Из воспоминаний жителя Сёр-Трёнделаг, односельчанина Белль Ганнес

Когда мне исполняется тринадцать, умирает мать. С тех пор с каждым годом мы живем все хуже, нуждаемся все больше. Старшая сестра Олина вместе с женихом тайно покидает Сельбу, а потом я получаю от нее письмо уже из Америки. Ей удалось…

Отец потерял интерес ко всему на свете и теперь влачит жалкое существование, кажется, только из чувства долга перед нами. Постепенно братья и сестры находят спутников жизни и уезжают в город, а я все так же вожу коров на выпас, таскаю вязанки хвороста, а по вечерам без устали вяжу варежки и шапки на заказ. Мой план состоит в том, чтобы как можно скорее накопить достаточно денег на билет до Америки. Он безумно дорогой: три недели плавания в каюте третьего класса стоят как небольшой дом в нашей деревне. Смешно надеяться на то, чтобы заработать столько вязанием, но я продолжаю грезить о прекрасной жизни на дальних берегах. И, знаете, ничто не красит человека так, как мечта. Я замечаю это, когда вдруг на меня начинают поглядывать молодые люди. С годами красоты у меня не прибавилось, но я так увлечена идеей купить билет на пароход до Америки, так неистово стучу спицами по вечерам и так часто секретничаю со своей учительницей, что многие проявляют ко мне интерес. Конечно, кого-то я раздражаю, но, думаю, это просто зависть – не всем дано стремиться к чему-то большему. Редко кто решится помыслить о чем-то, кроме двойного жалованья. Спроси у человека, на что он потратит миллион долларов, и убедишься в моей правоте. Только единицы придумают что-то, кроме покупки десятка домов.

– Побирушка, пойдешь сегодня со мной на танцы? – спрашивает однажды сын судьи.

С годами он превратился в восхитительного красавца. Стоит мне взглянуть на него, и мои щеки заливает стыдливый румянец. Лучезарная улыбка, блестящие глаза, потрясающие ямочки на щеках – все выдает в нем человека, который не ведает печали и не знает забот. Такие люди всегда завораживают тем, как легко они живут и как просто им все дается.

Конечно, я соглашаюсь, и весь вечер мы проводим в соседней деревне, где есть небольшая таверна. Там по вечерам царит настоящее веселье: звучит музыка, и устраиваются танцы. Я ловлю на себе завистливые взгляды девушек, и это меня безумно забавляет. Вдруг начинает казаться, что ни сын судьи, ни кто бы то ни было другой уже не помнит, как он вымазал мое платье коровьей лепешкой и смеялся вослед. Только прозвище Побирушка приклеилось ко мне навечно, и я даже начинаю думать, что оно не такое уж обидное.

Между нами вспыхивает страсть, и этот роман в одночасье путает все мои планы. В конце концов, в Америку я стремлюсь только ради того, чтобы такие, как сын судьи, почитали меня за равную. Сейчас же я получила даже больше, никуда не уезжая. Парень смотрит на меня влюбленными глазами, а я с жадностью ловлю каждое его слово, слежу за каждым жестом и всеми силами стремлюсь доказать свою полезность и нужность. Я берусь помогать его семье по хозяйству, ухаживаю за скотиной, а потом вдруг понимаю: главное, что способна подарить женщина мужчине, – это ребенок. Отчаянное желание забеременеть вскоре осуществляется, и я со всех ног несусь к возлюбленному, чтобы сообщить радостную новость. Грезится, что вот теперь начнется совсем другая жизнь и на меня наконец станут смотреть как на настоящего человека.

– Приходи сегодня вечером, есть серьезный разговор, – заявляет он в тот день.

Я еще очень молода, и поэтому меня ничто не настораживает. Одна из сестер и даже отец прекрасно знают, куда я иду, и тоже надеются, что сегодня мне сделают предложение. Я чувствую волны зависти вперемешку с уважением. Никто в моей семье и помыслить не мог, что я, со своей неуклюжей крестьянской фигурой и грубым деревенским лицом, когда-нибудь выбьюсь в люди и удачно выйду замуж. Наверное, тот день можно назвать самым счастливым в моей жизни, а вот следующей ночи суждено стать самым страшным испытанием.

Мне кажется, мой суженый пришел один. Поначалу он ведет себя вполне спокойно и сдержанно, но, как только я завожу речь о свадьбе, вдруг начинает хохотать и заталкивает меня в хлев. В глазах темнеет, поэтому я не успеваю заметить, откуда появляются его дружки. Кажется, это те самые парни, что потешались надо мной в детстве.

– Ты что, и правда думала, я такую в жены возьму, Побирушка? – заливается смехом сын судьи, размазывая по моему лицу грязь, а молодчики набрасываются на меня и принимаются колотить.

Всю ночь меня бьют и насилуют, пока по моим ногам не начинает струиться кровь. Не помню, как я доползла до дома. Несколько последующих недель распадаются в моей памяти на отдельные картинки. В какой-то миг я решаю, что семья должна отомстить за меня, как это заведено в деревне. А может, подать в суд? Но мои робкие просьбы натыкаются на презрительный смех отца и братьев, а младшая сестра отводит глаза, будто стыдясь меня.

Я бы пережила произошедшее со мной, если бы на этом все закончилось. Но иногда случается то, что меняет вашу жизнь навсегда. Когда я прихожу в себя, оказывается, что в этом мире мне теперь нет места. Грамота об окончании школы с отличием вместе с другими достижениями больше ничего не значит. Всякий раз в лавке или на ярмарке люди при виде меня отворачиваются, а в церкви норовят пересесть куда-нибудь подальше. В конце концов я привыкаю оставаться в одиночестве на воскресной службе. Даже моя младшая сестра, неловко извиняясь, усаживается на соседнюю лавку. Мечты о том, чтобы выйти замуж, можно оставить. Детей после той ночи я тоже, конечно, иметь не смогу. В довершение бед я обнаруживаю пустой свою коробку – деньги, которые я копила на билет до Америки, исчезли.

– Я забрал их себе. Девушка не должна иметь своих денег. Мне они нужнее. Вы все на моей шее висите, – вполне дружелюбно и небрежно бросает отец, когда я кидаюсь к нему. Мечту об Америке я хороню в саду, закопав пустую жестяную коробку рядом с хлевом, где закончилась моя прежняя жизнь.

Пастор Агатон Ханстен склоняет меня уйти в монастырь и посвятить себя Богу. Сначала это лишь пространные рассуждения, но постепенно от душеспасительных бесед он переходит к жестким отповедям. Через месяц я перестаю посещать воскресные службы.

Сложно представить стезю более благородную и верную, чем посвятить себя Всевышнему. Уйти в монастырь – значит удостоиться чести, а не обречь себя на муки. Остается лишь пожалеть человека, для которого общение с Богом мучительно.

Нэнни Досс

Отец против того, чтобы мы ходили в школу. Он считает, что на это не стоит тратить время и намного полезнее провести его на ферме. Однако мама бунтует и все же добивается того, чтобы нас записали в государственную школу для девочек. Там можно общаться с другими детьми, не ожидая того, что неожиданно подойдет отец и прогонит подруг прочь. Поэтому мы всеми правдами и неправдами стремимся не пропускать уроков. Обычно одна из нас идет в школу, а остальные помогают по дому. На следующий день в класс отправляется кто-то другой, и так все мы постепенно учимся читать и считать. По большей части девочек обучают готовке, тому, как правильно молиться и как вести целомудренную жизнь. Однако грамоту нам тоже преподают.

Мне плохо дается математика, даже действия с простыми числами. А вот буквы в слова я складываю как никто другой. Это так воодушевляет, что вскоре я на спор читаю один из маминых романов, которые она обычно прячет в прикроватной тумбочке. Когда тонкая книжка заканчивается, кажется, я прожила целую жизнь, причем намного более красивую, чем та, что уготована мне Богом. Пока я занята чтением, железные тиски перестают сдавливать голову. Иногда из-за этой боли я перестаю видеть и мне трудно дышать, но стоит раскрыть книгу и сосредоточиться, как боль тут же отступает. Серый, грязный, подернутый дымкой и приправленный криками отца мир мне больше не нужен. Истории, о которых удается узнать из маминых журналов, заменяют реальную жизнь. Пожалуй, я бы предпочла провести отведенный мне срок за чтением сочинений о любви, нежели пережить самый страстный роман или испытать на себе все те превратности судьбы, о которых повествуют писатели. Разве в реальности со мной могла бы произойти хоть одна из тех историй, о которых написано в книгах? Для этого нужно быть красавицей в изысканном платье. На простушку из Алабамы вряд ли посмотрит кто-то из достойных мужчин. Но отец ни за что не позволит купить или даже просто примерить дорогой наряд.

Романы хранятся у мамы под ворохом белья. Достать их бывает непросто, а увидев у меня в руках одну из этих «похабных книг», отец тут же свирепеет. С газетами и журналами все иначе: сам отец их не читает, но относится к ним с уважением, так что я могу поглощать прессу в любом количестве. Конечно, мне не слишком интересны новости Алабамы, но на последних страницах всегда есть что-то увлекательное: это или рассказ о том, как какой-нибудь богач женился на простолюдинке, или брачные объявления, в которых люди ищут вторую половину: одинокий моряк двадцати семи лет мечтает найти простую, но преданную девушку. Фермер, вдовец, ищет хозяйку и мать для своих троих детей. Миловидная вдова, владеющая большой фермой в одном из лучших районов округа Ла-Порт, штат Индиана, желает завести знакомство с не менее обеспеченным джентльменом. Всего одно или два предложения, обведенных черной рамкой, но в каждом из них заключена история, которую можно досочинить. Я могу целыми днями бродить по округе, предаваясь мечтам. Вот мы знакомимся с тем моряком, затем женимся, а потом я терпеливо жду его возвращения. На следующий день я уже юная жена старого фермера. Я понимаю, что это фантазии, но мне они кажутся такими реальными! Стоит только написать в ответ несколько строк, отправить письмо по указанному адресу, и я заживу новой жизнью, прекрасной и наполненной увлекательными событиями. Остается не ошибиться с выбором…

Отец выдает меня замуж, когда мне исполняется шестнадцать. Все не так, как в случаях, когда девушка только на свадьбе впервые видит жениха. Этого парня я знаю уже почти полгода. Однажды он предлагает мне прогуляться, а затем приходит к нам на ужин. Отец интересуется серьезностью его намерений, а потом Чарли Брэггс сообщает мне о том, что вскоре состоится церемония в церкви. Я не могу ему отказать, ведь для этого нужны причины. Нельзя просто так сказать человеку, который столько времени потратил на общение с тобой, что не хочешь за него замуж. Он спросит про соперника, а мне придется показать ему колонку с объявлениями о знакомствах. Наедине с ними мне куда приятнее проводить время.

– Попробуй, может, понравится. В случае чего в аптеке всегда можно купить крысиный яд, – ворчит матушка, когда я делюсь ней своими сомнениями.

Я смеюсь. Мне трудно объяснить, почему так происходит, но я чувствую, что нужно засмеяться, и не сдерживаю себя. От этого всегда становится легче. Легкая улыбка трогает материнские губы, а еще через мгновение она заливается громче меня. Мне это нравится. Когда человек слышит мой смех, он непременно начинает хохотать в ответ. Может, это прозвучит глупо, но в такие мгновения я горжусь тем, что могу управлять людскими эмоциями.

В 1921 году я вышла замуж за мужчину, которого знала всего четыре или пять месяцев. Так хотел мой отец. Мать Чарли стала полностью контролировать мою жизнь. Мы поселились под одной крышей, и она следила за каждым нашим шагом. Она даже не позволяла моей матери оставаться в доме дольше чем на несколько часов.

Бетти Лу Битс

Мир погружается в безмолвие. На меня перестают обращать внимание, и я расту, как сорная трава. Никто даже не пытается записать меня в школу, а когда вдруг вспоминают, что пора бы научить меня грамоте и счету, оказывается, что образовательное учреждение не готово принять умственно отсталого ребенка. За год тишины я разучилась говорить, а если у человека отсутствуют речь и слух, его обычно записывают в слабоумные.

Поход в школу на собеседование оставляет сильное впечатление. Вокруг кипит жизнь, все носятся как угорелые и о чем-то без конца говорят, но я не могу разобрать слов. После этого я начинаю охоту за человеческими голосами. Ведущие новостей, соседи или дети, живущие неподалеку, – не имеет значения, кому они принадлежат. Каждый день я отправляюсь на поиски человеческих голосов, чтобы слушать и пытаться понять.

Уже через год никто не замечает моей глухоты, так хорошо я научилась читать по губам. Разве что я никогда не оборачиваюсь, если меня окликают, но это не так уж сильно мешает учебе. А вот друзей у меня нет. Никто не бьет меня в столовой и не запирает в туалете, как это порой происходит в школах, но никто и не зовет играть, не приглашает на ночевку или на пикник у озера. Я живу почти в абсолютной тишине, а чтобы быть услышанной, мне всякий раз приходится изо всех сил напрягать голос. Чаще всего этот крик принимают за истерику.

Мама отчаянно пытается спасти разрушающийся брак. В таких случаях женщины обычно беременеют. У меня появляются брат и сестра, которые теперь отнимают у нее все свободное время и силы. Она больше не может уходить по вечерам, поэтому голод снова протягивает к нам свои липкие лапы. Отец пьет все больше, пока наконец не попадает в больницу. Это так сильно его пугает, что он решает радикально переменить свою жизнь и даже устраивается в исследовательский центр в штате Вирджиния.

Мы перебираемся в небольшой дом в Хэмптоне. По задумке отца, все должно тут же перемениться к лучшему, но на деле переезд еще больше осложняет наше существование. Здесь мы чужие, а в маленьких городках это проклятье. Мама целыми днями сидит и безучастно смотрит в стену, пока жизнь течет мимо. Впрочем, кажется, это всех более или менее устраивает. Но однажды, проснувшись поутру, она буквально кипит энергией. Ей хочется все вокруг сокрушить и переделать. Она начинает с перестановки мебели и покупки новых штор, но потом вдруг заговаривает о планах открыть собственный салон красоты и уехать к морю вместе с детьми. Теперь по вечерам она снова уходит, нарядившись в свои лучшие платья, но утром уже не оставляет на столе смятые купюры. Отец буквально источает злобу, а когда вдруг находит коробку из-под печенья, куда мама складывает деньги на переезд, свирепеет и устраивает ужасный скандал. Через несколько дней он запирает ее в психиатрической лечебнице в соседнем штате. Случается, так поступают отчаявшиеся мужья, когда жена вдруг решает уйти от них. Это лучший способ борьбы с помешательством, которое заключается в том, что в женщине вдруг просыпается желание жить.

Отец запрещает даже упоминать маму в разговорах, и вскоре она как будто перестает существовать для нас. Он работает водителем в исследовательском центре, но большую часть зарплаты тратит на проституток и алкоголь. Я занимаю мамино место и постепенно беру на себя все домашние заботы. Уборка, стирка, готовка, забота о брате и сестре – все это теперь делаю я, глухая девочка, которая очень хочет всем доказать, что она ничем не хуже остальных. Из-за всего этого в школе начинаются проблемы, но учителя стараются делать вид, что не замечают моего отсутствия на уроках. Я не пью, не гуляю с мальчиками и никак не порочу облик заведения. Прямо скажем, таких учеников в государственной школе не так уж много.

Откуда мне знать, что, исполняя роль жены в бытовых делах, рискуешь занять ее место в постели? Кто подумает такое о собственном отце, тем более когда тебе всего-навсего тринадцать? Но однажды он вваливается в дом и с порога начинает кричать на меня, как это обычно происходило у них с мамой, а потом вдруг прижимает к стенке и задирает юбку.

Самое страшное – это не само изнасилование, а то, что утром приходится вести себя так, будто ничего не произошло. И так ежедневно. Ночь укрывает мерзость, а день стирает накопившуюся грязь. Однажды я рассказываю обо всем соседке, но кто поверит глухой девчонке, мать которой отправили в психушку?

Если очень громко кричать, рано или поздно кто-нибудь услышит. Я знакомлюсь с Робертом на вечеринке у озера. Одноклассники приглашают меня то ли из жалости, то ли случайно. Роберт Брэнсон приехал в наш город на пару дней погостить у родственников. Он не знает ни о моей глухоте, ни того, из какой я семьи. Для него я просто хорошенькая блондинка, с которой приятно провести вечер. Мне нравится, что в глазах Роберта я ничем не отличаюсь от остальных и даже кажусь ему чуть красивее некоторых девчонок. Поэтому я готова, не раздумывая, пасть в его объятия и сбежать на другой конец страны. На следующий день мы уже сидим в автобусе, который мчит нас в Техас.

Не самый надежный вариант, верно? Все знакомые намекают на то, что такой брак долго не продлится, но они ошибаются. Роберт любит меня, а я боготворю его. Иногда он напивается и устраивает заваруху, но это никогда не выливается во что-то серьезное. Если ты страдаешь глухотой, то нужно очень громко кричать, чтобы тебя услышали. Когда Роберт нарывается на скандал, я ему не уступаю. Я могу не только наорать на него, но и швырнуть чем-нибудь тяжелым, если он напился или спустил получку на проституток. Он часто тратит деньги на девушек из бара. Это больно ранит, но в юности всегда кажется, что другого такого больше не встретишь. В итоге я прибегаю к испытанному способу удержать мужчину. На дворе 1950-е, замужняя женщина без детей выглядит странно. Окружающие начинают подозревать, что она больна и неспособна родить, а я не хочу, чтобы обо мне такое подумали.

К двадцати пяти годам у меня уже четверо детей. Они сводят меня с ума и лишают желания просыпаться по утрам. На короткий период, пока длится беременность, все вроде бы приходит в норму, но потом мир снова становится черным и беспросветным. Спросите меня, люблю ли я своих детей, и ответ будет утвердительным. Предложите мне от них избавиться, и я сию минуту соглашусь. Разве что Роберта, своего первенца, я бы оставила. К пяти годам он превращается в настоящего мужчину, который бесстрашно выступает в мою защиту. Он готов сразиться не только с соседскими мальчишками, но и с отцом. Ли, Рейчел и Кристи только и делают, что вопят и чего-то требуют. Девочки. Как ни крути, но девочки обречены на то, чтобы всю жизнь доказывать право считаться человеком, пусть даже второго сорта. Они вырастут, выйдут замуж и станут чьей-нибудь собственностью. Дочерей не рожают для себя. Их выращивают, чтобы со временем постараться сбыть в хорошие руки.

Вдруг я осознаю, что целыми днями торчу дома и смотрю в пустоту, пытаясь заставить себя хоть что-нибудь сделать. Но стоит мне встать и приняться за работу, как по моему лицу начинают катиться слезы. Точно так же в свое время вела себя мать, но тогда мне казалось, что виной всему лень и глупость. Я не просто чувствую безысходность – она становится моим вторым именем. Роберт вдруг берет обыкновение исчезать на несколько дней, а потом даже не удосуживается объяснить, где он был. Муж чувствует мое бессилие. А в таком случае мужчина начинает истязать свою жертву. Это что-то вроде инстинкта, который приказывает добить слабого. О подобных вещах не принято распространяться, но так зачастую происходит. Это как с домашним насилием. Не знаю ни одной женщины, которая не испытала бы его на себе, но ведь никто в нем никогда не признается. Вряд ли побои – тема оживленных бесед у клиенток дешевых салонов красоты, сидящих за стеклянными витринами на виду у прохожих. О таком, скорее, многозначительно молчат.

Мы часто ссорились с Робертом, но у кого в семье заведено по-другому? Иногда он поколачивал меня, но и я ему не давала спуску. Все жили примерно так же, не нужно думать, что я чем-то выделялась в этом плане.

Габриэль Режан, актриса

Я никогда не встречала понимания у женщин, а в институте благородных девиц это становится особенно заметным. На старших курсах большинство девушек находятся в схожем со мной положении и поэтому вынуждены постоянно искать средства к существованию.

Жизнь в институте скучна и однообразна. Большая часть дня посвящена учебным занятиям, а в свободное время воспитанницы читают романы и мечтают о великой любви. Желание любить так сильно, что девушки порой очаровываются друг другом, за неимением достойных лиц противоположного пола. Когда о таких вопиющих случаях становится известно администрации, случаются скандалы, за которыми обязательно следуют слезы, истерики и позорное отчисление. Впрочем, все эти увлечения обычно завершаются сами собой по окончании института.

Я стараюсь всем понравиться, но другие институтки сторонятся меня, а классная дама недолюбливает. Лишь только мужчины всегда проявляют ко мне интерес, и я всегда соглашаюсь на свидания и прогулки в точном соответствии с тем, как нас учат. Нельзя отвергать потенциальных женихов, всегда лучше оставлять луч надежды. Никогда нельзя произносить что-то однозначное, ведь это слишком по-мужски. Нужно говорить уклончиво, чтобы мужчина сам мог додумать ответ, который его устроит. Подбирая достойного мужа, чьей собственностью ты готова стать, не стоит затягивать, так как есть опасность превратиться в «демивиерж», или даму полусвета. В таком случае вместо того, чтобы стать чьим-то имуществом и сосудом для будущих наследников, ты вынуждена будешь сдавать свою красоту в аренду по сходной цене или окажешься на содержании у какого-нибудь второсортного чиновника. Нужно хранить невинность, ведь только взаимная клятва в церкви является поистине достойной за нее ценой, но следует демонстрировать легкую пресыщенность удовольствиями и страстями, казаться искушенной в вопросах любви до той степени, чтобы это не начало выглядеть порочным.

Я поступаю в соответствии со всеми этими правилами, но вслед мне шепчут: «демивиерж». Никто не объясняет, что это слово значит вовсе не порочную деву, которая познала все виды похоти, сохранив при этом девственность. Неужели вы думаете, что обязательно забираться в дебри чужих отношений, чтобы людская молва могла поставить на человеке ярлык? Демивиержками зовут тех, кто оставляет мужчинам надежду, манит, но никогда не приближает. Любую яркую девушку, которая приковывает взоры, начинают называть полудевой лишь за то, что она оказалась лучше других, ведь если так, то красавице место на Ямской улице, а не в приличном обществе. Девушке не подобает выделяться, ей надлежит быть ровно такой же, как все. В те времена меня ужасно ранит это прозвище. Я просыпаюсь среди ночи от кошмаров, в которых это слово слышит мой отец или муж, лица которого во сне никогда не удается разглядеть.

Я вижу это лицо на одном из вечеров, куда нам с подругой удалось украдкой пробраться. Потом меня будут обвинять в распущенности и корысти, говорить, что в мужчинах меня всегда интересовали только деньги, но это не так. Конечно, Василий неотделим от своего положения и состояния, но меня привлекает даже не его богатство, а манера поведения. Он привык швырять деньгами направо и налево, устраивать званые вечера и тратиться на женщин с Ямской. Он родился в семье, где деньги никто никогда не считал. Его отец, унаследовавший успешный сахарный бизнес, однажды установил у себя в имении фонтан, из которого вместо воды лилась водка, а потом хохотал, наблюдая за тем, как гости напиваются и падают замертво. Эту сумасбродную выходку он позволил себе, когда ему было двадцать, но и спустя несколько десятилетий слава о том фонтане была жива.

Василий сразу обращает на меня внимание, а я влюбляюсь в него до беспамятства. Мы гуляем в парках, посещаем театры, он приглашает меня в закрытые увеселительные заведения Киева, попасть куда девушке вроде меня не стоит и мечтать. На одном из вечеров официанты разносят на подносе клубнику. Слишком простое угощение для такой роскошной пирушки. Мой избранник подносит к моим губам ароматную ягоду. Вкус у нее крайне странный. У меня холодеет внутри, а потом начинает кружиться голова. Клубника вымочена в эфире. Это потрясающее вещество, способное превратить вашу жизнь в ярчайший волшебный сон.

Проходит неделя или две, прежде чем родители узнают о наших встречах. Конечно, было заранее понятно, что отец не одобрит моего выбора. Но я даже представить себе не могла, как яростно он воспротивится моей связи с сыном безродного дельца. Препятствия лишь подогревают наши чувства. Полагаю, мы бы не провели вместе и пары месяцев, благослови семья этот союз. Самолюбие Василия уязвлено, и он предлагает мне руку и сердце, а я без промедления соглашаюсь. Все выглядит так романтично. Я чувствую, что приношу себя в жертву ради любви. Самое интересное, что он думает ровно так же.

– Готов ли ты убить и умереть за меня? – спрашиваю я у него шепотом. Вместо ответа он лишь целует меня и протягивает коробочку с ядовито-красными ягодами.

Несколько дней мы планируем свадьбу, а потом Василий тайком везет меня в церковь, где уже собрались его друзья и несколько моих подруг. Так начинается семейная жизнь, которая поначалу кажется настоящей сказкой. В светских салонах наша яркая пара всегда в центре внимания. Нас притягивают не только шумные балы, где чопорные замужние дамы презрительно кривят губы при виде каждого красивого юного лица, но и куда более интересные увеселения, которые привлекают молодых людей, готовых исследовать грани дозволенного.

Удивительно, но эти грани легко преодолеваются. Мы пробуем кокаин и морфий – проверенные средства от меланхолии, главной болезни века. Они способны преобразить мир, прогнать тоску и скуку, подарить тебе то, о чем ты даже не мечтала. Правда, расплачиваться за эту яркую вспышку радости нередко приходится собственной жизнью. Постепенно чудодейственные снадобья, которые придают лицу особую красоту, а взгляду – порочную томность, подчиняют себе человека, полностью парализуют его волю.

Я замечаю, что Василий стал поглядывать на других женщин. То одна, то другая девица пишет мне гневные или печальные письма, требуя «отпустить его ради их совместного счастья». Спустя некоторое время выясняется, что муж подцепил позорную болезнь. И это происходит, когда я жду нашего первенца! Я устраиваю истерики, грожу лишить себя жизни, бью посуду, но ничего не помогает. Супруг теряет ко мне интерес, очарование запретной любви испаряется в день нашей свадьбы, а ничто другое не может его надолго удержать. Я стараюсь везде сопровождать Василия, но в моем положении это довольно сложно, да и опасно для здоровья. Схватки начинаются, когда мы веселимся в ресторане. Кто-то уводит меня из зала, и я разрешаюсь от бремени в одном из отдельных кабинетов. Василий так и не навещает меня в тот вечер, а узнав, что у него родился сын, просто заказывает всем шампанского за свой счет.

В конце концов я так надоедаю мужу, что, узнав о моей второй беременности, он отправляет меня в имение своих родителей. Его отец, отвратительный деляга, ненавидит меня, считая кем-то вроде дворовой девки. Он и слышать не хочет о том, что я из знатного рода, а мои утонченные манеры и образованность его лишь раздражают. Я пишу мужу по десять писем в день, но в ответ получаю только скупые отписки и просьбы быть поласковее со свекром. Так во мне зарождается и нарастает ненависть к супругу, и я начинаю вынашивать идею, которая в итоге изменит всю мою жизнь.

Мне нужно как-то защититься от свекра, и моим спасением становится Петр, младший брат мужа, который приезжает на несколько дней, но остается навсегда. Юноша мгновенно увлекается мной, а через пару недель уже готов отдать за меня жизнь. Это слишком щедрый подарок, но я принимаю его без особых колебаний. Стоит лишь заверить пылкого влюбленного в том, что я обречена навеки принадлежать другому, и он сводит счеты с жизнью, повесившись в одном из флигелей усадьбы, а я благополучно покидаю это постылое место.

Вскоре после этого умирает и свекор, оставив после себя огромное состояние. Нашему с Василием счастью нет предела. Если раньше мы вечно зависели от благосклонности семьи, то теперь больше не нужно ублажать престарелого сквалыгу, выпрашивая у него деньги и отчитываясь за каждую потраченную копейку. Я с наслаждением снова окунаюсь в светскую жизнь, но и теперь никто из благочестивых жен не воспринимает меня как равную, а муж все так же спускает все деньги на девиц. Это больше не ранит меня, но вызывает отвращение.

И вот в один из вечеров Василий собирается на Ямскую, в дом, где обитают дамы полусвета.

– Я поеду с тобой, – заявляю я, наблюдая за его приготовлениями.

– Боюсь, тебе там не понравится, дорогая, – ехидно хихикает он, но соглашается.

…За фортепиано сидел тапер, слепой старик с исступленным лицом, и мертвыми костяшками пальцев, скрюченных подагрой, играл какой-то «макабр». А на диване вокруг него сидели девицы. У них были неподвижные лица-маски, точно все на свете уже перестало их интересовать. Они распространяли вокруг едкий запах земляничного мыла и дешевой пудры «Лебяжий пух».

Александр Вертинский. «Дорогой длинною»

И вот мы прибываем в один из особняков с извилистыми коридорами и небольшими комнатами, где окна занавешены плотными шторами. Василий тут же куда-то исчезает. Спустя какое-то время я замечаю его в обществе знакомой девицы. Эта неприятная особа с самодовольной ухмылкой поглядывает на меня, видимо, решив, что я имею какое-то отношение к этому заведению, куда не принято приезжать с законными половинами.

– Говорил же, что тебе не понравится, – сконфуженно бормочет Василий, пока я надменно взираю на соперницу.

– Я и правда разочарована. Во-первых, мне шепнули, что кое-кто здесь недавно перенес нехорошую болезнь, а во-вторых, красота твоих знакомых, прямо скажем, сомнительна.

Хотя я произношу эти слова вполголоса, девица, без сомнения, все слышит, но не решается ответить на мой выпад. Муж смотрит на меня с явным интересом, и кажется, в нем снова пробуждается прежняя страсть.

– Пойдем подыщем кого-нибудь посвежее, возможно, тебе кто и приглянется, – говорит он, и мы отправляемся блуждать по полутемным коридорам этого сумрачного особняка, где царит соблазн. Немногие женщины признаются даже самим себе в том, что хотели бы очутиться на моем месте.

– Полагаешь, я подам на развод и дети достанутся тебе, дорогая? Серьезно так думаешь? Я никогда не допущу этого. Скорее отправлю тебя в лечебницу – там неплохо справляются с женским безумием. Если вдруг решишь затеять процесс, я, пожалуй, именно так и поступлю, – злорадствует мой дорогой муженек во время нашей очередной ссоры.

Отныне моя ненависть к нему неистребима. Она сжигает изнутри, застилает глаза и заставляет вынашивать самые изощренные планы мести. Я убеждаю себя в том, что, лишь будучи замужем или в статусе вдовы, женщина может жить так, как ей заблагорассудится. Однако это не помогает.

Какое-то время я пытаюсь возбудить в муже ревность своими случайными связями, но это только распаляет его страсть. Секс не так интересен, если за ним не стоит интрига. Мои адюльтеры только забавляют Василия, но, когда я знакомлюсь с одной семейной парой, он начинает нервничать. Мужчине я поначалу не слишком приглянулась, но его жена очаровывается мной, и вскоре между нами вспыхивает странный роман, которому наши благоверные даже потворствуют.

Я так сильно ненавижу мужа, что мысли о его смерти посещают меня все чаще. Это решило бы все мои проблемы. Внушительное наследство и страховка после кончины супруга обеспечат мне безбедную жизнь. Развод же неминуемо отберет у меня и детей, и средства к существованию. Я буквально вижу, как спустя месяц или два после расставания Василий приходит в свой любимый бордель на Ямской и замечает там меня, но уже не в качестве клиентки. Он усмехается и покупает час-другой моей жизни, а я день за днем топлю свое отчаяние в дурмане морфия и кокаина. Так все и будет. Василий не раз с насаждением разглагольствовал о том, как печальна была бы моя судьба, не встреть я его на своем пути. Порой спасенные начинают ненавидеть тех, кому они обязаны.

В конце концов, я решаю, что выходом из тупика может стать поединок. Вот бы только заставить моего ненаглядного кого-то на него вызвать. Он никогда не отличался особой отвагой, а к дуэлянтам всегда относился иронично, однако, если кто-то бросит ему вызов при свидетелях, у него не будет шансов отвертеться. Мой муж не имеет никакого отношения к армии и питает неприязнь ко всем видам оружия, а значит, исход сражения предопределен. К тому же власти беспощадны к дуэлянтам. Победитель может рассчитывать на несколько лет каторги. Этого недостаточно, чтобы сгинуть в Сибири, но закон разрешает развестись с осужденным без его согласия. Именно этого мне хочется больше всего на свете. Увидеть, как Василий, больной и сломленный, тщится вернуться в свет, куда ему навсегда закрыта дверь.

Василий меняет любовниц как перчатки и содержит пару борделей. Наследство тает на глазах, но он не собирается отказываться от своих привычек. Даже если нашему сыну будет нечего есть, муж вряд ли заживет иначе.

Я не сижу по ночам, строя дьявольские планы, но смутные мечты начинают приобретать все более отчетливые очертания, когда сам Василий вдруг заявляет мне за завтраком:

– Сегодня утром я видел, как от тебя выходил тот адвокат. Если ты надеешься своим поведением опорочить мое имя, то советую не утруждать себя. Подобными выходками ты ничего не добьешься.

И я понимаю, что это и есть тот единственный шанс вырваться на свободу, который у меня остался. Только так, очернив его, можно добиться развода на более или мене сносных условиях. Нужно выставить его в неприглядном свете. Василий демонстрирует абсолютное безразличие к моим случайным знакомым, но будет ли он так же холоден, если я начну появляться с другим в обществе?

За мной ухаживает один весьма достойный человек, который вполне мог бы стать моим новым супругом, если бы не его нерешительность и слепое следование правилам. Этот человек – граф Павел Голенищев-Кутузов-Толстой. Мужчина теряет голову после нескольких коротких встреч. Я намекаю ему на большее, если только он поможет мне освободиться от деспота-супруга.

День за днем я рассказываю своему ухажеру о том, сколь прекрасной могла бы быть наша совместная жизнь, если бы не козни треклятого мужа. Наконец Павел обещает вызвать Василия на дуэль, но из этого ничего не выходит. Граф так и не решается бросить перчатку, хотя у них и происходит серьезный разговор. Василий только потешается над Павлом и урезает мне в отместку содержание, а потом в очередной раз клянется в любви и предлагает отправиться вместе на европейский курорт. Однако там мы вновь встречаемся с графом, и наш медовый месяц прерывается поединком. Оба дуэлянта остаются целы и невредимы. В итоге пострадавшей стороной оказываюсь только я. Мой дорогой супруг грозится отправить меня на лечение в одну из самых жутких психиатрических больниц Европы. Мужья не забирают оттуда жен. Это место служит своего рода ссылкой для неугодных, где ни у кого нет права голоса, нет имени и будущего.

– Дай мне хоть один шанс, и мы еще сможем все исправить. Снова будем самой яркой парой Киева, будем вместе смущать и восхищать! – кричу я в истерике, но в ответ получаю лишь холодный и насмешливый взгляд.

Мне не остается ничего, кроме как покончить со всем этим разом, и я велю служанке принести пузырек с чудодейственным средством, которое рекомендуется употреблять для лучшего сна. Я знакома с этим веществом. Стоит немного переборщить с дозировкой, и сон продлится вечность. Я выпиваю разом весь флакон и ложусь на кушетку в надежде на легкую и быструю смерть вместо бесконечных мук в лечебнице, но служанка успевает вызвать врача. Сквозь туман я слышу, как муж спрашивает, сколько я еще протяну.

Эскулап вырывает меня из липких лап смерти, а потом уговаривает мужа отложить вопрос о лечебнице до лучших времен, так как мое состояние еще не слишком стабильно. Василий недоволен, но возражать не решается и покупает билет до Киева.

И вот, когда жизнь кажется мне совершенно невыносимой и безнадежной, я встречаю Стефана Боржевского. Этот некрасивый, но смелый офицер уже в день нашего знакомства убеждает меня в том, что готов на все ради любви.

– Мой отец однажды сказал мне, что мужчина должен быть готов убить и умереть ради любимой, так как женщина при замужестве вверяет ему свою жизнь, – шепчу я, когда мы прогуливаемся по опустевшему театральному фойе после третьего звонка.

– Я готов, – кивает он.

Его ответ не заслуживает от меня ничего, кроме снисходительной улыбки. Но в следующую секунду он достает пистолет, приставляет дуло к ладони и нажимает на курок. Раздается оглушительный выстрел, в воздухе пахнет порохом, его рука окрашивается кровью, и мой воздыхатель, взглянув на меня, лишается чувств от боли и шока.

Между нами вспыхивает страстный роман. Я не люблю его, но этот человек излечивает меня от чувства безысходности и черной меланхолии, в которую повергает женщину семейная жизнь с опостылевшим супругом. Поначалу я не замечаю какой-либо реакции со стороны Василия, но потом он начинает насмехаться над безденежьем и наивностью моего избранника. Потом он предлагает мне отправиться в Бад-Киссинген, небольшой курортный городок в Баварии, куда стало модно ездить тем летом. Я понимаю, что все это уловки, благодаря которым муж намерен отвлечь мое внимание от другого мужчины. Я соглашаюсь, но в тот же день отправляю Боржевскому письмо, в котором сообщаю, где проведу целый месяц. Конечно, шанс на то, что он очертя голову бросится за мной, не так уж велик, но я все равно надеюсь на чудо. Разве это так уж несбыточно, что скучающие на курорте мужчины надумают немного пострелять? Кто выйдет победителем в поединке с офицером? Уж точно не кутила, который держал в руках оружие всего пару раз в жизни.

Мне уже начинает казаться, что я больше никогда не увижу пылкого поклонника, когда вдруг замечаю его на набережной.

– А я думал, нам уже не суждено встретиться с вами. Была у меня такая надежда, – произносит Василий, когда мы сталкиваемся нос к носу.

– Доктора рекомендовали мне поехать именно сюда, тут великолепный климат, – парирует Стефан, кивая на свою руку, которая все еще висит на перевязи.

Василий подчеркнуто вежлив, и это выводит меня из себя. Я провожу с Боржевским все свободное время и замечаю, как это ранит мужа, который, однако, умудряется сохранять лицо даже в такой щекотливой ситуации.

Мы возвращаемся в Киев втроем, и Василий запутывается в паутине борделей и морфинистских салонов. Стефан знакомит меня со своим другом Владимиром Шталем и его женой. Мы начинаем повсюду появляться вчетвером, но вскоре скучная супруга Владимира теряет интерес к этим встречам, и я наслаждаюсь обществом двух влюбленных в меня мужчин. Вот бы еще Василий исчез из моей жизни…

– Я тебя прошу, давай начнем с чистого листа, – говорит муж однажды утром.

Но я помню все и знаю, что последует дальше. Мольбы сменятся угрозами, а потом он попросту отправит меня в лечебницу, лишит содержания и запретит видеться с детьми. Есть только один выход – дуэль. Но на это мой муж никогда не согласится по доброй воле. Его нужно вынудить, прилюдно оскорбить и отрезать возможные пути к отступлению. Стефан и Владимир обещают мне в этом помочь, но задуманное не удается.

– Я готов развестись, но только на своих условиях. Дети остаются со мной, а жена больше не получит от меня ни копейки. Если она согласна, то пусть сообщит – лично или через вас, – заявляет Василий Стефану.

– Вас не смущает, что весь город судачит о ваших ветвистых рогах? – с презрительной усмешкой спрашивает Боржевский, но муж лишь хохочет в ответ.

Василию плевать на то, что говорят за его спиной. Его всегда забавляло преувеличенное внимание, с которым к нему относились в свете. Женщина всегда рискует быть изгнанной из приличного общества, стоит ей ненароком стать объектом всеобщего внимания. Мужчина же может позволить себе все, что заблагорассудится, не особо переживая за свою репутацию.

Стефан и Владимир неотступно следуют за мной повсюду, и если поблизости оказывается Василий, то ему нет пощады. Насмешки, которыми его одаривают мои верные вассалы, даже мне кажутся излишне прямолинейными и грубыми. Впрочем, Василий награждает их не менее резкими эпитетами. Мужчины наслаждаются борьбой, но страдаю от этого я. Косые взгляды и слухи перерастают в пренебрежительное отношение, а вскоре меня уже отказываются обслуживать в главном ресторане Киева, точно так же, как в юности, когда я не имела средств заплатить за ужин.

– Хватит сражений. Предлагаю всем помириться, – говорю я наконец мужу. – Вечером поужинаем вместе со Стефаном и покажем всем, что вы добрые приятели, а все прочее – лишь досужие домыслы.

– Если он при мне хотя бы дотронется до тебя, я его убью. Мне все это надоело, – заявляет Василий, и я в точности передаю его слова Боржевскому.

Вечер проходит безупречно. Стефан и Василий соревнуются в галантности, а в конце Боржевский даже запрещает мужу заплатить за трапезу, которая обходится ему в месячное жалованье.

– Давайте завтра пообедаем втроем, и я отплачу вам за щедрость, – говорит Василий на прощанье, а Стефан берет мою руку и чуть дольше приличного целует ее. Весь остаток вечера Василий мрачен и зол на весь мир из-за перенесенного унижения.

– Обещаю, что ничего подобного больше не повторится, – уверяю я мужа на следующий день.

Во время обеда в воздухе поначалу витает напряжение, но после пары бокалов вина все вновь веселы и благодушны. Когда мы уже собираемся покинуть ресторан, Василий задерживается переговорить о чем-то с официантом. Мы со Стефаном выходим на улицу, и тут он страстно целует меня. Я не успеваю что-то предпринять, и в следующую секунду раздается выстрел. Стефан падает на землю, держась за шею, а Василий в ужасе опускается рядом на колени и в отчаянии хватается за голову. 

Личная трагедия человека – повод для ликования толпы. Город буквально сходит с ума. Василий даже застрелить человека с двух шагов не сумел. Совсем обезумев, он сам приходит в полицию и дает показания. Стефан идет на поправку в больнице. Обо мне злословят в гостиных, и все газеты пишут о случившемся. Причем если закон целиком на моей стороне, то общество, как водится, проклинает красивых женщин. Одни их боятся, другие ненавидят. Все сочувствуют несчастному Василию, который тяжело ранил любовника жены из-за ее дешевого интриганства.

Это природный злой гений. Очевидно: только нравственная дряблость окружающих ее людей сослужила ей эту службу, возведя на пьедестал таинственной леди Макбет. Тарновскую я бы защищал с истинным наслаждением; подумайте только, какая гигантская психологическая задача: «Как дошла до жизни такой?»

Эйлин Уорнос

Так продолжается на протяжении всех лет жизни с Ларри и Айлин. Мы с Китом учимся быть незаметными и послушными, не пытаться что-то изменить, понимаете? В маленьких городках учат только одному – покорности. Так должна пройти вся наша жизнь, равно как и жизнь наших одноклассников, друзей и всех обитателей богом забытого Троя. Маленький дом на две комнаты, сколоченный из какого-то строительного мусора. Купленный за три доллара на гаражной распродаже стол, который постепенно умирает во дворе. Гора немытой, загаженной мухами посуды. Айлин в своем вечном балахоне с цветочками. Продавленный диван и дряхлый телевизор. Из всего этого и состоит наша жизнь.

Сколько себя помню, я все время хочу есть. Порой это желание на время затихает, а временами я готова продать душу дьяволу ради бургера. Заметив, что я голодна, Ларри в такие минуты никогда не дает мне еды. Айлин иногда подкармливает нас с братом, но если это видит дед, то начинается дикий скандал.

Однажды мы с Китом натыкаемся на заброшенный дом в лесу. До него можно добежать за пять минут. Эта сторожка служит нам сначала шалашом, а потом и убежищем. Сюда я удираю каждый раз, когда Ларри напивается. По нескольку дней я остаюсь совершенно одна, и, пожалуй, это лучшие моменты моей жизни.

Чтобы заработать, я мою машины на заправке, пока меня не замечает банда местных ребят. Они давно «закрепили» это место за собой и обещают убить каждого, кого увидят хотя бы в миле отсюда. На самом деле ничего смертельного не происходит: они просто поколачивают смельчаков вроде меня. Пару раз все даже сходит мне с рук, но потом меня все же хватают. Приходится поклясться им, что я больше никогда даже не приближусь к заправке. Но у меня нет других возможностей заработать.

Несколько раз нас навещает служба опеки, чтобы проверить условия, в которых мы с Китом живем. Им никогда нет дела до того, как мы себя чувствуем и всего ли нам хватает. Они прекрасно понимают, что ни черта не хватает. Если даже родителям мы не нужны, что уж говорить о бабушке с дедом? Социальный работник хочет убедиться только в одном – живы ли мы, чтобы поставить крестик или галочку на своем бланке. Один раз он не застает нас дома, а Ларри понятия не имеет, где его внуки. По правде говоря, дед в таком состоянии, что не смог бы сказать и кто мы с Китом такие. Нас все же находят и отправляют в приемную семью.

Возможно, есть те, кто берет на воспитание трудных подростков для того, чтобы помочь им или чтобы сделать мир лучше. Наверное. Я таких не знаю. Приемные родители, к которым меня отправляют, неплохие люди, но их не волнуют мои проблемы, они просто хотят получать пособие. В этом нет ничего зазорного, это просто плата за их услуги. Обычно люди тихо ненавидят свою работу и мечтают уйти с нее пораньше, а прийти попозже. В моем случае приемные отец и мать ненавидели меня не сильнее, чем иные свою работу. Это не та ярость, в которую иногда впадал Ларри. Это обычная неприязнь к назойливым и скучным обязанностям. Мы с Китом тоже не испытываем теплых чувств к нашим благодетелям. Не из злобы, не из желания вернуться в убогий одноэтажный дом на окраине Троя, а просто потому, что так принято. Трудные подростки, которых взяли под опеку, обычно стремятся сбежать из дома. Хотя бы ради того, чтобы их кто-нибудь пошел искать. Никто никогда этого не делал, но детскому сердцу свойственно надеяться. Мы сбегаем и возвращаемся в Трой несколько раз подряд, а потом служба опеки сдается и разрешает нам остаться с бабушкой и дедом.

Мне одиннадцать лет, когда я начинаю зарабатывать на жизнь. Мы с компанией проводим время у озера. Несколько человек отправляются прыгать с заброшенной вышки, а я остаюсь у костра вместе с тремя парнями.

– Том, одолжишь мне пять баксов? – спрашиваю я одного из них. Мне известно, что ему вчера выдали карманные деньги. Он знает, что я вечно хочу есть и на еду мне приходиться добывать деньги самой.

– А чем отдавать собираешься? – хохочет он. – Покажешь сиськи, тогда дам. Можешь даже не возвращать долг.

Второй парень хихикает и искоса на меня поглядывает. Сейчас уже не помню его имени. Зачем вообще запоминать чьи-то имена?

– Серьезно, чего тебе стоит? Я видел, как ты перед Ларри раздеваешься, чем я хуже?..

Я встаю и стягиваю с себя футболку. Они оба немеют, то ли от страха, то ли от неожиданности, но уж точно не от возбуждения. В тот миг мне кажется, что я сделала что-то дурное, хотя и повела себя как послушная девочка. Ведь верно?

– Где мои пять баксов? – спрашиваю я, когда мне надоедает смотреть на их застывшие физиономии.

Уже на следующий день один мальчишка зовет меня покурить на задний двор школы и предлагает пару сигарет, если я задеру футболку. Хорошая сделка.

Когда я опускаю топ, парень все еще продолжает пялиться, а джинсы на его ширинке топорщатся.

– Поможешь? – спрашивает он, протягивая целую пачку.

Мне двенадцать. Наверное, в Чикаго, Нью-Йорке или другом подобном месте подобные рассказы кажутся чем-то вроде репортажа из джунглей, но это не так. Мы все, несколько сотен учеников государственной школы города Трой, живем одинаково. Все окна однотипных одноэтажных хибар, сколоченных из фанеры и гнилых досок, зашторены, и за каждым из них мужчины пьют дешевый алкоголь, колотят своих жен и насилуют детей. Не стоит обманываться. За каждым.

С того самого дня, как я заработала свою первую пачку сигарет, все меняется. Я этого не замечаю. Это сейчас, когда каждый день проходит в ожидании того, как тебя проведут по белому коридору, начинаешь вспоминать и понимать. Поначалу все это забавляет. Я провожу время в компании с парнями из школы, а иногда кто-то из них предлагает мне заработать пару баксов или пачку сигарет. В один из удачных дней мой заработок составляет десятку, и моему счастью нет предела. Однажды Том, тот самый парень, первым предложивший мне задрать футболку, отводит меня в сторону и просит сделать ему минет.

– Том, я устала, давай завтра поговорим, – отвечаю я, закуривая сигарету. Он начинает уговаривать меня, но чем больше канючит, тем сильнее это раздражает. – Хватит, Том, сказала же, – морщусь я.

Парень вроде бы продолжает что-то говорить, но, когда я делаю шаг в сторону, он вдруг хватает меня за руку и грубо прислоняет к забору.

– Ты кем вообще себя возомнила, принцесса? Что сказали, то и делай, – шипит он, расстегивая штаны.

Я пытаюсь сопротивляться, но за это он с силой бьет меня головой о забор. Когда я все же принимаюсь за дело, мой обидчик закуривает и сбрасывает пепел мне на волосы. После того как все кончено, он тушит бычок о мою ключицу. Это не больно, но шрам остается навсегда. Наверное, в эту минуту я осознаю, что Мэрилин Монро уже никогда не стану.

На самом деле все совсем не так ужасно, как звучит. Психологи в тюрьме говорили что-то про травму, из-за которой жизнь может пойти по наклонной, но все это чушь. Обычная ссора, в которой я спасовала. Я понимаю, что лучше больше не проигрывать, вот и все. Если не чувствуешь в себе сил драться, избегай ситуаций, где тебя могут ударить. Помню, так говорил один учитель в школе, но если ты родилась девочкой, тебя могут поколотить каждый чертов день.

Намного страшнее то, что меня вычеркивают из круга общения. Почему-то мальчишки больше не хотят со мной водиться. Стоит приблизиться к их компании, как они либо убегают, либо начинают издеваться, но потом, раздобыв пачку сигарет, тут же бросаются ко мне. Рядом остаются только Сэм и Донна. Мы живем по соседству и дружим с рождения. Донна учится со мной в одном классе. Тихая девочка, страдающая от полубезумной и очень религиозной матери, которая запрещает ей общаться с другими детьми, краситься, носить джинсы и слушать музыку. Знаете, мне кажется, если бы этой женщине предложили запихнуть дочь под прозрачный купол и погрузить в кому, она бы тут же согласилась. Сэм – сын приятеля Ларри. Он с детства ошивается у нас дома.

Думаю, я никого не удивлю, если скажу, что наша троица не пользуется популярностью, а следовательно, и не блистает успехами в учебе. Не замечали такого? Если кого-то в школе травят, обычно и учителя тут же начинают относиться к нему с презрением и брезгливостью. По крайней мере, с нами дело обстоит именно так. Учителя вечно грозятся отчислить меня из-за несделанных уроков. Донна никогда не может подготовить домашнее задание, так как, по мнению ее мамаши, все это от дьявола. А Сэм имеет уникальную способность нарываться на конфликт и обострять ситуацию. Помню, как учитель естествознания задался целью отчислить нас троих. Он ставит нам самые низкие баллы и каждый урок начинает с того, что пытается как-нибудь задеть меня:

– Уорнос, опять за гаражами на сигареты зарабатывала? Не перетрудилась? Что такое? Говорить не можешь, язык не слушается?

Сэму и Донне тоже достается, так что нет ничего удивительного в том, что мы решаем взорвать лабораторию. Это оказывается не слишком сложным делом. Мы крадем реактивы, поливаем все бензином. Остается только чиркнуть спичкой. Я не успеваю бросить ее на пол. Пламя мгновенно перебрасывается на меня. Тонкая огненная струйка превращается в настоящий пожар, но когда Сэм это замечает, лаборатория уже полыхает, а вместе с ней горим и мы. На наше счастье, в школе в тот час находится еще несколько человек. Охранник вызывает полицию, а уборщица звонит в службу спасения и вовремя сбивает огонь мокрой тряпкой. Медики тут же вкалывают нам успокоительное, поэтому кажется, что все происходит на киноэкране. Знаете, когда в самый страшный момент герой отключается и приходит в себя уже в больничной палате, с капельницами, цветами и в смешной сорочке на завязках. Цветов мне, конечно, никто не принес, но я действительно просыпаюсь в больнице.

На самом деле я чувствую себя вполне сносно, только из левого глаза без конца текут слезы, а вся левая половина лица буквально горит под наложенной повязкой. Два раза в день мне обрабатывают ожоги, но почему-то нигде нет зеркал, и даже у докторов их поначалу не допроситься. Лишь через пару дней кто-то протягивает мне маленькое складное зеркало. То, что в нем отражается, больше не напоминает ни Мэрилин Монро, ни даже обычного человека. Монстр. Эту кличку мне дают сразу, как только я выписываюсь из больницы. Пожалуй, сейчас я понимаю, что это звучало как пророчество. Ожоги со временем почти исчезают. Остаются белые ветвистые шрамы, напоминающие червей, но их легко замаскировать косметикой.

Сэм, отделавшись ожогом руки, уже через пару дней снова появляется на занятиях. Я же возвращаюсь в школу только спустя месяц, и теперь меня называют не Сигаретной Хрюшкой, а Монстром. В первые недели все обходят меня за километр. Это касается не только школы. Ларри брезгливо сплевывает при виде меня и тщательно моет стаканы, из которых я пью. Кит и Сэм стараются просто не разговаривать со мной, старательно делая вид, что я прозрачная. Если не верить в монстров, они перестают существовать. Это касается только тех тварей, что живут под кроватью. Я никуда не исчезаю.

Недели через две все понимают, что я могу сгодиться и без симпатичной мордашки. В конце концов, на меня необязательно смотреть, удовольствие можно получить и без этого. Наверное, в какой-то мере меня все устраивает. Конечно, было бы неплохо сочинять музыку или писать книги, но у меня нет никакого таланта, а так я оказываюсь полезной. Дело не только в сигаретах и деньгах, на которые можно купить еду или травку, но и в том, что таким образом я чувствую себя нужной. Конечно, все эти парни кричат мне вслед «монстр» и норовят затушить о мое тело сигарету, но потом непременно улучают момент и ведут меня куда-нибудь на реку или в школьную подсобку, чтобы я сделала им приятно. Прямо скажем, никому из них не светит переспать с кем-то другим.

Дома все, кроме Кита, быстро примиряются с моим внешним видом. Сыновья Ларри и Айлин вскоре вообще перестают замечать шрамы, а Кит напоминает о них каждый раз, когда видит меня. За несколько месяцев он сильно изменился и завел новую компанию. Эти ребята иначе как уродом меня не называют, без конца подначивая его тем, что он мой брат. Неудивительно, что вскоре Кит издевается надо мной громче всех. Так обычно и бывает.

Вы удивитесь, но по-настоящему я осознаю, какое место мне уготовано занять в этой жизни, только после того, как один тип на вечеринке отказывается поцеловаться со мной. Он мне нравится. Приятный парень, который любит пошутить, легко выпутывается из любых передряг и умеет обо всем договориться. Однажды вечером мы оказываемся одни на заднем дворе. Он без конца острит, а потом начинает стягивать с меня футболку. Это один из тех вечеров, когда звезды светят особенно ярко. В такие теплые летние ночи кажется, что все обязательно наладится. Возможно, не сразу, но когда-нибудь мы выберемся из этого тихого гниющего ада, в котором нам довелось родиться.

– Что ты делаешь, черт возьми? – возмущается он и отталкивает меня. – Ты… С такими, как ты, не целуются, черт…

Он и правда раздосадован, будто я предложила ему съесть червя или что-то наподобие того. Если бы он хотел меня оскорбить или обидеть, то я бы знала, как поступить, но парень явно ничего такого не имел в виду. Меня стали считать грязной и порочной задолго до того, как я лишилась девственности. Каждое воскресенье я хожу в церковь и искренне верю в то, что нужно хранить себя для мужа. Сейчас это звучит нелепо, но так оно и было. Мы с Донной частенько треплемся о том, как могла бы выглядеть наша жизнь. В этих мечтах обязательно присутствуют большой дом, муж и двое детей. Впрочем, детей я никогда по-настоящему не хотела, но тогда казалось, что их обязательно нужно родить, чтобы муж никуда не ушел. Представляете, как глупо звучала эта болтовня на заднем дворе дома Донны, на фоне свалки из ржавой рухляди, или возле батареи початых бутылок, которую собирал Ларри на протяжении десятка лет? Там попадались бутылки, произведенные еще в 1960-х. Полагаю, сейчас их можно было бы продать какому-нибудь безумному коллекционеру.

Зимним вечером 1980 года я возвращаюсь домой очень поздно, а потом еще долго курю, прежде чем войти. Питер, старый приятель Ларри, который живет у нас последнюю пару недель, выходит на улицу. Увидев меня, он машет рукой, приглашая сесть на стул рядом. Я поднимаюсь на крыльцо, устраиваюсь возле него и начинаю пускать кольца дыма в морозный воздух. Все уже спят, так что Ларри можно не бояться. Питер настроен миролюбиво, рассказывает что-то про красоту штата. Его язык заплетается из-за выпитого алкоголя, так что я просто киваю и жду, пока моя сигарета истлеет. Наконец я встаю, чтобы идти в дом. Питер тоже поднимается со стула и вдруг преграждает мне дорогу.

– Куда ты спешишь-то, давай выпьем, – улыбается он, обнажая желтые гнилые зубы.

Я отнекиваюсь, но он силой сажает меня на стул и разливает по стаканам дешевый джин. Обычно я всегда готова к бою, но в тот вечер чувствую себя уставшей и не ожидаю подвоха с его стороны. Чтобы не злить приятеля Ларри, я выпиваю свою порцию одуряющего крепкого джина и снова встаю. На этот раз Питер ничего не говорит. Он вскакивает и наваливается на меня всем своим стокилограммовым телом.

– Отпусти! Что ты, черт возьми, делаешь?! – шиплю я.

Наверное, нужно закричать. А может быть, и нет. По крайней мере, сколько раз в своей жизни я ни кричала, никто никогда не приходил на помощь. Питер начинает снимать штаны еще перед входной дверью, но тут внутри дома раздаются какие-то шорохи, и он тащит меня в сарай, где хранится всякий хлам. Я пытаюсь вырваться, но разве четырнадцатилетней девчонке под силу противостоять пятидесятилетнему мужику, который весит больше центнера? Тот самый человек, который покупал мне в детстве шоколад и даже пару раз спасал от гнева Ларри, сейчас прижимает меня к полу и пытается разорвать мои трусы. Когда я силюсь его ударить, он выворачивает мне руку и грозит убить, если я хотя бы пикну. В следующую секунду этот мерзавец уже сжимает мне шею, так что остается только хрипеть и терпеть. Когда все заканчивается, Питер тяжело поднимается, бросает мне какую-то тряпку и брезгливо говорит:

– Убери тут за собой.

Теперь уже невозможно представить, что этот старый и больной человек еще несколько минут назад вел себя как животное. Он снова превращается в доходягу с гнилыми зубами и тяжелой шаркающей походкой.

Я размазываю кровь по деревянному полу и рыдаю. Мечты о муже, детях и большом доме, все эти долгие разговоры с Донной рассыпались в прах. Слезы текут по лицу ручьями, а я продолжаю возить грязной тряпкой по полу, пока в сарай не входит Айлин. Она замечает, что я плачу, и почему-то вместо выволочки за позднее возвращение вдруг спрашивает, что случилось. Выслушав мой рассказ, она отбирает у меня из рук тряпку, поднимает с пола и ведет домой.

– Ну и почему она ревет? – спрашивает Ларри, проснувшись. Я сижу за столом перед Айлин и пью молоко, как будто я маленькая.

– Твой приятель ее изнасиловал! Хоть теперь ты с ним что-то сделаешь? – резко отвечает Айлин, не поднимая глаз на мужа.

Ларри некоторое время сверлит меня немигающим взглядом, а потом вдруг взрывается от бешенства, хватает за локоть, тащит на улицу и сталкивает с крыльца на промерзшую землю.

– Чтобы духу твоего здесь не было, – бросает он на прощание.

Они еще долго орут друг на друга, а я слушаю их, сидя на земле перед домом. Ларри кричит о том, что готов был терпеть меня до тех пор, пока я не стала клеветать на его лучшего друга. Айлин пытается что-то возражать, но с каждым мигом решимость в ее голосе ослабевает. Я буквально кожей ощущаю, как в ней рождаются сомнения, страх, а затем и злость. Дома меня больше никто не ждет. Я бреду к заброшенной сторожке, которая в детстве нам с Китом служила шалашом. В этой лачуге из почерневших от старости досок я провожу пару недель.

Вечером меня навещает Кит. Он приносит из дома вещи и пару упаковок пива. Поскольку ни телевизора, ни радио в домике нет, нам остается только разговаривать, и мы несколько часов болтаем о чем-то, а потом засыпаем в обнимку, как в детстве. В один из дней мы напиваемся почти до беспамятства. Не помню, как все происходило, но это не было насилием в прямом смысле слова. Я не кричу и не сопротивляюсь. В какой-то момент Кит начинает меня раздевать, а я просто жду финала. По большому счету это и есть моя основная обязанность: терпеть и ждать, когда все закончится. Наверное, нужно поблагодарить правительство за то, что оно решило сократить срок этого ожидания.

Неправдоподобно как-то получается. Складывается впечатление, что все ранние годы жизни я только и делала, что терпела насилие. Каждый день ты поднимаешься с постели, приводишь себя в порядок, бредешь на дорогу, ждешь школьный автобус, сидишь на уроках, вечером воюешь с братом за последнюю порцию арахисового масла, ругаешься с Ларри… Обычная жизнь. Ты остаешься наедине с дедом, братом или другом семьи, что-то происходит с кем-то из них, и тебя насилуют, а потом все снова входит в свою колею. Ты отказываешься верить в произошедшее, стараешься убедить себя в том, что ничего этого не было, но потом все повторяется. Все всегда повторяется. 

В сторожке я провожу несколько дней, а потом знакомлюсь с парнями, которые едут автостопом в соседний штат, и присоединяюсь к ним. Недели через две мне приходится вернуться. Ларри не хочет меня видеть. Кит молчит. Айлин устраивает дикий скандал мужу, и мне все же разрешают остаться. Впрочем, я готова на все, лишь бы не задерживаться надолго в этом доме. Я зависаю у Донны, в брошенных машинах на стоянке или под автомобильным мостом, который построили еще в лучшие для Мичигана времена. За ночь по этому мосту редко проезжает больше десятка машин, и место вполне пригодно для того, чтобы выспаться. Разве что иногда сюда приходят компании школьников. Их я избегаю. Не столько из-за того, что они могут мне навредить, сколько из-за их самодовольных улыбок. Так же обычно ухмыляются мои знакомые, узнав, где я ночую. Когда в маленьком городе вдруг исчезает человек, ему начинают дико завидовать, ведь велик шанс, что он где-то добился успеха. Если вдруг видишь пропавшего под мостом, скрыть радость бывает сложно.

Как видите, я не живу размеренной жизнью богобоязненной девушки из маленького городка, поэтому замечаю, что беременна, лишь когда все возможные варианты уже упущены. Да я бы и не избавилась от ребенка, это и против Бога, и против людей. К тому же перед медицинским центром, где делают аборты, день и ночь дежурят люди с плакатами – они проклинают и забрасывают грязью каждую девушку, которая туда приходит. Становиться матерью я тоже не собираюсь. Знаете, в пятнадцать лет еще веришь, что твоя жизнь когда-нибудь переменится к лучшему.

Я возвращаюсь домой, когда меня начинает тошнить по утрам. Поначалу все идет сносно. Я просыпаюсь, завтракаю и отправляюсь слоняться по городу, а вечером возвращаюсь и часами сижу на деревянном крыльце, пытаясь заставить себя войти. Айлин быстро понимает, что я беременна, но не задает никаких вопросов, предпочитая не обращать внимания на изменения в моем теле. Кит целыми днями пропадает где-то в городе, а потом вваливается домой, едва держась на ногах. От него всегда пахнет травкой, но со временем я начинаю замечать следы уколов на его руках и понимаю, что все плохо.

– Не твое дело, Сигаретная Хрюшка! Нечего на меня пялиться, – ворчит он и одергивает рукава свитера.

По правде говоря, мне и правда нет до этого никакого дела. Кит старше меня на два года, и я привыкла думать, что он взрослый и, значит, всегда принимает верные решения. Вскоре он начинает худеть, иногда вдруг невпопад улыбается или, наоборот, орет что-то непонятное. Воровать деньги у Ларри он принимается примерно через пару месяцев после моего возвращения. Конечно, дед решает, что это моих рук дело, и устраивает жуткий скандал. Пока он бьет меня по лицу, я молчу, ведь сильнее всего мужчин раздражает мысль, что они не могут причинить достаточно боли. Я понимаю это лет в пять и учусь молча сносить удары. Обидчик не заслуживает того, чтобы наблюдать за твоими страданиями. Не стоит доставлять ему такое удовольствие.

– Не трогай меня, я беременна! – кричу я, когда он пытается пнуть меня в живот.

Мой окрик действует на него отрезвляюще. Ларри брезгливо сплевывает, говорит мне что-то грязное и отправляется смотреть телевизор – как раз начинается вечернее ток-шоу.

Питер не показывается у нас, наверное, неделю после моего избиения. Через месяц он снова меня насилует, но в этот раз я уже никому ничего не говорю.

Мальчик появляется на свет здоровым и красивым. Монахини в приюте одиноких матерей хвалят меня за то, какого хорошего ребенка я родила, и обещают найти ему достойных родителей. Прозвучит ужасно, но я ухожу оттуда с легким сердцем. Меньше всего на свете мне хочется, чтобы мой сын познакомился с Ларри или Китом. И уж тем более я гоню от себя мысли о том, кто настоящий отец ребенка. Оставив его в приюте, я смею надеяться на то, что ему не придется пережить тот кошмар, в который довелось погрузиться мне.

Мы с Донной ночуем у одного нашего приятеля, однако спустя несколько дней появляется Кит и бесцветным голосом сообщает, что умерла мама. Айлин. Я называла ее по имени с тех пор, как узнала, что она приходится нам бабушкой, но в глубине души всегда считала своей настоящей матерью. Никто ничего не объясняет. Говорят, что виной всему печеночная недостаточность, но до этого никаких проблем со здоровьем у Айлин не наблюдалось. Ларри ничего не хочет обсуждать. Вплоть до похорон я ночую дома, но, когда мы выходим из церкви, он заявляет, что не желает меня видеть. Без Айлин в том доме меня больше ничего не держит, но я надеялась пробыть там какое-то время, пока не найду способ уехать из города. Вечером после похорон Ларри напивается и просто вышвыривает меня на улицу в одних шортах и футболке. Остается только плестись в убежище – наш ветхий шалаш в лесу, который никогда меня не подводил.

Кит находит меня на следующий день. Он привозит кое-какие вещи и обещает, что стащит у Ларри немного денег. Я понимаю, что, даже если он сделает это, вряд ли я их увижу. Но в такой миг почему-то хочется надеяться на то, что кто-то придет и спасет тебя. Так всегда бывает в кино. Нужно дойти до самого дна, чтобы появился ангел и выручил тебя. Кит мой старший брат. Иногда он издевался надо мной, иногда насиловал. Но я помню и того Кита, который защищал меня от соседских мальчишек, когда мы обустраивали наше убежище. Я не жду от него удара в спину, хотя стоило бы поостеречься. Брат уже основательно подсел на наркотики и все чаще впадает в полубезумное состояние. Если у него не хватает денег на дозу, он звереет. В ту ночь Кит превращается в хищника и пытается украсть у меня все скопленные деньги. Я замечаю пропажу, когда он уже собирается уходить, и набрасываюсь на него с кулаками. Поняв, что сейчас лишится шанса купить наркоту, он опрокидывает меня на пол. Еще через пару мгновений брат наваливается сверху и насилует меня. Я думаю только о том, как не произнести ни звука и не показать ни боли, ни обиды.

Он поднимается с пола, и это прежний Кит со взъерошенными волосами и тяжелым взглядом исподлобья. На улице еще светло. Раньше ночь путала все карты. Темное время суток многое списывает со счетов, дает возможность думать, что все произошедшее было сном. Но сейчас светло. Ни алкоголь, ни наркотики не обвинишь в том, что случилось. Чудовищен даже не сам акт насилия, а то, что теперь мы оба обязаны признать его реальностью.

– Чертова потаскуха, – бросает он на прощание и уходит, а я наконец даю волю слезам.

На следующий день я натягиваю шорты и футболку, беру с собой рюкзак с кое-какими вещами. Там же лежит фотография Мэрилин Монро, на которой она беззаботно улыбается. Многое бы отдала за то, чтобы научиться такой улыбке, но жизнь никогда не давала мне повода. Я умею смеяться, но это всегда злой смех, который скорее пугает, чем завораживает. Наверное, нужно было сразу выйти на шоссе и поднять большой палец, но мне хочется попрощаться с этим проклятым городом, и я отправляюсь к дому, в котором прошло мое детство. Там только Кит. Брат сидит на диване перед телевизором. При виде меня он испуганно вскидывает голову и роняет пульт.

– Я просто хочу сказать, что проклинаю тебя. Каждый день я буду молиться, чтобы ты подох от рака. Каждый день. И знаешь что? Я выйду замуж за миллионера и пришлю тебе вырезку из газеты. В ней будет говориться о моей свадьбе на миллион долларов. Ты будешь корчиться от боли, глядя на мое счастье. А потом я вернусь сюда, чтобы плюнуть вам с Ларри в лицо, пока вы будете разлагаться в своих гробах.

Я говорю и говорю гадости, но Кит их не слушает и только самодовольно скалит зубы. В бешенстве я хватаю стеклянный кофейник и швыряю его об стену. Черная жижа растекается по обоям. Я с силой хлопаю дверью и ухожу прочь. Остается только попрощаться с Донной, которая всегда была добра ко мне. Услышав о том, что я уезжаю, она пугается и как-то по-детски прижимает руку ко рту, но потом вроде бы все понимает. Теперь меня больше ничто здесь не держит, и я направляюсь к шоссе. Донна окликает меня, когда я уже разговариваю с водителем попутки.

– Я с тобой, – говорит она, запыхавшись. В руках у подруги рюкзак немногим больше моего.

Светит слишком яркое для Мичигана солнце, и хочется верить в то, что все когда-нибудь наладится. Возможно, не скоро и не с нами, но все обязательно будет хорошо. В те минуты я думаю о том, что сказала Киту, и о его циничной физиономии, с которой он меня слушал. Брат еще не знает, что именно так все и произойдет. Он будет умирать от рака, когда прочтет в газете о том, что я вышла замуж за богача. 

У нас быстро кончаются деньги, а нормальную работу сложно найти, путешествуя автостопом. Я злюсь на Донну за то, что она не хочет хоть как-то мне помочь. Она без конца говорит о боге и о том, какой прекрасной будет наша жизнь, когда мы прославимся и заработаем достаточно денег. Вот только она ни черта не делает для этого, а мне приходится каждый раз рисковать своей шкурой, воруя что-то в супермаркете или у парней-дальнобойщиков, которые нас подвозят. Они хотят секса за свои услуги, и в целом для меня это не проблема. Но Донна все еще хранит себя для будущего мужа.

Однажды вечером какой-то парень приглашает нас в бар, а потом начинает требовать от Донны оплаты. Она пугается и кричит. Что мне остается? Я отвечаю за подругу. В какой бы ссоре мы ни были, я должна ее защищать, поэтому тут же кидаюсь на молодчика, и завязывается драка. Донна стоит в стороне и по-детски закрывает глаза руками. Когда нас с этим парнем выпускают из полицейского участка, Донна ждет меня возле забора.

– Я так не могу. Мы должны что-то придумать и остановиться, или… Или мне придется уехать, – говорит она срывающимся от слез голосом.

– Если у тебя нет плана, то тебе лучше уехать, – зло отвечаю я.

Эйлин была очень добрым человеком, готовым умереть за тех, кого считала друзьями, но они всегда предавали ее. Мы предавали ее и уходили. Мне жаль, что ее жизнь сложилась так, я не считаю ее монстром или дьяволом, для меня она навсегда останется лучшей и единственной подругой.

Из воспоминаний сотрудника больницы «Лайнц»

Утром, придя на смену, я узнаю, что пожилой пациентки не стало. Вальтрауд и Ирен говорят о чем-то, стоя возле окна. С того дня они держатся вместе. Все удивляются тому, что девушки вдруг так сдружились. Когда я убираю опустевшую палату, то в мусорном ведре обнаруживаю упаковку от одноразового шприца и крышку от бутылочки, какими обычно закрывают подотчетные препараты, в том числе морфин. Никаких упаковок я, конечно, там не вижу, но мне все понятно.

Ирен и Вальтрауд начинают часто ставить в ночные смены, а я не могу себе этого позволить. Признаюсь честно, все эти месяцы я мечтаю, чтобы в больницу поступил пациент, готовый отдать все свои сбережения. Но мне попадаются только сварливые и неприятные старики, которые вечно чего-то требуют и на что-то жалуются. Иногда я воображаю, как спасаю кого-нибудь от неминуемой смерти, а потом все аплодируют мне. Глупо, конечно, но в больнице работают те, кто хоть раз представлял себе нечто подобное.

– Грубер, на тебя написали жалобу! Ты недостаточно вежливо ведешь себя с пациентом из шестой палаты, – окликает меня медсестра Мейер.

Стефания Мейер – полная женщина с выраженным югославским акцентом. Она вообще постоянно делает мне замечания и грозит добиться моего увольнения, хотя я знаю, что она не пойдет на такое. Если меня уволят, я найду, куда устроиться, а пожилая югославка вряд ли сможет на что-то рассчитывать в случае скандала.

В шестой палате лежит парализованный старик, который вечно говорит мне скабрезности, когда я меняю ему простыни. Пару раз я его осадила, но не больше.

– Я ничего такого не делала, – пожимаю я плечами, не замечая подвоха.

Стефания усмехается и берет со стола лист бумаги. Приглядевшись, я вижу, что это жалоба пациента на имя главного врача. Видимо, она замечает, как я перепугалась, потому что, не дожидаясь моего ответа, говорит:

– На первый раз я ее «потеряю», но чтобы ничего подобного больше у меня на столе не появлялось.

Если честно, я не верю своим ушам. От Стефании я жду чего угодно, но только не сочувствия. Я бы скорее поверила в то, что эта женщина сама написала на меня жалобу, чем в то, что она намерена меня прикрыть.

Жизнь идет своим чередом. Постепенно я понимаю, почему в пятом корпусе платят чуть больше. Пациенты отсюда выписываются крайне редко. В основном их увозят в морг, который расположен так близко, что его можно видеть из некоторых окон корпуса. Наверное, при строительстве больниц существует какая-то особая логика. Первый корпус – приемное отделение, дальше – терапия и хирургия, а потом уже онкологический и гериатрический корпуса. В самом конце, возле забора – морг. Шансы на выживание зависят от порядкового номера корпуса. Не вполне уверена, что так во всех лечебницах, но «Лайнц» построена именно по этому принципу. Впрочем, такое расположение зданий пытаются объяснить еще и тем, что старики должны иметь возможность гулять, поэтому пятый корпус примыкает к Венскому лесу. Но, откровенно говоря, никто туда никогда не выводил пожилых пациентов. Разве что посетители могли бы там побродить, но в этом отделении практически не увидишь гостей.

Тот факт, что здесь мало кто выздоравливает, постепенно меняет отношение ко всему происходящему. Не только мы, санитарки, но и медсестры с врачами обращаются с пациентами пренебрежительно и даже брезгливо. Поначалу многие установленные правила кажутся мне возмутительными. Например, пациенты не имеют права звонить родным, когда им вздумается, им запрещено покидать территорию центра и даже пользоваться вилками и ножами, кроме того, их запирают в палатах на ночь. Перечислять можно долго. Звучит ужасно, но все эти правила принимались из заботы о больных, из необходимости обезопасить «Лайнц» от судебных исков. Старики могут уйти в лес и потеряться, могут пораниться вилкой или наплести небылиц родным по телефону.

Я замечаю, что в смены Вальтрауд и Ирен люди умирают чаще, но списываю это на случайность. Если не в каждую смену, то уж раз или два в неделю здесь кто-нибудь отправляется на тот свет вследствие разных диагнозов, которыми обычно маскируют слово «старость».

Наверное, так и прошли бы двадцать лет моей жизни, а потом настал бы и мой черед стать пациенткой отделения, но однажды все меняется. К нам поступает больной в тяжелом состоянии. Врач осматривает его и назначает стандартные процедуры. Я складываю в угол вещи, которые передали родственники, и замечаю, что вместе со всем прочим они оставили аптечку с лекарствами. Обычно такое не допускается, но в этот раз никто не обращает внимания на черную сумочку. Ночью старику становится хуже. Сигнал поступает врачам и медсестрам, но я оказываюсь рядом быстрее. Увидев, что он еле дышит, я бросаюсь к аптечке и нахожу там ампулы. Решение сделать укол я принимаю молниеносно. Зачем бы родственникам передавать ампулу с препаратом в больницу? И все же перед тем, как отломить головку, я проверяю название и только потом забираю препарат в шприц. Врач появляется ровно в тот миг, когда я делаю укол.

– Что ты делаешь, черт возьми?! – кричит он, бросаясь к кровати.

– Так нужно. Вы не понимаете, так нужно, – лепечу я, и тут случается чудо: показатели выравниваются, пациент стабилизируется. В эту минуту в палату заходят две медсестры и ординатор.

– Похлопайте нашей героине, она только что спасла жизнь этому бедолаге, – хмуро говорит врач и выходит из палаты.

Первым начинает хлопать ординатор, а потом его поддерживают медсестры. Впервые люди аплодируют мне. Еще месяц я ловлю на себе восхищенные взгляды, а тот врач даже просит выписать мне премию. Наконец-то я делаю что-то абсолютно правильно. Это настолько ценные для меня эмоции, что я не делюсь ими с мамой, так как знаю: она поступит с ними так же, как со всеми моими школьными победами, – обратит в прах. В результате я буду чувствовать вину за то, что все можно было сделать лучше и правильнее.

Парализованный старик, написавший на меня жалобу, все еще лежит в больнице и продолжает донимать медперсонал. Ему нужно регулярно делать уколы, без которых он умрет, но однажды медсестра забывает об инъекции и дает таблетки. Я замечаю оплошность, но почему-то не говорю об этом никому и просто прячу ампулу в карман. Через несколько часов ему становится плохо. Я успеваю в палату первой, как с тем первым пациентом, и ввожу лекарство. Снова в палату прибегают врачи и медсестры, видят, что я оказала своевременную помощь, и уже начинают произносить хвалебные речи, но приборы вдруг принимаются пищать, старику становится хуже, и он умирает. Меня успокаивают, а Ирен, подруга Вальтрауд, молча наблюдает за происходящим. Когда все расходятся, она спрашивает меня:

– Ну и откуда у тебя эта ампула?

Меня буквально парализует от ужаса. Мысленно я уже вижу, что меня раскрыли и вот-вот арестуют, поэтому мозг судорожно пытается найти хоть какой-нибудь выход.

– Он попросил, – выдаю я первое, что приходит в голову. – Он попросил о том же, о чем та женщина умоляла Вальтрауд…

Ирен хватает меня за локоть и буквально силой заталкивает в подсобку, где хранятся принадлежности для уборки.

Меня принимают в команду. Теперь мы ходим втроем и практически все свободное время стараемся проводить вместе. Вальтрауд продолжает казаться мне очень умной и благородной. Она долго отказывается брать деньги с пациентов и родственников за своевременную «помощь» и считает, что решение умереть должно быть гарантированным базовым правом человека, наряду с правом на жизнь.

– И что, должны существовать клубы самоубийц? Если кому-то надоело бороться с долгами и кредитами, нужно только обратиться в клуб, и кто-нибудь тебе да поможет? – ехидно спрашивает Ирен.

– Хотя бы и так. Я была бы не против. Но самоубийца может сам себе помочь, а если человек уже не способен покончить с жизнью, или его откачали помимо воли и теперь он парализован? Эвтаназия должна быть гарантирована государством! – негодует Вальтрауд.

Разговоры про эвтаназию случаются часто, особенно если вечером мы идем куда-нибудь выпить. Вальтрауд очень прогрессивных взглядов. Все, что она говорит, кажется интересным и правильным, но совершенно неприменимым к реальной жизни.

Ирен попроще, с ней можно пошутить и посмеяться над пациентами. Ей двадцать один, но она уже замужем и от этого кажется более зрелой. Они живут вместе с родителями мужа, и Ирен никак не может найти общий язык со свекровью. Муж Ирен старше ее – ему двадцать семь или двадцать восемь на тот момент, – и мне он кажется если не старым, то очень взрослым и повидавшим жизнь человеком. Он ужасно злится, если застает Ирен со мной или Вальтрауд. Больше всего его раздражает, если Ирен смеется над чем-либо. Она, видимо, это понимает и поэтому всякий раз, обнаружив его в приемной, прячет улыбку. Несколько раз я замечаю у нее синяки, и даже в жаркую погоду она почти всегда в одежде с длинными рукавами. Ирен ничего никому не рассказывает, тем более мне, «зеленой и глупой». Только иногда, после очередного телефонного звонка из дома, она может бросить что-то нелицеприятное про свекровь. Кажется, она винит старуху во всех своих проблемах. Примерно через полгода они с мужем переезжают в собственную квартиру, но свекровь для нее все равно остается источником всех бед.

Вряд ли со стороны заметно, как сильно Ирен ненавидит пациентов. Она всегда ведет себя подчеркнуто вежливо, неукоснительно следует всем правилам. Пожалуй, второй пункт мог бы заставить задуматься. Санитарка, которая ни на шаг не отступает от больничных предписаний, явно не испытывает сострадания к своим подопечным. Но какое дело до всего этого врачам, которые никогда не задумываются над тем, что уборщицы и санитарки тоже принадлежат к роду человеческому? Ирен ни за что не разрешает звонить в неурочное время, отбирает у стариков любые вещи, которые им не положено иметь (то есть практически все), никогда не исполняет никакие, даже самые маленькие, просьбы. Помню, как однажды она заступила на смену после очередной ссоры со свекровью и буквально метала молнии. В обед она должна была кормить пациентов, в том числе и милую старушку из восьмой палаты, которая поступила с переломом шейки бедра. Женщина вела себя более или менее адекватно, хотя и немного инфантильно. Больничную еду она, конечно, восприняла с трудом, но вот фруктовое желе, которое дают на десерт, ей понравилось, и она согласилась съесть обед только ради него. Ирен проследила за тем, чтобы женщина съела весь обед без остатка, а потом демонстративно выбросила десерт в мусор. Старушка заплакала от отчаяния и бессилия, так как до мусорной корзины ей, конечно, было не дотянуться. Вроде бы ничего ужасного не произошло, но эта женщина ничего плохого никому не сделала. Обычно пациенты осыпают санитаров проклятиями и без конца требуют от них чего-то, а она просто хотела фруктового желе.

Примерно через год после того, как мы стали проводить время вместе, в больницу поступает свекровь Ирен. Престарелая леди, как это часто водится, неудачно упала в душе.

– У тебя есть шанс решить все проблемы, – шучу я, узнав эту новость.

– Не говори глупости, она в другом отделении, – шипит Ирен и уходит куда-то, но уже на следующий день я вижу фамилию Лайдольф в списке новых пациентов.

Не знаю, как она это провернула, но женщину переводят именно в наше отделение. К ней тут же приезжает сын. Казалось бы, этот человек сейчас устроит разнос из-за того, что за его матерью недостаточно хорошо ухаживают, но вместо этого он скандалит с женой. Каждый день он появляется в больнице, но не навещает мать, а зажимает Ирен в коридоре и что-то ей втолковывает. Настоящий сериал в режиме реального времени. Однажды он на глазах у всех со всей силы сдавливает жене руку, но, заметив устремленные на себя взгляды, тут же отпускает ее и покидает больницу со словами:

– Я больше не приеду.

Через пару дней я вижу, как Ирен приносит родственнице какие-то бумаги на подпись, а потом женщину неожиданно выписывают. Если честно, я ожидала, что она отправится в маленькое здание по соседству с пятым корпусом, но ее отправляют домой. Умирает старуха только через месяц от каких-то осложнений. Поначалу кажется, что «проклятие пало» и все несчастья Ирен позади. Теперь муж снова встречает ее после работы, а она больше не боится улыбаться в его присутствии. Однако вскоре Ирен снова начинает носить не по погоде теплые кофты с длинными рукавами.

Наш тайный бизнес процветает. Теперь для всех мы «неразлучная троица». Пожалуй, мне нравится такое название. Вальтрауд и Ирен – те люди, с кем я могу поделиться чем угодно. С ними можно пошутить на вроде бы несмешные темы, можно пожаловаться на ребенка или на мать, можно прямо посреди ночи позвонить любой из них или даже нагрянуть к ним домой. Такое иногда случается. А у вас есть такие подруги? Есть те, к кому можно заявиться среди ночи и с кем можно закопать труп, как в каком-нибудь кино? Если нет, то вам не понять, какая это была дружба и что она значила для нас. Ваш супруг поможет вам спрятать тело? Серьезно? И даже не сообщит об этом в полицию? Не стоит проверять, не то придется разводиться, уже будучи в тюрьме.

Поначалу мы помогаем только безнадежным пациентам, которые умоляют о смерти, но потом отправляем на тот свет и тех, за кого просили родственники, или тех, кто уже не может ни о чем попросить. Наверное, в какой-то миг мы начинаем вести себя не очень осторожно. Одна из пациенток замечает, как Вальтрауд прячет в карман халата использованную ампулу.

Эту пожилую женщину привезли совсем недавно, и она без конца третирует санитарок и медсестер. Когда дама в очередной раз требует что-то вроде новой подушки, Вальтрауд с плохо скрываемым раздражением интересуется, не нужно ли ей чего-то еще.

– Придумаю, позову. Тебе никто слова не давал, – резко отвечает женщина. – Будешь нерасторопной, расскажу всем, как ты лекарства воруешь, наркоманка чертова.

– Что? – Вальтрауд так поражена, что не может скрыть эмоций.

– В кармане у тебя что? Вот то-то и оно! Я видела, как ты ампулы прячешь, а потом соседку мою увезли куда-то. Плохо ей стало из-за того, что ты ее лекарства воровала. Молись теперь, чтобы она жива осталась…

– Успокойтесь и не говорите ерунды! Подушку сейчас принесу, – обрывает ее Вальтрауд.

Соседку той женщины утром увезли в морг, так что еще хуже ей бы уже не стало. А вот следы морфина в теле умершей вполне могли найтись. Вечером Вальтрауд, Ирен и я собираемся вместе и пытаемся придумать, что делать. Вальтрауд предлагает затаиться на время, уволиться, а потом встретиться в другой больнице. Но Ирен говорит, что нужно сначала «решить проблему», а потом уже думать о том, как действовать дальше.

– Ей же никто не поверит. Кто слушает стариков? – говорю я, не особо веря собственным словам.

– Конечно, никто не будет их слушать, но проверку учинить будут обязаны, – зло усмехается Ирен и закуривает сигарету.

Мы сидим в баре неподалеку от больницы, и компания за соседним столиком неодобрительно на нас поглядывает, а один даже карикатурно изображает удушье. Учитывая, что парень за тем столиком тоже курит, все это выглядит особенно неприятно.

Наблюдательная старуха умирает ближе к утру. Наверное, это поворотный момент: до сих пор казалось, мы помогаем пациентам или родственникам сварливых стариков, делаем что-то хорошее, но после этой смерти становится понятно – мы просто убиваем всех, кто нам не нравится.

В один из дней я захожу на склад, чтобы взять для Ирен ампулу с морфином, но едва я открываю шкаф с подотчетными препаратами, как на мое плечо ложится чья-то тяжелая рука. Я вскрикиваю от ужаса.

– Руководство затеяло проверку, так что дальше без морфина, девочки, – с жутким акцентом произносит Стефания Мейер, которая давно пытается подкараулить одну из нас на складе. 

– И не забудь принести мне бумагу, грязная толстуха. Я напишу жалобу на тебя и на твоих подруг, – заявляет пациентка, которую только утром привезли после обширного инфаркта.

Не знаю, в чем суть дела. Я захожу в ту самую минуту, когда женщина произносит эти слова. Лицо Стефании каменеет. Она берется за ручку двери и, уже уходя, поворачивается и говорит мне:

– Проверь, не прописано ли пациентке водолечение.

Я бросаю испуганный взгляд на больную и киваю. Сегодня ночью Вальтрауд и Ирен не работают, поэтому «процедуру» должны будем провести мы со Стефанией.

Прошло уже почти шесть лет с тех пор, как я познакомилась с Вальтрауд, и около четырех, как к нашей компании присоединилась Стефания. Звучит так, будто у нас настоящая фабрика смерти, но все обстоит иначе. Мы осторожны. Не более одного-двух «клиентов» в месяц. Возможно, лишь иногда больше. Старики умирают, в этом никто не видит ничего странного. Пару раз «клиент» отправляется на тот свет даже раньше намеченного нами срока, и тогда это событие можно отметить в баре. Конечно, мы пируем не из-за смерти пациента. Мы рады тому, что она пришла вовремя. Представьте, что в число ваших обязанностей входит смена кулера. Однажды вы приходите на работу, а это уже кто-то сделал за вас…

Мы изменились за это время. Может показаться, все происходящее делает нас лучше и сильнее, но потом я почему-то начинаю смотреть на это другими глазами. Ирен пытается уйти от мужа, но тот не дает ей развода. После смерти матери он буквально помешался на жене. Всякий раз, когда она отлучается куда-то, он подкарауливает ее, устраивает сцены и доводит до нервных срывов. Во время одной из ссор ее благоверный вызывает «Скорую» и заявляет, что жена пыталась покончить с собой. Ирен госпитализируют, а мы ее навещаем. Вообще-то я просто боюсь, что ей дадут какое-нибудь средство и она выболтает лишнее, но мы ведь все приходим к ней. Кто навестит вас в больнице? Не думали об этом? Про себя могу сказать точно: никто, кроме Вальтрауд, Ирен и чертовой Стефании, не сподобится меня проведать. Из больницы Ирен возвращается другой. Она всегда казалась строгой и даже жесткой, но с ней можно было и посмеяться, и поплакать. После выписки в ней остается только злость.

Вальтрауд со временем все реже заводит беседы об эвтаназии, но все чаще говорит о том, что стариков нужно избавлять от необходимости доживать свой век. Так милосерднее не только для них, но и для нас – тех, у кого еще есть шанс что-то сделать. Она все так же умна, упорна и несговорчива, из-за чего ее ненавидят почти все врачи, а один влюбляется без памяти. Если честно, я всегда считала, что Вальтрауд не интересны мужчины. В ней чувствуется холодность и отчужденность, которые обычно появляются в женщинах после насилия. Впрочем, она никогда ни о чем таком не рассказывает.

Стефания с первого дня меня терпеть не может. Сорокалетняя медсестра из Югославии. Бог ее знает, каким пыткам там подвергались люди, но если меня спросят, кто из нас всех был по-настоящему жесток, то я назову Стефанию. Знаете, как случается? Человека избили, и теперь он тоже стремится кого-нибудь поколотить. Изнасиловали, и он считает, что изнасилование – не такая уж беда. Если один пережил, то и второй справится. Стефания как раз из таких людей. Узнав, что на кого-то подняли руку, она обычно удовлетворенно и немного снисходительно улыбается, а потом пускается в объяснения: нужно просто себя правильно вести, и тогда никто ничего плохого тебе не сделает, а вот если доводить человека, то он может сорваться. Если она смотрит по телевизору сюжет о жестоком изнасиловании, то начинает обсуждать, как выглядит жертва на фотографии, которую демонстрируют в программе. Единственное, что ее выводит из себя, так это вид счастливых людей. Стефания не выносит влюбленных парочек или веселящихся детей. Увидев подобную сцену, она всегда старается поскорее разрушить идиллию, которая разворачивается у нее на глазах.

По правде говоря, именно Стефания рассказывает нам про пытку водой. Начинаются проверки подконтрольных лекарств, поэтому нужно быть осторожнее, а тут как раз появляется пациент, который всем своим поведением буквально требует отправить его на тот свет. Нет никакой возможности достать морфин, и тогда кому-то приходит в голову идея с водой. Вполне вероятно, что мне. Когда старики умирают, у них в легких часто скапливается жидкость. В этом никто не увидит ничего странного. Что может быть проще, чем подать больному стакан воды? На словах все кажется несложным, но на деле выглядит страшно. Пациенты молят о пощаде, хрипят и задыхаются, пока кто-то из нас продолжает заливать им в глотку воду. Это ужасно. Чтобы разрядить обстановку, всегда кто-нибудь пытается шутить. Пока смеешься, не замечаешь, как кто-то умирает. После «водолечения» мы обычно идем в бар и отмечаем удачную «операцию».

Утром я прохожу по коридорам больницы и чувствую себя сверхчеловеком. Каждый раз, когда кто-то из пациентов оскорбляет меня или хамит, я знаю: стоит мне захотеть, и он замолчит навсегда. Необязательно избавляться от каждого сварливого старика, но понимание того, что я решаю, кому жить, а кому – нет, дает мне абсолютную власть и наделяет великодушием, если хотите. Я никого не казню, только милую, но мне доставляет удовольствие процесс принятия этих решений. Иногда хочется защитить кого-то из наших «клиентов», но я опасаюсь, что меня могут исключить из круга избранных. Не такая уж я незаменимая.

В тот вечер «водолечением» должны заняться мы со Стефанией. Как и всегда в таких случаях, я привязываю руки и ноги пациентки к кровати, а затем затыкаю ей рот кляпом, но она все равно продолжает стонать, мычать и сопротивляться. Стефания заходит минут через пятнадцать. В руках у нее графин. Она направляется к раковине и наполняет его водой, а потом подходит к кровати. При виде Стефании глаза пожилой женщины расширяются от ужаса. Стефания расплывается в улыбке и протягивает мне графин. Я знаю, как нужно действовать, но еще ни разу не делала этого сама. Старуха тут же начинает кашлять и хрипеть. Мои руки дрожат, но я не смею прекратить экзекуцию, пока Стефания смотрит. Я все лью и лью воду, а хрипы становятся все тише и все отчаяннее. Хочется, чтобы все поскорее закончилось, и я заливаю все больше воды в глотку мерзкой старухи.

– Молодец, девочка, – великодушно произносит наконец Стефания.

Почему-то от этой похвалы на душе лучше не делается, но все равно… Положа руку на сердце, человек живет для того, чтобы кто-нибудь говорил ему, что он молодец.

Когда смена заканчивается, я отправляюсь побродить по Вене. Если вы когда-нибудь работали сутками, то поймете мое состояние. Ноги трясутся, в глазах двоится, и отдашь любые деньги только за то, чтобы где-нибудь прикорнуть. Но я не хочу домой. Почему-то мне важно запомнить не только мрачный кусок вечно шумящего Венского леса, который я вижу каждый день на протяжении последних шести лет, но и ту часть города, которую обычно не замечаешь, если живешь здесь с рождения: все эти дворцы, старинные замки и готические церкви, созданные то ли из кружева, то ли из костей.

Впереди два выходных. Никакого предчувствия конца у меня нет, но в ушах шумит, и кажется, что я слышу хрипы пожилой женщины, которая не хотела умирать. В глазах появляется резь то ли от усталости, то ли от слишком яркого солнца. Вечером мы, как и договаривались, встречаемся в баре рядом с больницей, чтобы отметить мое первое «водолечение». Когда я прихожу, все уже в сборе. Стефания при виде меня откалывает пару привычных и несмешных шуток из разряда тех, что я родилась с серебряной ложкой во рту. Ей так кажется из-за того, что я выросла в Вене, а не в Югославии. Типичная ошибка иммигранта. Впрочем, когда становится совсем плохо на душе, я действительно вспоминаю одну из тех ужасных историй Стефании о жизни в Югославии. Ее рассказы кажутся такими чудовищными, что просто не могут быть правдой, но от этого в них почему-то еще больше веришь.

– Сегодня привезли старуху с инсультом. Она вроде бы поначалу была такой тихой и вежливой, а потом меня вызывает, чтобы я шторы раздвинула, и знаете, что говорит? – начинает рассказывать Вальтрауд.

– Что? – предчувствуя забавное, интересуется Ирен.

– Что нельзя, работая санитаркой, так одеваться. Мол, слишком пестрая блузка. Я ей отвечаю, что это не ее ума дело, а она меня шлюшкой назвала, представляешь? Назвала грязной шлюшкой.

– Собираешься прописать ей водолечение? – хохочет Стефания. – Или, может, доверишь это нашей младшенькой?

– Конечно, водолечение, а то ж выпишут, не дай бог, – подхватывает Вальтрауд и пододвигает к себе газету, лежащую на столе. – «Нужно экономить воду», – читает она заголовок, и все за столом, кроме меня, взрываются от смеха.

Стефания бросает на меня подозрительный взгляд, и я тоже вынужденно улыбаюсь.

– Воздух тоже нужно экономить, на всех его не хватит. Старики тратят наш кислород, не думали об этом?..

Я не помню, кто это говорит. Не исключено, что и я. В тот раз мы так громко хохочем, что заражаем весельем всех посетителей бара. Даже мрачный мужик, который весь вечер сидит со стаканом виски в углу, обращает на нас внимание. Вроде бы он тоже работает в «Лайнц». Позже выясняется, что это врач из второго корпуса. Оказывается, тогда его мать попала в нашу больницу с инсультом. Забавно, правда? Этот парень оказался по другую сторону: в тот момент он был не врачом, а глупым посетителем, который вечно донимает медперсонал своими требованиями и просьбами. Пей он свой виски как врач, а не как человек с больной матерью, ничего бы не случилось.

Я смеялась в тот вечер вместе со всеми, но мне, честное слово, было не до веселья, ваша честь. Просто не хотелось, чтобы кто-то из девочек обратил на меня внимание, не хотелось быть против всех, вот и все. Так ведь все люди обычно поступают. Если будешь молчать, когда за столом смеются, то друзей не найдешь.

– Суд верит, мисс Вагнер, что вы следовали благородному мотиву, желая помочь пациентам уйти из жизни. Однако грань, которая отделяет эвтаназию от убийства докучливых пациентов, слишком нервных или не вполне воспитанных, чрезвычайно тонка. В ХХ веке Европа уже заглядывала по ту сторону, и наша задача не допустить, чтобы медицинский работник мог так опасно приблизиться к тому, чего нельзя допускать никогда.

Из речи на суде по делу сестер из «Лайнц» 

Тот парень рассказывает кому-то об услышанном, и вскоре полиция поднимает документы. Начинается проверка. Рост смертности за последние несколько лет кажется им подозрительным. Вроде бы медицинское оборудование обновляется, врачи становятся более грамотными, появляются новые протоколы лечения – а их принимают только в том случае, если они лучше старых, – но число смертей все равно растет. Это странно. В тот раз руководству удается отстоять больницу. Главный врач не допускает никого из сотрудников полиции, если у них нет необходимых бумаг со всеми подписями и печатями, а вы понимаете, как это усложняет дело. Однако полиция все равно чует жареное.

Мы решаем затаиться на время, но глупо полагать, что нам удастся обойтись без «водолечения». Вскоре эта «процедура» снова упоминается в наших разговорах. Старики начинают нас донимать с новой силой, а некоторые из них просят облегчить им уход. Вальтрауд стоило быть сдержаннее в своих поступках, но отказать человеку в праве на смерть кажется ей высшей степенью жестокости. Ирен могла устоять перед такой просьбой, но ей повсюду мерещится, что кто-то слышал или видел лишнее. В конченом счете полиция все-таки нас арестовывает. Меня убеждают в том, что остальные во всем признались, и, конечно, я тут же начинаю говорить. Уже потом я узнаю, что это всего лишь трюк и лучше в такой ситуации помалкивать. Умнее и благороднее всех оказалась Вальтрауд, которая на всех заседаниях молчит или произносит речи о важности эвтаназии. «Каким бы страшным ни казалось водолечение, это все же ужасный конец, а не ужас без конца», – эту ее фразу я запомню надолго.

Журналисты ходят за нами по пятам. Они дежурят под стенами следственного изолятора и возле здания суда, их машины снуют повсюду. Кто-то из них то и дело пытается добиться от нас хоть пары фраз, но нас предупреждают: если мы будем общаться с прессой, на снисхождение в суде можно не рассчитывать.

Все бульварные газеты печатают душещипательные статьи о ценности и святости человеческой жизни. Обвинение сумело найти доказательства только по сорока девяти эпизодам, но журналисты подсчитали, что таких случаев должно быть не меньше двухсот. Кто-то и вовсе пишет, что суммарно число умерших во время наших смен составило триста пятьдесят восемь человек и, следовательно, именно столько пациентов мы убили. Полагаю, обвинение оказалось ближе к истине, но сама я никогда не занималась подсчетами. Все это кажется странным, но знаете что? Обиднее всего было слушать заявление медсестры, ставшей свидетелем того, как я сделала укол умирающему. Она уверяла суд в том, что это было сделано мною специально, в надежде на всеобщее восхищение. Это неправда. Я спасла человека, а все эти разглагольствования о ценности жизни… Не скажу, что это глупость, но люди просто не понимают, о чем говорят. Порой после инсульта больной остается полностью парализованным. Болезнь Паркинсона сначала медленно ослабляет контроль над конечностями, а потом начинает пожирать мозг. Вы только представьте, что заперты в теле, которое больше вам не принадлежит. Ни сказать, ни сделать что-то вы уже не в силах, но при этом все понимаете. Мозг еще не умер, вы прекрасно осознаете свое состояние. Болезнь Альцгеймера постепенно разрушает не ваше тело, но вашу личность. Она, словно паразит, пожирает воспоминания. На последних стадиях рака человек перестает осознавать себя от боли и мучений. Каждый медработник рано или поздно оказывается перед выбором: спасать жизнь или избавить от страданий. Мы были чуть милосерднее других, вот и все. Не верите? Считаете все это жалкими оправданиями никчемных людишек? Ну хорошо, тогда чем еще объяснить, что за сорок с лишним убийств Вальтрауд и Ирен получили пожизненное заключение, Стефанию осудили на двадцать лет, а мне предстояло отсидеть всего пятнадцать лет в тюрьме?

Если честно, жизнь за решеткой мало чем отличалась от той, что я вела на свободе. Разве что мама больше не донимала меня. Нас со Стефанией выпускают в начале нулевых, а Ирен и Вальтрауд – только в 2008 году. За сорок с лишним убийств Вальтрауд отсидела семнадцать лет. Немногим больше четырех месяцев за одно «убийство по предварительному сговору». Причем по выходе на свободу нам предоставляют шанс на новую жизнь с новыми именами, документами и биографиями. Не слишком ли мягко поступили с «монстрами»? А может быть, не такие уж мы и страшные? Может, мы такие же, как все? 

Ужасная история, правда? Хуже всего, что эти женщины работали в больнице, помогали немощным людям. Как такое смогли допустить? Или все не так однозначно? Джейн Топпан, Кимберли Саенс, Кристен Гилберт, Беверли Алитт, Элизабет Веттлауфер, Гвендолин Грэм и Кэти Вуд… Это имена самых известных медсестер и санитарок, убивавших пациентов. Число врачей-убийц тоже поражает: Гарольд Шипман, Джек Кеворкян, Марсель Петье, Максим Петров… Этот список можно продолжать и продолжать, и мы даже не приблизимся к его концу.

По статистике, число серийных убийц среди медицинских работников в десятки раз выше, чем среди представителей других профессий. Так в чем же дело? Здесь наблюдается две тенденции. Во-первых, люди, склонные к насилию, скорее пойдут работать в сферу, где им может представиться возможность убивать. Во-вторых, работая в области медицины, определенные личности через какое-то время осознают, что могут безнаказанно лишать жизни пациентов. Случай сестер из больницы «Лайнц» – яркая тому иллюстрация. Подобные истории могут лишить всякого желания обращаться за медицинской помощью, но нужно понимать, что шанс встретить серийного убийцу ничтожно мал.

Каковы же предпосылки превращения человека, посвятившего свою жизнь уходу и заботе о ближнем, в безжалостного убийцу? Что способствует этой чудовищной трансформации?

Профессиональное выгорание.

В 1974 году на этот феномен обратил внимание Герберт Фрейденберг. Впоследствии психолог Кристина Маслах уточнила специфический набор симптомов выгорания: уплощение аффекта, деперсонализация клиентов и себя. Очень долго считалось, что этот синдром распространен только среди представителей помогающих профессий. Лишь в 1990-х психологи согласились с тем, что выгореть может любой, кто работает с людьми. В 2010-х исследователям пришлось признать, что выгорание – неизменный спутник любой профессиональной сферы. Поэтому так важно менять вид деятельности и места работы, организовывать условия труда и отдыха.

В первый год работы вы учитесь следовать правилам и обходить их, а затем начинаете делать это машинально. Постепенно человек перестает видеть в своих клиентах людей, сопереживать им и входить в положение, смиряясь с судьбой по любому вопросу. «Все идет, как должно. Я ничего не могу сделать. Мне все равно. От меня ничего не зависит» – эти фразы очень точно характеризуют синдром. Его опасность состоит в том, что тот, кто ему подвержен, не способен отследить собственное эмоциональное истощение. Точно так же происходит с депрессией – больной не замечает, как его мир чернеет. В случае с профессиональным выгоранием человек начинает портить жизнь уже не себе, а окружающим. Если подобное происходит с медиком, это проявляется сильнее и ярче, а при работе в таких местах, как гериатрическое отделение больницы, нейрохирургия или хоспис, это особенно опасно. Такая работа требует постоянного общения с безнадежно больными, она сопряжена с высокой эмоциональной и физической нагрузкой, но люди все равно умирают. Видя бесплодность попыток что-то изменить, человек опускает руки. Именно поэтому врачи обязаны постоянно обучаться новым техникам, совершенствоваться в своей области и расширять кругозор. Это необходимо не столько для повышения квалификации, сколько для профилактики выгорания, ведь при выраженном синдроме такой врач уже профнепригоден. Младшему медперсоналу, конечно, никто повышенного внимания не уделяет, так как увольнение такого сотрудника обходится не столь дорого. Их попросту никто не замечает и не ценит, что, естественно, ускоряет процесс профессиональной деформации.

Клиент всегда идиот.

Подобное отношение можно наблюдать в любой сфере, но в медицине оно наиболее заметно. Все наслышаны о черном юморе медиков. Он является защитной реакцией организма, пилюлей от депрессии. Люди приходят с похожими диагнозами, задают одни и те же вопросы и совершают одинаковые глупые ошибки. Молодой врач или медсестра поначалу растолковывают все каждому, помогают и сопереживают, но не получают ничего взамен. Постепенно медик деперсонализирует пациента. Перед ним уже не человек, но набор симптомов, своего рода станок для работы. Бесспорно, такой подход помогает сохранить психологическое здоровье, а в определенной ситуации – воспитать в себе убийцу.

Закрытая область.

Медицина всегда была клубом для избранных, долгие века выстраивая вокруг себя толстые, непроницаемые для простых смертных стены. Критиковать действия врача имеет право лишь другой врач, но это уже противоречит профессиональной этике. Подобная логика наблюдается в любой корпорации. Чем более закрытым является институт, с которым мы имеем дело, чем сложнее туда попасть обычному человеку, тем сильнее влияние профессиональной этики, которую нередко трактуют как заговор всеобщего молчания, запрет на критику действий коллег. Находясь в больнице, пациент по умолчанию ограничен в свободе действий, так как не знает всех правил, но он все же остается человеком. Намного хуже обстоит дело с учреждениями закрытого типа, резиденты которых поражены в правах. Это дома престарелых, психиатрические больницы, интернаты, больницы закрытого типа и другие учреждения с высоким забором, выйти из которых намного сложнее, чем войти. Люди, содержащиеся в таких заведениях, превращаются в заключенных из знаменитого эксперимента Зимбардо. Они полностью деперсонализируются в глазах персонала.

Пренебрежение.

Вас презирают абсолютно все. У вас нет прав ни на что. Если вы уволитесь, никто не заметит. Вы на самом дне социальной лестницы, которую выбрали сами, но вряд ли у вас получится подняться на пару ступенек, так как для этого нужно получить образование. В то же время у вас есть возможность убивать. Казнить и миловать. Воспользуетесь этой привилегией? Надеюсь, вы ответите отрицательно. Но рано или поздно любого посещает мысль о том, что он вправе вынести приговор, и вот тут все оказывается предрешено. Вы всегда будете миловать, но рано или поздно вам придется кого-то «казнить».

Влияние среды.

Всеобщий корпоративный заговор молчания и профессиональная этика дополняются появлением своей компании, узкого круга лиц, которые тебя принимают. Так происходит с сестрами из «Лайнц». Вырабатывается общий язык, свои шутки и особая мораль. Человек не решается выступить против мнения группы, ведь тогда он будет исторгнут коллективом, и за этим последует социальная смерть. Сестры из «Лайнц» стали друг для друга семьей, их система ценностей подразумевала цинизм и небрежение к пациентам, а также пестование комплекса бога. Этих женщин не замечали и презирали коллеги и пациенты, но они знали, что в их власти лишать человека жизни или нет. Запротестуй кто-то из них, попроси помиловать пациента, и ее тут же изгнали бы из группы, а то и отправили бы под суд. Оказавшись в таком положении, человек волей-неволей стремится не выделяться, не высказывать собственного мнения.

Привычка к смерти.

Медицинские работники каждый день сталкиваются со смертью. Если обычный человек привык мыслить вне этой категории, то медперсонал не может себе такого позволить. Люди умирают – это естественный ход вещей. Осмыслить такое в принципе очень трудно, признавать это каждый день – почти невозможно. Смерть постепенно становится рутиной, одним из рабочих моментов, но не трагедией.

Привычка к насилию.

Если насилие практиковалось в семье, то, вероятнее всего, человек считает это чем-то нехорошим, но допустимым. В противном случае нужно согласиться с тем, что твои родители, муж или жена – монстры, а к этому готовы не все. Так насилие становится естественной частью жизни, как снег или дождь.

Признание.

Любая работа предполагает поощрение и признание, притом речь в данном случае вовсе не о жалованье. Человек ждет благодарности. В случае с публичными профессиями подразумевается отклик аудитории, а в медицине – факт спасения чьей-то жизни. Нередки случаи, когда ради признания заслуг медик ставил пациента на грань между жизнью и смертью, чтобы потом эффектно избавить его от гибели. Если же спасти больного не получалось, приходилось искать нового кандидата на чудесное исцеление. Это весьма специфичный мотив убийц демонстративного типа.

Сверхидея.

Вальтрауд Вагнер руководствовалась благородной целью – позволить людям распоряжаться их жизнью. Она мечтала подарить им возможность выбрать смерть, считая это право неотъемлемым для каждого человека. Вне всякого сомнения, это благой порыв, идея, достойная долгого обсуждения. Очевидно тут и другое. Медицинский работник обязан во что бы то ни стало продлевать жизнь пациента. Если же допустить, что в ряде случаев больной добровольно выбирает смерть, то рано или поздно врач задумается над тем, кому жить, а кому – нет. Эвтаназия запрещена в большинстве стран мира вовсе не для того, чтобы отсрочивать смерть умирающего. Таким образом сохраняется шанс спасти тех, кого еще можно вылечить.

Случай ангелов смерти из больницы «Лайнц» поражает не столько чудовищностью, сколько своей пугающей заурядностью. Никто из этих женщин не страдал психическим расстройством, не был жертвой ужасных манипуляций и не обладал изощренным умом убийцы. Так сложились обстоятельства, такой они сделали выбор. Вызывает тревогу то, что подобным образом могли сложиться обстоятельства в любой больнице мира. 

Джуди Паркер, социальный работник

Не стоит думать, что приют для бездомных похож на дешевый мотель, на углу которого торгуют наркотиками. Мой дом – это, пожалуй, главное украшение улицы. Возможно, кто-то сочтет внутреннее убранство старомодным, но оно выглядит уж точно лучше любых модных интерьеров со всеми этими ядовитыми цветами и дикими формами. Меня часто приглашают на благотворительные вечера, я выступаю на городских мероприятиях, а вскоре и Рут просит у меня разрешения поселиться в одной из пустующих комнат.

К сожалению, приходится держать в доме много алкоголя и лекарств, потому что резиденты не могут без этого обходиться. Но я все же стараюсь сделать так, чтобы они выглядели достойно. Один из гостей как-то решает обвинить меня в том, что я подмешиваю в еду наркотики и хочу всех отравить. Он ведет себя так безумно и опасно, что мне не остается ничего, кроме как выдать ему немного денег, чтобы он спустил их в близлежащем кабаке. Уже поздно вечером мне приходит в голову, что было бы хорошо, если бы полиция обратила внимание на этого человека. Весьма вероятно, у него есть проблемы с законом. Я звоню по телефону службы спасения и прошу проверить подозрительного мужчину, который выпивает в баре на углу. Он очень напоминает мне преступника, фотографию которого показывали сегодня по телевизору. Милая девушка-оператор успокаивает меня и обещает выслать наряд, чтобы опросить неприятного типа. Той же ночью его забирают в участок, а выпускают только через пару недель. Оказывается, он к тому же сопротивлялся задержанию и грубил полицейским, а в Сакраменто так себя вести не стоит.

– Я тебе это припомню, – шипит он, когда снова объявляется в пансионате.

– Наверное, не стоило так поступать. Я слышала, как ты звонила в полицию, – говорит мне моя дорогая Рут, которая в последнее время слишком скорбит из-за смерти мужа и продажи дома.

– Не говори глупости, я никуда не звонила, – отвечаю я, но понимаю, что с подругой нужно что-то делать.

Мы с Рут попытались открыть ресторан, но бизнес не пошел. После смерти супруга она продала дом, чтобы вложиться в бизнес, а сама переехала ко мне. Поначалу ей все нравилось, но в последнее время она слишком часто лезет не в свое дело, начинает диктовать условия и требует отчета о расходах. К тому же сюда чуть ли не каждый день наведывается ее сын, который отчего-то меня недолюбливает.

Я подмешиваю немного успокоительных капель в свой любимый мятный ликер и приношу лекарство в комнату подруги. Она засыпает как младенец, а через неделю и представить себе не может, чтобы улечься без этого чудного средства.

– Завтра вызову врача. Нельзя так много спать, это нездорово, – говорит ей сын.

Его можно понять, вот уже третий раз за неделю он приходит, а его мама дремлет, поддавшись чарам мятного ликера.

– От старости еще не придумали лекарства, – смеюсь я, чтобы как-то его ободрить.

Настанет день, и Рут уже не проснется. Врач действительно приезжает, но только ради того, чтобы зафиксировать смерть. Мне наносит визит социальный работник, чтобы проверить, в каких условиях живут мои постояльцы. Все проходит гладко, я нравлюсь девушке из социальной службы. Она снисходительно улыбается, когда я заявляю, что не знаю, куда подевала какие-то документы. Однако в этот миг в гостиную входит Малкольм, пожилой мужчина, затаивший на меня злобу за несколько дней, проведенных в участке.

– Проверьте ее бухгалтерию. Эта старуха обирает нас и улыбается своим беззубым ртом, – рычит старик, который давно бы уже кормил червей на кладбище, если бы не я.

Она мне показалась очень милой и дружелюбной, предлагала называть ее бабушкой. Они с мамой были очень дружны, а потом открыли свой ресторан. Какое-то время дело шло в гору, но со временем Доротея начала требовать все больше и больше денег. А потом мама переехала к ней. Я заходил туда каждый день. Поначалу казалось, все обстоит неплохо, но потом отношение Доротеи стало меняться, и она начала препятствовать нашему с мамой общению.

Мари-Андре Леклер

В тот день Чарльз тратит целое состояние на одежду, покупает мне уйму вечерних платьев с открытой спиной, яркие блузки и юбки из тайского шелка. Прежде я бы никогда не решилась надеть что-то из этого, но теперь не могу представить себе жизни без подобных вещей. Невзрачная канадка-неудачница из Квебека исчезла навсегда. Теперь в зеркале отражается Моник – красивая, эффектная молодая женщина, которую любой предпочтет сотне юных таек. Такой Чарльз хочет меня видеть, а нам свойственно смотреть на себя чужими глазами. Через пару дней я покупаю маленького белого шпица, и теперь образ полностью завершен. Собачку обожают не меньше, чем Чарльза, а любовь к милому животному мгновенно распространяется и на меня. Одна из тысячи уловок, которым меня учит этот человек.

Жизнь в Бангкоке – вечный калейдоскоп из звуков, запахов и красок. Пока Чарльза нет рядом, я общаюсь с соседкой, квартира которой находится напротив, загораю возле бассейна и играю с собакой. Когда он возвращается, я оказываюсь в центре тысячи событий, которые буквально затягивают в свой круговорот. Чарльз никогда не бывает один. На шаг позади него всегда стоит Аджай, а рядом – кто-нибудь из туристов-хиппи, заблудившихся в древнем городе. Эти люди вечно одеты в мятые джинсы и футболки с маленькими дырочками у ворота, которые появляются от стирки в местной воде. Они тысячу лет не видели горячего душа, но у них всегда при себе дорожные чеки на пару тысяч долларов. Иногда Чарльз приводит двух человек днем и пятерых вечером. Все они, конечно, остаются на ночь. Поначалу гости ночевали в нашей гостиной и во второй спальне, но потом Чарльз арендовал еще одну квартиру в «Канит-Хаусе».

Они приходят и рассаживаются за большим столом в гостиной, а он рассыпает перед ними драгоценные камни с рудников и предлагает сделать выгодное приобретение. Кое-кто соглашается купить парочку, и тогда им повезло. Те, кто отказывается или же начинает показывать свои побрякушки, купленные где-нибудь в Индии и Непале, обычно остаются на ночь и отправляются спать в квартиру, пропахшую рвотой и испражнениями. Я предпочитаю не заходить туда, но иногда вынуждена проведать больных и размешать им новое лекарство от дизентерии, от которой мучается почти каждый турист в Бангкоке. По крайней мере, поначалу мне хочется думать, что я занимаюсь именно этим. Иногда я захожу поболтать с Домиником. Если тот чувствует себя сносно, мы выходим посидеть у бассейна, а если ему совсем плохо, я, стараясь не тревожить больного, тихо выхожу из квартиры. В сейфе, который Чарльз недавно купил, растут стопки паспортов всех цветов, водительских прав и дорожных чеков. Сюда же он складывает ювелирные изделия.

По вечерам мы устраиваем вечеринки у бассейна. Всем распоряжается Чарльз, вернее известный ювелир Ален Готье. Я же приветствую гостей и помогаю им освоиться на новом месте, как и полагается жене влиятельного человека.

На одну из вечеринок он приводит американку по имени Тереза. Она мало чем отличается от остальных наших знакомых: джинсы, футболка, длинные волосы, бусы и сладковатый запах легких наркотиков. Впрочем, в ней есть что-то притягательное и зачаровывающее. Весь вечер девушка пьет и веселится в компании с другими туристами и Чарльзом. Она рассказывает о своем намерении навсегда отрешиться от мирской жизни. Ашрам, куда собирается Тереза, запросил десять тысяч долларов, которые пойдут на развитие храма. Такое вот обретение просветления по сходной цене. Ей осталось только несколько дней, как она говорит. Девушка излучает спокойствие и смирение, благодаря чему выглядит старше и мудрее. Когда она уходит в квартиру, чтобы посетить туалет, я следую за ней. Не знаю, что подталкивает меня. Наверное, я просто хочу оказаться нужной этому человеку, услышать слова благодарности.

– Кажется, ты заблудилась, – говорю я, когда вижу Терезу в нашей с Чарльзом спальне.

Девушка резко оборачивается, и я понимаю, что привлекло ее внимание. На столе лежат водительские права парня, который сейчас веселится внизу. Он пять минут назад рассказывал о том, как потерял их, а Чарльз пообещал все уладить.

– Мне пора! Мне правда пора идти, – говорит она слишком быстро, чтобы позволить ей скрыться прямо сейчас.

Я бегу к Чарльзу, хватаю его за руку и отвожу в сторону.

– Твоя новая знакомая увидела слишком много. Я застала ее, когда она копалась в бумагах на столе, – шепчу я ему на ухо.

Его лицо мгновенно меняется. Из радушного хозяина Чарльз превращается в хищника, готового к нападению. Он резко срывается с места, приближается к Аджаю, говорит ему что-то и тут же выхватывает из толпы Терезу, которая явно хочет поскорее покинуть вечеринку.

Больше я никогда не видела эту девушку и ничего о ней не слышала, но в тот день поняла, что Чарльз способен на все, чтобы защитить нас – всех, кто сейчас живет в «Канит-Хаусе».

Доминик и Жак с Янником постепенно идут на поправку в основном потому, что я меняю крысиную отраву на безвредное лекарство. Я замечаю неладное, когда вижу, как мой шпиц Френки подбегает к стоящей на полу банке с каопектатом, безобидным порошком, которым туристы здесь лечат несварение желудка, а Чарльз молниеносно подскакивает к псу и отпихивает его так, что тот отлетает на пару метров. Ничего бы не произошло, если бы Френки съел немного порошка, а Чарльз никогда не отличался особой любовью к животным.

В тот день я открываю банку с каопектатом, и в нос ударяет резкий, горьковатый запах. Ничего общего с тем, что продают в аптеках. Понаблюдав за Чарльзом, я вижу, как он подмешивает к лекарству крысиный яд. Я иду в квартиру по соседству и вижу, что Доминик мучается в горячке и рвотных спазмах. Организм пытается исторгнуть из себя яд, но у парня нет сил добраться до кухни и выпить воды, из-за чего он просто лежит на кровати и раз в пару минут замирает, пытаясь справиться с рвотным позывом. В тот день я подменяю банку с лекарством от желудка, и Доминику вскоре становится легче.

Я люблю поболтать с Домиником обо всем, что происходит. Чарльз иногда просит приятеля отвезти куда-нибудь пакет или переговорить с кем-нибудь, но большую часть времени он в положении пленника в «Канит-Хаусе». Доминик часто играет с Френки, всегда вежлив и общителен. Он подружился с соседкой, которая стала для меня еще одним проводником в Бангкок, стал ухаживать за тайкой, нанятой Аджаем, чтобы присматривать за больными и убираться в обеих квартирах. Он все чаще заговаривает об отъезде, и от этого мне делается страшно. Что скажет на это Чарльз? Что будет без него со мной?

Постепенно я привыкаю к этим походам в квартиру, где пахнет тухлой водой, хлоркой и рвотными массами. Янник, Жак и Доминик всегда радуются моему появлению. Я иду на кухню и развожу им лекарство, проверяю самочувствие других гостей и при необходимости даю им успокоительное или противорвотное. За пару месяцев аптечка превращается в настоящий медицинский склад, с помощью которого можно вылечить или убить кого угодно.

В день, когда Чарльз приводит голландца Хэнка и его невесту Корнелию, я наконец понимаю, зачем нужна ему. Вечером мы, как и всегда, устраиваем вечеринку, которая начинается с чаепития. С нами Доминик, Жак и две девушки из Берлина, которые сейчас тоже слишком больны, чтобы спуститься к бассейну. Чуть позже приходят наши соседи и молодая пара из Голландии, а потом уже подтягиваются Чарльз и Аджай, которых сопровождает тайка.

– Это он? Не могу поверить? Смахивает на обычного мошенника с плавучего рынка, – шепчет одна из девушек.

Услышав это, я недоуменно смотрю на нее, а потом на Чарльза. Именно так он и выглядит. На пару с вечно всех подозревающим Аджаем мой любовник кажется то ли тайцем, то ли индонезийцем, который пусть и хорошо говорит на всех языках мира, но имеет только одну цель – тебя облапошить. Чарльз замечает меня, и его лицо озаряется улыбкой, а в следующую секунду он ловко подскакивает ко мне и встает на одно колено, чтобы эффектно поздороваться со своей возлюбленной. Он произносит слишком высокопарные слова, чтобы им могла поверить тридцатилетняя женщина из цивилизованной страны, но у меня все равно перехватывает дыхание от того, как на меня смотрят собравшиеся. Рядом с этим мужчиной я уже не заурядная жительница Канады или искательница приключений, а он больше не мошенник с плавучего рынка. Мы выглядим парой миллионеров на благотворительном вечере, устроенном для всех этих хиппи, становимся гостеприимными хозяевами, с которых окружающие не спускают глаз.

Я предпочитала не знать о делах Чарльза, иногда даже специально старалась не слушать его рассказы, не участвовала в разговорах о том, как удачно сбыть партию камней. Мне это было неинтересно, казалось слишком опасным.

Лори Хомолка, сестра Карлы

Так вышло, что я обожаю проводить время с девочками чуть младше себя. Мне нравится гулять с сестренкой Тэмми, которая на четыре года моложе, в магазине я дружу с напарницей – с ней у нас разница год. В компании все парни постарше обращают внимание только на меня, а подруг не замечают в упор. Если молодой человек подходит ко мне, когда я болтаю с одноклассницей, она легко может перетянуть внимание на себя, а если девочка младше, такой проблемы не возникает. Очень скоро я понимаю, что подружкам нужно почаще напоминать о том, что они не очень красивы и умны, тогда они вовремя замолкают.

Все начинается в 1987 году. Хозяин зоомагазина в качестве премии за хорошую работу отправляет нас с подругой в Торонто, на конференцию по ветеринарии. На несколько дней мы предоставлены сами себе в незнакомом городе. О чем еще можно мечтать в шестнадцать лет? Мы приходим к назначенному времени на конференцию, но уже через пару часов понимаем, что можем с большей пользой провести несколько дней свободы. Моя подруга, полненькая и не слишком привлекательная девушка, жаждет приключений еще больше, чем я. Весь день мы развлекаемся и даже заглядываем в один из баров, но вскоре нас оттуда выпроваживают. Поздно вечером мы с подругой идем в ресторан при отеле, куда нас просто не могут не пустить. Официант принимает заказ, и мы замечаем сногсшибательного парня, которому бы рекламировать зубную пасту или средство для волос. Представьте наше удивление, когда он подсаживается к нам и предлагает провести остаток вечера вместе?

Когда наплыв посетителей в баре спадает, наш новый знакомый предлагает подняться в номер, и мы соглашаемся. Ничего такого. Выпьем пару бокалов вина, а потом, возможно, случится чудо и приятельница все же догадается оставить нас наедине. Чуда не происходит, но Пол вдруг предлагает развлечься в постели втроем. Я видела такое в кино, и это звучит так интригующе. Невозможно передать то чувство, когда делаешь что-то запрещенное. Выкурить первую сигарету или попробовать алкоголь, заняться сексом с парнем на заднем сиденье автомобиля – это все равно что нырнуть с головой в незнакомую реку. Ты перестаешь дышать за секунду до прыжка, но ожидания всегда больше того, что в итоге получаешь. Все парни, с которыми я ходила на свидания, даже помыслить не могли ни о чем таком. А если бы они заговорили об этом вслух, я бы подняла их на смех. Другое дело, когда это предлагает Пол. Он красивее, увереннее и взрослее всех, кого я когда-либо знала. Пол старше меня на целых шесть лет, и от этого кажется, что он все в жизни узнал и попробовал. Чтобы соответствовать его запросам, нужно быть готовой ко всему и соглашаться на все.

Мы проводим ту ночь втроем, но все его внимание приковано только ко мне. Когда Пол смотрит на меня, трогая при этом подругу, я чувствую свою исключительность. Никто не понимает, что подобное только крепче связывает нас. Под конец напарница засыпает в кресле, а мы с Полом еще долго потешаемся над тем, как глупо она выглядит с закрытыми глазами и струйкой слюны, свисающей из уголка рта.

Я просыпаюсь от стука в дверь. Оказывается, Пол заказал завтрак в номер, а подруга ушла час назад. Я стараюсь запомнить каждую секунду этого дня, ведь подобное в моей жизни может никогда не повториться. Я вернусь к родителям и буду ходить на унылые свидания с парнями из Сент-Катаринс. Самое безумное, что эти недотепы могут себе представить, – выпить пару банок пива на вечеринке. И комната в мотеле, и парень, сошедший с рекламного плаката, кажутся мне чем-то ненастоящим и запретным. В тот миг я понимаю, что, возможно, вижу его в последний раз. Ему уже двадцать три года, и для него я просто очередная девушка, которую он вряд ли запомнит. И все-таки он помнит меня и даже приезжает в Сент-Катаринс через несколько дней.

Начиная с этого момента моя жизнь походит на диснеевскую сказку. Родителям нравится Пол. Он немногословен, умеет работать руками и улыбается так, что ни у кого не остается сомнений – перед ними хороший парень. После семейного ужина все домочадцы в полном восторге от моего нового приятеля, разве что Лори предпочитает держаться от него подальше, назвав «слишком красивым». Тэмми, которой только тринадцать, весь вечер не отлипает от Пола и требует, чтобы он играл с ней во все известные игры. Родные умиляются идиллии, но мне все это не очень нравится. Пол – моя тайна, он не должен становиться частью «настоящей» жизни.

Казалось, они созданы друг для друга. Звучит банально, но это именно тот случай. Находясь рядом, эти двое выглядели единым целым. Они заканчивали шутки друг друга, смеялись над одними и теми же вещами, которые никому больше не казались забавными.