«Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи!» – утверждал Николай Васильевич.«А особливо Купальской ночи! – добавлю я. – Что ж, милости прошу следовать за мной».
Надпись на могильном кресте Ивана Сирка [1] (народные предания)
«Хороша сегодня ночь, – подумалось Гордею. – Впрочем, как и на прошлый год, и позапрошлый, и…»
Уже шесть лет, как он накануне Великодня носил землю на могилу Сирка, и каждый раз была такая ночь: тёмная, густая, пьянящая. Небо затянула беспросветная чернота, поглотив и всевидящие очи звёзд, и вечно любопытствующий месяц. Ночь была верной союзницей Гордея, укрывала его от вольных и невольных свидетелей. Он вдыхал благодать ночи – вязкая и хмельная, она заполняла его до краёв, напитывала и растворяла одновременно. И чудилось парубку, будто становится он единым целым с окружающей темнотой, и все волнения, сомнения и страхи уходят прочь. Оставались только дорога, по которой он шёл, да увесистый мешок земли на плече.
Этот год был седьмым – останним, завершающим цикл и подводящим черту. Что за чертой, Гордей не ведал, только нутром чуял – как прежде уже не будет. «А не повернуть ли назад?» – залетела пугливой пташкой мысль, но, не встретив должного отклика в душе юнака, устыдилась и упорхнула. Он пройдёт этот путь до конца и выполнит завет славного кошевого атамана. Так должно быть. И так будет.
Гордей и сам не заметил, как оказался на месте: невысокий – в несколько локтей – холм выскочил из темноты вдруг, будто разбойник, дождавшийся наконец свою жертву. Верхушку кургана венчал надгробный камень – дань памяти и почтения человеку, радевшему за народ всю свою жизнь.
Парубок сбросил на землю мешок, потянулся, разминая затёкшую спину. Какое-то время он просто стоял, глядя куда-то вглубь кургана, словно оживляя образ погребённого атамана, затем поклонился в пояс и произнёс тихо, с трепетом:
– Ну, здравствуй, батьку. Вот я и пришёл…
Гордей неспешно открыл мешок, набрал полную пригоршню свежей земли и бросил на склон кургана. Шаг за шагом парубок обходил холм по кругу, щедро осыпая землёй. И казалось ему, что не землю он мечет на могилу, а вливает новую кровь в старое немощное тело, дабы воспрянуло оно и пробудилось к жизни. Когда мешок показал дно, Гордей забрался на вершину и высыпал оставшееся перед надгробным камнем. Опустившись на колени, аккуратно примял ладонями землю, придав ей форму равностороннего креста в круге. Точно такой же крест смотрел на него с памятника. Замкнув таким образ символический круг, юнак прошептал, вплотную склонившись к камню:
– Ну вот и всё, батьку… Я выполнил твой наказ… Спи спокойно…
Нежданно Гордей сам ощутил сонливость, что изрядно его удивило. Чего только с ним не случалось на могиле Сирка за прошедшие шесть лет: необузданный страх, гнетущая тоска, приступ безудержного веселья, но ни разу не возникало желания уснуть прямо здесь и сейчас, не сходя с кургана. Сон мягко, но неуклонно подчинял каждую клеточку его тела и сознания. Веки стали тяжёлыми, словно чугунные занавесы, и удерживать их у Гордея не было никаких сил. Он опустился на землю рядом с надгробным камнем. Как только голова парубка коснулась земли – душа покинула тело-клеть и устремилась в иные миры, а сознание плотным покрывалом укутала тьма.
***
Ивась блукал по лесу вот уже третий час. Багряный закат, рассеянной дымкой просвечивавший сквозь деревья, казалось, минуту назад, сменился синюшными сумерками. Темнело быстро, и вот уже отрок чуть ли не наощупь продирался сквозь заросли терновника, морщась от укусов колючек.
Ни волчка, ни его следов Ивась так и не обнаружил и хуже того – умудрился заплутать. И это в родном лесу, который за свои десять годков он обшастал вдоль и поперёк.
«Мамка будет переживать, – яркой вспышкой пронзила мысль, и защемило сердце. – А батя такого прута даст, что неделю на дупу [2] не сядешь».
Но без волчка Ивась ни за что домой не воротится. Волчок – его настоящий друг и единственный, кто принял хлопчину таким, какой он есть – со всеми странностями и чудачествами. Ивась щедро платил зверю искренностью и готов был перегрызть глотку любому, кто посмел бы обидеть друга. Поэтому, узнав от родителей, что питомец убежал в сторону леса, он стремглав бросился вслед.
Ночной лес – совершенно другое существо, не имеющее со своей дневной ипостасью ничего общего. С наступлением темноты зелёный, искрящийся радостью и весельем мир засыпает, а пробуждается нечто настолько древнее, глубинное и пугающее, что заставляет трепетать каждую жилку в теле, а душа съёживается и забивается в укромный уголок.
А в Купальскую ночь лес, ко всему прочему, становится местом встречи двух миров – явного и сокрытого. Куст шиповника может запросто оказаться кущаником [3], копошащийся в дубровнике кабан – свидой [4], а во-о-он та высоченная ель и вовсе – хозяином леса, прикорнувшим на пару минут. Застрекотал козодой, или – не приведи господь – послышался человеческий голос? То хитрован-манила [5] завлекает неосторожных путников в чащобы, насмехаясь и заставляя бедолаг плутать сутками напролёт. Опасен и коварен лес в Купальскую ночь. Не верь очам своим, не следуй за звуком, приятным уху, сомневайся и бди – быть может, тогда сумеешь пережить эту чудесную, но страшную пору.
Поначалу Ивась гнал прочь мысли о нечистой силе, хозяйничающей в лесу на Купалу. Это всё байки для шестилетней мелкоты, которых напугать – что ковш квасу в знойный день осушить. Но мало-помалу мистический ужас находил лазейки к его душе. Вскоре хлопец стал шарахаться от причудливых теней и вздрагивать от треска сухостоя под ногами. Крик неясыти, похожий на душераздирающий вопль женщины, заставил Ивася замереть, словно парализованного. Сердце бешено колотилось о рёбра, дыхание сперло.
Отдышавшись и немного придя в себя, хлопчик осмотрелся. Вокруг – насколько хватало глаз – простирались заросли папоротника. Стволы деревьев казались точечными островками постоянства в этом бескрайнем колышущемся море.
Ивась сделал шаг, второй… что-то шмыгнуло слева от него… Отрок повернул голову – никого, лишь молодая берёзка покачивается на ветру. Прошёл еще немного. Резкое движение справа, на самом краю зримого, – обернулся и снова не обнаружил ничего странного… Тогда Ивась решительно зашагал вперёд, стремясь поскорее пересечь папоротниковую поляну. Боковым зрением он улавливал некое мельтешение вокруг, но дал себе наказ: во что бы то ни стало не останавливаться. Иногда всполохи на мгновение замирали, и хлопец сумел разглядеть их: грязно-белые простыни – вот на что они были похожи. Но стоило взглянуть на них прямо – «простыни» тут же исчезали, словно обычный морок.
Ивась ускорился и перешёл на бег. «Прочь, подальше от этого проклятого места!» Впереди, где лес сгущался, он углядел прогалину между деревьями и почти достиг спасительной черты, когда что-то дёрнуло его оглянуться… В гуще папоротника мелькнуло красноватое свечение…
Внезапно Ивась утратил опору и, совершив кульбит, шмякнулся лицом в землю, проехав добрых два метра на пузе. Отрок медленно повернул голову набок и увидел бледные аккуратные ступни, выглядывавшие из-под подола сорочки. Переполошившись, он вскочил как ужаленный и во все глаза уставился на фигуру в белом одеянии. Девчушка лет двенадцати, курносая, с распущенными русыми волосами внимательно смотрела на Ивася. На голове ее красовался венок из полевых цветов.
– Маричка?! – хлопчина стоял как громом поражённый. – Ты к-как… п-почему здесь?
– Экий ты дурень, Ивась, – с притворной суровостью заявила дивчинка. – Купала же сегодня! Бежим скорее, а то омовение пропустим!
Маричка ухватила хлопчика и повлекла за собой. Сжимая ее тёплую мягкую ладошку, Ивась думать забыл о пережитом минуту назад ужасе, пугающих силуэтах в папоротнике и даже о пропавшем волчке. Так волнующе было держать дивчинку, таким нежным трепетом отзывалась его душа, а внизу живота разливалось приятное тепло.
Вскоре они выбежали на берег Мурафы [6] – запыхавшиеся, раскрасневшиеся, с озорным блеском в глазах. Слева от них полыхал огроменный костер. Жар его расходился во все стороны, спасая людей от ночной прохлады. Народу было множество – почитай, вся деревня собралась. Мужчины хлопотали вокруг Огневища [7] и костров-солярников [8], женщины готовили подношения предкам, парубки забавлялись состязаниями в силе и ловкости, юные девы мастерили венки-огневицы, а малышня уже вовсю плескалась в реке, оглашая пространство криками и визгом.
– Успели! – радостно воскликнула Маричка и со всех ног бросилась к воде.
Ивась старался не отставать. Они влетели в реку почти одновременно, смешавшись с прочей ребятнёй. Прохладная влага остудила разгорячённые от бега и нахлынувших чувств тело и разум отрока. Вволю нарезвившись, Ивась лег на воду лицом вверх и просто наслаждался моментом: «Как же хорошо…» Мечтательная улыбка застыла на его губах.
– Эй, мелочь пузатая, – громогласно донеслось с берега, – каждому занырнуть с головой по семь раз и марш из воды!
Ивась зашёл подальше на глубину, где ему было по грудь, и погрузился под воду.
«Раз», – мутная пучина на миг поглотила хлопца и тут же выплюнула обратно.
«Два», – Ивась с силой оттолкнулся от дна, чтобы выпрыгнуть повыше над гладью.
«Три», – он отпихнул нерасторопного толстяка, невесть откуда возникшего перед ним.
«Четыре», – отрока начал разбирать азарт.
«Пять», – тело стало легче пуха.
«Шесть», – он перестал ощущать холод.
«Семь», – Ивась на мгновение задержался под водой, оступился на чём-то склизком, сделал непроизвольный вдох и вынырнул с надсадным кашлем.
Прочистив лёгкие, Ивась поднял голову и похолодел: берег, костры, беснующиеся рядом товарищи – всё пропало, испарилось, отрок стоял совершенно один в чёрной как смола воде, а вокруг собирался туман. Медленно, словно крадущийся хищник, он подбирался к хлопчине, отрезая пути к бегству. Ивась затравленно завертел головой. Слева в тумане что-то мелькнуло. Он вгляделся в клубящуюся дымку и через несколько мгновений заметил красноватый блик, пробившийся сквозь густую белёсую пелену. Стоять на месте хотелось меньше всего, и отрок двинулся в сторону свечения. Вязкий, как клейковина, туман то сжимал тело невидимыми щупальцами, то присасывался к коже, вызывая у Ивася отвращение и брезгливость, словно по нему полз огромный мокрый слизень.
Внезапно марево рассеялось, и хлопец застыл, позабыв завершить шаг. Над безупречно гладкой поверхностью воды поднимались поразительной красоты цветы. Крупные нераспустившиеся бутоны напоминали вытянутые коробочки мака. Их насыщенный багрянец и яркая, ядовитая зелень стеблей контрастировали с чернильной поверхностью воды, отражаясь в ней, словно в зеркале. Ивасю показалось, будто цветы источают свет – не слепящий и нарочитый, а глубокий и загадочный, идущий изнутри. Этот свет манил пуще маленькой ладони Марички, которую он недавно сжимал. А зовущий шёпот был во сто крат слаще звонкого девичьего голоса.
Забывшись, Ивась шагнул к ближайшему цветку, желая его коснуться. Пальцы уже почти дотронулись до набухшего бутона, как вдруг две ледяные руки сжали его лодыжки. Сердце пропустило удар и бухнулось куда-то в стопы. Волна мурашек пробежала вверх по позвоночнику, волосы на голове зашевелились. Ужас сковал тело Ивася так, что даже мысли о сопротивлении не возникло.
Вдруг паче чаяния он ощутил свободу в ногах – жуткие невидимые руки исчезли. Тело начало выходить из ступора, и хлопчина с облегчением выдохнул.
И тут его сознание буквально взорвалось от боли. Между лопатками и в груди запекло и закололо так, будто Ивася разом укусило множество пчёл. Он наклонил голову и взглянул на свою грудь. Из огромной зияющей раны торчала мертвенно-бледная рука с явными следами разложения. В её ладони пульсировал бурый комок мышц, перевитый сетью сосудов. Ивась ощутил – не понял, а именно почувствовал, – что это его сердце: пустота в груди была красноречивее доводов разума. Хлопец висел на этой руке, словно угодившая на крючок рыба, и только и мог, что беззвучно открывать и смыкать губы. Тело начало деревенеть, становилось ватным, бесчувственным. Вместе с чувствительностью уходила и боль. А за болью тонкой струёй истекало сознание. Глаза Ивася закрылись, мир померк.
Кошмар продолжал преследовать отрока даже в забытьи. Ивасю грезилось, что цветок, которого он хотел коснуться, вдруг ожил и змеёй скользнул в рану на его груди. Внутренности словно прижгли калёным железом. Жидкий огонь вгрызался в каждую клетку, поедая не только плоть, но и, казалось, самую душу. Ивась истошно заорал. Тело забилось в конвульсиях, словно тряпичная кукла.
Крепкие руки обняли за плечи, прижали к тёплой груди.
– Тише, тише, сыночка, всё хорошо, это лишь сон, – ласково прошептал на ухо до боли родной голос.
– Мам, я не смог найти волчка, – всхлипывая, тихо пролепетал Ивась.
– А вот он тебя нашёл.
Хлопчина отстранился и взглянул на мать с немым вопросом в глазах. На губах женщины играла улыбка. Скудный источник света у изголовья кровати придавал её лицу ещё больше загадочности.
– Явился сегодня на рассвете – весь беспокойный, всклокоченный. Смотрел на нас так странно, совсем как человек, словно звал за собою. Батько и пошел за ним. Через час вернулся с тобой на руках. Сказал, что волчок привёл его прямо к тебе, лежащему в беспамятстве в кустах на опушке старого леса.
– Я заблудился… потом встретил Маричку… мы пошли на Купалу… окунались в Мурафе… а потом… потом… не помню… совсем ничего…
Голос Ивася задрожал, готовый сорваться на плач, но мать решительно взяла его голову и нежно заглянула в глаза:
– Сейчас это неважно, сынку, главное, что ты нашёлся, ты здесь – живой и здоровый, – она поцеловала хлопчика в лоб и мягко уложила на подушки. – Покемарь еще, сон – наилучший знахарь. А волчок будет охранять твой покой.
Женщина открыла дверь, и в комнату ворвался серый вихрь. Зверёныш подбежал к Ивасю, забрался передними лапами на кровать и потянулся носом. Хлопчина ласково потрепал волчка по шее, приблизив лицо к нахальной морде. Волчок уткнулся лбом в его чело, и на какое-то время оба застыли в безмолвном разговоре. Слова здесь были лишними.
Всецело предавшись общению с волчком, Ивась не заметил встревоженного взгляда, брошенного матерью, перед тем как закрылась дверь. И уж точно не слышал приглушённого старческого дребезжания Стеши – деревенской травницы:
– Дитё-то проклятое, говорю тебе! И метка дьявольская проявилась на груди – чай, своими глазами видела.
А через полгода аккурат на Рождество деревня сгорела дотла. Вспыхнула как спичка и так же скоропостижно погасла, оставив после себя чёрные обугленные остовы хат и тошнотворный запах гари и сгоревшей плоти.
Занялось где-то на дворе бабки Стеши. На всполошённые крики травницы сбежались соседи с вёдрами воды и песка. Куда там! Пламя лишь яростнее шипело и набирало силу. Вскоре запылали соседние дворы. Отчаявшись совладать с огнём, кто-то из селян помянул чёрта – и началось… Паника – вещь позаразнее чумы будет. Она расползлась по деревне быстрее пожара. Лишённые разума люди бестолково носились, не зная, за что им хвататься. Кто-то впопыхах грузил на возы нехитрый скарб, другие выгоняли скотину из хлевов, третьи силились собрать до кучи детей. Ор и гвалт было слышно за версту. А вскоре крики и ругань сменились леденящими душу воплями – огонь добрался до живых.
Если бы в тот вечер довелось случайному путнику быть свидетелем этого чудовищного пожара, он бы отметил странное поведение огня. Словно живое существо, направляемое злой волей, пламя рыскало по деревне в поисках жизни, чтобы вцепиться в нее подобно безумному псу и загрызть до смерти. Ни одна живая душа – будь то человек или зверь – не уцелела в этом поистине адовом горниле.
Впрочем, это не совсем так. Тот же невольный свидетель, окажись он на главной улице Мурафы, узрел бы, как по устланной снегом дороге брели двое: щуплый хлопчик лет десяти – босой, простоволосый, в одной рубахе и штанах – и полугодовалый волк. Огонь, пожиравший деревню, казалось, намеренно огибал эту пару, расступался перед ними, словно море перед жезлом ветхозаветного Моисея. Полноте, да может ли такое быть?! Поди, почудилось? Но случись отроку и волку оглянуться, это стало бы последним гвоздем в крышку гроба душевного равновесия наблюдателя, отчего тот начал бы остервенело креститься и шептать молитвы: четыре пылающих огнём глаза смотрели во тьму ночи.
***
Гордей очнулся от нестерпимой боли в груди – жгло так, словно внутри занялся пожар. Парубок рванул рубаху, и ткань затрещала, обнажая бледную кожу. В центре грудной клетки наливался багрянцем ожог в форме распустившего цветка.
– Что за чёрт?..
– Тебе ли дивиться нечистому, сынку, коль с рождения за пазухой его носишь? – прозвучал за спиной Гордея тихий спокойный голос.
Юнак резко обернулся. На противоположном краю холма спиной к Гордею стоял человек – чуть выше среднего роста, худощавого сложения, с бритой головой и ниспадающим на левый бок небольшим оселедцем. Наряд мужчины был прост: белая свободная сорочка и тёмно-синие шаровары. Незнакомец стоял босиком и покуривал люльку, время от времени пуская в небо клубы дыма.
– Б-б-батьку?.. – скорее почувствовал, нежели догадался Гордей. – Ж-живой?!
– Дурень ты, Гордеюшка, прости господи! – не поворачиваясь, ответил мужчина. – Да, видно, судьба у тебя такая.
– Я выполнил твой завет, я освободил тебя! – надрываясь, выкрикнул юнак.
– Не меня ты освободил, а себя заключил в оковы дьявольские, – вздохнул кошевой. – Ничего, сынку, поймёшь вскоре… и воздашь себе стократно. Одно крепко запомни: силу бесовскую можно и на богоугодные дела употребить. Да только готовсь к войне внутри себя, коль решишь добро сеять – нечистый продыху тебе не даст. А там как карта ляжет…
Мужчина затянулся люлькой и выпустил очередное облако дыма, принявшее образ волка.
– Сирко, пойдём… – позвал кошевой.
Глухое утробное рычание раздалось за спиной Гордея. Парубок замер, не решаясь оглянуться. По его правую руку показалась фигура волка. Пройдя чуть вперёд, зверь повернул голову и пронзил юнака взглядом. Скорбь и сочувствие читались в его глазах, а еще мужество принять свою судьбу и следовать ей до конца – без упрёков и сожаления.
Матёрый поравнялся с кошевым.
Вдруг месяц вынырнул из-за туч и осыпал вершину кургана мертвенным серебром.
Волчара поднял голову и издал жуткий, пробиравший до мурашек вой. У Гордея задрожало ярло [9], будто от озноба. Звук, поначалу стелившийся по земле, начал уходить в гору. И чудилось Гордею, как вместе с тем он сам поднимается ввысь, теряя опору под ногами. Парубка охватил ужас, он пытался бороться с нахлынувшим чувством, но не мог пошевелить и пальцем. Тут тьма словно взорвалась, и на мгновение помутилось в глазах… А когда зрение восстановилось, перед Гордеем предстал пустой взгорок, густо залитый лунным светом.
А за несколько сот километров от могилы кошевого в глуши старого леса близ деревни Мурафа на Брацлавщине над лесным озером стелилась лёгкая полупрозрачная дымка. Марево, клубясь, уходило вверх, словно пары от горячего источника. Но вот туман рассеялся, явив взору потрясающую воображение картину. В чёрной как деготь воде покоились двенадцать дивных растений с ярко-красными, словно налившимися кровью, бутонами.
На пустом месте рядом с одним из цветков вдруг вспыхнула искра и стала расти, словно раздуваемая незримым дуновением. Спустя минуту над поверхностью воды уже пульсировал алый сгусток размером с человеческое сердце.
И тут из-под глянцевой глади озера показались руки… Две синюшно-серые конечности вздымались медленно и неотвратимо. Изящные тонкие пальцы, увенчанные длинными острыми ногтями, отсвечивали багрянцем. Руки жадно тянулись к яркому дрожащему сгустку. Сблизившись, они начали кружить вокруг светящегося шара, исполняя сложный, только им ведомый танец. Сгусток таял, словно свеча в жарких объятиях пламени. Движения ускорялись и вот всё сплелось в единый красно-серый комок. Вдруг, будто брошенный со страшной силой, комок скрылся в толще воды. Раздался громкий булькающий звук, и всё стихло. Гладь озера снова обрела незыблемость зеркала.
А спустя время – аккурат перед самым рассветом – на поверхности озера появился ещё один цветок. Тринадцатый.
Примечания
[1] Иван Сирко (1610-1680) – выдающийся кошевой атаман Запорожской Сечи. Занимал эту должность рекордные двенадцать раз. В качестве полководца провёл пятьдесят четыре больших и малых сражения, не потерпев ни единого поражения. Турки и крымские татары называли его «Урус-шайтан» («Русский дьявол») и пугали им непослушных детей. Был ревностным защитником православия.
[2] Дупа
[3] Кущаник – дух растущих кустарников в славянской мифологии.
[4] Свида – в славянской мифологии лесной дух, что в любого зверя или человека обратиться может.
[5] Манила – в славянской мифологии дух, что заманивает в лес.
[6] Мурафа – река, левый приток Днестра. А также деревня близ Шаргорода (ныне Винницкая область Украины).
[7] Огневище – место, где разжигали главный костер на Купалу.
[8] Костры-солярники – костры, выложенные в свастичной форме (правосторонней и левосторонней), вокруг которых водили хороводы.
[9] Ярло