Киров с волнением ждал выборов нового губкома. И когда объявили его фамилию, он почувствовал, как учащенно забилось сердце.

— Разрешите два слова! — послышался чей-то голос из зала, и, не дожидаясь ответа, на авансцену вышел смуглый худощавый человек с газетой в руках.

— Слово секретарю парторганизации «Красного путиловца» Ивану Газе, — объявил председатель.

— Товарищи, я хочу прочитать вам несколько слов из письма бакинских рабочих нам, ленинградским пролетариям. Вот эти слова: «Как нам ни трудно расставаться с товарищем Кировым, как нам ни дорог товарищ Киров, нас утешает одна мысль, что он будет в Ленинграде... Вы его скоро так же полюбите, как полюбили его бакинские рабочие. Вы, товарищи ленинградские коммунисты, в лице товарища Кирова приобрели стойкого, выдержанного старого большевика-ленинца».

Грянули аплодисменты. Иван Газа свернул газету и сел на свое место...

На другой день пленум нового состава Ленинградского губкома ВКП(б) призвал коммунистов к решительной борьбе с оппозицией.

Машина с людных улиц свернула на набережную Невы.

— Ты не перепутал, Сидор Михайлович, — спросил Киров шофера. — Мне же на «Красный путиловец».

— Здесь хоть и подальше, Сергей Миронович, а быстрей доедем. Меньше движения.

— Ну, тебе видней... — кивнул Киров и, глянув в окно, вдруг попросил: — Останови, Сидор Михайлович, кажется, лед идет. Я и не заметил, как пролетела зима.

Шофер остановил машину. Оба вышли, и, подойдя к парапету, залюбовались. Быстрая могучая река с глухим шумом и треском несла тяжелые льдины. Они наползали друг yа друга, вставали на дыбы, как белые медведи, ломались, рушились и быстро проплывали мимо.

Дикая игра стихни увлекла Кирова.

— Гляди, Сидор Михайлович, какая силища пропадает! А ведь у нас заводы работают с половинной нагрузкой из-за нехватки электроэнергии.

— Верно, Сергей Миронович. Кабы Неву заставить работать — много бы мы наворочили.

— Может, и заставим. Не все сразу. Вначале надо Волховскую пустить.

— Вроде бы там дела идут?

— Из-за этой оппозиции мне не удавалось съездить... На днях все же надеюсь вырваться.

— Кабы не распутица — мы бы на машине проехали. Мне тоже охота взглянуть.

— Как-нибудь съездим, Михалыч. Однако мы размечтались с тобой, а меня на «Путиловце» ждут. Поехали!..

Шестьдесят тысяч киловатт электроэнергии, полученной от Волховской ГЭС, сразу сказались на работе предприятий и на всей жизни города Ленина. Стало светлее на улицах, светлее и радостнее на душе. Радуясь настоящему, Киров любил помечтать о будущем.

Как-то после напряженного дня, когда пришлось побывать на двух заводах, он решил пойти домой пешком, чтобы посмотреть на ночной Ленинград, подышать морским ветерком.

Навстречу, грохоча колесами по булыжнику мостовой, ехала крестьянская подвода. В ней сидели старик и две женщины с жестяными бидонами. На задке телеги лежал новый, очевидно, только что купленный плуг.

«Крестьяне тоже за индустриализацию, — улыбнулся Киров. — Вон, новый плуг везут... А я хорошо помню, как у нас под Уржумом пахали дедовскими сохами. Ох и отстала наша деревня от Запада. Ильич мечтал о ста тысячах тракторов! А где они? На «Путиловце» тракторная мастерская работает через пень колоду... Да и готовые тракторы никто не берет. Очень уж плохие делаем. Да и кому их брать? Ведь стоят большие деньги... Вот начнем создавать колхозы — тогда только поворачивайся! И это время не за горами. На Пятнадцатом съезде партии будет стоять вопрос о коллективизации. Как бы нам не оказаться с тракторами в прорыве. Ведь «Красный путиловец» — единственный в стране завод, где налаживается их производство. Только вчера был у них. Жалуются мастера и рабочие на устаревшее оборудование. Надо реконструировать завод. Надо, знаю. Это сопряжено с большими затратами, но время назрело, надо что-то делать...»

В раздумье Киров незаметно дошел до дома, совершенно забыв, что хотел полюбоваться вечерним Ленинградом. «Ладно, как-нибудь потом...»

Киров вернулся с Пятнадцатого съезда партии полный энергии. Съезд утвердил директивы пятилетнего плана и принял решение о коллективизации. Намечались грандиозные дела...

Разбирая прошлогодние бумаги, которые следовало сдать в архив, он наткнулся на стенограмму своего выступления и заглянул в нее:

«Все объективные условия говорят за то, что город Ленинград и ленинградская промышленность в деле индустриализации страны должны будут сыграть примерно ту же самую роль, какую этот город и пролетарии Ленинграда сыграли во всех этапах нашей великой революции».

«Верно! Эти слова звучат злободневно. Да, Ленинград должен стать промышленным арсеналом и кузницей технических кадров, но для этого нужно сделать многое. Очень многое...»

Киров уселся поудобнее и, подвинув к себе листы бумаги, стал набрасывать план:

«Прежде всего мы должны обеспечить Ленинград топливом, электроэнергией и собственным сырьем». И он крупными буквами написал столбиком: «Торф. Сланцы. Руды». Взяв синий карандаш, жирной чертой подчеркнул каждое слово. Потом написал так же крупно: «Гидроэлектростанции, тепловые электростанции на торфе и сланцах». Потом в том же столбце: «Турбины (Металлический завод) и генераторы («Электросила»)». Снова подчеркнул сипим.

«Турбины и генераторы мы должны научиться делать. За ними — будущее энергетики! Мы, ленинградцы, должны обеспечить оборудованием тяжелую индустрию, освоить строительство блюмингов. Ижорцам это дело под силу».

Он крупно вписал в столбик: «Блюминг», с удовольствием подчеркнул.

«Мы намечаем строительство заводов-гигантов: тракторных, автомобильных, авиационных, оборонных. Для них потребуется дорогостоящее оборудование, которого не накупиться за границей. Значит, необходимо наладить массовый выпуск металлорежущих станков».

Он вписал в графу: «Станки».

«Съезд поставил грандиозную задачу — провести коллективизацию в деревне. В этом деле ленинградцы тоже должны сыграть одну из главных ролей. Нам на первых порах предстоит обеспечить колхозы и совхозы тракторами.

В столбце появилось новое слово: «Тракторы».

«Так. Хорошо. Допустим, что тракторы мы освоим. Начнем хорошо пахать. Но ведь земля не будет родить, если ее не удобрять. А навоза не напасешься. Нужны удобрения. Надо поддержать идею ученых о разработке хибинских апатитов. Говорят, запасы их огромны. Можем обеспечить суперфосфатом всю страну».

В столбике появилось еще слово: «Апатиты».

«Что же еще? Конечно, сразу всего не осмыслишь... А каучук! Ведь без него ни автомобили, ни самолеты не сдвинутся с места. Надо всеми силами помогать Лебедеву. Дать помощников, построить опытный завод».

Вписав в столбик: «Каучук», он закурил.

«Чтобы реконструировать старые заводы, построить новые цехи, создать новые производства, потребуются люди: инженеры, техники, квалифицированные рабочие. Их же надо готовить, учить. И не только для себя — для всех новостроек страны».

Он размашисто вписал: «Технические институты, техникумы, курсы».

«А где будут жить эти новые тысячи, десятки тысяч людей? Надо же строить дома, рабочие поселки, целые кварталы жилых домов. Без этого не обойдемся». В столбике появилось получившее широкое распространение слово: «Жилье».

«Пожалуй, на сегодня хватит. Пора ехать на Путиловский — я обещал выступить на партийном собрании. Да еще надо успеть перекусить...»

Перечитав список, он положил его в стол, но, подумав, достал и подсунул под стекло. «Этот список главных дел должен быть всегда перед глазами...»

Киров часто бывал в Москве, и не раз Куйбышев, Орджоникидзе и Сталин говорили с ним о блюминге. Американская фирма «Места» взялась изготовить блюминг для Советской России за один год, но заломила за него семнадцать миллионов долларов.

— Мы решили построить свой, советский блюминг, — сказал Сталин. — Надо подобрать завод с опытными кадрами и подходящим оборудованием. Поезжай в Ленинград, товарищ Киров, подыщи такой завод.

Киров вместе со специалистами осмотрел несколько заводов. Остановились на Ижорском. Это был старый металлургический завод, когда-то делавший миноносцы. Там работали отличные мастера.

Киров часто бывал на заводе, присматривался к руководителям, к рабочим, торопил с реконструкцией, которую начали еще в позапрошлом году, говорил, что скоро завод получит важный правительственный заказ, но всех карт не раскрывал.

И вот летом 1930 года, когда реконструкция уже в основном была закончена, Киров приехал на завод с целой делегацией и попросил собрать рабочих на краткий митинг.

Рабочие, мастера, инженеры, служащие из заводоуправления и цехов заполнили просторный двор, где была дощатая трибуна. Киров, как всегда, в рубашке полувоенного покроя, сняв фуражку, приблизился к краю трибуны, заговорил просто, но горячо:

— Товарищи ижорцы! Я привез вам радостную весть. Знаю, что славный коллектив вашего старинного завода истосковался по большому делу. И вот партия и правительство поручают вам одно из самых ответственных заданий нашего героического времени. Вам, товарищи ижорцы, поручается создать первый советский блюминг!

— Ур-ра! — прокатилось громовым раскатом.

— Ура! Ура! Ура! — эхом откликнулись корпуса большого завода.

На трибуну выходили старые мастера, инженеры, рабочие, бригадиры молодежных бригад — клялись работать самоотверженно...

Еще в начале прошлого года Киров вызвал к себе директора небольшого желатинового завода Григория Васильевича Пекова, бывшего матроса, героя октябрьских боев, и поставил перед ним задачу срочно построить опытный завод по производству синтетического каучука.

Пеков не был ни строителем, ни химиком, но он был бойцом революции, человеком твердой воли и непоколебимой веры в будущее. Именно эти качества и ценил в нем Киров, знавший Пекова давно.

Пеков тогда внимательно выслушал Кирова.

— Понял, Сергей Миронович, задача важнеющая. Но построить зимой, хоть и маленький заводишко, мудрено... А вот подыскать подходящее помещение и приспособить его — берусь.

— Хорошо. Одобряю твою решимость. Но, видишь ли, Григорий Васильевич, какое дело... Работать тебе придется с человеком ученым, и обходиться с ним надо весьма деликатно. Тут матросские привычки не годятся. Сумеешь ли?

— За тринадцать-то лет я пообтесался, Сергей Миронович, вполне могу по-интеллигентному.

— Постарайся. Поезжай сейчас прямо к профессору Лебедеву. Вот адрес. И учти, это не просто профессор, а выдающийся ученый! Он изобрел искусственный каучук и получил первую премию на всемирном конкурсе. Благодаря его изобретению наша страна сможет поставить на колеса и автомобили, и самолеты, и оборонную технику. Конечно, если будет построен опытный завод и разработан метод массового производства искусственного каучука. Понимаешь, какова задача?

— Уяснил, Сергей Миронович, — поднялся Пеков.

— Поезжай к профессору, постарайся с ним найти общий язык, ознакомься с проектом и — к делу! Запомни: завод надо пустить через десять месяцев! Деньги, все, что потребуется, будет дано. Держи связь со мной.

— Есть! — по-матросски козырнул Пеков и размашистым шагом вышел из кабинета.

Через несколько дней Пеков позвонил и доложил, что с профессором договорились и что он уже нашел подходящее помещение — дышащий на ладан, небольшой спиртоочистительный заводик в районе порта.

— Лебедеву говорил об этом? — спросил Киров.

— Как же. Вместе осматривали. Там два каменных помещения. Он одобрил.

— Хорошо, пишите вместе бумагу...

Помещение спиртоочистительного было передано Ленинградскому резинотресту и быстро переоборудовано. Лебедев перенес туда свою лабораторию, пригласил специалистов, и работа закипела...

В канун нового, 1931 года Пеков позвонил в Смольный Кирову и, волнуясь, доложил:

— На опытном заводе Лебедева получен из спирта первый блок синтетического каучука весом в двести шестьдесят семь килограммов.

— Такой большой? — переспросил Киров и, услышав подтверждение, обрадованно сказал: — Сейчас еду к вам...

Как-то, вернувшись из Москвы, Киров позвал к себе Чудова.

— Ну, Михаил Семенович, был ты на Алюминстрое?

— Только вчера вернулся, но порадовать не могу. Строителей навербовали больше, чем нужно, свыше тридцати тысяч, а толку мало. На стройплощадке толчея, неразбериха. Больше мешают друг другу, чем работают.

— Неужели опять придется переносить срок пуска завода?

— Боюсь, что придется, Сергей Миронович.

Киров взял со стола сизоватый слиток алюминия, повертел его в пальцах.

— Этот кусок мне подарили красновыборжцы еще три года назад. Тогда они выплавили восьмикилограммовую чушку в лабораторных условиях. Понимаешь, три года назад!

— Американская фирма «АЛКОЛА» выплавила первый алюминий еще сорок лет назад. Могли бы и наши этого добиться еще до революции.

— К сожалению, нам богатый дядя не оставил наследства, — усмехнулся Киров, — надо самим догонять Америку.

— Я понимаю, Сергей Миронович, — вздохнул Чудов. — И так на ВАЗе работают в две смены.

— А надо работать круглые сутки! Слышишь? Круглые сутки! Без алюминия ни самолетов, ни танков, ни тракторов мы не сделаем. Давай завтра чуть свет махнем в Волхов. Там на месте будет виднее, что делать...

Обойдя строительство, поговорив с прорабами, десятниками, бригадирами, оба вернулись в свой вагон удрученные. На корпусах были простои из-за несвоевременной подачи бетона, кирпича, арматуры. Из-за нераспорядительности и путаницы некоторые работы приходилось переделывать. В бараках рабочие пьянствовали, играли в карты.

Вечером собрали партийный актив, где Киров выступил с суровой критикой. Говорил о дисциплине, о социалистическом соревновании. Раскрепили коммунистов по отдельным объектам и бригадам. Утвердили строгий график сдачи корпусов.

На другой день Киров выступил с горячей речью на митинге строителей. Казалось, люди воодушевились: бригады расходились по объектам, построившись в колонны, с боевыми песнями. Однако Киров с Чудовым вернулись в вагон озабоченные.

— Знаешь, Семеныч, тут на одном энтузиазме далеко не уедешь и дела за день-два не поправишь. Оставайся на строительстве до тех пор, пока не добьешься решительного перелома в работе. О ходе дел звони, телеграфируй мне ежедневно.

В середине ноября выпал пушистый снег. Дома стояли под белыми шапками, деревья — в инее. Белый наряд придавал городу сказочность, поэтичность. Не только детей, но и взрослых тянуло на улицу в снежную белизну.

Киров ждал первой пороши, мечтал по первопутку съездить на охоту. Но в субботу было еще черно, а в воскресенье снег повалил только утром...

Во второй половине дня просветлело, и ребятишки из всех подъездов хлынули во двор. Их радостные звонкие голоса напомнили Кирову детство. Он отложил книгу, оделся и, крикнув жене: «Я пойду прогуляться», вышел.

Прошло едва ли более часа, как во двор большого дома на улице Красных Зорь вошли трое пожилых мужчин, остановились у подъезда, где дежурила лифтерша.

— Не скажете ли, где тут проживает товарищ Киров?

Пожилая женщина оглядела незнакомых людей. «Похожи на рабочих. Но один что-то подозрительно тяжелое держит под мышкой в желтой бумаге».

Видя, что она медлит с ответом, тот, что был со свертком, добродушно улыбнулся:

— Вы не сумлевайтесь насчет нас, мы рабочие с Ижорского завода. Привезли Миронычу подарок. Он нас звал к себе.

— Вон что, вон что, это хорошее дело... Только его дома-то нет.

— Вот так неудача! — вздохнул седоусый. — Как же теперь?

— А вы не тужите шибко-то, — успокоила лифтерша и, поднеся руку к глазам, стала всматриваться сквозь редкий снежок.

— Ишь он легок на помине. Сюда идет. Вон, вон, глядите на аллейку.

По аллейке, слегка наклонясь вперед, в распущенной ушанке шагал Киров, таща четверо сцепленных санок с ребятишками. Он завез санки на гору и весело крикнул:

— Ну, теперь отцепляйтесь, ребятки, и гоните с горки одни.

— Спасибо, дядя Сережа! Спасибо! — закричали малыши.

Киров узнал рабочих, подошел, поздоровался.

— Вот уж не ожидал, что так быстро приедете. Спасибо, товарищи! Пошли в дом! — и распахнул дверь подъезда.

В передней помог гостям раздеться, пригласил в столовую.

— Проходите, проходите, товарищи, не стесняйтесь. — И, взяв седоусого под руку, пошел рядом. — А ты, Арсеньич, совсем молодцом выглядишь. Не ушел с завода-то?

— Не пускают... работаю помаленьку. Тут мы, старики, небольшой подарочек от ижорцев привезли.

— Что это вы задумали? Зачем?

— Нет уж, Мироныч, не обижайте рабочий класс, — сказал Арсеньич и, быстро развязав сверток, положил на стол тяжелый барельеф Ильича. — Уж не обессудьте, Сергей Мироныч. Не художники мы... А только этот портрет Ильича отлили из той же стали, что отливаем станины для блюмингов.

— Неужели? — Киров изумленно провел по барельефу рукой. — Ну, этому подарку цены нет... Спасибо, друзья. Спасибо!

Щелкнула входная дверь. Вошла разрумянившаяся на морозе Мария Львовна и, увидев гостей, прошла в столовую.

Киров представил стариков и показал на барельеф.

— Вот, полюбуйся, Мария! Отлили из блюминговой стали.

— Замечательно! — Мария Львовна взялась за барельеф, но не смогла поднять и тут же опустила его:

— Какой тяжелый...

— А что это у тебя кровь на пальце, Мария?

— Где? Ах, да... Это, наверное, сейчас... Пустяки, я прижгу йодом. Одну минуточку... — Она быстро ушла.

Арсеньич шершавой ладонью провел по внутренней стороне барельефа:

— Так и есть, остались заусеницы... Нет ли у вас напильника, Сергей Мироныч?

— Как не быть. Пойдемте со мной! — Он взял барельеф и, ведя гостей по коридору, распахнул дверь небольшой комнатки.

— Вот, прошу сюда!

— Ба, да тут целая мастерская! — воскликнул Арсеньич. — И верстак, и тиски, и инструменты, как у заправского мастерового.

— Я ведь и есть мастеровой! — улыбнулся Киров. — Моя основная профессия — механик. Вот здесь в свободные минуты слесарничаю. — Он зажал барельеф в тиски и, взяв напильник, мигом сровнял все заусеницы.

Арсеньич потрогал:

— Хорошо. Спасибо. Уж вы извините, что так получилось...

— Ну, ну, пустое, Арсеньич.

Вышли в коридор, и гости сразу засобирались домой. Услышав их разговор, из кухни выбежала Мария Львовна:

— Что, домой? И думать не смейте об этом, товарищи! Пойдемте-ка лучше со мной на кухню мыть руки. Сейчас будем обедать...

2

Двадцать седьмого ноября, приехав в Смольный, Киров вдруг почувствовал недомогание: кружилась голова, покалывало сердце. Это его удивило и испугало: ничего подобного никогда не случалось. Ему не верилось, что на редкость здоровый, крепкий организм может так неожиданно сдать. Поэтому не вызвал врача, а лишь сказал секретарю, чтобы его некоторое время не беспокоили, и лег на диван.

Тут же начали одолевать разные мысли: «Не годится лежать и киснуть. Болезнь нужно превозмогать, побеждать усилием воли... Да уж и сердце перестало колоть... Хватит!» Он поднялся и стал ходить по кабинету, посматривая то на окна, то на стены.

Вдруг его взгляд остановился на карте СССР, испещренной красными стрелами. Она висела рядом с проектом большого стадиона. «Странно... Откуда взялась эта карта? Ведь еще несколько дней назад ее не было... Может, Чудов повесил? Интересно, что за сюрприз он придумал?..»

Издали было видно, что Ленинград соединяли красные стрелы со многими городами страны. Стрел

было так много, что они расходились подобно солнечным лучам из красного диска — Ленинграда. Киров подошел поближе, прочел надпись: «Ленинград — форпост индустрии!» «Ишь ты, здорово написали! Верно!» — Он приблизился к самой карте, увидел другую надпись: «Ленинград оснащал передовой техникой важнейшие индустриальные очаги и новостройки, участвовал в создании почти всех гигантов первой пятилетки». Киров тряхнул головой. «А ведь правильно! Молодцы ленинградцы! Как это в песне поется: «И мы не праздно в мире жили!»» Его взгляд упал на «Условные изображения». Тут были нарисованы паровые молоты, тракторы, турбины, блюминги, дизели, драги, генераторы, электрокраны и много других машин и механизмов. Стрелы указывали, в какие города и поселки все это направлялось.

«Сюда бы можно было добавить каучук, алюминий, апатиты... да разве все перечтешь!.. Да, не праздно жили ленинградцы после того, как разбили оппозицию... Правда, в культурном строительстве еще приотстали. Вот он, живой укор перед глазами! — Киров взглянул на проект гигантского стадиона. — Да и нелегко поднять такую махину! Нужно намыть, насыпать на побережье земляное кольцо высотой в десятиэтажный дом и диаметром почти двести метров! Внутри его построить трибуны на сто тысяч зрителей... Однако покалывает и кружится голова... Присяду».

Киров опустился на диван, откинулся на спинку. В это время заглянула секретарь и, увидев его в такой позе, испугалась, подняла тревогу...

Скоро вошли Чудов и двое врачей в белых халатах. Кирова выслушали, выстукали и в один голос сказали:

— Нужен немедленный и длительный отдых.

Как ни сопротивлялся Киров, как ни ссылался на неотложные дела, на другой день товарищи из губкома увезли его вместе с женой в Толмачево, в дом отдыха «Крутой берег».

3

Это был старый барский дом, стоящий на высоком берегу Невы. Кругом простирались леса со снежными полянами. И природа, и сам дом своим уютом располагали к отдыху. Кирова огорчило лишь то, что в доме отдыха, кроме обслуги да одинокого старичка профессора, посланного наблюдать за больным, никого не было.

Привыкший к общению с людьми, Киров поначалу скучал, сидел за книгами да слушал радио. Гулять не хотелось: погода стояла промозглая... Но скоро подсыпало свежего снежку, и окрестности повеселели.

Киров попросил, чтобы ему привезли ружье и патроны. Стал пропадать в лесу и сразу почувствовал себя лучше. По вечерам с профессором играли в шахматы или рассуждали о прочитанном.

Как-то друзья, навещавшие Кирова, привезли фотоальбом с видами нового Ленинграда. Киров, несколько раз перелистав его вместе с Марией Львовной, решил вечером взять в гостиную, чтобы показать профессору.

После ужина они с профессором присели за круглый стол, покрытый ковровой скатертью.

— А знаете, профессор, я приготовил для вас сюрприз.

— Догадываюсь, — улыбнулся профессор, — очевидно, вам удалось подстрелить зайца.

— Нет, тут скорее медвежатиной пахнет, — усмехнулся Киров и, достав альбом, положил перед профессором. — Вот, взгляните.

— Новый Ленинград! Любопытно... Признаться, я больше люблю старый Петроград с его дворцами, мостами, набережными... Но посмотрим...

— Нет, разрешите, я буду сам показывать.

Киров уселся рядом и стал листать.

И вот, сменяя друг друга, стали возникать ансамбли многоэтажных домов на улице Стачек, на Московском проспекте, на Лесном.

— Помилуйте, да неужели все это построено за последние годы? — удивился профессор.

— Именно! — подтвердил Киров.

— Замечательно! И знаете, что радует? Я вижу разнообразие в архитектуре. Это хорошо! Отлично... Позвольте, а вот это полукруглое здание?

— Московско-Нарвский Дом культуры!

— Да-с, внушительно!

— А вот, обратите внимание, Василеостровский Дворец культуры!

— Это уж совсем грандиозно! Ну и масштабы! Да!..

Промелькнули перед глазами здания Текстильного института, проспекта Обуховской обороны...

— Позвольте, позвольте, Сергей Миронович. Это что за домики? Они очень привлекательны.

— Это научный городок в Колтушах, где трудится академик Павлов.

— Ах, вот оно что. Я много слышал об этом городке. Чудесно! Павлов, очевидно, доволен?

— Очень доволен. Сказал, что мы перещеголяли заграницу.

Перелистали страницы с красивыми видами Парка культуры и отдыха на Елагином острове, и перед

глазами возникла огромная арена с гигантским амфитеатром.

— Потрясающий вид! — воскликнул профессор, — что же это такое? Новый Колизей?

— Новый стадион, который мы начинаем строить. По вместительности он будет вдвое больше Колизея.

— Да, признаюсь, Сергей Миронович, вы меня поразили... Столько понастроили! И какие сооружения!..

— А что бы вы сказали, профессор, если бы вам показали альбом промышленных гигантов Ленинграда? Величественные корпуса «Электросилы», Металлического, «Красного путиловца»?

— Что бы я сказал? Отвечу. Я бы сказал и скажу, что вас напрасно привезли сюда. Да, напрасно! Вас надо было послать в Крым и заставить отдыхать целый год!

Киров раскатисто расхохотался.

— Вы шутник, профессор. Разве можно заставить соловья не петь? И я не могу сидеть без дела. Вот еще несколько дней погуляю с вами и — сбегу! Честное слово, сбегу. Там, в Ленинграде, ждут неотложные дела.

4

Наступил 1934 год. В конце января, еще не совсем оправившись от свирепствовавшего в Ленинграде гриппа, Киров выехал в Москву на Семнадцатый съезд партии. Вместе с ним ехало сто тридцать два делегата от ленинградских коммунистов. Киров должен был выступать на съезде, и он волновался, досадуя на свою болезнь, плохо спал в вагоне.

В Москве, только вышел на платформу, сразу увидел Орджоникидзе. В длинной шинели, в картузе, он шел навстречу, улыбаясь, раскинув руки для объятий.

— Серго, дорогой, у меня грипп, не подходи!

— Мы тифа не боялись в гражданскую, а гриппа подавно не испугаемся, — рассмеялся Орджоникидзе и крепко обнял друга. — Поедем, Кирыч, ко мне. Машина ждет. Я завтра же тебя поставлю на ноги.

Киров решил, что отказываться неудобно и, взяв свой чемоданчик, пошел рядом с Орджоникидзе.

Съезд начался с грома аплодисментов и проходил бурно, воодушевленно. Делегаты страстно говорили о великих победах. Даже бывшие оппозиционеры и уклонисты Зиновьев, Каменев, Бухарин, Радек каялись и восхваляли Сталина.

День проходил за днем в слушании речей, в громе аплодисментов, в оживленных разговорах в кулуарах. Уже по отчетному докладу Сталина высказалось больше сорока человек, а Кирова все не объявляли. «Не забыли ли обо мне? Вдруг прекратят прения?..» Тридцатого он ушел с последнего заседания обеспокоенный и поздно вечером, за чаем, сказал о своей тревоге Орджоникидзе.

— О тебе забыть нельзя, — рассмеялся Орджоникидзе, — за тобой стоит Ленинград! Не беспокойся, завтра объявят...

Тридцать первого утром Постышев открыл десятое заседание съезда и сразу объявил: «Слово имеет товарищ Киров».

Киров вздрогнул от неожиданности. И еще сильнее вздрогнул от взрыва аплодисментов, которые буквально потрясли зал. Он поднялся на трибуну и, взглянув в зал, как-то вдруг оробел. Все делегаты поднялись и рукоплескали ему стоя. «Черт возьми, как-то нехорошо получается... Что же делать?» Аплодировать вместе со всеми, как это делал Сталин, он не хотел, боялся, что могут истолковать как нескромность. «Конечно, аплодируют не мне, а ленинградцам, но все же надо их остановить». И Киров поднял обе руки, прося, моля делегатов угомониться.

И чем глуше становились аплодисменты, тем лучше, спокойнее и радостнее становилось у него на душе. И когда они стихли, лицо Кирова вдруг озарилось улыбкой, и он энергично вскинул руку:

— Товарищи!

В это тысячу раз произносимое слово он вложил столько души, энергии и страсти, что зал замер. Замер еще и потому, что многие из делегатов слыхали его зажигательные речи и знали, что он скажет что-то свое, кировское.

А что можно было сказать, когда по докладу высказалось больше пятидесяти человек? Когда все устали слушать и ждали лишь заключительного слова.

Но на скромную фигуру Кирова в простой защитной гимнастерке устремились сотни глаз. И Киров видел, чувствовал это. Бросив в зал призывное слово: «Товарищи!» — он сделал паузу, подался ближе к слушателям и заговорил проникновенно, без всяких шпаргалок и конспектов. Заговорил о подвиге ленинградских рабочих, инженеров, ученых...

— Я думаю, что всякую науку, в том числе и технику и механику, мы должны поднимать на такую высоту, которая недоступна капиталистическим странам... Скажем, наука о сопротивлении материалов — это крайне необходимая наука. Но мы ни на одну минуту не должны забывать, что... наука, которая изучает сопротивление противостоящих нам классов внутри страны и за ее пределами, — эта наука должна занимать первое место.

Раздался гром аплодисментов.

Киров воодушевился и, дождавшись тишины, продолжал:

— Вооруженная ленинизмом, в непримиримой борьбе с оппортунизмом всех мастей... наша партия, как никогда, едина, монолитна, тверда и сплочена вокруг своего ЦК...

Он снова заговорил о подвиге ленинградцев и с юмором, вызывавшим смех в зале, об оппозиционерах, которые «сидели в обозе».

И когда сочными мазками была нарисована картина больших свершений, Киров из оратора-трибуна вдруг опять превратился в простого рабочего-делегата и, заканчивая свою речь, сверкнул улыбкой:

— Успехи действительно у нас громадны. Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить!

И опять зал содрогнулся от грома аплодисментов, которые невозможно было унять... Все поднялись и рукоплескали стоя.

5

Из Москвы Киров вернулся не только членом Политбюро, но и секретарем ЦК ВКП(б). Ленинградские делегаты с гордостью говорили: «Наш Мироныч на съезде избран секретарем ЦК единогласно...»

Но Кирову было чуждо тщеславие.

Он сразу же занялся делами. Пришлось выступать с докладами на партийных собраниях, встречаться с рабочими, колхозниками, специалистами, разъезжать по области, которая простиралась более чем на тысячу километров.

6

В ноябре пришла телеграмма из Москвы, приглашающая Кирова на пленум ЦК.

Пленум ЦК, как и Семнадцатый съезд партии, прошел под гром аплодисментов. Да и было чему рукоплескать! Пленум принял решение: с первого января 1935 года отменить в стране карточную систему, которая существовала почти четыре года.

Киров вернулся в Ленинград в отличном настроении и стал готовиться к докладу о решениях ноябрьского пленума ЦК на партактиве Ленинграда и области. Партактив должен был состояться вечером первого декабря в бывшем Таврическом дворце.

В Таврический дворец начали собираться люди часов с четырех: многие приехали из дальних поселков, из районов и, чтобы не мерзнуть на улице, сидели и ходили в кулуарах, разговаривали, делились новостями.

Около пяти часов на трамваях, на автобусах, на грузовиках стал съезжаться народ с заводов и фабрик. Приходили целыми группами, по десять — пятнадцать человек, рассаживались в красивом зале с колоннами, где не раз выступал Ленин.

Настроение было приподнятое. Многие уже знали, что принято решение об отмене карточной системы: шумно разговаривали, шутили.

Скоро зал заполнился до предела и гудел тысячеголосо, но собрание не открывали, ждали приезда Кирова.

В комнате президиума тоже собралось много народу: руководители районов, директора заводов и фабрик, секретари парторганизаций. Курили, разговаривали, ждали, поглядывая на часы, а Кирова все не было...

В зале несколько раз принимались хлопать. Администратор выходил на сцену, успокаивал, уверял, что Киров вот-вот приедет...

И словно бы какое-то тревожное предчувствие вдруг прошло по рядам: шутки утихли, разговоры смолкли. Тишина все сгущалась и сгущалась...

В коридоре гулко отдались чьи-то очень быстрые шаги. И тотчас разнеслось по залу: «Что-то случилось...»

Те, кто сидел близко к дверям, стали поспешно выходить и побежали в сторону комнаты президиума. Там образовалась толпа, приглушенно загудевшая.

Дверь приоткрылась, и кто-то в щель умоляюще:

— Тише, товарищи, тише! Мешаете... говорят со Смольным... Пройдите, пожалуйста, в зал...

А в зале было еще тревожнее. Рабочие не вставали со своих мест. Угрюмо молчали...

— Неужели война? — прошептал кто-то.

— Помолчи, объявят! — прикрикнули на него.

И опять тишина. Тишина тягостная, гнетущая...

Вдруг где-то далеко послышались шаги. На сцепу нервной походкой вышел человек в пенсне. Шагнул к рампе...

— Това... това... — Горло перехватило... Налил из графила воды, стуча стаканом о зубы, выпил несколько глотков и, овладев собой, опять — к авансцене:

— Товарищи! Случилось большое несчастье... Только сейчас в Смольном... убит товарищ Киров.

Зал замер, застыл, оцепенел... Несколько секунд длилось ледяное молчание. Вдруг взвился женский пронзительный крик. Кто-то гулко охнул. Послышались глубокие вздохи, приглушенные рыдания... Потрясенные люди начали медленно расходиться...

Весть об убийстве Кирова оглушила, как страшный раскат грома, всю страну. Всколыхнула весь мир. Тысячи негодующих телеграмм приходили в Ленинград и Москву. С утра до ночи звучали по радио скорбные мелодии. Нескончаемые толпы ленинградцев шли проститься со своим Миронычем...

В далеком Ташкенте Валериан Куйбышев, вырвав листы из блокнота, спешно писал в газету о своем друге страстные строки: «Мне довелось сидеть с товарищем Кировым в Томской тюрьме. В 1919 году мы с ним встретились... в Астрахани, в борьбе с деникинскими войсками. Товарищ Киров был душой армии, рабочих и крестьян. Он отстоял Астрахань... Исключительный оратор, он в то же время был и превосходным организатором... настоящим членом большевистской партии, то есть государственным человеком с большим кругозором. Товарищ Киров убит именно потому, что он был большим... революционером-большевиком, ненавистным контрреволюционной буржуазии...»

Живший в Крыму Горький, узнав о смерти Кирова, не находил себе места, не мог успокоиться: «Убит прекрасный человек, один из лучших вождей партии, — телеграфировал он в Москву, — идеальный образец пролетария, мастера культуры. Всей душой разделяю горе партии, горе всех честных рабочих». Но и отправив эту телеграмму, Горький не мог обрести покоя. Думал о Кирове, вспоминал свои встречи с ним. Его чувства вылились в письме Константину Федину:

«Я совершенно подавлен убийством Кирова, чувствую себя вдребезги разбитым и вообще — скверно. Очень я любил и уважал этого человека...»

С того трагического дня прошло сорок лет. Сорок лет... а имя Кирова не меркнет, не тускнеет! Память о нем живет в сердцах народа, ради счастья которого он жил и боролся! Ему воздвигнуты монументы, о нем написаны книги, поставлены фильмы...

Но есть нечто крепче гранита и бронзы, долговечнее книг и кинофильмов — народная любовь! Киров был и будет любим народом. И потому будет вечно жить в его сердце.