- С кем ты здесь жила, сладкая?
Зверь смотрит, как и всегда. Плотоядно, темно и страшно. До мурашек по коже.
- Это не твое дело. С другим человеком.
Сказала, а в горле – ком. От обиды и страха. Оскорбись, Зверь, назови тварью! И уходи! Не мучай меня больше!
- С другим? – голос его становится совсем низким, жутким. И лицо словно чернеет. – И ребенок тоже от него?
- Да! – тут, главное, взгляд не отводить. И я не отвожу.
Уходи, Зверь!
Он подается ко мне всем телом, молча, страшно, словно ударить хочет… Но, вместо этого хватает за руку и тянет на выход.
- Пусти! – пытаюсь вырваться, но когда мне удавалось освободиться из его лап? – Зачем я тебе! С чужим ребенком!
- Ты – моя жена. Значит, и ребенок – мой.
— Нэй! Ну сколько можно?
Лаура нетерпеливо приплясывает у двери в кабинет, смотрит демонстративно в телефон на время.
Я закрываю все вкладки, действуя согласно инструкции, сворачиваю все, что необходимо свернуть, проверяю, поставился ли пароль.
В моей работе по-другому никак.
Процедуры, правила, строгая отчетность — краеугольные камни бизнес-процессов большой корпорации, “дочки” азиатского монстра в IT сфере.
И нарушать их нельзя.
Особенно мне.
Особенно теперь.
— Нэй!
— Иду, — спокойно отвечаю подруге, еще раз проверяю рабочий стол, мимолетно улыбаюсь нахмуренной рожице на фото и выхожу из кабинета.
— Боже, ты такая медленная! — закатывает глаза Лаура, — как я в институте этого не замечала?
— Ты просто не обращала внимания на мои возражения, — смеюсь я, — и банально везде таскала за собой за руку. Знаешь, иногда мне казалось, что я даже ногами не успевала шевелить и буквально летела за тобой!
Лаура фыркает, растягивает свои пухлые, чуть подправленные хирургом и уколами губы в улыбке.
Выразительно оглядывает меня.
— Ну да… Вполне возможно… Чего тебя таскать-то? Труда никакого, ты же весишь всего ничего…
Только вздыхаю, соглашаясь с подругой.
У нас с ней — серьезная разница в росте и комплекции.
Лаура — яркая представительница того, что называют “скандинавская красота” — высокая, подтянутая, светловолосая и светлоглазая, улыбчивая и солнечная.
А я — полная ее противоположность.
Невысокая, с формами, с темными волосами и смуглой кожей.
Когда мы учились в универе, она меня в самом деле просто , безо всяких церемоний, брала за руку и волокла в том направлении, которое ей было нужно.
И сейчас, похоже, вспоминает о наших вольностях с ностальгией.
Теперь-то меня не утащишь так легко. Хоть разница в комплекции и сохранилась, но здесь по коридорам так не побегаешь… Это тебе не институт.
Азиаты спешки не любят…
— Идем, а то всю паннакоту разберут в кафе, — командует по привычке Лаура и первая идет в сторону лифтов.
Я за ней.
Паннакота — это святое, хотя я больше люблю национальные сладости своей родины… Пропитанная медом и сахаром пахлава, воздушная пишмание, нежная локма… Здесь их, конечно, можно достать, здесь все можно достать, но не того качества. И не такие вкусные.
Да и не стоит душу травить.
И я, и мой сын — европейцы, мы должны привыкать к европейским продуктам.
Хватит того, что в родительском доме всю сознательную жизнь я ела национальную кухню…
В кафе традиционная для обеденного перерыва очередь.
Берем себе еду, едва находим свободный столик.
Лауре удается прихватить последнюю паннакоту, и теперь она блаженно ее ест маленькой ложечкой.
А я , улучив момент, набираю на сотовый няне.
Несколько слов о самочувствии и состоянии сына, затем смотрю на экран, откуда мне улыбается кругленькая мордяшка Адама. Он радостно гулит и пускает слюни, а я чуть ли не плачу, настолько сильно хочется взять его сейчас на руки, прижать к себе, с наслаждением вдохнуть сладкий детский аромат…
Замечаю тревожный взгляд Лауры, торопливо прощаюсь, отключаю телефон.
— Слушай… — она смотрит серьезно, протягивает мне салфетку.
Ох, не смогла я, все-таки, сдержаться, видимо! Заплакала…
Промакиваю глаза, отпиваю сок из высокого бокала, смотрю вопросительно на подругу. Она что-то говорить же начала?
Почему замолчала?
— Слушай… — мнется она, но потом все же решает продолжить, — может, тебе все-таки не торопиться с работой? Пойми, я тебя поддержу и так. И Скотт тоже! Ну зачем тебе душу себе рвать?
— Нет, спасибо тебе, Лэй, — качаю я головой, — я и без того вам стольким обязана… Если бы не вы… Я… Я не знаю, что было бы, правда… И в самом начале вы мне помогли, и потом… И вот теперь, с этой работой…
— Ну, положим, с работой ты сама справилась, — улыбается Лаура, — без нас. В конце концов, представители “ЮМИ” тебя сами нашли, мы тут не при чем! Наоборот, это ты мне сейчас помогаешь! Кто бы меня сюда на стажировку взял, если б не ты?
— Перестань… — смущаюсь я, — это малая плата за ваше бесконечное участие…
— Боже, ну хватит выражаться уже, как старушка! — опять закатывает глаза Лаура, — и хватит благодарить без конца! Уверена, любой нормальный человек поступил бы так же! И еще бы в полицию пошел! Я бы точно тебя отправила, жаль, что Скотт заступился, не встал на мою сторону… Либерал хренов…
— Ну что ты! — привычно пугаюсь я, — какая полиция?
— Обычная! Та, что защищает права граждан! Особенно тех, кто в плену был! А ты была в плену!
— Ты… Преувеличиваешь…
— Я? — поражается Лаура, даже паннакоту перестает есть, — я преуменьшаю!
Разговор этот не имеет никакого смысла и продолжается на протяжении года, с краткими перерывами на мои роды и кормление, когда нельзя было волноваться.
Лауру — яркую представительницу современной европейской молодежи, борца за всяческие свободы для женщин, преставителей секс-меньшинств, зеленых, редких животных, и прочего, и прочего, и прочего, ужасно возмущает моя позиция непротивления в данном вопросе.
Она в самом деле не понимает, почему я не хочу отстоять свои права, не хочу решить окончательно вопрос, почему боюсь и прячусь. Находясь в свободной, демократической стране, являясь ее гражданкой.
А я…
А я не могу ей ничего объяснить…
Из слишком разных мы миров.
— Ну ладно, — неожиданно смягчается Лаура, — давай скорее уже! Нам еще в конференц-зал топать через пол здания.
— Зачем? — удивляюсь я.
— Как зачем? Ты пропустила, что ли? С новыми партнерами знакомиться! Они часть акций корпорации купили.
Я вздыхаю, припоминая, что вчера нам об этом объявляли, но у Адама как раз поднялась температура немного, и я, встревоженная, просто упустила из виду сообщение в корпоративной сети.
— Надеюсь, это ненадолго, — бормочу я, вставая из-за стола, — у меня еще столько работы… И сверхурочно не хотелось бы…
Няне доплачивать…
И Адам… Я приду, а он спать будет… Боже… Главное, опять не заплакать, а то хороша буду перед новыми партнерами.
Мне-то, как HR, придется с ними плотно сотрудничать…
Дела у холдинга до последнего времени шли очень хорошо, мне ли не знать? На своем рабочем месте я с утра до позднего вечера тружусь, не покладая рук, над составлением мотивационных программ для персонала, занимаюсь открытием и закрытием вакансий, провожу удаленные собеседования с персоналом, выявляю при помощи тестирования их возможности и будущий процент успешности в холдинге… И работы у меня только прибавляется и прибавляется. А это значит, что компания развивается, количество персонала стремительно растет, открываются новые филиалы, новые “дочки”.
И то, что у нас - еще одни партнеры, говорит только лишь об укреплении азиатских позиций на европейском рынке.
Наверно, это та серьезная , подающая большие надежды на IT рынке корейская компания, о которой еще полгода назад говорил руководитель европейского направления компании…
Должно было быть нечто масштабное, насколько могу вспомнить…
Корю себя за то, что проморгала полностью процесс слияния. Это совершенно непрофессионально.
Но , что поделать, я была все это время полностью загружена по основной специальности, работы - масса, да и не такая я шишка, чтоб меня еще дополнительно посвящали в планы по развитию компании. Я — всего лишь винтик в огромном механизме.
Азиатская система распределения обязанностей в компании беспощадна к личности. Мы все в целом — механизм для достижения единой цели, в данном случае — прибыли.
На своем месте я должна справляться с должностными обязанностями идеально, иначе будут штрафы, а потом — увольнение.
А увольняться мне ни в коем случае нельзя. Моя зарплата, мои соцльготы, выплаты на ребенка, которые полностью уходят на няню — крайне весомый аргумент, чтоб серьезно относиться к работе.
Я знаю, что на такую должность, как у меня — огромный конкурс и понимаю, насколько мне, незамужней женщине с грудным ребенком, повезло.
Работодатели неохотно берут на работу таких, как я. Это дискриминация, конечно же, но она неявная, попробуй докажи, что ты более компетентна, чем твоя соперница, какая-нибудь чайлд-фри, готовая дневать и ночевать на работе без отпуска и выходных.
А мне нужны дополнительные выходные, да и от всех стимулирующих и компенсирующих выплат не откажусь… И попросить меня остаться сверхурочно сложно, зная ситуацию…
В целом, очень много сомнений при выборе моей кандидатуры было, это я теперь только, проработав достаточное количество времени в должности менеджера HR департамента, понимаю.
А , осознав, стараюсь минимизировать все возможные сложности.
Остаюсь на сверхурочную работу, стараюсь выполнять все задачи вовремя и брать повышенные обязательства. Азиаты это ценят. Они и сами работают, как проклятые, и тех, кто повторяет их путь, уважают.
Я это уже успела заметить. И не собираюсь терять позиции, наработанные за все время стажировки и последующего за ней контракта в компании.
И потому теперь, идя по коридору за весело виляющей бедрами Лаурой, я серьезно настраиваюсь на работу, собираюсь с мыслями, попутно проверяя, в порядке ли скромный офисный костюм.
Я должна предстать перед новыми партнерами, которые, вполне возможно, будут сотрудничать со мной по вопросам адаптации персонала в компании, в самом лучшем виде.
Я должна быть идеальна.
Конференц-зал у нас не особенно большой, рассчитан исключительно на наш офис, то есть вместимость порядка тридцати-сорока человек.
Когда мы с Лаурой заходим, все места уже заняты.
Остаемся в числе прочих опоздавших скромно стоять неподалеку от двери.
— Интересно, сколько народу они к нам привезут? — тихонько шепчет Лаура, стоя чуть впереди меня и прикрывая таким образом от посторонних взглядов.
Яркая, высокая, с копной светлых волос, она привлекает внимание к себе. И отвлекает от меня, за что я ей очень благодарна. Не люблю, когда на меня смотрят, теряюсь и смущаюсь.
Понимаю, что это пережитки прошлого, и что надо избавляться от них… Но не могу.
Пока не могу.
— Вот и узнаем… Объем работы, — коротко отвечаю я подруге.
В этот момент открываются двери, и в зал по одному начинают входить руководители направлений, а следом — высокие темноволосые мужчины. Судя по всему, как раз представители от новых партнеров.
— Это не корейцы, — удивленно шепчет Лаура, не поворачиваясь ко мне, — арабы какие-то?
“Нет, не арабы…”, - могла бы ей ответить я, если б языком получилось пошевелить.
Но сказать ничего не удается.
Только смотреть, давясь воздухом, эмоциями… И страхом.
Потому что из трех мужчин, вошедших в конференц-зал, я знаю двоих. Одного — только по фото и видео.
А вот другого…
Другого я знаю лично. Очень лично. Я бы даже сказала, критически лично.
Задыхаясь, смаргиваю пелену перед глазами. И смотрю. Невольно жадно, выглядыва из-за спины подруги.
Он не изменился за этот год.
Только, кажется, еще выше стал. Еще крупнее. Классический пиджак трещит на широченных плечах, белая рубашка оттеняет смуглость кожи, черноту волос и бороды.
Крупные кисти рук смотрятся несколько чужеродно на контрасте со строгостью рукавов. Это — руки спортсмена, воина, а не бизнесмена.
На правой — обручальное кольцо.
Он опять женился?
Интересно, его жена ему полностью подходит?
Наверно, да.
Наверно, он учел свои ошибки и больше никогда их не допустит.
Я смотрю на высокого, огромного просто мужчину, красивого, с яркой брутальной внешностью, и не верю своим глазам.
Не хочу верить.
Не хочу опять возвращаться в свое прошлое. Недалекое, незабытое, но прошлое.
Я надеялась, что навсегда избавилась от него, что больше никогда не увижу его.
Но судьба - странная женщина. Зачем-то опять столкнула нас.
И он здесь, в одной комнате со мной.
Азат Наракиев. Мой бывший муж.
Отец моего сына.
Руководитель направления представляет наших новых партнеров, называет их должности, имена и прочее, а я , пользуясь спиной Лауры в качестве ширмы, прислоняюсь к стене, прикрываю глаза и собираю все мужество, которое есть сейчас, все свое внутреннее достоинство, хладнокровие для того, чтоб выглядеть невозмутимой и спокойной.
Деловой женщиной. Специалистом.
Нет ни малейшего шанса, что Зверь, как я называла Азата в самом начале наших отношений и как называю его теперь, меня не узнает.
Узнает. Он же не больной и не слепой. Да и на память никогда не жаловался.
А вот как поведет себя…
Я нарушила одну из первейших заповедей семейного кодекса нашей родины: не послушалась мужа, сбежала от него, скрылась…
Если бы мы были, как и раньше, у себя в стране, то он имел бы полное право силой забрать меня, опять увести в горы, в тот дом, где мне было сначало жутко и страшно, потом невероятно хорошо, а потом…
Потом и вспоминать не стоит.
Конечно, у нас правовое госудаство, светская власть довлеет над религией и прочее, прочее, прочее, что постоянно выдает наша пропаганда для европейских стран.
И я когда-то в это тоже верила. Наивная, такая наивная была!
Проживя всю сознательную жизнь в Европе, я и предположить не могла, насколько все эти широко транслируемые для других стран догматы… Поверхностны.
Нет, в столице, там, гле аккумулированы бизнес-центры, где спокойно работают в своих стеклянных клетках клерки в строгих костюмах, это все соблюдается. Наверно.
Но стоит поехать даже не в глубинку, просто в старую часть города, чуть подальше от делового центра, и ты словно попадаешь в другое время.
Средневековье, с каменными закрытыми дворами-колодцами, женщинами в яшмаках, а то и в никабах, голопузыми детишками, играющими у столетних колодцев…
Патриархальный, веками не меняющийся мир.
И в мире этом правят мужчины.
А женщины - подчиняются.
И я подчинилась однажды. Потому что поверила. Потому что… полюбила.
Такая наивная дурочка была, бог мой…
Но теперь моя наивность, так же, как и моя любовь, в прошлом.
А настоящее - здесь, в этом городе, в этой компании. И дома меня ждет мое маленькое, но самое важное настоящее. То, ради будущего которого я горы сверну.
И сейчас себя в руки возьму, несмотря на то, что дрожу, словно перепуганный зайчик перед хищником.
Потому что все изменилось.
Азат, конечно, остался Зверем, это видно с первого взгляда. И моя реакция на него тоже не обманывает. По-прежнему дрожу, по-прежнему судорожно сжимаю потеющие ладони от одного только его вида.
Но все же я - больше не зайчик. Не его “сладкая” девочка, как он называл меня в минуты… Нашей близости.
Я - уже другая.
У меня даже имя другое.
И он не имеет прав на меня. Никаких. По крайней мере, в этой стране. А на родину я не вернусь никогда.
Так что нечего бояться, надо выпрямлять спину и стойко смотреть в лицо опасности.
Аутотренинг помогает, я отлепляюсь от стены как раз в тот момент, когда один из новых партнеров, судя по всему, старший брат Азата, я помню его по фото и видео, такой же, как сам Азат , высокий, массивный Адиль, начинает говорить.
Речь его, грамотная, шведский язык совершенно без акцента, только с еле уловимыми тягучими гласными нотами, вполне стандартна. Ничего нового, просто приветственное слово от руководителя.
Думаю, более развернуто и адресно он будет говорить, когда начнутся совещания с отделами и их руководителями.
Я стою, в числе прочих сотрудников, слушаю, стараясь не высовываться. Шансов, что меня не заметят, никаких, но инстинктивно пытаюсь оттянуть этот момент.
Смотрю на Адиля Наракиева, только на него, контролируя себя, чтоб не начать разглядывать в упор своего бывшего мужа. Может, вообще прикинуться дурочкой и сделать вид, что знать его не знаю?
Мысль эта, совершенно дурацкая, тем не менее заслуживает времени на обдумывание.
На секунду представляю лицо Азата, когда я скажу, что не узнаю его… И становится смешно.
Улыбаюсь уголками губ, и тут же замираю.
И нет, мне не требуется даже боковым зрением смотреть, чтоб понять, что Азат заметил меня.
И что сейчас конкретно не отрывает от моего лица черного, жуткого, звериного взгляда.
Я знаю, что в этом взгляде.
Ощущаю всем телом, которое мгновенно начинает жечь фантомной болью его прикосновений.
В его взгляде изумление.
И ненависть.
https:// /books/read/1493?chapter=1
Не забываем тапнуть на подписку на автора, чтоб не пропустить новинки и обновления!
Встреча в конференц-зале завершается на позитивной ноте.
Наверно, на позитивной.
Последние десять минут, с того мгновения, как мой бывший муж заметил меня, я мало что воспринимаю из окружающего мира.
Только внутреннее… Я горю под его злым, жестким взглядом, еле удерживаю лицо, да и себя еле удерживаю, чтоб не развернуться к нему… И не ответить такой же агрессией.
Видит бог, мне есть, что ему сказать!
Вот только смысла нет. Азат всегда отличался редким упрямством, самодурством и умением слышать только то, что ему хочется.
Наверно, по его понятиям, я - предательница, неверная жена, тварь, которую надо за волосы утащить в дом и там бросить в какой-нибудь зиндан, мокрый и сырой.
Но мы сейчас - не на нашей родине, я - свободная гражданка европейской страны… Да и волос длинных у меня больше нет.
Обрезала сразу же после родов.
Словно морок с плеч сняла, сбросила плохую энергетику.
И потому стою сейчас, невозмутимо смотрю на его брата, и очень надеюсь, что даже краски на моем лице пришли в нормальное, естественное состояние.
Когда нас всех отпускают по рабочим местам, анонсируя , как итог собрания, дополнительные совещания с каждым отделом до конца этой недели, я , не теряя внутреннего достоинства, иду следом на Лаурой, которая без конца что-то говорит и говорит, замечательно отвлекая от всех проблем и давая возможность делать вид, что страшно заинтересована беседой…
Краем глаза, даже не так, а не глазами, а каким-то внутренним чутьем, острой антенной , настоенной исключительно на бывшего мужа, вижу, как Азат встает, провожает меня своим темным жутким взглядом, но не делает попыток задержать.
Воспряв духом, я улыбаюсь Лауре , даже что-то отвечаю ей и все быстрее иду к дверям, надеясь миновать ураган, хотя бы на время.
Но уже на пороге меня окликает наш руководитель, милый и общительный американец Боб Айсек:
— Нэй! Подожди!
Ох… Шайтан…
Послушно стою.
Лаура тоже тормозит, удивленно глядя на Боба.
Она так ничего и не поняла,похоже, не узнала моего бывшего мужа.
Меня это не удивляет совершенно.
Ветренная и веселая, Лаура и имени его не запомнила тогда, год назад, а внешне все восточные мужчины для нее всегда были на одно лицо.
И вот теперь подруга искренне недоумевает, что могло от меня понадобиться руководителю и новым партнерам, которые как раз приближаются к нам неторопливой звериной поступью.
— Лаура, — обращается к ней Боб, — у господ Наракиевых вопрос по персоналу к Нэй. Ты можешь идти работать.
Лаура кивает, удивленно таращит глаза, затем подмигивает мне в знак того, что будет ждать от меня известий, и уходит. А я остаюсь.
С руководителем и господами Наракиевыми, один из которых смотрит на меня с неподдельным изумлением, а второй - с первобытной яростью.
Хочется повести плечами, закрыться от этой жадной, удушающей агрессии, но я только выпрямляюсь еще сильнее.
И смотрю на Боба.
— Нэй, господин Азат Наракиев заинтересовался вопросом мотивации персонала в нашей компании, ему нужна общая схема.
— Хорошо, — киваю я спокойно, внутренне поражаясь, откуда оно во мне, это спокойствие? — я перешлю по почте.
— Нет… — прерывает меня хриплый рык, так знакомо вызывающий мурашки по всему телу, — я бы хотел кратко… Краткий вывод, чтоб понимать, насколько это совместимо с нашими… корпоративными требованиями.
— Хорошо, — все так же послушно киваю я, находя в себе силы развернуться и прямо посмотреть на бывшего мужа. Моргаю, ощущая, как чернота его яростных глаз проникает в меня, лишает воли. И голоса. Дрожу внутри, но снаружи пытаюсь сохранить спокойствие, — я вышлю вам сжатую информацию на почту.
— Нет, — все так же низко и тихо отвечает он, — я бы хотел… Прямо сейчас.
— Но… — губы сохнут от волнения, ужасно хочется их облизнуть, но, конечно, я себе такого не позволяю, судорожно придумываю, что бы еще сказать, как отказаться!
— Нэй у нас — уникальный работник, — перебивает мой слабый протест Боб, — она все цифры и схемы в голове держит. Думаю, ей не составит труда сейчас кратко ознакомить вас с нужной информацией. Устно. Так ведь, Нэй?
Ничего не остается, кроме как кивнуть.
И удержать судорожный вздох ужаса.
— Ну вот и отлично, — радуется Боб, — господин Адиль, вы тоже хотите ознакомиться?
— Нет, пожалуй… — голос у брата Азата не настолько низкий, он уже поборол первую эмоцию и теперь задумчиво разглядывает меня с ног до головы, словно невиданного зверя, потом смотрит на брата, — Азат заинтересовался… Это — его зона ответственности… Я бы хотел уточнить по некоторым моментам с финансами. У вас лично.
— Да, конечно, — кивает Боб, — пройдемте в мой кабинет. А Нэй пока может здесь ознакомить господина Азата со всей интересующей его информацией…
И они выходят прочь, прежде чем я успеваю придумать хоть какое-то возражение.
Дверь конференц-зала хлопает, оставляя меня наедине со Зверем…
Как только мы остаемся одни, маска сдержанной ярости спадает со Зверя. И сразу становится понятно, насколько сильно эта ярость была… сдерживаемой.
Потому что сейчас… Ох, это что-то страшное!
Он делает шаг в мою сторону, и волной накатывает невероятно жуткое ощущение, будто на тебя великан дэв из маминых страшных сказок движется, сейчас раздавит, проглотит!
Невольно отшатываюсь, упираюсь спиной в закрытую дверь, смотрю в полные ярости, жестокости и еще какой-то сложной, нечитаемой сейчас эмоции глаза своего бывшего мужа.
— Не ожидал увидеть тебя здесь, сладкая, — хрипит Азат и упирает огромную ладонь в полотно двери, — удивился.
— Я тоже… Удивилась… — говорить удается с трудом, он совсем не соблюдает социальную и личную дистанции, очень близко находится, голову кружит от страха и боли. И тоски.
Я все это время невольно тосковала по нему, глупая, такая глупая Нэй…
Или не по нему?
По своей первой любви? Сильной и страстной? По своему доверчивому счастью?
— Нэй? — спрашивает он, наклоняясь ниже и шумно, совершенно не стесняясь, втягивая запах моих волос, — интересное имя. Как… по-европейски… Ты на себя не похожа… Волосы обрезала…
Пальцы рядом с моим лицом сжимаются в кулак, белые костяшки пугают еще сильнее.
— Давно ты здесь, сладкая? — голос его, в противовес хриплому взволнованному дыханию , спокоен.
— Давно. Уже год практически.
— Вот как?.. — пауза, кулак сжимается еще сильнее, а сам Зверь нависает надо мной теснее, того и гляди, наклонится и по-животному за холку возьмет.
Как самец самку, принуждая к покорности, показывая, кто тут главный. Кто владеет ситуацией.
Я пытаюсь противостоять. Держусь, хотя все внутри полыхает и сжимается.
Ноги дрожат, губы дрожат, Бог мой, да во мне каждая жилка дрожит!
Надо как-то завершать разговор, надо прекращать это все…
— Я искал тебя… Долго. Очень долго, сладкая.
— Не стоило трудиться…
— Какая ты стала… Дерзкая.
— Всегда такая была.
— Нет… Ты была… Сладкая, покорная… — Опять пауза, а затем глухое, обреченное, — моя.
Молчу.
Нет смысла возражать.
Все так и есть.
Была. Да. До тех пор, пока не поняла, кто я для него. Пока не осознала, в каком беспросветном кошмаре живу.
Пока не нашла в себе силы сбежать.
— Знаешь… — ладонь разжимается, пальцы тяжело падают на плечо, невольно вздрагиваю от их жара, Азат наклоняется еще ниже, теперь он практически в висок мне дышит. И шепчет, — знаешь… Тебе с короткой стрижкой тоже хорошо… Ты… Выглядишь очень юной. — Ладонь скользит на затылок, властным движением перехватывает, заставляя еще сильнее задрать подбородок. Смотрю в его глаза, черные, поглощающие… В них нет просвета. Нет для меня спасения. — Я рад, что нашел тебя.
— Ты не нашел. Это случайность.
— Все случайности закономерны. Я не случайно купил долю в этой компании. Ты не случайно здесь работаешь. Звезды сошлись правильно. Потому что ты — моя.
— Это не так, — шепчу я, стараясь выдерживать его темный взгляд, выглядеть стойкой и хладнокровной, — я больше не имею к тебе никакого отношения. Я — свободная женщина. И живу, как хочу. И с кем хочу.
Его лицо искажается от гнева, становясь невероятно похожим на маску яростного древнего воина из старинных фресок.
— Ты — моя жена! И ты пойдешь со мной!
— Нет! — каким образом у меня получается вывернуться из его хватки и отпрыгнуть в сторону, не понимаю, мимо меня это все проходит. Прихожу в себя уже в двух метрах от Зверя. Нас разделяет длинный стеклянный стол.
Сразу становится невозможно легко дышать.
Эта огромная глыба животной ярости и самцовой самоуверенности, оказывается, настолько сильно давила на меня, что теперь ощущение, будто легкие после длительного кислородного голодания расправляются.
Азат полон ярости. Он оскаливается и делает шаг ко мне.
В это момент он настолько дико выглядит, что непонятно, куда девался буквально пять минут назад излучаемый европейский лоск.
Сейчас ничего в нем европейского, цивилизованного нет!
Только первобытная жажда забрать свое!
Но я уже глотнула воздуха и сбросила морок.
И контролирую ситуацию.
Пытаюсь, по крайней мере.
Отшагиваю от него, стараясь оставлять стол между нами. Через него он вряд ли перепрыгнет, широкий слишком. Да и стекло. Опасно.
А значит, у меня есть некоторая защита.
И теперь, учитывая эту защиту, можно говорить.
— Азат, — я стараюсь говорить ровно, тщательно отслеживая перемещения своего бывшего мужа и сохраняя между нами препятствие в виде стола, — давай сразу проясним ситуацию, хорошо? Как цивилизованные люди.
— Интересное у тебя представление о поведении цивилизованного человека, — он останавливается, складывает руки на груди и прожигает меня свои черным, жестким взглядом. Судя по всему, внял все-таки моим протестам и готов к диалогу. Ну, хоть какой-то плюс в изначально провальной ситуации.
Я настолько радуюсь тому, что Азат замедлился и разговаривает и отключил этого дикого зверя, так сильно пугающего меня, что просто игнорирую его язвительное замечание.
— Я просто хочу, чтоб ты понял, мы больше не женаты. Ты не имеешь на меня никаких прав…
— Вот как? — Азат не двигается с места, но ощущение, что его становится больше, словно все пространство конференц-зала занимает, не вырвешься, нарастает, душит. — И по каким же законам мы не женаты? Я не давал согласия на развод.
— По законам этой страны, чьей гражданкой я являюсь.
— Но ты и гражданка нашей страны, сладкая. И по ее законам, ты — моя.
Последнее слово у него получается не проговорить, а буквально прорычать, да так жутко, что у меня волоски на всем теле дыбом встают.
Сглатываю острый комок в горле, стискиваю край стола, не желая показывать, как сильно дрожат пальцы от напряжения и страха.
— Я… У меня другое имя. И другое гражданство.
— Интересно… Как тебе это удалось? — он тоже кладет ладони на стол, разделяющий нас, и я смотрю на крупные, тяжелые пальцы с ровно остриженными ногтями. Моргаю, не желая пускать в память непрошенные воспоминания об этих мощных руках на своем теле, перевожу взгляд в лицо Зверя.
Непроницаемое совершенно, только глаза - как угли. Словно шайтан на меня смотрит, не человек. Того и гляди, кинется!
— Помогли… Добрые люди, — неопределенно отвечаю я, не желая раскрывать тайну своего исчезновения и фантастического везения, — это неважно. Главное, что все по закону. И что теперь у нас нет и не может быть никаких отношений… Кроме деловых.
— Вот как? — он едва заметно подается вперед, и я так же синхронно отшатываюсь назад. Ужас какой… Как мне вырваться от него? Как сбежать? — Ты изменилась сильно, сладкая… Не только внешне.
— Не называй меня так… Это непрофессионально. Это харрасмент…
— Слово какое-то непонятное… Пояснишь, что оно означает?
Он еще и глумится…
— Это… Не входит в мои компетенции…
— Вот как? А я думал, что HR специалист разбирает и эти вопросы…
— Да… И я рада, что вы все-таки в курсе определения слова “харрасмент”. И, наверняка, знаете, что за него полагается наказание. Вплоть до заявления в полицию и судебного иска.
На этих словах я твердо смотрю ему в лицо и сжимаю губы в линию.
Не тронешь, Зверь!
Права не имеешь!
— Да, я в курсе… — он задумчиво рассматривает меня, словно видит что-то новое теперь, незнакомое, — ты — хороший специалист…
— Не могу утверждать, думаю, лучше запросить информацию об уровне моих компетенций у моего руководства.
— Не сомневайся даже, сладкая, запрошу…
— Фру Клаус, — с достоинством поправляю я его.
Зверь молчит несколько мгновений, а затем тихо рычит:
— Замужем?
— Да, — спокойно отвечаю я, внутренне обмирая от ужаса. И от острого осознания этого жуткого мига. Перед прыжком зверя.
— К нему убегала? — еще ниже и страшней спрашивает Азат, и я вижу, как его пальцы, до этого спокойно лежащие на столе, напрягаются добела. Сжимаются в кулаки.
— Да.
Это… Не совсем правда. Но если не вникать в суть… Я не обманываю. Практически.
— Знала его до… меня?
Ох… Бежать. Бежать, бежать, бежать!!! Разорвет же сейчас! Глаза жуткие какие!
Но только выпрямляюсь и говорю чистую правду:
— Да. Мы были знакомы до… нашей встречи.
— Тварь.
Пружина срывается так быстро, что я даже моргнуть не успеваю.
И среагировать на оскорбление.
Стол неожиданно оказывается в стороне, а Зверь( не Азат, нет! Больше нет!) передо мной.
Только и могу, что отшатнуться к двери, уже понимая, что не добегу, не спасусь!
Железная лапа перехватывают запястья обеих рук и вторая - талию.
И мгновение спустя ощущаю себя прижатой к каменному телу своего бывшего мужа. В голову бьет ужасом и адреналином.
Не отвожу взгляда от его лица, только дышать стараюсь через рот, потому что его запах окутывает и сводит с ума.
И еще сводит на нет все мои старания быть мужественной и стойкой.
Он, мой первый и единственный мужчина, имеет надо мной власть. Физическую. Атавистическую.
Он Зверь, он животное, чуть прикрытое лоском цивилизации… И ему, на самом деле, плевать на меня. Всегда было плевать именно на меня, Наиру Перозову, девушку, личность. Он видел во мне только объект своих желаний, только послушную красивую куклу, пригодную для того, чтоб греть постель и рожать детей.
Это… Это мерзко. Это жутко и неправильно, особенно теперь, особенно здесь, в Европе.
Но моему телу атавистично плевать на все моральные и материальные аспекты ситуации. Мое тело помнит его руки. Его губы. Его движения. Его шепот, сладкий и дурманный… Мое тело дико скучало по всему этому, и сейчас с радостью откликается…
Я борюсь с этим изо всех сил, и даже успеваю прошептать : “Нет”, прежде чем Зверь атакует, жадно и жестоко впиваясь в мои губы злобным подчиняющим поцелуем…
Держать ее в руках — это словно вернуться домой после долгого и тяжелого странствия. Это словно вдыхать аромат любимых цветов в доме матери. Это словно окунуться в ледяное горное озеро после иссушающей жары.
Это сводит с ума, мгновенно вышибает дух, заставляет подгибаться колени. И остановиться невозможно, как невозможно прекратить дышать.
Я держу ее в своих руках, даже не соображая, что силу применяю, что не могу ее толком контролировать, и целую. Целую. Целую!
Уют родного дома ощущаю, аромат любимых цветов вдыхаю, прохладу горного озера пью.
Моя женщина, моя, моя, моя!!!
Для меня, только для меня!
Как может быть по-другому? Это же… Это же противоестественно!
Ее губы именно такие, как мне помнилось весь этот жуткий год. Нет! Лучше! Ее губы - лучше, чем мне помнилось!
Сочнее, вкуснее, безумнее. От них невозможно оторваться. Разве можно перехотеть пить?
И я пью. Наслаждаюсь. Схожу с ума.
Руки неконтролируемо скользят по знакомым, таким волнующим изгибам, торопливо ощупывают, гладят, сжимают, узнавая-не узнавая.
Она все такая же упругая, гладкая, нежная. Но словно стала сочнее, чуть пышнее в бедрах и груди, не девушка уже тонкая, а женщина, молодая женщина, манящая своей сладостью, своей расцветшей красотой.
Ная не пытается сопротивляться, покорная моей власти. И это ли — не лучший признак нашего единения? Того, что мы можем быть только вместе, только так возможно счастье!
Я целую, кусаю ее, прижимаю к себе неистово, раз и навсегда потеряв голову. Хотя, я давно уже ее потерял.
Когда впервые увидел ее, танцующую под лучами стробоскопа. Русалку с длинными волосами и волнующими изгибами юного тела.
Когда впервые захотел ее себе. Всю, без остатка, наплевав на все внешние обстоятельства. На ее предполагаемую грязь, на ее распутство. Правда, как потом выяснилось, ничего этого не было… И моя юная, красивая жена досталась мне такой, какой должна быть правильная девушка в первую брачную ночь, невинной.
Я сходил с ума от нее, я ее боготворил…
Я был дурак.
Слепой дурак, как оказывается теперь.
Моя Наира, моя сладкая русалочка, уже не моя. И никогда не была моей в своих мыслях. В своих мечтах.
Ее слова про другого мужчину свели меня с ума. Заставили выйти из себя, хотя, видит Всевышний, я держался, из последних сил, сжимая внутри себя все, что только возможно, с той самой минуты, как увидел ее в переполненном людьми зале. Увидел… И сначала не поверил глазам. С минуту смотрел, боясь моргнуть даже, потому что это вполне мог быть морок. Мало ли их было за последний год?
Адиль знает, сколько. Да и то… Не про все.
И я смотрел. Не моргал, взгляда не отрывал, узнавая и не узнавая ее. Наира изменилась, исчезла ее легкая угловатость, пропали длинные роскошные волосы. Короткая стрижка, строгая белая блуза. Огромные глаза на тонком лице. Европейка. Интеллигентная и далекая.
Я бы, может, и решил, что ошибся, что опять принял незнакомую, чужую девушку за свою жену… Но в этот момент она повернулась. И посмотрела на меня.
Страх в ее глазах не смог перекрыть моего восторга от узнавания!
Наира! Я нашел ее! Я ее нашел!!!
Я настолько сошел с ума в тот момент, что едва не двинулся в ее сторону, наплевав на совещание, новых партнеров и прочий , такой малосущественный сейчас, бред.
Адиль остановил. Как всегда, мой брат оказался собранней и сдержанней меня. Сумел притормозить. На время. На совсем короткое время.
Я стоял, уже не слушая, кто и что говорит на этой встрече, и смотрел на мою жену. Глаз не спускал, опасаясь, что , стоит отвернуться, и она исчезнет.
Еле дождался, когда все закончится, не помню даже, что именно нес, добиваясь, чтоб нас оставили одних…
И что потом говорил, уже наедине с Наирой, пожирая ее взглядом, никак не умея насмотреться, не умея поверить, что вот она, здесь. В одной со мной комнате.
Наконец-то!
Я так долго ждал! Так долго искал ее!
И вот теперь я не могу и не хочу останавливаться, не могу и не хочу думать о том, к чему приведут мои действия.
Она — моя. Только моя. И никак иначе! И сейчас она уйдет со мной!
Я отрываюсь от сладких истерзанных губ, но не прекращаю ее целовать, спускаюсь ниже, по шее, сжимая крепче, стремясь пометить каждый сантиметр желанного тела, упиваясь ее ароматом, облизывая ее , словно зверь лакомую добычу. Наверно, еще и рычу при этом. Не исключено. Мне плевать, как это все выглядит со стороны.
Мне плевать на то, где я нахожусь. Главное — она в моих руках.
Дергаю плотную ткань строгой блузы на груди Наиры, мне жизненно необходимо сейчас вжаться губами в манящую ложбинку, вернуться , наконец, домой!
И не сразу распознаю ее дрожь, неправильную, не такую, какая должна быть у женщины, желающей мужчину.
Не сразу слышу тихое, отчаянное “нет”.
А когда слышу…
Останавливаюсь, рывком возвращась к ее лицу. И жадно всматриваюсь в такие родные, такие любимые черты. Искаженные отчаянием, страхом.
Она… Меня боится? Меня?
Щеки мокрые. Наира плачет. От чего? От моих поцелуев? Не надо обманывать, ей всегда нравилось то, что я с ней делал. Достаточно вспомнить наши горячие, бешеные, тягучие ночи. Я не младенец, я понимаю, когда женщина хочет.
Наира всегда хотела. Всегда. С самого начала. Дрожала, плакала, но хотела. Раскрывалась послушно, впуская меня…
А сейчас в моих руках — сжатая пружина, кукла безжизненная.
Смотрю на нее, продолжая держать крепко, прижимать к себе. Даже если плачет.
Не отпущу!
От одной только мысли , разжать руки, все внутри каменеет от гнева. Нет уж! Только не теперь, когда нашел! По чистой случайности!
Какая бы она ни была, она — моя. Моя жена, моя женщина, моя перед законом и людьми! Пусть неверная, как выяснилось, пусть любящая другого. Моя!
И я не согласен ее отпускать!
Когда Азат останавливается, я в первые мгновения даже не понимаю этого. Продолжаю сжиматься, крепко жмурюсь, бормочу рефреном: “Нет, нет, нет”, словно это может помочь.
Может остановить Зверя.
Наивные попытки, учитывая весь мой прошлый, не очень положительный опыт с ним. Мой бывший муж из тех людей, которые всегда добьются своего. Любыми способами. Достаточно вспомнить наш первый… ммм… скажем так, разговор.
Когда я пыталась воззвать к его разуму, а он… Он смеялся. И просто рычал на разные лады, что я — его жена. Его собственность, вернее, потому что женой я стала чуть позже.
И тоже не по своей воле.
Вообще, если подумать, ничего у меня с ним не было по моей воле…
И сейчас — тоже нет.
Потому я и не борюсь, прекрасно понимая, что сопротивление только заведет его еще больше, затронет глубинные собственнические инстинкты, заставляя опять доказывать себе и мне, что я — его женщина.
Еще я прекрасно понимаю, что Зверя не остановит наличие шумного офиса за тонкой перегородкой, совсем не далеко ушедшие новые партнеры и его брат. И, если произойдет самое страшное, то думать о работе в этой компании будет просто смешно.
Не важно, каким образом в итоге разрешится конфликт, пусть даже судебным преследованием… Но сюда мне дорога будет заказана, это точно.
Все эти мысли скачут внутри совершенно пустой черепной коробки, словно обезумевшие белки в парке, я их даже не ловлю, не пытаюсь угомонить. Бессмысленно. Все теперь бессмысленно.
Зверь, снова появившись в моей жизни, снова ее разрушил. Полностью. До основания. И не факт, что я смогу опять подняться…
И потому, когда он останавливается, не выпуская, впрочем, меня из объятий, я не сразу раскрываю глаза.
Не сразу могу поверить в то, что это прекратилось. Хотя бы на какое-то время.
— Сладкая… — низкий хрип Зверя звучит странно… Озабоченно? Он переживает о чем-то? О том, что делает что-то не то? Правда?
Раскрываю глаза, смотрю в его лицо.
Близкое сейчас очень.
Он наклонился и дышит практически мне в губы.
Горячо от его дыхания, сушит кожу, заставляет мурашки разбегаться веером по телу.
— Пожалуйста… — мой голос не менее хриплый и болезненный, чем у него, но не говорить я не могу, надо пользоваться любой возможностью! — Пожалуйста… Отпусти…
— Не могу, сладкая… — отвечает он и в доказательство еще сильнее сжимает пальцы на моей талии, — не могу, понимаешь?
— Не понимаю… — неловко пытаюсь упереть ладони в его грудь, чтоб хоть чуть-чуть отстраниться, — не понимаю… Я… Я уже сказала, что я… Живу с другим человеком…
Не надо было этого говорить!
Но как остановить его? Если это и возможно, то только таким способом.
Зверь, я — распутная, грязная девка! Не для тебя, чистюли и моралиста! Пойми это и отпусти уже меня!
Забудь, забудь про меня!
Его лицо непроницаемо, не понять, доходят мои слова, или нет.
Судя по тому, что тяжелые руке по-прежнему на талии, не доходят. И значит, дело плохо.
Помнится, год назад ему было плевать на мой моральный облик. Не совсем плевать, но, по крайней мере, отпускать меня он не собирался. Жениться, правда, тоже…
Хотя, его мнение менялось в тот момент по мере нашего сближения.
И в итоге, совсем поменялось…
На мою беду.
Потому сейчас информация о моей порочности может и не сработать. Слишком взгляд безумный.
И пальцы на талии скользят ниже, жадно, по-собственнически ощупывая меня.
С него станется просто утащить в машину, наплевав на то, сколько человек его увидит, и увезти на нашу родину. Почему нет? Пока здесь, в благополучной Европе, среагируют на преступление против личности и харрасмент, мы уже гранцу пересечем. Особенно, если у него джет.
А у него джет. Был, по крайней мере, еще год назад.
— Слушай, Наира, — он сопит, тянет меня еще ближе, хотя, кажется, это физически невозможно… Возможно! Еще как возможно! — Давай прекратим это… Какой другой человек? Это все глупость. Давай поговорим. Просто поговорим. Сначала. Не здесь, в другом месте… Я… Клянусь, я тебя выслушаю. Я , может, не уделял тебе внимания, не слушал тебя… Но я выслушаю. И, если ты обиделась на что-то, если причина побега в моем отношении… То я… Я буду меняться. Да. Буду. Веришь?
Я смотрю на него, силясь не зарыдать в голос.
Ох…
Если бы он таким тоном все это сказал мне тогда…
Я бы, наверно, и не стала…
Хотя, нет!
Стала!
Стала бы!
Потому что этот тон и этот взгляд — его секретное оружие! Он влияет на меня на каком-то, совершенно глубинном, подсознательном уровне, заставляя подчиняться, верить ему. А потом… Потом он применяет тяжелую артиллерию, целует, утаскивает в кровать, заласкивая до безумия и полного отключения мыслительной функции…
Я знаю, о чем говорю, я в таком состоянии несколько месяцев провела.
Пока не прозрела. И мой процесс выздоровления был болезненным. Но что поделать, иногда спасти весь организм можно, только отняв гниющий орган…
Поэтому я ему не верю.
Ему надо, чтоб я согласилась, покорно вышла с ним из дверей конференц-зала, покорно села в машину… А дальше — уже проще.
Оставшись со мной наедине, там, где нет риска, что в любой момент помешают, Зверь подключит свои инстинкты… И я пропаду. Опять.
А мне нельзя пропадать, у меня…
— У меня ребенок, мне надо к нему.
Если бы я знала, что слова о ребенке заставят Зверя вздрогнуть и разжать лапы, я бы сказала раньше, клянусь!
Получив неожиданную свободу, тут же восстанавливаю наше статус кво, отпрыгнув от Азата на приличное расстояние. И уже оттуда смотрю с опаской в его лицо. Внутренне содрогаюсь от дикого, жестокого выражения.
О чем он думает сейчас?
Явно не о том, что ребенок от него. И это хорошо же…
— Он мой? — тут же рушит мои иллюзии Зверь, и я, быстро облизнув губы, потому что сухость эту уже невозможно терпеть, как и его вкус на себе, торопливо отвечаю:
— Нет, конечно.
От этих слов у него что-то странное происходит с лицом.
Вроде бы и маска каменная, а в глубине глаз, в четче прорезавшихся морщинках, в острее обозначившихся скулах — гнев, ярость, жажда… крови?
Он убить меня хочет?
За то, что , якобы, изменила?
Какая циничность!
Хотя, для нас измена мужчины — это не то, что должно волновать его жену… Так ведь, Зверь?
Воспоминания больно бьют по сердцу, но дышать становится легче.
Я окончательно сбрасываю с себя оковы недавней страсти, укрощаю некстати взбунтовавшееся тело и твердо смотрю в лицо своего бывшего мужа.
Своего врага.
Да, Азат теперь — враг мне. Потому что, если он узнает, что Адам — его сын, то не будет мне свободы. Не будет мне счастья. Или нас вместе заберет, полностью проигнорировав все законы , или… Сама мысль эта пугает своей простотой и логичностью.
Он может забрать Адама!
Конечно, может!
Тоже, руководствуясь лишь своими внутренними мотивами, забыв про мои чувства, про законы, вообще про все забыв!
Вспоминаю, как Азат, когда еще все было хорошо у нас, когдя я была не Нэй, а сладкой дурочкой Наирой… И вот в те благословенные времена мой любящий муж рассказывал, насколько сильно хочет сына. Наследника. И что планирует назвать его в честь своего деда. И что будет воспитывать из него настоящего воина, мужчину.
Горячая ладонь при этом лежала на моем животе, и я ощущала безграничное счастье, спокойствие, словно там, внутри, уже был наш сын…
И впереди у нас было все то, что так идиллически нарисовал себе мой муж…
Поджимаю губы от застарелой боли, от моего несбывшегося , глупого счастья…
И неожиданно ощущаю поднимающийся изнутри гнев.
Это он виноват! Он! Он!
Он все разрушил! Растоптал!
И теперь еще смеет… Да пусть только посмеет подойти к Адаму! Я его загрызу!
Но, чтоб даже шанса у него не было увидеть моего сына, надо сейчас сыграть максимально правдиво.
Он не будет себя связывать с чужой женщиной, с женщиной, у которой ребенок от чужого мужчины… Слишком эгоистичен.
Я для него сейчас должна быть низшим сортом. Дурным прошлым, о котором стыдно вспоминать и рассказывать…
— Сколько ему? — его голос низок и страшен, мышцы все в напряжении, кажется, кинется сейчас, набросится!
Держись, Нэй, держись… Ради Адама.
— Три месяца.
Он, конечно, сможет проверить, но моя задача сейчас, чтоб не захотел мгновенно это сделать. А потом… Я подправлю информацию в своем личном деле. HR я или нет? Все выплаты и льготы я уже и так получаю, проверять никто не будет…
— То есть… Сразу забеременела, да? — ноздри породистого носа бешено раздуваются, желваки ходят.
Давай, Зверь, прими правильное решение уже!
— Да, так получилось.
Стараюсь делать голос отстраненным и с трудом сдерживаю желание кинуться в сторону двери.
Но нельзя. Таким образом только спровоцирую его. Зверь, он и есть Зверь, сразу среагирует и кинется догонять.
А мне надо, чтоб скривился от омерзения и забыл.
— Как ты… Быстро… И ребенок… От него? От того, с кем живешь? — голос его становится совсем низким, жутким. И лицо чернеет буквально.
— Да, от мужа. — Тут, главное, взгляд не отводить. И я не отвожу.
Ну же, Зверь, оскорбись, наконец! Назови дешевкой, тварью!
И уходи! Исчезни из моей жизни!
Не мучай больше!
Он молчит, сжимает кулаки до белых костяшек.
И на долгое, счастливое мгновение мне кажется, что мой план — успешен.
Не будет он больше меня преследовать, побрезугет. Оскорбится.
И в тот момент, когда я уже думаю, что все удалось, я выиграла, Азат неожиданно и резко подается ко мне всем телом, молча, страшно, словно ударить хочет…
Но, вместо этого хватает за руку и тянет на выход.
Нет! Всевышний, нет!
— Пусти! — тщетно пытаюсь вырваться, но когда мне удавалось освободиться из его лап? — Зачем я тебе? С чужим ребенком?
Но все протесты разбиваются о гранитную скалу его безумия.
И слова Зверя звучат жутким приговором всем моим надеждам на избавление:
— Ты — моя жена. Значит, и ребенок — мой.
Меня его слова буквально оглушают. Беспомощной тряпичной куклой волокусь следом за Азатом, ничего не соображая, с одним сплошным ужасом в голове.
Ситуация жуткая, и дальше будет хуже!
Я это понимаю прекрасно, но сопротивляться уже не могу, ступор в голове и теле дичайший, и полное ощущение, будто не со мной происходит сейчас кошмар, будто со стороны смотрю.
Помню, было такое же, давно, в самом начале, когда люди, которых я считала родными, просто отдали меня в постель дикому Зверю.
Я тогда тоже, помнится, в диком шоке была, в ступоре. Поверить все не могла…
И вот теперь ситуация повторяется.
И моя реакция на нее — тоже.
Ничего не поменялось, получается?
Зверь — все такой же безумный.
Я — все такая же безвольная.
А Адам? Мой мальчик?
Мысли о сыне придают сил, я упираюсь пятками в пол, а свободной рукой — за угол стола цепляюсь.
И, о чудо! — удается задержать Зверя!
Хотя бы притормозить немного — и то хорошо!
— Нет! — я уже не сдерживаюсь, кричу в полный голос, окончательно перестав думать о своей профессиональной репутации и будущем в этой компании. О чем вообще речь, когда тут судьба моя решается? — Нет! Не твоя! Чужая жена! Ребенок чужой! Пусти! Меня искать будут! Полиция… Тебе это не сойдет с рук, понимаешь? Не сойдет! Остановись!
Зверь тормозит на мгновение, разворачивается ко мне, резко перехватывает за плечи, приподнимает над полом так, что ноги беспомощно болтаются!
И рычит в лицо:
— Документы сегодня же восстановят. Паспорт твой никуда не делся. И по нему ты — моя жена! Все, Наира, хватит! Я сделал большую ошибку, поверив тебе тогда, год назад… Я был… Слепой дурак. Но теперь все будет по-другому. Поняла?
— Нет! Не будет! — выкрикиваю я ему в лицо не менее яростно, чем он, — не будет! Если ты посмеешь… Я клянусь, я тебя во сне зарежу! Слышишь? Или, если ножи спрячешь, глотку перегрызу!
Зверь застывает, глядя на меня с неверотяным удивлением и неверием. До него мои слова словно постепенно доходят, как поезд в длинный тоннель въезжает…
Надо дождаться последнего вагона. Может, все не так безнадежно? Может…
— Ты… До такой степени ненавидишь меня, сладкая? — спрашивает он, наконец.
— Да! — со злостью выдыхаю ему в лицо, — да! Да! Да! Ненавижу! Ты меня заставил… Заставил…
Я хочу сказать ему, что он заставил меня поверить в то, что у нас может быть будущее, такое, где два человека любят друг друга, уважают друг друга… Заставил поверить, что любит меня.
Но Зверь не дает мне договорить, опускает на пол, а затем убирает руки.
И отступает на шаг, не отводя от меня взгляда, в котором сейчас масса эмоций. И эмоции эти странные, непонятные абсолютно.
— Ты все это время… И когда мы вместе были, тоже? Когда про детей говорили? Когда говорила, что любишь? И тогда тоже? Да?
Каждое слово бьет мне в сердце, заставляя вспоминать наши счастливые дни, солнечные, сладкие, наполненные негой, доверием и ощущением правильности…
Я не хочу это вспоминать! Слишком надежно похоронила в себе, воскрешать — убивать то, что есть хорошего сейчас!
И потому я киваю. На каждое слово его киваю.
А затем резко отрезаю, чтоб уже без возможности возврата:
— Да! Да! Да! Я ненавидела тебя, понятно? Ненавидела! И сейчас ненавижу еще сильнее!
Азат молчит.
Сжимает крепче губы, лицо его становится похожим на то, что я когда-то в кошмарах видела: жестокой маской древнего воина, беспощадного, жуткого в своей злобе и безжалостности.
Мне хочется бежать и одновременно очень хочется упасть перед ним на пол, ноги не держат, колени дрожат.
Но стою.
И даже на столешницу , находящуюся прямо за моей спиной, не опираюсь.
Сейчас мне необходимо все мое мужество. Вся моя стойкость.
Раньше бы я не выдержала напряжения.
Но теперь мне есть, за что бороться, кроме себя.
За кого бороться.
Азат выдыхает, наконец, сжимает кулаки, делает неуловимое движение в мою сторону, словно опять собирается схватить, потащить…
Внутри все обрывается в этот момент. Неужели… Ему настолько безразличны мои чувства? Неужели, он в самом деле тот дикий Зверь, всегда таким был, а краткий миг нашего счастья мне привиделся? Или воспринимался мною именно так, потому что была влюбленность, защитная реакция организма, выпустившего рекордное количество эндорфинов, чтоб сберечь разум. Стокгольмский синдром?
Я не успеваю отчаяться, не успеваю опустить руки…
Азат резко разворачивается и выходит прочь из конференц-зала.
Я полминуты молча смотрю на закрывшуюся за ним дверь, а затем без сил оседаю на пол.
Мне надо снова научиться дышать, думать и жить.
Уже в новой реальности.
Той, где я одержала пусть и временную, но победу.
Она меня убила. Просто убила. Расстреляла своими словами, своими глазами.
Никогда не ощущал себя настолько мертвым, даже в тот момент, когда понял, что моя молодая жена, которую я боготворил, на руках носил, глаз не мог отвести, сбежала. Сама сбежала, не украли, как я думал в самом начале.
Ох, я тогда напряг и службу безопасности, и полицию, и все внутренние службы, благо, дядя не остался в стороне, помог.
Конечно, поиск проходил в закрытом формате, тайно, чтоб не привлекать внимание общественности… Но он был невероятно тщательным.
Вот только моя убежденность, что Наиру украли, в итоге, сослужила плохую службу, поведя расследование не в том направлении.
А, когда выяснилось, что моя жена сбежала по своей воле, время уже было упущено…
Она сумела персечь границу и растворилась в огромном мире…
Бесследно.
Как ей это удалось?
Как так случилось?
Я не знаю до сих пор.
И никто не знает, каким образом совершенно домашняя, наивная, чистая девочка смогла буквально исчезнуть в море людей… Учитывая современные технологии, учитывая мои возможности, возможности моей семьи…
Наверно, я был слишком самонадеян… И слишком… Влюблен?
Дурак. Теперь понимаю, каким был дураком, не замечая очевидного…
Но тогда, год назад, все казалось настолько сладким, настолько правильным, что и мысли не возникало об обмане.
Нет, в самом начале, возникало, конечно.
О том, что у меня есть невеста, девочка из очень уважаемой семьи Перозовых, я знал с детства.
Наши деды, мой и старик Али Перозов, были побратимами, и решение связать наши семьи общей кровью, выглядело вполне логичным и правильным.
Сын старого Али, тоже Али, должен был жениться на дочери своего побратима, моей тетке. Но он нарушил волю отца, влюбившись в девушку, которую встретил в командировке в Стокгольме. Девушка была воспитана в наших традициях, сватовство прошло быстро, и на родину младший Али так и не явился. Только через много лет, наладив отношения с отцом, привез жену и дочь повидать родные края.
Тогда-то, я думаю, и была достигнута договоренность между нашими семьями. О нашем с Наирой браке.
Я в то время был подростком, учился, ездил на соревнования и особенно не вникал в семейные дела. Ну, есть невеста, и есть. Хорошо. Отцу виднее, на ком меня женить. К тому же, это должно было случиться только через десять лет, и этот срок казался вечностью.
А вот пролетел одним днем.
Моя невеста, чьими фото я даже не интересовался никогда, воспринимая ее , как данность, выросла в далеком Стокгольме, и, по словам ее родни, была правильно воспитана в традициях нашей родины.
Наире исполнилось восемнадцать, и совсем скоро она должна была прилететь к нам.
В тот момент мне было совершенно не до женитьбы, потому что бизнес, унаследованный от отца, требовал постоянного присутствия. Мой старший брат Адиль не мог заниматься всем официально, потому что пошел по стопам нашего дяди в политику. Но, конечно, мы с ним делили контрольный пакет акций компании, пусть номинально владельцем был я.
Адиля не было в стране годами, в управление семейным бизнесом он не вмешивался, полностью предоставив это мне.
И потому вполне понятно, что новость о приезде невесты и своей скорой свадьбе я воспринял без должного интереса.
Даже холодно воспринял.
Ну, едет и едет… Женюсь. В конце концов, это надо сделать, уже в моем возрасте у отца был не только Адиль, но и я, и моя сестра Валия.
По моим расчетам, жена никак не должна была повлиять на мой образ жизни. На что вообще может повлиять женщина?
Ее место — в доме, обустраивать, следить, делать все для комфорта мужа. Рожать детей, наконец…
Я собирался после женитьбы отправить Наиру в наше поместье в горах, под крыло моей мамы, а сам планировал оставаться в городе, живя прежней свободной жизнью.
Работая, общаясь с друзьями.
Развлекаясь с женщинами.
Почему нет?
Жена — для дома и детей.
Женщины — для удовольствия.
Именно так я думал до встречи с Наирой… И даже немного после этого.
Наивный, слепой дурак.
— Брат, остановись, — Адиль появляется откуда-то сбоку, перехватывает меня за локоть, заставляя затормозить и бешено взглянуть на него.
Я знаю силу своего взгляда, кого-то другого уже унесло бы к дверям, но брат может со мной во многих вещах посоперничать. А кое в чем и превзойти.
По крайней мере, когда мы сним сходимся в тренировочных поединках, я далеко не всегда выхожу победителем…
И сейчас Адиль жестко фиксирует меня за руку, жмет, останавливая и предостерегая.
— Не здесь, брат. Не здесь.
Его голос немного сбавляет то красное марево перед глазами, что появилось, когда моя Наира кричала: “Ненавижу! Всегда ненавидела!”
Я кривлюсь, рву локоть из железных пальцев… Но прихожу в себя, уже понимая, что нестись бешеным буйволом, не разбирая дороги, по офису новообретенных партнеров по меньшей мере, неправильно.
Мы выходили на этот рынок долгих три года, и теперь я очень легко могу все разрушить…
Азиаты очень щепетильны в вопросах уважения и корпоративной этики. А то, что я делал за закрытыми дверями конференц-зала недавно, мало подходит под это понятие. И то, как я веду себя сейчас, тоже.
Брат это понимает и пытается донести до моего затуманенного злобой сознания.
— Ты… Ничего ей не сделал? — осторожно уточняет Адиль, — мне нужно быть к чему-либо готовым?
— Нет, — рычу я, но уже на тон ниже, — ничего… Из того, что хотелось бы.
— Хорошо, — кивает Адиль, — пойдем.
Я медлю, обдумывая возможность возвращения в конференц-зал. Ярость и кровь в глазах, которые затмили разум, уже немного утихли, и мне сейчас невероятно хочется вернуться обратно и… Доделать то, что не сделал.
То есть, просто схватить свою жену и утащить ее с собой.
Не вспоминая о ее словах, не слыша ее крики, не думая о последствиях.
Просто.
Забрать.
Своё.
Эта идея настолько привлекательна сейчас, что я невольно кошусь на закрытые двери конференца.
Адиль замечает этот взгляд и , судя по всему, правильно его истолковывает, потому что опять хватает меня за локоть и, низко, раздраженно рыча, тащит к выходу.
Я пытаюсь тормозить, но брат в ярости — просто бешеная машина, и остановить его можно, только устроив потасовку.
На мгновение в голове возникает картина нашей драки прямо посреди офиса с таким трудом найденных партнеров… Идиотская картина, если быть честным.
Потому я перестаю сопротивляться, вырываю руку из железных пальцев Адиля и, с достоинством кивнув на прощание директору местного филиала теперь уже и моей компании, первым иду к выходу.
Адиль следует за мной, и взгляд его мрачен. Жжет через пиджак. Хорошо, что у меня с детства кожа бронированная, натренирована на наших постоянных потасовках, а вот подчиненным его я не завидую.
В машине Адиль опускает звуконепроницаемую перегородку между салоном и водителем, и разворачивается ко мне всем корпусом:
— Ты совсем с ума сошел?
Голос его похож на рычание раздраженного барса, но я и сам не хуже.
Еле сдерживаюсь, чтоб не оскалиться и не послать брата заниматься своими делами и своей жизнью.
Останавливает только то, что в этом случае мы неминуемо начнем драку.
А, учитывая наши с Адилем габариты и ограниченное пространство автомобиля… Это, по меньшей мере, смешно.
Потому молчу.
— Брат… — Адиль, видя мою сдержанную ярость, неожиданно смягчается, — я все понимаю…
— Не понимаешь! — Меня все же срывает на рычание, — не понимаешь!
— Понимаю! — давит он голосом и тоном, — это сложно, учитывая, сколько искали… Но сейчас очень острый момент… И сначала надо выяснить все, понимаешь?
— Да что тут выяснять? — я, неожиданно ощутив полную опустошенность, откидываюсь на спинку сиденья, смотрю перед собой, — она… Она сбежала к любовнику! Она живет с ним! Замуж за него вышла!
— Это точно? — хмурится Адиль, — ты же говорил, что она… Чистая была?
— Была, — киваю я горько, — телом. А вот душой, оказывается…
Понимание, как сильно обманывался, накрывает в очередной раз просто удушающей волной гнева и отчаяния.
Я ее любил. Я ее…
Я ее увидел в первый раз в клубе. Тогда еще не зная, что эта безумно красивая русалка с длинными темными волосами — моя невеста. Девушка танцевала, медленно покачиваясь, словно в трансе, забыв обо всем на свете. Она была невероятно притягательна, привлекала взгляды, и не только мои.
И, конечно же, оказалась в опасности.
Я не мог остаться в стороне, помог, справедливо рассчитывая на благодарность. А почему нет?
Девушки, приходящие в ночные клубы, всегда были рады составить мне компанию. Раз она пришла сюда, одетая так вульгарно, словно на продажу, то явно рассчитывала кого-то подцепить. Честные, правильно воспитанные девушки в такие места не ходят…
Так я рассуждал тогда, но ошибался.
Нежная русалочка оказалась… моей невестой! Той самой, про которую ее родня взахлеб рассказывала сказки.
О невинности, правильном воспитании и прочем бреде.
В тот момент я настолько был ошарашен, что потерял голову. Мне бы отказаться от нее, просто забыть, тем более, что ее двоюродный брат, Рустам, предлагал замену. И рассказывал про свою родную сестренку, которую, по его словам, Наира специально затащила в этот ночной клуб. А сама Алия, его сестра, очень правильная девушка…
Я слушал Рустама, которого сам же и вызвал к ночному клубу, чтоб передать двух малолетних дурочек с рук на руки, а смотрел только на нее… Нежную русалочку, тихо сопящую на заднем сиденье моего автомобиля и не подозревающую, в какую гадость ее втянули.
Смотрел и испытывал дикую досаду. Только от того, что теперь не мог увезти эту сладкую девочку к себе, как хотел. Потому что она , оказывается, моя невеста.
Правда, в свете открывшихся обстоятельств, этот статус был под серьезным вопросом…
Тогда еще можно все было повернуть обратно. Например, принять предложение Рустама Байкулова, взять в жены его сестру Алию, а эту стокгольмскую штучку… просто взять. Если она такая продажная, то почему бы не купить?
Или, что еще лучше, вообще не связываться с этим семейством, не умеющим следить за своими женщинами. Официально не связываться. А вот Наиру… увезти с собой. И все. Кто бы мне помешал?
Но в тот момент, когда я практически склонился к этому решению, Наира сонно повернулась и облизнула губы…
И все.
Больше я не думал.
Сама идея того, что, если прямо сейчас откажусь, начну торговаться, то Рустам из злости продаст ее кому-то другому, взбесила и затмила мозг.
Я отклонил щедрое предложение Байкулова о замене невесты и заставил ускорить помолвку. И свадьбу.
В тот момент мне ее хотелось.
Хотя злоба и разочарование, что моя невеста оказалась такой распутной девушкой, жгли и заставляли делать глупые вещи. Ее хотелось наказать. И я наказывал, ни в чем себе не отказывая. Практически ни в чем.
А потом…
Потом оказалось, что вел я себя, как животное, как дикарь, а моя девочка, моя Наира - честная девушка, самая чистая на свете.
Так я тогда думал.
Ошибался, кретин, как же я ошибался!
Она, проявив свойственную всем женщинам хитрость, усыпила мои сомнения лаской и такой сладкой чувственностью, что до сих пор воспоминания о наших ночах сводят с ума и заставляют все внутри бурлить, просто улучила момент… И сбежала!
Бесследно!
И, как теперь выясняется, к своему любовнику!
И как мне в такой ситуации слушать брата и оставаться спокойным?
Никак!
— Слушай… — Адиль хмурится, — но, если у нее ребенок, муж… Оставь ее в покое. Оставь. Она в любом случае недостойна даже кровать твою греть теперь. А, чтоб меньше глаза мозолила, давай ее уволим. И все.
— Нет… — я разворачиваюсь к брату и усмехаюсь. Внутри холодно и мрачно от принятого решения. — Нет. Я заставлю ее пожалеть о своем обмане. Она очень, очень сильно пожалеет…
— Он плохо кушал, — говорит русская няня Аня, поправляя на спящем Адаме легкое голубое покрывало, — тоскует без вас…
Прикусываю губу, сдерживая слезы. Киваю.
Смысла нет что-то говорить, оправдываться. К тому же, Аня не ждет оправданий и не для того мне это все говорит.
Она просто качественно выполняет свою работу, информируя о самочувствии ребенка в мое отсутствие.
Разворачиваюсь, выхожу из детской, на кухне включаю кофемашину.
Спиной ощущаю неодобрительный взгляд Ани, но мне нужна эта чашка кофе! Пусть уже ночь на дворе! Мне надо… Хоть немного выдохнуть.
— Кофе противопоказан при лактации, — все же решает нужным заметить няня, но я не реагирую.
Знаю, что противопоказан, знаю.
Адам проснется ночью, захочет есть… Ночь — один из немногих периодов, когда мы с ним можем побыть вместе. Я его кормлю, выдавливая остатки того, что есть в груди. И ему не особенно хочется кушать, просто именно в этот момент сын ощущает мое внимание, мое тепло… Наше единение.
Насытившись немного, он спокойно засыпает, и я до утра обнимаю маленькое, сладко пахнущее, такое родное существо, насыщаясь этим неповторимым ощущением счастья. Бесконечного. Всеобъемлющего.
А утром приходит Аня. Ну а я ухожу. До вечера.
Не каждый день, конечно, так задерживаюсь, как сегодня, обычно застаю Адама бодрствующим, сажаю его в коляску, и мы идем дышать вечерним воздухом в парк. Любуемся беконченой зеленью, на которую так щедр этот речной город, разговариваем. И мне кажется, что сын понимает каждое мое слово…
Иногда добираемся до небольшого зоологического сада, где Адам с огромным удивлением рассматривает лосей и оленей, свободно гуляющих за оградой…
На уик-энды мы уезжаем в гости к родителям Скотта.
Они живут в пригороде, и их милый дом с зеленой ухоженной лужайкой — самое любимое место Адама.
Но сегодня я задержалась до самой ночи.
И мой мальчик, конечно же, уснул, не дождавшись…
Ночью он захочет есть…
Отключаю кофеварку, сажусь бессильно к окну.
— Ну вот и хорошо… — Аня, про которую я успеваю забыть, оказывается, никуда не уходит, спокойно возится в кухонном уголке, ставит чайник, продолжая тихо говорить, — давайте я вам чаю заварю. Полезно при лактации.
— Что? — поднимаю я на нее взгляд, понимая, что в какой-то момент выпала из реальности, пропустила что-то.
— Чай, — спокойно повторяет Аня, — “
Не понимаю названия напитка, но равнодушно пожимаю плечами.
Усталость, разочарование, весь этот жуткий день наваливаются, давят.
Такого напряжения я не испытывала… Да, пожалуй, с момента побега из той клетки, которую Зверь называл нашим домом.
Да и то… Там был порыв. Подходящая ситуация, которой надо было пользоваться, не позволяя себе рефлексировать.
А вот сегодня… Ох, сегодня я это сделала в полном объеме.
Все возможные жуткие сценарии развития ситуации рассмотрела в голове, повертела и так и эдак, просчитывая свои ходы в кадом отдельном случае.
И одновременно лихорадочно подчищала за собой хвосты, беззастенчиво используя доступ к закрытой базе по персоналу. Совершая, по сути, должностное преступление.
Поменяла все, что касается Адама, все копии документов подправила в фотошопе, очень рассчитывая, что в компании мало кто помнит, когда именно я родила. В конце концов, внесением этих данных тоже я занималась.
Все знают, что у меня грудной ребенок, но никто не вспомнит про то, сколько именно ему месяцев. Кроме Лауры, а она не выдаст.
Конечно, все мои попытки шиты белыми нитками, и подлог легко выяснится, если проводить экспертизу… Надеюсь, Азату не придет в голову ее проводить. Проверять мою информацию он конечно будет, но вот рассматривать под лупой цифры в паспорте ребенка — вряд ли. По крайней мере, я на это рассчитываю.
А еще рассчитываю остаться в этой компании, несмотря ни на что.
Работа здесь — это слишком большое везение, слишком серьезная поддержка, чтоб просто так от нее отказываться и бежать, сломя голову, прочь из города и страны.
Вполне возможно, Азат именно этого от меня и ждет… Да я и в самом деле рассматривала такой вариант. И склонялась к нему. Особенно, когда допускала панические мысли о том, что Азат может захотеть увидеть сына. И узнает, что Адам — его сын…
Но вероятность этого не особенно велика, учитывая, в каком настроении Зверь сегодня вылетел из конференца. Все же, то, что я замужем теперь и родила от другого мужчины, для Азата — самое жуткое предательство. И мне вряд ли будет место рядом с ним… Это на эмоциях он мог по-другому думать, тащить меня куда-то, словно неандерталец.
Он не неандерталец совсем, уж мне ли не знать…
Азат — очень даже здравомыслящий человек… Когда ему надо. И когда дело касается его самого и его моральных устоев. В этих вопросах он лабилен.
И именно потому я сегодня, чуть подождав для верности, вышла из конференца и побежала не к выходу из офиса, сверкая слезами и едва дыша, как непременно поступила бы еще год назад, а спокойно поехала на лифте на свой этаж, там села за компьютер и начала методично готовить материальную базу для своей лжи.
Потому что бежать куда-то — это заманчиво… Когда одна. А вот с Адамом на руках я особо не побегаю. Да и не хочу, если честно.
Здесь, в этом тихом красивом городе на берегу реки, я обрела, наконец, то, к чему стремилась: спокойствие, самоуважение, планы на будущее. Свободу.
И никогда от этого не откажусь.
Буду бороться до конца. Пусть и не самыми честными способами.
В конце концов, у меня ребенок на руках. Не до игр.
— Не волнуйтесь, это вредно тоже для лактации, — Аня ставит передо мной кружку с теплым напитком.
Я удивленно смотрю на нее: неужели мое потерянное состояние настолько заметно?
— На вас лица нет, — отвечает на мой молчаливый вопрос Аня, — на работе проблемы?
Я беру в руки кружку, аккуратно отпиваю… Странный вкус. Похоже немного на какао, но разбавленное. Сладковатое.
Пока пью, размышляю, надо ли мне откровенничать с чужим человеком? Хотя, с другой стороны, именно чужие люди мне безвозмездно помогли в свое время. И так помогли, как не каждые родные смогут.
А, учитывая, что мои родные , наоборот, сделали все, чтоб погрузить меня в бездну страданий, то…
Аня работает у меня с самого рождения Адама. Ее нашла Лаура по каким-то своим каналам, вернее, по каналам своей мамы.
Русская по происхождению, она уже много лет живет в нашей стране, была замужем за шведом, вырастила двоих сыновей… Похоронила мужа не так давно. И теперь подрабатывает, как я понимаю, просто для удовольствия, чтобы не находиться дома. Не думаю, что она сильно нуждается в деньгах, телефон у нее гораздо дороже, чем мой, да и одета Аня тоже дорого и добротно, как здесь принято у среднего класса.
Во мне все еще стынет ощущение грядущего кошмара, все еще никак не может уложиться до конца вся жуть ситуации.
Я сделала все, что возможно, даже выработала верную, на мой взгляд, конечно, стратегию дальнейшего поведения. Но все равно чувствую себя так, словно плитой каменной придавило. Могильной. Не выдохнуть никак.
Может, в самом деле, проговорить свои опасения? Не для того, чтоб пожалели и помогли. Тут никакой помощи не может быть. А для себя самой. Чтоб принять ситуацию.
— Мой… Мой бывший муж вернулся… — Всевышний… Я это сказала. С удивлением прислушиваюсь к собственному дрожащему голосу. Смотрю на Аню, спокойно и участливо глядяющую на меня… И неожиданно начинаю плакать.
Навзрыд. Со всхлипами и истерикой, ощущая, что словно лавиной несет, остановиться никак…
Все напряжение, накопленное за этот ужасный день, выходит со слезами, мне ужасно стыдно, что не могу остановиться, не могу проконтролировать это, закрываю лицо трясущимися пальцами, зажимаю рот, но рыдания все равно прорываются.
Занятая борьбой с собой, не сразу понимаю, что меня обнимают.
Аня, наклонившись надо мной, прижимает к груди, гладит по голове и что-то бормочет на русском. Я не понимаю слов, но само их звучание, спокойное, напевное, неожиданно успокаивает.
Ее теплые руки, пахнущие детской присыпкой и молоком, такие добрые и утешающие. Плакать становится легче, это уже не черная истерика, а что-то легкое, светлое.
И не стыдно. Совсем нет.
Я плачу еще какое-то время, пока слезы не пропадают постепенно сами.
— Ну что, девочка, полегче? — Аня тянется за влажными салфетками, вытирает мне лицо, высмаркивает, как маленькую. Потом подталкивает в руки кружку с теплым напитком. — Вот, попей. Силы нужны тебе. Не для себя, для него, — кивает она на закрытую дверь спальни.
— Спаси-бо… — у меня не с первого раза получается выговорить это простое слово, и Аня успокаивающе кладет мягкую ладонь на плечо.
— Ничего страшного, Нэй, поплакать — это первое дело для женщины. У нас со слезами выходит все черное, что копится и отравляет… Когда мой… муж покинул меня, я не могла плакать… Стояла, смотрела, как его жгут… И не плакала. Словно замерзла. Сыновья беспокоились, даже хотели врача вызвать. Но я не разрешила.
Аня встает, наливает себе того же напитка, что и мне, добавляет сахара, молока, садится рядом, отпивает, задумчиво щурится на черноту ночи за окном.
— Я только через полгода заплакала в первый раз… Случайно. Утром вышла на кухню, принялась , как всегда, готовить завтрак на двоих, кофе, как он любил, с кардамоном… И спрашиваю, как всегда спрашивала, надо ли ему сахара? Поворачиваюсь, а его кресло пустое… И вот тут-то меня и накрыло… Два часа прорыдала. И знаешь, прямо легче стало. Словно… Отпустил он меня, что ли… Я после этого переехала в другую квартиру, а вещи его отдала на благотворительность. Ничего себе не оставила.
— Даже на память? — непонятно, зачем уточняю я, все еще вслипывая тихонько и с удивлением ощущая себя почти что в норме.
— Память… — улыбается Аня светло, — память — она здесь.
Она кладет руку к сердцу.
— А остальное — только якори. И не всегда они во благо. Что у тебя случилось с мужем? Почему ты так? Любишь его до сих пор?
Она задает вопрос, логичный и простой, а я… Застываю.
И не могу ничего ответить.
Потому что не знаю.
Не знаю!
— Ты чего так побелела? — Аня торопливо встает, обнимает опять, — ты не отвечай. Просто подумай. Если любишь, то, может…
— Нет!
Ответ вырывается у меня мгновенно, даже не думаю. Вот здесь я не думаю! Нет! Возврата к прошлому точно не будет!
— Ну нет, так нет… — спокойно говорит Аня, — больно тебе сделал?
— Да…
— А теперь чего хочет?
— Меня.
Вместо слова получается опять всхлип. Все так просто. Так просто…
— Ишь какой… — качает головой Аня, — богатый?
— Да… Очень…
— Про сына знает?
— Нет! Нет!
— Не хочешь говорить?
— Нет!
— Ну, твое право… Но может, если богатый, то поможет в воспитании? Ты ведь бьешься здесь, одна совсем… И на работе рвешься… А Адамчик скучает. Ему мама нужна…
— Нет. Не поможет.
— Откуда здаешь? Мужчины - странные люди…
— Да, странные… — усмехаюсь устало. Этот разговор окончательно выматывает меня, но он нужен. Для себя точки все контрольные расставить. Аня задает правильные вопросы. А я на них правильно отвечаю, ликвидируя сумбур в голове. — Он… Он, если узнает, может Адама отобрать…
— П-ф-ф… — презрительно фыркает Аня, — да кто ж ему даст?
— Он… Не станет спрашивать…
— Даже так? — Аня минуту смотрит в окно, что-то продумывая, а потом говорит, — хорошо, что сказала мне. Не бойся. Никому мы Адама не отдадим. А про мужа своего подробней расскажи…
— Зачем, Аня? — я устало поднимаюсь, понимая, что , если еще чуть-чуть посижу, то не в состоянии буду даже до душа дойти, — он — жестокий человек, не знающий никаких границ. Зверь. Он хочет меня забрать… Хотел… Но теперь не заберет, потому что думает, что я замужем. И ребенок не от него. Все будет хорошо. Не стоит волноваться. Просто… Просто его появление было неожиданностью…
— Ну хорошо… — сдается Аня, — тогда не буду настаивать. Но, если что, знайте, что я с вами. Адамчик в надежных руках.
— Спасибо, Аня…
— Знаешь, Нэй, — Лаура задумчиво барабанит пальцами по столешнице, — я бы все-таки обратилась в полицию…
— А что я скажу в полиции? — я не поднимаю на нее взгляд, быстро набирая текст на экране ноутбука. Вчера, выбитая из колеи произошедшим, я не особенно успела качественно все рабочие вопросы закрыть, и потому сегодня приходится стараться.
Я пытаюсь переключиться исключительно на основную задачу, показательно коротко, грубовато даже, отвечая на бесконечные вопросы, оханья и предложения Лауры. И страшно жалею, что рассказала ей о произошедшем. Не все, конечно, далеко не все.
То, как Азат целовал меня насильно за закрытыми дверями конференца, я никому никогда не расскажу. Во-первых, при одном воспоминании об этом, кровь приливает к щекам… И не только щекам. И мысли начинают путаться.
Мое глупое тело помнит своего хозяина.
Ужас какой.
Ну, и в очень серьезных вторых, моя подруга, узнай только про домогательства на рабочем месте, не остановится, пока не доведет ситуацию до логического финала. То есть, до моего обращения в полицию и огромных разборов произошедшего на самом высоком уровне.
Харрасмент, особенно, если в нем замешан один из акционеров крупной корпорации, слишком серьезное явление, чтоб на него не обратили внимание руководители и другие акционеры. Уж мне ли не знать! По своей специальности я изучала много информации по способам реагирования и нивелирования таких ситуаций. И законодательство здесь на моей стороне, безусловно.
Но проблема в том, что, вне зависимости от положительного решения суда, если, не дай Всевышний, он будет, в компании я работать вряд ли буду. Просто потому, что, в отличие от той же Лауры, понимаю, какого уровня давление может быть на неугодного сотрудника. И как легко можно его заставить уволиться по собственному желанию. Так, что ни один суд не подкопается.
Тут, как говорится, достаточно настоять, чтоб работник строго следовал своему трудовому договору… В котором много чего нарисовано идеального… Везде. Даже тут, в “ЮМИ”.
А еще я знаю, что, после такого громкого скандала, а, учитывая положение Азата, скандал будет громким, меня не примут на работу ни в одну приличную компанию.
Будут отказывать по самым разным, законным, естественно, причинам, внесут в негласные черные списки, как скандалистку и неблагонадежную сотрудницу…
Конечно, я могу встать в позу и бороться, как это сделала бы, например, Лаура, приди кому-то в голову дурная идея ее заставить заниматься сексом, когда ей не хочется.
Но я не боец. Вот совсем. И у меня Адам. Мне надо думать о нем, беречь силы и энергию для сына.
И потому я просто буду спокойно работать, выполнять свои обязанности, как и до этого… И, конечно же, избегать встреч с Азатом.
Благо, у нас не пересекаются сферы деятельности. И этажи.
Да и уедет он, наверно, вскоре… Что ему тут делать? Дома жена ждет. И, может, ребенок… Вдруг, он женился сразу после моего побега? Ему же все равно, на ком… Кого родители подобрали, ту и взял в дом…
Думать об этом почему-то неприятно, хотя должно быть все равно.
Я подмечаю в себе эту позорную эмоцию, злюсь и с большей силой барабаню по клавишам.
— Да оторвись ты уже от своей работы, — раздраженно говорит Лаура, заметив, что я не слушаю ее пространных рассуждений о свободе личности от посягательств, о том, что история с пленением плохо скажется на репутации компании, а потому, быть может, главные акционеры, люди крайне щепетильные в этих вопросах, решат прекратить сотрудничество с компанией Азата…
В общих чертах, говорит подруга все то, над чем я сама лихорадочно размышляла половину ночи, в итоге и приняв решение не высовываться.
Позиция непротивления для Лауры — что-то непостиживое, а потому она, уловив мои твердо сжатые в упрямом протесте губы, только распаляется и начинает настаивать, приводя все новые и новые аргументы для похода в полицию.
Лаура — специалист по связам с общественностью, стажер и, откровенно говоря, не особенно трудолюбивый и ценный сотрудник, а потому она просто не может спрогнозировать, чем такое развитие ситуации обернется лично для меня. Даже если я сейчас ей озвучу варианты, она посоветует бороться.
Так что…
— Тебя на рабочем месте не потеряли? — перебиваю я ее, устав выслушивать и делать вид, что воспринимаю информацию.
Лаура замолкает, хлопает ресницами, а потом выдыхает:
— Боже, Нэй… Иногда я тебя не понимаю…
— Ничего, так бывает, — нейтрально отвечаю я, улыбаясь в качестве извинения за резкость, — прости… У меня много работы.
— Хорошо… — сдается моя неугомонная подруга, — но, Нэй… Пообещай мне… Если он хоть что-то тебе скажет плохое… Или сделает… Или… Ты мне сразу скажешь. Поняла? Сразу! Ты же знаешь, я найду на него управу! В конце концов, не в своей банановой республике находится! Должен соблюдать законодательство нашей страны!
Вырвав у меня нужное ей обещание, Лаура убегает к себе в опенспейс на третьем этаже.
А я выдыхаю.
Безусловно, я благодарна подруге за то, что помогла мне, за ее беспокойство и постоянное участие в моей жизни… Но иногда это некоторым образом чересчур…
Я опять погружаюсь в работу, стараясь не обращать внимания на постоянно всплывающие на рабочем столе напоминания о срочных вопросах, которые надо решать… И это помимо тех, что со вчерашнего дня висят… Надо ускориться! Надо!
Занятая работой, не сразу замечаю, что в окне внутренней связи висит еще одно непрочитанное письмо.
От Боба, моего начальника, с требованием подняться к нему в офис.
Почему-то горящее красным на экране сообщение тревожит и заставляет сердце биться чаще. Интуиция говорит, что это — не к добру, в свете вчерашнего происшествия… Не к добру.
— Нэй, отлично, что так быстро среагировала, — Боб улыбается со своего рабочего места, но взгляд мой скользит сразу в сторону, к окну, где черной, угрожающей громадой высится мой бывший муж.
Всевышний, какая я все же наивная! Всерьез думала, что, если сидеть тихо и никуда не выходить, то беда минует? Он про меня забудет, отстанет?
Ежусь от пронизывающего, черного до жути и сердечного приступа, взгляда, но только выше задираю подбородок, приветливо отвечая на улыбку начальника.
В конце концов, может, зря напугалась… Может, это обычный рабочий момент, а то, что Азат тут присутствует, просто совпадение…
— У господина Наракиева возникли вопросы по твоей сфере.
Нет. Не зря. Не совпадение.
Тихонько отвожу руки назад, чтоб успеть смирить внезапную дрожь, отвечаю ровно и благожелательно:
— Боб, я бы хотела, чтоб дополнительные вопросы мне сначала скидывали на почту… Или в чат. Трудно вот так, сразу , без подготовки… И работы у меня много…
— Не кокетничай, Нэй, — отмахивается Боб, — ничего тебе не трудно. Ты сама нашу систему мотивации инспектировала и дополняла, так что кому, как не тебе отвечать?
Ох… Моя инициативность, будь она неладна. Так хотелось хорошее впечатление произвести на новое начальство… Допроизводилась.
И не откажешься никак, я и без того грань перешла слегка, лишь намекнув на свою занятость.
Делать нечего, разворачиваюсь к окну и, стараясь не обращать внимания на жуткий, пронизывающий до костей взгляд, улыбаюсь прямо в лицо Зверю:
— Тогда, наверно, будет проще сначала понять объем вопросов? Может быть, вы отправите мне список на емайл, и я…
— Нет, — мрачно прерывает меня Азат, и его голос, глухой и холодный, вызывает неконтролируемую дрожь в теле. Сжимаю зубы, понимая, что улыбка сейчас превратится в оскал, а я не выдержу! Не выдержу! Зарычу и наброшусь на него с кулаками! Всевышний, как я его ненавижу! Ну зачем он меня мучает? Ну пусть бы забыл, как выброшенную вещь? Сам же… — Мне необходимо понимать, подойдет ли то, что вы… — тут он делает насмешливую паузу, смеривая меня своим жутким взглядом с ног до головы, — напридумывали… К тому, что сейчас практикуется у нас в компании…
Ах ты… Напридумывали… То есть, ничего путного? Бред? Придумка?
Но я молчу. Улыбаюсь. И взгляд не отвожу, ощущая священную ярость и злость. Именно она меня сейчас и держит.
— Тогда, может, мне имеет смысл пообщаться с вашим эйчаром? Он явно лучше разбирается в вопросе…
Говорю и сама пугаюсь мгновенной перемене в лице Азата. Глаза сужаются, скулы каменеют, ноздри чуть расширяются… И кулаки сжимаются. Это незаметно постороннему глазу, но я-то вижу!
Задела тебя, Зверь? Усомнилась в твоих профессиональных компетенциях?
Туше!
Маска холодного презрительного профессионала слетает с Азата всего на мгновение, а затем он справляется с собой. И даже с места не трогается, хотя буквально секунду назад во всей фигуре сквозило дикое напряжение.
Клянусь, он наверняка хочет подойти ко мне и ухватить за шею. Перекрыть доступ кислорода и смотреть, как я задыхаюсь в его жесткой лапе.
Фантомное ощущение горячих каменных пальцев на своем горле настолько реально, что я невольно сглатываю сухо и машинально прикасаюсь к впадинке между ключицами, видной в растегнутом вороте строгой рабочей рубашки.
Черный взгляд Зверя тут же упирается туда же, становясь еще чернее. А ощущение, будто он меня за горло взял сейчас, еще острее.
Занятые нашим безмолвным поединком, мы забываем о том, что в кабинете не одни, и , когда раздается покашливание Боба, я буквально подпрыгиваю.
— Прошу простить Нэй, господин Наракиев, — говорит примирительно он, — она у нас просто автор новой методики подсчета кипиай… И очень болеет за свое дело… Конечно, она не имела в виду…
— Достаточно, — рычит Зверь, по-прежнему не отрывая от меня взгляда, полного презрения и гнева, — я не собираюсь впредь выслушивать подобное. Сейчас у меня нет времени, но завтра с утра жду вашу… — тут он опять делает паузу, красноречиво осматривает меня, — сотрудницу у себя в кабинете. Думаю, несколько дней она мне понадобится.
— Но… — мне очень хочется ответить, что у меня много работы, что я, в конце концов, не на него работаю и не с ним подписывала контракт, но Боб торопливо перебивает меня:
— Да, господин Наракиев, конечно. Завтра с утра Нэй будет у вас в офисе.
Зверь сдержанно кивает, еще раз ошпаривает меня чернотой своего жуткого взгляда и выходит из кабинета.
А Боб, дождавшись, пока закроется дверь, разворачивается ко мне. На его добром лице уже нет прежней благожелательной улыбки. Оно сурово и требовательно:
— Это что сейчас было, Нэй? Потрудись объяснить.
ОХОТА НА РАЗВЕДЕНКУ(кликабельно)
Незнакомец, на которого так удачно упала Марина, кажется, совсем не намерен ее отпускать. Просто так, по крайней мере.Бывший муж неожиданно вспоминает о прошлых счастливых деньках.Друзья мужа, активизировавшиеся после развода, клиенты на новой работе...Кто еще? Кто захочет заявить свои права на нее, сделать своей?И чем закончится эта странная охота?И... После развода жизнь только начинается?Это уж точно!ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ!!!В тексте будут:- Горячие сцены 18+- Переживания (много)
— Ты что-нибудь слышал про сеансы управления гневом, брат?
Адиль задумчиво изучает распростертое на полу тренировочного ринга тело, потом переводит взгляд на меня.
Я раздраженно повожу плечом, ощущая, что гнев, несмотря на многочасовую тренировку и три учебных спарринга, вообще не выветрился.
Он концентриуется внутри меня черной, страшной воронкой, только расширясь по мере того, как все попытки не думать о произошедшем сегодня в кабинете директора филиала “ЮМИ” проваливаются одна за другой.
Я ощущаю себя не человеком, а гудящим смерчем, страшным в своей сдерживаемой силе. Потому что может настать час, когда я не смогу ее сдержать…
— Какие еще сеансы? — глухо рычу в ответ на явную издевку в тоне брата, — лучше еще бойца мне пусть найдут… Эти все, — киваю на двоих сидящих и одного лежачего, — совсем никуда не годятся… Надо пересмотреть персонал нашей СБ… Кого они могут защитить?
— Это — хорошие специалисты, — отвечает спокойно брат, — они не имеют твоей подготовки… И никто не имеет.
— Тогда зачем мы их держим? — раздражение, гнев прорываются все-таки наружу, и я понимаю, что не получится больше их держать в узде. Да и не хочется. Надо хоть на ком-то выместить! До завтра… До того дня, когда порог моего офиса переступит эта обманщица, эта мошенница, эта… Эта…
Как она смотрела на меня сегодня в офисе Боба!
Сколько гнева и холодной надменности было в ее глазах! Словно… Словно это я обманывал ее, словно это я пользовался ее ко мне чувствами, чтоб вероломно усыпить внимание и вероломно сбежать!
Как обычно, от одной только мысли о предательстве Наиры, кулаки сами сжимаются еще сильнее, и Адиль , внимательно отслеживающий мои эмоции, торопливо говорит:
— Брат… Успокойся. Это неправильно…
— Что неправльно? — Разворачиваюсь я к нему, — что? Я ее не любил? Любил! Я ей все позволял! Я ей позволил общаться… С этими… Отдал ей ключи от дома, от машины, от всего! От себя! Себя! А она… Все это время, все это время…
— Женщины, брат… — философски пожимает плечами Адиль, — им нельзя верить… Никогда нельзя впускать змею в сердце… Скорей голодный лев откажется от пищи, чем женщина от подлости и лжи…
— О-о-о! — раздраженно кривлюсь я, — хватит с меня этих твоих цитат древних! На переговорах ими оппонентов грузи!
— Все же, классическое воспитание дало свои плоды, — белозубо смеется Адиль, — ты умеешь отличить слова великих… Вот только не понимаешь их смысла…
— Да все я понимаю! Все!
— Если все понимаешь, зачем хочешь преследовать ее? Оставь ее, женщина — слабый мозг, она не думает, она, как животное, как кошка, ищет ласковую руку… А как только находит более ласковую и щедрую, сразу меняет хозяина…
На эти слова мне возразить нечего, кроме очередного скрипа зубами.
— Кстати, о хозяине… Узнали что-нибудь про ее мужа? Кто он?
— Зачем тебе, брат? — хмурится Адиль, — обычный студент, учится сейчас в Стокгольме… Родители — тоже обычные люди… Он никто.
— Но почему-то она его выбрала! И родила от него ребенка!
— Сердцу не прикажешь… В любом случае, он проигрывает тебе…
— Вот я и хочу узнать, насколько…
— А это важно? Ты так неуверен в себе, брат?
— Я? — подобное замечание заставляет расхохотаться во все горло, — я? Ты меня плохо знаешь?
— Возможно… — Адиль задумчиво изучает меня, и взгляд его в этот момент становится до жути похожим на взгляд нашего отца. Такой же пронизывающий и серьезный, — тот Азат, которого я знал, никогда не стал бы мстить женщине, отвергшей его…
— Я не собираюсь ей мстить, — коротко отвечаю я, жестом вызывая на ринг появившегося в дверях зала начальника охраны, — не собираюсь мстить.
И, коротко взглянув на удивленно поднявшего брови Адиля, добавляю:
— Я собираюсь купить ее.
Я мысленно считаю до десяти. Потом обратно. Потом снова до десяти. И так пять раз.
Обычно, по методике, хватает трех, но сейчас три — это крайне мало.
Сердце колотится, словно сумасшедшее, мысли путаются, а по спине течет пот.
По мере приближения к офису Зверя, я все больше трясусь внутри, еле удерживаясь, чтоб не развернуться и не убежать прочь.
И только мысль о том, что, если я выдержу это испытание, то , возможно, Зверь отстанет от меня, добавляет сил и решимости.
К тому же, на кону моя работа в “ЮМИ”, моя должность. И не только моя, как выяснилось…
Вчера, после того, как взбешенный Азат буквально вылетел из кабинета Боба, я имела очень серьезный и крайне неприятный разговор с руководителем.
Боб искренне недоумевал, какая муха меня укусила, почему я так дерзко вела себя с новым руководством… А потом напомнил, что и сама я тут только недавно перестала быть на птичьих правах.
— Я поверил в тебя, Нэй, — говорил он, расхаживая взад и вперед по кабинету, — именно я отстоял тебя! Ты просто не представляешь, какие баталии тут велись! И многие руководители предпочли бы более опытного специалиста… Нет, безусловно, ты — хороша. Тот конкурс явно показал и твою креативность и твой нестандартный, инновационный подход к вопросу… Но, прости, у тебя банально нет квалификации! Ты — студентка! То есть, по сути, даже по разработанным тобой грейдам, ты не имеешь права занимать такую должность! Но ты ее занимаешь! И я тобой доволен! Но, Нэй… Любая ошибка, которая привлечет к тебе внимание акционеров, может плохо сказаться не только на тебе, но и на мне! Потому что я принимал итоговое решение! Я тебя выбрал! И вот теперь, когда тебе нужно показать себя идеальным сотрудником перед новым акционером, ты устраиваешь эту непонятную истерику… Нет, я согласен, господин Наракиев… Э-э-э… своеобразен в общении… Но тут уж никуда не денешься. Официально он полностью выкупил наше направление в Европе, по сути, он — единственный наш руководитель теперь! “ЮМИ” делает упор на Азию, сама знаешь, но еще и на арабские страны! И потому слияние наших компаний — это невероятный шаг, крайне важный для бизнеса! Так что, ты, Нэй — даже не винтик между жерновами. Ты — пылинка. Тебя сдуют и не заметят! Как и меня, впрочем, — тихо добавил он, скривишись.
Я сидела, ни жива, ни мертва, смотрела на Боба и понимала, что впредь мне придется вести себя еще сдержаннее, быть осторожнее… И упаси Всевышний, кому-то узнать, что Азат — мой бывший муж. Или что он домогался меня недавно… Это не для него будут проблемы. Только для меня. И для Боба, который , в самом деле, очень поддержал меня в начале моей работы в “ЮМИ”.
Работы, которую я получила совершенно случайно, можно сказать, чудом, просто увидев в интернете открытый конкурс на вакансию эйчара.
Для того, чтоб пройти первый этап, необходимо было выполнить определенное творческое задание.
Я, на тот момент находящаяся на четвертом месяце, активно интересовалась как раз сферой управления персоналом, изучала различные методики.
Тема с психологическими онлайн-консультациями осталась в прошлом, потому что для работы мне необходима была квалификация, которой у меня не было.
И, к тому же, я не могла вернуться в университет, где проучилась год до того момента, когда мои родители решили отдать меня замуж.
Я понимала, что все нужно начинать с нуля, вечно сидеть на пособии невозможно… Конечно, мне предоставлял квартиру центр помощи пострадавшим от домашнего насилия, и средства на скромную жизнь тоже были, но всю жизнь так не могло продолжаться. Адам уже начинал потихоньку шевелиться в животе, с каждым днем становясь из чего-то эфемерного очень даже реальным.
Я искала подработку в интернете, выполняла на заказ различные задания для студентов, как когда-то в своем институте, и параллельно заинтересовалась темой мотивационных программ для персонала, изучала грейдирование, различия в программах разных компаний, особенности, специфику и прочее.
И, когда наткнулась на конкурс от “ЮМИ”, то решила просто пропробовать свои силы. Выполнила задание и отправила его. Ни на что не надеясь.
И, каково же было мое изумление, когда получила положительный ответ! Я прошла первый этап!
Вторым этапом было собеседование триста шестьдесят градусов.
И множество соискателей на нем…
Я пошла только потому, что Скотт, как раз приехавший в гости, заставил. Он сам довез меня до офиса “ЮМИ” и остался ждать.
И дождался, совершенно обескураженную и оторопевшую, потому что и этот этап я прошла!
Прошла!
Сама не верила в происходящее!
Надо сказать, что, после второго этапа я уже начала всерьез воспринимать возможность работы в такой корпорации.
И принялась готовиться, как сумасшедшая. Учитывая, что сумасшествия в обучении мне никогда было не занимать, то понятно, что готовилась я днями и ночами, с небольшими перерывами на сон.
Еще два этапа мне тоже удалось преодолеть, и в итоге, попасть на финальное собеседование к Бобу, после которого на совете руководителей филиала должно было приниматься решение по кандидатам.
Все это время я упорно не думала о том, что будет, если не получится. И о том, что будет, если получится. Не строила планов, никак не обнадеживалась.
Просто воспринимала происходящее некой сказкой про Золушку, где вместо волшебной феи — мое дикое упорство и фантастическое везение.
И, когда в итоге мне предложили оффер, даже не испытала ничего…
Только потом, начав работать, погрузившись в процесс, я поняла, насколько звезды мне благоволили… Потому что есть вещи, которые невозможно узнать, обучаясь онлайн. Необходима практика.
Я была потрясающе безграмотна и беспомощна в совершенно банальных вопросах. И только умение быстро схватывать и перерабатывать большой объем информации спасало.
На эмоциях я не обращала внимания на свое физическое состояние, словно позабыв о том, что беременна. И с удивлением в одно прекрасное утро слушала поздравления коллег, когда живот мой стал очень уж заметен…
Я работала до самых родов, хотя Боб настаивал на отпуске.
Опасался, что я рожу на рабочем месте.
Но мне было безумно интересно, не хотелось терять ни дня из возможных, потому что к тому времени я уже поняла, чем хочу заниматься, и теперь мне необходимо было наработать как можно больше опыта.
Надо сказать, что Адам, судя по всему, полностью меня поддерживал, потому что вел себя идеально, у меня ни разу нигде не потянуло, ничего не заболело, живот был маленький и круглый. Ноги в специальных ортопедических ботинках практически не отекали, а ежевечерний променад по красивейшим паркам моего города приносил удовольствие.
После родов я семь дней просидела дома, привыкая к новой роли мамы…
А потом написала Бобу. Наудачу, ни на что особо не рассчитывая… Просто известила, что могу продолжать работу удаленно, онлайн. Если в этом есть необходимость. И приложила файл в предложениями по изменению грейдов.
Боб ответил сразу.
И согласился!
Поддержал!
И потом тоже поддерживал!
Когда, спустя три месяца после родов, я вышла на неполный рабочий день в офис, было полное ощущение, что никуда и не уходила…
Меня поддержали чужие люди в самые тяжелые, самые непростые моменты моей жизни…
И вот теперь я, получается, своим поведением, подвожу их! Подвожу Боба!
Нет уж!
В конце концов, ну что такого мне сможет сделать Зверь? Чего еще не делал?
Унизить?
Нет. Унизить можно только того, кто согласен быть униженным.
Принудить к чему-либо?
Вряд ли.
Силой он меня не заберет, если до сих пор не забрал, значит, понимает, чем ему это грозит. В конце концов, я и на крайние меры пойду, если он это сделает. И я не одна. Люди, которые помогли мне, поддерживают со мной связь… Я до сих пор живу в предоставленной ими квартире, получаю пособие… Так что просто так пропасть я не смогу. Надо будет только известить их о возможной угрозе с этой стороны.
Ну а все остальное…
Все остальное переживу.
Я выдыхаю, толкаю дверь офиса… И замираю, словно мушка на стекле, пригвожденная черным, жестоким взглядом…
Или не переживу…
— Извини, Лаура, я не смогу, — быстро набираю текст, клавиатура под пальцами жалобно потрескивает от скорости. На подругу, забежавшую , как обычно, позвать меня на обед, даже не смотрю, чтоб не отвлекаться лишний раз.
— Слушай, Нэй, так нельзя, — хмурится она, — ты уже второй день не обедаешь… И задерживаешься на работе. Я, конечно, все понимаю, двойные сверхурочные никто не отменял, но нельзя так убивать себя!
Мне очень много хочется ей сказать… Но не могу.
Во-первых, по опыту знаю, что, стоит отвлечься на разговор с ней, и пропадет настрой, и время будет упущено. То самое время, которое я могла бы провести с Адамом.
И, во-вторых, заранее понятно, что она скажет, приди мне в голову сумасшедшая мысль раскрыть всю правду о моих так называемых “сверхурочных”.
Трудовое законодательство никто не отменял…
Если хочешь искать правду, запросто можно это сделать… А потом, счастливой и свободной, выйти в двери офиса. Совсем свободной. От обязанностей и компенсационных выплат в том числе.
Мне это очень подробно разъяснил специалист по работе с персоналом компании Зверя.
На полсекунды прикрываю глаза, вспоминая унизительную сцену в его кабинете два дня назад.
Всего ждала я, будем честными… И рычания, и несправедливости, и домогательств…
Всего.
Но только не холодного общения с руководителем кадров, сухим, высоким мужчиной средних лет, кратко перечислявшим, по какой причине я не могу занимать данную должность. Согласно описанным мною же грейдам.
Удивительно, как за такой короткий срок можно проанализировать итоги моей деятельности!
А они был проанализированы, тщательно, с выявлением всех узких мест и крючков, за которые можно зацепиться!
Видно, своим едким замечением о недостаточной компетентности я заставила Зверя буквально рыть носом землю…
А, учитывая, что и рыть-то не надо, все на поверхности, то ничего удивительного…
Я стояла, слушая господина Ахтонова, как представился мне мужчина в самом начале нашей встречи, смотрела только на него… Но постоянно ощущала присутствие Зверя.
Он молчал, сидел, вальяжно развалившись, в мягком директорском кресле, перекатывал в руке четки и не сводил с меня прищуренного жадного взгляда. Словно к добыче, уже пойманной, примерялся: куда бы куснуть в первую очередь? Где слаще будет?
Его молчаливое присутствие нервировало, заставляло еще сильнее выпрямлять спину, еще ярче алеть щеки…
— Мы, фру Клаус, серьезно готовились к слиянию, — скрипел господин Ахтонов, — и рассчитывали со стороны партнера получить серьезную, квалифицированную помощь… И теперь буквально в растерянности…
— Не понимаю причин вашей растерянности, — не выдержала я, и, хоть мысленно уже надавала себе пощечин за возможное некорректное поведение, продолжила упрямо, — все аргументы, которые вы привели, базируются на идеале, идеальном грейде, до которого, по моей разработке, необходимо дотяивать персонал. Различными обучающими программами, дополнительной подготовкой… Не бывает идеальных готовых работников. Мы растим их в нашей компании. Исключительно под наш сегмент рынка. Если хотите, могу показать вам проект, над которым сейчас работаю, это внедрение обучающих программ во все сферы деятельности, в планах выстроить полноценную систему обучения, настроенную таким образом, чтоб любой сотрудник, не важно, на какую должность он пришел в компанию, мог выбрать для себя подходящую сферу… Мог расти, как вертикально, так и горизонтально. Система должна быть максимально прозрачной и четкой, чтоб не возникало вопросов, почему данный сотрудник занимает свое место… Как у вас, например, в моем случае.
— Но каким образом вы планируете интегрировать сотрудников нашей компании в вашу… э-э-э… обучающую систему? — не сдавался господин Ахтонов, — и где вы будете искать наставников?
— Из числа других сотрудников.
— Интересно, а каким образом это скажется на их работоспособности?
— Я могу показать на схеме, — я, оседлав любимую лошадку, уже не стеснялась , не боялась, твердо смотрела в глаза своему оппоненту, четко игнорируя жесткий взгляд Зверя, который стал задумчивым… Или мне показалось?
В любом солучае я, как говорится, взяла быка за рога.
Господин Ахтонов, видимо, сбитый моим приступом энтузиазма, покорно склонился над экраном ноутбука, куда я вывела данные, специально подготовленные для презентации.
— Конечно, это не итоговый вариант, — комментировала я смущенно схемы и таблицы, призванные решить вопрос кадрового голода, всегда острый в нашей сфере, — но понять можно…
— Да-да… — задумчиво изучал господин Ахтонов данные, — интересно… Патентовали?
— Пока не задумывалась над этим… — честно ответила я.
— А стоит, — неожиданно раздался за моей спиной хриплый рык Азата. Настолько близко, что я чуть не подпрыгнула. Сердце испуганно забилось, а пальцы задрожали на тачпаде ноутбука.
Занятая разговором с кадровиком, я и не заметила, как Зверь встал со своего места и устроился за нашими спинами. За моей спиной…
— Ну, я думаю, дальше с вами непосредственно господин Наракиев обсудит основные моменты…
Господин Ахтонов вскочил со стула рядом со мной, словно его пнули, коротко попрощался и выскочил из кабинета.
А я осталась сидеть, ни жива, ни мертва, остро ощущая тяжелое дыхание Зверя на своей макушке…
— Покажи еще раз ту схему, про получение наставником своего бонуса… — хрипнул за спиной Зверь , и по обе стороны от меня упали на стол огромные, тяжелые ладони.
Ощущая себя пойманной добычей в лапах зверя, я , тем не менее, собрала всю свою волю в кулак и вывела на экран требуемую схему.
— Подробнее расскажи… — прозвучал еще ниже голос, а горячее дыхание шевельнуло волосы.
По спине побежали мурашки и, вперемешку, еще и холодный пот.
Облизнула губы, решая, как быть? Продолжать делать вид, что все великолепно, и это просто рабочий момент, или все же проявить хоть каплю самоуважения?
— Господин… Господин Наракиев… Я не думаю, что сейчас смогу… В конце концов, вы нарушаете личное пространство…
— Ты только что сидела с Вагизом голова к голове, — хрипло рассмеялся Зверь, а его ладони придвинулись еще ближе, полностью заключая меня в клетку своего тела, — а что со мной? Ты меня смущаешься? С чего бы? Ты же профессионал?
— Не надо… Не надо в это играть… — прошептала я, упрямо не поворачиваясь, не сгибаясь, хотя очень хотелось…
— Да? А почему? — бархатно прохрипел Зверь, наклонившись к самому уху, — мне вот очень хочется… Сейчас поднять тебя за локти, положить грудью на стол… Задрать юбку… М-м-м? Как тебе? Хочется? Ты играешь в такие игры со своим мужем, сладкая?
— Это… непристойно… Я могу подать в суд… Харрасмент…
— Какой харрасмент? О чем ты? Мы просто разговариваем…
Ладони передо мной сжались в кулаки. Огромные, с отчетливо белыми костяшками. Это почему-то взволновало еще сильнее. Ощущение, что он сдерживает себя из последних сил, стоя позади меня, сводило с ума.
Неожиданно сладко заныл тяжелой томной болью низ живота.
Он любил играть в игры, мой бывший муж… Он с самого начала со мной играл… От непрошенных воспоминаний о его играх в голове все запульсировало, мягко прокатилось по телу, чуть ли не принуждая привычно изогнуться ему навстречу…
— Ты же сама этого хочешь, сладкая… Я вижу, как тебя трясет… Может, хватит уже? Побегала и все? — рычал мне на ухо искуситель, все плотнее сдвигая руки впереди, не касаясь еще, никак не касаясь, но обозначая это касание… Рассказывая, каким оно будет сладким. И как мне будет хорошо…
Я упрямо смотрела перед собой в экран слепыми глазами, прекрасно понимая, что, стоит мне лишь обозначить движение, хоть чуть-чуть, навстречу… И все. Пропаду.
Не смогу бороться ни с ним, ни с собой.
И он знает. Он ждет этого встречного движения.
Не дождется!
Игрок!
Со сколькими женщинами он так играл? И в то время, пока женат был на мне, и после… И сейчас… Он же женат! Кольцо на пальце…
— А как ваша жена к этому относится? Или это тоже не ее дело? — голос мой прозвучал на редкость жалобно и глухо, но Азат остановился.
Жадный, хищный ирбис за моей спиной превратился мрачный утес.
— Моя жена… Моя жена почему-то предпочитает играть с другим… Но я решу этот вопрос.
Понимание заставило вздрогнуть, крупно, неконтролируемо. Всем телом.
То есть… Он не снял кольца. Того самого, которое я ему надевала…
— Сколько он зарабатывает, сладкая? Что он тебе такое предложил, чего нет у меня? Может, мы договоримся? И ты рассмотришь другие варианты?
И, в очередной раз взгдрогув от осознания оскорбительности его слов, я не смогла больше терпеть!
Резко вскочив, я чудом буквально вывернулась из его жадных рук, отпрыгнула на метр в сторону двери и, задыхаясь от гнева, припечатала:
— У него есть то, чего никогда не будет у вас, господин Наракиев, — я постаралась максимально выделить тоном язвительно-вежливое обращение, — у него есть уважение ко мне, как к человеку. И любовь.
Азат пару секунд молча сверлил меня жутким черным взглядом, а потом, как ни в чем не бывало, развернулся и пошел к своему столу.
— Презентация была интересная, фру Клаус, и я хочу, чтоб вы в течение недели занялись внедрением вашей системы, с интегрированием ее в мою компанию.
Жуткий смысл его слов не сразу достиг моего затуманенного произошедшим сознания. А, когда достиг…
— Но… Но это нереальные сроки! Вы понимаете, что просто для интеграции необходимо, как минимум, пару месяцев! А внедрение, учитывая специфику…
— Мне это не интересно, фру Клаус, — надменно махнув рукой, прервал он меня, сел в свое кресло, вальяжно и лениво развалившись и посмотрел на меня прищуренным, опасно веселым взглядом, — вы же у нас — суперпрофессионал… да? Думаю, этот вызов вам по плечу… А если нет, то вернемся к вопросу соответствия вами занимаемой должности, учитывая все выплаты, бонусы и прочее… И, уже основываясь на новых данных… Опять рассмотрим мое предложение…
— Нет…
— Не торопитесь, фру Клаус… Не торопитесь… У вас ребенок, муж, насколько я знаю, студент… Ваш заработок — единственный доход вашей семьи…
Я задержала дыхание, чтоб сдержаться и не закричать на него, жесткого игривого Зверя, не думающего ни о чем, кроме своей похоти, своего развлечения.
И, быстро забрав флеш-карту из ноутбука, коротко кивнула.
— Я пришлю вам данные до конца недели.
— Нет.
Я остановилась, вопросительно посмотрев на него. Что еще тебе надо, Зверь?
— Ты сама ко мне придешь… С полностью готовой презентацией. Поняла?
— Да. Всего хорошего.
— До свидания, сладкая…
Всего этого не объяснить Лауре, тем более не рассказать о возмутительных намеках, да что там намеках, о конкретном предложении Зверя!
Не объяснить.
Когда Лаура, печально вздохнув, выходит за порог, я позволяю себе пару секунд посмотреть на закрытую дверь.
Я одна. Опять одна.
Как в тот день, когда очнулась в логове Зверя в первый раз.
— Нет, брат, тебе определенно нужны сеансы у психотерапевта…
Адиль рассматривает мои кулаки, которые перевязывает сейчас тренер, потом переводит взгляд на лопнувшую грушу.
— Ты, я смотрю, слишком европейцем стал, брат, — хмуро поддразниваю я его, — психотерапевты… Может, и жену себе возьмешь европейку?
— Нет, брат, — смеется белозубо Адиль, — жена-европейка — это наказание Всевышнего. Женщины здесь хорошие, безотказные, и в постели изобретательные, но в жены надо брать свою.
— Это тоже не гарант, — настроение, и без того дурное, портится еще сильнее, я с трудом дожидаюсь, пока мне перевяжут руки, и разворачиваюсь к новой груше, что уже повесили вместо испорченной.
— Ничто не гарант… — философски отмечает Адиль, — ты , кстати, отступился , я надеюсь?
— Не надейся.
— У нее ребенок маленький совсем…
— Это проблемы ее мужа. Кстати, почему у меня нет до сих пор данных на него нормальных? Наша СБ вообще работать собирается?
— Сам их строй… У меня скоро встреча.
Адиль пожимает плечами, показывая всем своим видом, что самоустраняется от проблемы. Он мне свое мнение уже высказал, больше смысла уговаривать не видит.
И это правильно. Мы уже взрослые люди, не те мальчишки, что пытались доказать что-то друг другу с помощью кулаков.
Я разворачиваюсь к груше, но не успеваю ударить, дверь в зал распахивается, и на пороге появляется высокая блондинка. Она оценивающе рассматривает нас с братом, и , клянусь, взгляд у нее очень непристойный! Так жеребцов осматривают перед продажей!
Мы с Адилем удивленно усмехаемся такой наглости, а блондинка, уперев в меня жесткий не по-женски взгляд, решительно направляется в нашу сторону.
Я разворачиваюсь, смотрю на нее, придерживая одной рукой грушу.
— Азат Наракиев, так? — она не здоровается, не употребляет вежливое обращение, хотя здесь, в Швеции, уже давно не используются все эти “мисс”, “миссис”, “господин”, “фру” и прочее. Мне было удивительно, когда Наира поправила меня, четко указав на свое замужнее положение. Ну а вежливое “господин Наракиев” от Боба скорее считается просто данью уважения. Между собой они все на “ты” общаются. И по именам. Дурная страна. Неправильная.
И женщина, яркая представительница этой страны, высокая, красивая, с правильными чертами лица и длинными ногами, сейчас откровенно дерзит, даже просто глядя на нас с братом так упрямо.
На родине ее бы уже давно вывели… Да что там! Ее бы даже не пустили сюда, в истинно мужское место!
Но мы не на родине. И она здесь.
Киваю в ответ на ее нахальный вопрос.
— Я — Лаура Лундин, отдел по связям с общественностью “ЮМИ”, — коротко представляется она. И добавляет через паузу, — подруга Нэй Клаус.
Смотрю на блондинку теперь уже по-другому. С узнаванием. Да, это та самая Лаура, университетская подруга Наиры. Ее проверяли в первую очередь, когда жена пропала. Несколько месяцев смотрели, пока не убедились, что Наиры у нее нет.
И надо же… Она здесь! Значит… Значит, она — одна из тех, кто помог Наире сбежать! Вот сейчас и узнаю, каким образом…
— Я хочу сказать вам, — она смотрит только на меня, игнорируя полностью стоящего рядом брата, — что я в курсе вашей истории… И знаю, что вы сделали с Нэй… И я уговаривала ее заявить на вас в полицию!
— Это за что же? — усмехаюсь я, хотя внутри все клокочет от гнева.
О чем именно она в курсе? Что Наира рассказала ей? Чего я не знаю! Явно эта блондинка обладает большей информацией о мотивах побега моей жены, чем я!
— За удерживание в плену, за насилие, в том числе и сексуальное! Это тяжкие преступления в нашей стране, Азат Наракиев!
— Доказательства?
— Они есть, поверьте!
— Тогда почему ты здесь? А не в полиции?
— Потому что… Нэй… Она чистая, честная и очень добрая девушка! Она никому не желает зла! Даже тому, кто ее обидел!
— Я не обижал ее! — неожиданно подрывает меня, да так, что из горла рычание вырывается. Безотчетно двигаюсь к ней навстречу, сжав обмотанные бинтами кулаки.
Но блондинка, надо сказать, не робкого десятка. Она не двигается с места, хотя, будь сейчас любой мужчина рядом, то точно отшатнулся бы.
Лаура же только независимо задирает нос и цедит сквозь зубы:
— Обижали! Удерживали! Насиловали! И сейчас преследуете!
Я не могу ей ничего ответить даже, настолько прихожу в ярость от той ереси, что она несет. Я? Насиловал? Мою сладкую Наиру? Мою девочку? Да как она…
— Стоп! — Адиль бесстрашно становится между мной и наглой блондинкой, не пуская к ней ближе. Рассматривает ее, заложив руки за спину, потом коротко приказывает, — говори, зачем пришла сейчас. Явно не рассказывать моему брату то, чего он не делал.
— Делал!
— Ах ты, дочь шайтана! — от бешенства я перехожу на родной язык, и Адиль, не отводя взгляда от Лауры, жестко прерывает меня, тоже на родном:
— Прекрати. Это провокация.
И снова, обращаясь к Лауре:
— Чего ты хочешь?
— Хочу предупредить. Если моя подруга опять будет из-за него страдать, я перестану ее слушать! И пойду в полицию! Понятно? И я добьюсь, чтоб информация о том, что с ней произошло с участием твоего брата, попала везде, где только возможно! Понятно?
— Понятно. Еще что-то?
— Нет.
— Тогда потрудись выйти отсюда.
Блондинка бросает на меня еще один злой, предупреждающий взгляд и, развернувшись, гордо выходит из зала.
Брат какое-то время смотрит ей вслед, оценивающе прищурившись, а затем резко разворачивается ко мне:
— Ты что устроил?
Но я уже успокоился, выдохнул и взял себя в руки. Киваю:
— Да, прости. Не сдержался.
— Ты с ума не сходи, я уже предупреждал тебя! Это не родина, здесь другие люди, другие женщины… Не дай Всевышний на нее крикнуть лишний раз! Если у нее с собой было записывающее устройство, то любой твой рык может сойти за харрасмент! Думай, что делаешь! И не только в отношении нее. Насчет Наиры я тебя не просто так предупреждал! Хочешь погубить труд трех лет, пожалуйста, мсти глупой женщине, не сумевшей сделать правильный выбор. Но тогда уж не обижайся, если я приму меры. Ты понял, брат?
— Понял… Но она явно что-то знает, эта Лаура! Надо выяснить!
— Не лезь. Я сам.
— Но…
— Не лезь, я сказал. Она не будет с тобой говорить. Да еще и в суд подаст за преследования. Здесь это — дело одного часа.
— Проклятая страна…
— Да, но она нам нужна, брат. Терпи. И будешь вознагражден.
— О-о-о! Хватит твоих проповедей!
— Но они работают…
— Отправь все данные предварительно Вагизу, пусть ознакомится…
Зверь откидывается на спинку кресла, располагается с удобством, лишний раз подчеркивая всей своей вальяжной позой, насколько мне здесь неуютно, в его кабинете. Под его взглядом.
— Хорошо, — ограничиваюсь кратким согласием, хотя, видит Всевышний, сказать мне хочется много.
В основном, к сожалению, непечатного. Я не особый знаток подобных выражений, но от отца парочку слышала когда-то. И вот сейчас с удовольствием бы попрактиковалась. Вслух.
Доставляю себе мгновение наслаждения, просто представив, как вытянулось бы надменное, циничное лицо Зверя, реши я жечь все мосты и позволь себе сказать всю правду. Все, что я о нем думаю, вслух.
Потому что смысла в моей свехурочной недельной работе, оказывается, никакого. Как и в моем появлении в его кабинете.
Все равно, проект предварительно проверяет его кадровик!
Зачем надо было меня гнать именно к этому сроку?
И зачем сюда, к нему в кабинет?
Хотя, это смешные вопросы. Потому что может. И потому что хочет. Потому что настроен поиграть.
Мне становится до боли жаль потерянных из-за этого чудовища часов, которые я могла бы провести со своим мальчиком, а не отсиживать в одиночестве в офисе, с головой погрузившись в работу.
Всю неделю, что я трудилась, Адам оставался с Аней, и, конечно же, засыпал, не дождавшись меня. А, учитывая, что утром уходила я, чаще всего, буквально через полчаса после его пробуждения, то наше совместно проведенное за неделю время умещается в несколько часов… Мой мальчик, мой маленький Адам… Он такой сладкий, во сне так нежно сопит. И ночью, когда кормлю его, так прижимается… Скучает, Аня говорит, не очень хорошо ест, капризничает… И все из-за этого… Этого…
Смаргиваю непрошенные слезы, ужасаясь, что Зверь может их разглядеть и принять на свой счет.
Торопливо спрашиваю, стремясь убраться поскорее из его кабинета:
— Могу идти?
— Нет…
Он не торопится что-либо добавлять, заставляя меня застыть в позе ожидания. Играет со мной, с наслаждением. И я еще сильнее ненавижу его именно за это нескрываемое удовольствие в черных глазах.
Он ждет уточняющего вопроса, но я его не задаю. Нет уж. Пусть сам потрудится продолжить.
— Как твой сын?
Вопрос звучит настолько неожиданно, что я в первое мгновение даже не понимаю его смысла.
Что — “мой сын”? Как у него дела? Как себя чувствует? Скучает ли по маме?
От последней мысли сглатываю, ощущая в горле комок.
— Спасибо, все хорошо.
Ох, кто бы знал, чего мне стоит этот спокойный голос!
— Ты задерживалась, я знаю… Кто с ним в это время находился? Муж?
— Это личное… Не имеет отношения…
— Это просто забота о персонале, сладкая… Обычная забота руководителя, тебе ли не знать?
Заботливый такой… А когда заставлял меня работать по вечерам, где его забота была?
— Он с няней.
— А его отец?
А его отец — шакалье отродье! Ох, Всевышний, не сказать бы вслух!
— Он занят.
— Настолько занят, что не может уделить время единственному ребенку? И доверяет его чужому человеку? Пока его мать работает, не покладая рук? Скажи, сладкая, о такой жизни ты мечтала, сбегая от меня? И скажи еще… Разве я бы позволил своей женщине убиваться за компьютерным столом, вместо того, чтоб радоваться улыбке своего сына?
— Это… Это мое личное дело. И моя жизнь. Она мне нравится.
На последних словах я дерзко вскидываю подбородок, смотрю прямо ему в глаза.
Зверь все так же ленив и вальяжен… Но это внешне. На самом деле, он напряжен, готов к прыжку… Это ощущается буквально на генном уровне. И очень хочется отшагнуть к двери, а еще лучше, скрыться, отойти на безопасное расстояние. Атавистическое желание жертвы не быть сожраной хищником.
Выжить.
Проклятый Зверь превратил мою жизнь в сафари…
— То есть… Ты именно этого хотела?
— Это временно.
— Это будет постоянно.
— Значит… Будем искать варианты. Вместе.
— А если я тебе предложу вариант? М?
Ох, Всевышний… Знаю я его варианты… Именно от них и сбегала…
Зверь встает, идет ко мне, неторопливо, прекрасно зная, что я с места не тронусь. Прошли те времена, когда глупая Наира бегала от него пугливой ланью.
Теперь не то положение.
Он подходит близко, или это просто так ощущается? Его мощная фигура, в классическом строгом костюме, который почему-то смотрится на нем, словно воинские доспехи, тяжело и к месту, настолько довлеет в этом кабинете и надо мной, что , кажется, даже приблизься он на социально одобряемое расстояние, все одно будет душно.
А он никаких расстояний не соблюдает.
Может, просто не знает про них. Или не желает соблюдать.
Жесткие пальцы подхватывают меня за подбородок, задирая еще выше, так, чтоб не сумела отвести взгляда. Я и не отвожу, даже если б и хотела.
Он все еще имеет власть надо мной. И совсем недавно, при нашей первой встрече, очень хорошо доказал это. Но это не значит, что я не буду бороться.
— Сладкая… — его голос понижается, хрипит интимно и нежно даже… Возвращает меня в то время, когда… Когда я млела от этих волнующих нот, смущалась, краснела от жадных взглядов, полных возбужденного обещания горячей, безумной ночи… — Мы не с того начали… Поехали, пообедаем… Поговорим…
— Рабочие… вопросы… предпочитаю… обсуждать… на рабочем… месте… — с паузами выговариваю я, ощущая себя невероятно слабой. Надо вырвать подбородок из его горячих пальцев, надо отступить… То, что он делает, уже не социально одобряемо… Но не могу. Просто ноги не слушаются. И взгляд невозможно отвести. Он опять обещает, этот взгляд, буквально транслирует мне в мозг картинки того, как нам может быть хорошо… Краткое, безумно краткое мгновение… А затем… А затем все повторится. И он, мужчина, будет всегда прав, а я…
— А не рабочие? Наши с тобой вопросы? У нас же они есть? Я могу тебя выслушать… И причины того, что ты сделала, тоже… И мне есть, что тебе предложить…
А причины твоих поступков, Зверь? О них не хочешь подробнее?
Я хочу это ему выкрикнуть в лицо, но опять не могу. Краска стыда заливает лицо… А он продолжает, уже наклонившись так низко, что губы, сухие, жесткие, практически касаются моих, а борода царапает кожу лица:
— Мы пообедаем… Все обсудим… А потом, если захочешь, поедем в дом, который я купил специально для тебя… Там есть все, что ты любишь… И тебе не нужно будет работать… Ничего не нужно будет делать… А в саду — детская площадка для твоего сына. И бассейн. У тебя будет все. Столько, сколько ты захочешь, сладкая… Такая сладкая… Я не могу удержаться…
Его шепот одурманивает, сводит с ума, и я с трудом понимаю, что именно он мне предлагает… Дом? Какой дом? Зачем?
Хочу спросить, но не успеваю.
Жесткие губы преодолевают последние сантиметры, жадно захватывая мои в плен.
Успеваю только судорожно втянуть воздух, получается со стоном, ответом на который слышится тихое, возбужденное звериное рычание.
Его поцелуй совсем не похож на то жуткое поглощение, что было при первой нашей встрече.
В этот раз он нежен, так нежен, так сладок, так похож на те невероятно чувственные ласки, что дарил мне мой, как я тогда думала, любящий муж, что я не могу противиться. Цепляюсь за каменные предплечья, чтоб не упасть, бессильно раскрываю рот, позволяя жесткому языку напористо скользуть внутрь.
Зверю словно только и требовалось мое маленькое послабление, он рычит, обхватывает сильнее, так, что теперь я не упаду даже при всем желании, потому что меня на весу держат, и усиливает напор.
Его вкус словно лампочки в голове выключает: по одной, по мере того, как идешь по светлому коридору… Все темнее… Темнее… Темнее… Пока меня полностью не поглощает мрак.
Сладкий, сладкий мрак.
Я хотел сделать все по-другому.
В своих горячечных, больных фантазиях я видел эту лгунью на коленях перед собой, видел ее бессовестные глаза и лихорадочно скользящий по сочным губам язык. Моя жена, моя Наира, никогда меня не баловала этим видом ласки, да и предлагать такое ей, как я тогда думал, невинной и пугливой, нежной женщине, только недавно познавшей мужчину, казалось чем-то кощунственным.
Для такого вида грязных ласк есть специальные женщины. Те, рядом с которыми моя любимая даже дышать не должна.
И потому сейчас, мечтая, чтоб она подчинилась, я видел именно этот вариант унижения. Зная, что после этого никогда, ни за что не смогу посмотреть на нее уже, как на равную себе. Как на возможную мать своих детей.
Я планировал загнать ее в угол.
Благо, средств воздействия хватало.
Когда женщина — твоя подчиненная, всегда есть, чем ее прижать. Сроки, задачи, выплаты… И, главное, все по закону.
Я хотел, чтоб она крутилась, как белка в колесе, пытясь успеть выполнить все, чтоб постепенно понимала всю тщетность своих усилий. А я бы за этим наблюдал. С наслаждением. Почему-то я думал, что мне это все доставит невероятное удовольствие, как хорошая прелюдия перед ночью любви.
Ну а потом, когда она отчается, потому что выполнить те задачи, которыми я ее нагрузил, было физически невозможно, я бы надавил еще и финансовой стороной. Судя по бедным нарядам Наиры и по ее худобе, вопрос денег стоял в их семье остро.
Когда я думал об этом, брала невероятная злоба на ее выбор, на ее мужа, этого нищего студентика, который не может обеспечить свою семью. Зачем женился? Зачем брал на себя обязательства, если не можешь вытянуть? Как ему самому не стыдно, что жена его работает?
Разве я бы позволил моей жене работать? Да еще и так много? Она же не видит сына, совсем! А он маленький… Наверно, она не кормит его грудью, отлучила, перевела на искусственное… Отвратительное решение, осуждаемое у нас в стране. Не дать ребенку материнской ласки, материнского молока — все равно, что не дать ему будущего! Что из него вырастет?
Нет, мне не жалко было ребенка Наиры, в конце концов, у него есть отец, пусть он тревожится… Мне просто было невероятно яростно от одной мысли, что сытую, счастливую жизнь со мной Наира променяла… на это. Я не понимал, как так может быть, весь мой многолетний опыт общения с женщинами летел к шайтану, а жена оставалась все тем же непостижимым существом, как и в самом начале наших отношений, когда я не понимал, почему она ерепенится, почему не хочет сдаваться на милость мужа, почему не радуется новым тряпкам, побрякушкам и прочему… Почему ей интересна какая-то глупая детская игра в разбойников, мои детские воспоминания, и не интересно мое положение на сегодняшний день, мое состояние, то, что я могу ей дать!
Устав думать о причинах ее поведения, я просто погрузился в мрачное предвкушение своей будущей сладкой мести.
Адиль откровенно махнул на меня рукой, обозвав мелочным болваном, но мне было плевать на то, как это выглядит со стороны.
Я хотел получить компенсацию за год постоянной мучительной агонии без нее, насладиться выигрышем, а потом… Потом я собирался ее выкинуть. Так, как выкинула меня она, просто воспользовавшись моей доверчивостью и усыпив мою бдительность.
И потому, представляя, как она, в итоге, будет молить не увольнять ее, не лишать средств к существованию, я думал именно от таком способе возмездия. Для начала.
Она на коленях, тонкие пальчики подрагивают, когда расстегивает мне ремень на брюках, огромные темные глаза полны слез… Губы раскрываются в протесте, который она не имеет права высказать… Ох, сладко… От одной этой картины в ногах становилось ватно, а внизу живота все напрягалось невольно…
Потом, после полноценного унижения, которое я себе очень ярко представлял во всех ракурсах, я предполагал отвезти Наиру в недавно купленный дом. И там оставить себе, в качестве комнатной игрушки. На большее она не может рассчитывать… Как я был прав, когда, в самом начале, сомневался в ее честности! Ведь хотел же тогда так сделать, были такие мысли, были! Почему не сделал?
Но ничего не поздно. И для игры, долгой, интересной, все же нашелся свой срок.
А, когда наиграюсь, то… Правда, никаких конкретных сроков я не ставил себе, потому что предполагать — это одно, а вот реальность… Мне могло банально не хватит месяца с ней, двух… И больше. И потому наше с Наирой будущее виделось туманно, но волнующе.
И кто бы мог предположить, что эта мелкая мошенница, эта лгунья, выкрутится из поставленной мной ловушки!
Я не знаю, каким образом ей это удалось, но проект, на полноценное завершение которого, по самым скромным оценкам моих специалистов, должно было уйти не меньше месяца, был готов в течение указанного мною срока! И нет, мне не требовалось в этом визуально удостоверяться. Поставленная на все компьютеры программа-отслеживатель присылала мне скрины с рабочего стола Наиры каждый вечер. И я каждый вечер со все возрастающим изумлением наблюдал, как проект обретает законченный, а , главное, вполне логичный и презентабельный вид!
И здесь, конечно, можно было бы преположить, что Наира кого-то просит помочь, потому что не может женщина сама… вот так… Но я точно знал, что никто ей не помогает. А по таймингу рабочего времени видел, что она задерживается на рабочем месте до девяти, а то и до одиннадцати часов вечера!
Сумасшедшая, одержимая просто женщина!
А кто с ее ребенком сидит?
И что об этом думает ее муж? Или ему плевать?
Наира выглядела настолько одинокой и самостоятельной, что я поневоле задавался вопросом, а есть ли он вообще, этот Стефан Клаус?
И даже СБ дал задание выяснить все подробнее. СБ постаралась, и данные на ее мужа мне предоставила вполне убедительные. И по ним выходило, что Стефан Клаус в самом деле существует, а сейчас сдает сессию в Стокгольме. И будет ее сдавать еще месяц.
Какие они здесь, все же, ненормальные. Бросить свою молодую жену, своего ребенка и умотать в другой город… Учиться! Нет, это было выше моего понимания.
Я бы ни за что свою жену и ребенка не оставил.
Приходилось признать, что Наира меня обыграла сейчас. И надо придумывать дополнительные требования, чтоб суметь… поставить ее на колени.
Я как раз занимался планированием следующих шагов в этом направлении, когда она зашла ко мне в кабинет и принесла готовый проект.
Который я небрежно отослал Вагизу.
О-о-о… Ее глаза в этот момент были незабываемы! Столько ненависти, столько ярости! За что ты меня так ненавидишь, сладкая? Это мне надо тебя ненавидеть! Из нас двоих предатель — ты!
И надо же, насколько я, оказывается, сошел с ума от нее, даже ее ярость была вкусной. Ее взгляд, одновременно беспомощный и кровожадный, заводил, будил во мне все самое черное, что можно только вообразить…
Я сам не понял, как оказался возле нее, как шагнул ближе, сокращая расстояние между нами… Хотя не планировал.
Она сама должна была, сама! Не я!
Но что-то невозможное вело меня к ней, тянуло, и сил противиться этому не было никаких.
Наира стояла передо мной, смотрела в глаза, такая маленькая и отчаянная, что я… Я захотел ее утешить. Укрыть от всех диких зверей, от всех опасностей и тягот этой жизни.
И плевать мне в этот момент было на ее предательство, ее отказы и на то, что она ложится в постель с другим мужчиной. Мне просто, чисто атавистически хотелось ее защитить, как защищает мужчина свою женщину, свой дом, то единственное, что имеет значение в нашей вселенной.
Я держал ее за локти, захлебываясь и забыв о своей мести, такой глупой и ненужной в этот момент, предлагал ей… Да все предлагал. Все. Слова получались глупыми и неправильными. И, наверно, она их как-то не так понимала.
А я предлагал ей себя.
И, когда Наира подняла взгляд на меня, я привычно обреченно утонул в ее черных глазах, очах нежной пэри, о которых древние поэты слагали многострочные поэмы и краткие рубаи.
Наклонился, не умея остановиться, и жадно припал к нежным, невероятно сладким губам.
И мой поцелуй тоже был предложением. Себя.
На дне закладывает уши, я не могу дышать из-за отсутствия воздуха, погружаюсь все глубже и глубже… Только крепкие плечи Зверя — ориентир сейчас, единственное, за что можно уцепиться.
И я цепляюсь, непроизвольно прижимаясь сильнее и вызывая своим тихим откликом в мощной груди глухое возбужденное ворчание. Словно на нити балансирую, тонкой и острой, шаг в сторону — разобьюсь, шаг сильнее — порежусь…
То, что происходит сейчас, вообще не похоже на наши прежние поцелуи, сладкие касания во время первой брачной ночи, нежные ласки в медовый месяц…
Или я просто позабыла, и он всегда такой был? Неукротимый и бешеный?
Наверно, просто забыла.
Вот он мне и напомнил…
Когда Зверь отрывается от моих губ, я уже едва дышу. И не отталкиваю, потому что нет смысла, потому что сопротивление его только сильнее заводит. Помню. Это я очень хорошо помню.
Смотрю в затянутые пеленой вожделения глаза, умираю от жадного и болезненного их выражения. Ты болен, Зверь… И я тебе не помогу… Лишь хуже сделаешь, за собой утащишь. А я только-только выздоравливать начала.
— Поехали, сладкая, — хрипит он и делает шаг к двери. Со мной в руках.
Это тут же отрезвляет.
Отсутствие опоры под ногами, жар сильных ладоней вокруг талии, а, самое главное, ужас, от того, что сейчас он шагнет в коридор, и все, вообще все увидят мое падение. Мой позор!
Ужас холодит кожу, заставляя горячий пот, выступивший на спине от жара дикого Зверя рядом, превратиться в ледяной.
И я беспомощно упираю руки в его плечи.
— Нет! Нет же! Нет!
Он останавливается, смотрит так удивленно, словно мы уже с ним обо всем договорились, и тут я решила пойти на попятную, нарушить наши договоренности!
— Почему нет? Сколько у тебя зарплата? Я дам в десять раз больше…
После этого я перестаю упираться в его плечи и с размаха бью по лицу. Сходя с ума от собственной отчаянной смелости и, что уж говорить, дурости.
Зверь тоже не верит в происходящее. Похоже, его никогда не била по лицу женщина.
Его удивленное лицо, должно быть, провоцирует меня на ухудшение ситуации, потому что я без раздумий бью его по щеке другой рукой.
С отдачей!
С мгновенной болью в отбитой ладони!
Но с каким невероятным удовольствием!
И еще раз! И еще! И еще!
За все!
За свои потерянные мечты! За мою поруганную любовь! За то, что заставил бежать, словно безумную, в другую страну! За то, что чужие люди для меня стали ближе и роднее, чем он, отец моего ребенка! За то, что мой сын уже неделю засыпает без меня! За то, что он ведет себя так, словно я виновата в чем-то! Словно это я нарушила клятву первая, изменила! За его оскорбительное, унижающее мое достоинство, предложение.
За это — отдельно!
В этот момент плевать мне на все, что будет дальше.
Он меня может ударить в ответ, может выкинуть за порог кабинета и сразу — с волчьим билетом из компании, или может, наоборот, запереть кабинет на ключи и сделать со мной все то, что способен сделать сильный жестокий мужчина с беспомощной женщиной…
Все может.
Но я никогда не пожалею о том, что ударила его. Никогда.
Азат, наконец, приходит в себя, перехватывает мои руки одной своей, легко ловя их в полете, а затем спокойно ставит меня на пол, впрочем, не отпуская.
Я молча извиваюсь в его лапах, прикусив до крови губу и злобно сопя.
— Бешеная кошка, — неожиданно весело гудит сверху его голос, и я замираю в полете, сердито сдувая с глаз волосы, чтоб лучше видеть своего палача. — Ничего себе… Наше расставание испортило тебя. Раньше бы ты не посмела ударить своего мужчину.
— Ты не мой! — рычу я, сама не узнавая свой хриплый, словно простуженный голос.
— Твой, — веско роняет он, — не будешь больше драться?
— Если ты не будешь меня покупать!
— Ну… Не обещаю… Говорят, все на свете продается…
— Я — нет!
— Все, — он отпускает меня, неожиданно, я на ногах еле удерживаюсь, и отходит к столу. Опирается на него , присаживается, скрестив руки на груди, и смотрит на меня… На удивление, без ярости, которая должна была бы быть! Точно должна! Но нет ее. Так странно, что даже я, все еще находящаяся в состоянии боевой ярости, удивляюсь. — Просто у всех разная цена.
— Нет!
— Не фырчи, сладкая, — примирительно говорит он, и я замираю, видя на обычно серьезном лице ленивую, довольную усмешку. Словно Зверь рад, что вывел меня на эмоции, заставил проявить себя. — Давай заключим перемирие?
— Перемирие?
Сглатываю, пытаюсь выдохнуть, провожу пальцами по блузе, радуясь, что она такая плотная, и что на мне белье жесткое, специально для кормящих, и Зверь просто ничего не успел сорвать… За ним бы не задержалось…
Тело мое все еще горит, и теперь этот требовательный неудовлетворенный огонь ощущаю внизу живота. И пугаюсь, и злюсь одновременно.
Моя животная реакция на него — просто атавизм, дикость, совершенно не управляемая и жуткая.
И Зверь ни в коем случае не должен узнать об этом! А то совсем я пропаду… Ведь, не прими он во внимание мое копошение в своих лапах, продолжи свое черное дело…И ему не пришлось бы вообще тратиться. Я отдалась бы ему прямо тут, в рабочем кабинете. И сама бы не поняла, как это произошло.
— Ну да… Я тут подумал… — он поизучал меня своим насмешливым ленивым взглядом, помолчал, а затем продолжил, так же нарочито спокойно, — ты поразмышляй на досуге над моим предложением…
— Нет!
— Поразмышляй… Просто прикинь, где будет лучше твоему ребенку: в душной квартире с няней или на зеленой лужайке у своего дома с мамой? Где и с кем. А пока… Пока предлагаю забыть о том, что здесь случилось… До того момента, пока ты не придешь ко мне. Сама.
— Не будет этого!
— Будет, сладкая, будет.
— Ох, Лаура… Ну зачем ты?.. — я качаю головой, аккуратно придерживаю ручку коляски, неотрывно глядя на Адама, мирно сопящего в голубое, легкое покрывало. Он такой забавный, с этим остреньким носиком и губками, сложенными бантиком. И так похож на своего отца… Может, мне кажется, может, это просто мой материнский взгляд, далекий от беспристрастности, но мне кажется, что Адам — самый красивый, самый чудесный мальчик на свете! А какой умный! Аня говорила, что он уже пытается рисовать! И цвета выбирает вполне осмысленно. Лежит на животике, хлопает ладошкой по одному цвету, потом на белый лист… Смотрит, задумчиво, серьезно так… И опять тянется, уже к другой краске…
Может, мой мальчик — будущий художник? Мне кажется, у него очень нежная, тонкая душевная организация… И в центре раннего развития, куда он с Аней ходит уже две недели, его хвалят…
— Что значит, зачем? — повышает голос Лаура, но тут же затихает, виновато заглядывает в кроватку, боясь, что разбудила Адама, — какой глупый вопрос! — продолжает она на тон ниже, но не менее экспрессивно, — чтобы эти… звери знали, что на них найдется управа!
— Лаура… Я не просила тебя вмешиваться… — твердо отвечаю я, понимая, что могу обидеть подругу таким тоном, но по-другому никак. Лаура своей инициативой глупо подставила себя. И меня заодно.
— Да ты и в прошлый раз не просила! — парирует Лаура, — и что было бы, если б я не вмешалась?
— Лаура, я уже говорила, что бесконечно благодарна тебе, но…
— Никаких но! Никаких! Эти… братья Наракиевы должны понимать, что они не у себя в горах! И здесь у нас — правовое государство! И мы тебя в обиду не дадим!
— Да меня никто не обижает…
— Да? А то, что тебе теперь придется одной готовить корпоративный вечер, посвященный слиянию двух компаний, нормально?
— Это входит в мои обязанности…
— Но у тебя нет опыта в таких вещах! И вообще… Ты совсем недавно была стажером! И теперь такая зона отвественности! Если ты ошибешься, это…
Я только вздыхаю.
Я знаю, что будет, если я ошибусь.
И потому мне нельзя ошибиться.
Хотя одна мысль о новом задании от Зверя заставляет кожу покрываться липким потом ужаса.
Корпоративное мероприятие, намеченное на конец недели — это еще одна невыполнимая задача для Золушки. Глупой Золушки, не желающей поддаться злому дэву-начальнику.
Когда мне пришло письмо по корпоративной почте, я сначала даже не поверила своим глазам. Очень кратко, без каких-либо инструкций, мне было приказано заняться подготовкой к корпоративному мероприятию, посвященному слиянию “ЮМИ” и компании Азата. Указывались сроки, примерный бюджет, список учредителей, которые будут на мероприятии… И все. ВСЕ.
Какого формата должно быть мероприятие: классический вечер с коктейлями, программой и музыкальным сопровождением, что-то более креативное, фэнтазийное, или, возможно, какие-либо командообразующие мероприятия, не указывалось.
Наверно, отсылая это письмо, Зверь предполагал, что я явлюсь к нему за уточнениями и предоставлю еще одну возможность вдоволь поиздеваться над собой.
Но я сцепила зубы, выдохнула… Откинулась на стуле, представляя, что именно мне предстоит сделать до конца недели… И заплакала. Не сдержалась. Это было глупо и совершенно бессмысленно. Но слезы текли и текли, и я ничего не могла с ними поделать. Видимо, стресс от постоянного напряжения, ожидания подвоха, сказывался на психике, постепенно подтачивая ее.
И, как ни странно, истерика принесла облегчение. Я выплакалась, протерла лицо влажными салфетками… И принялась методично составлять пошаговый план действий.
Что у кого спросить и как с этим всем работать, чтоб не задействовать Зверя. Или, если и задействовать, то на последнем этапе, как с проектом корпоративного обучения. Пусть тоже отправит Вагизу и все. Или я сама Вагизу отправлю.
Удивительно, но, вступив на дорогу и сделав на ней первый крошечный шаг, по совету мудрых, я ощутила себя увереннее, и работа пошла легче.
Я даже умудрилась за этот день еще и основные свои обязанности выполнить, от которых никто не избавлял, в сожалению.
На следующий день получилось уйти домой вовремя и застать сына бодрствующим.
На радостях, я быстро переоделась и отправилась с ним в парк, дышать свежим вечерним воздухом.
По пути меня вызвонила Лаура, я и пригласила ее присоединиться к прогулке.
И вот теперь иду и лихорадочно пытаюсь сообразить, чем мне может грозить инициатива подруги. И такая злость берет на нее, совершенно незамутненную и прямолинейную!
Вот всегда она такой была, всегда в лицо говорила все, что думает о человеке!
А с Наракиевыми так нельзя! Это люди другой формации!
Удивительно, что она до сих пор занимает свое рабочее место, с такой-то дерзостью.
Хотя… Я тоже до сих пор занимаю… А уж мою дерзость никому не переплюнуть. Ударить Азата по щеке, надо же… До сих пор удивляюсь, что жива осталась, настолько диким был его взгляд…
Ощущаю опять мороз по коже при одном воспоминании о произошедшем… Это же я чудом оттуда целая и невредимая ушла! Чудом!
Занятая своими переживаниями, немного упускаю нить нашей с Лаурой беседы, не слышу, о чем она так долго и пространно рассуждает, и прихожу в себя, только на последней фразе подруги:
— А еще они меня боятся, я точно тебе говорю!
— С чего ты взяла? — удивляюсь я, не скрывая скепсиса. Наракиевы… И чего-то боятся? Кого-то? Лауру? Смешно…
— Они пытались меня задобрить, представляешь?
— Это как?
— Цветы мне прислали! — Лаура фыркает возмущенно, — какая пошлость! Какое унижение меня, как равноправной единицы общества! Да они вообще в своем средневековье застряли…
— Стоп, Лаура, — торможу я коляску и разворачиваюсь всем корпусом к ней, — кто прислал букет? Азат?
— Нет, конечно, — кривится Лаура, — его брат… Этот… Продажный политик! Этот…
— Но зачем цветы? И просто цветы?
— Как зачем? Чтоб подкупить! И не просто… Там была карточка… Приглашение в оперу…
— О-о-о…
— Вот и я о том же! О-о-о! Думает, что я за “Женитьбу Фигаро” продам подругу!
— Не пойдешь?
— Еще чего! Конечно, пойду!
Я просматриваю предложения от заведений, отбрасывая их одно за другим. Голова болит уже несколько часов, глаза красные и воспаленные.
Адам ночью совсем не давал мне спать, температурил, плакал, мучился и меня мучил.
Я без конца носила его на руках, пыталась дать грудь, но сын выплевывал и еще больше заходился в крике.
Красные, воспаленные десны указывали на то, что у него режутся зубки и ничего страшного не происходит.
Знать причину беспокойства ребенка, конечно, отрадно, но облегчения от этого не было.
Я промучилась до утра, планируя уже вызывать скорую, но затем пришла Аня, посмотрела на Адама, покивала, вышла в аптеку, вернулась и намазала десны сыну специальной мазью.
А потом еще и лекарство дала, какое-то русское, я не поняла названия…
И, о чудо! Мой малыш затих, заснул, обессиленный совершенно, на руках у няни…
А я со слезами благодарности на глазах отправилась собираться на работу, предвкушая чудесный, полный событий, день.
И, надо сказать, день не подвел.
С утра меня обрадовали утверждением моего проекта от Вагиза и от Азата, что означало необходимость включаться в процесс внедрения, а потом еще и Боб вызвал к себе и долго проверял присланный мной отчет по закрытию вакансий. Почему ему не проверялось в одиночестве, я так и не смогла понять, вопросов было немного, по итогу, мое присутствие не являлось острой необходимостью…
Потом позвонили из филиала и затребвали должностные инструкции менеджеров, срочно отправляемых в командировку в Корею… И прозрачно намекнули на возможные проблемы. связанные с этим, если вдргу в должностных инструкциях не будет отдельного пункта про процент командировок…
Пункт был, хоть и не я эти инструкции составляла, но понервничать пришлось…
Все эти движения порядком вымотали, а, учитывая бессонную ночь, единственное, чего мне хотелось во второй половине дня, лечь в уголке и поспать хотя бы пару часиков.
Но, конечно, это все были пустые мечты.
Я даже кофе не могла много пить, потому что кормила Адама!
В итоге, до проекта по корпоративу я добралась только за пару часов до окончания рабочего дня.
Хорошо, что заранее разослала запросы во всем, мало мальски приличным местам нашего города. И вот теперь разбирала присланные презентации.
Одну за одной.
И все было не тем, что требовалось.
Учитывая, что программа корпоратива была подготовлена мною только наполовину, без музыкального сопровождения, ведущего, который тоже был необходим, но найти его — тот еще квест, то, естественно, я и сама понятия не имела, что именно ищу.
Концертный зал? Что-то, наоборот, камерное? Может, яхту? Или загородный клуб? Ох…
Предстояло учесть миллион нюансов и кроме программы: питание, доставка, хостес, подарки… А если затянется, ночлег? Если за городом, однозначно… А если в городе… И затянется…
Учитывая, что я сама никогда, кроме того злополучного вечера, когда меня и увидел мой будущий муж, не бывала ни в каких увеселительных заведениях, задача выглядела невыполнимой.
И сейчас, по прошествии двух часов, выглядит так же!
Рабочее время уже закончено, но я еще не разобрала и половины презентаций! А завтра мне необходимо структурировать данные и отправить на выбор не Азату, нет! Вагизу! Несколько вариантов… И обосновать свои предложения. Ох…
Я уже позвонила Ане, она уверила, что с Адамом все отлично, зубки беспокоят, но мазь отлично справляется, и я запросто могу еще задержаться на работе…
И я задерживаюсь.
И выбираю, выбираю, выбираю…
Загородный комплекс…
Лошади, развлечения на свежем воздухе, непринужденная обстановка… Идеально для европейцев, а как для азиатов и представителей арабских стран? Не сочтут ли такой выбор унизительно простым?
Прогулочный корабль…
Морские виды, стиль и изысканность, салют, возможно… Но вдруг у кого-то из гостей морская болезнь? А вдруг, упаси Всевышний, у кого-то из руководства?
Пафосный зал одного из вип-отелей города…
Помпезность, дорого, шикарно… Восточные гости оценят, а привычные к демократическим нравам сослуживцы?
И далее, далее, далее…
Постепенно меня охватывает ужас и безысходность.
Что бы я ни выбрала, все будет не так! Я в любом случае буду виновата!
В любом случае!
Отрываюсь от компьютера, смотрю на время… Девять… Боже… Адам уже спит.
На глаза наворачиваются слезы. Моему малышу сегодня так плохо было, так больно, а я… Что я за мать такая, которой вечно нет рядом?
Может, прав Азат?
Может, мне нужно было смирить свою гордость, закрыть глаза на все, что он делал… В конце концов, как говорила моя свекровь, мужчины не всегда могут думать головой… Надо простить им их слабости, как они прощают нам наши…
Закрываю глаза, представив на мгновение, что было бы, если б я не сбежала…
Адам рос бы в неге и благополучии… И я всегда была бы рядом. Конечно, если бы все еще была интересна Азату.
А если нет, то меня бы отправили с глаз долой подальше, а сына… Сын должен быть рядом с отцом. Пример отца — самый важный для мальчика…
Конечно, пока он совсем маленький, то мама должна быть рядом, но уже в семь лет его можно отдавать в пансионат, где воспитываются будущие мужчины, воины… И мама тогда не нужна… И жена неугодная — тоже…
Это не мои фантазии. Это слова друга моего мужа, Рахмета Саюмова.
От воспоминаний продирает дрожью, я открываю глаза, бессмысленно смотрю на экран…
Нет, я правильно поступаю. Мой малыш — только мой. Никто его у меня не отберет. Ни через год, ни через семь лет.
И хватит, пожалуй. Завтра пораньше приеду и решу на свежую голову все.
Выхожу из здания офиса, торопливо иду на автобусную остановку.
И испуганно замираю, когда дорогу мне перекрывает низкий хищный автомобиль представительского класса.
Останавливаюсь, нелепо прижимая к груди рюкзачок, уже понимая, что эта страшная темная машина явно по мою душу.
И я знаю, кто в ней.
Похоже, Зверю надоели танцы вокруг… И он решил просто, по своему обыкновению, решить вопрос силой.
Все эти мысли пролетают в голове в одно страшно долгое мгновение, я успеваю испугаться до полуобморока и тут же прийти в себя.
И потому, когда распахивается задняя дверь, и на асфальт вышагивает Азат, я уже спокойна. Почти. Пальцы, намертво вцепившиеся в ремень рюкзака выдают напряжение, но лицо ничего не выражает, кроме недоумения. Надеюсь, очень на это надеюсь!
— Добрый вечер, — вежливо здороваюсь первой, как и положено подчиненной.
— Добрый… — Азат рассматривает меня, медленно скользит взглядом от удобных ботинок на сплошном ходу, выше — по строгим брюкам классического кроя, задерживается на груди, обтянутой блузой, да так надолго, что пальцы невольно тянутся к вороту, чтоб проверить, все ли пуговки застегнуты…
Азат замечает это невольное движение, усмехается довольно и хищно, наконец, поднимает взгляд к моему лицу.
— Садись, сладкая, довезу до дома.
Ох, нет! Только не это! Не это!
Очень хочется отшагнуть, да что там! Побежать хочется!
Но я сдерживаю себя, стою спокойно. В конце концов, мы в центре города, вокруг люди…
— Спасибо, я на автобусе, — отвечаю ему с достоинством, киваю и все же отшагиваю назад, под предлогом того, что требуется обойти препятствие.
Но Азат неожиданно делает мягкое, плавное такое движение в ту же сторону, что и я, оказывается прямо на моем пути, прихватывает за локоть и неумолимо тянет в машину!
Я не успеваю даже крикнуть, только рот раскрываю, глупо, словно чайка, летящая над морем.
Азат умудряется все сделать невероятно быстро!
Мгновение — и я в машине! В ужасе и оцепенении смотрю в окно, за которым спокойно и мирно идут прохожие. За которым жизнь! Моя жизнь! Та самая, которой меня сейчас лишают!
Опомнившись, остервенело дергаю ручку двери, но ничего не выходит!
— Выпустите! — кричу водителю, безмолным истуканом сидящему за рулем. — Немедленно! Я в полицию…
Затылок у водителя совершенно каменный, словно не человек сидит, а манекен, кукла бессмысленная!
Я дергаюсь вперед, чтоб толкнуть его, ударить, возможно…
А в следующее мгновение соседняя дверь открывается и на заднем сиденье становится невероятно тесно и тяжело дышать.
Азат занимает все свободное место, вынуждая меня прижаться к двери.
И тут же сменить объект нападения.
— Выпусти! Что ты себе позволяешь? Немедленно! — я уже не боюсь, первый шок прошел, и теперь я полна ярости.
Пусть что угодно делает, я не сдамся просто так! Не сдамся! Мне домой… Меня Адам ждет! Мысль о сыне возводит мой гнев до какого-то безумного, звериного яростного уровня.
Если Зверь меня не выпустит, если хоть попробует… Попробует увезти… Я ему глаза выцарапаю! Я уже давно не бессловесная Наира, которая только шептать могла!
Он меня услышит, клянусь всем, что у меня есть! И он пожалеет!
— Не кричи, сладкая, — Азат спокойно реагирует на мои эмоции, смотрит тяжело, но вполне разумно, — я не собираюсь тебя… принуждать.
— Тогда выпусти!
— Нет.
— Что? И это не принуждение?
— Чуть-чуть… — он делает паузу, усмехаясь , сладко и порочно, словно дэв из пошлой гаремной сказки, — я же помню, что тебе… нравится.
— Нет! Не нравится! Выпусти! Меня сын ждет дома!
— Я отвезу тебя к сыну. Потом.
Это “потом” жуткой оторопью бьет по сердцу. Потом… То есть, после всего? Да? После того, как…
Я не выдерживаю, бросаюсь на него, умирая от ненависти. И абсолютно все равно мне в этот момент, что мы не одни в машине!
Азат тут же легко перехватывает мои руки, чуть наваливается, прижимая их к сиденью по обе стороны от бедер. Смотрит тяжело, оказываясь близко, недопустимо! Дышит в губы, и его дыхание обжигает.
Невольно сглатываю, силой воли успокаивая неистово бьющееся сердце, и тихо, с ненавистью цежу сквозь зубы:
— Только попробуй… Я тебе язык откушу, клянусь.
— Ты… — он не делает попытки прикоснуться губами, просто держит, обездвиживает… И тихо говорит, обжигая меня дыханием, — ты… Стала другой. Совсем. Где моя сладкая Наира?
— Умерла, — отвечаю я, — ты ее убил.
— Чем же? — Азат сводит брови, и взгляд его теперь жжет гораздо сильнее, чем жар губ у моего лица, — чем? Ты же сбежала, обманывала… Чем я тебе был плох?
— Это… Бессмысленный разговор, — я невольно отклоняюсь на спинку сиденья, стремясь хоть чуть-чуть увеличить расстояние между нашими лицами.
— Да… Бессмысленный, — соглашается Азат и неожиданно отпускает меня.
Это и в самом деле — полная неожиданность, потому что я подспудно ждала его приставаний. Ждала, что будет опять целовать, сжимать в свох объятиях, прекрасно зная, насколько я беспомощна перед ним, насколько слаба. Насколько слабо мое тело перед его жадной властью.
Раньше мне удавалось его остановить, не иначе, как чудом. Но сейчас, в замкнутом пространстве, наедине, потому что чурбана-водителя я не собираюсь считать за человека, что ему может помешать? Что может образумить его?
Но, похоже, Азат держит себя в руках куда лучше меня, потому что он спокойно разваливается на сиденье, командует водителю трогать.
— Куда ты меня везешь? — опять спрашиваю я, отдышавшись немного и ососзнав, что сейчас меня насиловать никто не собирается. И это уже благо! — Ты же понимаешь, что будут проблемы? И Лаура…
— Насчет Лауры я бы не беспокоился, — усмехается Азат, и я леденею от ужаса.
— Что ты с ней?.. Ты что?..
Выговорить хотя бы одно предположение, из тех, что страшной тучей роятся в моей голове, не могу, а потому проявляю жуткое косноязычие.
Азат неожиданно весело улыбается, успокаивающе кладет свою горячую ладонь мне на руку:
— Не волнуйся, сладкая, твоя чересчур языкастая подружка сейчас просто сильно занята. И в ближайшее время тоже будет занята… Применением языка по прямому назначению.
— Что все это значит?
Я в самом деле не понимаю, о чем он, каким образом он угрожает Лауре, а нет сомнений, что угрожает!
Но Азат больше не желает про это говорить, жестом показывает, насколько вопрос несущественный и не стоит нашего внимания, а затем кивает на дорогу:
— Смотри по сторонам, сладкая. Тебе понравится.
Выдыхаю, понимая, что сейчас ничего не могу сделать, и… Послушно смотрю по сторонам, заранее уверенная, что мне НЕ понравится.
Азат
Мне очень тяжело сдерживаться. Настолько тяжело, что специально стараюсь смотреть куда угодно, только не на сидящую в такой манящей близости Наиру.
Все во мне бунтует, силой усмиряю дико бьющееся сердце и сжимаю руки в кулаки. Незаметно. Чтоб не напугать ее раньше времени.
И без того напугал…
Но здесь ничего не попишешь, когда внезапно женщина, которую ты искал целый год, по которой, чего уж скрывать, дико тосковал, не мог ни на кого смотреть даже, оказывается в доступности, практически на расстоянии вытянутой руки… Очень тяжело сдержаться.
И очень тяжело думать о том, что у нее теперь есть тот, кто с ней не сдерживатеся… Как ты когда-то. Совсем недавно!
В голове просто не укладываются мысли о том, что она чужая. Не моя. Это кажется диким. Неправильным.
Я много думал о ситуации, много смотрел на ничего не подозревающую Наиру по камерам видеонаблюдения… И пытался понять себя.
Сначала, из-за жуткой злобы на нее в первую очередь, я строил планы наказания. Такого наказания, чтоб сама приползла. Чтоб сама все сделала… О-о-о, сколько я фантазировал на эту тему! Больше, чем в подростковом возрасте, когда кровь кипит и приливает не к голове по сто раз на день.
Я ужесточал требования к Наире, даже не думая, как именно это выглядит со стороны… Да плевать мне было, как это выглядит! Мне нужна была месть! Мне нужна была она в моей постели! На какое-то время.
И я искренне считал, что Наира сдастся, причем, быстро. Огромное количество выматывающей работы, той самой, которую она могла бы и не делать… А просто согласиться на мое предложение. Щедрое! Очень щедрое предложение, учитывая ее предательство.
В бреду злобы я искренне считал, что она должна быть благодарна мне за такое! Что она уже все поняла, поняла, какую ошибку допустила, сбежав от меня!
Я же выяснил, на какие средства она живет, и одно это вызвало смех. Живя со мной, она бы тратила столько в день! В час!
Наверняка уже подумала, наверняка приняла правильное решение…
Наивный глупец!
Эта упрямая женщина даже не думала делать шагов мне навстречу!
Наоборот, с упорством ослицы шла в другую сторону, послушно выполняя все, что от нее требовалось! И выполняя хорошо!
Вагиз признавался, что ее проект очень даже жизнеспособен, что она учла многие вещи, касающиеся не только особенностей работы в нашей сфере, но и даже особенности разницы менталитетов! И умудрилась за такой короткий срок создать довольно гармоничную схему обучающего процесса в компании и слияния филиалов! Вагиз отметил, что, если б ему со стороны кто-то такой проект предоставил, он бы, во-первых, решил, что автор - мужчина, слишком уж все лаконично и грамотно, а, во-вторых, обязательно бы предложил автору оффер.
Я никак не прокомментировал его восторги, они в тот момент вызвали только раздражение. Хитрая русалка умудрилась изящно выскользнуть из расставленной ловушки… Ничего, прижмем качественней.
Я планировал давить по всем фронтам, но… Но все летело к шайтану за пазуху, стоило ей оказаться рядом со мной… Наира до сих пор имела на меня невероятное влияние, мне хотелось ее, просто хотелось, как мужчине хочется свою женщину. До дрожи, до судорожно сжатых кулаков, до неконтролируемых действий.
Я просто не мог оставаться холодным и равнодушным рядом с ней! Никогда не мог!
И все мои сети, все ловушки становились смешными и пошлыми. Я сам ломал свою игру, то холодно отчитывая ее, а в следующее мгновение жарко предлагая ей всего себя. Дом, свое внимание, свои деньги. Все, что захочет. Все.
А она… Отвергала. Презрительно кривила губки, смотрела прямо в глаза, неуступчиво отходила в сторону…
И я сходил с ума от этой, совершенно новой, незнакомой мне Наиры! И сейчас мне кажется, что схожу с ума сильнее, чем в тот первый раз, когда увидел ее…
Тогда это было словно краткий солнечный луч: ослепительно и будоражаще. А сейчас… Сейчас это асфальтовый каток. Он наезжает на меня и не остановить… Скоро втопчет в асфальт, раскатает… И я сдамся, предложу этой изменщице… То, чего она, наверняка, добивается. Узаконивания отношений здесь, в защищенной всеми правами женщин Европе. И честно: иногда я об этом думаю! И думаю, что , возможно, это вариант… А потом ловлю себя на этой слабости и бешусь!
Потому что нельзя прощать такое, нельзя прощать предательство женщине, какой бы сладкой она ни была! Это - потеря себя, как мужчины!
Но как хочется… Иногда…
Корпоративное мероприятие, предложенное Вагизом, пришлось очень кстати.
Я остыл немного, посмотрел на ситуацию со стороны, подивился своей слабости… И принялся опять придерживаться своего плана.
Наира, может быть, и идеальный организатор, в чем я сильно сомневаюсь, но в таких вещах всегда найдется, к чему придраться… И за что лишить организатора премиальных, дотаций и прочего, чего можно лишить сотрудника здесь, в просвещенной Европе.
А потом, дело уже пойдет проще. Много обязанностей, мало денег… Устранить ее мужа, который вообще не муж, а не пойми что. И все. Она никуда от меня не денется. Моя будет. Ровно настолько, чтоб я мог в полной мере утолить свой дикий голод по ней, насытиться.
И оставить ее, уже без ощущения, что кусок из сердца вырван.
Нет, я не собирался ее обижать, не хотел унижать… Просто хотел забрать себе, без обязательств, на то время, которое мне необходимо.
Я в своем праве, в конце концов, что тут странного?
Но вот сейчас… Сейчас она так близко… И я опять схожу с ума от нежности.
Ее профиль, красивый, гордый, пухлые губки. Она закусывает нижнюю, сжимает ее белыми ровными зубками.
Волосы в аккуратной прическе… Локон выбивается, и хочется его потрогать… А еще лучше - зарыться пальцами в волосы, растрепать… И придержать за подбородок, чтоб не вырвалась, заглянуть в черные, чарующие глаза, не глаза, очи с поволокой, как у самых роскошных гаремных красавиц…
А потом… Потом прикоснуться к этим сладким губам и отключить, наконец, голову… Окунуться в мое чистое, незамутненное счастье годовой давности, когда у меня было все, чего хотел: женщина, на которую невозможно насмотреться, любовь, которую нельзя объять…
— Нет… Азат… Нет…
Одурманенный, я не сразу понимаю, что мои фантазии — это вообще не фантазии! Я и в самом деле держу Наиру за подбородок и наклоняюсь за поцелуем…
А она… Она жалко и судорожно цепляется за мое железное запястье, упирает ладонь в мою грудь и шепчет, мучительно кривя губы:
— Нет, нет, нет…
Моргаю удивленно, осознавая наше положение, а затем с раздраженным рычанием отпускаю и отсаживаюсь как можно дальше!
Шайтан, а не женщина! Надо же, как меня с ума свела! Совершенно не помню, когда сел ближе, когда руки протянул… Помрачение какое-то!
Как ее наказывать, если хочется только простить?
Я все еще прихожу в себя от случившегося в машине только что… Верней, почти случившегося…
Отшатнувшись к двери, упорно смотрю слепыми глазами в окно, пытясь угомонить дыхание и привести себя в порядок. Хотя бы мысленно.
Получается плохо, в голове до сих пор бьет набатом кровь, бурлит по венам, и мне кажется, я ее ток слышу. И Азат тоже слышит. И тоже все у него бурлит.
Мы рядом — словно два ядерных снаряда с активными боеголовками… Кого-то рванет первым… И весь мир разлетится.
Зачем он меня везет куда-то? И куда? В такое место, где нам можно будет взрываться… без ограничений?
Я должна пугаться этой мысли, должна… Но нахождение в замкнутом пространстве с ним, моим первым и единственным мужчиной, действует разрушающе…
Еще недавно готовая дорого продавать свою честь, бороться за себя в прямом смысле этого слова, сейчас, спустя совсем немного времени и одну очень неоднозначную ситуацию, я понимаю, насколько слаба. Перед ним…
Но, Всевышний, как тут быть сильной?
Он так смотрит… Он… Он безумный просто! И взгляд его черный жжет! Все внутри выжигает!
Зачем он так… Смотрит? Словно я — очень важна, словно я — единственная ценность… Зачем он смотрит так, словно не было этого года, не было его предательства… Не прямого, но предательства. Очевидного для меня и, как я теперь понимаю, неочевидного для него…
Зачем возвращает меня в мое счастливое прошлое, когда все казалось таким сладким, таким правильным?
Ведь я готова была смириться, я любила его! И готова была на все его условия! На все!
Еще недавно мечтающая об учебе, своей практике и свободной жизни в Европе, я переменила свои мечты, в угоду ему! Потому что он хотел! И потому что я хотела быть с ним!
Счастливая и глупая, я и не думала , что меня ждет. Что подстерегает…
Я закрываю глаза, не желая видеть мелькающие здания города, и начинаю вспоминать тот ужасный день, когда все переменилось.
Мне нужно воскресить его в памяти по кусочкам, просто для того, чтоб опять обрести былую силу. Для того, чтоб вспомнить, кто я на самом деле.
И не потеряться больше под его чарующим, диким взглядом. Он не мой муж, не тот, кого я любила. Он — Зверь, непредсказуемый и опасный.
В голове мелькают смутные образы, потому что весь этот год я старательно избегала воспоминаний. А теперь, наоборот, вызываю их. Погружаюсь…
В тот день я ждала любимого с работы.
Азат всегда приезжал поздно, а в последнее время еще и задерживался, что-то там у них происходило, в компании. Я не знала, что именно, ведь это “не женское дело, не забивай себе голову, сладкая”...
Я кривилась про себя, но терпела, надеясь потом, в будущем, заставить сурового любимого мужа относиться ко мне посерьезней. Хотя, зная, как живут мои замужние ровесницы, моя родня, я понимала, что Азат ко мне относится очень серьезно. Максимально серьезно.
Просто не принято это у нас, не занимаются женщины мужскими делами, не интересуются этим. И Азат, мягко отвечая мне, еще очень даже снисходителен…
Но перебороть себя не могла, мне, привыкшей к активной жизни, очень не нравилась такое легкое растительное существование: в женской половине, в подушках и сладостях, бесконечных разговорах о неважном, постоянных уходовых процедурах, потому что для мужа я должна быть идеальной, вкусно пахнущей и сияющей…
Моя свекровь, довольная тем, что я перестала дичиться и смотреть на нее зверьком неприрученным, приехала к нам в городское имение и все время проводила со мной, вовсю делясь своей житейской мудростью, а служанки, которых в доме, как выяснилось, было великое количество, активным щебетом заполняли пространство.
Я ощущала себя невероятно странно: с одной стороны, такая жизнь мне даже нравилась, очень легко привыкнуть к постоянному ничегонеделанию, не думать о завтрашнем дне, спокойной расслабленной улыбкой встречать мужа… Мои волосы после специальных масок и полосканий, стали еще гуще и длиннее, моя кожа светилась, а тело, в дорогой одежде и украшениях, которыми щедро осыпал меня Азат, выглядело невероятно привлекательно.
Я так думала, что из-за этого, хотя Азат, голодно терзавший меня каждую ночь до самого рассвета, уверял, что и без всяких тряпок я невероятно сладкая. Я смущалась, слыша всякие горячие и невозможно непристойные вещи, которые он шептал хриплым, тяжелым голосом, отворачивалась, краснела… А он наслаждался моим смущением, тянул на себя, заставлял садиться на себя, придерживал и гладил, гладил, гладил, словно натрогаться не мог.
И смотрел, словно не мог насмотреться.
Утром я стеснительно прятала следы нашей бурной ночи за высоким воротом, и не могла сдержать счастливой улыбки.
Я жила в сладкой сахарной пастиле. Как такое может не нравиться?
Только иногда, словно выныривая в реальность, ощущала я уколы недовольства.
Когда мой муж, нежно целуя, отговаривался важными делами и тем, что это не для женских ушек…
Когда я замечала, что за мной ходят его люди, и даже в торговом центре со свекровью. И в бельевом отделе!
Это казалось стыдным, странным…
Кому я могу помешать? Кто может хотеть мне навредить?
Обычная женщина, ничего не знающая о делах мужа…
Мои родственники, если и пытались со мной связаться, то я была не в курсе этого. И не хотела быть в курсе, если честно.
Люди, которые продали меня, перестали быть родными. К сожалению. Даже папа и мама. Удивительно, но с Азатом мы были в этой позиции единодушны. Когда он во всех подробностях узнал историю моего обмана, узнал, что меня просто прислали на родину, ни слова не сказав о том, что тут ждет…
Помню, он сцепил зубы, сжал кулаки, отвернулся, прорычав тихо, но яростно:
— Измельчал род Перозовых… Старый Али бы такого не допустил.
Я ничего не ответила. Я не знала своего деда, старого Али Перозова, который был лучшим другом деда Азата… Но почему-то думала, что муж прав. Родня поступила со мной подло. И эту подлость ничем не оправдаешь. И их дальнейшее поведение, когда я узнала страшную истину и билась в кровь об их каменную уверенность, что они правы, что они лучше знают, как для меня будет правильнее… Не оправдаешь и не забудешь такое.
Да, мне выпал счастливый билет в итоге, потому что мой муж любил меня, носил на руках… Несмотря на очень неоднозначное начало, наше странное знакомство и его жуткое поведение потом, после помолвки, Азат все же обладал каким-то внутренним достоинством, честью, если хотите.
И я была уверена, что подобная история никогда не случится с нашей дочерью, например…
Глупая уверенность, которая не выдержала натиска реальности…
К тому жуткому дню, с которого и началась моя новая жизнь, я уже практически сутки знала, что в положении. Очень хотела сообщить Азату, очень хотела видеть его глаза при этом…
Но накануне он вернулся напряженный и недовольный, перекинулся парой слов по телефону. захлдя в дом, поцеловал мать, отказался от ужина, поймал меня за руку и потащил в спальню.
Я пыталась остановить его, задержать, но муж был неумолим.
— Азат… Азат, подожди… — волновалась я, тихонько упираясь, — я хочу сказать, Азат…
— Потом скажешь, сладкая, — раздраженно прорычал он, толкнул дверь в нашу спальню и уронил меня на кровать. Я только ахнуть успела.
Муж помедлил секунду, рассматривая меня, беспомощно барахтавшуюся в подушках, затем рывком стащил пиджак, через голову содрал рубашку… И скользнул ко мне, обружившись всей своей мощью, прижал к кровати, мгновенно находя губы, зацеловывая до отключения голоса и мозга.
Я еще какое-то время пыталась остановить, упирала ладони в его голую горячую грудь, но Азат словно не замечал моих намерений, занятый жадным поглощением. По-другому нашу близость в ту ночь и не назвать было.
Он целовал, облизывал, ласкал так горячо и откровенно, что я краснела невольно от стыдливости и пламенела от чувственности. И уже совсем скоро, под его напором, совершенно потерялась, забыла, что хотела сказать.
А в редкие мгновения просветления, когда вспоминала, решала отложить откровения до более удобного случая.
Я потом часто вспоминала ту нашу последнюю ночь, находя все больше и больше связок с произошедшим после…
Азат был настолько ненасытен, жаден, безумен со мной, что утром, когда он встал и принялся собираться на работу, я не смогла даже глаз раскрыть.
Тело, в сладкой истоме после горячей ночи, ломило и не хотелось шевелиться. Только спать, плыть в волшебной усталой неге…
Сборы мужа не запомнились, только ощущение грубовато царапнувшей меня щетины по порядком измученной коже губ и щек, обжигающее дыхание, тихий шепот:
— Люблю тебя, сладкая…
Я сквозь сон что-то пробормотала и опять провалилась в дрему.
Весь день ходила полусонная, на очередные нравоучения свекрови реагировала вялой улыбкой и кивком… И все думала, что сегодня обязательно надо сказать, обязательно… В конце концов, может, мне нельзя так много… Этого? Может, к врачу?
Срок был совсем маленький, на тесте, который я, сбежав в торговом центре от свекрови на пять минут, купила в аптеке, указывалось всего четыре недели…
Я понимала, если запишусь к врачу, первой об этом узнает свекровь, а потом Азат. А я хотела присутствовать при известии. В конце концов, это мое право!
Вечером Азата долго не было. Не выдержав, я набрала ему.
Голос мужа был напряженным, недовольным, но со мной он говорил ласково. Обещал скоро вернуться и в этот раз поужинать со мной. Сначала.
Он так властно и однозначно добавил это слово, что я вся загорелась румянцем, вздохнула прерывисто, Азат услышал это вздох и довольно рассмеялся. Ему нравилось меня смущать, нравилось делать что-то такое со мной, неприличное, о чем никогда никому не расскажешь, а потом намекать на это… От такой недосказанности, понятной лишь нам двоим, у меня постоянно терялся словарный запас, а муж выглядел невероятно довольным.
— Ко мне Рахмет зашел, сладкая, перезвоню, — сказал Азат.
На заднем фоне отчетливо прозвучал “салам” Саюмова, потом какое-то шуршание, и я поняла, что муж не отключил связь…
Что меня остановило от нажатия на красную кнопку? До сих пор не понимаю, не могу осознать. Судьба вела, наверно.
Я просто держала трубку у уха и слушала разговор мужчин.
Пару предложений о делах, которые я не особенно поняла, что-то о новом офисе, потом неразборчиво… Я уже хотела положить трубку, но затем услышала свою фамилию.
— Перозовы… — выдохнул Рахмет с горечью, как мне показалось.
— Ничего. Воспитать можно, — ответил Азат, а я замерла, не понимая, о чем он. Кого воспитать? Меня? Меня?
— На крайний случай, если женщина дурит, можно дождаться, пока родит, а потом…
— Что именно?
Я поразилась, насколько холодным был голос мужа в тот момент, как сильно он отличался от низкого, хриплого воркования, которое слышалось совсем недавно в трубке.
Он… Обо мне так холодно? Трубка тряслась в моих руках, на глаза наворачивались слезы. Я упрямо сжимала губы и лихорадочно вслушивалась в разговор, не предназначенный для моих ушей.
— Потом ее услать в дальнее имение, а сына — в пансионат. Пусть воспитывается правильно. Мужчиной. Воином. Такая легкомысленная женщина, по клубам шастающая, не достойна воспитывать сына.
У меня все в груди оборвалось.
Они обо мне.
Конечно, обо мне! Мы познакомились с Азатом в клубе, и он потом долго не мог поверить, что я там оказалась случайно!
Но мне казалось, что я смогла его убедить, в итоге… А оказывается… Оказывается, он все это время обманывал? Но зачем? Зачем?
— Как-то… Жестоко вот так отсылать, — задумчиво говорит Азат.
— К тому времени уже надоест… И не жалко будет.
— Думаешь? — сомневается мой муж.
— Знаю, — коротко отвечает Саюмов, — такие женщины сладки, как пахлава, но приедаются быстро… А вторую надо брать чистую, следить уже серьезнее…
— Да, пожалуй, ты прав… — задумчиво отвечает Азат… — чтоб история не повторилась…
Больше я не могу слушать, телефон падает из рук, благо, на пушистый ковер, не разбивается, а просто выключается.
И я рядом с ним.
Выключаюсь.
— Интересно, сладкая? — голос Азата пробивается в мои мучительные воспоминания, заставляет вздрогнуть.
Я непонимающе хлопаю ресницами, смотрю в окно, осознавая, что , оказывается, задмуалась так глубоко, что пропустила часть пути, и теперь не узнаю мест, по которым мы едем.
Похоже, это еще город, но милые коттеджи по обеим сторонам дороги, оформленные в едином стиле, указывают, что мы в каком-то отдельном комплексе, из тех, что отстроены недавно, и дома в них стоят запредельные суммы.
Я никак не комментирую вопрос Азата, напряженно осматриваюсь, гадая, каким способом мне выбираться отсюда. Такси, скорее всего, будет очень дорого… Не могу себе позволить.
Достаю телефон, ловлю сеть, определяя локацию и автобусные маршруты.
Тяжелая лапа с невероятной легкостью вытаскивает из моих пальцев сотовый:
— Не переживай, сладкая, я отвезу тебя назад, — белозубо усмехается Азат в ответ на мой возмущенный взгляд и добавляет через многозначительную паузу, — потом.
Я сжимаю губы, внезапно уставая от напряжения. Ну вот что он хочет этим своим “потом” сказать?
А есть ли смысл гадать?
Никакого.
Играет опять, Зверь проклятый, наблюдает, как мышка о прутья клетки бьется. Не доставлю ему удовольствия.
Сажусь ровнее, дышу спокойней.
И ощущаю на себе горячий, внимательный взгляд. Не ожидал такой реакиции, Зверь?
— Красивая… — почему-то голос его звучит немного сдавленно, словно… Словно не хочет Азат признаваться. Даже себе.
Разворачиваюсь смотрю на него, опять же, никак не комментируя услышанное.
— И другая, — говорит он, внимательно разглядывая меня, и необходимо приложить серьезные усилия, чтоб не поддержать всего этого посыла. Не податься к нему, стремясь увидеть, что же за такие болючие искры в глубине жестоких глаз? Или они мне только кажутся? Обманываться хочу? Такая слабая? Такая глупая?
— Мне надо позвонить няне, — спокойно отвечаю ему, — верни, пожалуйста, телефон.
— Потом позвонишь, — Азат вертит в руках дешевую китайскую игрушку, хмурится, — он рабочий вообще? Муж не может нормальный купить, а не это дерьмо?
— Меня устраивает, — хмуро говорю, пытаясь все же забрать телефон, но Азат отводит руку чуть в сторону, и теперь, для того, чтоб получить свою вещь обратно, нужно практически лечь на него. Нет уж. Обойдется, — верни. У меня сын маленький, надо постоянно контролировать…
— В его возрасте рядом должна быть мать, а не чужой человек, — раздраженно рычит Азат, швыряя мне в руки телефон, — о чем вообще думает твой муж?
— Тебя это не касается, — сухо отвечаю я, не показывая, как резанула фраза про возраст… В этом возрасте — да. А потом? Потом можно и без мамы?
Набираню Аню, получаю исчерпывающий отчет о том, как Адам покушал, поспал, поиграл, порисовал, опять покушал, опять поспал…
Говорю, что чуть-чуть задержусь, и отключаюсь.
Азат задумчиво смотрит на меня:
— Рисует? Сколько ему, говоришь?
Ох… Шайтан проклятый! Услышал! Мороз по коже бьет ознобом, губы пересыхают, но голос звучит неожиданно твердо:
— Я уже говорила. Три месяца. И он различает цвета. Раннее развитие, не слышал?
— Да? — он качает головой, усмехается, — развитие… С чужим человеком, все время один. Ты — плохая мать, Наира. А твой муж — плохой отец.
— Зато ты был бы самым лучшим! — все же не сдерживаю я сарказм, очень уж уязвил он меня этим “плохая мать”! Вот кто бы говорил!
— Да, — отвечает Азат медленно, растягивая гласные, и теперь акцент прорезается отчетливо, жутковато даже. Я знаю, что это значит.
Это значит, что он себя еле держит.
— Я был бы. Самым лучшим. — Он сейчас говорит отрывисто, акцент бьет по нервам, а лицо неожиданно оказывается прямо напротив моего. В ужасе и оторопи смотрю в черные жерла зрачков. — Я бы тебя на руках носил. Я и носил! Носил! На землю не давал ступать! И для ребенка своего сделал бы все! Все! Глаз бы с него не сводил! — Он уже не сдерживается, рычит мне в лицо, да так жутко, так страшно! Слова все короче, переходит на родной язык, и эмоциональность повышается в разы, — Я бы для вас весь мир… Все! Все! А ты… На что ты это променяла? На что? На это? Это?
Азат вырывает у меня из пальцев телефон и резко сжимает ладонь.
Пластик хрустит у него в кулаке, на юбку мне сыплется крошево.
— Дешевые вещи, тяжелая жизнь, с утра до ночи, ребенок с чужим человеком, мужа нет рядом, денег нет! Ничего нет у тебя, Наира, — он неожиданно начинает хрипеть, низко так, тоже жутко, но уже по-другому. Такая боль в его тоне, что даже оскорбительные слова за ней прячутся. И в глазах его — боль. Меня бьет наотмашь ею, как плетью, так сильно, что хочется отшатнуться.
И я пытаюсь сделать это, пытаюсь забиться в самый угол машины, но Зверь с низким горловым рычанием, притягивает меня за предплечья к себе, смотрит страшно и напряженно:
— За что ты так, а, Наира? Я был груб? Я плохо тебе сделал? За что ты…
— Ты… Меня… Заставил… — слова с трудом даются мне, но понимание, что надо говорить, что нельзя опять поддаваться, покорной жертвой биться в его лапах, будя совершенно низменные, животные инстинкты, доминирует. И я говорю. — Я… Не… Хотела… Так…
— Как? Как, твою…? — он дышит мне в губы, и грудь горячая такая, каменная, ходуном ходит. Я знаю, что будет дальше. Если не остановлю.
— Без любви.
Он замирает. Пальцы на моих предплечьях тяжелеют, оковами чугунными становятся. И в глазах… Ужас, я никогда, никогда не забуду выражения его глаз. Все, что я говорила до этого, все, что выкрикивала ему в лицо в запале гнева, в отчаянии, все это вообще ни в какое сравнение не идет с тем, что творится с ним, похоже, в это мгновение.
Я его убила сейчас. Убила.
И нет, никакого мстительного удовлетворения не испытываю. Потому что я и себя убила. Обманув.
Азат еще пару секунд смотрит мне в глаза, и я вижу, как постепенно меняется его взгляд, становясь… Мертвым.
Ничего удивительного. У меня, наверно, такой же сейчас. Мы с ним — два мертвых человека, давно мертвых… Не оживить.
Мои руки неожиданно становятся свободными, а тяжелое давление мощного тела пропадает.
Азат откидывается на спинку сиденья, отрывисто командует водителю:
— Назад.
И водитель, ни слова не говоря, просто разворвачивается в обратном направлении.
Я никак не комментирую внезапно изменившиеся планы. И очень надеюсь, что он везет меня обратно к офису.
Но Азат, спустя пятнадцать минут тяжелого, как могильная плита, молчания, называет водителю адрес. Мой.
Я молчу. Хочет домой отвезти, пусть везет. Сэкономлю на автобусе.
Возле дома вижу Аню с коляской, и сердце падает у ноги от ужаса, что Азат сейчас захочет выйти и посмотреть на ребенка. Каким бы он ни был профаном, но трехмесячный ребенок все же отличается от пятимесячного… Уже, практически, шестимесячного.
Я вылетаю из машины, напряженная и готовая рвать уже зубами его, если вздумает, если захочет… В голове сплошное безумие, сумбур и первобытная, звериная ярость, потребность самки защитить своего детеныша.
Но Азат даже не выходит из машины, не прощается, ни слова не говорит…
Я смотрю, как черная машина выезжает со двора, и не знаю, плакать мне, падать или начать уже, наконец, дышать…
Аня подходит, что-то спрашивает, но я не в состоянии отвечать. На плечи опускается, кажется, вся тяжесть этого мира, еле передвигаю ногами.
Не знаю, откуда находятся силы, чтоб завести коляску в лифт, зайти в дом.
Аня, бросив на мое опустошенное лицо внимательный взгляд, молча делает мне свой странный русский напиток с молоком, сама кормит и купает Адама.
Я все это время сижу безмолвно уставясь в окно и машинально отпивая из кружки.
А через час в доме раздается звонок.
Курьер приносит новый телефон, самой последней, самой дорогой модели. В нем стоит моя симкарта, сохранены все номера телефонов.
И добавлен еще один.
Тот, который я мгновенно заношу в черный список.
— Нэй, ты шикарна, — голос Тодда, айти специалиста, которого я с великим трудом схантила из Лос-Анжелеса пару месяцев назад, полон восхищения. А во взгляде новые, незнакомые мне прежде огоньки интереса.
Улыбаюсь, краснея от необычности ситуации, неловко поправляю платье, одолженное мне Лаурой на вечер.
Он вполне приличное, длина до колен, строгий футляр со скромным разрезом сзади и короткими рукавами. Вот только цвет… Цвет неприличный.
Нет, я не спорю, на Лауре платье смотрится волшебно, ярко-алое, из благородного шелка. На ее модельной фигуре оно чуть-чуть висит, не облегая, зато едва прикрывает зад.
А на мне… Пожалуй, длина — его единственное достоинство. Потому что обтягивает платье совершенно неприлично, а этот цвет, который дома выглядел ярким, но вполне пристойным, под лучами ламп ресторана переливается, делая выпуклости… Еще выпуклее. Я уже успела оценить себя в большом зеркале у входа и результаты этой оценки до сих пор жгут щеки.
И вот теперь еще один неприятный момент: коллеги, которые до этого не замечали, сейчас очень даже замечают. Смотрят, делают комплименты, пытаются угостить, отчего я с непривычки еще больше краснею и теряю нить разговора.
Ужасно неловко!
И, самое главное, никуда не денешься, надо довести этот вечер до логического финала!
Смотрю на часы, прикидывая, сколько еще мне нужно будет здесь пробыть, и уныло вздыхаю. Только начало вечера. Еще даже руководство не приехало. Все впереди. Весь кошмар.
А как хорошо все начиналось!
Этот клуб мне нашла Лаура.
Буквально на следующий день после моей эпической поездки с Азатом она залетела в кабинет и сходу выпалила:
— Нэй, я нашла тебе клуб!
Я с самого утра была закопана в бумаги, о подготовке к корпоративному вечеру планировала думать уже после обеда, а потому не сразу поняла, что подруга имеет в виду.
Подняла на нее взгляд удивленно.
— Господь всемогущий, Нэй, ты выглядишь, как черепаха, которой сунули под нос камешек вместо куска морковки! — с досадой сказала Лаура, проходя и садясь на стул, — вот смотри, какое место! Новое! Все пищат! И, самое главное, твоему Зверю точно понравится!
Она протянула мне телефон с открытыми фотографиями заведения. Я, нахмурившись на словосочетание “твой Зверь”, послушно взяла, пролистала. Красиво. Богато, но не вычурно. С налетом восточного колорита и европейским лоском.
— “Комм”, — задумчиво прочитала я название, — странное…
— Не странное! Интересное! Ничего ты не понимаешь! Это мишленовский ресторан! Он в историческом здании, не где-то на задворках, как сейчас модно, а прямо в центре. И там есть большое помещение, но уютное, как раз наших всех вместит, есть сцена, для живой музыки, и куча всяких небольших помещений для уединения по интересам. Можно сделать что-то вроде квеста, понимаешь? Или лотереи. Кому что выпадет. Например, кому-то дегустация вин, а кому-то бридж с боссом! Или еще что… Ну, ты в курсе, придумаешь… Можно так интересно сделать! Я один раз на Ибице попала в тематический клуб…
Лаура углубилась в воспоминания веселой студенческой жизни, а я принялась листать еще раз картинки, в этот раз уже медленно и вдумчиво, мысленно сверяясь с чек-листом.
Локация — определенно плюс.
Кухня тоже. Есть разные варианты, европейская, азиатская, индийская даже. Это ценно. Ну и Мишлен, опять же.
Сцена. Большой зал. Комнаты по интересам. Да, это хороший вариант… Но почему Лаура так уверена, что Азату понравится?
— Постой, — прервала я полдругу, — почему ты уверена, что это подойдет нашим… боссам?
— Потому что его брату там очень понравилось!
Тут Лаура поняла, что проговорилась, выдала слишком много информации, и испуганно замолчала.
А я тяжело посмотрела на нее:
— Лаура… Только не говори мне, что ты…
— Все, я побежала, — Лаура бодро вскочила, выхватила у меня телефон и унеслась, не дав даже договорить свои опасения.
Я хотела ее набрать, вытрясти все до конца, но тут позвонили из колл-центра с прекрасной информацией об уволении троих сотрудников, потом пришло письмо из департамента труда… Короче говоря, я закрутилась и упустила момент.
Ну а во второй половине дня уже уехала в “Комм”, выяснять локацию на месте.
Неделя пронеслась просто бешеным галопом, вечер корпоратива неуклонно приближался, и я по этому поводу была буквально в мыле. Тот, кто хотя бы раз занимался подготовкой какого-либо события, где должно присутствовать большое количество совершенно разного по уровню народа, прекрасно меня поймет.
Я настолько увлеклась, что все проблемы, связанные с Азатом, тоже отошли на задний план.
Телефоном, который он подарил, я пользовалась, справедливо решив, что, если уж сломал нужную мне вещь, то вполне можно принять от него такое извинение.
Самого Азата я больше не видела, никаких сведений о нем не имела, по корпоративу общалась только с Вагизом. И ужасно этому радовалась, на самом деле.
Тот жуткий вечер, когда Азат меня вез куда-то и не довез, слава Всевышнему, до сих пор в сердце отзывался бешеным стуком и легкой болью.
Неизвестно, где бы я была сейчас, если бы он… Довез. Если бы я его не отпугнула.
Домой я при всей своей загруженности умудрялась возвращаться вовремя, исправно гуляла с Адамом по вечерам, он стал спокойнее, ночью просыпался только раз, немного сосал грудь и опять засыпал.
Во сне я иногда видела полные гнева и затаенной боли глаза бывшего мужа, просыпалась вся в слезах, не понимая, что происходит.
И не собиралась даже думать, почему он так себя вел, почему так смотрел…
У меня давно уже своя жизнь, и я ею довольна. Оставлось надеяться, что Азат оставил свою дикую затею вернуть меня и угомонился.
Платье к корпоративу я тоже забыла купить. Верней, не то, чтоб забыла… Не было у меня средств на него.
По телефону я сообщила Лауре, что пойду в белой рубашке и строгих брюках. Мне казалось, что такой формат подойдет к любому поводу. Но подруга, которая, кстати, меня тоже всю эту неделю избегала, тут же примчалась ко мне со своими нарядами, вереща что-то о том, что нельзя распорядительнице мероприятия выглядеть, словно официантка.
Платья у нее были дорогими, родители Лауры на ней не экономили, и алый футляр сел на меня неплохо. Мне так казалось, да.
И вот теперь я стою, потею, краснею в цвет платья и не знаю, как дожить до конца мероприятия.
Ресторан уже полон, играет живая нейтральная музыка, ведущий начинает потихоньку разогревать посетителей ненавязчивыми разговорами. Когда пройдет официальная часть, начнется веселье.
Очень надеюсь, что к этому времени я смогу присесть в какой-нибудь малозаметный уголок и там тихонько пересидеть все.
Тодд все стоит рядом, смотрит на меня, от его взгляда неприятно и странно.
— У тебя вот тут пятнышко… — он наклоняется ко мне, кладет пальцы на шею, словно хочет что-то стереть там, и, конечно же, именно в этот момент на пороге заведения появляется руководство.
Адиль под руку с красивой брюнеткой.
И Азат. Тоже не один.
Его спутница роскошна. Копна светлых волос, короткое платье, естественная, истинно скандинавская красота. На такую только раз посмотришь и застынешь, потому что идеальные черты лица хочется изучать и изучать.
И в свете этого всего совершенно непонятно, почему мой бывший муж смотрит на меня и склонившегося слишком близко ко мне Тодда так, словно прямо сейчас убивать будет.
Теперь я в полной мере могу сказать, что знаю, какое ощущение испытывает жертва, на которую направлено дуло ружья.
Спина мокнет, руки потрясываются, сердце стучит с бешеной скоростью.
И все время тянет застыть на одном месте, словно косуля под лучом мощного прожектора.
Ужасное чувство, мерзкое. Рабское какое-то. Я злюсь на себя за такую реакцию и делаю все наоборот. Через силу улыбаюсь, отвечаю на комплименты, чрезмерно внимательно отслеживаю происходящее на сцене, излишне ревностно контролирую весь процесс корпоративного веселья.
В принципе, после официальной части с поднятием тостов и длинными, по-восточному витиеватыми речами Адиля, изысканно оттеняемыми мрачным молчанием его брата, за дело взялся профессиональный ведущий, и я вполне могла бы самоустраниться.
Нет, сбежать домой, как мечтаю с самого начала вечера и особенно с того момента, когда увидела на пороге братьев Наракиевых со спутницами, не получится, конечно, это лишь мечты.
Но вот забиться в самый темный угол и закрыть глаза хотя бы на пять минут — вполне реально.
Было бы.
Если б не жуткий, черный, мрачный до невозможности взгляд моего бывшего мужа.
Он преследует меня весь вечер, ни на секунду не отпускает, и именно потому спина потеет, руки трясутся, а сердце стучит, словно ненормальное.
Я искренне стараюсь делать вид, что ничего необычного не происходит, спокойно улыбаюсь, пытаясь не превратить улыбку в нервный оскал, разговариваю с ведущим, с намертво прилипшим ко мне Тоддом, еще с парой коллег, крутящихся вокруг меня и отвешивающих комплименты разной степени оригинальности.
Вообще, замечаю рядом с собой какое-то нездоровое возбуждение у мужчин. Раньше такого не было.
Это все проклятое алое платье. Это все оно виновато!
Стоит ли говорить, как сильно я сожалею о своем выборе?
Стоит ли говорить, что ненавижу его уже, что обязательно сожгу потом гадкую тряпку, доставившую столько мучений?
Азат смотрит, не отрываясь. Тяжелый взгляд его припечатывает к месту, буквально физически трогает… И мне нехорошо, мне больно и злобно!
Зачем так смотрит?
У него есть его шикарная спутница-блондинка! Пусть ею любуется! Пусть ее взглядом имеет, помилуй Всевышний за мысли развратные!
Но блондинка забыта за столиком, скучает, вертя в тонких пальцах бокал с вином и разглядывая публику. Трудно получать удовольствие, если не знаешь никого из присутствующих.
У коллег, слава Всевышнему, все хорошо, они безумно довольны общением, едой, тематическими комнатами, кто-то курит кальян в лаунже, стилизованном под восточный интерьер, кто-то играет в карты на интерес, ведущий следит строго, чтоб никаких денежных ставок, нельзя по законодательству. Кто-то просто слушает невероятно красивое джазовое выступление живого оркестра. Кто-то даже пытается танцевать под это все.
Меня приглашают с завидной и печальной регулярностью. Отказываюсь. Не умею, стесняюсь, да и неправильно это, мне надо руку на пульсе держать, а не развлекаться.
Да и о каком развлечении может идти речь, когда Зверь с братом в одной из вип-зон сидит с кальяном, и не курит, а на меня смотрит, затаившись, будто в засаде, следит за каждым моим движением?
Я старательно не смотрю в его сторону, но, словно интуитивный флюгер, ощущаю его присутствие. И его взгляд, конечно же.
— Ой, Нэй, как классно! — Лаура, безумно красивая в белом просторном мини-платье, очень простого покроя, выдающего крайне дорогую вещь, подлетает ко мне, хватает за руку, оттаскивает в сторону, ослепительно улыбаясь Тодду и случайно оказавшемуся рядом Бобу, — извините, украду вашу даму!
Я в недоумении следую за ней, даже если бы и не хотела. Лаура держит крепко, а, стоит нам оказаться в стороне от шумной толпы, очаровательная улыбка исчезает с лица. Подруга разворачивается, и я вижу, что она в ярости. Ноздри изящного носика подрагивают, глаза сужены и блестят недобро:
— Ты видела эту курицу? — резко спрашивает она у меня и, пока я теряюсь в догадках, пытаясь понять, о ком она, добавляет гневно, — овцу, которая пришла с Адилем? Видела?
— Лаура… — я внимательно всматриваюсь в ее лицо, уже понимая, к чему такой вопрос, такая экспрессия… Понимая и ужасаясь этому. Моя подруга, моя легкая, веселая, бездумная Лаура… И Адиль. Менее подходящих друг другу людей словжно придумать!
— Что “Лаура”? — раздражается подруга, — что? Как он вообще… Вот гад! Все они гады! Все!
— Лаура… Ты что? — голос меня не слушается, от волнения забываю слова, но надо найти их! Убедить ее, что нельзя с Адилем, нельзя! Даже в шутку! Это… Это гибель. Он никогда, ни за что не будет воспринимать ее серьезно! А Лаура уже, похоже, слишком серьезно его восприняла.
Я никогда не разговаривала с подругой про ее кавалеров, постельные приключения и прочее. Как-то казалось это неловким и стыдным, хотя сама Лаура ничего особенного в этом не видела и периодически проговаривалась про очередного своего мужчину. У нее много мужчин было. Много увлечений. Веселая, активная, легко относящаяся к жизни и отношениям, она никогда не зацикливалась на каком-то одном человеке.
До этого момента.
За все годы нашей дружбы я ее такой не видела ни разу.
— Хотя, знаешь, — Лаура прикуривает, выдыхает дым, нервно постукивая ногтем по сигарете, — может, это и хорошо. Вовремя, главное. Никто никому ничего не обещал… Я просто играла. Да. Спасибо за поддержку, Нэй, ты самая лучшая!
Я не успеваю сказать, что вообще никакой поддержки от меня не получилось, а Лаура уже уходит, весело крикнув на прощание:
— Платье — отпад! На тебе сидит лучше, чем на мне! Забирай насовсем!
Я смущенно одергиваю опять задравшийся подол, выдыхаю и выхожу на свет. Тут же напарываюсь на внимательный черный взгляд и , неожиданно для себя, ощущаю не просто злость, ярость! Дикую, малоконтролируемую!
Братья Наракиевы просто животные! Безумные, разрушающие все на своем пути!
Моя подруга… Меня не обманешь напускным весельем, я успела увидеть боль в ее глазах!
И сейчас обидно даже не за себя, за нее! Ее-то за что?
Оркестр неожиданно начинает играть томное, страстное танго из фильма “Запах женщины”, и ко мне подходит Тодд:
— Потанцуем?
Я очень сильно сомневаюсь в своей способности танцевать танго, да и Тодд явно не мастер. Но…
— Почему бы нет? — улыбаюсь ему, подаю руку и твердой походкой выхожу на танцпол.
Взгляд Азата становится буквально убийственным, но я только выше задираю подбородок. Смотри, Зверь, я тебя не боюсь!
Мы с Тоддом пытаемся двигаться под музыку, получается не то, чтоб очень красиво, но на удивление вполне гармонично, я даже увлекаюсь. Музыка шикарная, волнующе-чувственная. Конечно, до Аля Пачино с его нежной партнершей нам далеко, но кое-что все-таки получается.
В любом случае, кроме Азата, на нас никто не смотрит. Все внимание народа — в центре, где, извиваясь и изящно вытягивая голую ножку, задирая юбку чуть ли не до нижнего белья, танцует Лаура. Она — мастер в этом деле, брала уроки танго и латиноамериканских танцев, а ее партнер, судя по всему, тоже где-то учился. Они на удивление красивая пара: оба светловолосые, стройные, превосходно двигающиеся. Одно удовольствие смотреть…
Ловлю опять на себе жесткий взгляд из вип-зоны, отворачиваюсь поспешно. Брать Азата, Адиль, тоже не курит. И на свою спутницу, томной пантерой раскинувшуюся рядом на диване, не смотрит.
Он напряженно всматривается в центр зала, где белый легким мотыльком порхает Лаура. Она улыбается так широко, смотрит только на своего партнера, двигается изящно и возбуждающе… И, конечно, делает это только для себя.
Я отворачиваюсь от этого душевного стриптиза, Тодд что-то говорит на ухо, мягко дыша легким спиртным ароматом в шею, я киваю, смеюсь невпопад.
А сама лихорадочно обдумываю, как бы забрать отсюда Лауру.
И самой уйти, конечно же.
Братья Наракиевы не выглядят спокойными, а это значит, что там все очень плохо.
Азат
Я. Её. Убью.
Просто встану сейчас, отправив к шайтану все логические, правильные доводы, отправив туда же высокое мнение кого-бы то ни было, просто подойду к ней и… И нет. Не убью.
Взвалю на плечо, прямо посреди танцпола, не обращая внимания на ее вопли, сопротивление и прочие мелочи. Сразу так надо было сделать, сразу! Еще год назад, когда впервые увидел! Прямо там надо было хватать и утаскивать! И под замок!
Нет!
Сначала в кровать — с ночи до утра, потом под замок! А потом опять — с ночи до утра!
И все! И не было бы моих мучений! Не было бы этого бешеного стука сердца сейчас, не было бы седых волос в бороде, не было бы постоянно ноющего к вечеру виска… Ничего бы не было. А моя русалка была бы. Со мной. Подо мной. И ребенок ее был бы мой!
Насколько , все же, было проще предкам!
Понравилась девушка, калым заплатил и забрал! И все! Все! А если нет калыма, силой увез! И тоже все! И женщине в голову не приходило артачиться, бежать, вообще переживать по поводу того, что что-то не так! Все было так! В силах мужчины было сделать, чтоб все было так!
А сейчас…
Сейчас я пожинаю плоды своей мягкотелости, своей неуверенности. И глупости, куда же без нее.
Моя женщина танцует с другим. Моя женщина не хочет меня видеть, не хочет ко мне прикасаться! Боится! Я для нее - Зверь! Она не хочет ничего со мной общего иметь! Она настолько ничего не хочет, что сбежала от меня, едва представилась возможность, и легла в постель к другому! И родила от него ребенка! Это мог бы быть мой ребенок… Мой!
— Брат, осторожно, кресло сломаешь, — хрипло комментирует мое состояние Адиль, не отводя взгляда от танцующей посреди танцпола пары: девушка в белом, словно длинноногий мотылек, невероятно развратный мотылек, надо сказать, но это уже не мои проблемы. И высокий мужчина, очень неплохо ведущий ее в танго. Наверно, это даже красиво выглядит. Брату не нравится, но тут я его понимаю. Мне тоже не нравится.
Моя женщина — не мотылек. Она — пламя. Это проклятое платье, которое необходимо срочно содрать с нее и сжечь, к шайтану, эти волосы, черные и блестящие, забранные вверх, а по тонкой шейке — локон… И шейка эта податливо изгибается, беззащитная такая, манящая… Подойти сзади, вжать в себя, чтоб сразу поняла, насколько все серьезно… И вонзится зубами в мягкую, манящую плоть. Оставить свое клеймо на самом видном месте! Чтоб никто не сомневался, чья она! Чтоб все видели: занята! Моя! Моя!
Дышать тяжело, кальян, который мы с Адилем пытались лениво курить до этого проклятого , возмутительного представления, не помогает, не успокаивает.
Я смотрю, как посторонний мужчина трогает женщину, которую я считаю своей, несмотря ни на что, и понимаю, что терпения уже нет. Нервы истончились, не в последнюю очередь благодаря ей, самой моей жуткой проблеме в жизни. И самой сладкой.
Она хороша. Она настолько хороша, что , увидев ее сегодня в начале вечера, я едва сумел сдержать себя. Ярость, бешенство пополам с диким желанием захлестнули вены, заменив кровь, вытеснив с таким трудом найденное хладнокровие.
А ведь я старался. С того самого дня, когда приказал развернуть машину на полпути, так и не показав Наире дом, купленный специально для нее и ее ребенка. Ребенка, которого я готов был признать своим, даже не видя. Просто потому, что это — плоть от ее плоти.
Да, совсем я стал тряпкой, мягкой патокой рядом с ней. Ни отец, ни тем более дед не поняли бы. И не приняли.
Но их нет в живых, а больше мне не перед кем отчитываться.
О том, что моя жена сбежала, знает ограниченный круг людей, и эти люди, если надо, будут молчать.
Я менял свое решение по отношению к Наире столько раз, что сам себе стал напоминать медный флюгер на нашей детской крепости.
Желая наказать, я сходил одновременно с ума от жаркой потребности обладать и готов был… Да на все готов был!
Но ее слова, отчаянное сопротивление, вывели мое безумие на новый уровень. Она не хотела без любви. Мой отец и, особенно, мой дед просто усмехнулись бы в ответ на такое смехотворное заявление. Какая любовь, женщина?
Женщины не умеют любить. Они просто умеют подстраиваться. Это обмен. Мужчина уважает, заботится, обеспечивает, женщина — отдает себя и рожает детей. Все честно.
Было. Пока на моем пути не попалась одна сладкая русалка.
И, если раньше, взяв ее в дом и постель, я наивно думал, что живу и действую по заветам предков, и это правильно, то сейчас, пройдя через ад потери, бешенства, ревности, безумия, разочарования, я понимаю, что мне нужно от нее, чтоб любила. И тогда нужно было. И сейчас — тоже.
Потому слова ее убили. В очередной раз, теперь уже без флера животной похоти.
Я ее, оказывается, и год назад любил.
И сейчас…
А она…
Все сразу стало неважным: моя месть, мое желание ее унизить, наказать, обидеть. Я не мог ей сделать больнее, чем она мне. Потому что сложно найти равноценный уровень боли, если человек к тебе равнодушен, если боится.
Я решил оставить ее в покое, наконец. Перестал крушить груши в спортзале, силой воли ограничил наблюдение за ней на работе.
Пусть живет так, как считает нужным.
За неделю я не то, чтоб пришел в норму, но все же взял себя в руки.
И даже на корпоративное мероприятие пригласил одну из девушек Адиля, которых он в последнее время почему-то забросил.
Я шел, прекрасно понимая, что увижу Наиру, и готовился к полному равнодушию, готовился к своей моральной победе.
А победила она. Маленький пламенный цветок, притягательный и обжигающий.
Я смотрю на нее весь вечер и ощущаю, как жжет все внутри. Это сгорают мои принципы, моя воля, мое сердце.
— Маленькая дрянь, — ругается на родном языке брат, не отводя взгляда от белокурой подружки Наиры, сжимает не хуже меня подлокотники кресла, и теперь мой через возвращать ему насмешливое:
— Брат, осторожно, кресло сломаешь…
Он смотрит на меня странно отсутствующим взглядом, а затем скалится, словно зверь.
— Мне кажется, брат, что здесь женщины не умеют себя вести, — кивает на Наиру, подставившую ушко долговязому парню. Он что-то шепчет ей, а руки с талии опускаются чуть ниже. Чуть-чуть, но я вижу разницу. И зверею.
— Да, согласен, брат… — голос у меня хрипит, а взгляд наливается красным. Все в огне! Я в огне! Сожгла меня, русалка огненная!
— Надо научить, да? — комментирует брат ситуацию, не отрываясь уже от блондинки.
— Да, надо… — эхом отвечаю я. — Обязательно надо…
— Нэй, еще раз хочу поблагодарить за отличную организацию мероприятия, — у Боба слегка заплетается язык, и я с некоторым беспокойством посматриваю в начало переулка. Когда уже такси приедет?
Коллеги потихоньку расходятся, но пока еще только те, у кого семьи и нельзя задерживаться допоздна. А свободные люди гуляют. Судя по разговорам, многие планируют веселиться до упаду. Наверно, это и в самом деле признак хорошей организации?
Я не могу пока анализировать эти моменты, слишком устала, слишком вымотана. Причем, не столько физически, сколько эмоционально.
Азат так и не двинулся с места за весь вечер. Развалившись в кальянной вип-зоне, он с видом восточного ленивого бея, отслеживал каждое мое движение. И хищный острый взгляд вообще не вязался с общей расслабленностью позы.
Наверно, именно потому, что он так неприлично, нисколько не стесняясь того, что нас могут неправильно ( или правильно) понять, проявлял свой интерес, я злилась все больше и больше. И глупости делала одну за одной.
Танцевала слишком много, смеялась слишком громко, позволяла Тодду прихватывать себя за локоть и шептать на ушко неловкие комплименты.
Лаура, весь вечер тоже крутившаяся в зоне видимости, словно специально вертевшая ногами и бедрами под волчьим взглядом Адиля, лишь подмигивала в ответ на мой обеспокоенный вид, смеялась еще громче, чем я. И кокетничала вообще со всеми.
В целом, я ощущала себя словно на цирковой арене. В клетке с тиграми. И не дрессировщицей, совсем нет! Глупой зрительницей, забредшей в опасную зону по собственной наивности и недомыслию!
Но, слава Всевышнему, все имеет свой конец.
И этот долгий, тяжелый вечер завершается.
Мне , как организатору, осталось лишь проследить, чтоб руководство отбыло благополоучно восвояси, чем я сейчас и занимаюсь, загружая слегка перебравшего Боба в такси.
А потом можно спокойно ехать домой.
Собственно, я могла бы и задержаться, Аня сегодня ночует у меня и уверила, что до утра совершенно свободна, но я так злоупотреблять хорошим отношением моей бесценной няни не собираюсь. И без того перегнула палку, рассказав ей про личное… Здесь так не принято, люди держатся вежливо и радушно, но границ не пересекают.
Хотя, Аня русская, у них, насколько я знаю, такое возможно, чтоб наемный сотрудник становился близким другом…
Но в любом случае, я еду домой. Адам может проснуться ночью… И у меня молоко привычно прибудет, какое уж тут веселье…
— Я обязательно обсужу с Азатом твои премиальные, — обещает Боб, и я киваю.
Даже если он только для красного словца такое говорит, я все ему напомню. Завтра. Деньги лишними не будут.
Такси уезжает, выдыхаю.
Возвращаюсь в клуб, осматриваю основное помещение. Отлично, народ потихоньку рассасывается по тематическим комнатам. Там я никого контролировать не собираюсь, все уже взрослые люди.
Вип-ложа, до этого прочно оккупированная братьями Наракиевыми, сейчас свободна.
Хмурюсь, вспоминая, когда она успела опустеть? Как я проворонила?
Неужели, пока провожала Боба, братья уехали?
Испытываю невыразимое облегчение от этой мысли.
Наконец-то… Всевышний услышал меня! Теперь только Лауру найти, попрощаться и домой! Счастье какое!
Иду в сторону тематических комнат, решая, что, если не обнаружу Лауру в первой же, то просто уеду домой. Она тоже взрослая. Может, веселится с кем-нибудь из сотрудников. Или вообще уже уехала. Хотя, это вряд ли, я ее видела за пять минут до того, как на улицу с Бобом в обнимку выйти.
В кальянной комнате висят ароматные клубы дыма, а четыре наших руководителя среднего звена спорят о возможном развитии компании в сторону рынков арабских стран. Ну да, о чем еще разговаривать теплым субботним вечером в модном ночном клубе? Только о перспективах на работе.
Заметив меня, зовут присоединиться, но я с улыбкой отказываюсь.
Дверь в следующую комнату прикрыта, там шевеление, вздохи, шепот. Ой…
Даже не захожу, краснею до корней волос. Ну вот как так? Даже дверь не закрыли…
Все, не буду больше ходить! В туалет и домой! К Адаму!
Возле туалета копошусь в телефоне, вызывая такси по приложению, дверь приоткрываю , вся погружена в экран…
И потому не сразу понимаю, что там занято…
— Ты что себе позволяешь? — низкий, жуткий рык мужчины, такой знакомо-незнакомый…
Торможу на полном ходу, замираю, понимая, что оказалась в глупой ситуации, свидетелем тому, чего не должна была видеть…
У них похожи голоса, у братьев Наракиевых.
Но я, конечно, сразу различаю. И удивляюсь.
Адиль мне всегда казался более сдержанным, чем Азат, более гибким. Не зря же он в политике…
Но сейчас старший Наракиев вообще не похож на того велеречивого, по-восточному обходительного мужчину, каким обычно представляется.
Сейчас я слышу такие знакомые звериные ноты в голосе… И пугаюсь, подозревая, что нельзя тут стоять и слушать. Но и уйти незамеченной теперь не могу.
— Это что за платье? — продолжает Адиль.
— Нормальное платье!
Ох! Лаура! Теперь понятно, куда делась!
И что мне делать теперь?
— Нормальное? — голос Адиля еще ниже, еще грубее. Страшно как! Как она не боится?
Но Лауре, похоже, страх неведом, потому что отвечает она с усмешкой и вызовом:
— Нормальное! А ты ждал, что я теперь паранджу буду носить?
— Будешь… — голос Адиля полон мстительного обещания, — будешь… Пока со мной, будешь одеваться так, чтоб чужие мужчины тебя не имели глазами! И не трогали руками!
— А ты с чего решил, что я с тобой? А? Ты мне такой же чужой, как и все вокруг!
Лаура говорит быстро, яростно… И только мне заметны слезы в ее голосе?
— Ты — со мной! Моя! Поняла?
— Да иди к чертям, шовинист махровый! Я буду одеваться так, как хочу, гулять с тем, с кем хочу, ты мне не муж! Иди женой командуй! Или этой девкой, которую притащил!
— Я буду командовать теми, кем пожелаю, поняла? Сюда иди!
— Нет!
— Да!
Мой взгляд случайно падает в зеркало, находящееся прямо напротив приоткрытой двери и отражающее происходящее в туалетной комнате.
И я вижу, как Адиль резко тянет к себе сопротивляющуюся Лауру и жестко перехватывает ее за горло…
Ее глаза в зеркале горят бешено и жадно, а голова податливо запрокидывается. Адиль стоит спиной, и я вижу только его напряженные плечи, обтянутые дорогим пиджаком, большую ладонь на белом нежном горле подруги и слышу низкое горловое рычание, с которым он склоняется к беспомощной Лауре.
Это такая… Возмутительная, порочная картина, что меня изнутри заливает жаром смущения и злости.
Он… Он ее принуждает! Заставляет же! Это надо прекратить!
Я бросаю телефон в сумку и поднимаю руку, чтоб толкнуть дверь и прийти на помощь подруге, но не успеваю!
Меня перехватывают за уже занесенную ладонь, разворачивают вокруг своей оси, и в следующее мгновение я ошеломленно утыкаюсь лицом в такую знакомую широченную грудь, пахнущую горьковатым тяжелым парфюмом вперемешку с вишневым кальянным ароматом.
Уже понимая, кто меня схватил, хочу закричать, но опять не успеваю!
Жесткая ладонь плотно, надежно запечатывает рот, а руки крепко перехвачены сзади. Ни мычать, ни шевелиться!
Только глаза бессмысленно округляю на мощную шею в расстегнутом вороте рубашки. Вижу, как мерно и сильно бьется жила на ней. Выше — черная короткая борода, сомкнутые плотно губы, чуть расширяющиеся ноздри породистого носа и довольно прищуренные яростные глаза.
— Ч-ш-ш… Не мешай им, сладкая… — шепчет мне Зверь, а затем мягко и неотвратимо увлекает прочь от туалета, где уже не слышно голоса Лауры, и только Адиль что-то говорит едва уловимо на нашем родном языке. Я не различаю, что, просто мозг воспринимает знакомые гортанные слоги. И больше ничего.
Я хлопаю ресницами, извиваюсь, пытаясь беспомощно выкрутиться, но бесполезно!
Азат вместе со мной шагает все дальше и дальше, в коридоре ни одной живой души, никто мне не может помочь!
Сердце выскакивает из груди, я не могу дышать, в голове мутнеет, Азат уже не ведет, а практически несет меня прочь.
Я ничего не вижу, прижатая к его груди, только слышу мерный стук сердца и тяжелый обволакивающий шепот:
— Нам есть, о чем поговорить без свидетелей, правда, сладкая?
Всевышний, сколько тут, в этом клубе с незамысловатым названием, укромных уголков! Я и не предполагала, когда в первый раз приходила, что окажусь в одном из них!
Если бы знала, какой будет сценарий у сегодняшнего вечера, выбрала бы что-то максимально огромное и просматриваемое со всех сторон… Хотя, что бы помешало в таком случае Азату просто утащить меня в машину?
Ничего. И никто.
Но в том случае был замечательный риск наткнуться на коллег, при них Азат бы не стал… Я надеюсь, не стал бы.
А сейчас мы никого не встречаем на всем протяжении довольно длинного и хорошо освещенного коридора.
Для меня эти метры пролетают мгновенно, только и успеваю, что быстро перебирать ногами. Вырываться в такой ситуации бесполезно, только силы потрачу. А они мне еще нужны будут!
В итоге, когда мы оказываемся наедине в небольшом помещении с массивными кожаными диванами и странной конфигурации лампами по углам, я уже могу более-менее нормально соображать. Азат отпускает меня, чтоб закрыть дверь на замок, я пользуюсь этим мгновением, оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно себя защитить. Не нахожу, конечно же.
Тогда просто отшатываюсь подальше, в проем между двумя диванами, выставляю вперед руки.
Естественно, это никакая не защита, и Азат легко ее преодолеет, но… Но очень хочется верить, что у него тоже не до конца мозги отключились, и нам удастся выйти из этой глупой ситуации без существенных потерь. С моей стороны. С его-то стороны — сплошь прибретения…
Азат медленно осматривает мою напряженную фигуру, останавливается на вскинутых в защитном жесте руках, усмехается:
— Что, настолько страшно?
— А ты сам как думаешь? — сухо отвечаю я, стараясь не терять присутствия духа. Мы разговариваем! Это уже хорошо! — Выпусти меня! Я должна помочь Лауре!
— Не надо им мешать, они сами разберутся, — кривится Азат.
— Не разберутся! Он ее изнасилует просто и все! — срываюсь я на крик. Как все просто для него! Для них!
— Ну да… Смотря кто кого еще изнасилует…
Азат проходит от двери, садится на диван, опирается на колени локтями, складывая ладони в замок перед собой, смотрит на меня в упор.
— Сядь. Не бойся, не трону.
— Твои обещания…
— Я их когда-то не выполнял?
О, а вот и злоба… Неприятно Зверю, что я могу усомниться в том, что он держит слово. Болезненное самолюбие…
— Ты обещал перед лицом Всевышнего, что будешь любить меня.
У меня тоже болезненное самолюбие.
Азат молчит, взгляд его становится невероятно, просто жутко тяжелым. Придавливает меня могильной плитой к полу, не пошевелиться!
— То есть… Ты сейчас меня упрекаешь в том, что я… Не любил тебя? — последнюю фразу он рычит. Громко и страшно.
Но я не боюсь. Смотрю ему в лицо, выпрямившись. И только ладонями себя обхватываю в невольной попытке защиты.
— Может, для тебя то, что было — это любовь… Но я так не хотела! И не хочу!
Азат сжимает кулаки, делает неоднозначное движение, чтобы встать, заставляя меня напрячься, но затем сдерживает себя. Определенно сдерживает, с трудом, с диким усилием. Губы напряжены, брови сходятся, между ними вертикальная жесткая складка. Он молчит, судя по всему, собираясь с мыслями и словами.
И я молчу. И смотрю на него, не отрываясь. Только сейчас замечаю седину на висках… Рановато еще… Хотя, конечно, наши мужчины взрослеют рано, с молодого возраста выглядят именно мужчинами, мужами, а не подростками… Но все равно как-то странно…
— Послушай, сладкая… — Азат начинает говорить, не поднимая взгляда, голос звучит глухо, слова буквально выдавливаются, — мы с тобой здесь одни… Никто не помешает… Поговорить. Я же имею право знать, как ты думаешь… Что именно я делал не так все то время, что мы жили с тобой? Мы же хорошо жили, нет? Тебе было хорошо со мной… А мне с тобой… Мы… Мы детей планировали… Я понимаю, что началось все плохо, что тебя вырвали отсюда, от твоего… — тут он отчетливо задыхается, терпит, сдерживая себя и через силу выдавливая это слово, — парня… Но ты мне ни слова не сказала про него…
— Конечно, не сказала, — перебиваю я его, — это бы что-то изменило?
— Нет… Или да. Не знаю, сладкая. Я не могу тебе сказать, как бы повел себя, если б узнал…
— Так же и повел бы, — усмехаюсь я, ощущая некоторое расслабление. Он не собирается меня насиловать, не собирается, судя по всему, куда-то тащить с известными целями. Он просто разговаривает. И к Лауре не пускает. Конечно, насчет подруги я переживаю, но не слишком. В конце концов, она вполне взрослая и того, что я успела увидеть, более чем достаточно, чтоб понять, что фраза Азата про неизвестно, кто кого изнасилует, имеет под собой почву.
— Слушай… — Азат вздыхает, тоже, судя по всему, немного расслабляясь, — я тебе уже объяснял ситуацию. Да, я повел себя неправильно… Но ты и меня пойми: мне обещают чистую девушку, а я ее встречаю в кабаке. В проститутском наряде. И ее брат говорит, что она… гулящая. В тот момент я был очень злым, сладкая. Потому что ты мне понравилась. А вот то, что меня попытались обмануть, нет. Ты это все знаешь… Я переборщил тогда, в первый раз. И во второй… И потом тоже. Но в итоге, все же закончилось хорошо. Я много раз попросил прощения. И загладил свою вину…
При слове “загладил” он так смотрит на меня, что невольно дрожь пробегает по телу. Я помню это, да. Он “заглаживал” старательно… И мне это нравилось. Ох, Всевышний, как мне это нравилось!
Краснею, отвожу взгляд.
— Сядь со мной, сладкая, — зовет Азат, — не стой так. Просто поговорим. Надо уже, наверно?
Помедлив, киваю. Да, надо.
Азат
Она пугливая, как горная лань. И похожа сейчас на нее очень. Такая же волнительная, настороженная. И глаза огромные, темные, поблескивают влажно.
Ловлю себя на том, что уже не злюсь.
До этого весь вечер смотрел на нее и гадал, что же такое со мной произошло? Откуда нахожу в себе силы сдерживаться? Брат, сидящий рядом и источающий буквально волны гнева и ярости, направленные на длинноногую беспечную блондинку, которая почему-то совсем отключила ему мозг, не добавлял адекватности. Наша двойная ярость, постепенно переплавляемая в холодное бешенство, только усугублялась, не делясь на двое, а множась в геометрической прогрессии.
Честно говоря, я думал, что после мероприятия, когда поймаю Наиру, буквально разорву ее, настолько злоба кипела, настолько глаза красным туманом заволакивало.
Смотрел на нее, такую беспечную, улыбчивую, красивую, словно грех оживший, и в голове совсем не кровавые картинки проносились, а огненные, обжигающие! Сладкие! Как тот самых грех. Как она сама.
И когда поймал ее, вдоволь наобнимавшуюся с половиной своих коллег, включая непосредственного начальника, что опять-таки наводило на самые неприятные мысли о том, каким образом неопытная девочка могла попасть в такую корпорацию и на такую должность… Когда поймал у туалетной комнаты, куда вообще не стоило сейчас заходить, потому что брат и без того еле сдерживался, а тут бы совсем слетел с тормозов, если б помешали наказывать белокурую шведку за ее безобразное поведение…
Я тоже был в ярости. Тоже был в гневе.
Но, когда мы оказались один на один за закрытой дверью, где никто не мог помешать, я посмотрел на нее и понял, что воплотить все свои горячечные, распаленные злобой и длительным воздержанием, фантазии, не смогу.
Раньше почему-то мог.
Год назад, когда считал ее обманщицей… Да и то не мог. Тряпка я, а не мужчина. Что сказали бы мои предки, если б узнали… Отец? Дед?
Я бы хотел быть последовательным с ней, хотел бы воздать за все… Но смотрю на нее и не могу. Понимаю, что причинить ей вред - это все равно, что себе навредить. Нарочно.
Как она сумела так пробраться под кожу? Что такого в ней, что не могу даже дышать нормально, рядом находясь?
Она считает меня зверем, смотрит неуступчиво и так отчаянно, готовая защищаться. А ей не надо защищаться от меня. Ей просто надо меня приласкать, посмотреть без страха и равнодушия. Неужели, много прошу? Неужели, настолько другого любит? Этого студентика, который, я уверен, вообще к ней ничего, даже похожего на мои эмоции, не испытывает?
Давно ли я стал думать о других? Давно ли начал себя сравнивать с теми, кто определенно ниже меня и по уровню… и по всему?
Азат, остановись… Пока не сошел с ума окончательно и в ноги к ней не упал… А до этого совсем недалеко, потому что мысль такая меня уже даже не ужасает…
Позор предков, вот кто я такой.
Адиль, наверняка, разбирается сейчас с заблудшей блодинкой жестко, а я тут мямлю…
Но не могу по-другому.
Не могу.
Потому и сажусь, сцепив пальцы до белых костяшек, потому и насильно успокаиваю себя. Мы поговорим. Без моих нервов, без ее взбрыков, которыми пока что заканчивается все наше общение. Мы. Просто. Поговорим.
И если я пойму, что все, что окончательно все…
Клянусь Всевышним, я уеду. Не буду ее больше трогать никак. Запру свою болезненную гордость, свои эмоции далеко, вернусь на родину и попрошу мать подыскать себе невесту.
Хватит уже. Год прошел. Даже траур , бывает, меньше носят.
— Скажи мне, сладкая… — ее прозвище катается на языке, тает пахлавой медовой, не могу перестать так ее называть… Пока буду. Пока ведь еще могу? — Ты меня совсем не любила? Никогда ничего ко мне не испытывала?
Наира, аккуратно севшая на серьезном расстоянии от меня, нервно сжимает пальцы, опускает взгляд, прикусывает губу. Словно решает, правду говорить, или нет. Я жду. Терплю. Себе удивляюсь где-то в глубине души. Ты изменился, Азатик…
Взрослеешь?
— Да, — наконец, выдыхает она, по-прежнему не глядя на меня, — испытывала…
— Что?
— Я… — тут она поднимает взгляд, тут же пугливо отводит в сторону, — не могу сейчас сказать… И в прошлом все. У тебя другая женщина, у меня…
Тут она сглатывает, не договаривая.
А я терплю, очень сильно стараюсь не думать о ее муже. Она его имеет в виду, но боится лишний раз сказать. Не хочет будить Зверя.
— С чего ты взяла, что у меня другая женщина? — уточняю я очевидно глупый момент. Потом про мужа. Сначала про меня.
— Ну… Ты же не жил монахом все это время, — неожиданно взросло и даже устало усмехается она.
— А если жил?
Наира смотрит на меня с улыбкой неверия.
— Не надо, Азат, — просит спокойно, — не надо… Такие, как ты, не могут без женщин… Еще скажи, что ты не рассматривал возможность моей замены, пока мы жили вместе…
И вот тут я реально теряю нить разговора, ошеломленно моргая. Информация доходит постепенно, пока не оглушает своей очевидной… глупостью!
То есть, в то время, когдя я как шальной от счастья ходил, когда на руках ее носил буквально, она думала, что я могу ее… заменить? Это что, бред сейчас? Или…
— С чего ты это взяла, сладкая? — слышу со стороны свой тихий хриплый голос и удивляюсь его глухоте. Мертвой какой-то. Внутри меня все бушует, а снаружи - мертвец оживший. Гуль-людоед.
— Ты… Говорил об этом… — она опять отводит взгляд, словно пугаясь выражения моих глаз. Наверно, только они и остаются живыми на лице.
— Когда? Тебе? Наира… Ты… С ума сошла?
Последнее предположение пугающе логично. Она просто сошла с ума, придумав себе какую-то ерунду… Не могла же она всерьез…
— Не сошла! — Наира с досадой сжимает пальцы, смотрит на меня в упор, в глазах — отчаяние на все готового человека, — я слышала! Случайно. Ты забыл отключить телефон, я слышала ваш разговор с Саюмовым! О том, что, когда я тебе надоем, можно меня отправить в горы, а нашего… — тут она словно воздухом захлебывается, сглатывает, мучительно медленно, но затем продолжает, — нашего ребенка… в пансионат…
— Наира… — я не верю своим ушам, лихорадочно пытаюсь припомнить этот момент… И не помню его! Вообще не помню! Столько всего произошло, столько разговоров было с Саюмовым до и после этого всего, что все смешалось, растворилось во времени! — Я… Я так не мог сказать! Я никогда не думал так! И не хотел! И не предполагал! Ты точно правильно все слышала?
— Да, — упрямо сжав губы, настаивает она, — вы говорили обо мне! Упоминали мою фамилию! Не надо сейчас отпираться!
— Наира… — я не знаю, что сказать. И не понимаю, как могу ее переубедить в том, чего не делал! Чего даже не помню! Мы говорили с Рахметом, много говорили, но чтоб о Наире? Да я бы за одно только предположение в то время, что моя сладкая девочка может надоесть, что ее надо куда-то там отправлять, без разговоров бы ударил! Даже Саюмова! Не могло быть такого! Не было!
— Что, “Наира”? — горько улыбается она, — я тогда тоже не поверила сначала… Я была раздавлена. Если бы мне просто кто-то сказал, но ведь я тебя слышала… В вашей приватной беседе, где ты был достаточно откровенен. Для тебя это не было чем-то ужасным… Ты допускал это! Допускал! И тогда я поняла, что все это время жила в иллюзиях. Любви, безопасности, счастья…
Она распаляется, невольно придвигаясь все ближе, в голосе ее слышу боль и гнев.
Смотрю , не отрываясь, ошарашенный переменами. Сейчас это не моя сладкая Наира, послушная девочка, и не чужая, далекая женщина, мать чужого ребенка, жена другого мужчины. Это — страдающая, очень обиженная девушка. Невероятно привлекательная в своем гневе. Хочется потянуть ее на себя, сжать, наконец, сильно-сильно, успокоить, утешить, поцеловать… Она так близко, так тяжело сдерживаться и не осуществить свое желание, просто в очередной раз заменив душевное телесным.
Но нельзя. Нельзя. Мы, наверно, впервые за все время нашего общения разговариваем. Исключение — та пара суток в пещере, ставшей нашей свадебной сказкой.
Но тогда мы просто узнавали друг друга, просто разговаривали обо всем на свете, я стремился ее развлечь и утешить, отвлекая от жутких мыслей. И хорошо очень отвлек в итоге.
Но сейчас этот способ не пройдет.
Мы выросли. И очень сильно изменились. Особенно, она.
А я… Я теперь меняюсь, рядом с ней. И не уверен, что эти перемены к лучшему.
— А в итоге их не было… — горечь на языке не дает высказать все, что думаю, все, что внезапно оказывается в голове, — ни любви, ни счастья, ни безопасности… Я, оказывается, все время своего замужества находилась под ударом.
Азат не отвечает, смотрит тяжело, на лице — ни одной эмоции, только кулаки все сильнее сжимает.
А я ощущаю внезапно невероятную легкость. Я ему все скажу сейчас. Просто скажу.
Если он в самом деле не помнит того разговора, а я не исключаю этот вариант, потому что для Азата с Рахметом это была обычная послеобеденная беседа, двое мужчин разговаривали про жизнь и их отношение к ней… Я же тоже не все свои разговоры с Лаурой помню. А там я запросто могла что-то такое высказывать…
Так что, даже если он не помнит этого всего, я свои мотивы ему объясню.
В конце концов, тот разговор был всего лишь катализатором. Ключевым моментом. Но, помимо него, было много чего еще.
Он не помнит? Я напомню!
— Ты меня вроде бы услышал там, в пещере… И к тому же… Там ты был другим. И я поверила не Зверю, жестоко играющему со мной. Нет, я поверила тому смелому и спокойному мужчине, в котором почувствовала опору и безопасность. И поняла, что совсем не так его себе представляла. Потом, после того, как нас спасли, я жила в каком-то полусне, в трансе… И тебя не было никогда, чтоб меня из этого транса вывести. Ты помнишь нашу жизнь, Азат?
Кивает, глаза на секунду прикрывает, кулаки сжимает и разжимает…
А я продолжаю. Чем бы это все не закончилось, я выговорюсь.
— Ты работал, приходил домой и уносил меня в спальню. И там мы не разговаривали, Азат! А утром ты уходил работать. На все мои вопросы о наших планах, о будущем, ты отговаривался чем-то вроде: “это не должно тебя волновать, сладкая” и “это мужские дела, сладкая”. Понимаешь? Ты меня сознательно отгораживал! И словно забыл то, что я тебе говорила о себе в пещере! Я не хочу жить, как моя мама, мои сестры, мои тетки! Не хочу! Я хочу работать, хочу развиваться! Хочу быть свободной, в конце концов! А ты мне не позволял и шагу ступить! Если я куда-то ходила, то только с твоей мамой… Хорошо, хоть виртуальное общение мне оставил!
— Наира…
— Нет, я договорю. Азат, тот подслушанный разговор… Он был катализатором. Я сидела дома, ждала тебя бесконечно и постоянно спорила сама с собой, убеждала себя, что все хорошо. Ведь главное, что ты меня любишь, что никогда не оставишь, от всех защитишь… Ты ведь защищал… Я была тебе так благодарна… И за это одно готова была смиряться, терпеть, надеясь, что привыкну. Или что со временем ты позволишь мне если не работать, то хотя бы заниматься чем-то полезным, например, вести какую-то благотворительную деятельность… Я на все была готова, потому что… Ох… Потому что испытывала к тебе чувства, Азат. К тебе, такому, каким ты был в пещере, и потом , со мной. Но оказалось, что у тебя двойное дно.
— Это не так, Наира… — он качает головой, хмурится, кажется, даже злится на меня.
Конечно, мужчины не любят всякие проявления эмоций, считают их слабостью. И даже разговоры про это не любят. Но я не могу остановиться, у меня словно заслонка открылась, запирающая все бушующие столько времени страсти.
— Это так. Ты меня видел своей женой, послушной, тихой, красивой. Ты так радовался, когда узнал, что я чистая, что не обманывала тебя! А я порой думала, что было бы, если б… Если б я позволила кому-то до свадьбы? Здесь это не считается грехом, Азат.
— Не говори про это, — а вот тут он уже рычит раздраженно. Что, Зверь, даже думать про это неприятно? Что значит для тебя моя чистота? И как бы мы жили, если б ее не было?
— Я вот думаю, Азат… А как быстро ты натешился бы со мной, если б… Если б я не сохранила себя? И как скоро ты нашел бы себе другую женщину? Или женился бы? На правильной, чистой?
— Зачем ты сейчас говоришь о том, чего не было и не могло быть?
— Могло. В том-то и дело, что могло… Я сбежала не потому, что не могла жить без своего… парня. Нет, Азат. Я сбежала, потому что внезапно поняла, что ты меня не любишь. Ты любишь ту чистую девушку, покорную, правильную, образ которой себе нарисовал. А если б я была другой, то… Да ты и показал, что было бы в этом случае. Помнишь, наше первое знакомство? Уже у тебя дома? Я не забуду этого, Азат. Я затолкала эти воспоминания глубоко в себя, но они все равно проявились, когда услышала, что ты согласен с Саюмовым насчет меня. Что рассматриваешь такой вариант. То есть, получается, что все это время я жила бы под угрозой внезапно оказаться не у дел? Что, если б наскучила тебе, раздражила, сделала что-то не так… И ты бы сразу решил вопрос? Лишил меня ребенка, не думая даже о том, каково мне? Азат, я не собака, чтоб таким образом распоряжаться мной. Я была твоей… Но и ты был моим. Я так думала. А оказалось…
— Наира… — он говорит тихо, не похоже, чтоб сильно разозлился. Я даже немного удивляюсь. Раньше он бы здесь все разметал, разбросал в ярости и злобе. А сейчас… Что-то поменялось?
Впрочем, неважно. Главное, что я высказалась до конца. И больше ему знать не надо.
— Азат… Ты говорил эти слова, я не сумасшедшая. Просто для тебя, наверно, настолько проходной разговор, что ты его не и помнишь… И это тоже много говорит о ситуации. Я не скажу тебе, каким образом я сбежала, даже не надейся. Да и не важно это теперь. Важен итог.
— Подожди… Я вспоминаю… Это было… Буквально накануне того дня, как ты… исчезла, да?
— Да.
— Наира, ох, шайтан… — он подается вперед, неожиданно оказываясь совсем близко, берет меня за руки. И я не могу их отнять, настолько горячо мне сейчас в его ладонях. Жжжется, но не обжигает! Как так может быть? Смотрю ему в глаза, сейчас живые и обволакивающие. Он не играет в этот момент, совсем. Это глаза не Зверя дикого, мне привычного, а того спокойного и одновременно огненного мужчины, который так сладко грел меня в холодной пещере, — Наира… Мы вообще не про тебя говорили!
— Зачем ты обманываешь? — невероятно больно понимать, что опять обманулась… Он смотрит честно, но ведь врет! — Я слышала свою фамилию! Вы говорили про ночной клуб… Меня обсуждали!
— Сестру твою обсуждали! — резко прерывает он меня, — сестру!
— Алию? — я все еще не понимаю, глупость какая-то, — а зачем вам ее обсуждать?
— Рахмет… Я не должен говорить, это не мое дело… Но он… Он с ней связался. Сам. Уже после того, как мы с тобой выбрались из пещеры… Там очень непонятная история… Но к моменту того разговора нашего, Алия встречалась с ним. И была от него беременна.
— Он женился на ней? — хмурюсь я, не припоминая ничего по этой теме. Мне кажется, что явно бы кто-то что-то сказал мне, хоть и не общалась с родней… Город небольшой, окружение у нас компактное…
— Нет, — усмехается Азат, — не женился… Просто… Встречались. И она забеременела.
— Но… — я все еще не понимаю, не осознаю ситуацию, — как это? А Рустам?.. И вообще… Как же это?
— Я не знаю всех подробностей, Рахмет не делился, но его отношение к ней было не особенно хорошим… И ее отношение к нему, насколько я понимаю, тоже. Она его шантажировала, угрожая абортом, если не женится… А он хотел детей.
— Ох, Всевышний… — услышанное не укладывается в голове. Моя сестра… Она же такая молоденькая! На тот момент ей едва исполнилось восемнадцать! — Но… она же не хотела за него замуж…
— Я не знаю все в деталях, сладкая… — еще раз повторяет Азат, кладет руку мне на плечо, тянет на себя… И я, обескураженная свалившейся на голову информацией, покорно позволяю ему это сделать, толком не понимая происходящего. — Но Рахмет был в ярости… И мы говорили с ним про Алию, да. Он решал, жениться ему на ней или нет. И что делать, если она продолжит себя вести так, как вела… И да, я , кажется, поддержал его разговор про пансионат и прочее… Но, сладкая, пойми меня, — тут Азат утыкается мне в шею губами, заставляя вздрогнуть и невольно отклониться, — я не думал так тогда! И сейчас не думаю! И вообще… Я от тебя с ума сходил, какой пансионат? Какие горы? Я от тебя… с ума… сходил…
Он повторяет эти слова между поцелуями, мягкими и невероятно чувственными, в шею, плечо, чуть ниже - в ложбинку груди… И я понимаю, что уже , оказывается, сижу у него на коленях! Когда? Как? Всевышний! Что мне теперь?..
Пытаюсь остановить, горю вся от его губ, внутри, в сердце, пожар!
Азат опять меня обманул, подобрался так близко, прекрасно зная, что я не могу сопротивляться по-настоящему. Всевышний, кого угодно другого оттолкнула бы, сражаясь, как дикая кошка, а его…
К тому же его слова не дают прийти в себя, не могу до конца их осмыслить, теряюсь…
Он не про меня говорил, не про меня… Он меня любил… Любит… Любит…
Он первый раз мне говорит это с момента нашей новой встречи здесь, в Швеции. И слова проникают под кожу, уже горящую от его поцелуев.
— Я не… Азат… — задыхаясь запахом его кожи, дурманящим, сводящим с ума, все же пытаюсь остановить, но Азат легко преодолевает мое сопротивление, мягко, но настойчиво целуя в шею, ниже, в ложбинку между грудей… Он знает все мои слабые места, знает, от чего я воспламеняюсь, горю…
— Сладкая… Такая сладкая… С ума сводишь… Все время… Пожалуйста… Ни о ком не думал, никого не хотел все это время…
Его слова бьют прицельно в сердце теперь. Он ни о ком не думал… У него никого не было? Год? Да? Он же говорил… А я не верила. А теперь… Верю…
Азат не мог заставить меня подчиниться, когда был Зверем, жестоким и настойчивым. Но сейчас я покоряюсь ласке. И тону в его объятиях, ощущая себя полностью так же, как в наш первый раз, в пещере, где не было Зверя. А был мой мужчина, мой защитник, тот, кто всегда утешит, всегда поддержит…
Диван под под моей спиной мягкий, я утопаю в нем, цепляюсь за крепкие руки Азата, в попытке обрести хоть сколько-нибудь устойчивое положение, хоть немного прийти в себя, осознать…
— Красивая моя… — шепчет он мне на нашем родном языке, — жамали…
Его голос звучит, словно чарующая песня, сладко и завораживающе.
А руки скользят, мягко-мягко, осторожно… Но так умело, что спустя пару мгновений оказываюсь перед ним в одном белье. Ужасное платье подарила мне Лаура! Предательское! Расстегивается одной только молнией сбоку!
Азат на мгновение замирает, жадно разглядывая меня, и это так стыдно! Пытаюсь закрыться, но он не пускает, разводит руки по сторонам, наклоняется, жарко дыша в губы:
— Моя сладкая, моя, моя…
Не дает мне ответить, целует, уже грубее, яростнее, но все равно осторожно, словно сдерживает рвущегося на волю зверя.
Я отвечаю. И обнимаю. И умираю от наслаждения, от давно, казалось бы, и навсегда забытого ощущения мужской тяжести на себе, от сладкого отречения самой себя, от того, что без остатка, до дна, только ему… Это гибельное чувство, оно меня когда-то чуть не убило. И сейчас я понимаю, насколько опасно его возвращение. Но сделать ничего не могу больше, лечу на огонек с отчаянной храбростью мотылька-однодневки.
Запах его тела, тихий шепот, обжигающие прикосновения кожи, все это меня плавит, заставляя подчиняться, теряя себя совершенно. Я уже пропала в его руках. Я не вернусь, Всевышний…
Он внимателен, по-своему нежен, он осторожен со мной, словно с хрупкой веткой, которую так легко сломать грубыми пальцами… И я гнусь в его руках, как эта ветка, отвечаю на каждый поцелуй, на каждое движение, становящиеся все сильнее, все острее, пока, наконец, не разбиваюсь все-таки.
Но это сладкая гибель, долгожданно отключающая сознание. В забытьи ощущаю, как Азат целует меня, ускоряясь и шепча бесконечные горячие слова на нашем родном языке. Они словно песнь древних поэтов звучат, ритмично и завораживающе, окончательно погружая меня в транс безвременья.
Спусят бесконечное количество тягучих минут, прихожу в себя, лежа на его груди, слушая мерный, тяжелый стук сердца, и понимаю, что не способна больше мыслить. Не способна думать ни о чем. Хочется закрыть глаза и просто побыть в этом мгновении, сладком мгновении моего падения. Моей маленькой гибели. И я эгоистично позволяю себе это.
— Поехали ко мне, сладкая, — шепчет Азат, перебирая мои короткие волосы в пальцах, — здесь тебе не место.
— Куда к тебе? — голос мой, мягкий и ленивый, так не похож на обычный, холодно-сдержанный, сама себе удивляюсь.
— В дом… Я же говорил, что купил тебе дом… В прошлый раз вез туда. Не довез.
Дом. Для меня и Адама. Он предлагал же.
Реальность обрушивается на мою бедную голову дикой, сметающей все сладкие мгновения , волной.
Я привстаю, ощущая неожиданно себя ужасно развратной, пошлой. Он же уверен, что я замужем. Что у меня все это время другой мужчина… И сейчас, когда так легко удалось уложить меня в кровать, только уверяется еще больше в этом!
И как мне теперь сказать ему, что я не замужем? Всевышний, а как мне про сына сказать???
И как он вообще может мне такое предлагать, замужней, по его мнению, женщине? Хотя, спать со мной он может, ничего ему не мешает… И мне, как выясняется, тоже…
— А что я буду делать в этом доме? — голос мой теряет мягкость, становясь привычно спокойным.
Я уже знаю, что он скажет. Но хочу послушать. Лишний раз ковырнуть все, чтоб запомнить и больше ничего подобного не совершать.
— Как что? — удивленно настораживается он, — жить… Или ты… — тут Азат садится, удерживая меня, уже трусливо отпрянувшую в сторону, за локоть, тянет на себя, — ты собираешься возвращаться… к мужу? После всего, что тут было?
Я замираю, не зная, что ответить. Сейчас тот самый момент, когда надо признаться, надо! Я собираюсь с духом, чтоб это сделать…
А Азат, гневно сузив глаза, неожиданно отталкивает меня, да так сильно, что не могу устоять на ногах, падаю на колени, неловко прикрываюсь руками:
— То есть… Я перед тобой наизнанку вывернулся, а ты… Для тебя это что? Просто так все? Приключение? Да?
Я ошеломленно молчу, понимая, что он опять себе все уже придумал… Я и полслова не успела сказать, а он обвиняет!
Это ожидаемо приводит в ярость.
Нет никакого примирения между нами, нет никакого разговора! Азат , как всегда, слышит только себя! И верит только тому, что в своей голове нарисовано.
Переубеждать его сейчас — значит унижаться. А я и так унижена произошедшим. Он прав. Я, как замужняя женщина, просто не должна была такого допускать… Не важно, что замужество мое — фиктивное. Об этом только я знаю и специалисты из благотворительной организации, сделавшие мне новые документы и новую историю жизни.
По закону я замужем. И только что позволила себе близость с другим мужчиной. Значит, кто я, по мнению Азата? Правильно. И обращаться со мной можно соответственно…
Ничего не поменялось, на самом деле, наша случайная связь — не повод ему вести себя по-другому.
— Это не так, Азат, — холодно отвечаю я, поднимаясь с колен и оглядываясь в поисках платья.
Белье уже не надеть, оно безнадежно испорчено, но вот платье…
Азат, судя по всему, понимает, что зря сказал мне это все, потому что внезано меняется в лице, делает шаг в мою сторону:
— Сладкая…
— Нет, Азат, — я выставялю перед собой ладонь, — нет. Ты прав. Я поступила… Плохо. С мужем я решу сама. И со всем остальным — тоже решу.
— Ничего ты не решишь! — Он подхватывает с дивана порядком измятое платье, отдает мне, сам приводит в порядок одежду. Только сейчас обращаю внимание, что он даже не разделся полностью, только рубашку расстегнул с брюками, да пиджак скинул. Отчего-то это кажется унизительным.
Я позволила ему взять себя в комнате для быстрого секса… И он даже не раздевался, как, наверно, большинство мужчин, бывавших тут.
Какое может быть отношение к женщине, занимающейся любовью в таких местах?
Он прав.
А я… Я явно сошла с ума.
— Поехали, — кивает он на дверь, удостоверившись , что я более-менее одета.
— Куда?
— Я же сказал, куда.
— Нет, Азат, я не поеду.
Он останавливается, скалится жутко:
— К мужу, значит?
— К сыну.
— А потом тогда что?
— А потом — ничего.
Он молчит, смотрит на меня, вижу, как напрягаются жилы на мощной шее… Кинется сейчас, утащит силой…
Но Азат неожиданно выдыхает, расслабляясь, хотя, видит Всевышний, нелегко ему это дается:
— Сладкая… Я понимаю, что это все… Быстро. Но у тебя нет дороги назад, знаешь ведь? Только со мной… Поехали, просто поговорим, выспимся… Утром все решим…
— Нет, Азат. Ничего мы утром не решим. Меня дома ждет сын.
— Хорошо… — Он выдыхает, на секунду прикрывает веки, ощутимо борясь с собой, — хорошо… Я отвезу.
— Я на такси…
— Я отвезу.
Утром следующего дня я встаю с головной болью и ломотой во всем теле. Особенно сильно пульсирует низ живота. Организм словно наказывает меня за проявленную накануне слабость. Будто мало мне суматошных мыслей, переживаний и воспоминаний, стыдных, горячих, которые никак не желают покидать воспаленный мозг?
Воскресенье, у меня выходной, выхожу гулять с Адамом.
Аня вчера удивилась моему раннему возвращению, подняла брови, смерив взглядом мрачную фигуру Азата, который ни в какую не захотел уезжать, а поднялся со мной до квартиры. Я отказывалась, но вяло. Сил не было совершенно. Он, словно вампир, всю мою энергию забрал.
В квартиру я его, правда, не пустила, кивнула и закрыла дверь.
Затем прошла сначала к Адаму, мирно спящему в своей кроватке, а затем на кухню. Аня все это время стояла в коридоре, молча глядя на мои перемещения, и я ее старательно игнорировала.
— Чувствуешь себя хорошо? — уточнила она, наконец, — чаю сделать?
— Нет, спасибо… Устала только…
— Ну конечно, такой зверь…
— О чем ты? Не понимаю…
— Ну и ладно, не понимаешь, не понимай… К синякам на шее приложи бодягу.
Она сказала это слово по-русски, я вопросительно вскинула взгляд, а затем, жутко покраснев, накрыла шею ладонями. Ужас, стыд какой… Стыд…
— Не спрячешь, девочка, — покачала головой Аня, — слишком яркие… Давай-ка я тебе сейчас примочки сделаю, а завтра бодягу принесу… Конечно, лучше бы сразу, но тут у вас не найдешь ничего…
У меня не было сил опровергать ее слова, что-то вообще говорить, а потому пришлось просто смириться. Покорно перетерпеть непонятного происхождения компрессы, которые Аня прикладывала к шее, потом выпить чай, не такой, как до этого, с молоком, а другой, как сказала Аня, специальный, чтоб жидкость быстрее вывелась.
Все это время я подспудно боялась, что она начнет расспрашивать, все же, невооруженным взглядом видно сходство Адама и Азата… И мое расхристанное состояние тоже вполне однозначно… Учитывая, что до этого я была резко против общения своего с Азатом, называла его Зверем, то Аня вполне могла испытывать недоумение. Я и сама до сих пор в себя прийти не могу, осмыслить не в состоянии произошедшее. Его слова… Его намерения…
Мне надо с ним все же поговорить… Прежде, чем принимать решение насчет Адама. Ведь, по сути, ничего не поменялось у нас.
Азат по-прежнему такой же властный и жестокий, не желающий слушать никого, кроме себя. Достаточно вспомнить, как он настоял на сопровождении меня до самой квартиры. Ничего его не смущало: ни возможное осуждение соседей замужней женщины, приезжающей поздней ночью с чужим мужчиной, ни то, что обо мне подумает няня… Ни мое мнение. Ничего. Только его желание, только его намерение.
Он клялся, что даже не думал о том, чтоб отправить меня в горы. Клялся. И я поверила. Он не мог обманывать в таком. Он вообще не обманывал меня никогда. Скрывал что-то, недоговаривал, если не считал нужным. Но не обманывал…
И я его прекрасно знала: если бы Азат принял решение возобновить наши отношения, то он бы так и сказал. Сразу. А он… Он опять предложил мне тот дом. Не как жене. Как любовнице. Стыдному секрету…
Наверно, все родственники знают, что я сбежала… Хоть я и не обращалась ни к родным, ни к своим папе и маме, даже не появлялась на их горизонте, опасаясь, что могут вернуть мужу, но такие вещи, как бегство жены, не утаишь…
Азат не хочет меня возвращать в качестве жены. Ему это не нужно и позорно. Что будет, если узнает про Адама? Разозлится? Решит наказать меня за то, что скрыла? Может он просто забрать у меня ребенка, отвезти его на родину, под опеку матери? А меня , как позор свой, оставить здесь? Легко.
Мысли о таком повроте событий отдавали ужасом, да таким острым, что невольно начала дрожать.
Аня, заботливо положив ладонь на лоб, быстро отправила меня спать.
— Я переночую у тебя, все равно собиралась. А ты выспись хорошенько, я встану к Адаму ночью, если потребуется.
Всевышний, за какие заслуги ты мне ее послал?
Утро окрашивает листья в пурпурно-желтый, это так красиво… Иду, толкая перед собой коляску со сладко спящим Адамом, дышу и постепенно головная боль отступает. Вчерашние страхи кажутся надуманными, нелепыми.
Как он может забрать у меня ребенка? Кто ему отдаст? По документам он — никто, чужой человек. Даже если исхитрится сделать тест днк, то все права на моей стороне.
Да и не будет Азат затевать скандал, это повредит репутации… А просто так увезти Адама не сможет… Я не позволю. И вообще… Может, он еще и не узнает. Может, он уже получил все, что хотел, и угомонится?
Про его признания вчерашние я старательно не думаю, списывая их на влияние момента. Мы, все же, не чужие люди, я его в самом деле люб… ила… Да, именно так, любила… И он наверняка ко мне что-то испытывал…
Адам спит, сладко-сладко, раскинув ручки в разные стороны и в этот момент до боли в сердце напоминает своего отца… Что бы испытывал Азат, если б не было моего побега? Если б я доносила, родила там, на родине? Гордился бы он сыном? Играл бы с ним? Или все так же пропадал бы на работе?
Мне становится ужасно , до слез, обидно за сына. За то, что все так получилось. И за то, что выхода из ситуации я не вижу никакого.
Я могу сказать Азату про сына, но этим спровоцирую еще большее количество проблем. Он не возьмет меня в свой дом, я чужая жена… Позор. А любовницей я не пойду. И Адам окажется между двух огней. Нельзя. Нельзя этого допускать!
Солнце светит Адаму в глаза, я прикрываю кроватку легкой полупрозрачной простынкой.
Поднимаю взгляд и в ужасе замираю.
Прямо навстречу , по аллее, усаженной канадскими кленами, идет Азат. В свете утреннего солнца он смотрится жутко. Шайтаном, с горящими потусторонним светом глазами. Зверем, настигшим добычу…
В первые мгновения безумно хочется выхватить спящего Адама из коляски и, словно перепуганная лань, бежать в сторону дома. Но, конечно же, это не выход. Нервно поправляю полупрозрачную простынку на коляске, цепляюсь за ручку до боли в пальцах и смотрю на приближающегося Азата.
— Здравствуй, сладкая, — говорит он тихо, стрельнув взглядом по коляске, наклоняется и обнимает меня.
Так тепло, так уютно, так привычно… Словно происходящее — обычное дело, словно мы — полноценная семья. Я гуляю с ребенком и жду мужа с работы. Он возвращается, мы целуемся и идем домой, чтоб провести семейный вечер втроем. Я накрываю на стол, кормлю своего мужчину, потом мы вместе кормим и купаем нашего сына, потом укладываем его в кроватку… И идем в спальню. Я обнимаю его перед сном, засыпаю на его груди. И жизнь, такая простая, такая правильная…
Картинка перед глазами становится настолько реальной, что слезы выступают… От обиды, что этого не было и не будет никогда…
— Что случилось? — Азат тревожно поворачивает меня за подбородок к себе, смотрит пристально, — что? Тебе плохо? Кто-то обидел?
Обидел… Я сама себя обидела… И сына тоже… Закопалась, не выбраться. Теперь поздно уже.
Свой выбор я сделала, и менять его не буду.
— Все хорошо, — шепчу я, — просто устала немного… Зачем ты пришел?
— Мы же договаривались, что поговорим.
Ну вот. Вот как раз пример того, почему я не хочу возвращения. Еще вчера я ясно сказала ему, что не хочу разговаривать, но разве меня кто-то услышал?
Азат всегда делает то, что ему хочется. То, что он считает нужным. И чужое мнение, будь то мнение жены, матери, брата, его мало заботит, как обычно.
— Я не хочу говорить, Азат, — без особой надежды на успех, отвечаю я, — смысла нет…
— Да, я вижу, — неожиданно кивает он, — давай я погуляю с тобой, а потом провожу домой.
— Зачем? У тебя же дела… И вообще, Азат, я же сказала, что…
— Давай просто погуляем? Да? И все. Не будем говорить, гулять будем.
Я настолько удивлена, что даже не нахожу слов, чтоб возразить.
И подчиняюсь.
Мы идем по аллее, усаженной с двух сторон канадскими кленами, и разговариваем о каких-то совершенно посторонних вещах. Азат , заботливо понизив голос, чтоб не разбудить ребенка, рассказывает, как в Канаде листья этих кленов приобретают совершенно особый оттенок, такой, какого нигде нет. Там какая-то особая почва, и мимикрия деревьев, и что-то еще…
— Я бы так хотела увидеть это… — вырывается у меня помимо воли, и Азат серьезно кивает:
— Съездим. Посмотришь.
Я, опешив, открываю рот , ища слова. И не нахожу. И, в итоге, выдаю то, что на душе сейчас:
— Я замужем, Азат. Ты не забыл?
— Нет, сладкая, — совершенно спокойно говорит Азат, и только ноздри чуть подрагивают, выдавая его эмоции, — я об этом всегда помню.
— И… Как ты тогда себе это представляешь?
— Ты разведешься, я женюсь на тебе.
Всевышний… Он с ума сошел, определенно…
— Азат… Ты не спросил моего согласия. Опять.
Он застывает, потом кривится мучительно:
— Шайтан… Сладкая, ты же хочешь. Я же знаю тебя. И вчера все понял, сразу понял.
— Что ты понял? Что?
— Что ты не любишь мужа, сладкая. Меня любишь. Ты слишком честная для того, чтоб так поступать… Ты можешь говорить, обманывать, но вот тело не врет, понимаешь? И то, что мы с тобой ощущаем, когда вместе, тоже не обмануть… Я понимаю, ты испугалась тогда, год назад… — Он тянет меня к лавочке, усаживает, садится рядом. Коляска с Адамом чуть в стороне, и наш разговор ему не мешает.
Я хочу возразить, что Азат не прав, что это все ошибка глупая, но он не позволяет. Вообще, я удивлена, обескуражена таким новым Азатом.
Это не Зверь, не тот жестокий мужчина, что силой тащил меня из кабинета, рыча злобно: “Моя жена, моя!”.
Нет, сейчас это серьезный, собранный человек, изо всех сил старающийся спокойно убедить меня в своей правоте. Словно… Словно пережил это все, первый шок прошел, и теперь он принял решение и отступать от него не намерен.
— Не любишь, Наира. — Продолжает он, — я думаю, что замужество для тебя было защитной реакцией… Да? Он тебя любит, может быть, по-своему, хотя я все же не понимаю, как можно так надолго уехать и оставить свою жену и маленького ребенка… Но ты его не любишь… И сбежала ты не к нему. Ты сбежала от меня. Вчера ты это мне ясно дала понять. Я совершил ошибку, сладкая… Верней, не так. Я много ошибок совершал. И, наверно, заслужил то, что произошло. Не слышал женщину, которую люблю больше жизни, вот и потерял. А другой подсуетился и нашел. Но все всегда можно исправить, Наира. Все, кроме смерти. Если бы ты знала, сколько раз я молился Всевышнему, чтоб ты была жива… И ты жива. А значит, все исправимо.
— Я… не знаю, что сказать…
Я и в самом деле не знаю. Он впервые говорит со мной так искренне, так спокойно. И ему хочется верить.
Я знаю, Азат очень вспыльчивый и, каким бы он ни был в этот момент собранным и цивилизованным, ему ничего не стоит разозлиться и начать крушить все вокруг…
Но он никогда не причинял мне вреда. Никогда не делал больно. Кроме того случая, когда я услышала его слова, не предназначенные для моих ушей. И сейчас мне ужасно, до ломоты во всем теле, хочется ему все рассказать. Всю правду.
Но… Страшно. Что, если он опять тут же превратится в того дикого Зверя? Захочет меня наказать? Совсем мало времени прошло… Я не могу рисковать Адамом… И своей свободой.
— Просто давай попробуем, Наира, — он произносит это трудно, словно не хочет давать мне выбор, не хочет говорить этих слов и делает над собой громадное усилие, — я клянусь, все будет по-другому. Мы даже не поедем на родину… Тем более, что у меня здесь теперь работы очень много…
— А как же быть с Адамом?
— А что с Адамом? — удивляется Азат, — он будет моим сыном.
— А то, что у него есть отец?
— Значит, решим… Но он будет жить с нами.
В этом весь Азат. Уже распланировал нашу дальнейшую совместную жизнь… И сына моего принял. И даже согласен на компромисс: присутствие в моей жизни другого мужчины, отца моего ребенка…
Всевышний… Если он обманет…
— Я не обижу тебя, Наира, — ловит он мои мысли, — не обижу. Поверь мне.
Я хочу ему верить.
Очень.
— Нэй! — голос Ани раздается внезапно, я вздрагиваю, ощущая себя пойманной на преступлении, поспешно отшатываюсь от уже склонившегося ко мне Азата, с ужасом осознавая, что мы, оказывается, сидим на лавочке в обнимку, и он вполне однозначно собирается меня поцеловать! Как он это сделал? Когда успел? Дэв проклятый, с ума меня свел совсем!
Аня стоит над нами, смотрит на Азата таким неожиданным для нее, жестким взглядом, потом на меня:
— Нэй, я прошу прощения, что помешала… — она делает паузу, и я поспешно встаю, — сиди, бога ради! Я увидела знакомую коляску, ее с начала аллеи заметно, и подошла… Это же твой муж бывший, да? Нас не представили в прошлый раз, — она смотрит на Азата, без улыбки, взгляд тяжелый, напряженный, — меня зовут Анна. Анна Никлас.
— Никлас… — кивает удивленно Азат, — знакомая фамилия…
— Да, здесь она популярна, — кивает Аня, — много людей ее носит. И среди них именно тот, о ком вы, скорее всего, думаете…
— То есть, Бьорн Никлас — ваш…
— Старший сын. А Арвид Никлас — младший.
— Достойные… люди.
— Да, — кивает Анна, — и очень заинтересованы в полном соблюдении законодательства в области семейного права… Я им немного рассказала про ситуацию Нэй. Они обещали понаблюдать…
— Вот как? — усмешка Азата становится откровенно хищной, вызывающей, — что ж… Я не против наблюдения. И не собираюсь ничего совершать… Противоправного.
— Конечно, нет, — кивает с достоинством Анна, — но лучше прояснить ситуацию на берегу, не так ли?
— Да, согласен…
— Ну вот и отлично, хорошего отдыха вам! Нэй, я тебе потом позвоню обязательно. И не давай Адаму много спать, а то потом на дневной сон не ляжет.
— Да, конечно, Аня… Спасибо… — в полной растерянности прощаюсь со своей няней, поворачиваюсь к Азату.
Он задумчиво смотрит вслед Ане, потом переводит взгляд на меня:
— Откуда ты ее взяла?
— Она… Из центра, волонтер…
— Надо же…
— Ты знаешь ее сыновей?
— Не то, чтобы прямо знаком… И , пожалуй, не особенно хотел бы…
— А кто они?
— Старший — член Риксдага, шведского сейма, сейчас вице-спикер. А младший — Министр внутренних дел…
— Всевышний…
— Интересные у тебя какие знакомства, сладкая…
— Я и не знала… Она… Она совершенно простая. И русская, к тому же…
— Так бывает…
Я оцениваю ситуацию со стороны и неожиданно для себя фыркаю:
— Напрягся? Испугался?
— А мне нечего бояться, сладкая, — тут же отвечает мне Азат, — я не собираюсь ничего больше делать против твоей воли. Хватит. Моя вспыльчивость ни к чему хорошему не привела… Я умею учиться на своих ошибках, хоть это и трудно. Но это не значит, что я откажусь от своей цели, понимаешь?
— Да… — шепчу я, облизываю губы, решив внезапно, что мой ангел хранитель, Аня, не просто так тут появилась и укрыла меня своими крыльями… Она дала мне силу. И смелость. Азат со мной искренен, и не похоже, чтоб испугался или в самом деле сильно напрягся.
Моя очередь ответить ему той же монетой.
Вот только с чего начать? Страшно…
Пока я раздумываю, в ситуацию опять вмешиваются высшие силы.
Из кроватки доносится кряхтение проснувшегося Адама.
Словно сомнамбула, встаю и откидываю простынку.
Адам видит меня, улыбается своей очаровательной, так похожей на отцовскую, улыбкой.
Ну что, мой хороший? Попробуем быть смелыми?
Беру его на руки, поворачиваюсь к сидящему на скамейке Азату.
Он спокойно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Адама. Взволнованно, чуть сильнее, чем стоит, сжимаю ребенка, Адам хмурится и ерзает в моих руках.
Азат опять смотрит на меня, открывает рот, чтоб что-то сказать, но потом неожиданно опять поворачивается к Адаму.
Сын, улыбчивый и не боящийся чужих людей, охотно улыбается ему, демонстрируя маленькие передние зубки. И взгляд Азата прикипает к его лицу.
А затем… Затем бледнеет так сильно, что черная борода смотрится еще чернее на контрасте…
Отец говорил, что у нас сильная кровь. Дети, особенно сыновья, всегда похожи на нас. Адиль полностью подтвердил его слова на своем опыте.
Сыновья, Рашид и Тамик, похожи на него, как два медных оттиска чеканки на оригинал.
И потому сейчас сомнений нет.
На руках у Наиры мой сын.
Мой. Сын.
Я пытаюсь встать с лавки, но с удивлением понимаю, что не могу. Просто не могу. Смотрю в маленькое, так похожее на мое в детстве лицо, на улыбку… Мою! Мою улыбку! И ямочки на щеках. У меня тоже есть, просто под бородой не видно, но есть… Глаза. Изгиб бровей. Нос… Это моя маленькая копия. Оттиск медной чеканки с моего лица.
Шок настолько силен, я до такой степени этого не ожидал, что в голове нет никаких мыслей, кроме глупых, обрывочных: “Сын… Как… Она же… Это же…”
Маленький я на руках у моей женщины улыбается и тянет ко мне руки.
Моргаю, ощутив неожиданную резь в глазах. Сухие совсем. Все это время я, оказывается, не моргал…
Встаю, потому что он тянет ручки.
Словно деревянный болван для отработки ударов, двигаюсь так же, со скрипом.
Мне бы сейчас, наверно, хорошо еще посидеть… Может, глотнуть чего-то серьезного… Я не пью, совсем, но вот сейчас остро жалею об этом. Требуется, очень.
Наира смотрит на меня, не отрываясь, в огромных глазах страх и ожидание. Я потом это все буду обдумывать, я потом буду задавать ей вопросы… Все потом.
А сейчас маленький мальчик, так похожий на меня, тянет руки. Зовет. И я иду.
Подхожу близко, Наира открывает рот, что-то сказать хочет, но я отрицательно качаю головой. Не сейчас. Я все равно не услышу.
Протягиваю ладонь, с удивлением, словно со стороны, отмечая, что пальцы подрагивают… Ничего себе…
Дотрагиваюсь до щеки сына, поражаясь, насколько она нежная. Он тянет руку и хватает меня за палец. Замираю, не в состоянии что-то сказать, понимая, что никакая сила меня сейчас не заставит отнять у него свою ладонь. И никакая сила не заставит сейчас отойти от него хотя бы на шаг.
Наира что-то говорит опять, тихо, я не слышу, она повторяет, потом еще раз…
На третий раз до меня доходят ее слова:
— Хочешь подержать?
И тут же пробирает дрожью: как его можно взять? На руки? А если… Если уроню? Придавлю? Не так возьму?
И в то же время понимаю, что ни за что не откажусь…
Наира аккуратно протягивает мне сына:
— Вот так… Его пока не надо присаживать, полулежа держи…
Убеждается, что я держу крепко, и убирает руки. Отходит на шаг, смотрит на нас, меня и моего сына, и глаза ее блестят так невыносимо ярко, что ощущаю ожоги на коже.
А сын доверчиво улыбается, спокойно лежа в моих руках, тянет маленькую ладошку, чтоб ухватить за бороду. Похоже, он впервые видит бородатого мужчину и очень заинтересован сейчас, увлечен.
Чуть наклоняюсь, чтоб ему было удобнее, сын добивается своего, крепко хватая меня за бороду, и счастливо улыбается. Правда, потом пальчики соскальзывают, слишком мало длины.
Сын хмурится и пробует еще раз. Упорный. Как и его отец. Я помогаю, прибижая его к лицу.
— Я… — голос хрипит, болью дерет горло, но я продолжаю, — я… Отращу ее такой длинной, чтоб тебе было удобнее держаться. Да?
И, клянусь, он кивает! И взгляд темных глаз такой внимательный, осмысленный!
Он меня понимает!
Ощущение целостности мира оглушает. Только сейчас я понимаю, что до этого вообще не жил… Не понимал, что не живу… Ходил, ел, дышал… работал, решал какие-то вопросы… Искал свою женщину. Наказывал ее за предательство, за то, что плохая мать, за то, что хочу ее до сих пор до дрожи в руках и темноты в глазах, за то, что она имеет надо мной мистическую, жуткую власть.
В целом, создавал видимость жизни, не понимая, насколько это все пустое. Что это — неполная картинка. Неполная жизнь.
И не думал даже, что совсем недалеко от меня, совсем рядом, на одной планете живет мой сын. И ему некого хватать за бороду! Это же огромная потеря!
Каждому ребенку нужен отец, чтоб держаться за его бороду, сидеть на его плечах и идти с ним за руку.
Почему у моего сына этого не было?
Вскидываю взгляд на молча плачущую рядом Наиру. Мне сейчас надо бы спрашивать… Надо бы разъяриться, потому что она сделала самое дикое, что только может сделать обиженная женщина по отношению к мужчине.
Забрала у меня моего сына. И лишила его возможности держать меня за бороду и спать на моих руках с самого своего рождения… И если бы не случай, то…
Крепко зажмуриваюсь, не желая даже думать о таком исходе. Нет. Всему всегда есть своя цена, Всевышний лучше нас знает, какие испытания мы можем пройти. И выстоять.
Сын в руках возится, начинает кряхтеть и хмурить темные брови.
Что-то не так? Не так держу? Больно?
Смотрю на Наиру, она смахивает со щек слезы пальцами, говорит тихо:
— Он хочет есть…
Киваю, прижимая сына к себе, не желая отдавать его в протянутые руки матери.
— Пойдем. Я понесу.
— Но в коляске удобнее…
— Понесу, сказал… — не могу сдержать раздраженный рык, Наира бледнеет, закусывает губу, глаза становятся огромными на белом лице.
— Пожалуйста… Пожалуйста… — шепчет она и тянет руки к сыну, — отдай… Не забирай… Пожалуйста…
Ее просьба не сразу правильно доходит до моего туманного мозга. Я удивленно смотрю на нее, не понимая причин. А потом… Потом доходит. Она боится, что я его… Что? Совсем заберу? Она с ума сошла окончательно?
И сразу все обрушивается валом: и злость, и раздражение, растерянность… Как она вообще до такого дошла в своей сумасшедшей женской голове?
Понимаю, что, если не успокоить, то будет скандал, а потому говорю спокойно, несмотря на то, что дико хочется заорать, возможно, даже потрясти за плечи, приводя в чувство:
— Мы просто дойдем до дома. Его же надо покормить? Я его понесу. Хорошо? Я не собираюсь его забирать.
— Правда? — она закрыват рот ладонью, из полных ужаса глаз катятся прозрачные слезы, — правда?
— Да, Наира, — хриплю я, — пошли домой. Мой сын хочет есть.
В последнее время меня преследуют жуткие кошамры по ночам. И самый повторяющийся — Адам на руках у Азата. Сын тянет ко мне ручки, плачет, я немо открываю рот, пытаясь закричать, но ни звука не вырывается из спазмированного горла. Азат смотрит на меня так жутко, жестоко и холодно, а затем разворачивается и уходит… С Адамом на руках. И я стою, скованная ужасом по рукам и ногам, не могу двинуться! Накатывает невероятно страшное ощущение бессилия, ощущение того, что жизнь кончилась. Вот прямо в этот момент… Я просыпалась со слезами на глазах и немым криком, так и не покинувшим горло…
И сейчас ситуация пугающе напоминает тот кошмар, оживший кошмар из моего сна!
Глаза Азата, темные и жестокие, Адам на его руках… И он мне его не отдает! Не слушает моих умоляющих слов!
В какой-то момент, когда он холодно отказывается вернуть Адама, я понимаю, что умру. Прямо сейчас. В эту самую минуту. И сон мой, мой дикий кошмар, завершится…
Я не могу бороться, словно ступор нападает, только молить получается… Униженно. Да, Всевышний, я на колени перед ним встану! Пусть отдаст! О чем я думала, когда решила рассказать ему о ребенке? Помрачение рассудка, сумасшествие!
И, когда Азат удивленно вскидывает бровь и поясняет, что просто хочет донести его до дома… Я не могу этого осознать. Слезы катятся, а глупое “Правда?” повторяется и повторяется само собой…
Азат же, похоже, не понимая до конца охвативший меня ужас, спокойно кивает и идет к дому, бережно неся сына на руках.
А я не могу сделать шаг. Целое , длинное, как вся моя глупая жизнь, мгновение.
Немо открываю рот, смотрю вслед на широченную спину, чуть наклоненную голову, словно он смотрит на сына и взгляд не в силах оторвать. И шаг у Азата такой неторопливый, экономный и очень осторожный… Так несут величайшую драгоценность. То, что отпустить — подобно смерти.
Сердце, наконец, начинает стучать, да так больно, что опять текут слезы из глаз. Но я уже прихожу в себя.
Смаргиваю непрошенную воду с ресниц, выдыхаю, подхватываю коляску и торопливо иду следом.
Азат не оглядывается, словно понимая, что мне сейчас надо прийти в себя после нервного срыва. Он дает мне это время.
И я благодарна ему за нежданную чуткость.
У подъезда я обгоняю Азата:
— Давай я возьму Адама, а ты коляску завезешь…
Это критический момент для меня, хотя сама не понимаю причин такого поведения. Что помешает Азату забрать сына позже? Он мне всегда казался достаточно сумасшедшим, чтоб не услышать предостережения Ани и попытать удачу.
Но почему-то именно сейчас мне нужно видеть, что контроль над ситуацией не утерян. Глупо, да. Но ничего не могу с собой поделать. Не думаю, что будет, если Азат не отдаст…
Но Азат спокойно передает мне притихшего Адама, подхватывает коляску, легко заводит ее подъезд, ставит в колясочную.
Потом протягивает молча руки обратно, и я снова от даю ему сына. И уже как-то легче это получается…
До квартиры добираемся в молчании.
В том же заторможенном странном состоянии проходим, я раздеваю Адама, Азат стоит рядом и смотрит. Ничего не говорит, вообще. Ни одного вопроса. Просто смотрит. На него. На меня. Опять на него. Опять на меня.
Я упорно стараюсь опять закрыться за привычными делами, переодеваюсь, мою руки, готовлю бутылочку, сажусь, располагаю Адама поудобней для кормления.
Азат за это время успевает тоже помыть руки, снять пиджак, распустить ворот рубашки. И садится чуть сбоку. И по-прежнему не сводит с меня взгляда. Серьезного, темного, плохо читаемого.
О чем он думает, понять невозможно, да я и не пытаюсь. Трусливо отворачиваюсь, понимая, что, как только Адам поест и уляжется в манежик, мне не удастся отвертеться от откровенного разговора.
И не то, чтоб я его не хотела… Просто понимаю, что это будет трудно.
И вообще…
Я ведь все время подспудно ждала, что Азат, если узнает о ребенке, поведет себя или в своей привычной манере бешеного зверя, никого и ничего не слыша, круша все вокруг, или, наоборот, как холодный монстр из снов…
Но Азат ведет себя совершенно непривычно. Так непохоже на уже сложившееся о нем мнение, подправленное впечатлениями о его поведении здесь, в Европе, и удачно затершимися воспоминаниями о нашем счастливом прошлом.
Мы помним плохое ярче, чем хорошее, к сожалению… Я до последней паузы помню этот его разговор с Рахметом, но наши ослепительные счастливые минуты слились в один яркий комок, ни дня не вычленить…
Сейчас уже понятно, что моя вина в произошедшем серьезна. Он тоже не ангел, да и вообще… У меня было право так поступить, сбежать, чтоб обрести свободу, было!
Но скрывать ребенка… Не знаю. Раньше была уверена, что на это тоже есть право, святое право матери, защищающей своего сына…
А вот сейчас, после того, как увидела, какими глазами Азат смотрит на сына, как держит его, вспоминая, как дрогнули его пальцы при первом прикосновении, как расширились зрачки при первом взгляде… Я уже ничего не знаю. И ни в чем не уверена.
И сейчас…
Он так смотрит. Так, что мне одновременно жутко, страшно и волнительно.
Это какой-то новый Азат, я не знаю, чего от него ждать…
И возникает вполне закономерный вопрос: а знала ли я своего мужа на самом деле? Понимала ли?
Правда, надо сказать, что он и сам не спешил раскрываться, прочно навязав мне привычную жизнь жены богатого человека, не занятой ничем, кроме себя и дома.
Но и я, наверно, хороша… Я говорила ему, что мне не нравится? Я, может, пыталась разговаривать? Нет… Я все скрывала, все копила в себе, приказывая себе привыкнуть, уговаривая, что все так живут, и что я же его люблю, а значит все стерплю, все получится.
Я попала в ловушку и ловко подстроила свой мозг, чтоб не было так жутко от этой ситуации. А Азат, его любовь, его отношение, послужили сладкой пилюлей… Как можно было бороться, когда тебя так любят? И когда ты так любишь?
А потом, когда раскрылись глаза, в один момент буквально… Я словно заледенела. Очередное предательствто близкого человека подкосило, заставило онеметь, закаменеть изнутри. Я плохо помню, о чем думала в те жуткие несколько дней, пока искала пути побега. Мне бы поговорить с мужем, поплакать, спросить… Рассказать, что меня тревожит, что мне не нравится… Но не принято у нас это! Не принято! И воспитана я именно в том, что мужчине не нужно знать все женские тайны, они не стоят его внимания! Это просто капризы, нельзя отвлекать сначала папу, потом мужа…
Только потом, после многочисленных бесед с психологами, я более-менее начала понимать, в какой эмоциональной яме находилась…
Но до того, что в случившемся с нами есть и моя вина, додумываюсь только сейчас. Когда вижу, какими глазами смотрит Азат на своего сына. Меня грызет чувство… вины?
Адам, наевшись, неожиданно засыпает.
Я знаю, что его сон недолог, максимум полчасика, кладу его в кроватку, и, не глядя на Азата, выхожу в кухню.
Там ставлю чайник, чтоб заварить себе того странного напитка, к которому пристрастила меня Аня, Азат появляется через минуту. Не сомневаюсь, что эту минуту он стоял у кроватки сына…
— Ты хочешь чай с молоком?
— Что?
Я называю напиток так, как его зовет Аня, по-русски. И, естественно, Азат не понимает.
Молча наливаю чай, разбавляю молоком, ставлю перед ним чашку.
Азат смотрит с сомнением, затем осторожно пробует.
Я сажусь напротив, делаю глоток.
И выдыхаю.
Соберись, Нэй… Вам все же надо поговорить. Хватит уже быть маленькой инфантильной девочкой.
Никому это не приносит счастья.
— Ты же мне не собиралась говорить про сына, так?
Голос Азата звучит глухо, очень спокойно. И я опять испытываю это странное ощущение нереальности… Не может Зверь быть таким спокойным. Не может просто.
И вопрос… Вопрос сложный, сразу наотмашь — и в грудь.
Если начну отвечать односложно, есть риск… Хотя, что это я? Какой может быть риск серьезней, чем то, что сейчас происходит?
Но, в любом случае, этот новый Азат, спокойный и взвешенный, достоин полноценного ответа.
И потому признаюсь:
— Собиралась.
Азат вскидывает на меня взгляд, очень недоверчивый… И я его понимаю, потому ставлю чашку на стол, чтоб не видно было, насколько руки дрожат из-за волнения, и продолжаю:
— Я хотела тебе рассказать… Тогда еще. Год назад. В тот самый день, когда случайно разговор подслушала.
Он молчит, кивает, соглашаясь с моим безмолвным протестом, понимая мое состояние на тот момент… По крайней мере, я на это надеюсь.
— Потом… Азат, потом я думала только о том, что могу лишиться ребенка в любой момент, когда тебе захочется…
— Ты же понимаешь, что это не так… — спокойно замечает он, но я не хочу опять по второму кругу слушать заверения в его честности, я хочу выговориться! Очень!
— Азат… — нетерпеливо перебиваю его, — ну вот… Просто поставь себя на мое место… Хотя, это смешно, конечно…
— Почему смешно? Я понимаю… Ты разозлилась, услышала что-то не то… Хотя, я до сих пор тот разговор плохо помню… Это был всего лишь разговор, Наира… Всего лишь разговор.
— Это были твои мысли, — не соглашаюсь я, — твои намерения… Тогда я думала, что на мой счет. И, знаешь, даже если не на мой… Это жестоко и неправильно: выбрасывать надоевшую женщину, словно использованную тряпку… Отбирать у нее детей. Ты понимаешь это? Вижу, что понимаешь… Но ты спокойно согласился с Рахметом в этом вопросе. Кто мне даст гарантию, Азат, что со мной не произойдет то же самое? Год назад ты меня любил… Буквально месяц назад ты меня ненавидел… Покупал, как игрушку… А что случится через два года? Через пять лет? Разве я могу доверять?
Азат молчит, крупные ладони на столе сжимаются в кулаки…
Я, похоже, переборщила в своих откровениях… Не на все у него хватает выдержки!
— Наира, — наконец, тихо говорит он, сверля меня темным мрачным взглядом, — я не могу никак повлиять на твое доверие… Оно изначально было слабым, сама ситуация не располагала. Но потом… Тебе удалось меня обмануть… Удалось убедить, что любишь…
— Я любила тебя! — повышаю я голос. Так горько на душе становится, так тяжело! Почему он мне не верит? Стала бы я это все терпеть, если б не любила!
— Если бы любила, попыталась бы по крайней мере поговорить, а не сбегала бы, украв моего сына! — рявкает в ответ он и подается вперед, резко, словно хищник, нападающий на добычу.
Инстинктивно отшатываюсь, роняю чашку с чаем, охаю от неожиданности.
Чай не особенно горячий, но все равно чувствительно…
Видно, боль все-таки проявляется на лице, потому что Азат застывает, а затем, обогнув стол, тянется ко мне:
— Больно? Обожглась?
Я не могу ничего сказать, почему-то льются слезы. От неожиданности. Все же, удалось ему меня убаюкать, успокоить своей сдержанностью.
А ее в помине нет! Верней, есть, но тонкая грань, очень тонкая!
И на самом деле Азат вообще не спокоен был все это время, он в бешенстве, оказывается, в дикой ярости! Я только отголосок ее уловила в его глазах, и страшно так, жутко просто!
Зверь всегда в нем, он неотделим. Он прячется за маской цивилизованности, но стоит чему-то произойти, как эта маска слетает, обнажая реальное лицо…
Я плачу от того, насколько глупая, доверчивая дура… Опять ведь, опять…
— Сладкая, не молчи! — Азат подхватывает меня со стула, его лицо бледное, и черная борода на контрасте… Он сажает меня на широкий подоконник, ближе к свету, бесцеремонно задирает мокрую юбку, осматривает покрасневшие бедра, шепчет тихо и убито, — я шакал степной, прости меня… Прости… Больно? Сейчас врача, сейчас…
— Не надо врача, — с трудом выговариваю слова, но руку его с телефоном торможу, — не больно.
— А что такое? Плачешь почему? — хмурится он, глядя на меня сверху вниз. Он такой высокий, такой большой, что мне приходится задирать подбородок, чтоб заглянуть в его глаза. Он правда не понимает?
— Я… Испугалась… — отвечаю я коротко.
Азат изумленно молчит, а я внезапно испытываю неловкость от происходящего. Уже не страшно, тревожно просто.
И не в последнюю очередь от неоднозначности положения, в котором оказываюсь. Я сижу на подоконнике, ноги раздвинуты, юбка задрана. И Азат прямо передо мной, между бедрами. Не сдвинуть колени, не натянуть пониже юбку… Позор какой! Стыд! И глупость… Чего испугалась? Крика? Ярости? Как сумасшедшая, в самом деле…
— Чего? — спрашивает, наконец, Азат, — меня?
Выдыхаю, киваю коротко, опускаю подбородок.
Но Азат не позволяет этого, придерживает, заставляя смотреть на себя, наваливается немного, придавливая к стеклу, наклоняется чуть ниже…
— Тебе никогда не надо бояться меня, сладкая… — шепчет он, и этот шепот, низкий, греховный, заставляет в волнении сохнуть губы и вспоминать нашу недавнюю связь, мое падение. Его сладость и волнующую неправильность… — Я просто… Просто немного не сдержался… Ты говорила, что любишь, а сама…
— Я боялась за себя! За ребенка! Ну как ты не понимаешь? — мне снова так жаль себя, инфантильно и нелепо жаль ту девочку, что просто потеряла голову от страха и наделала глупостей. Я не оправдываю ее… Хотя, нет! Оправдываю! Оправдываю! Столько свалилось тогда ведь… Удивительно, что вообще в рассудке осталась!
— Я понимаю… Понимаю… Прости меня. Я тоже… Неправ… — Азат наклоняется еще ниже, пальцы его по-прежнему на подбородке, губы обжигает горячим дыханием, от которого по телу прямо от шеи разбегаются мурашки. Мне становится невыносимо жарко, дышать нечем. Инстинктивно поднимаю руки, чтоб оттолкнуть, заполучить хотя бы глоток воздуха, но Азат неожиданно ловит мою ладонь и целует прямо в ее центр.
И меня трясти начинает! Неконтролируемо, страшно.
Я не в силах отнять руку, не в силах слово выговорить, а губы его такие мягкие, и борода чуть жестковата, когда скользит поцелуем от ладони к запястью, выше — к внутренней стороне локтя, такому невыносимо чувствительному месту… Я не выдерживаю и прикрываю глаза, не в силах остановить его. И понимая, что не хочу останавливать…
Азат делает так хорошо, так безумно хорошо… Целует, уже ключицу, почему-то обнаженную, горло, выше…
Его вторая ладонь оказывается под юбкой, и я ее ощущаю раскаленным клеймом по коже. Но не больно, нет! Горячо! Всевышний, как же мое тело истосковалось по нему! Как мне хочется, чтоб обнял сильнее, прижал к себе… Как тогда, год назад, когда ни одной ночи не проходило без сладких безумств…
Я только пригубила вечером в клубе этого… Но совсем не наелась, лишь раздразнилась!
И Азат, похоже, тоже…
Когда он добирается до моих губ, обжигая их предвкушением поцелуя, я все-таки включаю немного мозги, шепчу торопливо:
— Подожди, Азат… Нет… Адам сейчас…
— А мы тихо, сладкая… — хрипит он, несдержанно лаская меня под юбкой так, что непроизвольно выгибаюсь ему навстречу, обнимаю бедрами, — очень-очень тихо…
Завороженно смотрю в черные жгучие глаза, слышу шорох расстегиваемой одежды… И растерянно волнуюсь: слишком резок переход от Зверя жестокого к жадному до ласк Зверю…
— Нет, Азат… — все еще пытаюсь остановить… Не его даже, себя! Себя! Хотя тело само гнется послушно, когда он придвигает ближе к себе по подоконнику, рука ищет опору позади, а сердце выскакивает из груди, — нам же поговорить…
— Потом поговорим, сладкая, — он наклоняется, щедро лижет кожу от горла до скулы, и я закатываю глаза от невыразимого удовольствия, — у нас вся жизнь впереди… Наговоримся…
Я хочу уточнить, что он имеет в виду под “всей жизнью”, но тут Азат накрывает мои губы долгим, сладким поцелуем и одновременно резко придвигает еще ближе к себе. Лишая последнего оплота разумности.
Больше я не способна разговаривать.
Жар во всем теле, плавящие длинные движения, рука, плотно закрывшая мне рот, тяжесть горячего тела, обволакивающего меня полностью, его запах, тяжелый, сладковато-пряный, заменивший собой воздух… И моя полностью потерявшая контроль женская сущность…
Я просто ничего не в состоянии осознавать, да и не требуется это! Азат сам все решает, сам контролирует… И мне это нравится. В таком ракурсе — очень нравится.
— Брат, ты пропадаешь на полсуток, дела стоят, на завтра запланировано совещание с корейцами, надо подготовиться, ты хоть помнишь об этом?
Голос Адиля звучит лениво и довольно, что создает резкий контраст с высказываемыми претензиями. Брат даже по телефону кажется ленивым обожравшимся котярой, которого внешние причины если и напрягают, то определенно не до печенок.
Удивительно, я себя ощущаю так же. Хотя в моем случае еще и раздражение имеется.
Все же, утро раннее, ночь бурная, и Адам спит к тому же… А тут звонок. Так не вовремя!
Острожно, чтоб не разбудить Наиру, выбираюсь из постели, смотрю в кроватку к сыну, прижимая трубку к уху, слушаю бубнеж с чего-то решившего поработать в воскресенье брата, а сам взгляда не могу отвести от Адама.
Он спит на спине, раскинув ручки, сжатые в кулаки, и даже эта поза полностью моя. Мама говорила, что я выбирался из всех пеленок, не желая спать замотанным в тряпки. Мой сын такой же своевольный и свободолюбивый, как и я.
И похож на меня. Так похож.
Наверно, только сейчас в полной мере осознаю произошедшее. Да и то не до конца.
Вчера я ощущал себя, словно баран в заморозке. Со стороны смотрел на ударенного из-за угла мешком мужчину, тупо не знающего, что сказать от шока. Не представляю, что именно думала в тот момент Наира, может, опасалась, что орать буду, возмущаться…
А я физически не мог этого сделать, слишком шоковое состояние было глубоким. Смотрел на сына на своих руках, ловил его вполне осмысленный, серьезный взгляд… И банально не знал, что говорить, как реагировать. Делал что-то, не особенно соображая, что именно. Просто инстинкты включил, как хищник. Всегда у меня это срабатывает вот в таких диких ситуациях.
Взял на руки маленького, так похожего на меня, человека, и инстинкты подсказали: “Твое. Забирай.”
И я забрал. Как и его мать когда-то.
Я видел волнение Наиры, ощущал его своим обострившимся животным состоянием, и инстинкты подсказали: “Твоя женщина волнуется. Успокой.”
И я успокоил.
Сказал то, что требовалось для ее спокойствия, и по ее посветлевшему лицу, по глазам, полным слез и надежды, понял, что все делаю правильно.
В ее доме я оглядывался, словно зверь, выискивая следы другого хищника. Того, кто забрал мое. С кем надо будет бороться. И не находил. Ни малейших признаков постороннего мужчины. Это было странно, я отметил эту странность, но отложил выяснение на второй план.
На первом были физическое удовлетворение моего сына, его сытость, его покой.
А потом все остальное уже.
Сын был накормлен и уснул, довольный, а моя женщина волновалась и пыталась объяснить свое поведение. Я слушал. И старался понять. Впервые, наверное, за все время, пытался поставить себя на ее место.
Мне почему-то раньше казалось, что все понял, все оценил верно…
Но в тот момент, сидя на ее возмутительно бедной, маленькой кухне, которая ощутимо жала мне в плечах, я понял, что не до конца все верно сделал.
Дед говорил, если начинаешь жалеть противника, то уже проиграл.
Я изо всех сил старался не жалеть когда-то.
Когда увидел ее впервые после годовой разлуки в конференц-зале, была только ярость и радость. Потом — желание обладать. Желания понять не было.
Потом гнев и боль. Потом желание отомстить за эту боль.
И вот теперь… Жалость.
Я наконец-то осознал, видя ее отчаянную храбрость, ее сжатые кулаки, ее остро блестящие глаза и готовность в них бороться за свое до конца, осознал, насколько она устала. Насколько я, зверь, в самом деле зверь, права она, замучил ее. И как сильно была она одинока.
Не только сейчас, а тогда, замужем за мной.
Проданная и преданная своей семьей, потерявшая ориентиры, она делала то, что делает любое разумное существо. Приспосабливалась. Наверно, и ее чувства ко мне были в какой-то степени приспособлением.
Только я, молодой дурак, привыкший получать свое с полуоборота и полущелчка пальцами, этого не понимал.
Как и не понимал того, насколько увяз в ней, насколько потерял себя.
Я хотел ее физически, я брал ее так, как только могла подсказать фантазия здорового, опытного мужчины, но на самом деле я не был мужчиной. Мальчиком был капризным, получившим в свое распоряжение игрушку и не думающим, каково игрушке в сломанном мире.
Я оставался этим мальчиком долго. Обиженным, разозленным, мстительным. Прав был Адиль, прав…
Сейчас вспоминать свои слова, свои поступки страшно и унизительно.
Но с некоторых пор мальчик начал ощущать себя по-другому.
Отец говорил, что мальчик превращается в мужчину, когда начинает осознавать ответственность за свои поступки.
Я думал, что осознаю.
Я ошибался.
Мой сын лежит в колыбели, обнимая своими руками весь мир. И только моя ответственность теперь : сделать так, чтоб мир обнял его в ответ.
Моя женщина, пусть она пока сопротивляется, но она моя, это знаем мы оба, переживает и тревожится.
Я сделаю все, чтоб она чувствовала себя спокойно.
Наверно, это и есть взросление, да?
— Адиль… — перебиваю я брата, — решай сам эти вопросы, я занят сейчас.
— Брат, ну это неправильно, мне напомнить тебе, сколько мы добивались этого контракта? В реалиях разбираешься ты лучше всего. Надо брать ответственность за свои решения, Азат.
Опять про ответственность…
— Я приеду позже, — решаю я.
— Не увлекайся, брат, — смеется сыто и довольно Адиль.
Судя по всему, у него все в порядке с длинноногой дерзкой блондинкой.
— Себе это советуй, — усмехаюсь я, кладу трубку и поворачиваюсь к кроватке сына.
Магнитом меня туда тянет.
Наклоняюсь и вижу, что Адам не спит.
Грызет сосредоточенно палец на ноге, чмокает.
Увидев меня, тут же отпускает ногу и улыбается. Размахивает руками и ногами, приветствуя.
Ловлю себя на том, что губы непроизвольно растягиваются в ответной улыбке.
Позади слышится шорох, поворачиваюсь, вижу, как Наира, с тихим стоном, тянет к себе подушку.
— Ч-ш-ш… — шепчу я сыну, — тихо, маленький… Мама устала сегодня ночью, пусть спит…
Мне страшно, все еще дико страшно брать его на руки, и в то же время ужасно хочется сделать это.
Наклоняюсь, бережно подхватываю под спинку и шею, вспоминая вовремя, что Наира говорила поддерживать именно так и не присаживать.
Сын полулежа располагается на моих руках и, радостно гукая, тянет ручки к бороде. Нравится она ему, судя по всему.
Наклоняюсь, позволяя схватить и ощущая поистине неземное удовольствие от маленьких цепких пальчиков в бороде.
— Крепкие пальцы у тебя, Адам… — шепчу я, гляда в темные глаза сына, — это у нас у всех, Наракиевых, такие… Если что хватаем, то не отпустим ни за что… Вот отец твой, дурак, отпустил… Ну ничего, теперь умнее буду… Нравится тебе, сын? У тебя тоже будет борода… Если захочешь. Ты вырастешь сильным, высоким, выше меня. И все у тебя будет так, как ты захочешь. Да?
Я разговариваю с сыном, и кажется, что он понимает меня.
Сбоку раздается тихий всхлип.
Поворачиваюсь.
Наира сидит на кровати, красивая до боли в глазах, замученная мною, затисканная до следов на руках и шее. Ей идет. Хочется обновлять эти следы, показывая, насколько плотно эта женщина занята теперь.
Она смотрит, как я разговариваю с сыном, сжимает у груди простынь… И плачет.
Меня тут же обрывает: почему она плачет? Что такое? Больно ей? Обидно? Что-то надумала себе уже? Страшно?
Зверь во мне поднимает голову, требуя немедленно успокоить свою женщину.
Я делаю шаг к ней, прямо с сыном на руках, хочу спросить, почему плачет, но замираю соляным столбом, когда она тихо шепчет:
— Азат… Прости меня… Я так виновата, Азат…
Я смотрю на отца своего ребенка, прижимающего к груди сына, и не могу сдержать слез. Наверно, это самое прекрасное зрелище на свете, я его на всю жизнь запомню.
Как бы ни сложилось у нас дальше, что бы ни произошло, даже если мы все-таки не сможем найти точек соприкосновения и быть вместе, даже если я на него буду злиться, понимаю, что эта картина: смуглый мощный мужчина, аккуратно и бережно держащий в своих здоровенных ладонях маленького нежного ребенка, тихо разговаривающий с ним серьезным, спокойным голосом… Эта картина будет примирять меня с любой несправедливостью и напоминать, что в мире есть что-то хорошее…
Я смотрю на Азата, на его лицо, светлое сейчас, спокойное, красивое до нереальности… Он носит Адама на руках, позволяя ему вцепиться маленькими пальчиками в бороду, и мой сын, его сын, смотрит в лицо отца широко раскрытыми удивленными глазами.
Они так похожи, Всевышний!
Они явно понимают друг друга!
И явно наслаждаются общением друг с другом.
Настолько заняты, что не замечают, как я смотрю на них, как сажусь на кровати, прикрывая грудь простыней…
А я не могу оторвать от них взгляда.
И неожиданно пронзает мысль: мой сын мог бы получать эту ласку, это общение с отцом, с самого рождения! Да что там! Еще в животе моем! Он бы слышал его голос, ощущал тяжесть ладони на своем временном домике, привыкал бы… Может, чувствовал еще большую защиту, ощущал себя в безопасности…
И потом, когда родился… Азат бы держал его на руках. Вот так же. Смотрел, разговаривал, приучая к своему спокойному голосу, к своему запаху… Ведь для ребенка это так важно. Не только мамин запах, мамино присутствие, но и отца!
А мой мальчик не получал даже моего внимания в достатке.
И только сейчас я ощущаю, насколько эгоистичным было мое желание во что бы то ни стало реализовать себя, добиться чего-то не только, как женщина, но и как человек!
В какой-то момент, когда это стало получаться, когда мои заслуги отметили, пригласили на хорошую работу, на новую должность, доверили большой участок работы, я словно с ума сошла.
Решила, что буду все делать для того, чтоб выбиться, чтоб реализоваться… И тратила на это все свои ресурсы, не видя, как сильно во мне нуждается маленький, самый важный человек в моей жизни.
Я зациклилась на работе. Мне там было интересно. А с Адамом - нет.
И сейчас это осознание бьет настолько больно, что сердце заходится.
Мой сын смотрит на своего отца, радуясь их единению, их общению…
А я лишила его этого. Я.
И Азата я лишила возможности быть рядом с сыном. В своей эгоистичности видя только угрозу, не желая ее устранять мирным путем, сбегая от нее…
Только теперь понимаю, насколько слепа была, насколько обедняла жизнь своего мальчика. И свою! Свою жизнь!
Почему я думала, что человек может реализовать себя только в работе? Почему я забывала о том, что каждый день моего сына - бесценен? И то, что он проходит без меня, ужасное преступление?
Мне не хватало денег? Хватало. Живу я в квартире, которую предоставил центр, мне выплачивают пособие, на которое можно жить. Не богато, но вполне сытно. И работа у меня есть, можно же было не хвататься за все проекты подряд, стремясь выслужиться, а работать по силам, уделяя больше времени моему мальчику. В конце концов, меня никто не гнал в офис, я сама захотела! Потому что так мне казалось правильным для карьеры.
Но зачем мне эта карьера, если я не вижу глаза своего сына? Не наблюдаю, как у него растут зубки, не знаю, какой цвет краски он предпочитает в этой самой развивающей игре? И игру-то ему Аня нашла! Не я!
Стыдно… Всевышний, как стыдно…
И Азат… Он такой светлый сейчас, такой довольный. Осторожно держит Адама, смотрит на него внимательно, что-то так серьезно объясняет…
И мне стыдно. И перед ним тоже.
Сердце болит все сильнее, глаза заволакивает слезами, и я не могу сдержаться.
Пытаюсь, жму руку к губам, чтоб ни один всхлип не вырвался, но не получается!
Азат поворачивается, смотрит на меня с недоумением и тревогой…
И тут меня прорывает, я шепчу какие-то совершенно глупые слова о прощении и рыдаю уже взахлеб.
Азат торопливо, но аккуратно кладет Адама в кроватку, дает ему в руку погремушку и спешно идет ко мне.
— Ты чего, сладкая, что такое? Прекрати немедленно… — он встает коленями на кровати, тянется ко мне, я пытаюсь уползти, увернуться, понимая, что, если сейчас обнимет, то я же вообще с ума сойду от слез, буду рыдать до истерики.
Азат легко ловит меня и все же обнимает.
И я все же рыдаю.
Утыкаюсь ему в голую, покрытую густым темным волосом грудь, и самозабвенно заливаю ее слезами.
Азат обнимает, больше ничего не говоря, только дыша тяжело, а я, проревевшись, успокаиваюсь, ощущая себя невероятно слабой, вялой и опустошенной.
— Ну вот… Все? Больше не будешь? — гудит он мне в макушку, а я только обнимаю его сильней, слушая , как мерно и тяжело бьется сердце в груди. Его ритмичный стук успокаивает, усыпляет даже. И я бы, наверно, опять отключилась, но недовольное кряхтение Адама приводит в чувство.
Я отстраняюсь, ощущая неловкость после всего случившегося. Азат не спешит отпускать, его руки скользят по спине, стягивая вниз простынь, касаются обнаженной кожи. Дыхание тяжелеет, ладони становятся горячими, зажигая внутри меня ответный огонь.
Адам с предупреждающего кряхтения переходит на громкое гуление, и я замираю, а затем шепчу в грудь Азата:
— Он хочет есть…
Азат тоже застывает, а затем с видимой неохотой отстраняется.
— Ему надо смесь? — спрашивает он.
— Нет, я грудью покормлю, — отвечаю я, покраснев.
Азат кивает, встает, идет к кроватке, достает сына и передает его мне.
Адам тянет ручки, довольно гулит, понимая, что сейчас будет есть.
Прикладываю его к груди, наблюдая, как он жадно присасывается, сжимая грудь пальчиками. Лицо его при этом настолько расслабленное, умиртоворенное, что мне передается его спокойное состояние, и даже погружает в привычный для любой кормящей женщины легкий транс.
Поднимаю взгляд и натыкаюсь на жадно смотрящего на меня Азата.
Он сидит напротив, в кресле, облокотившись на колени, и не отрывает от меня внимательного взгляда.
И в этот момент мне настолько неловко и странно, что первое желание — отвернуться. Стыдно же… Смотрит…
Но потом сбрасываю это наваждение и неловко улыбаюсь.
Азат отвечает мне тяжелым, горячим взглядом, выдыхает, немного отклоняется назад, на спинку кресла, явно делая над собой усилие, чтоб расслабиться.
Мы не разговариваем, пока Адам ест, словно нечто сакральное происходит, удивительное… Тайное. Только для нас троих.
А затем это мгновение нарушается телефонным звонком.
Азат вздрагивает, хмурится, достает телефон, коротко рявкает в трубку:
— Да. Я помню. Да. Я же сказал, что буду. Все.
Потом нажимает отбой.
Смотрит на меня виновато.
— Тебе надо ехать, — говорю я.
— Да… Я ненадолго, сладкая. Скоро вернусь. Хорошо?
— Хорошо.
— Ты не убежишь?
— Нет.
— Дождись меня, ладно? Нам надо поговорить все же.
— Да, — эхом вторю ему, — надо…
Азат собирается, потом наклоняется поцеловать меня, гладит пальцами лоб Адама, сытого и довольного, чмокающего уже с гораздо меньшим энтузиазмом.
— Дождись, ладно?
— Да…
Азат уходит, я перекладываю Адама на кровать, переодеваю его, затем определяю в манежик.
После случившегося срыва состояние вялое и странное.
Понимаю, что надо в конце концов рассказать Азату про мое фиктивное замужество, и даже сегодня это лучше сделать, но каким образом все сказать, какие слова подобрать, не знаю.
Точно так же, как и не знаю, что нас ждет дальше.
После душа вяло делаю себе чай с молоком. И вижу, как вибрирует телефон.
Лаура.
— Нэй… Как у тебя дела?
Голос Лауры, тихий и какой-то безжизненный, заставляет забеспокоиться.
— Все хорошо… — осторожно отвечаю я, гадая, стоит ли рассказывать подруге о последствиях корпоративного мероприятия? И моем явно изменившемся семейном статусе? И стоит ли спрашивать ее о том, чем закончилась та сцена в туалете. Стоит ли вообще про это говорить?
Меня мгновенно начинают терзать муки совести за то, что за все это время не нашла минуты поговорить с Лэй.
Утром воскресенья, придя в себя после случившегося накануне, я ей набирала, но подруга не отвечала.
Я планировала позвонить попозже, но тут в моей жизни опять появился Азат, и все предсказуемо полетело в пропасть.
В итоге, я только сейчас вспоминаю, в каком положении оставила Лэй тем субботним вечером.
И теперь с тревогой вслушиваюсь в ее голос, мучаясь от сомнений и страха за нее.
— Отлично… Я тебя бросила, прости… — неожиданно огорошивает Лэй, и я тут же торопливо отвечаю:
— Нет, все нормально, Лэй… — делаю паузу и, выдохнув, все же решаю продолжить, — я видела… Вас… с Адилем… В туалете… Прости…
Лаура молчит, и это очень тяжелый момент для меня, я уже открываю рот, чтоб продолжить, но она неожиданно отвечает:
— Да… Так глупо все…
— Лэй… — я пытаюсь быть деликатной, понимая, что у нее что-то серьезное происходит, — приезжай…
В голове проносится, что Азат обещал приехать, но ничего, как-нибудь решу этот вопрос.
— Нет, ну что ты… Встретимся завтра, на работе, хорошо?
Тут на заднем фоне слышится хорошо знакомый голос с грубоватыми рычащими нотами и бархатными перекатами звуков, и Лаура торопливо прощается, отключаясь.
Я с некоторой оторопью сижу пару минут, пытаясь осмыслить происходящее, но оно упорно не осмысливается.
Конечно, я могу легко поверить, что моя ветреная и веселая подруга встречается с Адилем. Он красивый, брутальный, похож на своего брата, то есть, ходячая гора мышц и властности. И плюс ко всему, еще и, похоже, умелец в плане женщин… Слишком давно живет в Европе, слишком привык себе ни в чем не отказывать. Но Лаура никогда до этого, на моей памяти, не встречалась с женатым мужчиной… А Адиль женат. И дети у него есть. И я даже знакома с его женой, молчаливой и строгой Залией…
Она не поехала за мужем в Европу, да он, кстати, и не особенно звал, насколько я понимаю. По рассказам Азата, Адиль приезжает на родину несколько раз в год, на пару дней, а затем опять уезжает. Жена его, правильно и традиционно воспитанная женщина, всю жизнь прожившая в имении родителей в горах, после замужества просто сменила одно имение на другое, и продолжала жить тем укладом, который ей привычен.
А Адиль, как я понимаю, ни в чем себя не ограничивал…
Я не помню, говорила ли подруге о том, что он женат… Если нет, то надо ли говорить? Влезать?
Ох, вот тоже проблема…
И голос Лауры по телефону такой необычный был, странный…
Из манежика раздается кряхтение Адама, а это значит, что скоро пора менять ему памперс.
Остаток дня я провожу в заботах, играя с сыном, готовя нехитрую еду, между делом отвечаю на звонок Ани, заверяю, что все в порядке и помощи не надо. Всевышний, сколько добрых , участливых людей вокруг меня!
Азат не звонит, наверно, очень сильно занят.
И я не хочу думать о том, что жду его звонка. Очень жду. И не хочу думать, что буду делать, если он вдруг… Не позвонит. Такое же может быть?
Может.
Я для него замужем. А если решит не связываться со мной, просто участвовать в жизни сына и все? Мне будет легче? Тяжелее? Не могу понять, не могу толком осмыслить всю ту бурю, что бушует внутри, заставляя периодически застывать на месте и смотреть в одну точку.
В какой-то момент эмоций становится так много, что начинаю задыхаться.
Смотрю на Адама, он улыбается, показывая два только-только начавших прорезаться зубика. Он меня сегодня ими чувствительно куснул за грудь, маленький хищник. Весь в своего отца…
Звонок в дверь заставляет подпрыгнуть на месте. Не думая, не останавливаясь, бегу открывать.
Распахиваю дверь, не интересуясь, кто там, и оказываюсь с порога сметенной темным, властным вихрем.
Азат обхватывает меня руками, жадно сжимает, целует в шею, больно и сладко, шепчет:
— Сладкая… Открыла сразу… Ждала, да? Ждала меня?
Чувствуется, что ему очень важно услышать ответ на свой вопрос.
И я отвечаю, сквозь невольную дрожь удовольствия от тяжести его рук и огня его губ:
— Да. Да. Ждала…
Признание это дается легко, но служит откровением для меня.
Я его ждала. Ждала… Ох… Пропала я. Опять пропала, не убереглась совсем…
— Будь со мной нежен, Азат… — неожиданно вырываются слова-признания, — будь честен…
Он отстраняется, смотрит серьезно , отвечает:
— Обещаю, сладкая… Обещаю.
Слова звучат клятвой.
И я хочу ей верить. Глупо и бездумно.
Азат целует меня, мягко подхватывая на руки и усаживая на себя.
Прислоняет к стене прямо в коридоре, ласкает пальцами уже под домашним платьем, заставляя непроизвольно выгибаться.
— Моя сладкая… — шепчет он, — моя… Я боялся… Что не откроешь. Что передумаешь…
И его признания мне бальзамом на сердце. Мой бешеный Зверь тоже боится. Он тоже неуверен сейчас.
Мы с ним стоим на пороге чего-то крайне важного, определяющего нашу дальнейшую жизнь, и оба опасаемся повторения прошлых ошибок.
Но ведь без ошибок не было бы того, что есть сейчас.
Не было бы откровенных разговоров, не было бы новых нас…
Все ошибки — это ступени.
И только нам решать, вверх мы по ним пойдем, или вниз.
Я провожу пальцами по щеке Азата и двигаюсь вместе с ним.
Вверх.
— Азат… Я хочу тебе сказать…
Он молча тянет меня на себя, сажает сверху, смотрит внимательно. В полумраке его глаза кажутся еще темнее, и меня опять пробирает дрожью страха пополам с возбуждением. Это странная реакция, раньше у меня такой не было на него.
В самом начале отношений, год назад, я его боялась. Ненавидела за то, что он делал с моим телом, презирала себя, стремилась вырваться во что бы то ни стало. Потом, после всего, что случилось с нами, уже не боялась, но была в каком-то, как сейчас понимаю, шоковом состоянии, словно под толщей воды, когда мозгу уже не хватает кислорода, чтоб мыслить здраво. Мне не хватало кислорода рядом с ним тогда.
А вот сейчас…
Сейчас мы на равных. Это странно, со стороны может показаться не так, но мы на равных.
Я его не боюсь в обычном состоянии, наоборот, осознаю, что все время хочется держаться ближе.
Смотреть на него, отмечать каждый взмах ресниц, каждый взгляд, брошенный на сына, каждую улыбку…
Этим вечером, после того, как он, не выдержав разлуки в несколько часов, взял меня прямо у стены прихожей, мы впервые оказались наедине, на моей маленькой кухне.
Я кормила Азата приготовленным мною ужином, совершенно простым, куда там до изысков, к которым он привык на родине! Мы общались, разговаривали о чем-то повседневном: Адаме, работе, старательно избегая вопросов о том, кто мы сейчас друг для друга, и что будем делать дальше. Словно договорившись, ни я, ни Азат не хотели рушить то хрупкое единение, которое с таким трудом установилось.
Затем Азат пошел к сыну, стоял у его кроватки, смотрел. А я смотрела на него. И едва сдерживалась, чтоб не подойти ближе, не обнять.
Этот спокойный вечер до боли в сердце напоминал мне о недавнем моем мечтании: простой семье, обычных, повседневных заботах, муже, который возвращается с работы, и я кормлю его на нашей небольшой кухне.
Удивительно, оказывается, мне всегда хотелось именно этого. Никакая роскошь особняков, хозяйкой которых я была на родине, не может сравниться с этим простым, таким материальным счастьем.
Азат словно почувствовав мои мысли, развернулся ко мне, молча подхватил на руки и унес в спальню.
Мы занялись любовью, и это было так сладко, так спокойно и нежно. После бури в коридоре, когда я опомниться не успела, сказать ничего не смогла, настолько все было стремительно, этот мягкий, долгий, волнующий секс был роскошным продолжением вечера, идеальным подарком для меня.
И вот сейчас, когда Азат смотрит на меня снизу, мягко покачивая на животе, пока еще просто длинными, ласкательными движениями, я ощущаю себя странно: он глядит так, что хочется одновременно закрыться от смущения и, наоборот, опуститься, потереться о его голую грудь своей, ощутить соприкосновение… И именно в этот момент не понимаю, чего от него ждать: он будет напорист и грубоват? Или нежен и покладист? Это загадка… И мне хочется ее отгадать. Но сначала необходимо все же прояснить еще один момент. А для этого надо собрать все силы.
— Азат… Я хотела тебе сказать… — я упираюсь ладонями в жесткий, каменный живот, живот воина, сильного мужчины, и хочется каждый кубик обвести пальцем… Но это потом, если он захочет после всего… — Я… Не замужем. Ну, то есть, я замужем, — начинаю торопиться я, ощутив, как живот под поими бедрами становится еще тверже, напрягается, — но не по настоящему… Понимаешь, я…
— Я знаю, сладкая, — спокойно прерывает меня Азат, и его слова, а , главное, его реакция, подобны разорвавшейся бомбе.
Я замираю с открытым ртом, так и не договорив, и смотрится это, должно быть, на редкость комично, потому что Азат усмехается, придерживает меня за бедра, словно опасаясь, что сейчас соскочу и сбегу, и продолжает:
— Не обижайся… Я сегодня днем узнал, данные получил от СБ.
— Но… Как? — выдыхаю я, и в самом деле пытаясь вырваться, но железные пальцы оковами лежат на ногах и не пускают, более того, руки скользят чуть выше, большие пальцы задевают низ живота, надавливая ритмично, мягко, туда, куда я сама даже смотреть стесняюсь, и меня пробирает невольная дрожь удовольствия. Азат умеет обращаться с женщинами, а уж все мои чувствительные места знает идеально. И сейчас вовсю пользуется своими знаниями, чтоб успокоить меня.
— Я кинул запрос про эту твою Аню… Такая женщина не может просто работать няней, мне это показалось странным. Оказалось, что она — один из кураторов фонда “Надежное крыло”. А руководит этим фондом мать твоей Лауры. Дальше дело техники, как ты понимаешь…
Я закрываю лицо руками, впервые страшно жалея, что обстригла волосы, тут бы еще и завесу из них не помешало установить… Он знал. Он все время, пока мы… были в коридоре, пока ужинали, пока находились в спальне, знал… И не сказал мне! Невозможный человек! Невозможный!
— Ну что ты, сладкая? — Азат тянет меня к себе на грудь, чуть ли не силой опускает щекой на плечо.
Вздыхаю, пытаясь унять волнительную дрожь. Какой он все-таки… Я так переживала, размышляла, когда сказать, как сделать так, чтоб помягче… И что потом будет? Пыталась предугадать его действия. И опять ничего не получилось!
Он говорит об этом так спокойно, словно никакого значения для него не имеет тот факт, что у меня нет и никогда не было никого, кроме него, никакого другого мужичны. И надо ли упоминать про это? Наверняка тоже все уже знает…
— Знаешь… — задумчиво гудит он мне в макушку, и я ощущаю вибрацию от его слов в ухе, — сначала я охре… То есть, удивился. Разозлился, что ты столько времени мотала мне нервы опять. Неужели, нельзя было сказать раньше? Я понимаю, что мы только недавно начали… Понимаешь, меня, да? Но все равно, я же от ревности чуть не сошел с ума, представляя тебя в постели с другим… Но потом… Потом я вспомнил, что в последнее время мне было абсолютно все равно, что у тебя есть муж, что ребенок не от меня… Понимаешь? Мне было все равно. Раньше я бы никогда… Но с тобой это все потеряло значение. Была только ты. И я готов был забрать тебя любой. Главное, чтоб согласилась. Главное, чтоб со мной… Как думаешь, это что значит?
— Не знаю… — прерывисто выдыхаю я ему в шею, и она тут же покрывается мурашками. Это так мило, такая чувствительность… Хочется проверить, как он будет реагировать, если я его тут поцелую…
Не сдерживаюсь и проверяю.
Азат вздрагивает, пальцы на моих бедрах сжимаются крепче, чуть продвигая меня вниз, туда, куда ему сейчас очень нужно.
И мне нужно.
Потому что, несмотря на злость и неловкость, то, что он сказал, может считаться за признание в любви?
Наверно, да.
— Но знаешь, они , конечно, молодцы там, в фонде… Я ведь давал задание проверять твою Лауру по всем связам. А родственные связи почему-то не отследились.
— Ее мама… Своеобразная женщина, — шепчу я, никак не противоборствуя настойчивости Азата, уже, практически, добившегося своего. Мне так сладко сейчас, так чувствительно все внизу… И хочется большего. — У нее совсем другое имя. А у Лауры в паспорте она записана по имени отца. Ах…
Азат тихо рычит, усаживая меня поудобнее, я замираю от наслаждения… И упираюсь опять руками в теплый, твердый живот.
— У этого фонда… — хрипит он, лаская меня, — широкие полномочия… Я и не знал, что они есть в нашей стране…
— Да… Ох… Они могут многое… И у них поддержка всех стран Евросоюза… Они везде есть…
— Расскажешь мне потом подробнее, — приказывает Азат, подкрепляя свои слова действиями.
— Нет уж… — я тоже умею противостоять, научилась, хотя, видит Всевышний, борьба неравная…
— Ах ты, маленькая скрытная девчонка, — рычит Азат, неожиданно переворачиваясь вместе со мной и распиная меня под собой.
Я прикрываю глаза, принимая все, что он может мне дать сейчас, и переплавляя его ярость от моего сопротивления, в удовольствие. Наверно, это правильно, наверно, именно так и должна делать женщина: нивелировать мужскую животную ярость в сладкую, страстную негу. Переплавлять разрушительное начало в созидательное…
Я никогда не расскажу Азату, каким образом выбралась из страны, какую роль сыграл в этом фонд, которым управляет мама Лауры.
Мне хочется, чтоб женщины, которых берет под защиту этот фонд, имели возможность самостоятельно принять решение о своей дальнейшей судьбе, без давления со стороны родственников и мужа.
В конце концов, могут быть у меня секреты от мужа?
— Нет, Нэй, я не останусь…
— Но Лэй, тебе же не засчитают практику…
— И пусть. Я все равно не планирую в айти сфере работать, сама знаешь, мама зовет в свой центр…
— Лэй, но…
— Нэй, прости меня…
Я смотрю на удаляющуюся фигуру Лауры и ощущаю, как в груди все сжимается тревожно и болезненно.
Я так и не поговорила с ней, так и не рассказала про изменения в своем статусе. И видела по глазам подруги, что сейчас мои откровения явно будут не к месту.
Все же, братья Наракиевы — это жуткие черные смерчи для несчастных женщин.
Просто кто-то привыкает и находит со своим личным смерчем единый ритм движения, а кто-то не может этого сделать…
Я уверена, что мы еще обсудим это все, еще поговорим по душам. Но нескоро.
И это больно.
Я возвращаюсь в кабинет и, не выдержав, опять открываю письмо-приглашение на собеседование от крупной айти-корпорации. Это — совершенно не конкурент “ЮМИ”, их даже сравнивать смешно: это как сравнить дельфина и кита.
И сейчас кит активно меня , что называется, “хантит”. Оцениваю предложение по зарплате, социальному пакету и прочим приятным вещам и закусываю губу. Очень заманчиво. Очень… Как быть?
Интересно, как узнали обо мне? Кто рассказал?
Приходит сообщение от Боба:
— Нэй, жду тебя в конференце.
Ничего себе…
Иду по коридору, встречаю его на полпути. Боб кивает и сворачивает к курилке, явно приглашая за собой.
Заинтригованная, подчиняюсь.
— Нэй, без предисловий, времени мало, — начинает Боб, стоит только за нами закрыться двери, — ты видела предложение от “АйЭмСистемс”?
— О… Но откуда?.. — и тут до меня доходит.
— Да, это я тебя туда предложил, — кивает Боб, — только не для распространения, Нэй, договорились? Мне предлагают там должность директора по развитию. На три страны, Нэй. Не мне тебе говорить, какие это перспективы. И я хочу, чтоб ты ушла со мной. Подумай. Здесь будет направление на восток и Азию… И на всех этих направлениях уже сидят ставленники новых акционеров. Мне не пробиться. А там… Там другой масштаб. И для тебя тоже, понимаешь, Нэй?
— Но этично ли это, Боб?
— А что тут неэтичного? У нас даже продукты не пересекаются! Короче говоря, Нэй, думай, сегодня вечером мне нужен ответ.
Киваю, иду обратно в глубокой задумчивости.
Невероятно заманчивое предложение.
Вот только… Азат… Что он скажет?
— Я скажу “нет”! — грозный рык Азата заставляет жалобно звякнуть стеклянные перегородки опенспейса.
Учитывая, что мы находимся в его кабинете, через две стены, это прямо удивительное дело.
Я молчу, выпрямившись, смотрю твердо в его черные от ярости глаза.
— Ты не будешь работать в другом месте! И, кстати, расскажи, в каком? Не расскажешь? Ладно, сам узнаю. И разнесу эту контору к шайтану!
Ну-ну… Мне на это будет даже любопытно посмотреть…
Видимо, мой скепсис отражается на лице, потому что Азат замолкает, с минуту бешено раздувает ноздри, а затем неожиданно одним мягким движением скользит в мою сторону.
У меня тут же пересыхает во рту от напряжения и превкушения. Это странное ощущение, но приятное.
— Сладкая… — он кладет свои тяжелые руки мне на плечи, — ну зачем тебе это все? Мы же договорились…
— Мы ни о чем не договорились, Азат, — тихо отвечаю я, стараясь держатся строго, хотя, видит Всевышний, как мне хочется уступить и мягко прогнуться кошечкой, повинуясь власти его рук, — то, что ты мне сделал предложение, еще не дает тебе власти надо мной…
— Дает, — рычит он раздраженно и возбужденно, руки скользят по плечам вниз, обхватывают талию, прижимают к мощному телу. — Дает. Я — твой муж. Теперь и по местным законам.
— Еще нет, — поясняю я, — да и, когда будешь, и если будешь… — руки сжимаются крепче, рычание становится агрессивнее, — то все равно я не твоя собственность. Я могу принимать решения, такие, какие мне хочется.
— Но советоваться со мной ты должна, — хрипит он, задирая на мне строгую юбку.
Пытаюсь выкрутиться, но он легко преодолевает мое сопротивление, целует в шею, заставляя все тело гореть от возбуждения. Несносный Зверь! Опять за свое!
— Только советоваться… — задыхаюсь я, упираясь руками в столешницу, — и все… Ой…
— Я тебе не советую… — Азат добирается до того, что ему так сильно нужно сейчас, возится с одеждой, тяжело дыша от возбуждения, зажигая меня еще больше. Я словно со стороны вижу нас, сплетенных в объятиях, бесстыдных, жадных… Ох, какая я развратная… И почему мне это нравится? — Я тебе лучше условия предложу, слышишь? — шепчет этот дэв-искуситель, прижимаясь все теснее, оплетая меня своими руками, не давая ни грамма свободы, — лучше… Лучше… Лучше…
И я сдаюсь, готовая рассмотреть все его весомые аргументы, особенно, когда их преподносят в такой сильной, качественной амплитуде…
— Брат, а не зачастил ли ты в Стокгольм? — я лениво выдыхаю ароматный кальянный дым, щурюсь на Адиля, хмуро просматривающего переписку в телефоне.
Мы сидим на террасе моего дома, я слышу, как в стороне заливисто смеется Адам, плескаясь в бассейне и что-то ему строго выговаривает моя жена. Наира. Сладкая.
Теперь совсем моя. Опять.
Мы поженились спустя месяц после нашего второго воссоединения. Каких трудов мне это стоило, один Всевышний знает.
До сих пор на душе тяжелеет, когда вспоминаю то сложное время.
Моя женщина открылась для меня с совершенно новой стороны: упрямая, как горная коза, и такая же бодливая. И такая же бесстрашная.
Я порой сам себе удивлялся, как выдерживаю это все. И почему даже получаю удовольствие от ее постоянного противостояния, от укрощения ее.
Для того, чтоб она осталась в компании, мне пришлось серьезно пересмотреть всю рабочую сетку, предложить ей отдельный проект, рассчитанный на всю компанию. Но , как мне кажется, поворотным моментом было то, что на новой работе она неизбежно начала бы работать сверхурочно и гораздо больше, чем сейчас. А это значило, меньше проводить времени с Адамом.
До сих пор считаю тот свой аргумент удачным военным ходом.
Моя женщина осталась в моей власти, работала на меня, надо сказать, очень профессионально, настолько, что ей уже несколько новых предложений поступило, благо, те аргументы, которые я привел в самом начале, и здесь имели место быть.
А потому она приходила на работу в мой офис, спорила со мной на совещаниях, строила новую структуру эйчар департамента и даже иногда позволяла зажать себя посреди рабочего дня в кабинете.
Правда, Адиль все еще презрительно зовет меня каблуком, тряпкой, плящущей на ветру по желанию женщины, но мне уже все равно. И уж тем более, кто бы говорил, в свете последних его действий, это вообще смешно звучит.
— Не твое дело, — грубит ожидаемо брат. Это понятно, тема болезненная.
Его женщина, которую он искренне считал своей, почему-то с этим не согласилась. Что взять с европеек? Тут даже с воспитанной в патриархальной семье Наирой невероятные сложности и постоянное напряжение, а уж с такой, как ее либералка подруга…
Брату не повезло, но он не сдается. В этом весь Адиль. Убежала? Догонит.
А чтоб было больше поводов, мы теперь в Стокгольме открываем филиал. Совершенно экономически не обоснованное решение, но кого это волнует?
Я не вникаю слишком глубоко в их странные отношения, боюсь окончательно веру в старшего брата, как разумного, хладнокровного человека, утратить.
Да и некогда мне.
Своего хватает.
Иногда я думаю, а как бы все было, если б Наира не сбежала тогда? Если б она смирилась, продолжила жить так, как ей не нравится, но так , как нравится мне.
Как скоро бы я к ней охладел? Как скоро бы стал воспринимать ее , как нечто постоянное, то, что не боишься потерять, потому что даже в голову не приходит идея о такой возможности. Потери?
И думаю, что, наверно, не охладел бы. Просто потому, что эмоции слишком сильны. Как меня тогда ударило по голове, в первую нашу встречу, в том ночном клубе, так до сих пор и не отпустило. Но относился я бы к ней точно по-другому.
И жил бы по-другому. Более спокойно, размеренно, привычно…
А сейчас…
Сейчас она для меня — постоянный источник напряжения, стресса. И радости.
Я смотрю на нее, каждый раз удивляясь, что она со мной. Что она стала моей женой. Поверила мне опять.
И позволила мне быть рядом. С ней и Адамом.
Это странные мысли.
Наверно, ни отец, ни дед, ни поколения моих предков этого бы не поняли и не одобрили. Но вот странность… Мне уже скоро двадцать семь. Это много. Для человека, в двадцать четыре вставшего у руля компании, разбиравшегося с конкурентами, желающими разодрать ее на куски, и разобравшегося-таки со всем этим, возраст серьезный.
А я только сейчас начинаю понимать, что я — это не они. Не отец мой, не дед, не прадед. Я не дядя мой, и даже не старший брат.
Я — это я. Я совсем другой.
И она, моя женщина, тоже совсем другая.
И именно она показала мне, что я могу быть таким. Не жестко давящим свое, а пытающимся посмотреть на ситуацию с разных точек зрения.
До встречи с ней я был мальчишкой, инфантильным и обидчивым.
Теперь я становлюсь мужчиной. По крайней мере, я очень на это надеюсь…
Оказывается, для того, чтоб быть мужчиной, мало просто брать свое, требовать. Надо еще уметь искать компромиссы. Особенно с теми, кого любишь.
— Может, открыть вакансию маркетолога там? — предлагаю я, — возьмешь ее в штат…
— Она не хочет, — брат кривится , поднимает на меня взгляд, неожиданно беззащитный и больной. Я удивляюсь, но не слишком.
Женщины… Они способны на многое… И убить, и воскресить…
— Азат! — голос Наиры звучит взволнованно настолько, что я тут же, забыв обо всем свете, срываюсь с места. Брат бежит следом.
Напряженные и готовые ко всему, мы выбегаем на лужайку у бассейна, и видим Наиру с Адамом на руках.
Она удивленно раскрывает рот, видя нас с Адилем, ойкает.
— Что случилось? Что-то с Адамом? — спрашиваю я, выдыхая уже с облегчением, потому что, по крайней мере на первый взгляд, с сыном все хорошо.
— Нет… Просто… Просто… — Наира поудобней усаживает Адама, воркует ему, — ну, сынок, повтори, что сказал, повтори…
Мы с Адилем как по команде переводим взгляды на Адама.
Тот улыбается очаровательной , так похожей на мою, улыбкой и радостно кричит, протягивая ко мне ручки:
— Па! Па! Па!
Я, ощущая внезапную дрожь в ногах, иду к нему, падаю перед лежаком, где они сидят, на колени и забираю сына у Наиры.
Он цепляется привычно за мою порядком отросшую бороду и продолжает:
— Па-па-па-па-па-па…
— Папа, да… Папа… — я ловлю себя на том, что улыбаюсь, как сумасшедший, и мне немного неловко, что это видит мой брат.
Оглядываюсь на него и замечаю странно блестящие глаза.
Адиль торопливо отворачивается:
— Светло тут очень… Ладно… Я пойду…
Наира, ничего не понимая, переводит взгляд с меня на Адиля, и тому, видно, очень хочется скорее уйти.
Я не препятствую, впервые, пожалуй, за все время , что знаю брата, видя его в таком состоянии.
— Я позвоню тебе, брат… — кивает на прощание Адиль, а затем, помедлив, добавляет, — счастливый ты…
В его голосе столько горечи, что становится не по себе.
Но сделать я ничего не могу, помочь ему тоже никак не могу. Остается надеяться, что Адиль в свои тридцать пять тоже, как и я, поймет, что мужчина — это прежде всего тот, кто умеет брать на себя отвественность за принятые решения. И поступать так, как велит ему сердце, а не так, как требуют обычаи предков.
Потому что предки уже умерли. А мы живые.
Я смотрю на свою женщину, вижу дорожки слез на ее гладких щеках, тянусь, провожу по ним пальцем:
— Спасибо тебе, сладкая.
— За что? — она улыбается сквозь слезы, ласкаясь ко мне, как маленькая доверчивая кошечка. Это невероятно приятно и сладко, — за него? — кивает она на Адама.
— За меня, — отвечаю ей коротко.
Наира удивленно распахивает ресницы, наверно , желая что-то спросить, но молчит в итоге.
И в этом ее главное преимущество передо мной.
Каким бы ни был сильным мужчина, его всегда сможет положить на лопатки женская мудрость. И, самое интересное, что он не будет чувствовать себя побежденным.
Это и есть счастье. Это и есть любовь.