© М. Б. Толмачев, 2019

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

Роман написан на основе данных, собранных из работ биографов и современников барона Унгерна, архивных источников и других документов. Материал книги составлен с учетом стыковок дат, реальных событий, ситуаций и происшествий, биографий главных и второстепенных персонажей. Абсолютно все герои романа – исторические личности, реально существовавшие люди.

Однако роман является все-таки художественным произведением и изобилует неточностями, которые искушенный читатель, надеюсь, заметит. Хочу напомнить, что события происходят в далекой неизведанной Монголии в смутные времена, многие факты попросту еще не известны современникам, все события трактуются очевидцами, а людям, как известно, свойственно ошибаться…

Ноябрь 1920 года выдался в Урге бесснежным. Холодный пронизывающий ветер хлестал по лицу мелкой ледяной крошкой, заставляя меня и моих конвоиров прижимать подбородок к груди и щуриться. Бледность моя не была вызвана порывами ветра, разметавшего мерзлую пыль на пустынных улицах древнего города, который отходил ко сну в багровом саване предзакатных сумерек. О скором приближении ночи возвестили трубы монастырей и храмов. Монотонный тревожный гул разносился с ветром по долине, призывая степную тьму поглотить остатки уходящего света…

Меня ведут по Улясутайскому тракту вдоль стен Маймачена, куда-то на запад, вслед за уходящим солнцем. Когда дойдем до старых казарм, то наверняка свернем к реке, а уж там равнодушные конвоиры развяжут мне руки и пустят в расход. Прострелят затылок, поставив лицом к саманной стене, или, примкнув японские штыки к винтовкам, пробьют мою грудь на студеном ветру, чтобы выстрелами не тревожить застывший в сумеречном оцепенении город. Живо представил, как после этого суетливо снимут они с моих ног сапоги, сорвут ладанку и, вытряхнув из нее оловянный крестик, за ненадобностью отбросят его в сторону… Обшарят карманы в поисках ценностей, после чего поспешат в теплые казармы, где получат положенный по уставу рис, а сапоги мои немедленно обменяют на алкоголь или проиграют в маджонг.

На небе проступили первые звезды, и гул монастырских труб затих. Несколько собак увязались за нами, и гамины ускорили шаг. Псы-трупоеды чуяли запах смерти и, предвкушая пир, смиренно семенили позади на безопасном расстоянии. Эти ночные хозяева Урги будут объедать мой труп всю ночь, а к утру монахи, идущие вдоль реки на утреннюю службу в храм, подберут остатки костей с дороги и сбросят их в овраг. Сердце сжалось от жуткой картины, которую я себе нарисовал, и ноги подкосились сами собой. Споткнулся, но удержал равновесие и сразу же получил дежурный удар прикладом в бок. Было очевидно, что мои спутники действительно спешили в тепло и не планировали снижать заданного темпа. Неожиданно вместо поворота налево к реке мы свернули направо, в сторону дороги на Троицкосавск.

В этой части города прежде мне бывать не приходилось. Сердце учащенно заколотилось: возможно, казнить меня сегодня не станут вовсе? Обошли низкие строения с маленькими редкими окнами, в некоторых горел свет и был слышен разноголосый гомон. Я увидел с десяток верблюдов, привязанных к столбам. Верблюды ворочались и хрипели, засыпая. Наверное, какой-то постоялый двор, а может быть, усадьба богатого купца, прибывшего в город со своим караваном. Нужно думать на отвлеченные темы, иначе я рискую скатиться в пучину пугающих сомнений относительно того, пустят ли меня сегодня в расход или нет.

Под ногами зашуршал щебень. Мы все дальше уходим от тракта, двигаясь теперь в сторону темного силуэта единственного строения, рядом с которым горит костер и греется пара китайских солдат. Окон в строении я не заметил. Решаю, что это склад или какая-то хозяйственная постройка. Звук наших шагов слышат у костра. Окликнув по-китайски, хватают винтовки и лязгают затворами. Один из моих конвоиров, противно растягивая слова, гнусавит что-то в ответ, и у костра раздается хохот. Охранники склада наперебой начинают сыпать в ночь фразами, от которых мои спутники приободряются. Доносится запах еды, и слышен стук ложки о котелок. Меня подталкивают в спину, и я ускоряю шаг. Уже через несколько секунд стою лицом к стене рядом с двустворчатой дверью одинокого строения, закрытого снаружи на засов с увесистым амбарным замком.

Охранник, не переставая что-то рассказывать по-китайски, со скрежетом отпирает замок, отодвигает скрипучий засов и, развязав мне руки, толкает в темноту загадочного строения. В помещении, где я неожиданно для себя оказался, слышится негромкий гул, состоящий из человеческой речи, шорохов и стонов, а еще ощущаются холод и сырость. Резкий запах мочи, говна и неведомой гнили особенно неприятен после свежего холодного воздуха, который я вдыхал за секунду до этого.

Делаю шаг в темноте, спотыкаюсь и неудачно падаю на кого-то, лежащего прямо на земляном полу. Этот неведомый громко вскрикнул, и сразу из темноты последовал удар локтем или коленом (понять я не успел) мне в переносицу. Пришлось переползти в сторону, при этом я приложился лбом к чему-то твердому и получил еще несколько затрещин от невидимых обитателей сумрака. Но это не имеет ровно никакого значения. Улыбаюсь как юродивый, обтирая с бороды кровь рукавом грязной шинельки. Я все еще жив!

Разбудили меня не лучи солнца, проникавшие в помещение через маленькие оконца-бойницы под самым потолком, а чей-то сапог, бесцеремонно наступивший каблуком на кисть моей руки, которая еще не успела толком зажить. От неожиданности я попытался вскочить и тут же ударился затылком о нары.

– Што, паря, у казаков обычай таков – где пролез, там и спать ложись?

Сверху на меня взирал, улыбаясь, жилистый бородач – он, должно быть, и наступил мне на руку. Его громкая реплика вызвала гогот нескольких человек, которых снизу мне видно не было. Мужик, крепкий и рослый, свою огромную пятерню погрузил в густую бороду, пытаясь, наверное, почесать подбородок. Видно было, что мне на руку он наступил случайно, проходя куда-то по своей нужде, а теперь стоял, с интересом разглядывая меня.

Я начал выползать из-под нар, что оказалось не самым простым делом. Народу на полу лежало множество, нары тоже были забиты до отказа, стены помещения стали мокрыми от человеческих испарений – непонятно, как в такой сутолоке можно было вообще передвигаться. Встав наконец на ноги, я оказался перед бородачом. Он был кряжистым, но уж точно не высоким, на голову ниже меня. Продолжая улыбаться и накручивая бороду на пальцы левой руки, правой он мимоходом похлопал меня по карманам, в которых, сказать по правде, давненько уже было пусто.

– С такой хабары, как с яиц навару… – Потеряв ко мне интерес, он пошел дальше, перешагивая через спящих, отвешивая шутки и пинки, а я наконец-то мог оглядеться по сторонам.

Картина предстала мрачноватая, но с учетом всех обстоятельств не смертельная. Я оказался недалеко от входной двери. Дверь сколочена из деревянных брусьев, подогнанных друг к другу не очень плотно, барак большой, потолок низкий – если вытянуть руки вверх и привстать на цыпочки, можно коснуться его пальцами. Дверной проем напротив входа вел в соседнее помещение. Судя по беглому взгляду, народу там было не меньше. Пространство между нарами к этому часу стало освобождаться от спящих. Некоторые узники сидели прямо на земляном полу, поджав под себя ноги, другие расселись по нарам, часть народа собиралась у входной двери стайками. Вели разговоры и мочились в цинковый чан. Мне тоже не мешало бы справить малую нужду, а заодно размять затекшие за ночь конечности. Рядом с чаном среди прочих стоял невысокий человек в очках. У него были обширные залысины и пышные усы, он с интересом разглядывал меня в ту минуту, когда я пытался поссать. Неловкий момент, когда так сложно в присутствии посторонних начать столь интимный процесс. Однако мне все же удалось справиться с неловкостью, и я не без удовольствия пустил звонкую струю в заполненную уже до краев емкость. Вонь из этого угла шла неимоверная, но народ почему-то не расходился. Все пространство от входной двери до чана с мочой уже было заполнено людьми. Усач, дождавшись, когда я стряхну последние капли, подошел ко мне и, неловко поправляя очки на носу, произнес:

– Позвольте представиться: Бурдуков Алексей Васильевич. Вас ведь к нам вчера вечером перевели?

– Ивановский Кирилл Иванович, – произнес я, но руку с упавшими на нее каплями мочи собеседнику подавать не стал. – Я тут действительно первый день.

– Сейчас будут чумизу выдавать, как возьмете, сразу же идите за мной, тут, знаете ли, в давке можно легко сгинуть. Через две комнаты «офицерская зала» – в шутку так прозвали, – там можно ноги вытянуть и тифозных больных совсем нет, а тут вы старайтесь не задерживаться. – Все это было сказано доверительным шепотом.

Я кротко кивнул в ответ.

Через некоторое время откуда-то снаружи донеслись шаги, и с входной двери сняли засов. Свет и морозный воздух ворвались вместе с ветром в раскрытую дверь, ослепив и опьянив узников, собравшихся у порога. Началась раздача и давка. Я держался рядом с Бурдуковым. Он довольно ловко пролез к входу и ухватил две оловянные миски, одну из которых сунул мне в руки. Миска была мятая и выглядела немытой, я обтер ее полой гимнастерки и, дождавшись удачного момента, протиснулся к раздаче. Не глядя на меня, пожилой монгол шлепнул черпаком в миску коричневое варево из чумизы, после чего я поспешил уйти в сторону.

– Кирилл Иванович, чего ж вы? Идемте скорее, – звал меня за собой мой новый знакомец господин Бурдуков.

Прикрывая рукой миску, я начал проталкиваться вслед за ним.

«Офицерская зала» была самым дальним помещением от входа. Народу действительно было поменьше, да и вонь казалась вполне терпимой. Кашель и стоны здесь не раздавались вовсе, а нары были расставлены в таком порядке, что образовывали у дальней стены своеобразный амфитеатр, пространство которого было застелено не очень чистыми тряпками. Тут велась оживленная беседа, но все внезапно смолкли, когда Алексей Васильевич ввел меня в помещение.

– Господа, вот Кирилл Иванович. Вчера вечером его к нам перевели. Надеюсь, расскажет нам, что теперь в городе происходит.

Бурдуков устроился на тряпках среди остальных арестантов, миску с едой поставил перед собой. Жестом предложил мне присесть, вытер руку о свое мятое пальтишко и, захватив из миски пальцами чумизы, зашевелил усами, приступив к трапезе.

Я опустился на пол напротив «зрителей», тоже вытер руку о гимнастерку и начал молча есть. Каша была холодная и пресная, в ней попадались камешки и солома, но аппетит у меня проснулся волчий. Покончив с едой, я провел пальцем по краям миски, собирая остатки. Все это время мои зрители сохраняли молчание; одни ели, другие просто наблюдали за моими действиями. У меня оказалось немного времени для того, чтобы собраться с мыслями. В нескольких словах я описал ту ситуацию, которую встретил в Урге на момент своего ареста.

Арестовали меня, как одного из многих, почти сразу после второго неудачного штурма Урги бароном фон Унгерном. Ждал своей очереди на допрос пару недель на гарнизонной гауптвахте китайских казарм. После таких допросов назад никто уже не возвращался. По вечерам слышал выстрелы; сделал вывод, что всех, кого допрашивали, расстреляли. Но сегодня видел кое-кого из арестованных вместе со мной и понял, что ошибался. С обстановкой в городе почти не знаком, попал в Ургу проездом во Владивосток, да вот застрял. Из города не выпускают, в город не впускают, ожидают очередного нападения барона.

Присутствующие арестанты довольно быстро потеряли ко мне интерес, было понятно, что свет на события в городе я не пролью. Однако Бурдуков не сдавался, он отвел меня в дальний угол и там предложил рассказать о себе подробнее. Я описал ему в общих чертах свои мытарства и попытку добраться до Владивостока. Рассказал, как, желая обойти «читинскую пробку», двинулся на восток через Монголию, как в Урге встречался с бывшим консулом Аркадием Александровичем Орловым, как тот отказал мне в выдаче документов, сомневаясь в моей личности. Про штурм города Романом Федоровичем фон Унгерном мне было известно немногое. Я вспомнил ночную стрельбу в разных частях города, суматоху на следующий день, патрули и свой арест.

Бурдуков слушал внимательно, не перебивал, несколько раз задавал уточняющие вопросы, морщился и поправлял очки на носу.

– Да, батенька, попали вы под раздачу, – резюмировал Алексей Васильевич и снял очки. Без очков он беспомощно щурился и забавно шевелил при этом усами. Протерев несвежим платочком стекла, он бережно обернул очки и сложил их в специальный футляр, который спрятал во внутреннем кармане пальто. Посидев в молчании несколько минут, он спросил: – А сколько вам лет?

– Тридцать пять весной исполнилось.

– Мы с вами почти ровесники, мне стукнуло тридцать восемь. И знаете, именно вчера у меня был день ангела. Я не верю в случай, думаю, Провидению было угодно, чтобы мы с вами встретились в этом неуютном месте именно сегодня.

Бурдуков со значением приподнял бровь и слегка наклонил голову, разглядывая меня. Хотелось есть и курить, а еще я бы с удовольствием выпил водки… К черту Бурдукова с его именинами и Провидением, хотя какая ирония в том, что даже в таком поганом месте люди не забывают о праздниках. Я улыбнулся тому, что еще жив, а Бурдуков, вероятно, принял это на свой счет и, в свою очередь, заулыбался, отчего его грязные усищи раздвинулись.

– А как, Кирилл Иванович, вы относитесь к гашишу?

– Господин Бурдуков, это праздное любопытство?

– Отнюдь! – ответил Бурдуков и достал из внутреннего кармана своего пальто мятую папироску и несколько спичек. – К сожалению, угостить вас бухарским чарасом у меня в силу ряда причин не получится, но мне преподнесли в подарок немного гашиша. Хотел приберечь его до лучших времен, но судьба, видимо, распорядилась иначе, послав вас ко мне на именины.

Покурив, мы уселись в уголке с Бурдуковым и стали вести беседы. Настроение в первый раз за многие месяцы было отличным, все тревоги рассеялись, а усталость, голод и смерть казались сейчас далекими и иллюзорными. На некоторое время я потерял счет часам и минутам, а потом заметил, что свет в оконцах потускнел и в город пришел холодный вечер. Бурдуков, напротив, не был расслаблен, он довольно оживленно для своего темперамента рассказывал мне очередную историю, к которой я прислушивался сначала без интереса.

– В конце лета тринадцатого года я планировал выехать из Улясутая по делам своей торговой конторы в Хангельцык. Оттуда до Кобдо рукой подать, и я, как водится, заехал за корреспонденцией в Улясутайское консульство. В те годы консулом был господин Вальтер, он попросил меня задержаться, чтобы собрать письма и посылки коллегам в Кобдо. Пока пили чай, Вальтер объявил мне с улыбкой, что ко мне присоединится попутчик, сотник из Амурского казачьего полка, некто поручик Роман Федорович Унгерн-Штернберг. Да-да, Кирилл Иванович, тот самый барон фон Унгерн, который недавно штурмовал Ургу. Впрочем, тогда он еще не наделал столько шума, слышать о нем никому не приходилось. Вот так я его впервые и увидел. Представлял он собой изумительный образчик… Вбежал в комнату весь пыльный, потрепанный, на лице рыжая растительность, усы неопрятные висят, глаза блеклые, дикие. Оказалось, он только из Урги прискакал, чуть ли не за восемьсот верст, и тут же в Кобдо рвался без передыху, от чая отказался наотрез. Ему бы себя в порядок привести, а то вид разбойничий – брюки протерты, голенища в дырах, военный костюм в грязи, и запах, признаюсь, источал он туземный… Какой там! Забрал у Вальтера командировочное удостоверение с печатью и бегом на конюшни. Ну и я, чтобы не отстать, за ним. Был с ним улачи – проводник по-нашему – до Кобдо, монгол кривоногий, но проворный, все на себе винтовку Романа Федоровича таскал, а кроме винтовки, шашка у него сбоку висела и наган торчал за поясом, да еще пустой мешок брезентовый через плечо перекинут, вот и вся поклажа. Да, был еще ташур бамбуковый, которым монголы лошадей подгоняют. Так вот, Кирилл Иванович, как мы из Улясутая выехали, Унгерн этим ташуром монгола-улачи так угостил, что на следующем уртоне тот куда-то пропал с концами. По-монгольски барон тогда очень слабо понимал, а говорил и того хуже, я в дороге его учил как мог, я ведь при консульстве в Кобдо переводчиком числился, с детства по Монголии с отцом мотался… И такая беда была на каждом уртоне, а в улясутайской долине до Кобдо четырнадцать станций, как известно, – это верст пятьсот. И весь путь он с улачами бился, ташуром орудовал, не скупясь на затрещины, утверждал, что с этим ленивым народом нельзя иначе… Ох и икалось консулу Вальтеру в те трое суток, за которые мы доскакали до Кобдо. Много недобрых слов про него я в сердцах наговорил, подсунул он мне попутчика… К середине пути весь зад в кровавых мозолях был…

Бурдуков достал футляр, водрузил очки на нос и, прищурившись, провел руками по своим пышным усам. Он на какое-то время впал в задумчивость, как раз в тот момент, когда я задумчивость стряхнул и с интересом слушал его рассказ, поймав наконец нить повествования.

– Ну так вот, – продолжил Бурдуков, – первые двое суток скакали молча, барон оказался никудышным собеседником, был угрюм и молчалив. На последней ночевке, правда, удалось разговорить его. Грезил о подвигах, сражениях и великих делах, готовился к службе у Джа-ламы, а как узнал, что я в свое время был учителем монгольского, стал на стоянках усердно записывать слова и выражения и разучивал их в пути. И так барону не терпелось в Кобдо, что уговорил меня от Джаргаланта к озеру Хара-Ус-Нур выехать затемно! Этот сумасшедший в сумерках пытался скакать карьером, а когда с горем пополам добрались до долины близ озера, темень опустилась хоть глаз выколи. Разумеется, улачи потерял тропу, и мы заблудились среди болотистой местности в камышах. Монгол наотрез отказался ехать дальше, боясь сгинуть в болотах, даже ташур Унгерна в этот раз не спас дело. Барон спешился, взял коня за узду и приказал идти за ним следом. В чем в чем, а в чутье Роману Федоровичу не откажешь, по каким-то ему одному понятным приметам он ловко отыскивал среди кочек наиболее удобные места для перехода, и в итоге где-то через час мы, порядком вымотавшись, в грязи, искусанные гнусом, выбрались на твердую поверхность. Но тропы найти так и не смогли. А барон, представьте себе, застыл на месте и, шумно втянув носом воздух, объявил нам, будто чувствует запах дыма, добавив с уверенностью, что станция совсем рядом. Мы двинулись за ним, и что бы вы думали? Действительно, вскоре услышали лай собак и вышли к уртону! Меня тогда очень поразил этот жесткий, упертый тип с каким-то животным, инстинктивным чутьем. Но встречаться с ним еще раз я не хотел. И вам, Кирилл Иванович, рекомендую держаться от таких, как барон, подальше!

– Алексей Васильевич, вы после этого не встречались с бароном?

– Как же, на следующий же день после прибытия он заявился в консульство. Представляться прибыл. При параде, острижен, выбрит, выглажен, только что одеколоном французским не пах. Выправка офицерская, а глаза бешеные, разбойничьи. Оказалось, он по прибытии в Кобдо приятеля своего встретил, хорунжего Резухина, у него квартировался и взял взаймы парадный китель, сапоги и папаху. Так и приехал представляться к консулу. Знаете, светский человек по виду, вел себя обходительно, показался консулу интересным собеседником и в итоге был приглашен на ужин.

Я был несколько сбит с толку, увидев перед собой совсем другого фон Унгерна. В тот же вечер на ужине у консула он отвел меня в сторонку и сообщил, что знает о планируемой мной поездке к Джа-ламе. Я на самом деле должен был на днях выехать с посольством в Дэчинравжалин, монастырь, который Джа-лама начал усиленно восстанавливать в ту пору. Это был дипломатический визит, ведь Джа-лама являлся фактическим правителем Кобдоского хошуна, или, говоря по-русски, Кобдоского уезда. Этот самый уезд вручил ему в управление сам богдо-гэгэн. В ту пору они не враждовали, более того – правитель Халхи за штурм Кобдо в 1912-м и освобождение города от китайцев пожаловал Джа-ламе пост и титул «министр, управляющий многими аймаками Западной области, драгоценно-досточтимый, истинно сильный, совершенный дхармараджа святой князь». Но я подозреваю, Кирилл Иванович, что и про Джа-ламу вам известно совсем немного?

– Признаюсь честно, не известно вовсе, – ответил я смущенно.

– Ну так слушайте, расскажу вам вкратце про эту выдающуюся в своем роде личность. Опишу события жизни с его же слов, ведь других источников, которые могли бы подтвердить или опровергнуть изложенную им самим историю, я практически не имею. Есть, разумеется, эпические рассказы очевидцев, они частью перекликаются с тем, что известно мне, поэтому в своем рассказе я эти сведения тоже, с вашего позволения, буду использовать, так сказать, для придания целостности образу.

В 1860 году в окрестностях Астрахани в семье калмыка Темурсана Санаева родился мальчик. При рождении его назвали Амуром. Через пять лет семейство Санаевых переехало в Монголию, где мальчика отдали в Долоннорский дацан для обучения грамоте и наукам. Амур Санаев отличился в учебе, превосходя других учеников усердием, проявил себя остроумным, способным и пытливым ребенком, живо интересующимся окружающим миром. По настоянию своих учителей Амур, которому только исполнилось десять лет, был отправлен в Тибет, где до совершеннолетия учился в буддийском университете Гоман-дацан при столичном монастыре Дрепунг. Амур проявил свои способности, освоив многие науки, и выходил несомненным победителем в диспутах на богословские темы. В пылу религиозного спора он задушил одного из студентов-монахов, после чего в спешке покинул Лхасу. Об этом случае ходят легенды – не знаю, насколько они правдивы. Этим или другим каким проступком Амур не только перечеркнул успешную карьеру и лишился монашеского сана, но и стал в Тибете персоной нон грата.

В самом начале девяностых годов в Западной Монголии появился нищенствующий монах Дамбиджалцан. Он выдавал себя за божественное воплощение джунгарского князя Амурсаны, который в прошлом веке поднял восстание за освобождение монголов от власти ненавистной империи Цин. Со слов монаха, он вновь родился в новом воплощении, чтобы раз и навсегда избавить Халху от маньчжуро-китайского ига. Красноречивые проповеди странствующего аскета очень быстро не только привлекли многочисленных адептов, но и обратили на себя внимание китайских властей. В то время как к Дамбиджалцану примкнули два влиятельных перерожденца-тулку, Джалханза-хутухта и Илгусан-хутухта, Пекин отправил официальных представителей в русское консульство в Урге с просьбой арестовать ламу-бунтаря, которым оказался не кто иной, как Амур Санаев.

Дабы не нарушать зыбкого равновесия между Китаем и Россией, запрос решили удовлетворить. Дамбиджалцана арестовали и выслали в Кяхту. Недолго пробыв в бурятской тюрьме, Амур Санаев совершил дерзкий побег и под чужим именем снова появился в Тибете. Ошибкой Амура было появление в Лхасе. Его узнали, но схватить не успели, он таинственно исчез, а в конце 1891 года вновь появился в Халхе и повторно был арестован китайскими властями. После ареста его перевезли в Улясутай для дальнейшего расследования, однако практически сразу по непонятным причинам он был отпущен на волю. Под известным монголам именем Дамбиджалцана Амур приехал в Кобдо, где провел несколько месяцев. Из Кобдо через Улясутай он отправляется в Ургу, там его опять арестовывают российские власти и высылают в Кяхту. Политическая деятельность Амура Санаева несколько следующих лет либо носила конспиративный характер, либо на время была прекращена вовсе.

Ситуация в самые первые годы двадцатого столетия вокруг Монголии и Тибета сложилась весьма сложная. Развернулась крупная кампания за влияние над Тибетом сразу между тремя могущественными державами.

В 1899 году новым вице-королем Индии становится лорд Джордж Натаниэль Керзон, видный политик, путешественник и известный востоковед, тонкий знаток Средней Азии и Ближнего Востока. Он был ярым русофобом и, пожалуй, главным идеологом и исполнителем так называемого наступательного курса Англии в этом неспокойном регионе. Приступив к обязанностям вице-короля, Керзон сразу же занялся укреплением наиболее уязвимой, на его взгляд, северо-западной границы Индии, которую он называл «ахиллесовой пятой» Британской империи. Керзон считал, что Китайский Туркестан и Монголия в самое ближайшее время будут аннексированы Россией, и процесс этот уже необратим. Однако его можно приостановить и на любых условиях не допустить присоединения Тибета к России. Керзон всерьез опасался того, что если Россия достигнет границ Непала, то превратит его во «второй Афганистан» – опасную буферную зону, непосредственно граничащую с Британской империей в Индии. Именно поэтому и была организована военная экспедиция 1903–1904 годов, приведшая к завоеванию англичанами Лхасы. Но совсем не многие знают о том, что исследовательские экспедиции в Тибет как минимум дважды до этого отправляло и русское военное ведомство. В 1903 году с личной санкции российского царя в Лхасу была послана разведывательная экспедиция, состоящая из калмыков-разведчиков во главе с подъесаулом Нараном Улановым. Уланов к 1903 году составил подробный план собственной экспедиции в Тибет – через Среднюю Азию. Он планировал изучить два основных маршрута из России в Тибет. Первый маршрут лежал через Кульджу до Лхасы, второй – от Шигацзе до Яркенда.

Маршрутами суждено было соединить Тибет с Китайским Туркестаном, на который у России имелись свои планы. Второй маршрут – от Шигацзе на юге Тибетского плато в направлении озера Бага-Хамар-Нур через Хотан и Яркенд и дальше на Ташкент – Уланов планировал исследовать на обратном пути. Участниками экспедиции Нарана Уланова должны были стать буддисты-инородцы, буряты и калмыки, а также другие туземные народности. Экспедиция искала хорошего проводника, знающего местность, основные дороги и тропы, источники воды, селения и монастыри. Таким проводником стал Шераб-лама, взявшийся довести экспедицию до самой Лхасы по самому короткому и безопасному пути. Под именем Шераб-ламы в то время скрывался не кто иной, как все тот же Амур Санаев.

С задачей проводника Амур справился отлично, он довел экспедицию до столицы Тибета. Уланов по дороге составлял подробные карты, на которые наносил среди прочего золотые прииски, а в дневнике описывал способы добычи и обработки золота. Прошлое посольство из Тибета в Россию доставило некоторое количество золота, обмененного на монетном дворе в Питере на рубли и признанного там чрезвычайно чистым. Уланов собирал в пути образцы самородков, выменивая их в монастырях и у местного населения, но к моменту прибытия в район Лхасы все образцы исчезли. Пропал бесследно и надежный проводник Шераб-лама. В Лхасу прибывшую экспедицию так и не допустили, и Уланову пришлось вернуться назад в Россию. Амур Санаев оставался в Тибете еще некоторое время.

Он объявился через несколько лет в Китайском Туркестане, в городе Карашар, но теперь уже под именем Джа-ламы. Поселился у местного князя торгутов. За короткий срок сумел собрать в Карашаре войско, включавшее порядка пяти тысяч торгутов, дербетов, монголов и урянхайских сойотов. Этими силами в августе 1912 года он взял штурмом крепость города Кобдо, выбив оттуда китайские войска.

С этого момента у Джа-ламы появились многочисленные союзники и могущественный покровитель в лице самого богдо-гэгэна. Под личное управление был выделен хошун в шестидесяти верстах от Кобдо, к Джа-ламе примкнули новые сторонники, в его распоряжении появились многочисленные табуны лошадей, отары овец и стада крупного рогатого скота. Так никому не известный калмык Амур Санаев стал одним из самых могущественных князей Монголии, подчинив своему влиянию весь запад Халхи.

Джа-лама в своей вотчине ввел железный порядок и жестоко карал любого, кто решался ослушаться его приказов. В ту пору за ним закрепилось прозвище Харгис, что значит «лютый». Кроме обновления монастыря Дэчинравжалин, он основал и свой собственный монастырь в местечке Улаан Дзасагтуханского аймака, произвел реформы в образовании и собрал воедино дербетских лам и хувараков, строил школы, внедрял новые методы ведения сельского хозяйства и заставлял своих людей возводить постоянные жилища, запасая на зиму корма. Грозный правитель аймака обязал своих воинов носить русские сапоги и обучал армию (созданную преимущественно из лам) европейским методам ведения боя. Суровость и жестокость Джа-ламы отразились в новом прозвище Догшин, что значит «суровый». Он действительно являл собой образец дерзкого и беспощадного правителя, подозрительного и недоверчивого не только к врагам, но и к своему ближнему окружению. Всего за год он убил не менее сотни знатных монголов, десятки монахов запорол палками до смерти, ослепил знаменитого художника Цаган-Жамбу, написавшего его портрет, чтобы тот больше не смог писать портретов никому другому. Убийство своих врагов Джа-лама называл великим жертвоприношением буддийскому богу. По монгольским легендам, в Эджен-Хоро, где бережно хранятся реликвии Чингисхана (среди которых и Хара-сульдэ – «Черное знамя»), до этого совершались многочисленные человеческие жертвоприношения. Кровавых ритуалов требовал Чингис-богдо, черный демон, которого, по преданиям, укротил банчен-эрдени, после чего человеческие жертвоприношения заменили на животные.

Раньше знамя-сульдэ окропляли жертвенной кровью перед выходом в поход. Этот темный ритуал пришел из древней истории шаманизма монголов в соответствии с культами их «черной веры», которой теперь был противопоставлен новый канон «желтой веры» гелуг. Монголы не забывали про древний культ сульдэ, которому поклонялся сам Чингисхан. Судьба непобедимого полководца жила в знамени, и само небо – Тенгри – правило миром благодаря сульдэ. Считалось, что до тех пор, пока знамя в сохранности, народ Халхи будет процветать. Если же со знаменем случится несчастье, войску и народу грозят многочисленные беды.

Джа-лама возродил добуддийский ритуал знамени-сульдэ, вернувшись от животных жертв к человеческим. В 1912 году впервые был принесен в жертву китайский солдат, обагривший своей кровью голубую парчу знамени Дамбиджалцана. Неопытный палач с одного удара не смог отрубить голову пленнику, и довершать казнь пришлось более опытному. Присутствующие признали это недоброй приметой, а кое-кто из лам тайно пустил слух о том, что Джа-лама примет вскоре страшную смерть. Разумеется, придворным хватило ума молчать в присутствии своего сурового правителя. Более того, окружение Джа-ламы испытывало перед ним суеверный страх, считая его обладателем магических знаний и мастером колдовства. Возможно, он действительно обладал природным магнетизмом и даром гипнотизера. Как-то преследуемый казаками Амур Санаев был загнан к берегу озера Сур-Нор. Возможности убежать не было. Местные монголы, разбившие кочевье у воды, с любопытством следили за погоней, которая должна была закончиться пленением Джа-ламы. Вдруг они с удивлением заметили, что казаки свернули в разные стороны от того места, где спокойно стоял преследуемый, и понеслись к другому краю озера, крича: «Он там!» При этом все они, вероятно, видели ламу в совершенно разных местах. После утомительной погони на берегу всадники так же неожиданно съехались вместе и напали друг на друга, рассекая шашками насмерть один другого. Каждый из них был уверен, что убивал Джа-ламу.

Бытовали и легенды о том, как за день до штурма Кобдо, чтобы поднять боевой дух своей армии, он внушил воинам видение Монголии, свободной от китайцев, а после этого показал судьбы тех, кому суждено было пасть в бою.

Многочисленные бойцы увидели храм или шатер, наполненный мягким светом. На шелковых подушках вокруг алтаря с тысячами жертвенных свечей восседали монголы, павшие у стен Кобдоской крепости. Перед воинами стояли огромные блюда с дымящимся мясом, кувшины с вином, густой чай, печенье, сушеный сыр, орехи и изюм. Восставшие из мертвых курили золотые трубки и не спеша вели беседу друг с другом.

О характере Джа-ламы и его отношении к культам можно судить по событию, произошедшему осенью 1913 года. На западе Халхи шла постоянная война между монголами и алтайскими казахами, кочевавшими со стороны китайской провинции Шара-Сумэ. Монголы нападали на кочевья казахов, угоняли скот, грабили аулы. Отряды Джа-ламы всегда принимали самое активное участие в подобных набегах. Как-то после очередной битвы казахи, спасаясь от погони, оставили на поле боя несколько умирающих воинов. Один тяжелораненый рослый и крепкий красавец-казах истекал кровью, прислонившись спиной к камню. Он спокойно смотрел на приближающихся к нему врагов. Когда монголы подъехали ближе к раненому, тот разорвал на груди одежду, готовый принять смертоносный удар. Первый из монгольских воинов подъехал к джигиту и пронзил его копьем. Молодой казах не застонал, лишь слегка наклонился вперед. Джа-лама приказал своему воину спешиться и рубануть раненого саблей. И это не вызвало стона у гордого воина. Тогда Джа-лама повелел разрубить казаху грудь, вырвать сердце и поднести к его же глазам. Казахский воин не потерял угасающей воли, лишь отвел глаза в сторону. Не взглянув на собственное сердце, так и не издав ни звука, он тихо сполз на землю и умер. Джа-лама дал задание целиком снять с убитого кожу, засолить ее и высушить для сохранения.

Конечно, его свирепость не подвергается сомнению, но в данном случае она все-таки ни при чем. Даже те, кто ненавидел Джа-ламу, признавали чисто религиозные мотивы такого поступка. Монголы во время ритуальных действ в храмах при монастырях могли не раз наблюдать, как расстилается белое полотно, по форме напоминающее человеческую кожу, – символ злого духа мангыса. В древние времена для подобных обрядов использовали настоящую человеческую кожу. Подобные атрибуты теперь остались только в Лхасе, и даже сам богдо-гэгэн вынужден использовать в ритуальных целях лишь имитацию. Как считали свидетели убийства, безграничная сила духа, проявленная молодым воином-казахом перед лицом жуткой смерти, выдавала в нем великого батора, который наверняка связан с черным демоническим началом мира и является мангысом. А это значит, что его кожа как нельзя лучше подходила для богослужений.

В 1914 году Джа-лама решает объединить все монастыри Кобдоского округа и облагает дербетских князей тяжелыми налогами. Против него открыто выступают триста лам Улангома, одного из самых крупных монастырей Халхи. Чтобы избежать смуты и кровопролития, богдо-гэгэн вызывает Джа-ламу для беседы в Ургу, но тот не повинуется и никуда не едет. Вышедшего из-под контроля бунтаря по просьбе хутухты и по указу императора Николая Второго в феврале того же года берут под арест и отправляют в Томск. В томской тюрьме узник проводит год, после чего его ссылают в Якутию. Разумеется, богдо-гэгэн лишает Джа-ламу всех титулов и конфискует имущество. Из Якутии арестанта вскоре переводят в Астрахань, где он продолжает отбывать наказание до 1918 года. Освободила Амурсана Санаева Октябрьская революция, и он опять объявляется в Монголии. Узнав об этом, богдо-гэгэн незамедлительно выпустил указ о его аресте, что вынудило Джа-ламу со своими сторонниками покинуть Халху и разбить лагерь в самом сердце пустыни Гоби, рядом с оазисом Шар-Хулсны у источника Баян-Булак. Джа-лама возвел там крепость, которую назвал Дамбиджалцаны байшин, то есть «Дом Дамбиджалцана». С этих пор разбойничьи отряды Джа-ламы не оставляют в покое караваны, идущие путями вдоль юго-западных границ Монголии, а китайские войска обходят стороной гибельные пески Гоби, где безраздельно властвует легендарный Догшин…

– Когда русский консул в Кобдо попросил меня посетить с визитом Джа-ламу, я не пришел в восторг. Несмотря на то что в тринадцатом году тот был в зените славы и под защитой богдо-гэгэна, никто не был застрахован от его жестоких причуд, – продолжил Бурдуков. – Представьте же, Кирилл Иванович, мое состояние, когда на ужине у консула мне в попутчики опять объявился Роман Федорович фон Унгерн. Я, разумеется, пожалел о том, что несколькими днями раньше по пути в Кобдо не устоял перед его интересом к Джа-ламе и рассказал ту же историю, что и вам, только значительно более подробно, времени ведь у нас было достаточно.

– Ну вы все же могли отказаться, – ответил я на сомнения Бурдукова.

Однако из его поведения, реплик и поступков я понял, что отказаться он был не способен. Мягкий и опасливый, Бурдуков в своей купеческой жизни наверняка с помощью дипломатии и обширных контактов мог создавать немалые капиталы, но при давлении, напоре извне и в ситуации стресса становился беспомощным и робким.

– Да-да, конечно, я мог отказаться. – Бурдуков в темноте сменил позу, завалившись набок, – наверное, готовился отойти ко сну.

– И что же, ваша поездка к Джа-ламе состоялась? – Мне не терпелось узнать продолжение, под действием гашиша неожиданно появилось ощущение голода, спать мне не хотелось вовсе.

– Поездка состоялась через неделю, – нехотя, как мне показалось, ответил Бурдуков. – Консул предоставил нам лошадей, проводника, снабдил письмами и подарками, а также дал мне важное поручение, о котором я не могу вам рассказать. Еще затемно мы покинули крепостные стены города и двинулись в Дэчинравжалин. Дорога шла на запад, потом южными отрогами гор вдоль озера… мы выехали в долину… и прибыли на место. Обошлось без особых происшествий, кроме, пожалуй, того, что на протяжении всех пяти дней на ночных стоянках ухал филин, я абсолютно уверен в том, что он преследовал нас. Это очень меня пугало.

Монастырский комплекс раскинулся вдоль поселения Кырен. Прибыв туда поздно ночью, мы выяснили, что Джа-ламы тут нет. Он находился в это время в Мундарге. Новый монастырь только начали строить у подножия священной горы Алтан-Мундарга. Было сообщено, что завтра утром Джа-лама должен прибыть в Дэчинравжалин, и нам с бароном ничего не оставалось, как расседлать коней и устроиться на ночлег в большой юрте, которая в отсутствие хозяина служила по совместительству гостевой. С дороги мы порядком устали и потому, наскоро перекусив вяленой бараниной и густым чаем с молоком, сразу же легли спать. Некоторое время я еще отчетливо слышал уханье филина; глаза мои слипались от усталости. Казалось, что я не заснул, а лишь на миг закрыл глаза. Открыв их, увидел мягкий свет, который не слепил, но был ярким и теплым. Этот свет приподнял меня и стал уносить ввысь со все нарастающей скоростью. Совсем скоро свечение появилось со всех сторон, и было уже решительно непонятно, где верх, а где низ. Ощущалось блаженное спокойствие, и никакой тревоги во мне не было. Постепенно из света стал проявляться лик. Именно лик, а не лицо. Это был прекрасный светлый образ, юное чело с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Лик казался живым, но я понял, что это лишь образ, который колышется в мягком свете. В какой-то миг мне стало ясно, что лик этот изображен на огромном знамени белого цвета. Само знамя было соткано из того же мягкого и уютного света и простиралось во все стороны. А потом все начало драматически меняться. Свет медленно потускнел. На знамени появились бледно-алые пятна, которые все быстрее разрастались, поглощая белый свет и окрашивая окружающее пространство в кровавые тона. Лик на знамени вдруг открыл глаза. Это были глаза страшные, черные и бездонные, жадные глаза хищного зверя. Улыбка из смиренной стала свирепой, рот превратился в зубастую пасть чудовища, и я почувствовал жар пламени, которое охватило все вокруг. Вдруг я понял, что с огромной скоростью лечу вниз, и меня обуял ужас. Сердце сжалось так, что мне стало больно, и я, вскрикнув, зажмурился, ожидая страшной развязки…

Дверь юрты была распахнута, фон Унгерна внутри не оказалось. Снаружи доносились голоса многочисленных людей, шум утренней суеты. Я приходил в себя, понимая, что спал. Сердце еще громко колотилось в груди, но дыхание понемногу выравнивалось. Выйдя из юрты, я увидел множество монахов с мотками разноцветных флагов. Все готовились к Майдари-хуралу, который должен был пройти послезавтра, во время полнолуния пятнадцатого числа второго лунного летнего месяца. Я с трудом натянул обувь, ноги отекли после долгой дороги, и их пришлось впихивать в сапоги с ощущениями неприятными и болезненными. Запахи, которые разносились по воздуху, говорили о том, что где-то рядом варят мясо и чай.

Храм возвышался над монастырским селением; судя по монотонному пению и далеким звукам труб, там проводилось утреннее богослужение.

«Алексей Васильевич, доброе утро!»

Знакомый голос заставил меня вздрогнуть, задумчивость и остатки сна исчезли вмиг. Я повернулся на голос и увидел барона Унгерна в монашеском багровом одеянии, с четками в руках и широкой улыбкой на лице. Думаю, он наслаждался произведенным на меня впечатлением.

«Здравствуйте, Роман Федорович, непривычно видеть вас без формы, да еще не при оружии. Кто это вас так нарядил?»

«Долгая история. Вы вчера изволили заснуть, а мне не спалось, я вообще мало сплю, а в новых местах и подавно. Чтобы с боку на бок всю ночь не ворочаться, решил прогуляться… А вы знаете, что всю неделю в здешнем храме ночные службы?»

«Вы на службе в храме ночь провели?»

«Ну не всю ночь… – Фон Унгерн отвел глаза, и улыбка сошла с его лица. Какое-то время он молча смотрел в пространство перед собой, а потом в свойственной ему манере резко перевел тему разговора в совершенно другое русло: – Пойдемте пить чай!» И, развернувшись, не дожидаясь ответа, двинулся в сторону костра, где уже собрались монголы, очевидно помогавшие в службе монашескому братству.

«Да, конечно, вот только умоюсь», – ответил я вслед барону. Уверен, моих слов он не услышал.

Невдалеке от монастыря через всю долину текла река. Русло ее было довольно широким. Весной река была, пожалуй, многоводной, но в этот летний месяц ее без труда переходили вброд. Вода, чистая и холодная, бодрила, освежала и была настолько вкусна, что ее хотелось пить еще и еще. Солнце поднялось уже высоко, но мелкие камни вдоль русла еще блестели от утренней росы. До меня донесся бой барабанов и гул длинных монастырских труб, оповещавших либо о начале праздника, либо о прибытии влиятельного гостя. Я поспешил к храму.

Рядом с юртой, в которой я спал, стоял зеленый автомобиль – «фиат», хотя могу и ошибаться. Вокруг юрты теперь толпился народ, у входа в нее появилась черная кошма, а перед дверью стояла охрана с винтовками. Все это могло означать, что Джа-лама приехал из Хойморского монастыря сюда в Дэчинравжалин. Насколько мне было известно, после дороги он гостей не принимал, а это означало, что до вечера можно смело заниматься своими делами. А какие тут свои дела? Я пошел к костру, чтобы перекусить и попить чая, и, разумеется, встретил там фон Унгерна.

Барон, используя свой небольшой запас слов и богатый арсенал жестов, весьма энергично пытался объясняться с монголом, в котором я узнал секретаря Джа-ламы, – имя его, к сожалению, уже и не вспомню. Он носил не снимая очки без стекол, считая их символом учености, поэтому я и смог опознать его. Свои очки я оставил вместе с пальто в юрте Джа-ламы, но в дневное время я видел тогда еще очень даже неплохо и не стал тревожить хозяина юрты по таким пустякам.

Секретарь тоже меня узнал по прошлым встречам, он славился изумительной памятью на лица. Вместе с секретарем меня наконец заметил и барон, он радостно замахал свободной рукой, приглашая к костру. В другой руке он умудрялся держать одновременно и чашу с тем напитком, что называется монгольским чаем, и четки, которые появились у него вместе с монашеским одеянием.

«Алексей Васильевич, вас мне бог послал!»

Унгерн широко улыбался, хитро сощурив правый глаз, вид при этом имел заговорщицкий. Усищи и рыжая многодневная щетина несколько старили его, однако резкие движения и энергия, присутствовавшая во всех его действиях, напоминали о том, что он молод и полон сил.

Я поклонился секретарю и поздоровался с ним по монгольскому обычаю. Поинтересовался, как прошла поездка и каково здоровье добродетельного Джа-ламы. После короткой ритуальной части улыбнулся барону, который завороженно смотрел на нас, стараясь, как мне показалось, запомнить слова и жесты, чтобы воспроизвести их при подвернувшемся случае. Учеником он был способным, полученные знания в монгольском использовал охотно и без комплексов.

«Чем же я могу вам помочь, Роман Федорович?»

«По части перевода можете! Я так понял, что этот „сокол без стекол“ – чиновник Джа-ламы или кто-то из его свиты, поскольку в авто сидел рядом с ним. Вот хотел побыстрее на встречу напроситься, а то, боюсь, охотников и без меня предостаточно. Видали, сколько народу у юрты собралось? Может, этому денег дать, чтобы все устроил деликатно?» И Унгерн едва заметно покосился на секретаря.

«Не стоит, поверьте. Вечером нас примут. Сначала я улажу все дипломатические дела, а потом походатайствую за вас. Джа-лама охоч до новых знакомств и непременно с вами пообщается».

«А вы поможете мне с переводом?» Унгерну удалось произнести фразу таким образом, что было непонятно, вопрос это или все же утверждение.

«Я с удовольствием поприсутствую, однако по-русски Джа-лама говорит немногим хуже нас с вами, так что переводчик вам не понадобится».

Секретарь откланялся и покинул нас с бароном, а мы, поев вареной баранины, отправились на небольшую ознакомительную экскурсию по монастырю. Унгерн всем живо интересовался, хватал лам за одежду и требовал от меня перевести то одно, то другое. Я уже начал подумывать о том, как бы поделикатнее отделаться от навязчивого и деятельного барона, но неожиданно прибежал секретарь и попросил нас следовать за ним в юрту Джа-ламы.

Правитель Кобдо восседал среди подушек на главном, дальнем от входа в юрту месте. Позади него стоял дорожный сундук. Хозяин юрты был почтенного возраста, имел квадратное лицо, седые, почти всегда сдвинутые брови, а его массивная нижняя челюсть в моменты задумчивости выдвигалась вперед, что вместе с другими чертами придавало Джа-ламе свирепый вид. Под мышкой был закреплен маузер, с которым он не расставался почти никогда. По правую руку от правителя Кобдо сидел древний старец в диковинной шапке, увешанный сотнями амулетов, в руках он держал четки с бусинами из птичьих черепов. Как я понял, то был личный гадатель Джа-ламы. Больше в юрте никого не было. Секретарь проводил нас лишь до порога, откланялся и, пятясь, исчез. Войдя, я поклонился хозяину юрты и произнес соответствующие приветствия. Барон удивил меня тем, что довольно точно повторил приветствие и тоже низко поклонился, приложив руку к сердцу. Нам было предложено прилечь за импровизированный стол, представлявший собой просторную кошму с большим блюдом мяса посредине. Взяв из центра блюда вареную баранью голову, Джа-лама вынул из нее глаз. Затем приподнялся, обошел нас сбоку и, шагнув к барону, поднес к его рту угощение. Барон все сделал правильно: он открыл рот и позволил правителю вложить туда вареный глаз, после чего, не морщась, прожевал его и проглотил. Джа-лама вдруг неожиданно для всех громко захохотал, похлопал Унгерна по спине влажной от жира рукой и, вернувшись на свое место, начал беседу. Говорил он с характерным степным акцентом, слова подбирал вдумчиво, речь его была неспешна, изобиловала паузами, которые никто из собеседников не смел нарушать.

«Вот я много знаю лам. Скажу, что, пожалуй, не знаю меньше лам, чем знаю. А вот тебя признать не могу». Джа-лама хитро прищурился, глядя на Унгерна, и замолчал.

Было непонятно, ожидает он ответа или готовится продолжить. Барону хватило ума не спешить с репликой. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем хозяин юрты продолжил: «Ты не лама. Я это вижу. Вот я лама, который нарядился воином. А ты воин, который нарядился ламой. Это нехорошо. Каждый должен следовать по своему пути. Только время сейчас такое, что монаху приходится брать в руки оружие, а воину порой приходится надевать одежду монаха и брать в руки четки… Покажи мне четки!» Джа-лама властно протянул руку и нахмурил лоб, челюсть его при этом сильно выдвинулась вперед.

Унгерн на вытянутых руках подал четки, голову при этом склонил, как и подобает гостю великого правителя. Джа-лама сгреб четки в свою широкую ладонь, около минуты смотрел на них не отрываясь. Потом поднял на барона глаза и спросил:

«Сколько бусин в этих четках?»

«Я не знаю», – честно ответил Унгерн.

«Бурдуков, ты скажи!» – обратился ко мне Джа-лама.

«Сто восемь. Как известно, сто восемь – это священное число в буддизме, и бусин в четках должно быть сто восемь. Читая молитву, буддист отмеряет ее бусиной, до тех пор пока не дойдет до последней, после этого он переворачивает четки и перебирает их в обратном порядке, повторяя молитву столько раз, сколько ему положено».

«На этих четках сто семь бусин…» Джа-лама опять застыл в задумчивости, а старец в странной шапке вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону и нараспев, довольно бегло читать какие-то молитвы. «Бурдуков, выйди из юрты. Приходи вечером. Мне нужно поговорить с этим ряженым с глазу на глаз».

Мне показалось, что маскарад Унгерна сыграл с ним злую шутку. Джа-лама очень серьезно относился к вопросам веры и религиозным атрибутам. Спорить с хозяином было страшно и неразумно. Я бросил беглый взгляд на Романа Федоровича, но тот, похоже, был крайне спокоен и страха не испытывал. Я поклонился и покинул юрту.

Больше я Унгерна не видел. Джа-лама тоже куда-то уехал по делам, хотя и должен был, как сам же обещал, встретиться со мной вечером. Секретарь принес извинения, принял корреспонденцию и попросил остаться еще на день, чтобы отпраздновать Майдари-хурал. Я заподозрил неладное, мне казалось, что с бароном Джа-лама поступил жестоко, может быть, даже задушил его. Ведь не мог же Унгерн просто так, не попрощавшись, ничего не сказав, куда-то уехать? Оставаться на праздник мне совсем не хотелось, но секретарь настоял на моем присутствии и пообещал дать проводников и провизию на обратный путь. Не хотелось также гневить Джа-ламу, и я остался. Ночевал в той же самой юрте. Сундук, мясо и черная кошма исчезли… Появился пулемет системы «Кольт». Он был накрыт моим пальто! Вечер был студеный, поэтому я с некоторыми колебаниями взял пальто и, накинув его на себя, лег спать. Почти сразу погрузился в сон. Спал крепко, в этот раз сновидений у меня не было вовсе.

Проснулся посреди ночи от цокота копыт и людских криков. Выскочил из юрты и увидел, как ярким пламенем горит храм. Все тонуло в дыму, вокруг раздавались вопли, топот, однако всадников нигде не было видно. Пламя охватило дацан со всех сторон, балки его трещали и гудели. Ветер поднимал в небо огромный столб ярчайших искр и белого дыма. Дым был едким, он резал глаза и обжигал лицо, пахло горящим деревом, палеными волосами и горелым мясом. Юрта за моей спиной вспыхнула, я упал на землю, потому что ноги подкосились. Но вместо земли погрузился в теплую липкую и густую кровь, захлебнувшись ею от неожиданности. Сердце мое в ужасе сжалось так сильно, что грудь пронзила боль. Это была не живая, телесная, нервная боль, а какая-то душевная, перемешанная с ужасом и отчаянием. Я проснулся в холодном поту, в налипшей на меня крови из сна, пропитанный дымом и страхом. Но я уже был не там. Я теперь находился в юрте, двери которой были распахнуты навстречу приветливому утреннему солнцу. Старик в странной шапке внимательно смотрел на меня, перебирая четки из птичьих черепов. Он сидел напротив, увешанный многочисленными амулетами. Это был тот самый старец, которого я видел вчера рядом с Джа-ламой. Я зачем-то полез в карман за очками, дрожащими руками пытался водрузить их на переносицу. Дурной сон вроде бы прошел, но сердце все еще страшно колотилось в моей груди. Хотелось поскорее выбежать наружу, к солнцу. Я вскочил на ноги и, спотыкаясь, метнулся прочь из юрты. Вокруг было полно народу: ламы в ярких одеждах и разнообразных головных уборах, ряженые в страшных масках демонов, многочисленные кочевники, приехавшие на праздник. Сутолока была неимоверная, раздался гул огромных труб ухыр-бурэ, оповещающих о начале Майдари-хурала. Толпа увлекла меня за собой по направлению к храму, возле которого толчея постепенно утихала и люди выстраивались в процессию. Время от времени все останавливались и читали молитвы, затем людской поток двигался дальше. Из храма вынесли фигуру Будды, сидящего на троне со спущенными вниз ногами. Потом было бесконечное кружение вокруг храма, символизировавшее «Круговращение Майтреи», который придет в наш мир, чтобы очистить его от скверны.

Считается, что, до тех пор пока Майдари, как его называют в Халхе, находится на небе Тушита, представляющем буддийский аналог рая, в мире не нарушится шаткое равновесие. В соответствии с учением махаяны, Будда Майтрея, паря над миром, проповедует другим богам учение дхарму в ожидании времени, когда наконец сможет спуститься на землю. До него Будда Шакьямуни тоже находился на небесах Тушита и перед тем, как переродиться на Земле, возложил корону на голову Будды Майтреи. В сутрах говорится, что с приходом нового Будды на земле воцарятся радость и безграничное счастье, люди будут жить 84 тысячи лет, править миром станет чакравартин – правитель-буддист, могучий и справедливый. Фигура Будды на троне является объектом поклонения, и все верующие стремятся дотронуться до нее. Поэтому вокруг повозки с троном – множество лам с нагайками и ташурами. Они нещадно бьют легкомысленных зевак, осмеливающихся прикоснуться к божеству. Перепутать этого Будду с другим невозможно, любое изображение или божественная фигура, сидящая на троне со спущенными вниз ногами, – это Майдари. Позже ламы впрягут в повозку фигуру зеленой лошади и приехавшим гостям разрешат приносить к трону свои дары. Вечером казначей дацана честно поделит все подношения между ламами. Празднества и пляски, молитвы и угощения продлятся до глубокой ночи.

Я решил не оставаться в Дэчинравжалине еще на одну ночь, слишком уж много событий, пугающих меня, произошло в этой священной долине, которая по аналогии с раем буддистов носила священное название Тушита. Взяв обещанного проводника, корреспонденцию и провиант, я отбыл в Кобдо…

Бурдуков замолчал. В темноте не было видно его лица, и лишь по частому сопению, переходящему в тихий храп, я понял, что мой новый знакомец заснул.

Проснулся я по привычке затемно. Обнаружил, что на нарах рядом с Алексеем Васильевичем сидит человек в черной шинели железнодорожника. На вид был он постарше Бурдукова, лет, наверное, под пятьдесят, борода клинышком. Собеседники о чем-то перешептывались, но, заметив, что я проснулся, разговор прекратили. Бурдуков жестом подозвал меня к своим нарам, я принял приглашение и присел на край. На незнакомце была вовсе не шинель, а черное пальто; торчащий воротник сорочки казался несвежим. Хотя какая уж тут санитария… Воды для гигиенических процедур в этой тюрьме не выдавали совсем, а судя по ощущениям, еще и не топили. Стояла такая стужа, что не возникало и мысли о мытье холодной водой.

– Вот позвольте представить вам, Кирилл Иванович, Владимира Константиновича.

– Рерих, – представился незнакомец, – меня тут все зовут по фамилии, не сочтите за фамильярность, так быстрее и проще. Фамилия стала мне тут и именем, и кличкой.

У незнакомца был приятный голос, кроме того, он постоянно улыбался, что сразу расположило меня к нему.

– Ну и вы можете звать меня по имени – кстати, Алексей Васильевич, к вам это тоже относится, мы ведь с вами ровесники, да и выкурили уже, можно сказать, наш брудершафт.

– Вот как? Выкурили?! – оживился Рерих. – И как вы нашли, Кирилл, выкуренное?

– У меня нет опыта в таких делах, я, знаете ли, курильщик без стажа, но ощущения были самые замечательные, жаль, что нельзя повторить…

– Ну отчего же нельзя, – шире заулыбался Рерих и достал из-за пазухи мятую папиросу.

– Идемте тихонечко в угол, – прошептал, оживая, Бурдуков, и усы его заговорщицки зашевелились.

Курили, жадно втягивая дым, глядя по сторонам. Уже после первой затяжки голова моя закружилась, а в пальцах рук начались покалывания.

– Вы так не задерживайте в себе, – посоветовал Рерих. – Натощак, да еще и с непривычки, вас может очень серьезно накрыть.

– Рерих дело говорит, – подтвердил Бурдуков, однако сам выдыхать не торопился.

Его очки запотели от дыма в студеном помещении, но Алексей Васильевич откинулся назад, опершись на мокрую стену, и протирать их не спешил.

– Моя специальность – агробиолог, – произнес Рерих, выдыхая дым тонкой струйкой, как бы смакуя его на выдохе. – Представьте себе, среди степных эндемиков я обнаружил не открытый доселе вид конопли. Он мал ростом, невзрачен, как все степные растения на первый взгляд… Но очевидно, именно от этого вида произошла известная нам по аюрведическим и тибетским трактатам конопля индийская. А уж она-то хорошо знакома европейцам еще со времен раннего Средневековья. Я добирался сюда с экспедиционным корпусом через Китайский Туркестан. В долине реки Чу киргизы угостили меня удивительным растением, относящимся к виду Cannabis sativa. Я не преминул собрать семян в коллекцию и уже здесь, в Урге, высадил этот чудесный куст для расплода… Однако он не прижился. Позже я пытался высадить и Cannabis indica, пришедший в виде вяленых «шишек» с караваном из Тибета, но и тут меня ждала неудача. Местность Халхи суровая, растения гибли в процессе вегетации… Представьте мою радость, когда я обнаружил этот уникальный вид эндемического Cannabis чуть больше года тому назад.

– Да уж, – произнес я с трудом, меня накрывало очень плотно, но нить разговора я еще не потерял. – Вещь сильнейшая!

– Ох нет, – улыбнулся Рерих, – Cannabis mongolica – так я назвал этот вид – содержит совсем немного алкалоидов, а потому в курении он бесполезен… Однако уникальность его заключается в том, что, в отличие от своих двух собратьев, он обладает свойством автоцветения, ему, видите ли, безразличны климатические условия и прочие факторы, он, как растение-кочевник, цветет независимо от всего этого, причем может плодоносить до нескольких раз в год!

– А какой же смысл в таком цветении? Вы же сами говорите, что курить его бесполезно?

Меня начало немного отпускать, я попытался поменять позу, но, пожалуй, делать этого не стоило – новая волна, нахлынув, накрыла меня с головой.

– Ну, мне, как агробиологу, не составило труда привить Cannabis sativa из Туркестана к Cannabis mongolica. То же самое я проделал с индийской коноплей. Скрестив гибриды во втором поколении, я получил отличный результат. Этому методу меня научил Николай Иванович Вавилов. Вам его фамилия, конечно, ни о чем не говорит, но его теория гомологических рядов в наследственной изменчивости – это откровение! Мне посчастливилось работать с этим талантливым ученым в Саратове, а в нынешнем году он получил должность заведующего отделом прикладной ботаники и селекции Сельхозкомитета в Петрограде. Впрочем, вам, Кирилл, это, наверное, малоинтересно. Суть же сводится к тому, что я сумел вырастить неплохой урожай гибридов, добыл из них смолу и имею теперь достаточный запас готового продукта, который время от времени доставляют мне с воли.

– К нам уже несколько дней ничего не доставляют, – ожил Бурдуков. – Меня это несколько тревожит. На вареной чумизе мы тут долго не протянем.

– Чумиза, или головчатое просо, хоть и является кормовой культурой, предназначенной для скота, при минимальной термической обработке представляет собой не самую плохую пищу. – Рерих улыбался, предмет обсуждения доставлял ему, как знатоку, явное удовольствие. – Это очень питательная культура, ее еще называют «могар», распространена также в Тибете, Сиккиме и Непале, где из нее делают слабоалкогольный напиток тонгбу. Для этого сусло заставляют забродить, а потом заливают кипятком и пьют через трубочку теплую брагу. Изумительно то, что хмелеешь тем сильнее, чем больше разбавляешь напиток кипятком.

– Это полезные сведения, – ухмыльнулся в усы Бурдуков, – но нам они в данных условиях не помогут… Кстати, о чумизе – пора выдвигаться к раздаче, гамины скоро приволокут котел, не сгинуть бы нам в давке.

Пока ожидали чумизу, Рерих не переставая сыпал научными фактами, большая часть из которых, признаюсь, была мне до этого неизвестна. Он рассказал о том, что в сорока верстах от Урги на южном склоне священной горы Богдо-Ула находится огромный монастырский комплекс Манджушри. Дацан распростерся в долине на высоте двух тысяч метров над уровнем моря и насчитывает два десятка строений, в которых живут и трудятся три сотни монахов. По факту это самый крупный университет Внешней Монголии, где не только ведутся исследования религиозного и философского направлений, но и изучаются прикладные врачебные науки. Рерих сообщил мне с улыбкой, что в Манджушри он помогает монахам описывать свойства растений и методы их селекции, взамен получая посильную помощь в выращивании для собственных нужд различных «агрокультур».

– Знаете, Кирилл, в гимназии я учился на тройки, пятерка у меня была только по математической географии. Мой отец, довольно известный в Санкт-Петербурге нотариус, настоял на моем поступлении на естественный разряд физико-математического факультета. С горем пополам я закончил обучение, через шесть лет получил биологическое образование и уехал работать в Тамбовский уезд на сахарный завод графа Орлова-Давыдова в качестве специалиста-биолога.

На Тамбовщине производство сахарной свеклы было поставлено на широкую ногу. Граф оказался человеком практическим, дела свои вел толково и к 1911 году в другом своем имении, уже в Курской губернии, решил развить успешное начинание, командировав меня туда в качестве специалиста по агробиологии. Я в ту пору вел активную переписку с Николаем Ивановичем Вавиловым, с огромным интересом изучал его работы, уже сумевшие наделать шуму в Европе. В 1915 году Николай Иванович сдал магистерские экзамены, а вот диссертацию защищать не стал. Военное время, знаете ли… От службы он, конечно, был освобожден, у него с детства травмирован глазной нерв, однако в качестве консультанта отправился в Персию, где загадочная болезнь приводила солдат русской армии к массовым психозам. Оттуда он написал мне об обнаруженной эндемической форме сахарной свеклы с белыми круглыми корнеплодами. Великий ученый назвал этот сортотип свеклой «дорохшанской» и убедил меня в том, что она представляет огромный интерес для скрещивания с нашими корнеплодами с целью получения сортов округлой формы.

Граф Орлов-Давыдов имел практический интерес в развитии направления. Он выделил средства, и я в 1916 году прибыл в Персию, присоединившись к экспедиции Вавилова. К тому моменту Николаю Ивановичу удалось обнаружить причину таинственного заболевания солдат русской армии. Он заметил, что при производстве муки в жернова попадали семена Lolium temulentum, тех самых библейских плевел, которые завещалось отделять от зерен. Этот завет на персидских мельницах, разумеется, нарушался, и семена плевела опьяняющего попадали в муку. Сами по себе семена безвредны. Опасность представляет живущий с ними в симбиозе гриб Stromatina temulenta. Он и вырабатывает загадочный алкалоид, неожиданно открытый Вавиловым.

В честь гриба алкалоид был назван темулином. Это вещество вызывает краткосрочную эйфорию и возбуждение, затем следуют галлюцинации, а при серьезном отравлении возможен и летальный исход. Проблема была решена путем запрета на употребление в пищу местной выпечки. Муку теперь стали завозить для русской армии прямо из России. Кроме благодарности, военное руководство дало разрешение на проведение Вавиловым экспедиции вглубь Персии, а я с семенным материалом для сахарной фабрики отбыл в Курскую губернию. Разумеется, отпечатки грибных спор я тоже привез с собой для дальнейшего изучения. В Монголии я обнаружил тот же самый плевел, который местные кочевники считали ядовитым злаком и называли «хара убусу». Мне удалось вывести темулин в монастыре Манджушри, за что меня удостоили титула шаби, причислив к Шабинскому ведомству при богдо-гэгэне. Это ведомство состоит из четырех классов лам, которые пользуются различными льготами и освобождены от любых налогов.

К первому классу лам относят дзуренов, или прорицателей. Многолетние духовные практики и специальные упражнения развивают в них к старости проницательность самого высокого уровня. При богдо-гэгэне в их главную обязанность входит защита хутухты от недобрых и злонамеренных людей, предупреждение его об опасностях и предотвращение различных напастей и бед. Именно дзурены принимают главное участие в поисках новорожденного младенца, в тело которого переселяется душа умершего богдо-гэгэна.

Второй класс представляют да-ламы. Это каста тибетских и монгольских лам-целителей, которые всю свою жизнь посвящают изучению медицины. С юных лет они исследуют окружающий мир растений и животных, явления природы, свойства всяческих веществ, способных оказывать на человека исцеляющие либо отравляющие действия. Поэтому часть да-лам становится искусными врачевателями, а другая часть переходит в братство лам-отравителей, с помощью которых богдо-гэгэн устраняет со своего пути всех неугодных. Появление лам-отравителей в той или иной местности приводит в ужас местных князей и даже духовных особ, ведь это означает, что кто-то из них в самом скором времени переселится навеки в мир иной.

К самому многочисленному, третьему, классу относятся обычные ламы. Самых способных и прозорливых из них выдвигают на разные административные должности. Ламы этих трех классов Шабинского ведомства обязаны разорвать все связи с семьями, не иметь привязанностей и вести обособленную жизнь.

Есть еще и четвертый класс – ламы семейного очага. Пока они не повзрослеют, им надлежит изучать заповеди Будды в ближайших от дома монастырях, учиться читать, писать и считать. Во время праздников их привлекают к проведению ритуалов, общим молениям и повседневной монашеской повинности. Все остальное время они живут со своими семьями, выполняют обязанности хранителей очага и мало чем отличаются от других жителей Халхи.

Я человек неженатый, никакими узами не обремененный. С учетом моих обширных познаний в области растениеводства и тех результатов, которые я продемонстрировал настоятелю дацана, меня в статусе шаби зачислили по ведомству как ламу-отравителя. Я получил в распоряжение большой участок для выращивания целебных и ядовитых трав для нужд братства, а также доступ к сакральным знаниям в области производства ядов на основе минералов, органов животных и всевозможных растений, произрастающих в Халхе и близлежащих странах. Семь молодых учеников-помощников были приставлены ко мне – как мне кажется, не столько для помощи, сколько для наблюдения за моими действиями и донесения в администрацию дацана о том, какие эксперименты я произвожу и с какими материалами работаю.

Продолжительное время я изучал яды, способы их хранения, методы отравления, симптоматику и посмертное диагностирование. Кроме этого, я исследовал и противоядия, среди которых выделяются в отдельную группу универсальные препараты широкого спектра действия из плодов аруры, баруры и кьяруры. Среди арур самым ценным является плод аруры «победоносной», пилюли из которой есть лишь у нескольких верховных лиц буддизма, включая и богдо-гэгэна. Даже одна такая пилюля, принятая внутрь, может, по мнению да-лам, обезвредить любой яд и исцелить от многих тяжелых заболеваний. Потому после использования эту пилюлю находят среди каловых масс, отмывают ее и используют повторно бессчетное количество раз. Кроме того, арура «победоносная», запаянная в капсулу из семи металлов, может оберегать своего хозяина, даже просто находясь под одеждой в специальном мешочке, в виде амулета. В тибетской медицине арура зовется царем всех лекарственных растений и ценится чрезвычайно высоко. Именно этот плод держит в руках на многочисленных тханках Будда Медицины – в Халхе его называют Оточ Манла. По описаниям из сакральных трактатов, к которым я получил доступ, могу сделать вывод, что речь идет о редкой разновидности Phyllanthus emblica, известной также как миробалан и амла, – эндемическом растении, произрастающем в Гималайских горах на севере Индии.

Такого рода открытий о растениях, минералах, животных и рыбах я сделал немало. Среди сотен противоречивых описаний, средневековых мифов и невежественных постулатов в монастыре Манджушри встречались порой сведения полезные и действительно необычные. На моих делянках среди множества культур появился опийный мак, имеющий необычную фиолетовую коробочку, его семена я нашел в архивах усыпляющих ядов. Сок этого мака, смешиваемый с моим гашишем, создавал при употреблении мощный галлюцинаторный эффект. Дзурены-прорицатели высоко оценили свойство этой смеси, признав ее достойной, и стали охотно применять в своих ритуалах.

Для синтеза алкалоидов Шабинское ведомство выделило значительные средства. Я выписывал лабораторные принадлежности и учебники из России. Многие ламы знали китайский язык. Это помогло мне ознакомиться с китайскими трактатами, в которых было дано довольно подробное описание целебных трав и их свойств. Так мне удалось опознать в хвойном кустарнике, в изобилии произрастающем вокруг монастыря Манджушри, куст ма хуань. В китайских учебниках по медицине он встречался повсеместно и использовался врачевателями со времен империи Хань задолго до Рождества Христова. Монголы называют это растение кылшей, а в Забайкалье его же зовут травой хвойника или кузьмичевой травой. В работах Альберта Регеля этот вид называется эфедрой горной.

Растение засухоустойчиво и солнцелюбиво, выносливо и неприхотливо, произрастает в таких местах, где другие неминуемо гибнут. Алкалоид, содержащийся в эфедре, – эфедрин. Он способствует лечению легочных заболеваний и астмы, кроме того, имеет возбуждающее и стимулирующее действие, а также был популярен в Китае как противоядие от усыпляющих ядов.

Хотя на священной горе Богдо-Ула со времен Чингисхана запрещены вырубка деревьев и убийство животных, сбор трав большим грехом не считается, тем более если производится учеными ламами. Весной, еще до периода вегетации, я собрал своих монахов-ботаников для заготовки сырья из сей полезной культуры. В медицинских трактатах было подробно описано, как правильно осуществлять заготовку.

Сбор сырья происходит ранней весной, когда веточки отросли лишь частично и только начали восстанавливать свою зеленую массу. Можно собирать листы и осенью, когда молодые побеги уже приобрели достаточную упругость и рост растения прекращается.

Ламы-сборщики надели удобную, не скользящую обувь, чтобы, двигаясь по горным склонам и влажным от росы камням, не переломать себе ноги. Также были специально пошиты из брезента рукавицы и заплечные мешки. Из Урги привезли короткие серпы, ими было удобно срезать веточки, покрытые молодыми листками. После сбора эфедры мы относили мешки в Манджушри на место сушки. Производили сушку по всем правилам, соорудив специальные навесы, защищающие от прямых солнечных лучей. Однако первый же урожай был настолько обилен, что навесов оказалось недостаточно и нам пришлось собирать эфедру в стожки и подкладывать под них каменную кладку, чтобы нижняя часть стожков не отсырела.

Эфедру я запасал впрок. Древнекитайская технология производства оказалась малоэффективна, тем более что в современном Китае в прошлом году запустили производство эфедрина в промышленных масштабах. Насколько я знаю, производственная рецептура была позаимствована у известного японского фармацевта Нагаи Нагаёси, который умудрился произвести удачный синтез эфедрина еще четверть века назад из эфедры китайской. Способ синтеза методом Нагаёси для китайских ученых не остался тайной. В Пекинском союзном медицинском колледже профессор Ко Куэй Чен в прошлом году сумел выделить эфедрин, доказав его эффективность при лечении бронхиальной астмы, а его коллега по факультету американец Карл Шмидт не только способствовал выводу нового лекарства на рынок, но и опубликовал работы на английском, которые я с удовольствием и пользой для себя в том же году прочитал.

Мне удалось повторить экспериментальную часть, выделив небольшое количество эфедрина в моей импровизированной лаборатории в Манджушри. Я сам страдал бронхами и во времена студенчества был вынужден каждое лето проводить в Крыму. За годы жизни болезнь моя перешла в хроническую форму. В Халхе состояние мое ухудшилось. Применяя выделенный эфедрин на себе, я смог убедиться в его эффективности. Первые же приемы препарата вызвали у меня отхаркивающий эффект. Некоторое время сплевывал мутную слизь, дышать при этом с каждым днем становилось все легче, а от постоянных покашливаний избавился вовсе. Кроме того, я наблюдал улучшение в общем тонусе, стал больше двигаться, успевал многое сделать. По своему побочному действию эфедрин был слабым подобием адреналина, но, в отличие от него, не разрушался при приеме внутрь и сохранял продолжительное действие в течение нескольких часов. От моих проблем с бронхами не осталось и следа! Я дышал полной грудью в самом прямом смысле слова, однако несколько пристрастился к новому препарату.

Совсем недавно я узнал, что ученик Нагаи Нагаёси молодой японский химик Акира Огата с помощью красного фосфора и йода сумел при восстановлении эфедрина получить кристаллический метамфетамин. Это произошло в прошлом году. До ареста я успел выписать из Китая и фосфор, и йод в достаточном количестве, а также ознакомился с принципами создания препарата. Полагаю, что по своим мало изученным пока свойствам новое вещество как минимум в десять раз сильнее кокаина, синтез которого невозможен на нашем континенте из-за отсутствия производства и сырья.

Меня схватили после второго неудачного штурма столицы. Я попал сюда за неделю до вас, Кирилл. Второй штурм Урги бароном фон Унгерн-Штернбергом повлек поголовные аресты русских. Я надеюсь, что барон отступится от своих замыслов и вскоре нас выпустят на свободу. К вопросам политики я безразличен, и мне все равно, при какой власти работать, точно так же, как и Бурдукову, и многим другим. Кроме того, мой гашиш с удовольствием берут местные китайские чиновники и офицеры, думаю, что рано или поздно их запасы подойдут к концу, и они вынуждены будут меня отпустить. – Рерих, не переставая улыбаться, достал из пальто вторую папиросину и задумчиво улыбнулся.

В начале января наша тюрьма пополнилась заключенными. Кроме нескольких офицеров русской армии, к нам попал знакомец Бурдукова Михаил Георгиевич Торновский. В прошлом кадровый офицер, последний год он проживал в Урге, где удачно вел множество дел и имел солидную репутацию. Бурдуков представил нас друг другу. Новому знакомству я был рад, хотелось услышать вести о происходящем на воле, однако оказалось, что Торновский последние месяцы, как и мы, провел взаперти. Историю своих скитаний он рассказал охотно, начав ее со дня прибытия в столицу Халхи:

– В Ургу я приехал в апреле прошлого года в числе других офицеров генерала Шильникова. Мы направлялись в ставку адмирала Колчака, однако по прибытии в Ургу узнали от консула Орлова, что в самом начале февраля Колчак был расстрелян красными в Иркутске, а остатки армии адмирала ушли в Забайкалье. У офицеров, направлявшихся в ставку, были особые предписания, и со смертью Колчака все командировочные задания, разумеется, потеряли силу. С этого момента мы оказались предоставлены сами себе, и каждый воспользовался своей свободой по собственному усмотрению. Генерал Шильников с несколькими офицерами решил пробираться в Маньчжурию, я же остался в Урге. Семья моя жила в Иркутске. Я надеялся, что жена и трое маленьких детей с моей помощью смогут выбраться ко мне. Правда, кроме одного серебряного доллара да рваной одежонки, за душой у меня ничего не было. Счастливый случай столкнул на ургинском Захадыре с моим бывшим юнкером – поручиком Колей Владимировым. У нас были теплые отношения с его отцом, да и самому поручику я не раз помогал по мелочам и покровительствовал ему в свое время. Владимиров убедил меня остановиться у него, а я и не думал спорить. Жил Коля с семьей небогато, но угол имел и был худо-бедно в жизни устроен. Меня накормили, отмыли, выдали чистую одежду. Так и начал я жизнь на новом месте, полагаясь на гостеприимство, но не злоупотребляя им. Стараясь пристроиться к какому-нибудь делу, я очень скоро перезнакомился почти со всеми русскими колонистами в городе, было их тогда две-три сотни – простой разночинный люд из Сибири и Забайкалья.

Консул Орлов рекомендовал меня на должность старосты православной церкви, настоятелем которой был протоиерей Федор Парняков. С ним у нас сразу отношения не заладились по политическим мотивам. Он был сторонником социалистов и собирал частенько свою большевистскую ячейку на вечерние совещания. Службы Парняков вел абы как, рясы носил мятые и засаленные; в храме царило запустение – полы не подметались, иконы были покрыты пылью. Казалось, что политика занимала протоиерея значительно больше духовности, ради соблюдения которой он и был назначен настоятелем. Мое крайне негативное отношение к большевикам он сразу же себе уяснил и потому чинил мне, где мог, разного рода препятствия, а порой и открыто неприязненно высказывался в мой адрес. У меня руки чесались отделать этого мерзавца, и от расправы его спас не духовный сан, а неожиданная встреча, которая изменила мою жизнь в Урге раз и навсегда.

Через месяц после моего прибытия, в мае, из Иркутска в столицу приехал Иван Александрович Лавров со своей семьей. Он был назначен на должность управляющего конторой сибирского кооператива Центросоюза, имевшего представительства по всей Монголии. Мы в свое время крепко дружили семьями, и я поспешил к нему, надеясь узнать хоть что-то о своих. Жена моя и дети оказались в добром здравии, кроме того, они знали о том, что я нахожусь в Урге. Мы стали встречаться у Лаврова по вечерам за чаем, и однажды Иван посетовал на то, что у него возникают постоянные перебои с транспортом. Перевозка грузов между отделениями в худонах (провинциях) велась из рук вон плохо, а наладить работу было некому. Беда заключалась в том, что русские не желали заниматься таким мелким и при этом хлопотным делом, а монголы были ленивы и легкомысленны, что тоже представляло серьезную проблему и могло повлечь за собой срывы в транспортировке важных грузов.

На следующий день я поделился мыслями с Колей Владимировым. Он ухватился за мою идею и посоветовал мне безотлагательно взяться за это дело, предлагая свою личную помощь и активное участие. Денег на организацию столь грандиозного проекта у нас с Колей, разумеется, не было, но моя дружба с Лавровым и доверие с его стороны, а также Колины обширные связи с монголами дорогого стоили. Как только я предложил Лаврову свои услуги по транспортировке грузов Центросоюза, он сразу же охотно согласился и немедленно заключил со мной контракт. Веря на слово Владимирову, монголы в кредит пригнали в Ургу первый бычий обоз на сто подвод, да еще и выделили десять запасных быков по цене 21 доллар за подводу и еще по 14 долларов за запасных животных. На все сто подвод был погружен чай Центросоюза и отправлен в Улясутай с учетом выплаты по 12 серебряных долларов за подводу. Чтобы не идти порожняком из Улясутая, был заключен также контракт с фирмой Швецовых на вывоз до Урги шерсти по 11 долларов с подводы. Так выходило, что всего за один полный рейс каждая подвода зарабатывала по 23 доллара и полностью себя окупала даже с учетом всех дорожных расходов. Таким манером в первые два месяца со всех подвод нам с Колей удалось заработать их полную стоимость в 2100 долларов. В Улясутай с обозом пошел Владимиров, а я остался в Урге и начал налаживать второй бычий и верблюжий караван по другим срочным делам Центросоюза. Но еще больше усилий я уделял другому важному для меня делу. Заняв где только можно 500 серебряных долларов, с помощью знакомых евреев я перевел деньги в Иркутск. Там жил один мой старинный знакомый, который не без личной выгоды обещал поспособствовать в вызволении моей семьи и перевозки ее в Ургу. Иркутские комиссары были подкуплены, серебряные доллары, как и ожидалось, сделали свое дело, а моя жена получила наконец от ВЧК командировку до границы с Монголией в статусе агента. С трудностями и волнениями добралась она до Троицкосавска и в тот же день перешла у Кяхты границу, оказавшись в доме гостеприимного консула Лавдавского. Он позаботился о том, чтобы большевистские документы, выданные моей жене, были уничтожены, и уже в сентябре я воссоединился со своей семьей в Урге, чему был несказанно рад.

Дела шли очень даже хорошо. Всего за несколько месяцев нам с Колей Владимировым удалось выкупить сотни голов гужевого скота с подводами и периодически отправлять их не только по нуждам Центросоюза, но и по другим частным делам, которые приносили теперь немалые барыши. Все лето 1920 года в Ургу через Джунгарию и Западную Халху со стороны Китайского Туркестана поодиночке и целыми группами прибывали белые русские рядовые и офицеры. Спасаясь от большевиков, они пробивались в Маньчжурию. Многие солдаты и простые переселенцы без документов обращались ко мне за информацией и советом. Всем без исключения я советовал одно и то же – оставаться в Монголии, где есть, на мой взгляд, возможности не только для жизни, но и для заработка, ведь деньги, по сути, лежали тут под ногами, нужно только приложить немного усилий.

В столице остро стоял вопрос отопления. Не хватало дров, на них был огромный спрос, и ценились они очень высоко. Собрав партию в двенадцать человек из числа тех, кто по моему совету решил остаться, я снабдил их пилами, топорами и продовольствием, также выдал пять упряжек с быками и отправил обозы в лес. Ехать пришлось далековато, рубить лес на горе Богдо-Ула строго-настрого запрещалось и считалось страшным грехом. Через месяц партия уплатила мне весь долг и со временем зажила сытой жизнью, не помышляя уже о переезде. Такую же партию, но уже в пятнадцать человек, я отправил в сталактитовые пещеры, что обнаружились в отрогах Хэнтэя. Там были огромные залежи горного хрусталя, очень чистого и чрезвычайно качественного. Руководил партией специалист по горному хрусталю с Урала, волею судеб оказавшийся в ту пору в Урге. Он взахлеб рассказывал о сокровищах, найденных в пещерах, и бредил продажей хрусталя в Китай. Уверен, эти мечты обязательно осуществились бы, если бы в Халхе не появился вдруг барон фон Унгерн…

Было еще много интересных проектов в самых разных областях. Мне, к примеру, удалось собрать партию для заготовки рыбных богатств. Сами монголы, как известно, рыбу и птицу не едят, но сплавить по Орхону в Забайкалье такой груз было вполне возможно, кроме того, и купцы, и покупатели на рыбу сразу нашлись. Я помог со снастями, лодками, солью и бочками для засолки, чтобы за весну и лето рыбаки могли заготовить достаточное количество рыбы на продажу.

Несколько партий по два человека было послано мной по худонам для скупки монгольского коровьего масла. Продавалось масло по 5 долларов за пуд, однако, изготовленное примитивными методами, оно имело отвратительный запах, что, впрочем, не сказывалось на его вкусовых качествах. Я планировал в октябре отправить заготовленное масло в Тяньцзинь, где один мой приятель-химик брался за его очистку от запаха. На рынке такое масло можно было продать не меньше чем по 20 долларов за пуд, в то время как себестоимость его с очисткой в Тяньцзине не превышала 10 долларов за 30 фунтов.

Направлений для работы было множество. Поток прибывающих в столицу Монголии русских нарастал, и с учетом этого поля были засеяны пшеницей, а через Генеральное консульство в Урге удалось заказать и кое-какую технику. Однако у оседавших в столице «белых русских» были и противники. Ячейка большевиков во главе с протоиереем Парняковым крепко засела в Русской торговой палате, секретарем которой был другой член большевистской резидентуры – Чайванов. Генерал-губернатор Чэнь И, хоть и был противником большевиков, этой ячейки совсем не опасался, ведь под его началом имелась немалая армия в десяток тысяч штыков. На дальних заимках и в худонах о большевиках и политике разговоров не шло вовсе. Русские люди жили совершенно спокойно, приумножали капиталы, вели торговлю и строились.

Как и многие другие, я имел самые радужные перспективы на будущее. От Коли Владимирова я переехал в торговую часть города и поселился в доме Щапова, снимая у него меблированные комнаты и слушая по вечерам в кругу семьи граммофон. Все было замечательно до того самого дня, как в пределах Восточной Халхи не появилась вдруг Азиатская конная дивизия. В конце сентября консул Орлов по секрету сообщил мне о том, что дивизия под командованием молодого генерала Унгерна стоит лагерем в низовьях реки Керулен, а в монгольском обществе не прекращаются споры о том, с кем же идти против китайцев – с большевиками или же с Унгерном. Орлов считал, что богдо-гэгэн склоняется в пользу барона.

С появлением Азиатской конной сразу же резко изменилось положение «белых русских» в Халхе. Китайские генералы начали рассматривать их как союзников генерала Унгерна, а значит, как своих прямых врагов. Парняков, глава ургинской большевистской ячейки, подготовил список тех, кого следовало немедленно арестовать как лиц вредных и ненадежных для китайской власти. Первая фамилия в списке Парнякова была, разумеется, моя. Не только чиновник по русским делам господин Ню, но и сам генерал Чэнь И хорошо знали практически всех коренных русскоязычных жителей столицы. Из списка Парнякова никто арестован не был. Несмотря на это, жизнь в столице стала тревожной. Рано утром 1 ноября вместо гула монастырских труб за городом раздались орудийные выстрелы, и несколько трехдюймовых снарядов разорвалось прямо за Маймаченом. Судя по непрекращающейся стрельбе, разгорелся нешуточный бой между китайскими войсками и бойцами Азиатской конной барона Унгерна. Только через пару дней я узнал, что отряды унгерновцев были с огромными потерями отброшены на восток. В Урге ввели военное положение, и власть в городе наконец перешла от Чэнь И в руки китайских генералов, давно мечтавших отстранить от управления мягкотелого дипломата. В военном штабе китайских войск возник Парняков со своими списками неблагонадежных русских. Он был принят генералом Го и тщательно им допрошен. После этого начались аресты. Ночью 6 ноября дом Щапова окружила рота китайских солдат, меня арестовали и привезли в штаб полка, который был размещен на центральной улице. Там меня среди прочих арестованных заперли в дворовом амбаре, где и держали первые пятьдесят дней, пока наконец по непонятным причинам не перевели сюда… Знаете, Кирилл, как я ни мечтал попасть из своего холодного амбара в тюрьму, я все же не ожидал увидеть столь плачевную картину. Не представляю, как можно содержать живых людей в таких вот скотских условиях.

– Вы скоро привыкнете, – ответил я с безразличным смирением.

– Что вы! Даже и пытаться не буду. В таких условиях мы до весны не протянем. Но я все же надеюсь на господина Хионина, он новый консул в Кобдо. Чиновник Ню за пару дней до моего перевода сюда организовал нам встречу. Это замечательный, душевный человек и изумительный дипломат, он скоро отбывает в Калган, а оттуда в Пекин. Там Хионин будет ходатайствовать о нашем освобождении. Скажите, а горячую воду тут выдают?

– Раньше давали… До трех раз в день… Теперь перестали.

– Ничего, мне жена будет приносить. Тут ведь можно получать передачи за доллар тюремщику?

– Бурдукову приносят еду его домашние, Рериху гашиш доставляли… Про тариф не скажу, мне приносить передачи некому.

– Как, и Рерих тут? – удивился Торновский. – Значит, гашишем мы, по крайней мере, будем обеспечены, не отчаивайтесь, Кирилл, не пропадем!

– Рериха недавно увели. Не знаю, радоваться за него или огорчаться.

– Сам Рерих, каким я его знаю, не огорчался, поэтому и мы будем крепиться, Кирилл. – В интонации Торновского не было большого оптимизма, но я крепился как мог.

Торновский не выглядел отчаявшимся, он охотно беседовал с офицерами, среди которых встретил и своего старого знакомого по Второму военному округу Оренбургского казачьего войска полковника Владимира Николаевича Доможирова. Это был лихой кадровый офицер, окончивший Второй Оренбургский кадетский корпус, а также Николаевское кавалерийское училище. За свою недолгую военную карьеру Доможиров умудрился поучаствовать в Русско-японской и германской войнах, получив кучу наград без единого ранения. Был он тощим, долговязым, длиннолицым и седым не по годам. Доможиров оказался интересным рассказчиком, помогал коротать время, весело и непринужденно описывая многочисленные вылазки своих отрядов в разведке, кровавые стычки с хунхузами при Мурукче и Фанконзе, бои против большевиков в Приморье. Судьба Владимира Николаевича изобиловала авантюрными историями, которым не было конца. Окончив военную службу, он прожил меньше года в китайской эмиграции. Поняв, что штатская жизнь не для него, в лютые морозы 1919 года пересек границу, раздобыл оружие и примкнул к проходящим через Троицк войскам Колчака. О том, как оказался в Урге, он не распространялся, да я и не особенно этим интересовался.

Через неделю Торновского и еще нескольких человек, включая Бурдукова, увели.

К зданию тюрьмы подкатил «фиат» цвета хаки. Оттуда бодро выскочил, хлопнув дверцей, офицер и направился ко мне:

– Ивановский?! Кирилл, ты обрился наголо! – Это был Рерих.

Я улыбался и молчал, он улыбался в ответ.

– Бурдуков тут? – озираясь, спросил Рерих, я отрицательно покачал головой. – Ну-ка давай помогу. – Рерих взял меня под руки и довольно легко поднял со сторожевой скамейки. – Серега! Хитун, ты что, заснул? Подсоби!

С водительского места соскочил боец в очках авиатора и, придерживая дверцу, помог мне забраться на заднее сиденье.

– Давай на Захадыр к дунганам, сейчас устроим Ивановского и потом в штаб!

Хитун кивнул, и автомобиль, выбрасывая из-под колес промерзший щебень, с шумом понесся прочь.

В монастыре Манджушри, на священных склонах горы Богдо-Ула, я занимался своими исследованиями по экстракции эфедрина с последующим переводом его в форму кристаллического метамфетамина по методу доктора Огаты. Все компоненты, которые выписывались из-за границы, были теперь в наличии, ничто не мешало мне начать синтез в любой день.

Я безотлагательно занялся процессом и уже через неделю после моего чудесного освобождения имел целый ряд образцов кристаллического вещества, годных для проверки на испытуемых. Кристаллы замечательно растворялись в воде, хотя и придавали ей горечь. Собрав монахов, которые помогали мне в работе, я раздавал им вещество в малой концентрации и сам его тоже принимал наравне со всеми. Небольшое количество метамфетамина в разных образцах давало слабый эффект. Наблюдалось некоторое увеличение активности, нарушение сна, подавление аппетита. Отрицательных побочных эффектов, которые привели бы к каким-то серьезным нарушениям, выявлено не было. Был назначен день для новых испытаний. Я рассчитывал провести их с другой группой монахов, значительно увеличив дозировку наперекор всем правилам безопасности. В тот день неожиданно для всех в наш монастырь прибыл сам барон Унгерн. Он прискакал в сумерках, совсем без сопровождения, побеседовал с главным ламой Манджушри и, узнав о том, что в монастыре работает соотечественник, чрезвычайно заинтересовался. Его проводили в мою лабораторию.

– Русский лама-отравитель, мое вам почтение! – В тусклом освещении масляных ламп замаячил смутный силуэт.

Монахи с любопытством смотрели на позднего гостя, а я не сразу смог понять, кто же стоит передо мной.

– И вам здравствовать… – не найдя ничего лучше, произнес я фразу, вполне приличную по отношению к незваному гостю, с которым, впрочем, по законам восточного гостеприимства принято было мириться.

– Извините, если я вам помешал, но уж очень любопытно было посмотреть на ваши эксперименты своими глазами!

Унгерн вышел на свет, приблизился к столу с чашками, в которых были разведены кристаллы для опытов. Он без спроса взял одну из чашек в руки, поднес к носу и с интересом понюхал.

– Я бы вам не советовал проделывать такое в моей лаборатории. Раз уж вы наслышаны о том, что я отравитель, примите к сведению, что целый ряд ядов несет в себе летальные свойства, передающиеся через вдыхание.

– Да?! – Гость приподнял бровь и прищурился в хитрой улыбке. – Нет такого яда, который мог бы убить барона Унгерна!

С этими словами он в один мах осушил содержимое чашки. Я был некоторое время в ступоре. Меня поразил безрассудный поступок нежданного гостя, который к тому же оказался генералом Азиатской конной дивизии. Этот лихой фатализм не укладывался у меня в голове. Барон продолжал вести себя как ни в чем не бывало. Немного поморщившись от горечи, он взял со стола другую чашку и, к моему ужасу, осушил ее точно так же, в один миг.

– Бог любит троицу, – произнес он, почмокав губами, и выпил раствор из третьей чашки в абсолютной тишине.

Я не знал, как реагировать. Вытолкав монахов из помещения, запер двери и стал искать рвотное средство, которое раньше всегда попадалось на глаза, а теперь, как назло, куда-то запропастилось. Нужно было спасать жизнь этому лихому авантюристу.

– Противоядие ищете? – безучастно поинтересовался барон. – Не нужно, смерть ждет меня далеко от этого места. Прекратите бесполезные хлопоты и объясните-ка, что именно я принял?

Я наспех рассказал ему о своих опытах, упомянув о том, что последствия его легкомысленного поступка могут носить трагический характер.

– Судя по вашим словам, вы ведь все равно планировали попробовать сей раствор. Считайте меня теперь подопытной крысой, если у вас, конечно, не хватит смелости присоединиться ко мне, честно испытав действие вашего препарата.

Он протянул мне чашку, я принял ее из рук барона и, чтобы не бороться с нерешительностью, выпил содержимое одним глотком. После этого, слабо отдавая себе отчет в происходящем, я осушил еще две чашки, уравняв наши с Унгерном шансы. В следующий миг меня охватил испуг. Мне стало страшно от того, что я наделал, но запоздалое отчаяние, как я надеялся, не отразилось на моем лице.

– Вы напуганы… – Барон с улыбкой похлопал меня по плечу. – Но вы не трус! Не позволяйте страху проникать к вам в сердце, бесстрашие – лучшее противоядие. Как скоро это вещество начнет действовать?

– Минут двадцать, я полагаю, у нас с вами есть в запасе.

– Замечательно, господин Рерих. Как видите, ваша фамилия мне известна, кое-что я слышал и о ваших трудах в этом монастыре. Вижу, как у вас тут широко поставлено дело, не знаю, какой вы ученый, но хозяйственник вы одаренный.

– Я тоже кое-что слышал о вас, господин Унгерн, от некоторых очевидцев. Не думал, что мы встретимся в столь необычных обстоятельствах.

– Надеюсь, обстоятельствах для нас не трагичных. – Барон, улыбаясь, беззаботно скинул с плеча брезентовый мешок, достал оттуда небольшой китайский термос и, наполнив опустевшие чашки теплым напитком, предложил мне присесть. – У меня в термосе чай. Нам можно выпить по чашечке до того, как ваш препарат начнет свое действие?

– Думаю, нам уже ничего особенно не повредит, – согласился я с собеседником. Присел на подушки и, взяв чашу в руки, сделал глоток.

То, что происходило в следующие часы, описывать не возьмусь. Да и решись я на это, пожалуй, вышло бы что-то бессвязное и гротескное. Грань реальности была размыта настолько, что поток галлюцинаций вперемешку с волнами новых ощущений начисто смыл все контуры разумного, погрузив меня в какой-то круговорот образов, мыслей, мест и времен.

Хронометр показывал, что прошло полтора часа, но по моим представлениям выходило значительно больше. Когда я очнулся, барона рядом не оказалось. Запертая мною дверь была выбита, многие приборы и посуда лежали на полу, одна из масляных ламп опрокинута – чудом не случилось пожара. Еще некоторое время я приходил в себя, прислушиваясь к новым ощущениям. Мир представлялся мне в каком-то необычном ракурсе. Звуки, запахи, пространство и время текли по-иному. Испарина покрывала мое лицо, сердце мощно колотилось о стенки грудной клетки. Я решил найти барона и двинулся по коридорам монастырской пристройки. Бежал в полной темноте, но видел при этом все замечательно. Я интуитивно знал, что барон совсем недавно был тут, угадывалось его присутствие, так собака чувствует свежий остывающий след. Выскочив наружу, я на мгновение замер. Студеный ветер, горные вершины, молодой месяц и звездная пыль показались мне новым чудесным миром, который я видел впервые. Удаляющийся топот копыт в непроглядной чаще леса убедил меня в том, что лошадь уносит барона прочь от монастыря в сторону Урги. Даже при свете дня скакать по каменистым тропам в этих местах чрезвычайно опасно. Щебневые скаты и крутые серпантины заставляли путников не раз спешиваться и в страхе пересекать опасные участки пешком. Лошадь барона храпела и ржала вдали, мчась вместе со всадником к месту неминуемой гибели. А вскоре все звуки стихли. И только филин ухал над лесом тревожно и гулко.

Я решил пройтись по тропе, надеясь, что барон не ускакал слишком далеко. Страха не чувствовал вовсе, было ощущение спокойного счастья, силы и чистоты. Сначала шаг мой ускорился, а затем я неожиданно перешел на бег. Ловко пригибаясь, я несся по тропе в глубокой темноте. Там, где тропа шла под уклон и пересекала ручей, я внезапно свернул в сторону и начал отчаянный подъем к вершине на четвереньках. Удивительным образом минуя острые сучья, отвесные куски скальных пород, я очень быстро двигался вперед и вверх, ощущая бешеный ритм сердцебиения. Где-то надо мной ухал филин, я все отчетливее слышал его и теперь держал ориентир на этот приближающийся звук. Ели с исполинскими стволами и огромными густыми лапами закрывали небосвод. Бежать по мягкой опавшей хвое было легко, она скрадывала шум шагов. Я цеплялся руками и ногами за выступы и ветки до тех пор, пока наконец не остановился в нерешительности.

Филин уже не ухал, а прямо передо мной располагалось небольшое плато с развалинами какого-то древнего строения. Тишина тут была непроницаемая, лишь лесные кроны изредка с протяжным и унылым гулом качались под ветром. Я подался вперед и, преодолев многочисленные выступы, вышел на плоский каменный монолит. Он нависал над пропастью среди древних руин, открывая вид на Ургу, лежащую далеко внизу в россыпи огней: светились окна домов, лавок, храмов… Я заметил также очертания сидящей человеческой фигуры. Наверное, то был просто камень, а может, скульптура, поставленная здесь неизвестными зодчими древности. Однако фигура неожиданно зашевелилась, привстала и замерла на месте. Мне почему-то не было страшно, я смело направился к темному силуэту, который раскинул руки и обратился ко мне с неожиданным восклицанием:

– Рерих! Идем скорее сюда!

Это был, без сомнений, Унгерн. Меня не поразил факт его появления на вершине священной горы, более того, я, казалось, был готов к этому. Он обнял меня и похлопал по спине, затем увлек на самый край монолита, где мы долго сидели в молчании, свесив ноги над чернеющей бездной пропасти. Потом мы, словно по беззвучной команде, поднялись, бросили прощальный взгляд на захватывающий вид города, лежащего у подножия горы, и, пробираясь через руины, стали спускаться по южному склону. Спуск давался не так легко и занял, наверное, около часа. Мы вышли к тропе и направились в сторону монастыря. Заночевали у меня в лаборатории, разговаривали до утра в облаках конопляного дыма. Бодрость духа с приближением утра не покинула нас. Казалось, что тело сохранило достаточно энергии для встречи нового дня. Когда солнце выглянуло из-за гор, торговцы, пришедшие караваном из Урги, привели белую лошадь генерала, которая заблудилась ночью в горах.

– Машка, чертова кобыла! – радовался барон, похлопывая свою любимицу по холке.

Машка недоверчиво глядела на хозяина, но, судя по всему, встрече была рада не меньше.

– Рерих, тебе тут оставаться незачем, так что пойдешь ко мне в дивизию интендантом. Такие люди позарез сейчас нужны. Я скачу к себе в ставку, за тобой отправлю Тубанова с его чахарами. Возьми все, что пригодится, но лишнего барахла, прошу, не бери.

Мнения моего он не спросил, но я в принципе не был против такого поворота событий.

По прибытии в расположение Азиатской конной на реке Керулен я был неприятно удивлен или, правильнее сказать, шокирован. Ожидал встретить многотысячную армию с некоторой инфраструктурой, увидеть орудия, полевую кухню, штаб… Да все что угодно, только не то, что предстало моим глазам.

Азиатская конная дивизия являла собой унылое зрелище: пара сотен голодных, оборванных людей, спасающихся от стужи у нескольких костров. Многие бойцы были одеты на манер первобытных людей в шкуры, вид имели дикий. В лагере не нашлось врача, и тяжелораненые лежали в одной юрте. Она отапливалась с помощью буржуйки коровьим кизяком, который оказался плохо высушен и больше тлел, чем горел, при этом безбожно чадя. Еще было множество вырытых в земле нор, перекрытых сверху брусом, так называемых землянок, – в них и жили бойцы Унгерна. Вся эта картина подействовала на меня угнетающе. И этой армии так боялись китайцы! Генералы Поднебесной наверняка не подозревали о том, что против их хорошо укрепленного десятитысячного гарнизона с десятками орудий, пулеметов, бесчисленным количеством патронов и снарядов выступит какой-то безумец, ведущий несколько сотен плохо вооруженных, замерзших и оголодавших оборванцев.

– Рерих, в штаб! – Ход моих горьких размышлений прервал боец, который указал мне на находящуюся в стороне от других юрту и спешно удалился.

В юрте штаба стояла чугунная печь, рядом с ней на ящики из-под снарядов был водружен фанерный щит, служивший столешницей. На нем лежали нарисованные от руки карты и схемы, а также горела керосиновая лампа. Вместо стульев вокруг были расставлены небольшие ящики из-под патронов. Остальное пространство юрты занимали сундуки, кули, брезентовые мешки, по стенам было развешено вяленое мясо, издававшее тухловатый запах, к которому, впрочем, я вскоре привык. Среди тюков и ящиков я с удивлением заметил смиренно сидящего монгольского старца. Он был как бы частью интерьера, причем частью весьма колоритной. Весь увешанный амулетами, в диковинной шапке, с четками из птичьих черепов – скорее всего, шаман или прорицатель.

Унгерн сидел за импровизированным столом и терпеливо ожидал того момента, когда я, ознакомившись с обстановкой «штаба», переведу свое внимание на него.

– Ну что, Рерих, осмотрелся? Что скажешь?

– Роман Федорович, признаюсь честно, ваша дивизия произвела на меня гнетущее впечатление.

– Давай без имен-отчеств, называй меня или Унгерн, или Дедушка, как меня казачки за глаза кличут. Честность и прямоту я ценю, состояние твое понимаю, но вот что скажу теперь… не видел ты мою дивизию месяц назад! Сейчас положение у нас куда лучше, и людей добираем, и провизию монголы поставлять начали, оружием разживаемся худо-бедно. Не гляди на меня сычом, это не все мои люди, завтра с тобой съездим в другой лагерь, к Резухину, там другая половина моих бойцов. Они обложили западные дороги, ведущие в Ургу, так что торговые караваны с Улясутайского тракта теперь попадают к нам в руки. Скоро возьмем под контроль Троицкосавский тракт и получим пополнение состава. Сам ведь знаешь, большевики отжимают остатки русской армии вглубь страны. Много народу без дела по дорогам шляется, и военного, и штатского, а нам сейчас любой сгодится.

– А мне что же прикажете делать? – Энтузиазма в моем голосе было не много.

Унгерн нахмурил брови и некоторое время молчал.

– Слушай сюда, Рерих… Свой выбор ты сделал, отпустить тебя я теперь не могу, так что отбрось все лишние мысли и примени свою смекалку для того, чтобы организовать мне в дивизии интендантскую службу. Провизии, фуража и боеприпасов должно быть у нас с запасом, и медицину наладь заодно. За саботаж я люто наказываю, это ты очень быстро уяснишь. Не советую хитрить со мной и разводить канцелярщину. Давай-ка выпьем, братец, чаю… и кристаллы свои доставай, мне сегодня спать никак нельзя!

Он резко сменил тему, сбив меня с толку. На лице Дедушки была теперь улыбка, он услужливо разливал чай из мятого китайского чайника. Я достал склянку с метамфетамином, и мы приняли небольшую дозу, чтобы взбодриться.

Поворотным моментом в ходе подготовки к штурму Урги стало похищение богдо-гэгэна из-под ареста. Несомненно, эта операция, проведенная за день до самого штурма, значительно укрепила боевой дух бойцов Азиатской конной и вселила страх в сердца китайских гаминов, нервы которых были и без того на пределе.

Сам штурм я описывать не стану. Он, безусловно, достоин отдельного рассказа, но детали его подготовки и проведения лучше меня сможет раскрыть Резухин, один из главных действующих лиц и очевидцев этого эпического действа. В резухинской версии штурма я нашел много интересного и необычного. Сам же я был свидетелем и участником подготовки к операции по похищению хутухты и его жены из плена, а также доставки обоих в монастырь Манджушри.

Унгерн поручил мне ведение переговоров и переписки между администрацией монастыря, при котором я состоял ламой, и резиденцией богдо-гэгэна. Нужно было заручиться поддержкой хутухты и получить согласие на проведение военной операции по его освобождению, и с этой задачей мне удалось справиться. В Манджушри все подготовились к тому, чтобы принять правителя Халхи и разместить его в стенах дацана, сам хутухта к назначенному сроку тоже оказался готов, о чем сообщил Унгерну тайной запиской, переданной через лам.

План операции разрабатывался в мельчайших деталях. Задача по похищению сначала казалась невыполнимой. Сложный рельеф местности и многочисленная охрана укрепленного здания оставляли мало шансов на незаметное проникновение. Зимнюю резиденцию называли еще Зеленым дворцом, по цвету крыши этого двухэтажного строения, обращенного фасадом на юг в сторону священной горы Богдо-Ула и текущей у ее подножия реки Тола. Сразу за дворцом было безлесное неглубокое ущелье, которое в этих краях называют падью. По этой пади с трудом, но можно было бы вскарабкаться наверх и выбраться на дорогу, ведущую в монастырь Манджушри, однако на фоне припорошенных снегом прогалин любые передвижения не остались бы незамеченными. Приблизиться же к реке под прикрытием деревьев мешала крутизна горных склонов. От самой резиденции открывался прекрасный обзор окружающей местности, включая и замерзшую поверхность реки. Всадники и пешие воины не имели тут никаких шансов для удачного штурма. С противоположной стороны Зеленого дворца простиралась плоская пустынная долина, открытая со всех сторон, без единого кустика, деревца или строения. С этого бока никто не смог бы тайно подобраться ко дворцу. Из Урги резиденция отлично просматривалась как в дневное, так и в ночное время, в силу чего китайские военные чины чувствовали себя вполне спокойно и были готовы отразить любую попытку штурма дворца.

Для осуществления хитроумного плана барона Унгерна понадобились и особые исполнители. Было решено, что операцией будет руководить Тубанов, предводитель тибетской сотни. Тибетцы Тубанова, называемые в дивизии тубутами, как нельзя лучше подходили для этого задания сразу по нескольким причинам. Прежде всего, они были фанатичными ламаистами, присланными самим далай-ламой для восстановления власти богдо-гэгэна. Они готовы были беспрекословно сложить головы за святое дело, не имея корыстных мотивов и не думая о личной безопасности. Кроме этого, тубуты привыкли жить в горах, с изумительной ловкостью передвигались по горным кручам и были способны при этом переносить на себе значительное количество грузов. По комплекции тибетцы казались несколько крупнее монголов, выше ростом, шире в плечах, лицо имели не столь широкоскулое, а нос у них был с непременной горбинкой. Обликом тубут напоминал хищника, которым в своем роде и являлся. Выносливость горцев не знала границ, они были неприхотливы, умелы в ведении как конного, так и пешего боя, отлично стреляли из любого положения, точно поражая даже движущиеся цели. Из черепов своих врагов тубуты выпиливали чаши-габалы, обрамляли их серебром и ели всегда только из них. Эти суровые, аскетичные воины отличались молчаливостью, что также являлось значительным плюсом при разработке тайной операции.

Тубутов экипировали одеяниями лам из монастыря Манджушри. В соответствии с планом, часть тибетцев должна была при свете дня проникнуть в резиденцию богдо-гэгэна под видом делегации паломников. По прибытии тубутам ставилась задача обезвредить охрану и, завладев оружием, организовать оборону и беспрепятственный отход второй группы, отвечающей за доставку хутухты в монастырь у южного подножия Богдо-Улы.

Разведчики тубутов за неделю до старта операции начали исследование склонов горы, тщательно изучили все тропы и участки местности, которые могли бы служить укрытием до момента решительного броска. Тубанов, руководивший своими людьми, пробрался в город, где в общине тибетских ростовщиков с несколькими тубутами скрытно вел рекогносцировку подъездных путей к резиденции и знакомился с распорядком дня охраны и периодичностью смены караулов. Время от времени он выбирался из города к Унгерну, передавал важные сведения и получал новые инструкции.

В мои задачи входило обеспечение тибетской сотни оружием, лошадьми, фуражом и провиантом. Кроме того, за неделю до назначенной даты я передал тибетцам метамфетамин. Для проверки его действия небольшие дозы выдавались бойцам – в качестве стимулятора при изнурительных тренировках. Результат оказался настолько впечатляющим, что Унгерн дал приказ при осуществлении операции увеличить дозу вещества, выдаваемого тубутам, в полтора раза и заранее заготовить препарат в необходимом количестве для всех участников штурма Урги на следующий после похищения богдо-гэгэна день.

По сведениям, собранным Тубановым, китайцы, ожидая штурма столицы, усилили охрану дворца хутухты до 350 солдат и офицеров. По всему периметру стен были выставлены круглосуточные караулы, у ворот установлен пулемет, а к штабу китайской армии проведена для связи телефонная линия.

Начало операции было намечено на четыре часа дня 31 января 1921 года. Именно в это время первая группа тубутов, одетых ламами, распевая тибетские гимны, прошла через главные ворота дворца, минуя пулемет и небольшой гарнизон охраны. Вторая группа тибетцев под предводительством Тубанова еще с ночи заняла позиции в лесу у северного подножия священной горы и ждала теперь того момента, когда из дворца будет дан сигнал к началу наступления.

Проникшие на территорию Зеленого дворца тубуты незаметно рассредоточились по всей территории, а ударная группа двинулась к входу в резиденцию, где была встречена ламами из свиты хутухты. Они своими силами сумели бесшумно обезвредить охрану во внутренних помещениях дворца. В назначенную минуту бойцы гарнизона были перебиты сразу на нескольких участках резиденции… Трофейным оружием тубуты открыли огонь по противнику, который не ожидал нападения. Пулемет был захвачен и дан сигнал к наступлению второй группе. Все произошло настолько стремительно, что перепуганные караульные пытались спастись бегством и практически не оказывали сопротивления. Очень скоро все стратегические точки в резиденции были заняты, телефонная линия к штабу перерезана, а основные силы гарнизона охраны изолированы в многочисленных пристройках пулеметным огнем и точной стрельбой тибетцев со стен по всему их периметру.

Под усиленной охраной тубутов богдо-гэгэн и его жена были выведены из Зеленого дворца и переданы подоспевшей второй группе, которая по команде выстроилась в живую цепь. Передавая хутухту с супругой с рук на руки, группа подняла освобожденных узников по склону горы задолго до того момента, как китайские гамины успели опомниться.

Первая группа переодетых ламами тубутов еще некоторое время держала оборону в Зеленом дворце, после чего практически беспрепятственно покинула его пределы, не забыв прихватить по дороге пулемет и ящик патронов к нему.

Богдо-гэгэн был доставлен в монастырь Манджушри, и весть об этом сразу же облетела лагерь. Боевой дух дивизии на столь благоприятном фоне поднялся до неимоверных высот. В гарнизоне Урги китайские генералы начали усиленно готовиться к отражению штурма. По мнению гаминов, теперь он был неизбежен.

Ну и как видишь, Кирилл, штурм закончился поражением китайских военных, которых оказалось значительно больше предполагавшихся десяти тысяч. Выяснилось, что в столицу успели стянуть еще до пяти тысяч штыков из соседних гарнизонов.

– Да уж, все, что ты рассказал, поражает воображение.

По моим представлениям, с начала нашей беседы с Рерихом прошло несколько часов, при этом я чувствовал бодрость, кристальную трезвость ума и тягу к активной деятельности. Зуб мой перестал болеть, и ощущение какой-то запредельной легкости и эйфории говорило о том, что действие метамфетамина еще не прекратилось.

– После трех дней штурма я вступил в город в составе обозов. Урга представляла собой в это время ужасающее зрелище. Убийства, грабежи и пожары, беспорядочная стрельба, стаи собак-трупоедов, группы чахар и тубутов, под действием метамфетамина вершащих правосудие на свой лад… Унгерн выдал мне один из шести захваченных автомобилей с водителем. Я сразу махнул в тюрьму, практически не надеясь застать кого-нибудь в живых. Был рад и удивлен, встретив там тебя. Бурдукова я пока не отыскал. Дом его разграблен китайцами, которые, судя по обстановке, сделали из жилища временные казармы. Наверное, Бурдуков покинул город вместе со своей семьей, что вполне разумно. Теперь давай обсудим твое положение… Согласись, что без документов и денег тебе лучше не пытаться выбраться из Урги. Барон организовал на выездах посты, по городу ходят патрули, хватают всех мужчин без разбору и ведут к барону. Намечается массовый призыв боеспособного населения, а отказников ждет расплата. Зная Дедушку, могу догадаться, что наказание будет суровым и беспощадным.

– Владимир, я бы не хотел быть призванным и, пожалуй, попытаюсь покинуть столицу. Пока еще не поздно уйти в Маньчжурию, ну а если уж попадусь, тогда деваться некуда, присоединюсь к дивизии Унгерна, хоть я человек и не военный.

– Попадешься, будь уверен! – Рерих, улыбаясь, налил нам в пиалы чая, сделал из своей глоток, поменял позу, вытянув перед собой затекшие ноги. – У меня есть более разумное предложение. Рано утром мы с тобой пойдем к барону, я представлю тебя как толкового и честного человека, который выражает желание добровольно вступить в ряды Азиатской конной и, несомненно, принесет ей огромную пользу. Это даст тебе шанс получить от Дедушки назначение на хорошую должность и быть поближе ко мне. Вместе мы придумаем, как раздобыть деньги и документы, выберем момент и навсегда покинем дивизию. Как тебе такой вариант?

– Слушай, но ведь ты сам рассказал мне о том, как поступает барон с дезертирами. Одно дело – свалить из города частным порядком, и совсем другое – бежать из дивизии в качестве бойца или, хуже того, офицера. Я не горю желанием быть сожженным заживо.

– Видишь ли, Кирилл, шансов удачно покинуть Ургу у тебя практически нет. Готов все же допустить, что тебе удастся, не без моей помощи, это осуществить. Что же будет дальше? Караваны теперь из города не идут. На востоке – отступающие части китайской армии, на западе и севере – большевики, на юге – Тибетские горы, лезть туда в самый пик зимы самоубийственно. У тебя нет денег, документов, провизии и транспортного средства, а значит, нет никаких шансов на спасение. Ты можешь попытаться переждать в городе лихие деньки, но после приказа о призыве будешь вынужден явиться в штаб, чтобы стать рядовым, или понесешь суровое наказание. Кроме того, разговор с бароном по линии призыва у тебя наверняка не сложится. Он тебя отбракует, если и не как еврея, то как большевика или шпиона, после чего последует твой расстрел. Мое заступничество в этом случае может уже и не помочь. Другое дело, если ты прибудешь в штаб вместе со мной еще до приказа и сам – слышишь, Кирилл, сам! – выразишь желание вступить в ряды Азиатской конной. Унгерн ищет начальников штабов, для себя и генерала Резухина. Штаб – место спокойное, далекое от передовой, будет доступ к ресурсам дивизии, которые мы аккуратно используем в личных целях. Обещаю тебе, что, как только мы будем иметь на руках новые документы, достаточное количество денег и транспорт, мы покинем это гиблое место, доберемся до Маньчжурии, а дальше махнем в Харбин. Мой старший брат Николай обещал приехать ко мне и забрать в Америку, он там известный художник и, конечно, поможет нам обустроиться на новом месте.

– Мне нельзя в Америку. У меня дети во Владивостоке. Мне их нужно отыскать.

– Дети? Да ты семейный, выходит. И жена есть?

– Жена повесилась. Давай не будем об этом. До Маньчжурии нам с тобой, пожалуй, по пути. А дальше я в Приморье за детьми.

– Ну вот и славно. Как найдешь детей, махнешь с ними в Харбин, с деньгами это сделать будет несложно. Вместе не пропадем. – Рерих, улыбаясь, высыпал из склянки несколько крупных кристаллов, раздавил их лезвием ножа в порошок, сделал две маленькие горки и достал бамбуковую трубочку. – Не предлагаю! У тебя по первому разу еще на сутки запас ходу.

– Да я и не стал бы… Чувствую себя изумительно. Голова ясная, ощущения исключительно приятные, спать не хочется, есть тоже.

– Побочные эффекты возникнут только при систематическом употреблении. – Рерих повертел головой, разминая шею, несколько раз помял пальцами ноздри и, налив из термоса по очередной порции чая, принялся его пить. – Побочные эффекты я заметил не сразу. Они оказались очень кстати в сложившихся обстоятельствах. Раздражительность и агрессия, часто неконтролируемая, проявились у меня после нескольких дней безостановочного употребления кристаллов. Я теперь стараюсь давать себе передышку, привыкание к таким веществам опасно, очень легко перейти грань и оказаться зависимым от подобной стимуляции организма, ресурсы которого, к сожалению, не безграничны.

– А как же раздражительность и агрессия, особенно неконтролируемая, могут быть кстати?

– Могут, уж поверь! Первые два дня штурм осуществлялся бойцами под воздействием моих кристаллов. Механизм подобен реакции организма на адреналин… Адреналин является природным стимулятором, который выбрасывается в организм в моменты опасности, но очень быстро распадается в нашем теле. Метамфетамин же интенсивнее воздействует на центральную нервную систему и не распадается на протяжении нескольких часов. Все ресурсы организма начинают работать на пределе возможностей. Мозг, обманутый препаратом, считает, что тело в опасности, и переходит в режим получения ресурсной энергии из жировой ткани. Желудок слишком медленно перерабатывает пищу, поэтому в моменты, связанные с риском для жизни, его функционирование прекращается, а лишнее содержимое выводится наружу.

– Да уж, я давно так не блевал…

– Основную энергию организм теперь получает из жировой ткани и воды, которую рекомендую даже при отсутствии жажды, хотя бы в виде чая. – Иллюстрируя свои доводы, Рерих снова наполнил наши пиалы из термоса, и я, последовав его примеру, выпил теплый чай одним глотком. – Так как желудок твой теперь работает в резервном режиме, организм перестает чувствовать голод. Грозящая тебе опасность, по мнению мозга, настолько велика, что и сон несет теперь риск потери контроля над происходящим, поэтому желания спать у тебя тоже не возникает. Зрачки расширяются, и сетчатка принимает значительно большее количество света… Глаза теперь лучше видят в темноте, ведь она, по мнению введенного в заблуждение мозга, способна скрывать неведомую угрозу… Слышать ты, кстати, тоже начал лучше. Боль воспринимается иначе, мелкие раны и неприятные ощущения отныне стали фоновыми, восприятие твое на пике возможностей, физическая выносливость тоже. Однако организм в таком ресурсном состоянии постоянной сильнейшей стимуляции получает огромную нагрузку. Использованные резервы должны быть восстановлены в естественных условиях с помощью сна и пищи. Но если ты несколько дней кряду не даешь организму еды и отдыха, продолжая принудительную синтетическую стимуляцию, ресурсы тела и мозга рано или поздно иссякнут. Физически ты обезвожен, внутренние органы устали от непрерывной работы в необычном для себя режиме, начинаются небольшие сбои, которые и выражаются в побочных эффектах.

Третьего февраля, после двух дней штурма, я по просьбе Дедушки перестал давать бойцам метамфетамин. Мы думали, что уставший организм успеет восстановиться и последнюю фазу штурма войска осуществят, набравшись за сутки отдыха свежих сил. Однако заснули немногие, кроме того, бойцы ели без аппетита выданное им по усиленному рациону мясо, на следующее утро их боеспособность была под большим вопросом. Подавляющая часть дивизии начала засыпать ближе к рассвету, как раз в то время, когда нужно было, собравшись с силами, идти на штурм Урги. Мне приказали выдать ударную дозу кристаллов, что я и сделал. Город был взят. Побочные эффекты наблюдались два следующих дня. С неописуемой жестокостью бойцы Азиатской конной, лишенные синтетической стимуляции, к которой так привык организм, начали истребление не только остатков вражеской армии, большевиков и евреев, но и мирного населения. Поджоги, погромы и расправы в столице повсеместно сопровождались необузданными зверствами, и местные жители в ужасе запирали дома, стараясь уберечься от кровавого террора. Сам барон Унгерн оказался не способен обуздать разбушевавшуюся стихию. Нескольких бойцов гвардии расстреляли, троих совсем озверевших в своем безумстве солдат повесили на Захадыре.

Из-за случая с пьяным Черновым весь алкоголь в лагере попал под строгий запрет. После штурма Урги мои кристаллы также стали препаратом, не рекомендованным к использованию. Барон предпочел выдавать бойцам гашиш, который в конечном счете проблем создавал куда меньше. Так что мы с тобой, Кирилл, сейчас нарушаем приказ нашего генерала.

– Я еще не боец Азиатской конной, так что не обобщай. Ты рассказал мне столько жутких историй, да и сам я успел кое-что увидеть своими глазами. Логика, конечно, в твоем предложении есть, но вот выбора у меня, похоже, на данный момент нет вовсе. Жестокость и бездумное насилие, которые в частях Унгерна стали нормой… все это так далеко от моего представления о морали.

– Ну, братец, я сам буддийский лама. Если ты не в курсе, то открою тебе, что барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг тоже с недавнего времени буддист. Насилие противно человеческой природе, но сейчас идет война. Ты находишься в самом центре боевых действий и либо станешь источником насилия, либо окажешься его жертвой. Мне удается пока соблюдать баланс, оставаясь лишь свидетелем насилия, но, если судьба поставит меня перед выбором, мне придется переступить черту, и я к этому уже психологически готов.

– Так ты теперь уже не православный христианин? Буддист, значит.

– И христианин, и буддист. Одно другого не исключает.

– Разве можно исповедовать одновременно две религии?

– Христианство – это религия, Кирилл, а буддизм – это философия. Разве ты не видишь разницы между этими двумя понятиями?

– Признаться, я об этом до сих пор не задумывался. Наверняка разница есть, раз ты задаешь этот вопрос, но для меня она не очевидна.

– Тогда тебе полезно будет о ней узнать…

Пожалуй, самым главным отличием религии от философии является понятие догмы. Догма – это положение веры, утвержденное церковью и объявленное неизменной и обязательной истиной, которая не может быть подвергнута сомнению или, не дай бог, критике. К догмам, например, относятся десять заповедей, которые Моисей получил на горе Синай и принес в наш грешный мир. Среди прочих девяти заповедей возьмем для примера ту, в которой осуждается убийство. Шестая заповедь «не убий» запрещает христианам отнимать чужую жизнь. Однако многие забывают о том, что сам Моисей имеет на руках своих кровь. Он, как известно из писаний, совершил убийство египетского надсмотрщика, после чего вынужден был бежать из Египта. Убийца, несущий заповедь «не убий»… Парадоксальное религиозное явление лишь на первый взгляд. Подобных парадоксов в любой религии, построенной на догматах, можно отыскать множество. Со временем в религиозной среде рано или поздно возникает необходимость в разделении на тех, для кого нарушение догм является допустимым, и всех остальных, кто должен слепо верить и следовать догмам церкви, не подвергая их сомнению. Те, кто не следует догмам, становятся грешниками и попадают после смерти в ад. Таков установленный порядок вещей во всех мировых религиях.

В зависимости от религии грехи и наказание за них в виде ада могут иметь некоторые принципиальные различия. Ад египтян, называемый Аменти, представляет собой пространство подземного мира, разделенное на четырнадцать зон. Умершего судят сорок два судьи, ожидающие каждого после смерти в зале «двойной справедливости». В момент взвешивания души на специальных весах присутствуют боги, которые исполняют в этом действе те или иные роли. Осирис, который восседает на троне с плетью и жезлом в своих руках, обвит погребальными повязками, как мумия, трон его находится в водах жизни, на поверхности которых плавают лотосы. Анубис с головой шакала и Хор с головой ястреба стоят по разным сторонам весов, на чаши которых перекладывается сердце умершего с одной стороны и перо правды – с другой. Бог Тот записывает на свитке приговор, и душа уходит в райские поля бога солнца Ра или же подвергается мучениям, которые, по представлениям египтян, не бывают вечными. Через очищение страданием душа со временем избавляется от грехов и может двигаться дальше по невидимой конвейерной ленте, беспрепятственно минуя подземный мир чудовищ.

У греков мир мертвых назывался Аидом, у римлян Орком. Древние порой даже строили храмы, посвященные этому мрачному месту. В Аиде было также отведено для грешников отдельное пространство, которое называлось Тартар и представляло собой мрачную бездну, охраняемую сторукими исполинами – детьми Урана и Геи. У скандинавов среди девяти разных миров адом является Хельхейм. В это холодное, темное, укрытое вечным туманом место попадают все умершие, за исключением героев, которые причисляются к эйнхериям и переходят в Валгаллу в том случае, если свою смерть они встретили, сумев удержать в руках оружие. Своеобразное представление о морали и доблести привело скандинавов к созданию догматов, превращающих отважных убийц в героев, для которых в небесном чертоге Асгарде уготовано место рядом с богами-асами.

Зороастрийцы тоже имели свой ад. Он назывался Дузаху. В этом аду было три ступени, соответствовавшие прижизненным порокам людей. К порокам Заратуштра относил дурные мысли, дурные слова и дурные деяния. Сердцем зороастрийского ада был Друджо Дмана, Дом лжи.

В исламе Джаханнам, у иудеев Гееном, многочисленные планеты ада в индуизме, китайский Диюй с его шестнадцатью залами наказаний – все это богатое разнообразие посмертных обителей грешных душ свойственно как для древнейших, так и для относительно молодых религий.

У буддистов отсутствует понятие греха и ада. Если уж ад и существует как наказание, то не в загробной жизни. Не исключая ценностей, проповедуемых всеми религиями, буддизм говорит о том, что мы сами любыми своими действиями создаем себе карму, которая не позволяет нам слиться с единым Абсолютом и приводит к тому, что мы рождаемся на земле в разных телах в бесконечных циклах сансары (что буквально переводится как «блуждания души»). Избежать перерождений можно лишь с помощью осознания иллюзорности этого мира, прекращения любой деятельности и отречения от результатов любых своих усилий. Философия подобных учений строится не на догматах, а на принятии своего уникального пути, каким бы странным он ни казался для окружающих. Этот путь основан на понятии дхармы и представляет собой необъяснимый универсальный закон бытия, стоящий над любыми человеческими законами.

Дхарма перекликается с конфуцианским философским понятием дао (дословно «путь»), которое не может быть выражено словами. Идущие по пути совершают поступки, создавая карму. Самые разумные, понимая иллюзорность бытия, стараются не использовать плоды своих действий и не привязываться к чему бы то ни было. Совершая убийство, буддийский философ делает это осознанно, забирая вместе с жизнью и карму того, кого он этой жизни лишил. В этом ракурсе убийство Моисеем надсмотрщика было с точки зрения религии грехом, а вот с точки зрения философии – поступком, совершенным осмысленно и без личной выгоды для себя, то есть действием «дхармическим». Поэтому Моисея можно смело считать религиозным деятелем, проповедующим ценности буддизма.

Учение буддизма родилось под влиянием индуизма и имеет с ним много общего. Индийское деление общества на касты в целом применимо и в условиях современного нам общества.

В социальной иерархии индусов служители религии – брахманы – находятся на самом верху. За ними идет каста воинов – кшатрии, им дозволено без ущерба для души совершать убийства, защищая религию. Торговцы и ремесленники – вайшьи – вовлечены в обустройство общественной жизни и берут на себя ответственность за обеспечение необходимыми благами цивилизации своего государства. Неприкасаемые – шудры – занимаются неквалифицированным трудом, который необходим в любом социуме. В соответствии с религиозными канонами, представитель одной касты не должен стремиться к выполнению чужой работы. Рождаясь в семье брахмана, ты должен выполнять обязанности брахмана, даже в том случае, если душа твоя лежит к торговле или боевому искусству.

Эта кастовая религиозная структура не раз нарушалась. Брахманы брали в руки оружие, а кшатрии выполняли роль проповедников. Одним из таких нарушителей являлся и принц Гаутама, кшатрия по рождению. Он покинул дворец отца и ушел в мир, неся новое учение, которое было выше любых религиозных канонов. Буддизм, проповедующий ненасилие, был создан воином-кшатрией.

«Кшатрия» в переводе с санскрита, древнейшего из дошедших до нас живых языков, означает «избавляющий от боли». Он имеет право участвовать только в религиозных битвах, отстаивая идеалы веры. При этом считается недостойным пользоваться боевыми трофеями в личных целях. Каждый бой для кшатрии – это акт служения идеалам. До Будды Гаутамы было еще несколько инкарнаций, то есть воплощений божественной сущности, и все эти перевоплощения сопровождались кровопролитными сражениями.

В ведической истории описана битва на Курукшетре, самая кровавая из всех известных человечеству. В схватке полегло около пяти миллионов воинов. Индийский князь Кришна перед этим историческим событием вел разговор с принцем Арджуной. Тот, являясь кшатрией, сомневался в необходимости столь масштабного кровопролития. Кришна сумел убедить Арджуну в том, что не стоит покрывать имя позором и необходимо, смиренно приняв свое предназначение, вступить в битву и убивать врагов, нарушивших принципы морали, чести и посягнувших на постулаты веры.

До этого другой кшатрия, принц Рама, который вел жизнь отшельника и брахмана, встал на путь защитника морали и повел войска на царство демонов Раваны.

Унгерн считает себя кшатрией. Он любит описывать свою родословную, состоящую из славных полководцев разных времен. Большевизм он считает религией Сатаны и, сражаясь с ним, следует установленной дхарме. Стоит признать и то, что личной выгоды для себя он при этом не ищет. Думаю, без натяжки его можно считать в равной мере и буддистом, и кшатрией.

– Расскажи об этом жертвам его казней, думаю, им от его буддизма не станет легче.

– С позиций религии, конечно, не станет, – согласился Рерих, – а с позиций философии от иллюзий этого мира Унгерн многих сумел избавить. Ты знаешь, что монголы считают его теперь на полном серьезе богом войны? Если это и не так, то очень близко к истине. Барон удивительно живуч, и удача ему покровительствует неким мистическим образом. Сам он тоже верит в свою исключительность и сакральную роль в грядущих событиях. У него в юрте постоянно сидит старый шаман, который пророчествует и совершает различные ритуалы. Наш генерал, похоже, не брезгует никакими методами, лишь бы расположить богов к своей персоне. Можно быть уверенным, что если в еврейский Гееном он по каким-то причинам не попадет, то его с радостью примут в скандинавской Валгалле.

– Про еврейский вопрос, раз уж речь зашла… Если с большевиками более или менее все ясно, то с евреями на какой почве барон в контрах? Насколько я успел понять, он истребляет их поголовно и люто ненавидит… Должны же быть какие-то разумные причины?

– Кирилл, причины, конечно, быть должны, но мне о них ничего не известно. Сам барон о сем предмете почти не упоминал в разговорах, и с учетом его вспыльчивости и резких перепадов настроения эту больную тему в беседах с Унгерном затрагивать тебе не советую. Могу лишь отметить, что большевиков и революционеров барон ненавидит больше, чем евреев, – наверное, корень зла стоит поискать тут… Хотя причиной любых революций он считает именно евреев… Такой вот замкнутый круг…

Вдруг Рерих поднялся и исчез в темноте, оставив меня наедине со своими мыслями. Судя по тому, что он захватил с собой опустевший термос, – ушел за чаем. Отсутствовал всего несколько минут и вернулся сразу с двумя термосами, – пожалуй, разговор наш не подходил еще к концу, чему я был несказанно рад. Эти пустые мгновения без собеседника воспринимались в моем теперешнем состоянии почти болезненно, поэтому при приближении Рериха я продолжил тему разговора, который так неожиданно оборвался:

– Владимир, а откуда у тебя такие обширные познания в области религии и философии, если не секрет?

– Уверяю тебя, эти познания весьма ограниченны. Уже больше двадцати лет, как умер мой отец – петербургский нотариус Константин Федорович Рерих. Мне было тогда восемнадцать, младшему брату Борису едва стукнуло пятнадцать, и место отца в семье занял самый старший из нас, Николай, которому в тот момент было почти двадцать шесть лет. Представь себе, он к этому времени успел поступить в два высших учебных заведения одновременно. Отучился в Петербургском университете на юридическом факультете и в Императорской академии художеств, где занимался в студии самого Куинджи.

Вот Николай действительно универсальный эксперт, энциклопедически подкованный сразу в нескольких областях знаний. В свои семнадцать лет, в отличие от меня, троечника и повесы, он серьезно увлекся археологией и даже начал проводить самостоятельные раскопки в Псковской губернии. Неудивительно, что через пару лет он уже стал членом Русского археологического общества.

Академию художеств Николай окончил за несколько лет до смерти нашего отца. Его дипломную работу «Гонец» в свою галерею приобрел сам Петр Третьяков. Об этой картине, кстати, и Лев Толстой хорошо отзывался, высокого оценив мастерство моего брата. Не буду перечислять результатов кипучей деятельности Николая. Могу сказать, что даже после его женитьбы он всегда находил время для нас с Борисом, живо участвовал в нашей жизни, а когда стал подолгу выезжать за границу, вел непременную переписку, из которой мы узнавали о его успехах, мыслях и замечательных знакомствах. В Лондоне он, к примеру, был на короткой ноге с Рабиндранатом Тагором, находился в дружеских отношениях с Гербертом Уэллсом и Джоном Голсуорси. Именно там пару лет назад он налаживает контакты с Теософским обществом и вступает в его английское отделение. Из писем Николая стало известно, что он встретился со своим духовным руководителем загадочным Махатмой Мория, одним из Вознесенных владык. С этого момента брат с головой ушел в изучение всего, что связано с историей Индии, и, конечно, заразил нас своим интересом. Вот от Николая я и узнал многое о философии, религии, истории и искусстве этой загадочной страны.

Сейчас мой старший брат в Соединенных Штатах. Он получил приглашение от Чикагского института искусств на трехлетнее турне по тридцати городам Северной Америки с выставкой своих картин. Мечтает посетить Индию, Тибет и Монголию после окончания своего американского проекта, надеюсь быть ему полезным в таком начинании, но для этого я должен выжить и выбраться из Урги в Маньчжурию и Харбин. Там у Николая появились поклонники и последователи, которые обязательно помогут и не оставят меня в беде.

– Знаешь, а ведь я знаком с творчеством Николая! Его картины выставлялись в Казани, я со своими братьями посещал выставку и получил от нее незабываемые впечатления. Твой брат действительно чертовски талантлив.

– Спасибо, Кирилл, думаю, у вас будет шанс познакомиться поближе, когда ты заберешь своих детей и прибудешь с ними в Харбин. Надеюсь, мне удалось убедить тебя в необходимости примкнуть временно к Азиатской конной? Ты расположил меня к себе, и я открылся в моих планах относительно побега, поэтому мне нужно теперь знать твои намерения наверняка.

– Мне льстит это доверие, и я не вижу другого выхода, кроме как согласиться. А еще у тебя под подушкой наган, и при моем отказе ты наверняка захочешь избавиться от меня как от нежелательного свидетеля твоей опасной откровенности.

Рерих захохотал. Ему, очевидно, доставила удовольствие моя острота с револьвером, которая была шуточной лишь отчасти. Знал я Рериха недолго, – возможно, за этим образованным и остроумным фасадом скрывается другой, неизвестный мне Рерих, провокатор и убийца, и он по неведомым причинам втягивает меня в свою опасную игру. С другой стороны, по моему мнению, я не должен представлять для него лично, равно как и для барона, какой-то опасности.

– Кирилл, ты неглупый человек, не болтлив, что весьма ценно. Кроме того, оказался в ситуации, в которой у тебя практически нет выбора. Во многом мы сейчас похожи, я буду рад помочь тебе теперь и потом, когда мы наконец выберемся из города и окажемся подальше от барона. Для осуществления моих планов нам понадобится множество ресурсов, боюсь, нашими с тобой ограниченными усилиями с этой задачей не справиться. Потому предлагаю держать ухо востро, завязывать новые полезные знакомства в дивизии и составить совместный подробный план – согласно этому плану мы будем двигаться к нашей свободе. Прежде всего, необходимы новые документы и транспорт для выезда в Харбин, кроме того, нужны деньги на первичные расходы, связанные с побегом, и значительные средства, чтобы обустроиться на новом месте. У тебя ведь дети, их нужно безопасно вывезти из Владивостока, а это тоже потребует немалых расходов. Сейчас говорить о деталях плана не будем, тебе нужно еще поступить на службу к Унгерну. Вот первейшая задача, которая при провале может стать трагической не только для тебя, но теперь и для меня.

Сейчас я расскажу о тех, с кем нельзя терять бдительность ни при каких обстоятельствах. Самым опасным человеком после Унгерна для нас является Сипайло, известный в дивизии по кличке Макарка Душегуб. Он теперь официальный комендант Урги, а по совместительству выполняет роль начальника контрразведки и главного палача барона. Посему о нем и его команде тебе, несомненно, нужно узнать подробнее.

Леонид Сипайло примкнул к Азиатской конной в августе 1920 года. До этого он был закреплен за штабом атамана Семенова и очень быстро дослужился до подполковника, а еще раньше, до 1917 года, состоял на службе в почтово-телеграфном ведомстве. Прошлое его темное, из него известно лишь несколько фактов, да и те с его же слов. Он окончил классическую гимназию в Томске, до революции работал судовым механиком, в дивизии поговаривали о его уголовном прошлом… В армии никогда не служил, но в беседах непременно называет себя русским офицером. В штабе Семенова в Чите он заведовал одним из одиннадцати забайкальских «застенков смерти» в особняке Бадмаева. Есть мнение, что Сипайло своими садистскими наклонностями сумел вызвать всеобщую ненависть и атаман Семенов отдал тайный приказ его убить. Кроме своих наклонностей палача и мучителя, он обладал каким-то животным чутьем и чудом спасся от смерти, покинув Семенова и прибившись в Даурии к генералу Унгерну. Маленького роста, худой, подвижный, нервный, физически слабый, кожа бледная, вид нездоровый, глаза постоянно бегают, руки трясутся, речь сопровождается нервными смешками. Падок на женщин, однако на взаимность в силу отталкивающей наружности и садистских наклонностей рассчитывать ему не приходится. Чаще всего силой или угрозами склонял девушек к сожительству, после чего душил их. Удушение является его любимым видом казни, умеет удавливать множеством способов и с использованием различных видов удавок, не брезгует действовать и руками. В дивизии, как я уже говорил, за ним закрепилась кличка Макарка Душегуб. Так называли его между собой и простые бойцы, и офицеры. Хитрый, находчивый и коварный тип.

Сразу же после захвата Урги он был назначен начальником Комендантского управления города, которое разместилось в здании Монголо-китайского банка. Именно там теперь находится весь запас золота, серебра и бумажных денег. Он охраняется Комендантской командой, состоящей из двух десятков человек. Всего же при комендатуре – не меньше сотни бойцов во главе с офицерами Ждановым, Панковым и Новиковым.

Из особо приближенных помощников Сипайло следует выделить капитана Безродного, он, в отличие от своего начальника, коренной унгерновец, воспитанник подполковника Лауренца, под началом которого на станции Даурия прошел школу экзекуций и пыток. По природе своей труслив и чрезвычайно жесток. У Дедушки пользуется доверием. Есть еще при Сипайло есаул Макеев. Мягкосердечный и впечатлительный, нервный и немного неуравновешенный, при этом храбрый офицер, готовый прийти на помощь и способный на добрые дела.

Связующим звеном между Сипайло и Унгерном служит адъютант барона Бурдуковский, известный в дивизии под именем Женя, о нем уже разговор был. Комендантская команда под предводительством Макарки Душегуба отвечает за ведение дел в гарнизоне. Любые перемещения личного состава и транспортных средств производятся в соответствии с утвержденным порядком через Сипайло, тыловые службы также находятся в его ведении. Унгерн предоставил своему главному палачу достаточно автономии и в дела его не лезет. После захвата Урги был выпущен приказ о том, что евреев и большевиков в городе необходимо истребить, одну треть всего их имущества отчуждать в пользу штаба дивизии, а остальные две трети предписывалось оставлять себе. Теперь в городе идет охота на евреев и большевиков, уже третий день кряду в Урге разбои и резня. Руководит экспроприацией и казнями, разумеется, Макарка. Кроме евреев и коммунистов, в опасности теперь все более или менее зажиточные граждане города, включая и иностранцев. Поговаривают, что их методично подвергают пыткам, заставляя давать признания, после чего изымают ценности и пускают в расход.

За рассказами Рериха я перестал замечать время. Однако неожиданный звук храмовых труб где-то вдалеке оповестил нас о наступлении утра. Рерих развел над головой руки, потянулся, как после хорошего сна, разлил остатки чая, одним глотком осушил свою пиалу. Затем пошарил под подушкой, достал наган и, вложив его в кобуру за поясом, сгреб со стола склянку с кристаллами.

– Собирайся, пора выдвигаться в штаб.

– Да мне, собственно, и собирать-то нечего, в целом я готов.

– Ну и славно, – улыбнулся мне Рерих. – Вот еще один совет: во время разговора с бароном наступит момент, когда он начнет вдумчиво заглядывать тебе в глаза. Это обязательный ритуал: он верит, что своим зорким глазом способен увидеть всю подноготную оппонента. В эту минуту не отводи взгляда, старайся быть максимально расслабленным, не дергайся и не суетись. Вот, пожалуй, и все напутствия, надевай шинель – и вперед!

Мы вышли в город. Солнце только начало подниматься, было морозно и свежо. Двигались на запад по тому же тракту, по которому меня вели в тюрьму. Шли пешком, по безлюдной Урге, встречая по пути множество разжиревших собак-трупоедов, бегавших по улицам в одиночку и небольшими стаями. Они совершенно не опасались нас и даже порой рычали, показывая, что раннее утро – это время, по праву принадлежащее им. Мертвых на улицах было немного, но даже мороз не смог уничтожить смрад разложения, – должно быть, источник запаха находился где-то неподалеку. Не сходя с тракта, мы пересекли Консульский поселок и свернули к реке. Здесь трупная вонь ощущалась значительно сильнее. Вскоре мы увидели ужасающую картину, от которой обоим стало не по себе. Сотни тел были сброшены в овраги вдоль речки. Множество собак пировало тут, объедая останки, часть из которых была припорошена тонким слоем снега, а часть, судя по свежим следам, привезена сюда совсем недавно. Были тут трупы в китайской форме, без сапог, встречались гражданские, среди них бросались в глаза тела нескольких женщин и детей разного возраста. Казненные еврейские семьи… Я остановился, не в силах оторвать взгляда от этого завораживающего кладбища под открытым небом, но Рерих отвернулся и подтолкнул меня в спину, безмолвно предлагая двигаться дальше. Мы некоторое время шли вдоль реки, встречая все больше незахороненных останков. Нам попалась по дороге целая гора трупов – их, наверное, пытались сжечь, да не сумели. Черные пятна на снегу, запах затхлой гари, разбросанные куски тел и множество собачьих следов говорили о том, что это, пожалуй, самое раннее из увиденных нами погребений, оно же было, несомненно, и самым многочисленным. Штатских я тут не заметил, разлагающиеся тела принадлежали гаминам, казармы которых оказались неподалеку. Мы свернули от реки в сторону, прошли казармы, пересекли Троицкосавский тракт метров на двести выше моста и очутились в пригородном поселке, по виду совсем заброшенном. Среди одноэтажных строений пестрело несколько юрт, в небо струйками поднимался дым – судя по запаху, топили углем. Рядом с одной из юрт стоял автомобиль, на котором Рерих забирал меня из тюрьмы. Кузов был завален какими-то ящиками и мешками, рядом суетился человек в кожаной куртке, стараясь понадежнее привязать груз веревками. Он отходил в сторону, задумчиво смотрел на дело рук своих, потом, о чем-то рассуждая сам с собою вслух, продолжал свое бесхитростное занятие.

– Хитун, здоро́во! – Рерих неожиданным возгласом заставил человека в куртке вздрогнуть и резко обернуться, на растерянном лице его вдруг появилась хитрая улыбка.

– Привет, Рерих! Достал?

– Ага, позже занесу! Дедушка у себя?

– Уехал к Макарке в гарнизон, вот буквально минут десять назад. Как вы его не встретили по дороге?

– Да мы по речке срезать решили.

– Там сейчас свалка трупов и вонища, как в Вавилоне в Судный день. Если торопишься, я тебя до «Монголора» подкину, только места, сам видишь: на одного с трудом, но найдется, а двоих уже не пристроишь.

– Да нет, спасибо, Серега! Мы пешочком, тут полчаса ходу. – Рерих повернулся ко мне, хлопнул по плечу и обнадеживающе улыбнулся. – Еще прогуляться придется, Ивановский! Пойдем в этот раз по тракту, будет чуть подольше, зато не так мрачно.

– Да уж, давай по тракту, – согласился я, и мы двинулись на восток, озаренный яркими лучами.

Солнце успело уже подняться над дальней грядой заснеженных гор. Я так давно не совершал пеших прогулок и не видел солнца, что был бесконечно рад идти неважно куда. Мороз бодрил не хуже кристаллов метамфетамина, а может быть, дополнял эффект от препарата. Его действие еще ощущалось – я не испытывал ни голода, ни усталости.

В городе чувствовалось некоторое оживление, начали встречаться пешие и всадники, по отдельности и группами. Местные жители наружу еще не выходили, должно быть, опасались расправ, но монахи по улицам передвигались без опаски, наверное, оттого, что к евреям и большевикам причислить их было сложно, да и взять с них нечего… Мимо нас на запад прошла под конвоем колонна из пленных китайцев, скорее всего, их вели в тюрьму, узником которой совсем недавно был и я. Как тут не задуматься об изменчивости мира и о путях Господних – как известно, неисповедимых. Эти потрепанные боями китайские вояки были тут такими же чужаками, как и мы с Рерихом, попали они сюда тоже, судя по всему, не по своей воле, потому злорадства у меня их пленение не вызывало, да и вид у них был усталый, напуганный и жалкий. Бросалось в глаза то, что все пленники с длинными косами, что говорило об их лояльности к монархическому строю, в отличие от короткостриженых китайских революционеров-националистов, которых в народе и прозвали гаминами. По словам Рериха, Унгерн запрещал казнить монархистов, а вот стриженых бойцов и офицеров китайской армии без раздумий пускали в расход. В колонне, идущей по тракту, гаминов точно не было, и я догадывался о том, что с ними случилось после штурма… Сброшенные вповалку тела на реке Тола принадлежали, без сомнения, им.

– Монархисты, – кивнул в сторону конвоируемых Рерих, будто прочитав мои мысли. – После общения с Сипайло их станет втрое меньше, а те, что останутся в живых, будут, скорее всего, приняты в ряды Азиатской конной.

Мы миновали здание «Монголора», возвышавшееся в восточной части Консульского поселка, двинулись дальше по тракту в сторону Маймачена и, пройдя его насквозь, свернули в направлении китайских казарм. За ними находилось здание Монгольско-китайского банка, в нем и размещалась Комендантская команда.

На первом этаже комендатуры что-то шумно обсуждали бойцы в грязной и потрепанной форме. Они больше напоминали разбойников, но настроены были вполне миролюбиво. Один из них, бородатый детина, оказался мне знаком. Именно он наступил в первый же день заключения на мою руку и хлопал по карманам в поисках наживы. Похоже, он меня не узнал. Улыбаясь во весь рот крепкими крупными зубами, бородач обратился к Рериху:

– К кому, паря?

– К Сипайло, – повелительно выговорил Рерих и, глядя мимо вопрошающего, начал подниматься по лестнице на второй этаж; я последовал за ним.

– Макарка в подвале щас душегубствует, ваше благородие, – добродушно кинул вслед бородач и махнул рукой в сторону дальней двери, которая, очевидно, вела вниз.

– А Дедушка тут? – Рерих смотрел мимо бородача на дверь в подвал.

Оттуда в повисшей тишине донеслись неприятные звуки. В подвале явно кого-то мучили.

– Дедушка ускакал минут за десять до вас. Кажись, на Мафуску махнул, там китайцы при отступлении шибко радиостанцию повредили, хотя бес его знает, может, еще куда поехал, мне он не докладывался, вы у Макарки спросите. – Бородач заулыбался во весь рот, подмигнул бойцам, внимательно слушавшим диалог, и они почему-то тоже заулыбались в ответ.

– А кого Сипайло там сейчас пытает? – Рерих нахмурился, ему явно не хотелось спускаться в подвал.

– Не пытает, а исповедует! У отца Парнякова грешков поднакопилось, вот сейчас ответ держит. За неимением бога, причащает попа Макарка!

Остро́та, видно, пришлась по вкусу разбойничьей шайке, многие захохотали. Рерих еще мгновение постоял в нерешительности, потом развернулся и направился к выходу:

– Пойдем на Мафуску, там одна дорога, не разминемся.

– Как скажешь, – согласился я.

Мне тоже не хотелось спускаться в подвал, где Макарка Душегуб производит свои экзекуции. Значительно приятнее прогуляться на свежем воздухе, подальше от сипайловских застенков.

– Тут идти минут двадцать, пожалуй. Вон, гляди, видишь возвышенность? – Рерих вытянул руку в сторону одиноко стоящей горы на севере от нас.

Вопрос скорее риторический, других возвышенностей в той стороне видно не было.

– Гамины при отступлении вредили как могли, радиостанцию попортили, телефонную связь от штаба тоже нарушили, а аппаратов телефонных мы и вовсе не нашли. Типографию тоже разнесли, все лотки с буквами высыпали на пол и перемешали. Мне Унгерн поручил с типографией разобраться, да там работы на неделю, не меньше, это только буквы наборные если сортировать, а станки отладить, краску найти, бумагу… Бумагу сожгли или с собой увезли, кто этих китайцев разберет! Короче, работы на пару недель, да еще и материалы достань! А где я их достану в таком ералаше? Этот выблядок Сипайло в первый же день удавил типографского наборщика Кучеренко, а остальные разбежались, ищи теперь!

Рерих выглядел озабоченным. Таким я его еще не видел. Мы прошли китайские казармы – четыре одноэтажных барака, выстроенные в ряд, – и двинулись вдоль подножия горы по тропинке, которая постепенно уходила вверх. Чем выше мы поднимались, тем более масштабная перспектива на Ургу открывалась перед нами. Под косыми лучами утреннего солнца образовались рельефные тени, город живописно распростерся внизу, вытянувшись вдоль реки. Он представлял собой не повсеместно застроенный массив, а несколько кварталов, находившихся друг от друга на порядочном расстоянии. Центральный храм, стены Маймачена и здание «Монголора» выделялись среди одноэтажных саманных лепнин и китайских фанз с красивыми крышами. Голос проснувшейся Урги разносился по степи с ветром, звуки на лету смешивались с запахом дыма, струящегося из сотен строений, где шла своя, незаметная нам отсюда жизнь. Мы обогнули гору, вышли на ее северный склон и вскоре увидели ряд зданий, над которыми высилась мачта радиостанции. Я немало удивился, заметив среди построек силуэт броневика.

– Это что, броневик? Откуда в Монголии-то?

– А, Лисовский! – неожиданно заулыбался Рерих. – Вот это удачно встретились, сейчас познакомлю!

Проходя мимо броневика, я обнаружил, что броня на нем во многих местах повреждена пулями и осколками снарядов. При этом из отверстий торчали деревянные щепки, а кое-где обнажались фанерные фрагменты. Стало понятно, что броневик это бутафорский. Мой озадаченный вид развеселил Рериха и подошедших к нам бойцов, которые скучали до этого у костра.

– Фанерный броневик Лисовского. До усрачки напугал китайцев во время штурма. Управлял им знакомый тебе Серега Хитун.

– Так тут же обшивка не броневая, от пуль и снарядов никакой защиты, – не мог я понять инженерной задумки, которая заставила создать подобное чудо техники. – Да и башня, похоже, бутафорская, она ж не крутится. Как из пулемета стрелять с такой башней?

Бойцы хохотали, от скучающего вида и следа не осталось. Они с интересом слушали нашу беседу, остановившись на некотором расстоянии от нас.

– А он и не должен стрелять, – улыбался Рерих, – да и не смог бы. Мы при штурме только кольты использовали, а максим при этих морозах бесполезен. Замерзает вода, стволы лопаются, вот только на бутафорию и сгодился. Это Лисовского задумка гениальная. За неделю до штурма вот это авто захватили… керосина едва четверть бака наберется, толку от агрегата никакого. Так Лисовский предложил для психологического эффекта, который так обожает Дедушка, сделать из автомобиля «броневик». Место водителя немного укрепили, на двигатель спереди пулеметные щитки поставили, чтобы в ответственный момент машина не встала. Хитун на ней вместе с кавалерией за день до штурма на виду у китайцев покатался, такой переполох организовал, что они из орудий и пулеметов беспорядочно долбать начали, еле ушел. Ну и во время штурма брал огонь на себя, отвлекал врага… Героическая личность! Теперь вот на гору затащили, правда не пойму как, керосин-то, кажись, у него в первый же день штурма закончился.

– На волах заволокли же ж, – радостно вступил в разговор один из бойцов. – Лисунов казав, нехай здеся стоит, не полезут же ж нехристи к станции при таком бронепоезде!

– Ну вот, Ивановский, Лисуновский и тут смекалку применил, музейный экспонат еще приносит пользу! Пошли на станцию, а то упустим Унгерна опять.

– Нету здеся Унгерна.

– Как так нету? – удивился Рерих. – Может, мимо вас проскочил?

– Обижаешь, паря! Тут негде больше проскакивать, путей других нету. Вона станция, вона пост наш, все дороги здеся сходются. А мимо нас и барсук не проскочит, а барсук, поди ж, попроворнее Дедушки будет.

– Да и пожирнее! – подал свою реплику другой боец, отчего все захохотали.

В этот раз хохотал и Рерих, – похоже, известие об отсутствующем Унгерне его совсем не расстроило.

– Пожалуйте к костру, – пригласил нас разговорчивый боец, – познакомим вас с барсуком, чтобы жир даром не стек, мы его с риско́м заварили.

– Как же вы его отловили-то, барсуки ж ночные животные, да и в спячке должны быть еще? – Рерих подошел к костру и с интересом заглянул в чугунный казан, где среди булькающего риса лежало довольно много кусков мяса, порубленного прямо с костями. – Да тут не один барсук вроде как?

– Ага! И ловить не пришлось, – пояснил казак, который был за повара. Он то и дело помешивал палкой с привязанной к ней ложкой варево в казане и подкидывал в огонь куски досок, выломанных, наверное, из ближайших построек. – Вышел я под утро до ветру, сел, значит, посрать, ну, «винт» свой рядом положил, нам строго тут про это дело… Без оружия не ходим даже по нужде. Сижу, это, высираюсь, а тут шорохи, возня за камнями, вот же, думаю, разъебись оно в прабабушки ребро да через семь гробов в сраку, китайцы пришли! Жопа в говне, я на коне! Штаны натянул как сумел, «винт» схватил… тихонько так затвор передвинул, народ-то спит, тишина кругом… ох, думаю, растряси тебя хуеманка, щас всех перережут втихую. На четвереньках так аккуратненько выползаю из-за камня, «винт» в руках… сам, конечно, немного на нервах, гляжу… Манда ж ты иерихонская! Две бобрины ебутся! Тут посрать пойдешь, муди вмиг поморозишь, а эти тварины залупоглазые ебутся себе… Жирнючие такие зверюги, в каждом за пуд живого мяса! Вот, думаю, свезло-то! Заебись ты хуем косматым, против шерсти волосатым, трижды злоебучим проебом вдоль и поперек с присвистом через тридцать семь гробов в самый центр мирового равновесия! Прицелился хорошенько, чтобы одной пулей двоих сразу срезать, а то ведь, если одного тока прострелить, второй в момент съебется, они ж, двужопостворчатые, даром не дадутся… Вот пока еблись-крутились, так их выгодно ко мне развернуло, что я из винта как хуякну! Одного положило, другого аж на три сажени снесло!

В разговор вмешались другие бойцы:

– Мать же ж твою поперек, грушу тебе в пизду, гвоздь в подпиздок, ведьму в жопу, а головню в рот, чтоб пиздел вдумчивей! Три сажени! На пару аршин откинуло, не боле. Пуля-то японская, за шкуру, видать, зацепила, а так навылет должна была пройти…

– Мудозвон из пиздьей лужи, ебал гужи, пиздий лай слыхал, пизды не видал, на муди твои нассать, недоеба, твою мать, голой жопой забор ебал, в пизду глядел, хуя не углядел, пизда твоя аптекарская, хуй блошиный, подъебайка армянская, тебя там вообще не было!

– Я видел… Пожалуй, сажени на полторы точно снесло! – сказал пожилой вояка.

Он явно пользовался некоторым авторитетом и, скорее всего, был свидетелем описываемых событий, потому шумный спор, прервавший было историю повара-матерщинника, затих, а рассказчик смог продолжить:

– На две сажени, не меньше! Короче, шмальнул-то я прицельно, а эти разъебаи уже после на шум сбежались, тоже подумали про китайцев! Все как воинство небесное – без портков, а при оружии. Ну, ясное дело, разобрались, что к чему, сразу шкуры с бобрин содрали, кишки наружу, жир растопили, мясо шашкой порубили – и в казан. Ну, рисом еще для нажористости присыпали. Мы тут не жрамши нормально уже дня два как… В городе бойцы, поди, хари отъели, сто хуев им в рот через задний проход, в двенадцать апостолов и сорок мучеников мутный глаз, а мы тут торчим на горе, с голодухи придыхаем потихоньку.

Рерих улыбался. Рассказ бойца его позабавил. Варево выглядело аппетитно, однако есть мне совсем не хотелось: действие метамфетамина, как и обещал мой знакомец, продолжалось. Мороз не чувствовался, однако у костра стоять было все-таки приятно.

– Пойдем на станцию. – Рерих вывел меня из блаженного забытья. – Пообщаемся с Лисовским.

Здание радиостанции представляло собой довольно просторное помещение, отапливаемое буржуйкой. Вдоль стен стояли металлические шкафы высотой в человеческий рост, с множеством круглых датчиков. Еще был длинный стол с какими-то аппаратами, а над ним небольшое окно, через которое в помещение попадало немного света. Часть аппаратуры повреждена, это было понятно даже неспециалисту. Разбитые датчики, торчащие наружу пучки проводов, развороченные щитки с какими-то радиодеталями – все говорило о том, что кто-то очень постарался вывести агрегаты из строя. Отдельной горой лежали собранные отовсюду детали и схемы на больших бумажных полотнах. Среди этих схем и частей оборудования прямо на полу сидел молодой человек и, крутя что-то в руках, сверялся с бумагами в тусклом освещении керосиновой лампы. При этом он тихонько разговаривал сам с собой, причем был настолько увлечен «беседой», что даже не заметил нашего приближения.

Рерих приложил палец к губам и заговорщицки мне подмигнул. Мы, стараясь не шуметь, подошли поближе, и я смог в желтоватом свете керосиновой лампы разглядеть Лисовского. Он был худ, выбрит, но со следами жидкой щетины на щеках; взъерошенные волосы и довольно крупный нос довершали портрет. Среди этого радиобарахла и при тусклом свете он был похож на средневекового алхимика, который вместо реторты с таинственным содержимым вертел в своих длинных пальцах какую-то не менее таинственную лампу. Его бормотание напоминало магические заклинания над алхимическим сосудом и дополняло образ.

– Добрый день, господин Лисовский! – тихонько произнес Рерих.

Однако господин Лисовский не встрепенулся от неожиданности. Не выпуская из поля зрения свою лампу, он лишь немного отклонил голову в нашу сторону. Было понятно, что он услышал адресованную ему фразу, но не спешил оторваться от своего увлекательного занятия.

– Господин Лисовский! – настойчиво и громко повторил Рерих, приглашая «алхимика» к беседе.

Лисовский нахмурил лоб, проворно повертел лампу в руках, почесал подбородок, покачал головой, то ли не желая отвечать Рериху, то ли не соглашаясь с кем-то невидимым, затем с расстроенным видом отложил в сторону предмет своих исследований и, казалось, был готов уже повернуться к нам… Но что-то в бумажной схеме неожиданно привлекло его внимание, и он, опять схватив лампу, сгорбился над чертежами, произнося шепотом загадочное «так-так-так»…

Рерих взглянул на меня, на лице его была красноречивая улыбка, я тоже улыбался, глядя на этого увлеченного человека, напоминающего ребенка, которого родители зовут обедать в самый ответственный момент важных занятий.

– Лисовский! – рявкнул полусерьезно-полуигриво Рерих.

На сей раз тот вздрогнул и, забыв про чертежи, обернулся к нам, сощурив глаза и пытаясь разглядеть, кто же стоит рядом в сумраке, нарушая ход творческой мысли. Не отрывая от нас взгляда, Лисовский на ощупь сгреб керосиновую лампу и, вытянув перед собой руку, осветил наши лица. Заметив улыбки, он улыбнулся в ответ слегка растерянно, явно все еще поглощенный чем-то далеким и, несомненно, важным для него.

– Добрый день, господин Лисовский! Вы узнаете меня? Это Рерих.

– Да-да, конечно. – Лисовский стал подниматься с пола, стряхивая с себя вместе с невидимой пылью творческое оцепенение; он, несомненно, переместился в наш мир большей частью своего сознания. – А который теперь час, господа?

– Часов одиннадцать, пожалуй, – произнес я, хотя не очень был уверен в точности.

Восприятие мое, скорее всего, было еще искажено действием кристаллов. Впрочем, ответ Лисовского показал, что, по сравнению с его ощущением времени, мое собственное не претерпело значительных изменений.

– А одиннадцать вечера или утра?

– Утра, мой друг! – Рерих по-приятельски похлопал «алхимика» по плечу. – Пойдемте-ка наружу. Вам не помешает глоток свежего воздуха и стаканчик горячего чая.

Лисовский обреченно обернулся к горе приборов и чертежей, горестно вздохнул и смиренно последовал за Рерихом. Солдаты сидели у костра с котелками в руках, посмеивались и с аппетитом уплетали кашу с барсуком. У местных острословов Лисовский был объектом беззлобных шуток, на которые отвечал добродушной улыбкой. Впрочем, бойцы проявляли и заботу о нем – положили ему полный котелок каши, сунули в руки кружку с чаем и даже накинули «алхимику» на плечи шинельку. Каждый по-своему старался удружить, что немало смущало Лисовского. Видно было, что этот скромный труженик сумел заслужить у них доверие и симпатию. Перекусив и попив чая, Лисовский предложил нам снова пойти на станцию – наверняка ему не терпелось продолжить работу. Рерих согласился, захватил с собой мятый китайский чайник и две кружки. Вернувшись в помещение, он поставил чайник на буржуйку, а кружки на стол.

– Как движется работа? – спросил Рерих у Лисовского, который как бы между делом снова начал копошиться в своих деталях и чертежах.

Погрузиться в работу он еще не успел, поэтому на вопросы реагировал и давал короткие ответы по существу.

– Аппарат мощный. «Сименс и Гальске» на «звучащей искре». Антенна на двенадцати медных проводниках… Совсем не повреждена. Индикаторы побили, кое-где проводку подрали. Двигатель Гарднера керосиновый двухцилиндровый повредили основательно… но этот я без труда приведу в порядок. На прием станция уже к вечеру работать будет, у немцев автоматика надежная. Вот с передачей сигнала нужно будет повозиться.

– На прием – уже хорошо! – Рерих разлил чай по кружкам, одну протянул мне, другую принес Лисовскому и поставил рядом с керосиновой лампой.

Мастер даже не взглянул на чай.

– Лисовский, не желаете взбодриться? У меня к вам разговор, хотелось бы на полчасика занять ваше внимание полностью.

– Кристаллы Рериха? – оживился Лисовский.

Побросав в кучу свои игрушки, он схватил лампу, кружку с чаем, поднялся на ноги и поспешил к столу. Рерих, улыбаясь, достал свою склянку с препаратом, бамбуковую трубочку и нож. Размял кристаллы метамфетамина, разбил их на шесть равных кучек и предложил Лисовскому приступить к процедуре. Ученый довольно шустро разобрался с порошком, после чего Рерих жестом пригласил и меня к «причастию».

– Думаете, мне уже стóит? – поинтересовался я.

Лисовский изобразил на лице удивление, а Рерих с улыбкой утвердительно кивнул. Я взял трубочку и аккуратно произвел необходимые действия… Рерих принял оставшиеся две горки и, усевшись за стол, подкрутил в лампе фитиль, сделав освещение в помещении более ярким.

– Кирилл Ивановский, знакомьтесь! – Рерих кивнул в мою сторону.

– Приятно! Всеволод Лисовский.

Мы пожали друг другу руки.

– Как вы знаете, я сейчас начальник интендантской службы при бароне. Сегодня хотел представить ему Ивановского и рекомендовать на должность начальника штаба. В Урге инфраструктура нынче вся практически разрушена, а мне нужно срочно наладить тыловые службы. Хотел вам предложить место у себя в интендантстве. Вас Дедушка уже взял на заметку, так что работать на него при любом раскладе придется, вопрос в том, кому вы будете подчиняться и чьи задачи выполнять. Мне бы хотелось заполучить вас к себе.

– Я польщен, Владимир Константинович. Конечно, у меня были некоторые планы, которые нынешний штурм столицы несколько нарушил. Но раз уж положение безвыходное, я готов потрудиться и на нынешнюю власть. А какие работы вы мне планируете поручить, если не секрет?

– Работы теперь много, и разной. Давайте выясним, что вы предпочитаете делать, в чем разбираетесь лучше всего. Не могли бы вы вкратце рассказать нам с Ивановским свою биографию, включая образование, увлечения в гражданское время, описать обстоятельства, при которых вы оказались в Урге, и род занятий до момента последнего штурма города.

– Ну, рождение мое и детство вас мало заинтересуют. В четырнадцатом году окончил институт по специальности инженер-мелиоратор. Нас в том году выпустилось всего четыре человека, среди них был и мой старый приятель Шумаков. Вот с ним-то я и участвовал во время учебы в различных экспедициях, изучал древние системы орошения в Средней Азии. Бывали с ним и в Европе, где исследовали природу болот, чтобы узнать способы орошения и мелиорации засоленных почв. Случалось посетить Тунис и Египет. На летних каникулах тоже без дела не сидели. Четыре лета кряду проработали, изучая в астраханских степях режимы орошения и техники полива, а получив дипломы, прибыли туда же на работу. Тингутинским опытным участком заведовал тогда Петр Александрович Витте. Я его дочерей готовил к экзаменам в гимназию по математике и физике. Он ко мне очень хорошо относился, хотя загружал не по-отечески. Мы строили тогда сельскохозяйственную школу, он мне поручил также заведовать работами по орошению лиманов. Короче говоря, времени скучать у нас с Шумаковым не было.

В Тингуте мне задержаться не пришлось. В том же 1914 году Петру Александровичу было предложено место сотрудника монгольского правительства по организации государственных имуществ Халхи, по совместительству еще и начальника экспедиции по исследованию скотоводства и пастбищ Монголии. Витте принял приглашение и взял меня с собой, а на Шумакова оставил все свое хозяйство в Тингуте. Потом война германская, революция… вот теперь война с большевиками. Вернуться в Россию способов не представилось, да и работы тут хватало, кто-то ведь должен был ее делать. В эту пору чем я только не занимался. В многочисленных экспедициях Витте по Халхе я был и картографом, и почвоведом, и ботаником… В этом году мы обследовали восточные пределы Монголии и планировали вернуться в Ургу еще до холодов. Но с такими событиями… Мы двигались к столице с большими задержками и едва поспели прибыть сюда к февралю. Про Унгерна мы не знали вовсе, были удивлены, когда нас задержали на подъездах к городу. Отряд Хоботова нас настиг на тракте, развернул экспедицию в свой лагерь на Керулене. Верблюдов и лошадей изъяли, провизии было мало, оружия тоже. Больно было смотреть на Витте, когда из обозов выгружали образцы минералов и почв. Так все там и осталось лежать посреди степи… Богатый гербарий на сотню листов пускали потом на курево и розжиг печурок в лагере. Витте и многих участников экспедиции отпустили. Меня оставили. Я тогда по совместительству был еще и шофером-механиком на автомобиле Петра Александровича, вот меня вместе с автомобилем и приняли в строй. Без работы сидеть я совсем не способен. Где мог быть полезен, старался поучаствовать. Так вышло, что в подготовке штурма Урги я был задействован сразу по нескольким направлениям.

– Броневик ваш мы видели, – улыбнулся я, вспомнив диковинный образец техники.

Лисовский заулыбался в ответ. Зрачки его были чрезвычайно расширены.

– Да, броневик – это своеобразный технический экспромт на заданную тему. Я готовил для ночного штурма орудия. Придумал хитрый способ обтяжки колес кишками волов, смазывал бараньим курдюком подвижные части. Вышло очень недурно, двигались пушки даже по щебню практически бесшумно. Еще я помогал в составлении плана наступления, рисовал для офицеров карты, руководил работами по организации сигнальных костров и еще много чего другого успевал сделать. Барон считал меня удачной находкой. После штурма города поручил дело первостепенной важности. Вот сейчас им и занимаюсь. – Лисовский кивнул в сторону горы чертежей и деталей.

Когда он встал со своего места и пошел за чайником, который шумно булькал на буржуйке, Рерих, улучив момент, подмигнул мне, указывая взглядом на Лисовского. Я сразу догадался, что он планирует применить его знания нам на пользу, возможно, даже предложит ему бежать с нами вместе из Урги. Я кивнул в ответ, давая понять, что идея мне ясна. Лисовский вернулся с чайником к столу и наполнил чаем кружки.

– Замечательно, – резюмировал Рерих. – А броневик ваш на ходу?

– Есть небольшие повреждения, но в целом все работает нормально. – Лисовский рассеянно улыбнулся и сделал глоток чая.

– Хорошо. Сегодня же я попрошу Унгерна о переводе вас ко мне. Вы, несомненно, будете полезны на первых порах с приведением в порядок инфраструктуры, а ближе к весне, надеюсь, займемся и вопросами сельского хозяйства, налаживать его теперь жизненно необходимо. Местность здесь, конечно, пустынная и климат, наверное, неподходящий, но ведь одно из чудес света – небезызвестные висячие сады Семирамиды – тоже возводилось в пустыне.

При упоминании садов Семирамиды Лисовский поморщился, чего не мог не заметить Рерих. Некоторое время оба молчали, но обуреваемый какими-то мыслями Лисовский решил наконец поправить Рериха и внести ясность в вопрос, очевидно изученный им значительно лучше в силу обширных знаний в этой области:

– Не называйте, пожалуйста, вавилонские сады в моем присутствии ни висячими, ни, боже упаси, садами Семирамиды. Ассирийская царица Шаммурамат, именем которой назвали легендарные сады, жила на два столетия раньше создания этого сооружения и была для Вавилона одним из главных врагов. Висячими сады никогда не были, это известная ошибка переводчика. Не зная архитектурного устройства, тот назвал висячими садами зиккурат с нависающими над террасами насаждениями. Если уж и давать название этому архитектурному событию, то стоит, скорее, назвать его садами Амитис.

Воюя с Ассирией, Навуходоносор Второй заключил союз с Мидией, жители которой, по Геродоту, называли себя ариями. Царь арийцев выдал за Навуходоносора свою дочь Амитис, и после свадьбы она поселилась в Вавилоне, находящемся на территории нынешнего королевства Ирак. Город этот был огромный и даже по тем временам древний и великий – напомню, что происходило все две с половиной тысячи лет назад! Разумеется, Вавилон, расположенный в самом центре жаркой пустыни, показался Амитис, привыкшей к зелени садов своей родины, унылым и неуютным. Навуходоносор в эту пору вел строительство стен города и решил пустить часть материалов на возведение сада, где его жена могла бы проводить с удовольствием свое время. Строений из каменной кладки в Вавилоне тогда не было вовсе. Поэтому при недавних раскопках вблизи города Хилла археологу Роберту Кольдевею стало ясно, что если случайно обнаруженная им кладка – это не часть городской стены, то почти наверняка фундамент тех самых садов Амитис. Не исключено, что Диодор Сицилийский, Страбон и великий Геродот имели основания восхищаться этим образчиком древнего ботанического сада, но, на мой вкус, чудесного тут было совсем немного. Строение, представлявшее собой по форме четырехъярусный зиккурат, в основании которого лежал неправильный прямоугольник со сторонами всего в два десятка саженей, сложно было назвать колоссальным. Ширина террас составляла всего около полутора саженей, несложно вычислить общую поверхность садов – не больше пятисот квадратных саженей. Ботанический сад теперешнего богдо-гэгэна, с его деревьями, кустарниками, озером с лебедями, и то по размерам, пожалуй, больше будет. Доставка воды к каждому из ярусов, достигавших в высоту до десяти саженей, осуществлялась по скрытым в колоннах желобам. Никакой тебе автоматизации. Рабы круглые сутки усердно крутили колеса в подвале, точно так же как и на других зиккуратах Месопотамии, включая и известную нам по библейским сказаниям Вавилонскую башню, представлявшую собой озеленяемый зиккурат высотой под полсотни саженей. Ну и если говорить всерьез о ботанических садах на зиккуратах Месопотамии, то уместнее отдать пальму первенства Великому зиккурату в Уре – Этеменнигуру. Служил он святилищем лунного божества Нанна и был построен за много веков до садов Амитис. Этот зиккурат всего год назад обнаружил сэр Чарльз Вулли, и, насколько мне известно, он планирует проводить в следующем году обширные раскопки в окрестностях этого храмового комплекса.

Таким образом, приведенные вами в беседе сады Амитис неуместно называть садами Семирамиды, и относить их к чудесам света уж точно не стоит. Были и более древние, и более масштабные строения подобного типа в этом регионе. Конечно, сады Амитис озарены лучами славы умершего на его нижних террасах Александра Македонского, но это, пожалуй, не делает сооружение чудом света. Если уж вам нужны чудеса, то обратитесь к истории древнего Китая. Там был разбит огромнейший ботанический сад за пять сотен лет до зиккурата Амитис. Этот сад занимал обширные территории и обильно орошался остроумной системой конвейерного полива. Сад богдыхана Чеу, созданный для императора, был разрушен восставшими крестьянами, но восстановлен через сотню лет новым богдыханом Му Уангом. Жесткий и честолюбивый правитель много путешествовал по странам Востока, посетил Персию, Афганистан и Мидию. Из своих путешествий он привозил лучших садовников и богатый семенной фонд. Следом за ним две тысячи лет назад престол занял Цзин Хи Хоанг, который правил полвека и расширил площадь парка с тридцати верст в окружности до ста двадцати! Новый правитель построил в садах столько дворцов, сколько завоевал новых царств и провинций. В этом огромном саду насчитывалось до трех тысяч разных пород деревьев.

Ну и если уж вы интересуетесь действительно колоссальными садами, с террасным орошением, то, обратившись к истории того же Китая, обнаружите за пару сотен лет до нашей эры сады богдыхана У Ти. Его парк имел окружность более двух сотен верст, а в устройстве и обслуживании этого ботанического колосса применялся труд тридцати тысяч рабов. Из каждой провинции Поднебесной периодически доставлялись новые растения для сада. При создании ландшафта в некоторых местах срезались целые горы, в других возводились новые, искусственные. В эпоху У Ти китайцами был сооружен бамбуковый водопровод и созданы первые кяризы – системы сбора подземных вод наклонными водосборными галереями, которые сообщались друг с другом при помощи вертикальных колодцев. Для подъема воды на поверхность использовались огромные бамбуковые колеса, приводимые в движение течением реки. В то время в Поднебесной уже был известен ударно-канатный метод бурения самоизливающейся воды, открытой европейцами лишь через полторы тысячи лет и называемой теперь артезианской. Бамбуковый водопровод мог достигать протяженности в несколько десятков верст. В Хорезме более трех тысяч лет назад была построена колоссальная оросительная система, а также широко использовались автоматизированные водоподъемные механизмы – чигири. Вода поднималась на верхние ярусы силой течения по тому же методу, что и в бамбуковом китайском колесе.

Согласитесь, что в сравнении с этими чудесами зиккурат Амитис, который вы назвали садами Семирамиды, может показаться небольшим палисадником, пристроенным ко дворцу Навуходоносора.

– Обещаю больше никогда не называть садами Семирамиды зиккурат Амитис! – Рерих, широко улыбаясь, поднял вверх ладони, показывая, что он сдается.

Лисовский тоже дружелюбно заулыбался и часто заморгал, оглядываясь по сторонам. Он был немного смущен:

– Ох, извините, меня иногда заносит. Могу часами рассуждать на темы, связанные с древними системами орошения. Да тут еще кристаллы Рериха усугубили эффект. Пожалуй, я сейчас для большей продуктивности лучше займусь ремонтом станции.

– Было приятно познакомиться! – Я пожал Лисовскому руку. – Надеюсь, еще представится случай пообщаться поближе, когда выдастся свободное время.

– Да, нам уже пора, – добавил Рерих, пожал ученому руку и добавил на прощание: – В другой раз мы продолжим с вами беседу о целебных травах Средней Азии. Вы ведь не забыли о своем обещании?

– Помню, как же! – Лисовский усердно закивал и улыбнулся нам на прощание.

Мы вышли наружу. Солнце было уже совсем высоко, глаза успели отвыкнуть от света, он казался ярким и заставлял щуриться. Спускаясь с горы, обсуждали с Рерихом возможность включения в нашу команду нового участника, который мог бы подготовить техническую часть плана побега. Это притом, что плана пока еще не существовало.

Теперь было уже совсем непонятно, как найти неуловимого Унгерна, потому Рерих решил вернуться в штаб, откуда мы и начинали свои поиски. В штабе нам сообщили, что барон еще не возвращался.

– Слушай, Ивановский, у меня от Дедушки поручений тьма, а за невыполнение он карает весьма сурово… Ты в должность не вступил, светиться везде с тобой нам уж точно не стоит, потому иди прямо в штабную юрту и сиди там, жди барона. Вот записка от меня, вручишь ему сразу же по его прибытии и скажешь, что я тебя рекомендовал. Дальше сориентируешься по обстановке, да помни: не отводи глаза, это, пожалуй, самый важный момент, и постарайся не врать, он вранье очень чутко чувствует.

После кратких наставлений Рерих ушел, оставив меня в штабной юрте одного.

В юрте стоял тяжелый запах прелой кошмы, угля, выгорающего в чугунной печке, вяленого мяса, развешенного где попало по боковым решеткам, служившим стенами этому жилищу степняка. Я уже провел около часа, а может, и больше в замкнутом пространстве, которое чем-то напоминало мне тюрьму. Здесь было тепло, не воняло говном, мочой, страдающим человеческим телом, но что-то общее, ускользающее от меня все-таки присутствовало. Мне надоело сидеть без дела, тем более что за пределами юрты уже шла оживленная жизнь. Судя по звукам, приехали какие-то всадники, расседлали коней и вели оживленную беседу. Тишина в юрте теперь резко контрастировала с шумом внешнего мира. Там, за тонкими перегородками из кошмы, кто-то разгружал невидимые ящики, выскребал казан, разводил костер, куда-то шагали и ехали группы людей, лошади пили воду, позвякивала конская сбруя. Доносились негромкие разговоры, и мне стало совсем неуютно, будто я специально спрятался тут и подслушивал. Сначала я ждал, что кто-нибудь наконец заглянет ко мне в юрту, но, как назло, входить никто не спешил. Я решил сам выйти наружу, сделать это непринужденно и по возможности незаметно, не привлекая к себе лишнего внимания.

Осторожно открыв двери, пригнулся и вышел на свежий воздух. Сразу перед штабной юртой на ящике из-под снарядов сидел человек в монгольском халате. Засучив рукава до локтя, он усердно стирал рубаху в большом тазу с вспененной водой. Вода сквозь пену проступала темная от грязи, – похоже, рубаха не видела стирки очень давно, а может быть, в тазу лежали и другие грязные вещи. Голова стирающего тоже была намылена и вспенена. От густо взбитой пены, которая покрывала волосы, бороду и усы, человек с тазом казался похожим на святителя Николая. За спиной у стирающего, невзирая на морозец, стоял голый по пояс монгол с узким вытянутым лицом, в меховой шапке с ушами и с опасной бритвой в руках. Он выбривал с боков голову сидящему и при этом что-то рассказывал тому по-монгольски. Эти двое просто не могли меня не заметить, ведь они производили свои бесхитростные процедуры прямо напротив дверей, которые я только что распахнул. Полуголый монгол прервал рассказ и отвел бритву в сторону, бросив на меня любопытный взгляд. «Святой Николай», сидевший у таза, стирать не перестал, но тоже с интересом посмотрел в мою сторону. Я потупился и, напустив на себя скучающий вид, направился к костру, где суетились несколько бойцов.

– Эй, паря! Водички подлей!

Я оглянулся. «Святой Николай», продолжая стирать, кивнул в сторону стоящего поодаль ведра с чистой водой. Он усердно выжимал рубашку в таз и, судя по всему, готовился ее ополаскивать. Я подошел к ведру, поднял его и вылил в таз. Сделал это неумело, и часть грязной воды выплеснулась на штаны сидевшему. «Святой Николай» посмотрел на свои штаны, перевел взгляд на меня и некоторое время молча глядел мне в глаза. Он был точно не монгол. Глаза его были голубыми, отчего сходство со святым Николаем только усиливалось.

– Что ж ты, архиереева залупа, чистую воду переводишь? – Сказано это было беззлобно, с откровенным непониманием. Со вздохом «святой Николай» перевернул ногой таз, из которого грязная вода вместе с пеной широким потоком устремилась на землю. – Доверь дураку хрустальный хуй! Ну что ты встал, выблядок вавилонский, давай за водой!

Я с ведром побежал искать воду. Не мог нигде найти колодца или цистерны, поэтому зачерпнул ведром в огромном корыте, из которого пили лошади. Расплескивая воду, поспешил назад. «Святой Николай» и монгол с голым торсом заканчивали бритье. Бороды теперь не было вовсе, остались усы да полоска волос на голове, аккуратно выбритой на монгольский вкус по бокам.

– Давай, паря, лей-ка на голову! – приказал обритый и для удобства наклонился.

Я начал лить, смывая грязную пену. Струя воды, стекая по светлым волосам, неожиданно обнажила большой шрам, по форме своей напоминающий рубленую сабельную рану. Очевидно, это и был след от удара саблей. Умывающийся поднял лицо и свободной рукой смахнул остатки воды с рыжих своих усов:

– Хватит. Лей теперь в таз, только не спеша!

Я стал лить воду в таз, а рыжеусый принялся полоскать выстиранную рубаху в струе выливаемой из ведра воды. Делал он это ловко, умудряясь полоскать, простирывать и выжимать с невероятной сноровкой. Прополоскав и отжав рубаху, он бросил ее халхасцу, который тут же на морозе натянул ее на себя, после чего надел поверх халат, застегнул его сбоку, шустро подпоясался кушаком и пошел в сторону костра, напевая себе под нос какую-то монгольскую песенку.

– Тебе чего в штабе нужно было? – Рыжеусый поднялся с ящика и, поправив на поясе кобуру с наганом, провел по мокрым волосам рукой, как бы проверяя прическу на ощупь.

– Я к барону прибыл. У меня к нему дело.

– Дело, говоришь? А ну пойдем. – Рыжеусый взял меня сзади за ворот шинели и буквально втолкнул в юрту. – Садись тут, – указал он мне место, а сам сел напротив, поставив между нами керосиновую лампу. – Жид?

– Нет, не жид.

– Фамилия?

– Ивановский.

– Поляк, что ли?

– Нет, русский.

– Зовут как?

– Кирилл Иванович.

До меня неожиданно дошло, что сидящий передо мной рыжеусый боец в грязном монгольском халате и есть барон Унгерн. Должно быть, озарение это отразилось у меня на лице и стало заметно собеседнику. Он прищурил свои голубые глаза и задал неожиданный вопрос:

– Как зовут отца? Жив ли? Чем занимается?

– Иван Иванович Ивановский, профессор Казанской духовной академии.

– Ого, Иван Иванович, да еще и Ивановский! На ходу придумываешь?

– Нет, так уж дед назвал отца.

– Ну допустим… А что ты, братец, в моей штабной юрте делал? Шпионил, поди?

– Я же говорю, у меня дело к вам. Вы же барон Роман Федорович Унгерн?

– Если уж быть совсем точным, то Роберт Николай Максимилиан Теодорович фон Унгерн-Штернберг. У нас в роду принято было давать детям тройные имена.

– У меня вот к вам записка от Рериха…

Унгерн выхватил из моих рук письмо, поднес его к свету керосинки и, нахмурив лоб, пробежался глазами по строчкам. После этого он отложил бумагу в сторону, поднял с пола лампу и, поднеся к моему лицу, стал пристально глядеть мне в глаза. Я вспомнил наказ Рериха не отводить взгляда и вести себя спокойно. Держался как мог, но во всем происходящем присутствовал какой-то невыразимый словами комизм, и я неожиданно для себя, да и, пожалуй, для барона улыбнулся.

– По глазам вижу – честный, – констатировал барон. – Печатать на машинке умеешь?

– Могу.

– Хорошо, назначаю начальником штаба Азиатской конной дивизии!

– Начальником штаба? Я не военный, рассчитывал на место в штабе, но начальником штаба…

– Станешь военным!

Спорить с Унгерном было бесполезно и небезопасно.

Вынув из темноты химический карандаш и полевую книжку, он положил на нее записку Рериха пустой стороной вверх и, что-то наскоро написав, свернул и передал мне:

– Дуй в Комендантскую команду, становись на учет у Сипайло, потом назад в штаб. Чтобы до четырех поспел!

Взяв письмо, я поспешил покинуть юрту барона. По дороге развернул записку, в которой была всего пара строк: «Ивановский зачисл. нач. штаба. Завести дело, выдать док. и оружие. Отчет по большевикам передашь с ним. Унгерн».

Я повторил путь, проделанный до этого с Рерихом, и без приключений добрался до комендатуры. В просторном холле бывшего банка сидел теперь только один боец. Он было схватил стоящую рядом винтовку, но, судя по всему, узнал меня и, вернув оружие на место, со скукой в голосе спросил:

– К Макарке, што ли? Иди на второй.

Я кивнул и стал подниматься по лестнице. На втором этаже первая же из дверей была распахнута. Заглянул внутрь и увидел просторное светлое помещение с камином. В комнате был бардак, многочисленные коробки с бумагами перевернуты, шкафы раскрыты настежь. Разбросанные повсюду папки с документами устилали пол. Тот же беспорядок был и на столах. Перед горящим камином спиной к входу стоял малорослый человек в шинели и бросал в огонь стопками какие-то бумаги. При каждом броске он дергал головой из стороны в сторону и тихонько хихикал. Это было неприятное хихиканье психически больного человека. Я молча наблюдал за происходящим, не выдавая своего присутствия, но человек у камина неожиданно замер и, повернув голову вбок, стал прислушиваться. Логичнее было бы развернуться и посмотреть в мою сторону, но он этого делать не стал. Всего пару секунд он стоял неподвижно, а затем громко произнес:

– Заходите!

Я зашел. Перешагивая через груды наваленной бумаги, приблизился к камину. Маленький человек обернулся. Вид у него был нездоровый. Жидкие нечесаные волосы, белая кожа на одутловатом лице с темными кругами под глазами. При этом он улыбался, нахмурив брови, зрачки его время от времени метались из стороны в сторону, голова часто дергалась, а руки постоянно совершали бессмысленные манипуляции. Таким типам врачи часто выписывают бром и рекомендуют для успокоения нервов пить настойку опиума.

– Вы Сипайло?

– Сипайлов! – поправил меня коротышка. – Сколько можно повторять, я Сипайлов, Сипайлов, Сипайлов! Запомните уже наконец. Вы кто?

– Ивановский, направлен к вам Унгерном, вот записка. – Я подал бумагу той стороной, текст на которой предназначался для Сипайло.

Он схватил бумагу, внимательно прочел ее, потом перевернул, с интересом прочитал письмо, адресованное Рерихом Унгерну, и, хохотнув, положил бумагу себе в карман:

– Новый начальник штаба. Ивановский.

– Кирилл Иванович, – добавил я зачем-то.

– Вы знакомец Рериха? А у вас есть его кристаллы? Вы ведь недавно нюхали, вижу по вашим зрачкам!

– Да, нюхал, но у меня кристаллов нет.

– Жаль! Садитесь вон туда. – Сипайло указал мне место за столом, заваленным бумагами.

Я сел, а он резким движением сгреб на пол все, что лежало сверху, включая пресс-папье и чернильницу, которая, опрокинувшись, пролилась и заляпала ему руку. Сипайло обтер руку прямо о свою шинель, сел на край стола и замолчал. Взгляд его совершенно остекленел. Так мы сидели не меньше минуты. Неожиданно он ожил:

– У вас есть семья?

– У меня сын и дочка.

– А зовут как?

– Викентием и Натальей.

– А что жена?

– Умерла.

– Болезнь?

– Самоубийство.

– Понятно. А где же дети?

– Во Владивостоке у тетки.

Сипайло спрыгнул со стола на пол и, подойдя вплотную, стал с интересом заглядывать мне в глаза:

– У Колчака служили?

Мне не понравился вопрос. При своей внешней ущербности, Сипайло точно дураком не был. Логично было связать Колчака с приморским городом, который генерал последние годы использовал как штаб для своих операций.

– Нет, я ни у кого не служил. Я человек гражданский.

– Да? Ну хорошо. А каков был род ваших занятий во Владивостоке?

– Я не бывал там.

– А как же ваши дети? Разве не вы их туда привезли?

– Нет, моя жена.

– Имя и фамилия вашей жены в девичестве?

– Юлия. Юлия Верещагина.

– По детям скучаете?

– Скучаю, конечно.

– Хотите, наверное, вырваться отсюда и поскорее их увидеть?

– Разумеется, хочу увидеть.

– Расскажите о своей гражданской специальности. Где работали и кем.

– До прихода красных работал в Казани юрист-адвокатом.

– А после прихода красных?

– Перебрался в Томск. Там открылся Институт исследования Сибири в девятнадцатом году. Устроился туда секретарем.

– Как интересно! Это тот институт, который Колчак открыл?

– Насколько мне известно, институт был создан при его поддержке.

– Выходит, что вы на Колчака все-таки работали?

– Нет, я был секретарем в институте и у Колчака не служил.

– Хорошо. А детей и жену во Владивосток кто-то сопровождал? Время-то неспокойное было.

– Потому и отправил, что время неспокойное. Добирались сами.

– Хорошо. А в Ургу вы как же попали?

– В Урянхайский край организовывалась экспедиция. Нужны были деньги. Я попросился. Меня взяли.

– Кем взяли? Юрист-адвокатом?

– Нет, на подхвате был, выполнял различные поручения.

– Дальше.

– В начале лета двадцатого года экспедиция прибыла в Белоцарск, там меня настигло известие о том, что жена умерла, а Викентий потерял правый глаз.

– Сколько напастей сразу! Как же с Викентием такое случилось?

– Не знаю подробностей, телеграмма пришла из Иркутска, деталей в ней не было.

– И что же произошло дальше?

– Викентию было всего четырнадцать, Наталье одиннадцать лет. Они остались без матери одни в чужом городе. Я отпросился у начальника экспедиции, он вошел в мое положение и отпустил меня.

– И вы поехали во Владивосток из Белоцарска?

– Да, поехал.

– А как же вы при этом оказались в Урге? Это же совсем в другой стороне!

– В то время как раз была «читинская пробка». Колчаковские войска отступали на восток, да еще куча разного народа пыталась выбраться в Приморье по железке. Поезда не ходили, телеграфной связи не было. В Чите царили бардак, грабежи и насилие, я не мог там задерживаться. Отправился во Владивосток единственно свободным окружным путем через Ургу, рассчитывая отсюда на попутном автомобиле или с обозами выбраться через Маньчжурию в Приморье.

– А по каким документам вы въехали в Халху?

– Мои документы были утеряны. Меня не впускали в Монголию, но я сумел пробраться, дав на таможне взятку, так многие тогда делали.

– Какой вы находчивый! Продолжайте.

– Прибыл в Ургу, пошел в консульство просить, чтобы мне сделали документы с китайской визой для выезда в Маньчжурию.

– Выдали вам документы?

– Нет.

– Почему же?

– Консул заподозрил меня в том, что я большевистский агитатор, и отказал. Я был вынужден остаться в городе.

– Как интересно! А на каком основании он вас заподозрил? Может быть, у вас все-таки были документы? Большевистская ВЧК выдавала командировочные удостоверения для проезда в Монголию в огромном количестве. Своим агентам. Вы были агентом ВЧК?

– Нет, не был.

– Ну, может быть, как многие другие, дали взятку для получения документов от ВЧК? Не стоит этого стыдиться, многие так делали. Тут нет ничего предосудительного.

– Нет, я не давал взятку ВЧК.

– Странно, с вашим-то умением… На границе ведь дали, отчего тут не дали?

– Может быть, и дал бы, но для этого нужно было застрять на некоторое время в Иркутске, а тратить время я не хотел.

– Хорошо. Но согласитесь, как-то нелогично выходит. Консул заподозрил в вас большевистского агитатора и вместо того, чтобы выдворить поскорее и подальше, оставил вас в Урге.

– Наверное, в консульстве есть какой-то порядок процедур, который предписывает поступать таким образом, я не знаю.

– Есть такой порядок. И он предписывал ваше выдворение из Монголии в Россию. Отчего же вас не выслали?

– Не только меня. Поток беженцев с севера шел приличный. Думаю, что было просто не до меня, с учетом того, что происходило в те месяцы. Большевики, китайцы, а потом и Унгерн с Азиатской конной нагрянул.

– Нагрянул, да… А вы что в это время делали?

– Сидел в тюрьме.

– Как интересно! И за что?

– Меня после первого неудачного штурма без объяснения причин отправили в тюрьму, как и многих других русских.

– Китайцы тоже считали вас неблагонадежным?

– Наверное.

– Волков, Вольфович, Парняков, Бурдуков… Кого из перечисленных людей вы знаете?

– С Бурдуковым, если вы, конечно, имеете в виду Алексея Васильевича, я сидел в тюрьме. С ним немного знаком. Про Парнякова слышал, остальных не знаю.

– А что вы про Парнякова слышали и от кого? – Сипайло оживился, глаза его забегали, а движения вдруг стали чрезвычайно суетливыми.

– Ну, слышал от господина Торновского, он тоже сидел в тюрьме со мной. Рассказывал, что Парняков вроде как священнослужитель, который симпатизирует большевикам. Вроде как ячейка у них в Урге была.

– Кто входил в ячейку?

– Торновский об этом не говорил, да и разговор вскользь зашел, я не обратил внимания даже.

– Про Чайванова разговоров не было?

– Не помню про такого.

– А где теперь этот Торновский?

– Не знаю, его за пару недель до штурма забрали, после этого о нем ничего не слышал.

– Скажите, а вас Парняков, случаем, не знает?

– Да откуда ему меня знать-то? Мы же с ним не общались.

– Давайте проверим, он у меня сейчас в подвале сидит. Сходим скоренько?

– Если настаиваете, можем, конечно, сходить.

Сипайло, прищурившись, смотрел мне в глаза. Очевидно, о чем-то размышлял.

– Хорошо. С большевиками вы, значит, никаких отношений не имели?

– Нет.

– А с китайским правительством в Урге?

– Тоже не имел.

– Тоже не имели… Ну и у меня вопросов к вам больше не осталось! Тут Дедушка пишет, что вам нужно документы выдать и оружие. С документами все понятно, а вот оружие какое вам выписать? Вы что предпочитаете – наган или, может, систему Маузера?

– Не знаю, я не стрелял никогда. Давайте что попроще.

– Ну тогда револьвер вам больше подойдет, у меня тут есть несколько моделей «83», они без самовзвода, но вы же как работник тылового штаба стрелять все равно будете редко, так что привыкнете.

– Как скажете…

Сипайло утвердительно кивнул и, попросив подождать, вышел из кабинета. Минут пятнадцать его не было. Вернулся он с револьвером и коробкой патронов к нему. Показал, как пользоваться наганом с учетом особенностей модели «83».

– Вы потренируйтесь в стрельбе, чтобы уверенность была в оружии. Если хотите, приходите вечером. У нас тут партия расстрельная готова, вот сможете по живым, так сказать, мишеням потренироваться. – И Сипайло начал хохотать своим неприятным истерическим смехом.

– Да нет, спасибо. Я потом потренируюсь сам.

– Ну, сам так сам. Вот вам бланк представления, моя подпись и печать стоят, должность я вашу не вписывал. Передайте барону, он завизирует и впишет ее. Вроде бы и все. Да, чуть было не забыл. По большевикам Унгерну сообщите, что ближе к ночи я ему лично доклад сделаю! Под наган кобуру себе на складах подберите, а то потеряете.

– А подпись где-то о получении оружия нужно ставить?

– Ивановский, не марайте попусту бумагу! У нас в дивизии все просто, без лишней канцелярщины, Дедушка ее терпеть не может, учтите это!

Закончив все дела с Сипайло, я вернулся в штаб дивизии. Унгерн был еще тут, мне навстречу вылетели какие-то казаки, один из них держался обеими руками за голову. Из юрты доносились проклятия и громкая ругань. Барон был не в духе. Заходить к Дедушке в такой момент совсем не хотелось, но я заставил себя набраться смелости и, решительно отворив двери, вошел внутрь.

Генерал не выглядел озлобленным, более того, он, судя по улыбке, был настроен скорее благодушно. Только вот ташур в руке сжимал с такой силой, что побелели костяшки пальцев. И взор был несколько отстраненный. При моем появлении барон не удостоил меня ни словом, ни взглядом.

– Я прибыл из Комендантской команды. Получил оружие и документ от Сипайло. Он сказал, что вы должны подпись проставить и должность вписать.

– Ивановский? – Дедушка посмотрел наконец на меня, потом с любопытством взглянул на ташур в своей руке и отложил его на импровизированный стол. – Покажи оружие!

Я достал из кармана наган и протянул барону. Тот револьвер в руки брать не стал и только поморщился:

– Старье тебе подсунул. Это ж девять миллиметров, на дымном порохе. Да еще и самовзвод курка отсутствует… Зачем взял?

– Так Сипайло выдал…

– Сипайло ему выдал. А если Сипайло тебе мушкет выдаст, тоже возьмешь?

– Что, и мушкеты есть? – Я решил немного разрядить обстановку нелепым вопросом.

– Это Халха, Ивановский! Есть и мушкеты, и пушки на ядрах, и хуева тьма еще всякого разного. Но если ты ценишь свою жизнь, рекомендую тебе очень вдумчиво подходить к вопросу выбора личного оружия. Стрелять учись! Вот, даст бог, военное училище откроем – всех штабных туда на обучение отправлю. Монгольским владеешь?

– В тюрьме изучал. Мне там Бурдуков преподавал некоторое время.

– Бурдуков? Алексей… по батюшке и не вспомню какойтович?

– Алексей Васильевич.

– И где же он теперь? В городе?

– Его за пару недель до меня освободили, у него тут семья, думаю, что в городе.

– Ну, если встретишь, скажи ему, чтобы ко мне явился сам, есть к нему разговор у меня небольшой. Теперь садись готовить приказ по дивизии. О мобилизации гражданского населения. Чтобы, в соответствии с приказом, все мужчины призывного возраста, особенно бессемейные и бывшие военные, в штаб явились. Всем, кто ослушается, суровое наказание! Составишь на русском, передашь Жамболону на монгольский перевод, он текст для своих нужд сам подправит.

– Хорошо, составлю и отдам вам на утверждение и, если понадобится, на правку.

– Ивановский, делай, пожалуйста, так, чтобы правка не понадобилась! И утверждения всякие мне не подсовывай. Я задачу поставил – ты выполнил, если спрошу – отчитаешься. Понял?

Настроение Унгерна уводило его в опасную красную зону, за которой, как я понял, мог последовать неожиданный взрыв.

– Понял! Сделаю!

– Добро. Теперь о важном… Тут большевики агитацию шибко вели. Сипайло должен был мне с тобой передать, как по ним дело движется.

– Сказал, что вечером сам с докладом прибудет.

– Вечером меня тут уж не будет! Ну да ладно, это потерпит. Так вот, нам тоже агитация не помешает сейчас. Китайцы могут в любой час решение принять о штурме города, нам войско нужно собирать, обучать, и по линии пропаганды и досуга чтобы все было схвачено! Вот тебе поручаю. Придумай, как бойцов занять, чтобы без дела по городу не шатались. Я с тебя спрошу, имей в виду!

– Хорошо, возьму под контроль. А Жамболон, которому приказ на перевод давать, это кто?

– Это тот, который меня сегодня утром брил. Лицо у него вытянутое, не ошибешься, таких лиц у монголов нету, потому как он бурят. Человек он полезный и надежный, даром что в прошлом простой чабан. Стану ему протекцию делать, чтобы в кабинет министров при нынешнем гэгэне его включили, будет наши интересы отстаивать.

– Вы ему рубашку стирали утром…

– Ну да. Вообще-то, монголы и буряты рубашек не носят. Но я ему подарил. Пусть привыкает… Как министром станет, без рубашки ведь нельзя будет обойтись! Только он, скотина такая, ее не снимает совсем, а уж про стирку и говорить не приходится, не видят в ней толку степняки. У меня все! Дуй на склады, получишь там новый наган, амуницию к нему и еще патронов. С патронами сейчас не такая напряженка, как была на Керулене, но ты все равно будь экономнее. Потренируйся в стрельбе с кем-нибудь, чтобы руку набить, я проверю потом! Свой штаб развернешь здесь же, в ямыне. Выбери одно из пустующих зданий недалеко от моей юрты. Приведи в порядок, стол найди, бумагу, машинку печатную, все, что пригодится в работе. Завтра, как прибуду в дивизию, к тебе в гости наведаюсь, проверю, как выполняешь!

– Сделаю!

– Вот и славно, свободен!

Я вышел наружу, на свет, на чистый холодный воздух. Свободен… Какая ирония… Пожалуй, что теперь из закрытой тюрьмы меня перевели на военное поселение тюремного же типа. Работа начальника штаба не подразумевает выездов за пределы города, документов, чтобы покинуть Халху, никаких нет. А за бумажку с моим назначением и большевики, и китайцы с одинаковой радостью поставят меня к обрыву, лицом к реке. Денег нет, и взяться им пока неоткуда. Плюсом можно считать постановку на довольствие. Столоваться и жить теперь вроде есть где. Про столованье вопрос пока не возникал, аппетит после кристаллов Рериха исчез вместе с усталостью, зубной болью и тревожностью. А вот жилье и по совместительству штаб Азиатской конной нужно будет приглядеть как можно скорее.

Утром в штаб прибыл Рерих. Вместе с ним мы ввели Торновского в курс дел. Поставили его на довольствие и сопроводили в штаб генерала Резухина. Торновский оказался действительно толковым хозяйственником, с интересом осмотрел склады, госпиталь, придирчиво выбрал себе оружие, отложив из предложенного маузер и японский карабин. Обстоятельно задавал вопросы всем, кому был представлен, хмурил лоб, что-то прикидывая в голове. Рерих посчитал, что Торновский готов сам управляться со своими поручениями, и уехал по неотложным делам. Меня вскоре вызвали в штаб. Явились гонцы из Ван-Хурэ со срочным донесением для барона. Я поспешил с ними встретиться, принял донесение, сообщив, что Дедушки ближайшие пару дней в городе не ожидается. Насколько я знал, он с отрядом Хоботова выехал засветло на запад. Гонцы несколько огорчились, но сообщили, что имеют предписание в отсутствие Унгерна вести переговоры с начальником его штаба, то есть со мной. Они отрапортовали о том, что в Ван-Хурэ, в трех сотнях верст от Урги, теперь командует полковник Казагранди. Узнав об удачном штурме столицы, он пожелал встретиться с представителями Азиатской конной и встать под командование генерала Унгерна.

Весть была неожиданной, я еще не совсем разобрался со своими полномочиями, но догадывался о том, что вопрос необходимо решить как можно раньше. Пообещал, что в ближайшее время мы свяжемся с полковником Казагранди для обсуждения всех деталей. Гонцы уехали, а я начал метаться по городу в поисках Рериха и обнаружил его в китайских оружейных мастерских, где он принимал по описи какие-то деревянные ящики. В двух словах объяснил ему ситуацию с Казагранди, о котором Рерих оказался весьма наслышан. Он настоял на том, чтобы прямо сегодня выехать в Ван-Хурэ и к возвращению барона порадовать его вестями о значительном пополнении Азиатской конной.

В солнечный полдень выдвинулись мы из города по Кобдоскому тракту и три дня провели в пути, совершая вынужденные остановки лишь на ночлег. По дороге Рерих дал довольно подробное описание личности полковника, к которому мы направлялись с визитом.

Казагранди был отпрыском старинного итальянского рода. Еще до Великой войны закончил свое образование в Казанском университете и сразу же записался на фронт. Метрику свою он подделал, добавив себе пару лет. Прошел войну насквозь, получив пару ранений и все мыслимые ордена, включая и орден Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. Очень скоро Казагранди дослужился до капитана, а когда армия разваливалась на части, собрал свой первый партизанский отряд и наводил ужас на большевиков по всему Уралу. Войско капитана Казагранди имело пару сотен сабель, обозы и передвижные склады, торговые точки и налаженный автономный быт. Бойцы были сыты, одеты, обуты, вооружены и обучены. Многие являлись ветеранами нескольких войн и составляли костяк отряда. Адмирал Колчак был поражен организацией и боеспособностью партизанской группы под командованием Казагранди. Он предложил переименовать отряд в 16-й Ишимский полк. Предложение было любезно принято. Потом большевики надавили, и надавили крепко! Сибирская армия уходила в Приморье. На тот момент Казагранди уже командовал дивизией.

Отходили на восток спешно, однако в десятке верст от Новониколаевска понесли неожиданные и ощутимые потери от войск 5-й Отдельной армии под командованием Эйхе и при активном содействии членов Реввоенсовета товарищей Смирнова и Позерна. Бежали январскими морозами по тайге в сторону Красноярска. Казагранди сумел и тут применить организаторские навыки, создав из уцелевших ветеранов ядро отряда, который с боями пополнялся новобранцами. С таким трудом пробиравшиеся в Красноярск разрозненные отряды теперь были взяты в кольцо. С северо-запада начдив Нейман двинул на город 35-ю дивизию, с юга шел партизанский отряд Кравченко, а такой же отряд Щетинкина наступал с юго-запада. Главный удар суждено было нанести начдиву Лапину, командовавшему в ту пору 30-й дивизией. Вот на эту ударную мощь и нарвался, выйдя из тайги, Казагранди с его довольно многочисленным отрядом. Капитан дал партизанам команду атаковать, очевидно решив прорваться к железнодорожной ветке и захватить бронепоезд. Ему уже дважды удавалось захватывать бронепоезда, о чем от Урала и до Урги ходили теперь легенды. В этот раз Казагранди был бит. 30-я дивизия Лапина разнесла в лоскуты его отряд, бойцов и командира выручило то, что поблизости была тайга, там они могли спастись… но по факту уцелели немногие. Среди них был Казагранди, собиравший теперь по тайге остатки своего славного воинства, и, пожалуй, еще Каппель с малочисленной группой войск. Шестидесятитысячное воинство адмирала Колчака побросало оружие и сдалось на милость победителя.

Казагранди с горсткой ветеранов уходил на северо-восток. Он планировал выжидать в спокойном месте, собирая новый отряд из ветеранов и добровольцев, опыт и технология у него уже имелись. Беда поджидала под Киренском. Глупо и нелепо попали в засаду с пулеметами. Казагранди взяли в плен и отвезли в иркутскую тюрьму. Здесь суд над врагами велся отлаженно и весьма оперативно. Не дожидаясь расстрела, Казагранди перебил ночную охрану в тюрьме, открыл камеры, вывел всех военных и с их помощью вскрыл склад с оружием и припасами. Оделись в теплые шинели и овечьи тулупы. Многие из совершивших побег решили идти за Казагранди на юг и шли за ним до самой Монголии. Вышли у священного озера Хубсугул и радовались тому, что уж тут погоня их точно не настигнет. Несколько месяцев отряды Казагранди хозяйничали в степи, находясь в постоянном кочевье и совершая набеги на склады Центросоюза, администрация которого была настроена на содействие большевикам. Бойцы полковника Казагранди, как всегда, были хорошо экипированы, сыты и обучены, авторитет командира оставался непоколебимым. Доблестью и умом, бережным отношением к человеческой жизни и неиссякаемым оптимизмом он заслужил любовь не только своих бойцов, но также всех местных старожилов и многочисленных колонистов, с которыми приходилось встречаться в Халхе.

Казагранди пользовался (и довольно часто) популярностью у женщин. Дуэли не любил, но охотно бился на кулаках, используя какую-то диковинную технику нанесения ударов, однако часто был бит, но не отчаивался и оттачивал навыки боя с оружием и стрельбы каждый божий день. Итальянец с немецкой пунктуальностью, в то же время русский командир партизан в Монголии – такой вот необычный космополитизм… Под Хангой разведчики Казагранди обнаружили отряд полковника Корюхова. Полсотни бойцов, оборванных, голодных и практически невооруженных. Зная по старой службе Казагранди, Корюхов со всеми почестями передал командование над бойцами более достойному и опытному партизану, имя которого летало по Халхе от уртона к уртону. Кое-где в городах Монголии российские чиновники стали помогать отрядам Казагранди. Русские колонисты с удовольствием сменили бы китайский режим на свой родной. Помогали Казагранди представители купечества и мастерских русских резидентов. В меру сил, кто чем мог. В отряде катастрофически не хватало оружия и боеприпасов. Кое-что из амуниции предоставили отряду доброжелатели через чиновника Улясутайского Русского императорского консульства, теплую одежду и продовольствие сами отобрали у Центросоюза. К отряду присоединилась иркутская казачья сотня, атаман ее уговорил Казагранди совершить налет на поселок Шишки. Налет был совершен безобразно, в поселке оказался многочисленный отряд Красной армии, который начал преследование Казагранди и не прекратил его почти до Хытхыла. Преследовал старого партизана (причем весьма умело) молодой командир кавалерийского полка 30-й ударной дивизии 5-й армии безусый шляхтич Константин Рокоссовский. Этот молодчик уже имел богатый боевой опыт на германских фронтах и не уступал матерому Казагранди в маневрах и стратегических кознях. Рокоссовский прекратил преследование полковника лишь на границе с Халхой, и Казагранди был этому искренне рад. В Хытхыле можно было разжиться провизией и при некоторой удачливости – патронами. Центросоюз тут имел обширные склады, а члены этой торгово-промышленной организации, как и в других филиалах, были благожелательно настроены к режиму большевиков, однако сами отдали много продовольствия и теплой одежды, признав власть Казагранди и присягнув ему в верности. Этой верности полковник знал цену. Всю весну и лето ездил Казагранди с отрядами по дальним заимкам, собирая себе воинство. На заимке братьев Сухаревых познакомился с обоими. Сотник Сухарев имел под командой больше полусотни забайкальских казаков и изъявил желание присоединиться к войску полковника.

В ту довольно теплую для этих мест раннюю осень 1920 года гамины начали казнить русских в Ван-Хурэ. Русские колонисты посылали гонцов славному полковнику Казагранди с мольбами о помощи. Его приглашали с отрядом в Ван-Хурэ, обещая достойный постой и довольствие. В самом начале января 1921 года, за месяц до штурма Унгерном Урги, Казагранди с отрядом меньше сотни бойцов прибыл в Ван-Хурэ и очень скоро получил пополнение: сотню добровольцев, плохо вооруженных, но поставленных теперь на довольствие местным Центросоюзом. Китайцы в присутствии отрядов Казагранди не смели грабить мирное население и сами стали все чаще подвергаться нападениям со стороны жителей городка. Благородный Казагранди даже отправил в Дзаин-Шаби казачий отряд для предотвращения китайских погромов. Без кровопролития уходили из города гамины и китайские чиновники, множество торговцев Поднебесной покинули город. Во все стороны от Ван-Хурэ выслал Казагранди свои разведотряды. И со всех сторон в Ван-Хурэ стекались теперь добровольцы и вступали в воинство, становясь на довольствие и проходя обучение.

– Сейчас, пожалуй, у него уже сотни три бойцов под ружьем, – предположил Рерих.

– Такой закоренелый партизан не пойдет воевать за Унгерна, – высказал я мнение, основываясь на рассказе Рериха.

– Пойдет, еще и приплясывать на ходу станет, и песенки петь, если скажут. Унгерн теперь живой бог войны и освободитель Халхи от ненавистного китайского ига. У него, между прочим, нынче самые огромные склады оружия в этом краю, и золото, хранящееся в банках города, теперь будет служить нуждам барона. Казагранди до зарезу нужно оружие, а мы охотно его предоставим. Как начальник интендантской службы Азиатской конной дивизии, я уполномочен Дедушкой обеспечить примкнувшим войскам полковника Казагранди необходимые условия для ведения боев с китайцами и большевиками. Ты по линии штаба наладишь с ним переписку и будешь получать и отправлять донесения и прочую корреспонденцию, а если нужно, и гостей из Ван-Хурэ теперь принимать у себя станешь. Кстати, я тебе для представительских целей и помощницу уже подыскал, а то штаб скоро мусорную свалку напоминать начнет…

Рерих хитро улыбался, а я решил не попадаться на крючок любопытства и всякие расспросы прекратил, так и доехали молча до Ван-Хурэ.

В пригороде нас встретил конный патруль, проверили документы, расспросили, к кому направляемся, дали казака в сопровождение, он провел нас через все заставы в штаб Казагранди, размещавшийся в большом административном здании бывшего китайского правительства.

Казагранди, молодцеватый, лет сорока, жилистый и жизнерадостный, тряс нам руки, улыбался, сыпал шутками и поил вином. На предложение Рериха выкурить чарас весело согласился. С первого взгляда он казался порывистым человеком с повадками светского повесы, однако опасно было обманываться броским фасадом – где-то там, внутри, под безупречно выглаженным мундиром билось бесстрастное сердце партизана. В первую же встречу все было оговорено и решено. Казагранди с радостью принял условия, предложенные от лица Унгерна Рерихом. Бойцы подразделений полковника будут теперь в подчинении генерала Резухина и при необходимости брошены в бой под его командованием. Кроме того, в самые ближайшие дни Казагранди получит со складов барона 200 винтовок, 250 комплектов теплого китайского обмундирования и еще полсотни тысяч патронов, чай, табак, соль и немного гашиша.

– Но только для офицерского состава! – Рерих радостно хлопал по плечу полковника Казагранди.

– Ну разумеется, господин Рерих. Только офицерам и ветеранам. Ветеранов у нас почитают и славят.

– Ну а это лично для вас, – произнес Рерих и достал из-за пазухи склянку с кристаллами метамфетамина.

– Наслышан, наслышан! Кристаллы Рериха! – Казагранди двумя руками принял склянку и, совершив низкий поклон, предложил всем присутствующим немедля угоститься…

Мы сидели в местной лапшичной дунган. Больной зуб меня не тревожил, однако флюс надуло теперь немалый. Казагранди травил анекдоты о забавных случаях из боевой и мирной жизни. Про подвиги свои он истории не вплетал и вообще казался довольно скромным офицером, притом что всегда был душой компании. Не кочевряжился и, если требовалось, с подробностями описывал те или иные сражения по просьбе собеседников.

– Николай Николаевич, а это правда, что вы захватили два бронепоезда и затем активно использовали их в бою? – Рерих подмигнул мне как заговорщику, очевидно, своим вопросом хотел добиться от Казагранди откровенного рассказа о его подвигах.

– Господин Рерих, все, что рассказывают обо мне, – правда, порой процентов на двадцать, а то и менее, но все равно правда! В октябре восемнадцатого года я был назначен командиром Боевой колонны правительственных войск, куда входили 16-й Ишимский и 19-й Петропавловский полки и еще множество других подразделений. Вот тогда в ноябре восемнадцатого моя колонна наголову разбила третью бригаду 29-й стрелковой дивизии Красной армии. Пленили больше тысячи большевиков, оружия и припасов добыли множество… ну и два бронепоезда. Правда, один эти сучьи дети успели взорвать. Мы на поезде особо и не колесили, отстреляли боекомплект по большевикам на нескольких станциях, боев не завязывали – те сразу деру давали. Весь север Урала зачистили от красных в итоге. Пермь взяли с наскока, мне подполковника присвоили, а через месяц, аккурат под Рождество, и полковника дали. К бойцам колонны население относилось паскудно. После освобождения Перми в городе начался разгул преступности, спекуляции, проституции и опиомании. В нас не видели избавителей и почти сразу забывали о тяготах жизни при большевиках, вместо того чтобы бросить все силы на обслуживание фронта, жертвуя собой, если нужно. Меня возмущает такая забывчивость! Ведь на сытый желудок и с хорошим оружием можно очень скоро выбить большевистских бесов сначала из Халхи, а уж потом и из настрадавшейся России. На фронте отдают свою жизнь лучшие люди, чтобы в тылу жилось сыто и спокойно!

– Ну, за тыл теперь можете не волноваться! – Рерих потягивал вино, развалившись в удобном кресле. – Тыл теперь не ваша, а моя задача, все, что понадобится в пределах имеющегося в наличии, мы вам обеспечим. Генерал Унгерн прослышал о том, что к вам весьма охотно идут новобранцы со всей страны. Их нужно обучать и тренировать, как вы отнесетесь к формированию в Ван-Хурэ военной школы? Она может стать представительством ургинской военной школы. Разумеется, туда будут доставлены образцы стрелкового и артиллерийского оружия и боеприпасы к ним. Если нужно, мы вышлем для обучения кадровых офицеров из Урги.

– Да, это замечательно! Особенно насчет боеприпасов. Они лишними, конечно же, не будут! – Казагранди был доволен предложением о создании военной школы и предоставлении под эти цели оружия и людей. – Нам бы еще докторов, а то с медициной совсем туго.

– Ну, с этим делом у нас тоже небогато! – Рерих развел руками. – Вот Ивановский со своим флюсом как мучается, зубных врачей во всей Урге теперь не сыщешь. А наш Клингенберг с его госпиталем загружен работой на месяц вперед.

– С флюсом я, пожалуй, смогу помочь, у нас отличный зубной врач имеется, по фамилии Гей.

– Еврей? – насторожился Рерих. – Не тот, случаем, которого по всей Урге наш Сипайло разыскивает?

– Еврей, – кивнул Казагранди. – Замечательный человек, бывший ветеринарный врач, большой умница, он помогал мне мясо заготавливать для моих партизан. Может, его кто и разыскивает в столице, да только у меня его никто не посмеет тронуть!

– Вы его лучше не светите, пусть тихонько в Ван-Хурэ работает, Унгерн к евреям знаете ведь как относится! – Рерих перешел на доверительный тон, а Казагранди нахмурился:

– Я за Гея ручаюсь! И в обиду его самого и его семью не дам! – Полковник растерял весь свой запас радушия, и теперь впервые мы видели его хмурым и задумчивым. – За совет спасибо. Я им, пожалуй, воспользуюсь, пусть Гей сидит себе тихонечко в Ван-Хурэ, а вы, господин Ивановский, перед отъездом к нему на прием загляните, он ваш флюс мигом исправит!

Казагранди объяснил, как найти в Ван-Хурэ доктора Гея. И я его посетил в тот же день. Человек он был тихий, обходительный и улыбчивый, кабинет свой содержал в чистоте, медикаментами и инструментами был хорошо обеспечен. Мой случай занял около трех часов: флюс оказался запущенным, воспалился нерв, да еще зуб у корня раскрошился, пришлось производить небольшую операцию. После возни с моим зубом Гей отказался от денег, ссылаясь на отношения с Казагранди. Скорее всего, доктор пользовал бойцов бесплатно, но я не состоял на службе у полковника и посчитал неправильным оставить труд врача без вознаграждения. Уходя, положил деньги на столик с бумагами, поблагодарил от всей души и, не отвечая на возражения Гея, выскочил из его кабинета.

В целом наша встреча с полковником Казагранди в Ван-Хурэ была весьма плодотворной. Многое успели обсудить. По дороге в столицу Рерих сетовал на то, что армия Унгерна растет, а вот общий уровень обучения бойцов снижается. Для работы военной школы, созданной в Урге, а теперь и в Ван-Хурэ, понадобится множество боеприпасов. Хоть и были захвачены склады с оружием, патроны рано или поздно подойдут к концу. В мастерских полно гильз и пороха, а вот металла на пули практически нет. Нужно будет пообщаться с Лисовским по этому поводу и Дубовика к вопросу подключить, раз уж он заведует теперь мастерскими.

Прискакав в Ургу, мы с Рерихом планировали сразу же отчитаться перед Унгерном об удачно проведенной дипломатической миссии. Дедушки не было в городе, он еще не прибыл с запада, и вестей от него никаких не поступало. В Урге готовились к коронации богдо-гэгэна. Государственный оракул, чойджин-лама, установил благоприятный для этого день, который в соответствии с результатами многочисленных гаданий выпадал на 26 февраля.

Ко мне в штаб прикатил на авто Сипайло, он был чем-то чрезвычайно встревожен.

– Ивановский, где Унгерн? Ты не с ним был эти дни?

– Нет, мы ездили в Ван-Хурэ на встречу с Казагранди и его отрядом.

– Казагранди? Это тот известный в округе партизан, который караваны прямо перед нашим носом к себе заворачивает? – Сипайло задергал головой и начал себя нервно ощупывать. Он что-то забормотал под нос, потом вдруг перестал трястись и на некоторое время безмолвно замер. – Срочно Дедушка нужен! Ко мне от богдо-гэгэна в Комендантскую команду послы приехали. Требуют, чтобы казни гаминов и евреев в городе прекратились, говорят, что мертвых с улиц и реки нужно убрать, а то коронация хутухты не состоится.

– А я тут при чем? – Мне совсем не хотелось заниматься очисткой города от трупов. – Это точно не ко мне!

– Да я на тебя не перекладываю! Думал, что ты про барона в курсе. Уже неделю как уехал, а тут столько всего скопилось. – Сипайло опять задергал головой, и глаза его начали бешено вращаться.

– Думаю, Дедушка не одобрит отмену коронации богдо-гэгэна. Это же прямая угроза зарождению монгольской монархии!

Я решил заставить Макарку Душегуба поволноваться всерьез. Может, этого кровожадного пиздюка удар сейчас хватит, и всем жить станет гораздо легче.

– Блядь, Ивановский, ну разве ж я не понимаю?! – Сипайло теперь нервно хлопал себя по ляжкам и начал раскачиваться всем телом взад-вперед.

– Тогда советую прекратить казни до прибытия Унгерна, а тела по городу собрать и закопать в степи или сжечь.

– Ну ты скажешь тоже, прекратить казни! – Сипайло хохотнул, потом еще, странный его смех был неестественен и просто отвратителен. – Казни прекращать нельзя, особенно сейчас. А вот трупы, наверное, придется убрать хотя бы с улиц. Пока Дедушка не приедет, мы мертвяков соберем и к реке свезем, может, этого окажется достаточно.

После Сипайло ко мне в штаб приехал Рерих. Я рассказал ему о беседе с Макаркой.

– Да, монголы – народ суеверный. Тут вообще казни редкость, а уж проливать кровь в местах, откуда видны субурганы, дворцы богдо-гэгэна, храмы или хотя бы священная гора Богдо-Ула, считается полнейшим святотатством. Вообще, в городе никогда никого не казнили по этой причине. Отвозили осужденных за сопки в долину реки, оттуда не видно монгольских святынь. Зря Сипайло рассчитывает отвертеться, свалив трупы на берегу. Я уже Дедушке сообщил, что доктор Клингенберг всерьез опасается чумной эпидемии, из Толы воду ниже по течению животные с выпасов пьют. Да и вонища уже и здесь ощущается, а ближе к реке трупный запах настолько невыносим, что невозможно находиться рядом. Что я тебе рассказываю, ты и сам видел!

– Унгерна все ищут, не случилось с ним чего, как думаешь?

– Не поверю, он заговоренный, или что-то в этом духе. После штурма двенадцать пуль из седла его выковыряли, халат весь в дырах от картечи, а ему хоть бы что. И Машка ни царапины не получила!

– Имя странное для лошади. Какое-то неблагородное. Бог войны неужели не мог поинтереснее имя дать своему скакуну?

– Да эту кобылу ему атаман Семенов подогнал по случаю. А в ту пору при Семенове баба была. Машкой звали… Развратная, беспутная бестия. Шалава редкостная, так охмурила атамана, что тот чуть не женился на этой курве. Каждый день пьянки, кокаин, музыка и веселье. Наш Дедушка ее презирал. А она, представь, его домогалась… впрочем, не только его. Ее, пожалуй, только барон и не еб, а она, со своей стороны, слух распустила, что он педераст. Семенов об этом Унгерну по пьянке сболтнул, так они после того очень серьезно рассорились. Вот в честь этой семеновской блядищи он свою кобылу Машкой и назвал. Он рассказывал мне, что первое время бил ее ташуром за любые мелкие провинности и в бою не щадил, ожидая, что она не сдюжит. А она его выносила из таких гиблых мест и так ему честно служила, что теперь он и не мыслит себя без нее, и ташуром бойцов бьет значительно охотнее, чем свою любимую кобылу.

– Ну, раз Унгерн такой заговоренный, то откуда же у него шрам сабельный через всю голову? Я сам его видел недавно.

– Старая история… Она барону настроение портит, так что упаси бог тебе с ним об этом шраме разговоры заводить! – Рерих достал из кармана папироску, послюнявил ее и, раскурив от спички, передал мне.

– У тебя запасы бесконечные?

– Пока еще есть, надеюсь, до лета на наши нужды хватит!

– И что за шрам? Унгерна спрашивать нельзя, так ты хотя бы расскажи. – Я несколько раз затянулся от папироски и, задержав в легких дым, выдохнул его густой струей в потолок.

– Я всех деталей не знаю. Унгерн вроде тогда служил в 10-й Уссурийской дивизии, она входила в полк, которым командовал Врангель. Дедушка в то время водку пил ведрами и во хмелю был буйным. Вот в очередной пьянке он какого-то есаула проституткой обозвал. Ну, тот ему шашкой по голове. Мог сильнее, пожалуй, тогда уж барона с нами бы не было. Из-за этого происшествия, а может быть, и не из-за него, Унгерна в Забайкалье перевели. Клингенберг утверждает, что Дедушкины припадки бешенства связаны с частыми головными болями, которые ему доставляет этот старый шрам. С тех пор барон совсем бросил пить и перестал кокаин нюхать. Кристаллы мои он пробовал, но, в отличие от других офицеров, на них не подсел. Чарас и гашиш покуривает время от времени, как всякий, кто может его тут достать. – Рерих хитро улыбнулся и, подмигнув мне лукаво, сделал несколько быстрых затяжек, говоривших о том, что папироса выкурена до конца. – Я к тебе по делу забежал, Ивановский. Тут на складе у меня залежи гильз и пороха, если помнишь, я об этом говорил уже. Лисовского озадачил, так он вроде решение нашел по этому вопросу. Хочу тебя с собой взять в мастерские и аккуратненько прощупать Лисовского на предмет ремонта «броневика». Нам ведь нужно транспортное средство, а тут авто без дела стоит. Думаю, Лисовского надо использовать в своих целях, но говорить ему о нашем побеге пока не будем. Надеюсь, нам хватит ума подготовить все своими силами и убраться отсюда еще до лета.

– Мне казалось, ты Лисовского хотел взять с собой. Думаю, он не будет против присоединиться к побегу и может стать полезным на всех этапах этого рискованного предприятия.

– Ну, спешить тут не стоит, чем позже он узнает о наших планах, тем для всех будет лучше! Запирай свой штаб, поехали в мастерские.

В мастерских, кроме Лисовского, были подполковник Дубовик и только что назначенный на пост начальника военной школы при штабе Резухина полковник Торновский. Они сидели над какой-то документацией при свете керосиновой лампы и шумно спорили. При нашем появлении Торновский вскочил из-за стола, заваленного бумагами, и радостно замахал руками, предлагая нам присоединиться к обсуждению. Лисовский в нескольких словах описал технологию, которую придумал.

– Прежде всего, я посчитал, сколько металла необходимо для отливки четырехсот тысяч пуль под имеющиеся гильзы, – начал Лисовский и, раскопав в ворохе бумаг нужную, стал тыкать в нее пальцем, подтверждая сказанное цифрами. – Примем за вес пули калибра 7,62 три золотника. Таким образом, если округлить в меньшую сторону, то отливка тысячи пуль потребует примерно пуд металла.

– Ну ты лихо округлил, братец! Четверть пуда округлил, не меньше. – Дубовик неодобрительно кивал.

– Я же для удобства счета, чтобы вы смогли за мыслью моей проследить. У меня в расчетах все точно, а это я округляю для наглядности, – объяснил Лисовский. – Вот смотрите, если тысяча пуль – это пуд, то четыреста тысяч – это четыреста пудов металла. Вычтем ту четверть, которую я округлил, выйдет все равно триста пудов!

– Да, немало, – закивал Рерих. – У меня на складах столько металла не будет, как ни ищи. Но ты же вроде как нашел решение?

– Ну да, я подумал о том, что у нас под ногами есть материал, который можно использовать для производства пуль!

– Камушками предлагаешь стрелять? – Дубовик нахмурил лоб, не понимая, куда клонит Лисовский.

– Не камушками, а песком! – Лисовский выждал пару секунд, наблюдая за реакцией собеседников, а затем продолжил: – Мы можем плавить песок и отливать пули из стекла. В песке-то у нас нет недостатка.

– Стеклянные пули? – Торновский задумчиво почесал подбородок. – Что-то мне эта затея не кажется разумной.

– Не спешите с выводами, – замахал руками Лисовский. – У меня технология! Вот и образцы я изготовил под разные калибры.

Ученый достал жестяную коробку из-под конфет и высыпал из нее на стол множество патронов с разноцветными стеклянными пулями. Стекло было мутное, с разводами, тем не менее сомнений в природе материала не возникало. Лисовский предложил осуществить сравнительные стрельбы с использованием стандартных патронов и патронов со стеклянными пулями по фанерным мишеням и деревянным доскам. Торновский, Рерих и Дубовик выразили желание пострелять диковинными пулями, и минут через пятнадцать весь запас из жестяной коробки был выпущен по целям.

– Погрешность значительная, но на малом расстоянии довольно неплохо, – резюмировал Торновский.

– Убойная сила несомненно уступает металлической пуле, тут и обсуждать не стоит. – Дубовик держал в руках кусок деревянной доски с застрявшими там пулями. – Признаюсь, удивлен, что они не взорвались еще в воздухе. Некоторые даже первую доску прошили!

– Это ведь не обычное бутылочное стекло? – Рерих, улыбаясь, глядел на Лисовского.

– Нет, я же говорю, по технологии отливали. Я свинец сюда примешал, из расчета того свинца, который есть на складе. Должно хватить на всю партию пуль. Если трех-четырех мастеров мне дадут в помощь, то за три месяца можно будет снарядить все гильзы.

– А если десять мастеров, то за месяц? – уточнил я, чтобы тоже поучаствовать в обсуждении.

– Нет, за месяц и даже за два не получится. Тут не от людей зависит, а от оборудования. Хоть десять человек, хоть двадцать, меньше чем за три месяца весь объем не укомплектовать.

– Первая партия патронов будет изготовлена для нужд военной школы, – безапелляционно заявил Торновский. – В условиях стрельбища курсантам будет достаточно и таких пуль, отпадает необходимость тратить на тренировку стандартный патрон.

– Думаю, прежде нужно согласовать с Унгерном. – Рерих повертел в руках оставшийся патрон со стеклянной пулей, после чего положил его себе в карман. – Лисовскому выражаю благодарность! Решение нашел необычное и толковое! По снарядам идеи есть? Тоже из стекла отливать будем?

– По снарядам из стекла не получится. – Лисовский отрицательно замотал головой. – Технология не позволяет. Тут металл нужен по-любому. Так что насчет артиллерийских гильз вопрос пока остается открытым. Но на складе мы обнаружили около полутора пудов цианистого калия.

– Да, можно всю Халху отравить при желании, – подтвердил Рерих. – Уж не знаю, зачем гаминам столько яду понадобилось.

– Я вот подумал о том, что можно на основе цианида произвести снаряды с синильной кислотой. Помните, в Великую войну германцы для своих бомбометов фабриковали ручные гранаты отравляющего действия? Если мы разрядим шрапнель и вложим в стакан снаряда цианистый калий и небольшую стеклянную трубку с серной кислотой, то можем получить отравляющий снаряд с усиленным поражающим действием. Перед выстрелом такой снаряд нужно перевернуть. Стеклянная трубка с кислотой будет запаяна цинком, кислота при переворачивании цинк растворит и, соединившись с цианистым калием, образует синильную кислоту.

– Это нерабочая идея! – Дубовик сразу же перешел на повышенные тона, – видимо, именно из-за этого вопроса и разгорелся спор, который мы наблюдали, придя с Рерихом в мастерские.

– Но германцы ведь использовали! – не сдавался Лисовский.

– Да пойми же ты, горемычный, у снаряда обязательное рассеивание осколков при взрыве. Твою кислоту разнесет в пыль. В гранатах кислота выделялась постепенно, заполняя окоп и убивая все живое. Для помещений и окопной войны разумно использовать гранаты, воду заражать взрывом, шинель тоже кислоту надолго впитывает, можно отложенный эффект заражения получить, когда солдаты в отравленных шинелях по теплым блиндажам бегают и травят всех вокруг… Но не в снарядах же! В снарядах французы против немцев кислоту, кстати, пробовали в шестнадцатом году. Успеха испытания не имели. Там концентрация должна быть значительно выше, чтобы вред нанести. У нас же тут степи, да еще ветер!

– А если заряжать в снаряд побольше? – Торновскому идея создания химического оружия, похоже, понравилась.

– Ну, тут есть технические ограничения, – пожаловался Лисовский. – Но попробую создать прототипы. Вот только на ком испытывать будем?

– На пленных гаминах теперь нельзя, монголы к коронации богдо-гэгэна готовятся, нервничают чрезвычайно, – сообщил я собравшимся, считая, что кто-нибудь из присутствующих может предложить именно этот вариант испытаний.

– Можно на овцах опробовать, – предложил Торновский.

– У овец масса тела, отличная от человеческой, тут лучше уж брать животное покрупнее, лошадь например, – ответил Лисовский.

– Хорошо, – подытожил Рерих. – Как Дедушка прибудет в город, порадуем его стеклянными пулями и обсудим создание химического оружия на основе найденного цианида. Лисовский, у меня к тебе еще разговор есть. Ивановский, тоже останься, пожалуйста. Остальных не задерживаю, спасибо за то, что поучаствовали!

– Пули в первую очередь для военной школы, не забывайте, пожалуйста! – напомнил Торновский.

Он вышел из мастерских вместе с Дубовиком и закрыл за собой двери.

– Ну, Лисовский, ты просто умница! – Рерих поставил на стол склянку с кристаллами. – От меня тебе премия за усилия и труды!

Лисовский заулыбался и скромно отвел глаза от склянки с метамфетамином.

– Есть еще к тебе задание! Тот фанерный броневик, что отволокли на радиостанцию, сможешь в строй поставить в ближайшее время?

– Да можно, конечно, – легко согласился Лисовский. – Вы учтите только, что его Вольфович уже по описи принял. Как даст добро, я за недельку починю, если спешки нет.

– Я с Вольфовичем поговорю, мне для моих интендантских задач автомобиль нужен. Можно ли его переделать в грузовой? Чтобы я со склада на склад мог перевозить грузы?

– Думаю, получится, только там придумать конструктивное решение придется. А много ли грузов предполагается перевозить? Какие габариты?

– Малогабаритные грузы, тяжелые, – ящики с патронами, к примеру.

– Хорошо, я подумаю, только вот есть проблемка.

– Что еще? – Рерих приподнял бровь, выражая озабоченность.

– Да по топливу. На складах бензина пара бочек всего, есть еще керосин, но его совсем немного. Вольфович строго-настрого запретил расходовать горючее. Сейчас только Унгерн на авто ездит, да еще Сипайло. Но тот бензин сам где-то достает, а может, и на керосине ездит.

– А что, если попытаться закупить бензина? – размышлял вслух Рерих.

– Попытка не пытка, да кто продаст теперь, не знаю. Город-то в кольце фактически, караваны теперь перестали ходить. Если только у населения поспрашивать, у промышленников и купцов со складами.

– А заменить бензин и керосин чем-то другим можно? – спросил я, не надеясь получить положительный ответ.

– Надо подумать, – сказал Лисовский и исподтишка бросил взгляд на склянку с кристаллами.

– Подумай, братец, – улыбнулся Рерих, заметив, куда смотрит Лисовский. – Хорошенько подумай, за мной не заржавеет!

Унгерн прибыл в дивизию неожиданно. Вместе с ним пришло и подкрепление из монголов, которых разместили в китайских казармах на западе Урги. Было их несколько сотен. Дедушка собрал в штабе офицеров и, выслушав доклад каждого об успехах и трудностях, в целом оказался чрезвычайно доволен. Больше всего он оценил успехи в переговорах с Казагранди и с энтузиазмом встретил новость о возможности производства стеклянных пуль. Химическое оружие он повелел испытать на табуне лошадей и сразу же доложить ему о результатах.

– Ивановский, тут бойцы без дела шастают, гляди, если запьют или учинят что, я с тебя голову снимать буду! Обеспечивать досуг – обязанность твоего штаба! Кроме того, изучение монгольского необходимо продолжить. Вот с Торновским на базе школы военной класс создайте, чтобы каждый день все бойцы изучали язык Халхи. Рерих, тут мне Клингенберг сообщил, что венерические заболевания среди бойцов пошли, как такое допустили?

– Проститутки в дивизию зачастили, – услужливо подсказал Сипайло. – Я же говорил, что лучше их всех передушить!

– Займись, Сипайло! Души, вешай, только без шума. В конце месяца коронация богдо-гэгэна, чтобы никакого явного насилия до этого момента в городе не было. Еще тебе же, Сипайло, задание! Чтобы все трупы из города вывез. Все! И те, что у реки, тоже! И собак-трупоедов перестреляй, они уже разжирели, как вепри, по городу смело бегают даже днем, гражданских пугают. Сейчас к нам в столицу народ начнет собираться к праздникам, должны быть чистота и порядок! За мародерство, насилие, грабежи – смерть! Ивановский, приказ выпустишь, Сипайло, проследишь за выполнением! Что еще?

Все молчали, благодушное настроение Дедушки опять резко улетучилось.

– Раз это все, всем разойтись. Рерих, останься.

Мы покинули юрту Унгерна. Я крепко задумался о досуге для бойцов и никак не мог ничего толкового придумать. Литературный салон тут не откроешь, библиотека тоже не будет популярна, театр, пожалуй, можно было бы организовать, да с ним хлопот будет столько, что все остальное к ебеням полетит, да и актеры из бойцов никудышные. Рерих был занят с бароном, потому я решил наведаться в гости к Бурдукову, на дачу генерала Ма.

Бурдуков встретил меня приветливо, пригласил в дом, поставил самовар, принес варенье и дал наказ жене не беспокоить.

– Вы из города, Кирилл?

– Да вот у Унгерна на докладе был. В городе подготовка к праздникам… коронация гэгэна.

– Как же, знаю! Мне тут заказов пришло по этому поводу, кручусь теперь! Склады мои китайцы подчистили, хорошо, часть успел отправить с подводами на Кобдо. Вот жду на днях, должны с товаром прийти.

– А в Кобдо бензин достать можно?

– Да, пожалуй, можно, только дорого выйдет и немного его там. А вам зачем?

– Рерих просил узнать. Ему грузы перевозить нужно, хочет автомобиль под это дело отрядить, а бензина нету.

– Ну, Рерих найдет! Хотя чем ему волы не по вкусу? У Центросоюза транспорта достаточно вроде. Если нужно, я могу разузнать.

– Да нет, на волах долго. Ему для срочных надобностей. Если будет возможность достать керосин или бензин, имейте в виду.

– Конечно, поспрашиваю, – кивнул Бурдуков и, откусив сахару, запил чаем.

– Вы к барону когда планируете наведаться?

Бурдуков скривился, но быстро взял себя в руки:

– Скорее всего, на недельке зайду.

– Торновский теперь военной школой руководит, нам поручено курсы монгольского языка организовать. Я вот ваши рассказы помню, вы вроде как монгольский преподавали и переводчиком работали?

– Да было лет десять назад. Думаю, ближе к вечеру смогу в вашей школе бойцов поучить, только каждый день не обещаю, особенно в этом месяце.

– Что ж, я поищу еще кого-нибудь, чтобы вас не загружать совсем, может, вы кого порекомендуете. Услуга небольшая, но весьма полезная, сами понимаете.

– Как же не понимать! Уж лучше в школе учить, чем в дивизию зачисленным быть. У меня ведь жена больная, дети. Мне к барону на службу нельзя, сгину.

– Я должен в дивизии еще и досуг наладить, да вот не знаю, с чего начать. Вы тут старожил, не подкинете идею?

– Для бойцов досуг? – удивился Бурдуков. – Ну если только песни или вечера музыкальные, это все любят.

– А музыкантов у вас нет на примете?

– Ох, Кирилл, вы меня переоцениваете. В городе никого не знаю, может, в дивизии у вас кто играет на инструментах? Вы вечерком прогуляйтесь перед казармами, там песни бойцы распевают и частушки, похабные, конечно, большей частью, но вы над репертуаром поработайте и еще каких-нибудь виртуозов подыщите, и будет у вас концертная программа.

Мысль о концертной программе мне понравилась. Осталось только найти исполнителей. Дождавшись вечера, я покинул штаб и отправился к казармам. Веселого досуга там я не обнаружил. Бойцы сидели у костров притихшие, понурые. На перекладине для сушки белья болтались повешенные. Проходя мимо них, я остановился и не мог сдвинуться с места. Повешенные были женщинами.

– Макарка девок перевешал, – сообщил казак с винтовкой, стороживший импровизированный погост.

– За что это? – спросил я.

– За гонорею, сказал. Больных шибко много стало.

– Проститутки?

– Да не, то девки гулящие. Тут ить денег у хлопцев нема. Где за еду, где за подарок, а где и по любови еблись. Дались Макарке девки эти. Нешто нельзя было иначе, вона как хлопцы приуныли нонче.

– Песен, значит, не будет, – сказал я в задумчивости.

– Песен тебе? Иди к тубановским, эти кажный вечер песни заводят на костях.

– Это где такое чудо? – поинтересовался я.

– Ну, у западных казарм оне, где ж им еще быть.

Я отправился к западным казармам, размещенным рядом с тюрьмой. Стемнело, но собак на улицах видно не было. Наверное, Сипайло подсуетился, вывез из города трупы и уничтожил всех псов-трупоедов. А может, они сами ушли за город, тут ведь еды стало меньше. Сворачивая с тракта в сторону казарм, я услышал бой барабанов и звуки флейт. Еще было слышно мрачное пение на неизвестном мне языке. Весельем в лагере тубутов и не пахло. Вокруг костра сидело с десяток тибетцев и бурят. Одни пили чай, другие просто глядели на огонь. В руках многих из них были флейты и маленькие круглые барабаны. Завороженный странным пением, я уселся у костра. Сидел так пару часов, не меньше. Нервозность и усталость беспокойного дня ушли бесследно. В этом костре, в горловых напевах и потустороннем отзвуке флейт, в размеренном бое барабанов я растворился без остатка и неожиданно для себя забылся крепким беспробудным сном.

Открыл глаза под утро. От костра остались лишь угли. Было холодно, тибетцы разошлись по своим юртам. Все, кроме троих. Один из них, судя по виду, самый старший, поднялся со своего места и принес мне колючее одеяло из ячьей шерсти, а также протянул чашу с горячим напитком, густым и соленым. Завернувшись в одеяло, я вежливо кивнул тибетцу, благодаря его за заботу. Поднося чашу к губам, я обратил внимание на то, что сделана она из черепной коробки человека. С трудом проглотил горячий напиток из страшного сосуда и отставил его в сторону. Делать второй глоток я не захотел. Стало светать, я заметил музыкальные инструменты, сложенные исполнителями у костра. Это были барабаны из человеческих черепов, флейты из берцовых костей, бубны, обтянутые кожей. Я догадался, что кожа была человеческой.

– Заснул, родимый?

Надо мной стоял Тубанов. Его толстые губы были растянуты в улыбке. Я вспомнил казнь узников во время освобождения из тюрьмы, вспомнил, как равнодушно и с какой сноровкой он зарезал человека, и мне стало не по себе.

– В карты играешь? – поинтересовался Тубанов, протягивая мне свою огромную пятерню, в которой лежала мятая и видавшая виды колода карт.

– Нет, не играю.

– Кого ищешь тут? – нахмурился предводитель тибетской сотни и убрал карты за отворот халата.

– Тебя ищу, ты же Тубанов?

Он кивнул и, не переставая улыбаться, сел прямо на землю рядом со мной. Подогнул ноги, подложив под них край своего халата, взял чашу, оставленную мной, и, разинув огромную пасть, влил в нее оставшийся напиток.

– Табак есть? – спросил Тубанов.

– Нет, я не курю.

– Что от меня надо?

– Я новый начальник штаба дивизии. Мне Дедушка задание дал концерт организовать. Вот музыкантов ищу.

Тубанов скучающе зевнул, издав при этом мощное утробное урчание, и посмотрел на меня с непониманием. Брови его были нахмурены, а взгляд колюч и неприветлив.

– Что от меня надо? – повторил он.

– Музыкантов хотел для концерта взять. Тех, которые ночью играли на барабанах и флейтах.

– Что взамен дашь? – Он приподнял бровь, выражая этим, очевидно, слабое любопытство.

– Приказ дам от Унгерна, пойдет? – бросил я с вызовом, этот гигант начал выводить меня из себя.

– Приказ не надо… табаку принеси и денег. Дам тебе музыкантов, – отрезал Тубанов, встал с земли и пошел прочь, оставив меня в некоторой задумчивости.

Я решил в лагере тубутов не задерживаться и отправился в штаб.

Штаб оказался открыт. Это было странно, я ведь точно закрывал его на замок. Или забыл? Может, Жамболон в гости пожаловал, у него точно есть ключ. Я тихонько вошел в помещение штаба и остановился, чтобы глаза привыкли к полумраку. На столе стоял самовар, и горела керосиновая лампа. Бардак, царивший во вверенном мне штабе, сменился порядком. Было довольно чисто и даже пахло приятно – не то благовониями, не то мылом. В одной из комнат раздавалось негромкое женское пение, передвигалась мебель и производились еще какие-то действия. Я, стараясь не создавать много шума, пересек «тронный зал» и заглянул в комнатку, откуда слышались звуки. Неожиданно прямо в дверях столкнулся с девушкой, которая держала в руках тряпку. Незнакомка казалась растерянной не меньше моего. Личико милое, большие карие глаза, фигурка стройная… подробностей я разглядеть не успел. Она отскочила назад и побледнела, я поспешил ее успокоить:

– Не волнуйтесь так, девушка! Вы кто?

– Дуся… – заморгала глазами незнакомка, и это вышло у нее чертовски мило.

– Я Кирилл Ивановский, начальник штаба Азиатской конной.

Дуся приветливо улыбнулась, открыв ровные белые зубы, и напряжение момента вроде как спало.

– Я знаю! Мне Володя сказал, что вы утром появитесь.

– Володя? Рерих? – Я был немного сбит с толку.

– Да, Рерих. Он разве вам про меня не говорил? Он сказал, что я могу у вас работать. Порядок наводить, еду готовить… Если нужно зашить что-то или оружие почистить… я это тоже умею, – спешила сообщить Дуся о своих полезных навыках и умениях.

Это меня несколько развеселило, и я улыбнулся:

– Это вы самовар разогрели, Дуся?

– Да, чаю хотите? У меня и молоко есть!

– Боже мой, про самовар не спрашиваю уже, а молоко-то вам где удалось раздобыть?

– У меня и сахар есть! – заверила Дуся и, проскочив мимо меня, растворилась во тьме «тронного зала».

Теперь я понял, что приятный запах чистоты исходил не от благовоний и мыла. Так пахла Дуся, уютная и смешливая девушка, в присутствии которой я на миг позабыл о войне, лишениях и тяготах. Спасибо Рериху, удружил.

– Здесь у вас мрачновато. Окна очень узкие, и света мало! – Дуся по-хозяйски обвела помещение взглядом.

Я не чувствовал мрачности до этого момента, но теперь ощутил ее очень отчетливо. Дуся показалась мне лучиком солнца в этом странном темном зале, с пулеметом на постаменте из опрокинутых шкафов. Она о чем-то щебетала, носилась среди ящиков, то наливая чай, то протирая пыль. Теперь уже я рассмотрел все прелести, которыми природа наградила это хрупкое создание. На вид Дусе было не больше двадцати. Маленькая, с аккуратной попкой приятной формы и крупной грудью, возможно казавшейся больше из-за роста. У низкорослых девушек все черты кажутся крупнее. Мне вдруг захотелось ее выебать. Кровь застучала в висках, но я взял себя в руки и, что-то пробурчав про срочные дела, выскочил из штаба наружу, так и не допив свой чай.

Я буквально летел по улицам, не обращая внимания на снежинки, вихрившиеся вокруг. Мне нужно было с кем-то поговорить или чем-то заняться, чтобы отвлечься от наваждения. В мастерских у Лисовского я узнал, что Рерих сейчас на складах. Лисовский что-то оживленно объяснял мне, но я его не слушал.

– Привет, Ивановский! – Рерих встретил меня благодушной улыбкой.

– Здоро́во! У меня в штабе Дуся…

– Хорошая девушка, правда?

– Слишком хорошая, как мне теперь там прикажешь работать?

– Ну она вроде особо не жеманится и не больная. Клингенберг проверял. – Рерих вынул непременную папиросину и, послюнявив, прикурил.

– В смысле «не жеманится»? – Я несколько насторожился, принял от Рериха папиросу и сделал несколько затяжек.

– Ну в том самом. Что ты тут целку-то ломаешь?

– Да я не ломаю… Как-то все это мне не очень понятно. Ты, Володенька, ее ко мне зачем прислал?

– Ха, Володенька! – Рерих начал хохотать. – Если тебе девушка не нравится, я ее у Клингенберга оставлю. Хотя она крови боится, и раненые ее пугают. Думал, у тебя пока перекантуется.

– Да почему у меня-то? – удивился я. – Она кто такая вообще?

– Племянница Семенова. – Рерих указал пальцем в небо и многозначительно поднял вверх глаза.

– Атамана Семенова? – поперхнулся я дымом.

– Ага.

В голове всплывали бессвязные образы, среди которых промелькнуло и миловидное личико Дуси.

– А у вас с ней что-то было, Володенька?

– Да брось ты, Ивановский! Пользуйся благосклонностью судьбы и не задавай нелепых вопросов. Ты ведь не против, чтобы она пока в штабе пожила?

– Да нет, – ответил я неуверенно. – Вообще не против. Пусть живет.

Покурили еще, выпили чая.

– У Тубанова был. Тибетцы у него музыкальные. Мне бы на концерт их заполучить, да он кобенится. Говорит, табаку дай и денег!

– Тубанов плут. Дай ему это. – Рерих протянул небольшой кусочек гашиша, завернутый в промасленную бумагу. – Ну и пообещай, что дашь еще после концерта. Он это дело любит. Хотя деньги любит еще больше.

Я поблагодарил Рериха и, сунув в карман гашиш, спросил:

– С горючим Лисовский не придумал ничего?

– Да есть вариант. Сегодня обсуждали. Но он трудоемкий, если ничего другого не будет, то придется его принимать.

– Керосин?

– Скипидар!

– А что, автомобили на скипидаре работают?

– Да, и довольно неплохо.

– Где нам его достать?

– Только производить. Да ты пока голову не ломай! Надеюсь, что до этого не дойдет. Ну а если дойдет, то мы тут еще на три месяца, не меньше, задержимся. Сбор живицы – это процесс не быстрый. Да еще печь строить придется. Я все же рассчитываю керосина раздобыть, да вот пока не соображу где.

– На радиостанции керосин вроде был. Там же двигатель керосиновый?

– Светлая голова. Смотайся, пожалуйста, на Мафуску, там радисты заступили. Аккуратненько пошарь по сусекам, может, и есть запас керосину бесхозного. А потом сразу сюда! Хитун должен вечерком подъехать, твою барышню заберем и пообедаем у дунган лапшою, а то у меня на сухомятке язва скоро вылезет.

Было неприятно, что Рерих называет Дусю моей барышней. Но вслух я ничего не сказал. Мне вдруг стала противна собственная щетина, вдобавок я несколько дней не мылся. Я смотался на Мафуску, свободного керосину там, конечно, не оказалось.

Вернувшись на склады, я узнал, что Рерих был отослан с какими-то поручениями из города. Ужин с лапшой откладывался на неопределенный срок. На складах я получил свежую гимнастерку, новые брюки, теплую монгольскую шапку из овчины, две пары шерстяных носков, полотенце, а также брезентовый вещевой мешок, куда и сложил обновки. Мне выдали офицерское жалованье, и я был этому рад. В городе нашел цирюльника-китайца. Он позволил помыться у себя в заведении, вскипятив немного воды, а после чисто обрил мне голову и лицо, побрызгал одеколоном. Грязную одежду я выкидывать не стал, сложил в вещевой мешок. Чувствовал себя свежо. Поздно вечером вернулся в штаб. Там было светло и уютно. В центре «тронного зала» над пулеметом была закреплена большая керосиновая лампа, дававшая много света. На столе я обнаружил горячий самовар, варенье и приличный запас восковых свечей. Дуси видно не было, наверное, легла спать в одной из комнаток штаба. Я выпил чая, с удовольствием поел варенья. Неожиданно вспомнил о том, что переданный Рерихом для Тубанова гашиш находится в кармане грязной гимнастерки. Хорошо, что я ее не выкинул. Возник соблазн покурить на сон гашишу, но не было табака и папирос. Я запер штаб изнутри, погасил лампу и, взяв в руки свечу, отправился в свою комнатку, где уже привык ночевать на расстеленной в уголке кошме, накрываясь сверху шинелью. Сегодня в штабе было тепло, натоплено. Дуся молодец. Надо утром дать ей денег из полученного офицерского жалованья на обустройство быта. Снял гимнастерку, брюки снимать не стал. Лег на кошму, накрылся шинелью и сразу же заснул. Сон мне снился эротический, в нем была голая Дуся. Она прижималась ко мне своим горячим телом, и даже во сне я отчетливо ощутил этот жар и почувствовал ее запах: не то запах благовоний, не то мыла. Запустил руку в ее волосы и целовал в губы. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что все это не сон. Дуся действительно была рядом, голая и горячая, – скорее всего, проникла в мою комнату, пока я спал, разделась и пролезла под шинель. Хорошо, что я сегодня чист и гладко выбрит.

Ночь была бессонная. Дусе от меня досталось. Уснули ближе к утру. Просыпаться не хотелось, но пришлось. Кто-то нетерпеливо стучал в дверь штаба. Одеваясь, я успел заметить, что Дуси рядом уже нет. А была ли Дуся? Разумеется, была! Совсем недавно она принесла мне чая, вот и стакан. Чай я так и не выпил, вместо этого повалил ее, хохочущую, на шинель и… В дверь штаба колотили уже ногой, слышался недовольный голос утреннего гостя. Я поспешил привести себя в порядок и отпер.

На пороге стоял хмурый Унгерн. Я не успел ничего понять, удар ташуром по голове был неожиданным. Потом еще один удар, и я инстинктивно сделал шаг назад, вытянув перед собой руки.

– Десять утра, а начальник штаба еще спит!

С этими словами Унгерн промаршировал к столу, бросил на него свой ташур, потрогал самовар, огляделся по сторонам и только после этого сел на стул.

Я приходил в себя, потирая ушибленное место. Удары были болезненными и точными, оба пришлись на одно и то же место чуть выше лба, теперь непременно шишка будет.

– Ивановский, вижу, бардак прибрал тут. Шторы развесил, самовар завел. Это ты молодец!

Похоже, благодушие неожиданно вернулось к барону, этим нужно было воспользоваться.

– Хотите чаю? У меня и варенье есть.

Я сбегал в свою комнатку, вылил прямо в угол остывший чай и, вернувшись к Дедушке, наполнил кипятком заварочный чайник и стакан, пододвинул варенье поближе.

– Не суетись, Ивановский! – Унгерн сделал глоток из своего стакана, к варенью не притронулся. – У меня вчера был Рерих. Хоть и тыловик, но мужик толковый. Ну, ты лучше меня это знаешь. Я его отправил в Ван-Хурэ. Чтобы лично Казагранди патронов привез и денег. Рерих просил машину выделить и бензина в дорогу. Я Хитуна ему на моем «фиате» дал и еще конвой конный, чтобы по дороге китайцы не обидели. Так вот, Рерих предложил в порядке эксперимента силами Лисовского переделать наш фанерный броневик в транспортер для грузоперевозок. Пулемет на него поставить, двигатель защитить броневыми пластинами. Как тебе такая его идея?

– Грамотная идея, на таком транспорте можно будет и людей перевозить, и грузы, и с пулеметом мысль изумительная, я хоть человек не военный, но, думаю, Рерих дело предлагает.

– Да вот же! У нас сейчас на складах шестьдесят пулеметов. Если, как он предлагает, на все наши восемь моторов станки приварить, то можно механизированную бригаду создать! В гражданское время пулеметы и на складе постоят, а если в поход пойдем, пулеметы закрепим на авто, бронепластины поставим – и будет мобильная боевая единица. Рерих, конечно, про все машины не говорил, предлагал одну только оборудовать, но мысль уж больно хороша!

– Мысль отличная, тут разговору нет. Только вот горючего хватит ли на складах на весь этот автопарк?

– Ивановский, ты не дурак. В самый корень зришь! Бензина у меня в дивизии катастрофически не хватает. Скажу честно, пара бочек всего осталась. Рерих про керосин еще говорил, да и его ведь немного. Вот по этому поводу я к тебе сейчас и прибыл! Готовь приказ по городу. Всем, у кого есть керосин или бензин, сдать в пользу Азиатской конной по фиксированной цене. Торновский в курсе, он, пока Рериха нет, топливо примет. В приказе напиши: если кто утаит горючее, будет сурово наказан! Приказ отдай Жамболону, пусть переведет на монгольский, а потом передаст Вольфовичу для перевода на китайский. Сразу же после переводов сделай несколько копий и дуй на Захадыр, введи всех в курс дела, развесь приказ на видных местах! Потом проедешься по факториям и там оповестишь всех дополнительно. Я Жамболона еще в администрацию богдо-гэгэна отправлю, может, из своих запасов бензина там дадут, хотя что-то я сомневаюсь в этом. Все понял? Выполняй!

Не дожидаясь ответа, барон схватил со стола ташур и неожиданно ударил меня по голове. Унгерн благодушно улыбался, да и сила удара была теперь поменьше. Соскочив со стула, Дедушка направился к выходу, бросив, не оглядываясь:

– Еще раз застану утром спящим, забью до смерти!

Я стоял, держась за ушибленное место, и пытался собраться с мыслями.

– Больно, Кирюша? – За моей спиной стояла Дуся, участливо нахмурив лобик. Она была одета в серое платье и закутана в коричневый шерстяной платок.

Мне было не столько больно, сколько стыдно перед ней за то, что я, как мальчишка, был бит и не посмел этому противиться, не защитил свою честь. Хотелось отвести глаза от Дуси, но я не отвел. А Дуся вдруг хитро улыбнулась и, расправив на платье несуществующие складки, подошла ко мне вплотную и прошептала на ухо:

– Давай-ка, Кирюша, тебя подлечим.

Унгерн не давал продыху. Все крутилось вокруг с бешеной скоростью. Прибывший из Ван-Хурэ Рерих, узнав про приказ барона о заготовке бензина и керосина, огорчился. Теперь у нас не было шанса незаметно раздобыть для побега горючее.

– Подвела меня моя хитрожопость. А ведь тут и простой хитрости было достаточно! – неодобрительно кивал Рерих.

Он с аппетитом уплетал лапшу в дунганском заведении, которое как-то незаметно стало местом наших постоянных тайных встреч.

– А что, есть разница между хитрожопостью и хитростью? – спросил я его, отпивая чай. Свою лапшу я уже успел съесть.

– Хитрожопость – это когда ты перемудрил с хитростью и в итоге наебал сам себя. В данном конкретном случае нужно было сначала аккуратненько скупить для своих целей бензин и керосин у местного населения, а уже потом предлагать Унгерну переделку цивильных авто в боевой транспорт. Я же не сумел понять, что мое предложение получит у Дедушки такой резонанс. Теперь весь бензин и керосин тоже будут находиться в ведении Вольфовича, который отвечает за автопарк барона. А Вольфовича хитростью не возьмешь. Нам бензин с запасом нужен, понимаешь? До границы с Маньчжурией на автомобиле не меньше недели добираться. Я планировал спрятать бочку где-то в пригороде рядом с трактом, чтобы во время побега загрузиться топливом под завязку. Рассчитывал на то, что если погоня и будет, то только конная. А конная погоня нам на автомобиле не страшна. Теперь же, если автопарк вооружат пулеметами и горючего будет достаточно, за нами в погоню отправят автомобили! Представь, что у нас по дороге спустит колесо или, того хуже, случится неприятная поломка…

– Даже думать об этом не хочу.

– Ладно, посмотрим еще, сколько горючего удастся собрать у населения, торговцев и промышленников. На весь автопарк не меньше десятка сорокаведерных бочек топлива нужно, по моим расчетам, а нам для побега и десятка ведер может хватить, пожалуй. Если соберем всего бочки три, то вопрос с реорганизацией автопарка уйдет сам собой.

– Скажи мне, Рерих, а ты пути побега уже продумал? Тут, наверное, карта нужна хорошая, чтобы не заблудиться.

– Да, с картами пока туго. Местность на востоке малоизученная. Лисовский рассказывал, что был картографом в экспедициях по тем краям, вот с ним рассчитываю пообщаться аккуратненько по этому вопросу. По документам и деньгам вопрос тоже пока остается открытым. Вот об этом у меня сейчас голова болит. Весна на носу, нам до летней жары отсюда уходить нужно. Еще неизвестно, куда Унгерна к лету потянет. Он может и в Тибет отправиться, и на Русь войско двинуть, в Урге он уж точно отсиживаться не станет. Поэтому бежать нужно как можно скорее!

Штаб генерала Резухина располагался в районе Маймачена. Здесь размещалась китайская усадьба, называемая в народе импанью. Импань была огорожена забором в три сажени высотой. Посреди квадратного двора возвышалась огромная фанза – здание с красивой скатной крышей, разделенное на жилую и административную часть. В жилой обитал генерал Резухин, в административной находился его штаб.

Жамболон провел меня в штабную часть, где я встретил Торновского. Мы поздоровались, и он предложил мне чая. Похоже, Торновский совсем освоился в штабе Резухина, он отдавал распоряжения и хозяйничал довольно уверенно:

– Сейчас генерал тебя примет! У меня тут срочные дела, Унгерн опять уехал, а мне, знаешь ли, новобранцев готовить. Ты уж извини, старина, я отлучусь.

Торновский спешно покинул штаб, прихватив с собой двух офицеров, я же остался сидеть один, допивая свой чай. Жамболон тоже исчез бесследно, а я и заметить этого не успел. Было непонятно, зачем меня вызвал к себе генерал Резухин, ведь у него теперь был свой начальник штаба Торновский.

Я выпил чай и все ждал, когда меня вызовет к себе генерал. Начал даже волноваться, подумал, что обо мне забыли доложить, а может быть, доложили, да Резухин запамятовал. Я поднялся со стула, прошел через просторный и пустой зал насквозь, постучал в высокую резную дверь.

– Да, входите! – Голос был уверенный и бодрый.

Я вошел.

За красивым столом никого не было, я оглядел комнату и заметил в мягком кресле, стоящем рядом с изящным столиком, рыжеватого господина в идеально выглаженном кителе. Он попивал кофе из фарфоровой чашки и читал какие-то донесения.

На меня генерал не обратил ровным счетом никакого внимания. Он был погружен в чтение бумаг, лишь изредка делая небольшой глоток из чашки с дымящимся напитком, мизинчик при этом артистично отставлял в сторону. Я решил подождать, когда хозяин закончит дела и наконец удостоит меня своим вниманием. На столике я разглядел хрустальный графин не то с коньяком, не то с ликером, на стенах висели четыре китайские картины, изображающие один и тот же пейзаж в разное время года. Центральной частью каждой композиции был прекрасный храм, возвышающийся над обрывом в окружении гибких сосен. В комнате было натоплено, но не жарко, чувствовался запах сигар или дорогого табака.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Через пару минут закончу! – Резухин так и не бросил на меня взгляд, он перелистывал бумаги, бегло знакомясь с их содержимым.

Я снял шинель и, заняв место напротив в другом кресле, сложил ее себе на колени.

– Вешалка в углу… Можете налить себе кофе и ликеру, если хотите.

Я заметил вешалку, встал и повесил шинель. Вернулся к столу, налил из чайничка кофе и добавил в него ликер. Кофе и ликер были замечательного качества. Напряженность моя несколько спала.

Резухин закончил читать бумаги, сложил их в папку, поднялся со своего места и направился к столу. Роста генерал был маленького, свои пышные рыжие усы он время от времени подкручивал, придавая им вид лихой и задиристый. Заперев папку в столе, он подошел ко мне и протянул для приветствия руку. Я ощутил крепкое рукопожатие, при этом генерал не спешил отпустить мою ладонь, заглядывая мне в глаза. Я задержал дыхание, боясь, что запах перегара, оставшийся после вчерашней попойки, может меня выдать.

– Вы Ивановский Кирилл Иванович, правильно? – Резухин наклонил голову набок, ожидая моего ответа.

– Все верно. Жамболон меня привел сюда, сказал, что вы хотите со мной побеседовать.

– Присаживайтесь, пейте, пожалуйста, кофе, а то остынет! Как вы находите ликер?

– И кофе, и ликер прекрасны, спасибо. Я уже давно позабыл вкус как первого, так и второго.

– Война… – констатировал генерал и сел на свое место. – Вы ведь теперь начальник штаба у Романа Федоровича, как вам служится?

– Я человек невоенный, непривычно пока.

– Привыкнете. Барон, как вы, наверное, уже заметили, часто отлучается из дивизии, в такие моменты я остаюсь его главным заместителем и становлюсь вашим непосредственным начальником. Уверен, мы с вами сработаемся. Сегодня утром поступили сводки от полковника Хоботова из Второго конного полка. К Урге из Калгана по юго-западным путям движется караван из четырехсот верблюдов. Его сопровождают китайские войска. Я не могу упустить такой случай и завтра же выдвигаюсь с двумя сотнями навстречу. Если все пройдет благополучно, то вернусь с богатой добычей дня через три. Не советую вам расслабляться и желаю, чтобы вы хорошенько поработали до моего прибытия в одной связке с Торновским. Список поручений, которые дал вам барон, мне известен, поэтому я лишь напомню о том, что в наше отсутствие в городе должна сохраняться дисциплина. Вам поручено было организовать досуг личного состава, доложите мне об исполнении.

– Я планировал провести музыкальный концерт силами тибетцев из отряда Тубанова. Кроме того, на горе Мафуска в боевом охранении есть несколько талантливых казаков, которые согласились выступить с частушками.

– Это с радиостанции казаки? Я этих малахольных туда отослал, чтобы на глаза барону не попадались, у них с дисциплиной совсем хреново, и матерятся, как матросы. Прошу вас предварительно по репертуару с ними пройтись. Чтобы без похабщины и политики, упаси боже!

– Да, конечно… Для военной школы, которую курирует Торновский, я нашел учителя монгольского языка. Господин Бурдуков, бывший переводчик при консульстве в Кобдо, выразил согласие вести работу на постоянной основе.

– Бурдуков – это который Алексей Васильевич? Как же, знаю, он и барона нашего учил монгольскому… Добро! Еще хочу вас попросить, Кирилл Иванович, по религиозным вопросам решите все до того, как вам Унгерн поручит. У нас Вавилон буквально… и раньше Азиатскую конную называли Туземной конной. Тут и монголы, и буряты, и русские, и китайцы, и тубуты, и японцы, и татары… всех перечислять и до вечера не управлюсь. Священников в дивизии нет, а это плохо, порядку с религией больше, дисциплина опять же. Подумайте, что можно сделать, чтобы религиозные нужды бойцы могли справлять… Или помещение следует для этого выделить – службы проводить, или, на худой конец, на построении утреннем и вечернем молитвы чтоб читали, у кого какие есть…

– Я подумаю, Борис Петрович.

– Ну вот и славно! Воинство у нас совсем небольшое, тут толковая работа нужна, чтобы порядок был идеальный. Вон китайских гаминов с их хромой дисциплиной как разгромили при штурме в феврале! А ведь их было тысяч пятнадцать, да в обороне, да при оружии и в теплых шинелях.

– Для меня это остается загадкой. Я хоть человек гражданский, но понять такого не могу, как тысяча бойцов умудрилась из укрепленного города пятнадцатитысячное войско выбить.

– Какой там тысяча! Пять сотен если было, и то славно. Да обмороженные, голодные и без патронов почти. Вам любой кадровый офицер скажет, что против одного бойца в обороне должно не меньше трех в наступление идти. Из такого расчета, чтобы китайцев из Урги выбить, нам требовалось не пять сотен, а пятьдесят тысяч штыков! Это соотношение сил один к ста. Даже при Фермопилах против двухсот тысяч персов было выставлено семь тысяч греков. Это один к тридцати. А если учесть, что греки в обороне находились, то и вовсе выйдет один к десяти.

– Так при Фермопилах вроде тоже пять сотен бойцов армию персов сдерживали?

– Вот и видать невоенного… Пять сотен их на третий день стало, когда остальные воины отступили, оставив фиванцев, феспийцев да спартанцев отдуваться за всех. И персы их смяли! А мы за три дня штурма при соотношении сил один к ста сдюжили, выбили китайцев из города! Вот увидите, в учебниках истории об этом еще напишут. – Резухин пришел в некоторое возбуждение, он подлил нам еще кофе с ликером и, поднявшись с кресла, достал из стола коробку с сигарами. – Не курите?

– Табаком не увлекаюсь, – уклончиво ответил я.

– Здоровее будете! – согласился генерал и, прикурив сигару, сел на свое место.

– А как же удалось выбить китайцев при таком значительном перевесе в силах?

– Чудо это и огромнейшая удача. Барон вообще любимец Фортуны. Дьявольски удачлив, это я вам заявляю на полном серьезе. Мы ведь с ним еще в германскую кампанию познакомились. Он из немецкого тыла почти каждый вечер языков приволакивал. Вот и Георгий у него на груди, видели ведь. Барон в немецкую офицерскую форму наряжался и, как стемнеет, за линию фронта уходил. Бывало, и по нескольку дней среди немцев жил.

– Он по-немецки понимает?

– Понимает! – Генерал хохотнул. – Он по-немецки лучше, чем по-русски, шпарит, это ж его родной язык. По-французски отлично говорит, английский чуть хуже, но тоже на достойном уровне. Ну и монгольский теперь освоил вполне да по-китайски чуток насобачился. Полиглот он, наш барон!

– Георгиевский крест он, выходит, за языков получил?

– Да нет, за языков тоже что-то получал, конечно, но носит из всех наград только Георгия четвертой степени. Унгерн над германскими окопами на дереве засел и часов десять кряду орудия наши на вражеские позиции наводил, ох и полегло тогда немца… Как сам уцелел, загадка. Такой уж он удачливый, наш барон. Монголы его богом войны считают, говорят, что это их древний полководец вернулся, чтобы Халху освободить, было такое пророчество известное. Ну он и не оспаривает, нам ведь на руку такое почитание, да и действительно освободил ведь. Вот из Урги выбили, скоро и по всей Монголии китайца погоним. Где это видано, Кирилл Иванович, чтобы у китайцев завоеванные провинции отбивали?

– Ну я в истории не силен, – честно признался я.

– Изучайте! Халха ведь не просто провинция какая-то второстепенная. Внешняя и Внутренняя Монголия – это сфера интересов не только России, но и Англии, и Китая, и Японии. А мы на этом стратегическом участке сумели закрепиться! Да еще и почти без крови.

– Ну как же без крови? Столько народу погибло, сколько казней произведено. О жестокости барона легенды ходят!

– Что вы, милейший Кирилл Иванович! Да на этой жестокости все только и держится! Без нее разве была бы дисциплина? Разве побили бы мы китайца при таком разрыве в расстановке сил? Несколько тысяч погибших в боях да пара сотен во время казней. И это цена освобождения целой страны! Огромной, заметьте, страны, по площади сравнимой с Аляской, которую полсотни лет до этого умудрились просрать. Война, которую мы ведем, – одна из самых некровопролитных в современной истории, если соотносить с площадью территорий и богатством природных ресурсов. Лорд Керзон в своей тибетской кампании в первые же дни уничтожил в разы больше населения и все равно не смог надолго захватить власть в Лхасе. Так что не говорите мне про кровь, пока ее еще не было! Вот если вместо запада Унгерн решит идти на восток, тогда прольются реки крови.

– На восток – это в Приморье? – уточнил я.

– На восток – это в Китай! – поправил Резухин.

– А зачем Дедушке Китай?

– Надеюсь, что незачем. Но ведь для чего-то же он женился на китайской принцессе! Идею воссоединения всего азиатского мира в могучую монархическую державу он вроде как не забросил.

– Китайская принцесса? Барон что, женат?

– Вы не знали? Да, женился на китайской принцессе, однако, если вам любопытно, расспросите о подробностях у него самого! Теперь же вынужден прервать нашу беседу, скопились дела, которые необходимо решать.

– Да, конечно. – Я поспешил откланяться.

Разумеется, я пришел в назначенное время. Даже раньше. На улице было темно и безлюдно, а в доме, где Макарка устроил пирушку, ярко горел свет и громко играл патефон. Собравшись с духом, я постучал. Никто не спешил открывать, я постучал громче, и меня наконец услышали. Дверь открыл Макарка, от него разило перегаром, был он безудержно весел, и непривычный румянец мелкими пятнами покрывал его бледные щеки.

– Ивановский, заходи скорее! – Сипайло схватил меня за руку и увлек за собой.

За столом шла нешуточная пьянка. Несколько офицеров, пользуясь отсутствием Дедушки и Резухина, решили немного расслабиться. Закуска не отличалась разнообразием: жареная баранина и много вареного риса, несколько банок консервов и мешок сухарей, из выпивки – две четверти самогона, одна из бутылей опустела на треть, другая была непочатой.

В углу комнаты под высохшим фикусом стоял компактный английский патефон, последнее чудо техники с сапфировой иглой. В противовес французским проигрывателям разорившейся пару лет назад фирмы Пате (от которой и произошло название «патефон») английский аналог был устройством, созданным для нужд армии, и отличался большей компактностью и удобством при переноске в специальном кожаном чемодане. Сейчас из невидимого рупора, встроенного в корпус, лились звуки популярного несколько лет назад шлягера Александра Вертинского «Кокаинетка». Слова первого куплета донеслись до меня еще в прихожей. Снимая сапоги, я слушал томный голос неизвестной исполнительницы, несколько искаженный рупором патефона:

Генерал Резухин вернулся в город с караваном из четырехсот верблюдов. По рассказам бойцов, участвовавших в рейде, перехватили караван верстах в двадцати от Урги. Во время короткого боя часть охраны, состоявшей из гаминов, была перебита, другая часть разбежалась. На интендантские склады Рериха выгрузили ценные трофеи, в их числе пятьсот новехоньких японских винтовок и сто тысяч патронов к ним, что вызвало огромную радость. Еще было два десятка лотков с артиллерийскими снарядами для трехдюймовых орудий, всякая мануфактура и консервы.

Следом за Резухиным в город прибыл и Унгерн. Он как ребенок радовался новости о захваченном караване и с видимым удовольствием выслушал мой доклад о возрастающем потоке новобранцев. Я зачитал барону переведенную на русский корреспонденцию от богдо-гэгэна, в которой тот просил предоставить ему список офицеров, отличившихся доблестью при штурме Урги. Их предлагалось наградить званиями и княжескими титулами. Барон был в замечательном настроении, весь день носился по городу на взмыленной Машке, выслушивал доклады и отдавал распоряжения. К вечеру он навестил меня в штабе. Визит его был неожиданным, как, впрочем, и всегда.

– Эх, Ивановский, какой же у тебя тут срач! А я уж порадовался было, что хоть в штабе у нас идеальный порядок. В пример тебя даже ставил…

В помещениях штаба действительно царило запустение. Я вспомнил о Дусе, которая постоянно наводила чистоту и создавала ощущение уюта. Почувствовал какое-то сиротское одиночество, и глаза мои защипало от подступивших слез. Барон не должен был видеть меня в таком состоянии.

– Да, Дедушка, за делами совсем запустил тут все, – с напускной бодростью отрапортовал я. – Вот готовимся к коронации, сами ведь знаете, сколько всего нужно успеть!

– Не суетись, Ивановский! – Барон улыбнулся, присел на край моего стола, заваленного бумагами, грязной посудой и окурками папирос с гашишем, и потянулся к склянке с метамфетамином, которую я забыл спрятать в ящик. – Кристаллами, вижу, увлекаешься. Рерих дал?

Унгерн говорил беззлобно, с ухмылкой, но я знал, что настроение его обманчиво, и потому попытался оправдаться:

– Со старых времен осталось. Чтобы не заснуть в этой чехарде, решил принять, да и это сделать позабыл…

– Ну так давай, братец, примем теперь! – Унгерн откупорил склянку, насыпал четыре кучки прямо на край стола, оторвал от какой-то официальной бумаги кусочек и свернул его в трубочку. – Давай, Ивановский, угощайся! Сегодня разрешаю…

Я подошел к столу и принял от барона трубочку. Кучки были раза в три больше тех, что насыпа́л мне Рерих. В таком количестве метамфетамин я еще никогда не нюхал. Барон смотрел на меня с улыбкой…

– Остатки я заберу! – Унгерн опустил склянку в карман брюк, взял со стола мятый чайник, открыл его, чтобы посмотреть, что внутри. Увиденное заставило его поморщиться и бросить на меня укоризненный взгляд. – Вылей это и принеси-ка свежей воды! Будем с тобой чай пить.

Я выполнил приказ. Принес воды, разжег примус, сгреб все, что было на столе, прямо на пол, после чего достал из шинели папиросину, послюнявил и предложил барону покурить в ожидании чая.

Унгерн принял предложение. Прикурил от шумного синего пламени примуса, сделал несколько затяжек и, подержав дым в груди, выпустил его в потолок.

– Монгольский язык изучаешь? – задал барон неожиданный вопрос.

– Ну, я пока еще не начал, зато в военной школе теперь Бурдуков преподает. Я его уговорил.

– Да, знаю. Он ко мне заходил. Трусоват этот Бурдуков. Так мужик нормальный, но вот эта гниль страха значительно разрослась со времен нашей первой встречи. Какой-то опасливый стал и все лебезит да заискивает.

– Он о вас мне в тюрьме рассказывал, искренне восхищался вашей безрассудной отвагой… Я с большим интересом слушал о том, как вы ездили сначала в Кобдо, а затем в монастырь, вот не помню, правда, его названия.

– Дэчинравжалин? Сразу-то и не запомнишь. Местные его Тушитой называют. И что же он тебе про эту поездку рассказал интересного? – Унгерн теперь выглядел задумчивым.

– Да немного, признаться. Рассказал, как у вас состоялась встреча с Джа-ламой, про сны свои рассказывал, про празднование Майдари…

– Про сны, говоришь? – удивился Унгерн. – И что же он про сны рассказывал?

– Ну, говорил, что сны ему там яркие снились. В одном сне ему в небесах лик явился, сначала светлый и прекрасный, а потом мрачный и пугающий. А в другом сне он пожар увидел – монастырь горел и люди.

– А про четки не упоминал?

– Что-то рассказывал, да… Вы там в одежды монашеские нарядились и с четками ходили. Джа-лама вроде ими заинтересовался. А что, необычные четки?

– Для нас с тобой, может, и обычные, а вот Джа-лама их сразу узнал. Может быть, без этих четок не было бы и штурма Урги. Хочешь, расскажу, как дело было?

Откровения Унгерна стали для меня неожиданностью. Конечно, мне было интересно послушать рассказ от первого лица, я закивал и, разлив чай по стаканам, сел на стул перед бароном, приготовившись слушать. Действие препарата началось. Накатывало волнами, но в этот раз не подташнивало.

– В Тушите нас устроили на ночлег. Но мне спать совсем не хотелось. – барон в задумчивости отхлебнул чая. – Бурдуков, тот сразу же и срубился. Храпел, как боров, я бы все равно заснуть не сумел. Вышел прогуляться. Как сейчас вижу звездное небо, бездонное и бескрайнее. Жара ушла, ночь была приятной. Насекомые стрекочут, терпкий запах исходит от степных трав… Пошел от монастыря к реке, умылся и сел на берегу, наслаждаясь ее журчанием и уютной прохладой. А за рекой на другом берегу, может, с версту или дальше, огонь горит. Костер кочевников, наверное, – к празднику Майдари много народу приезжало в монастыри. Я от нечего делать сапоги снял и через реку перебираться стал. Думал, мелководье там, какое! Весь вымок до подбородка, только сапоги сухими остались, я их над головой держал.

Перебрался через речку, а ветер такой студеный налетел… Я, мокрый да после реки подмерзший еще, зубами застучал и пожалел уже, что в воду полез, назад-то ведь тоже придется таким же манером перебираться. Но тут уж выбора не было, двинулся к костру. Иду на свет, а он не приближается. Оглянулся – позади и монастырь почти не виден, а костер по-прежнему далеко, разве что чуть ближе стал. Такое бывает в степи, иллюзия создается: кажется, что до огня рукой подать, а там и десять верст, и больше может быть. Вот и тут типа того. Иду, зубами стучу на холодном ветру, а цель моя только что ближе казалась, а теперь будто отдалилась. Ну, час шел, не меньше. За спиной монастырских огней уже почти не видать, зато костер все ярче становится. Слышу, как волки завыли, а «винт» свой я рядом с юртой оставил и нагана не взял, не думал, что так далеко от монастыря зайду. Вой совсем рядом, а до костра еще порядочно идти, я шаг ускорил, сам соображаю, как быть в такой ситуации… Как на беду, кругом ни камня, ни палки. Щебень да кустики только; надо поторопиться. Волки, они в степи по ветру хорошо чуют, а я с наветренной стороны, как назло. Мысли нехорошие в голову лезут, почти бегу уже к костру. Как показалось, шел долго… Увидел человеческий силуэт, обрадовался сначала, руками махал, кричал что-то. А силуэт не движется. Стал вглядываться в темень, а там таких силуэтов, может, полсотни, и все стоят неподвижно, а прямо за ними костер горит на пригорке. Потому он и виден был так далеко. Подошел я к фигуре самой ближней, а она из камня. Баба каменная, и вокруг такие же. От удивления даже позабыл про волков, а они и выть вовсе перестали! Как до каменных фигур дошел, так сразу и умолкли.

Место жутковатое. Волки. Истуканы каменные, пригорок этот… Я на него взобрался. Круг довольно большой на вершине из белых камней выложен. Костер горит в самом центре, и нет никого! Хотел я крикнуть, да не стал. Думаю, если кто костер тут разложил, наверняка назад еще придет. Удивился сильно, сколько шел – ни ветки, ни палки, где топливо для костра раздобыли? Обошел пригорок этот или холм, хрен его знает как назвать-то точнее. А вокруг холма каменных фигур оказалось просто тьма. Со всех сторон фигуры. И филин заухал – меня, что ли, заметил?

Вернулся к костру, сел, жду. А земля подо мной, ощущаю, гудит как будто. Сначала даже и не обратил внимания, а потом явно почувствовал этот гул. Из самых глубин он шел и потихоньку нарастал. Я не из пугливых, повидал в жизни всякое. Человек и зверь меня не страшат; коли суждено пропасть в схватке, так надрываться и молить о пощаде не стану! А тут в меня страх проник. Сам не знаю, чего мне так жутко стало, вроде и нет никого рядом, кроме филина этого, а страшно. И вот от страха этого или оттого, что отогрелся я у костра, меня как-то потихоньку склонило в сон. Ну и не сон даже, просто не пойму, как и описать лучше. Смотрел я на огонь, и все пространство вокруг меня вдруг стало пустым. Исчезли звуки, запахи, холод ветра, жар костра. Только красное пламя осталось перед глазами и растеклось во все стороны, как неспокойный океан. Волны на его багровой поверхности пенились, и я сразу же понял, что это не просто красная вода, это океан крови! И пламя теперь не было пламенем, это была огромная гора в центре кровавого океана. Даже не гора, а пирамида из красного металла, напоминающего медь. Волны крови разбивались об основание этой пирамиды, а от подножия на вершину вела длинная узкая лестница. Мысль моя понеслась по этой лестнице вверх с такой скоростью, что дух захватывало. Теперь я оказался над самой вершиной, на которой была огромная квадратная площадь, застеленная красным ковром. Узор на нем постоянно менялся. В центре ковра распустился цветок огромного лотоса, в середине его горело солнце. Мой взгляд сместился, и я заметил, что узоры на ковре – это многочисленные трупы людей и коней, всплывающих в кровавой жиже и погружающихся в нее же. Создавалось впечатление, что трупы варятся в собственной крови, излишки которой стекали по желобам на гранях пирамиды, наполняя океан крови и питая его. Солнце на лотосе освещало страшные картины, менявшиеся с поразительной быстротой. По всплывающим трупам, очень ловко минуя препятствия и перепрыгивая кровавые воронки и буруны, бежал огромный волк. Пасть его была в пене, а тело покрывали многочисленные шрамы. Он нес на себе ездока, не менее ужасного по виду и с сетью в руках. Были и другие страшные создания, вооруженные мечами и облаченные в кожи мертвецов и шкуры лошадей. Часть этих существ носилась по кровавому ковру, выхватывая в багровой пене мертвых и разрывая их плоть. Другие пировали, восседая на холмах из человеческих и конских тел, отрывая зубами куски печени, сердца и легких, ломали кости, высасывая из них мозг. Теперь я видел самый высокий холм, на котором, попирая трупы, восседал сам дьявол.

Это был исполин с красной кожей. Голову его венчало пять человеческих черепов, рот был полон острых клыков, три глаза вращались в стороны независимо друг от друга, и оттого казалось, что дьявол этот безумен. На левом его плече висел лук со стрелами, когтистыми пальцами левой руки он сжимал огромную охапку человеческих органов – сердец, почек и кишок. Правая рука поднята вверх с мечом, который пламенел и ронял искры, как будто его только что достали из кузнечного горна и еще не успели закалить в студеной воде. В какой-то момент глаз на лбу красного чудовища перестал вращаться, и я понял, что оно заметило меня! Раздался безумный рев, дьявол в короне из черепов рассек мечом небо надвое, и мир погрузился в кромешную тьму. В этой тьме не было звуков и запахов. Была абсолютная пустота, где появилась лишь маленькая мерцающая точка. Она пульсировала и разрасталась, она приближалась ко мне и становилась похожей на пламя костра, что горел на вершине пригорка посреди ночной монгольской степи.

Я вдруг вспомнил о том, где нахожусь. Этот костер, странный гул холма, каменные истуканы казались теперь менее реальными, чем увиденное мной несколькими секундами ранее. Теперь у огня сидел кто-то еще. Старый монах в багровых одеждах пристально глядел на меня и молча перебирал свои четки.

«Ты кто?» – спросил я его, не ожидая, впрочем, получить ответ. Голос мой казался мне чужим.

«Я Агван, – ответил мне монах и непринужденно улыбнулся. – Видел?»

«Видел», – подтвердил я.

«Опиши подробно!»

Я описал. Подробности были настолько ярки и свежи в моей памяти, что сделать это было совсем не сложно.

«Бег-Цзе…» – промолвил монах и, закивав, стал смотреть на костер.

«Что это было?» – спросил я Агвана. Похоже, он что-то знал, но обсуждать это со мной не спешил. Мне захотелось его поколотить, трясти его и бить по зубам, стереть с его лица эту спокойную улыбку.

«Чжамсаран. Тот, который красный с черепами, – это Чжамсаран. Один из Восьми Ужасных. А на волке с сетью – это бурхан Амийн-Эцзен».

«Что за Чжамсаран?»

«Монголы называют его Бег-Цзе, что значит „бог войны“. Это один из восьми докшитов – хранителей веры. Я сам его не видел ни разу, но по описаниям сразу узнал».

«А я почему его видел? Что со мной произошло?»

«Ничего страшного… Ты просто умер», – улыбаясь, произнес Агван, и по спине моей пробежал холод.

«Я умер?!»

Объяснение казалось мне почему-то логичным. Этот странный холм, костер, каменные истуканы, видения, неизвестный монах-собеседник. Мысль о том, что я умер, некоторое время уже присутствовала в моем сознании, просто я ее не выпускал на поверхность. Вот она, смерть. Когда же я умер? Я никак не мог вспомнить этого момента. Одежда моя была мокрой, может быть, я утонул в реке. Или меня загрызли волки. Я умер! Мне теперь не было страшно, просто я пытался вспомнить, как это со мной произошло.

«Ты опять умер, – улыбался старик, перебирая четки. – Но ты этого не помнишь. Никто не помнит. Смерть для того и нужна, чтобы забыть».

«А ты что, тоже умер?»

«Да, я умер давно. Полвека тому назад».

«А почему ты все еще тут?» Я никак не мог понять происходящего и выглядел, наверное, растерянно.

«Я остался, чтобы помочь. Мне еще многое нужно сделать. Поэтому я не ушел из этого мира».

«Я тоже хочу остаться. Мне тоже нужно многое сделать!» Показалось, что этот умудренный годами монах способен вернуть меня назад, вывести из этого загробного мира, в котором я чувствовал себя чудовищно одиноким. Этот мир был мне чужд, он был нелогичен.

«Ты ведь не знаешь, что это за курган?» – поинтересовался Агван все с той же улыбкой.

«Понятия не имею!» – заверил я его.

«Здесь нашел свой покой сам Гэсэр. Он, как и ты, несколько сотен лет назад пришел с севера, скорее всего из Византии, его имя напоминает слово „кесарь“ и почти наверняка является его производным. Чжамсаран переселился в тело этого славного воина в момент его смерти. После этого Гэсэр вернулся в мир живых для того, чтобы очистить его от чудовищ и демонов, которых монголы называют мангысами. Гэсэр являлся живым воплощением Чжамсарана на земле, он преследовал и уничтожал врагов веры, вселял ужас в их сердца. В соответствии с древними культовыми эпосами этот владыка севера совершил множество подвигов, женился на китайской принцессе, очистил священные земли от врагов веры и полчищ демонов. Сакральными символами Гэсэра стали его белая кобылица, меч, хрустальные громовые стрелы, замок и подкова. Говорят, что под этим курганом до сих пор покоится его тело, а дух витает над ним, ожидая с севера нового воина, который сможет принять очередное воплощение Чжамсарана и станет новым богом войны, повторяя судьбу великого Гэсэр-хана».

Агван замолчал и погрузился в свои мысли. Он перебирал четки и отстраненно улыбался, глядя на огонь. У меня начался озноб, зубы стучали, тело сотрясала неприятная дрожь. Одежда была мокрой и тяжелой, огонь костра меня теперь не согревал. Монах вернулся из мира своих мыслей, пошарил рядом с собой в темноте и, достав непонятно откуда монашеское одеяние, помог мне в него облачиться. Сам бы я, конечно, не справился с этой сложной процедурой. Одежда отличалась от той, которую я привык носить, и способ одевания был для меня диковинным. Не спрашивая у меня согласия, Агван бросил мои вещи в костер. Я не успел ничего возразить. Чудесным образом голубое пламя охватило мокрую ткань, и она довольно быстро прогорела в огне, не оставив после себя никакого следа. Теперь мне было сухо и совсем не холодно. Я был благодарен старому монаху за то, что он возится со мной и не покидает в этом странном и неуютном месте.

«А как ты умер?» – задал я неожиданный вопрос, который в любом другом контексте звучал бы просто нелепо.

«Чтобы понять, как я умер, нужно знать о том, как я жил». Старик перебирал четки, и казалось, что сквозь пламя костра он разглядывает далекое прошлое.

«Местом моего рождения был Харашибирский улус Хоринского аймака, это совсем недалеко от Верхнеудинска. Отец мой был уверен, что я так же, как и он, и как его отец, и как его дед, буду скотоводом. А мне с самого детства хотелось другого. Меня тянуло к знаниям, я мечтал учиться и узнавать новое. Мой отец считал, что это пройдет, однако он был добрым и мудрым человеком и потому позволил мне попытать удачу, когда из Ацагатского дацана в наш аймак приехали ламы набирать учеников. Отец сильно расстроился, узнав, что монахи готовы забрать меня в свой дацан, но у меня были братья, и он отпустил меня, даже дал немного денег в дорогу.

Мне нравилось учиться, я много читал, охотно переписывал старые свитки, с большим старанием рисовал, а также учил наизусть большие куски сакральных текстов. Окончив учебу, я вернулся в родной улус, где совсем недолго проработал писарем в Хоринской Степной думе. Это была безрадостная механическая работа, которая наскучила мне довольно быстро. Мне еще не исполнилось двадцати лет, когда я тайком от отца и семьи с караваном ушел в Лхасу. Был уверен в том, что моих знаний теперь достаточно для того, чтобы поступить в знаменитую академию Дрепунг, мечтал отучиться там и получить высшую степень лхарамбы в области буддийского богословия. У нас в Бурятии ученые-ламы пользуются огромным почетом, а уж те, что прошли полный курс цаннидского обучения и стали настоящими философами, и подавно. Мне хотелось показать отцу, что я способен прославить его имя, улыбался, представляя, как тот будет с гордостью рассказывать своим друзьям и дальним родственникам о моих успехах.

Конечно, пришлось выдать себя за монгольского сироту, иначе путь в Лхасу был бы для меня закрыт. Буряты ведь подданные русского царя, а монголы в подданстве у китайского богдыхана, только им и открыт путь в столицу Тибета. Меня пугала возможность того, что обман раскроют, в этом случае смертная казнь была неминуемым наказанием, но и возвратиться назад я уже не мог.

Под именем Лозанг Наванг я поступил в престижный Гоман-дацан, один из многочисленных факультетов Дрепунга, в котором много веков изучался цаннид. Учился очень усердно и вскоре стал одним из лучших студентов на своем курсе. Почти все уступали мне в знании буддийской философии, кроме, пожалуй, одного молодого монаха. Он выдавал себя за монгола, однако казался мне непохожим на него. Как-то во время обеда я тихонько спросил юношу о чем-то по-русски, а он мне ответил. Мы оба тогда очень сильно перепугались. Ведь выходило, что и он, и я являлись самозванцами. Но мы были почти что земляками, а тайна наша теперь стала основой сначала для приятельских, а потом и для глубоких дружеских отношений. Состязаясь в богословских диспутах, мы радовали своих учителей глубокими познаниями. Вместе просиживали в монастырских библиотеках дни напролет, забывая порой о еде и сне. Нам пророчили великое будущее, и не за горами был выпускной экзамен на получение заветной степени лхарамбы.

Однажды в библиотеке мы нашли древний манускрипт. В нем говорилось о том, что великие подвижники прошлого практиковали сакральное учение, в соответствии с которым можно, погружаясь в собственную смерть, возродиться, преобразившись. Преображение это открывало огромные возможности для тех, кто встал на путь истинного знания. Было, однако, непонятно: речь идет о смерти в переносном смысле или о той, что ожидает каждого в конце жизненного пути.

Мой друг утверждал, что это, скорее, метафора, не подразумевающая уход из жизни. Я же считал: мудрецы древности практиковали умирание по-настоящему. В подтверждение своей версии я отыскал несколько источников с описанием чудесных метаморфоз, что ожидали человека, вернувшегося с того света. Оказалось, практика ритуального убийства была довольно популярна в свое время. Учителя топили своих учеников в ледяных водах священных озер, а затем воскрешали их. Не всех, конечно, удавалось спасти, больше было тех, кого вернуть к жизни не сумели. Зато уж те, кто возвратился из царства мертвых, проживали долгую жизнь, получая к тому же некий дар… Необычную способность или диковинное умение… Кроме утопления в озерах, существовали и другие способы убийства с целью духовного совершенствования. Можно было отравить человека, задушить его или пронзить сердце медной иглой. Ритуал такого убийства проводили великие риши, которые являлись хранителями сакральных знаний, только они были способны вернуть человека из мира мертвых.

В древних текстах описывалась подготовка адептов учения к смерти. Распространенный трактат Бардо Тхёдол, называемый Книгой мертвых, был главным руководством для этих отважных путешественников. Странствуя в самом первом бардо, ученик должен был не потерять нить, соединяющую его с миром живых, а вместе с ней и возможность вернуться назад…

Нужно ли говорить о том, что мы загорелись идеей и, позабросив все другие интересы, стали исследовать природу смерти и возможности, которые она открывала. Я считал, что должны быть живые адепты, способные нам объяснить, как действуют древние механизмы путешествия в миры мертвых. Мне совсем не хотелось умирать по-настоящему, и я занялся поиском наставника, который помог бы мне совершить древний ритуал с минимальными рисками.

Один очень старый и мудрый учитель отнесся к моей идее со всей серьезностью. Он сообщил, что в древности ритуал путешествия в миры мертвых действительно существовал. Но люди в ту пору были чище, знания их – глубже, а практика, предшествующая ритуалу, была многолетней. И даже в этом случае к жизни возвращались лишь единицы. Теперь же сакральные знания и практики для человечества потеряны, остались лишь обрывочные описания, и по ним невозможно воссоздать тайное учение. Мне казалось, что старик лукавит. Он так усердно отговаривал меня от исследования этой области знания, что во мне разгорелся нешуточный интерес. Мы с другом стали заниматься медитацией и практикой погружения в состояние длительного оцепенения, которое, по моему мнению, должно было подготовить нас к подобному путешествию. А еще я продолжал штудировать найденные в библиотеках манускрипты и натыкался на новые подтверждения того, что древние получали свои уникальные способности, не иначе как погружаясь в смерть. Нашел даже очень ветхий трактат известного путешественника в миры мертвых. Этот смельчак не раз проходил страшный ритуал, умудряясь побывать за пределами первых двух бардо. Да и само существование Книги мертвых со всеми подробными описаниями говорило о том, что были и те, кто в своих практиках шел значительно дальше.

Однажды я обратился к своему другу с просьбой. Он должен был помочь мне остановить дыхание, сделав возможным переход в самое первое бардо. Я посчитал, что тренировок и теоретических изучений вполне достаточно для того, чтобы совершить это жутковатое путешествие в мир мертвых и вернуться с некими обещанными учением дарами. Друг оказался к этому не готов. Он отговаривал меня как умел. Я был настойчив и неумолим. Сказал, что если он не поможет мне, то я все сделаю сам, а в этом случае шансов вернуться будет совсем мало. Ведь в древности у путешественников в смерть были наставники и проводники. Он наконец согласился, и мы назначили день, когда ритуал моего убийства будет произведен.

Я целую неделю постился, читал молитвы и проводил в медитации почти все свое свободное время. С каждым приближающимся к ритуалу днем во мне нарастал страх, несколько раз я был готов бросить эту затею, но как бы я после этого смотрел в глаза своему другу-земляку?

И вот день моей смерти настал. Был выбран вид моего убийства. Я готовился впасть в медитативное оцепенение, а мой друг, определив по известным признакам глубину состояния, должен был начать меня душить. Для этих целей подошли четки, с которыми он никогда не расставался. Я произнес молитвы, принял подобающую позу и постарался войти в состояние, необходимое, на мой взгляд, для последнего перехода. Страх и разные мысли сбивали мой настрой. Я не мог сосредоточиться, и мой друг это чувствовал. Прошло, наверное, несколько часов перед тем, как мне наконец удалось изгнать из головы своей сумятицу и выровнять дыхание. Я еще не погрузился в состояние достаточно глубоко, а мой приятель вдруг накинул мне четки на шею и стал тихонько их затягивать. Сначала я не сопротивлялся и не открывал глаз, потом решил дать знак о том, что он поспешил и я еще недостаточно готов. Попытался освободить горло от затянувшейся петли, но друг так удачно уперся мне коленом в спину, что я не смог ничего сделать. Все происходило в полной темноте, было непонятно, открыты у меня глаза или закрыты, а еще стало очень больно, мне показалось, что четки, впившись в мое горло, перерезали его до кости, и даже почувствовал, как кровь хлещет из надреза мне на грудь. Я уже совершенно точно понимал, что не готов к происходящему, но сделать, увы, ничего не мог».

Старик глядел сквозь костер, перебирая свои четки. Пауза несколько затянулась.

«И что же было дальше?»

«А дальше я умер. – Агван улыбнулся и посмотрел мне в глаза. – Я умер на полу в темной келье. Мой друг зажег масляный светильник, снял с моей шеи свои четки и, отбросив их в сторону, пытался привести меня в чувство. Самое удивительное, что я все это видел. Я видел себя лежащим на полу, видел четки, одна бусина которых лопнула во время этой ритуальной возни, я видел искаженное ужасом бледное лицо моего друга. Все было настолько четким и реальным, что даже позабавило меня. Я находился где-то под потолком и, наблюдая происходящее, понимал, что это и есть момент моей смерти, к которой я столь усердно готовился. Мой друг плакал, безвольно опустив плечи; тело мое лежало на полу без движения; на стенах плясали тени от света масляной лампы. Не так представлял я себе свои первые шаги по загробному миру, теперь я не понимал, что же делать дальше. А делать что-то было необходимо. Трактаты учили не подпускать к себе страх. Считалось, что именно страх способен сбить умирающего с единственной узкой тропы, которая тоньше, чем лезвие меча. Любое дуновение страха должно было опрокинуть меня в бездну, и я с некоторой грустью осознал, что страх этот уже начал вызревать. В моем состоянии он казался естественным и очевидным ответом души, осознавшей свое отделение от тела. Неожиданно мой убийца вскочил на ноги и выбежал из кельи. Я чувствовал, как он мчится по безмолвным темным коридорам дацана; я слышал стук его сердца, когда он споткнулся и чуть не упал, когда он с силой толкнул створки дверей и в свете луны устремился прочь от монастырских стен. Отныне мы были связаны этой смертью, мой убийца и я. Страх не смог прорасти в моей душе, и это меня спасло».

«А что же было потом?» Я не смог удержаться от вопроса, ведь старик снова замолчал, глядя в костер и, очевидно, вспоминая далекое прошлое.

«Я вернулся из своего путешествия в смерть, разве это не ясно? Закончил обучение и получил степень лхарамбы. В познаниях мне не было равных, и меня назначили одним из семи цэншапов юного далай-ламы. Я был его партнером по философским диспутам, и вскоре мы с ним стали неразлучными спутниками и друзьями. Меня возвели в должность сойбуна – „хранителя золотого чайника“. Теперь я был фаворитом и главным советником далай-ламы, поселился в Потале и стал самым влиятельным деятелем при дворе. А еще я много путешествовал. Несколько раз общался с царем Николаем и получил от него в подарок золотые часы с именным вензелем. В Петербурге я построил буддийский храм – первый в Европе, – бывал и в Париже. Много и часто путешествовал по Индии и Китаю».

«А как же твой друг? Что случилось с ним? Что ты увидел за порогом смерти и как вернулся назад?»

Старый монах засмеялся так естественно и простодушно, что я не выдержал и захохотал вместе с ним. Не знаю, что в моих вопросах вызывало у Агвана смех, но не успокаивался он довольно долго. И я вместе с ним. Я смеялся, а слезы катились по щекам, я смеялся, но мне не было радостно.

Неожиданно старик встал со своего места. Он оказался совсем небольшого роста. Подошел ко мне и заглянул в глаза. Некоторое время смотрел, улыбаясь.

«Моего друга звали Лувсан. Теперь он чаще известен под именем Джа-лама. Ты его очень скоро встретишь. Если, конечно, не позволишь своему страху одолеть тебя. На священной земле Халхи ты станешь бессмертным богом войны. Дух Чжамсарана сегодня нашел себе новое вместилище, нам же пора расстаться». С этими словами он зашел мне за спину, с удивительной ловкостью накинул мне на шею четки и, упершись коленом в спину, стал меня душить.

Унгерн неожиданно замолчал. Пауза несколько затянулась.

– А где же теперь эти четки? – Я подлил Унгерну чая.

– Я выменял на них у Джа-ламы старого прорицателя. Видел, наверное, в моей юрте шамана с четками из птичьих черепов? Очень толковый шаман. Это он предупредил меня, что вести штурм третьего февраля не стоит. Резухин рвал и метал, говорил, что нельзя посреди боя взять и просто все прекратить на целые сутки. Военная наука требовала безостановочного закрепления на высотах и в городе. Но я послушал не Резухина, а этого старца. За те сутки большая часть китайских офицеров с войсками успела покинуть Ургу, иначе нам ее было бы не взять.

– Вы действительно верите в то, что какой-то дух вселился в ваше тело и управляет теперь вашими действиями?

– Ну, это не совсем так, Ивановский. Этот дух снисходит на меня лишь во время боя. Я в таких случаях действительно сам себя не помню. Когда мне рассказывают о моей безумной удали во время сражений, я пытаюсь восстановить ход событий, но мне это никогда не удается. Еще я ощущаю голод войны – это как страсть человека, годами курившего опиум и оставшегося вдруг без любимого зелья. Это не голод убийств и крови, как у Макарки Душегуба. Более того, казни мне противны. Я страстно желаю битв! Чем сильнее враг, тем с бо́льшим нетерпением я жду с ним встречи.

– Скажите, а как же Джа-лама отпустил своего шамана-прорицателя? Почему он просто не забрал свои четки у вас?

– Ну, я не задумывался над этим. Возможно, у монголов не принято отнимать вещи у гостей. Он сам предложил обмен. Старик в дурацкой шляпе напророчил ему страшную смерть, но хуже всего то, что после этого пророчества Джа-лама стал часто видеть сон, в котором в стеклянной банке плавает его собственная отрезанная голова, пытаясь ему что-то сообщить. Эта голова беспомощно открывает рот, хлопает омертвевшими глазами, но слов не слышно. Джа-лама описал мне банку, покрытую слоем пыли. Эта банка стоит на полке в полумраке, жидкость в ней от времени стала мутной, а на стекле рядом с запаянной крышкой приклеена бумажка с нумером три тысячи триста девяносто четыре. Джа-ламу не пугает смерть. Его пугает то, что, по словам вещего старика, после смерти еще двести с лишним лет голова эта так и будет плавать в жидкости за стеклом в далекой северной стране. А это значит, что душа не сможет окончательно покинуть тело и будет вынуждена пребывать в ожидании момента своего освобождения. Думаю, что, отдав мне своего шамана, Джа-лама надеялся на то, что дурные сны прекратятся сами собой.

– А что напророчил этот шаман вам?

– Он сообщил, что меня невозможно убить ни одним из способов, известных в этом мире, до тех самых пор, пока я нахожусь на священных землях Халхи. Я ведь теперь бог войны! – Барон улыбнулся, поднялся со своего места, покрутил головой, разминая шею, и внезапно направился к выходу из «тронного зала». – Приберись тут, Ивановский! Нельзя жить и работать в таком свинарнике.

Две недели пролетели почти незаметно. Шла активная подготовка к коронации богдо-гэгэна. Рериха в эти дни я видел нечасто. Дедушка ставил передо мной все новые задачи. Теперь я должен был в короткие сроки придумать символику новой униформы для парада, в котором предстояло участвовать офицерам и бойцам Азиатской конной. Я прежде не занимался подобными вопросами и слабо представлял, с чего начать. Времени было совсем мало, в швальнях уже шились халаты, называемые на монгольский манер тарлыками, ими решено было заменить захваченные на складах китайские шинели. Фуражки тоже выкраивались в мастерских с применением китайских лекал, но на новый манер. Донца фуражек, околыши и внутренняя прошивка накладных башлыков производились из разноцветного трофейного шелка – его было более чем достаточно. Татарская сотня имела теперь зеленые околыши и погоны, что символизировало ислам, у тибетцев отличительным цветом, также в соответствии с религией, стал желтый, для штаба был выбран алый цвет. Офицерские тарлыки опушались по рукаву и вороту соболем, бойцам для отделки полагалась овчина. Бо́льшую часть формы пошили из темно-синего материала, которого на складах тоже оказалось в избытке. Сапоги в кожевенных цехах кроились по типу монгольских. На склады к Рериху ежедневно поступали комплекты новой формы, образцы ее пришли и ко мне в штаб.

– В противовес большевистской религии ты, Ивановский, должен отразить в символах и знаках различия духовную мощь Востока. – Унгерн рисовал в своем блокноте символику, которая была мне знакома лишь отчасти. – Символы русской монархии должны быть вплетены в буддистскую канву и получить отражение в кокардах, трафаретах для погон, в боевых знаменах. По цветовой гамме тебе голову ломать уже не придется, а вот об остальном ты должен позаботиться сам. Не затягивай с этим вопросом, в конце недели представишь мне свои наброски; если нужно, исправим и отдадим в мастерские.

Мне хоть и был ясен вектор мысли барона, но о геральдике и военной символике я знал совсем немного, с буддизмом соприкасался мало. Решил обратиться за советом к Бурдукову. Тот после занятий с бойцами наведался ко мне в штаб для беседы за чаем, но больше, как мне кажется, для раскуривания гашиша, которым Рерих меня предусмотрительно обеспечил для «оперативных нужд».

– Не расстраивайся так, Кирилл Иванович. – Бурдуков слюнявил папиросину и усердно шевелил своими кустистыми усами. – Тут все несложно, в принципе. Возьми за основу знак «сувастик», его все буддисты широко применяют в символических целях. И значение санскритское у него достойное: «су» – это доброе и светлое, ну а «асти» – это по-нашему «быть». Быть добру! А рисуется совсем просто! – Бурдуков нарисовал на бумажке крест и от каждого луча под прямым углом провел еще по черточке. – Тут загнуть «сувастик» можно хоть в одну, хоть в другую сторону. В Европе знак принято теперь называть свастикой, а вот древние греки прозвали ее гаммадионом, потому что концы креста на их букву «гамма» похожи.

– А разница есть, в какую сторону будут загнуты концы? – уточнил я на всякий случай.

– Ну есть, конечно, – уверил меня Бурдуков, делая очередную затяжку. – Только я тебе по этому поводу голову забивать не буду. Рисуй, как на душу ляжет, Дедушка одобрит! Есть еще знак «Ом», он из индуизма в буддизм перекочевал, но тоже, пожалуй, сгодится. – Бурдуков на бумажке изобразил замысловатый символ, напоминающий число тридцать. Остался нарисованным не очень доволен, перечеркнул его и попытался изобразить заново. – Я тебе, Кирилл, совет дам. В Маймачене, если не сбежал еще, живет один китайский художник, он раньше монахом был в самой Лхасе. Ты его отыщи и поручи на основе эскизов сделать наброски. Так будет правильнее, я тебе тут адресок черкну и схему, как его найти.

– А ничего, что он китаец?

– Ну не еврей же! И не большевик. – Бурдуков поправил очки на носу и поглядел на знак «Ом». – Ну вот как-то так.

– А этот «Ом», он что значит?

– У Иоанна Богослова в Евангелии помнишь? «В начале было Слово… и Слово было Бог». Вот примерно та же фраза появилась за пару тысяч лет в ведических текстах. Вообще-то, перевод с греческого Мефодий делал, не нашел ничего лучшего, чем Логос перевести как «слово».

– Так ведь «логос» вроде и переводится как «слово»? – Я с сомнением посмотрел на Бурдукова, – похоже, что гашиш его прилично накрыл.

– Ну не только «слово», еще и «мысль», и «смысл», и даже «число». Если сравнивать с восточными учениями, то ближе всего с логосом соотносится термин дао, но ты сейчас себе голову не засирай всем этим. Логос – это логос! Но это точно не слово, сам подумай, как сначала может быть слово? Оно ведь имеет составные части?

– Да, из букв состоит. – Я сделал затяжку и передал Бурдукову папиросу.

– Ага, из букв! Значит, сначала все-таки было не слово, а буква?

– По логике вещей, буква, конечно…

– А буква – это что?

– Буква – это обозначение звука.

– То есть чтобы появилась буква, должен прежде возникнуть звук?

– Разумеется, как буква может быть без звука?!

– А звук?

– Что – звук? – не понял я.

– Ну звук из чего-то возник?

– Я даже не знаю… Наверное, звук тоже из чего-то возник.

– Конечно возник! Это же колебание воздуха – вибрация. Звук возник из вибрации. Об этом не только современные физики твердят, данный факт и древним индусам был известен. Вот это самое первичное колебание, рождение звука и есть сакральный «Ом». Если переложить на язык Евангелий: «Сначала был звук, и звук был „Ом“». Потому у буддистов «Ом» еще называется сакральным звуком, первичной мантрой и словом силы.

– Ну и отлично. Значит, «сувастик» и «Ом» будем на кокардах изображать?

– Как элемент, пожалуй. Но ты не забывай и про монархию. Барон ведь задал вектор еще и на монархию!

– Да-да, монархия… Корону можно изобразить – или не пойдет?

– Корона – хорошо, конечно, но очень уж неопределенно. – Бурдуков взял химический карандаш и стал делать наброски на бумаге. – Корона – это как-то по-европейски, не одобрит Дедушка.

– Тогда орел двуглавый! Орла-то одобрит?

– Орла, безусловно, одобрит, но орел – тоже не то, даже двуглавый. Избито это как-то. В восточной философии вместо орла изображают дракона. Это и мудрость, и сила…

– Двуглавый дракон?

– Почему двуглавый? – Бурдуков с удивлением посмотрел на меня сквозь стекла очков. – Хотя… Почему, собственно, и не двуглавый? Это мысль, Кирилл Иванович! Двуглавый дракон. Он в обе стороны глядеть будет – и на восток, и на запад. Как символ монархии очень даже неплох, ну и к русскому гербу отсылает. Только в лапах – не скипетр и держава, что-то другое поставим. Но чтобы по сути и по форме напоминало царские символы власти.

– Ташур можно. Ташур ведь символ власти!

– Можно, – согласился Бурдуков, хитро улыбнулся и, зашевелив усами, перешел на шепот: – Ташур и череп в лапах. Унгерн оценит!

Мы пили чай, курили. Дело спорилось, в течение всего пары часов набросали множество эскизов с символами и знаками. Уходя, Бурдуков взял все бумаги с собой и пообещал сам отнести их китайскому художнику в Маймачен. Я был ему очень за это признателен. Тяжкий груз спал с моих плеч.

Вечером в лапшичной у дунган стоял чрезвычайный шум и гомон. Кабак был забит людьми до предела, обслуга бегала вдоль столов, принимая заказы и разнося тарелки с едой, многочисленные чайники и термосы. Номера все тоже оказались заняты, но, как постоянным клиентам, нам выделили небольшую келью со столом, куда и принесли лапшу и чай.

– Все пошло не так, как мы планировали, – объявил Рерих. Прямо из-за пазухи своего тарлыка он выудил склянку с кристаллами. – Одежда для степняка удобная, но вот карманов нет. Не привык я все за ворот складывать.

Монголы действительно не мучились вопросом, куда девать всякую полезную мелочь. Тарлык плотно подпоясывался кушаком и застегивался на боку. Образовавшаяся в теплом халате полость и служила импровизированным карманом. Кстати, как я заметил, свои тарлыки жители Халхи носили, не снимая, круглый год. Я начал оценивать по достоинству новую форму, особенно сапоги, фуражку оставил в штабе, слишком уж в ней мерзли уши и моя лысая башка. А вот выданную в комплекте папаху из овчины надевал с огромным удовольствием.

– В соответствии с нашим планом все должно было пройти совершенно бескровно. Сипайло ставилась задача во время сегодняшних празднеств сначала опоить охрану Комендантской команды водкой, потом выдать чарасу и под занавес выставить им «особую четверть» – настойку самогона на травах и опиуме. После этого все казачки должны забыться крепким сном. Далее мы с Казагранди, который тайно прибыл в Ургу вчера ночью, в условленное время появляемся в здании, аккуратно перекладываем золото из деревянных ящиков в брезентовые мешки и выносим их наружу. Наша часть работы заключается в том, чтобы загрузить автомобиль Казагранди слитками, оставив все ящики в хранилище с виду нетронутыми. Ревизии золотого запаса, со слов Макарки, ни разу еще не проводились, так что пропажа вряд ли обнаружится в ближайшие месяцы. Утром в девять часов на пост заступает новая команда охраны, старая идет в казармы отсыпаться. Этот сценарий несколько раз проиграли вместе с Сипайло, накладок не должно было случиться!

Рерих высыпал из склянки немного кристаллов, раздавил их ножом, сделал четыре дорожки и, приняв свою часть, положил трубочку передо мной. Мой метамфетамин забрал Унгерн, и уже больше двух недель я не нюхал этого бодрящего порошка. Просить Рериха о новой склянке мне было как-то неловко, ведь он уже давал мне разумный совет прятать кристаллы подальше от чужих глаз.

– Сипайло решил сделать по-своему. Когда мы с Казагранди в роли водителя прибыли на автомобиле к зданию банка, Макарка выскочил к нам возбужденный, размахивал наганом и трясся, как малярийный. Он провел нас в подвал, сбивчиво рассказывая по дороге о том, что произошло. По его словам выходило, что для усиления охраны на время праздников барон выделил людей из бывшей японской сотни майора Судзуки.

– Это тот Судзуки, который с Баруна бежал в Ургу?

– Да, тот, что якобы бежал в Ургу, – кивнул Рерих, интонацией выделив слово «якобы». – Унгерн опасался, что во время праздников, которые будут продолжаться несколько дней, кому-нибудь может прийти шальная мысль совершить ограбление золотого запаса! Много новых людей в городе, повальные пьянки, одобренные на время Дедушкой, – короче, он решил подстраховаться.

Караульные казачки сразу надрались в хламину, а японцы пить вовсе отказались. Ну, Сипайло решил сымпровизировать. По уставу двое бойцов должны нести вахту в подвальном помещении, еще трое – дежурить попеременно в холле комендатуры. С учетом усиления охраны получалось, что в здании банка одновременно находились девять человек. Пятеро казаков пьянствовали в холле, двое японцев оставались тут же на посту, еще двое несли вахту в подвале хранилища. В момент, когда казачки уже срубились, Макарка заколол ножом одного из японцев, а второго начал душить. На шум из подвала выскочил один из бойцов японской команды и, увидев расправу, открыл по Макарке стрельбу из винтовки. Не попал, вернулся в подвал, сообщив напарнику о случившемся. Сипайло попытался спуститься и в ответ получил организованный огневой отпор.

Нам пришлось перестрелку вести, удачей было то, что Казагранди несколько гранат с собой прихватил. Выбили японцев с шумом и дымом, хорошо, дело в подвале происходило, звуков снаружи не слышно. Но Казагранди зацепило в плечо. Два казачка проснулись от шума, пришлось их застрелить в упор, остальных спящих Макарка в суматохе передушил. Провозились в подвале некоторое время. Потом передушенных охранников сверху перетащили вниз, чтобы имитировать перестрелку между казаками и японцами. Это Сипайло придумал. Идея была представить все таким образом, что японцы напали на казаков, перебили их, вынесли золото и скрылись с награбленным.

– Ну, толковая идея, мне кажется.

– Была бы толковой, да только казаки-то задушены, с синими пятнами на шее, и японцы все перебиты, выходит, что и бежать с золотом некому! Из живых комендантских только Сипайло. У меня была мысль его сразу в расход пустить, да Казагранди ранен – а кто понесет мешки с золотом, кто машину поведет? Я ведь не умею. Ну и с трупами нужно было что-то делать. Перетащили с Сипайло мешки к машине, а они хоть и небольшие, а тяжеленные! Пудов по шесть в каждом.

– Много взяли?

– Ну, пять ящиков разгрузили, у авто рессоры чуть не до земли просели, больше брать было просто нереально. Погрузили золото, брезентом накрыли, пошли с трупами разбираться. Макарка хоть и дерганый, но башка у него варит. Предложил пару японцев в машину перенести да по дороге за городом их выкинуть, мол, свои пристрелили, чтоб добычу не делить. А кто свои-то? Ведь больше и не было никого. Вот тут про Судзуки и выяснилось! Его ведь считали бежавшим с Баруна, думали, что в Ургу подался с несколькими офицерами. После штурма его следов в столице не обнаружили, решили, что он на Калган ушел. А он в это время в подвале у Сипайло был. Макарка его вместе с другими японскими офицерами в своих застенках пытал еще неделю! А барону не доложил. Вообще, у Душегуба этого в подземельях страшные вещи творятся. Ну вот, он в итоге всех японцев в расход пустил, а головы поотрезал и в банки со спиртом техническим закатал, ну ты видел его коллекцию.

Даже под действием кристаллов мне стало дурно от одной только мысли о шкафах с головами и человеческом сале. Еще мне вспомнилась Дуся, которую я закопал в саду, хорошо еще ей голову Макарка не отрезал…

– Ну вот, эти головы и решено было пустить в ход. План возник рискованный, но вполне себе годный. В шкафах, кроме Судзуки, еще две японские головы нашлись. Их вместе с трупами солдат погрузили в автомобиль, оставшимися гранатами по совету Казагранди в подвале изуродовали тела казаков, чтобы скрыть следы удушения, заперли вход в комендатуру на ключ, потом выехали на машине подальше от здания. Сипайло двинул с раненым Казагранди по Калганскому тракту в сторону Чойрына. Верстах в двадцати у нас схрон был подготовлен, в него нужно было золото выгрузить и землей присыпать. Мы во время побега этим же путем поедем, доберемся до схрона, возьмем золото и по новым картам Лисовского выйдем на Хайларский тракт. Так что Сипайло с раненым Казагранди за пару часов должны были управиться с золотом и вернуться в Ургу. Ну а я пошел на торжественный ужин в честь коронации, где обязан был присутствовать по приказу барона.

– Как же ты Сипайло с раненым Казагранди отпустил? Да еще и на автомобиле с золотом? Он же задушит Казагранди, а сам немедля направится к границе!

– Да, такая мысль у меня тоже возникла. Но я слил часть топлива из бензобака. До схрона и назад им с запасом хватит, а вот дальше нет. Макарка ведь не дурак, он без документов и топлива на восток не выдвинется, даже груженный золотом. Его же конные чахары за пару дней настигнут в пути, тем более в дивизии теперь автомобили с пулеметами имеются, эти побыстрее всадников будут. Ну и сам Казагранди не юнец безусый – тертый партизан. Он хоть и ранен, но при оружии, Макарке забаловать по дороге не даст.

А по возвращении привезут головы Судзуки и его офицеров, ну и часть золота, расскажут, что остальные японцы с награбленным скрылись. Все очень правдоподобно выйдет. Обставим так, что Казагранди затемно на коронацию в Ургу приехал, решил в комендатуре отметиться, обнаружил там нападение японцев… Вместе с Сипайло отбили их атаку и начали преследование, догнали на Калганском тракте. Кстати, они трупы двух японцев подальше по тракту на Калган выбросить должны, чтобы подтвердить историю. Настигли, мол, перестреляли часть японцев и отбили золото. Казагранди был ранен в перестрелке. Барон, конечно, погоню организует, поищут, порыщут и вернутся ни с чем. А мы, как все затихнет, к схрону смотаемся и золотишко перепрячем, чтобы Сипайло этого не сделал за нас. Унгерн, думаю, подвоха не заподозрит, ведь золото мы вернем, пусть не все, да кто же узнает, сколько именно украли?

– А золота много возвращать придется?

– Ивановский, тут жадничать нельзя. Ящик, не меньше, вернуть нужно.

– И что теперь?

– Будем ждать Макарку. Думаю, утром Дедушка всех высших чинов к себе вызовет. В девять пересменка в Комендантской команде; если за ночь и не обнаружили трупов, то уж засветло двери взломают – и все откроется. В целом вроде план нормальный, сработать должен, только вот Сипайло теперь – слабое звено. Мутный он, хитрый и подлый чрезвычайно. Я подумываю о том, как бы его вообще аккуратненько убрать со сцены.

– Убить? – оживился я. – Эту сволочь грохнуть грехом не будет!

– Сделаешь? – неожиданно спросил Рерих.

– Я? Почему я? Мне никого раньше не приходилось убивать.

– А кто? У тебя же зуб на него за Дусю, да и сволочь он, сам ведь только что сказал.

– Я не смогу.

– Мне предлагаешь сделать? – Рерих недобро улыбался. – Давай так, Ивановский, сейчас на кону множество жизней, и Макаркина из них самая бесполезная. Если встретишь его первым, то аккуратно застрелишь из нагана. В городе всю ночь по поводу праздника салютуют, никто и не подумает на выстрелы бежать. Если я встречу, сделаю все сам. Казагранди я тоже шепнул на прощанье, чтобы он по пути назад Макарку в расход пустил. Пусть думают, что он соучастником у Судзуки был. Казагранди держался молодцом, утверждал, что справится, но крови он потерял немало, боюсь, как бы по дороге не отключился. Значит, если что, на нас с тобой вся надежда.

– Ладно, договорились… – нехотя согласился я, рассчитывая на то, что Сипайло первым не увижу.

И, как оказалось, совершенно напрасно.

До утра никто меня не беспокоил. Я оделся, заварил чай, отпер штаб и занялся текущими делами. Время подходило к обеду, а меня все еще никуда не вызвали. Когда я засобирался в интендантство к Рериху для обсуждения дальнейших действий, меня перехватил Жамболон. Он велел спешно запереть штаб. В сопровождении бурята я отправился к Дедушке. Вот оно! Внутренне я весь напрягся, но старался этого не показывать. У юрты барона столпились офицеры, очевидно ожидая своей очереди на «прием». Жамболон прошел мимо расступившихся чинов и, по-хозяйски распахнув двери, пригласил меня войти.

В юрте Унгерна находились Резухин, Торновский, Рерих и еще пара человек, малознакомых.

– Ивановский, можешь не садиться, у меня к тебе разговор недолгий. – Барон был угрюм. – Сегодня утром из Кобдо прибыл гонец с недобрыми вестями. Китайский гарнизон неделю назад учинил в городе резню и погромы. Русское население почти поголовно вырезано. Обострилась ситуация и в соседнем Улясутае, где наши соотечественники тоже теперь ждут расправы. В то же время вокруг Урги сейчас партизанят китайские отряды, и они, по нашим данным, планируют объединиться и нанести удар по столице с целью отбить город. Ночью было совершено дерзкое нападение на Комендантскую команду, похищено золото, в котором так остро нуждается теперь наша дивизия. Я считаю, что нападение было совершено при поддержке все тех же китайцев. На их отряды сегодня утром нарвались высланные в погоню чахары на Калганском тракте. В завязавшейся перестрелке было убито и ранено несколько наших бойцов. Я не могу разделить свои силы в такой обстановке и отправлять войско для устранения угрозы погромов в Улясутай. Решил откомандировать туда тебя в сопровождении небольшого отряда казаков. Возьмешь автомобиль, получишь на складах у Дубовика патроны и ручные гранаты. Все это отвезешь в Улясутай для русского землячества и заодно организуешь мне связь с Ургой. Будешь отчитываться, отсылая гонцов по мере надобности с докладами, но не реже чем раз в неделю! Дела свои сдашь Торновскому, он назначается в твое отсутствие начальником обоих штабов и переходит из подчинения генерала Резухина ко мне.

Все это было для меня неожиданностью. Вот так, вдруг, ехать чуть ли не за тысячу верст на запад, в занятый китайским гарнизоном город, везти патроны и гранаты, налаживать связь… Мысли мои перемешались, и я с надеждой поглядел на Рериха, который едва заметно кивнул. Значение этого знака я не мог точно истолковать, но вид у Рериха был невозмутимый, и я тоже несколько успокоился.

– Это все, Ивановский. Отбудешь из города до вечера. Да, Бурдукова с собой возьми, у него в Улясутае связи давно налажены, это его вотчина, там пользы от него будет побольше, чем тут, пусть тебе поможет на месте сориентироваться, познакомит с нужными людьми. Как приедешь, сразу же отошлешь мне доклад о том, какая там ситуация. Свободен!

Я вышел из юрты, слегка контуженный. Добрался до штаба, решил ждать Рериха, который, как я надеялся, навестит меня после совещания. Так и произошло.

– Готовишься к отъезду? – бодро поинтересовался Рерих, на лице его сияла улыбка.

– Сам же слышал, отправляют в Улясутай. Ради бога, объясни мне, что происходит!

– Китайцы, братец, возникли на калганском направлении. Сипайло со своей легендой появился у барона как нельзя кстати. Чахар в погоню за золотом немедленно отправили, а они нарвались в районе Мадачана на китайский отряд, довольно многочисленный. Да еще из Чойрына новости пришли, туда китайцы войска стягивают, чтобы удар по Урге нанести. Барону нынче не до золота! Кстати, ограбление он тоже китайцам приписал, так что теперь можешь спать спокойно.

– Я не хочу в Улясутай… И как мне бежать теперь?

– Ну, братец, до побега еще не близко! Скипидар, думаю, только к маю в достаточном количестве добудем, с документами тоже пока непонятно, Сипайло в госпитале у Клингенберга отлеживается со своими «ранениями». Но даже и это не главное. Дедушка через неделю назначил поход на Чойрын, а там, может, и в сторону Калгана войско двинет. Больше тысячи бойцов под ружье ставит, готовит несколько орудий, пулеметы, вьючный обоз на верблюдах, груженный патронами, снарядами и провизией. Я тоже в городе не останусь, приказано выступать со всеми на юг.

– А Сипайло как же? А золото в сейфе?

– Сипайло повезло больше всех, – улыбнулся Рерих, – он в городе остается. По золоту мы без тебя вопрос решим. Перебазируем его тихонечко в другое место, а то Макарка на него непременно лапу наложит еще до нашего возвращения в Ургу. Так что давай прощаться! Месяц-другой не увидимся, пожалуй.

– Ну, прощай, Рерих. – Я растерянно пожал протянутую мне руку.

– Не раскисай, все образуется, вот держи от меня подарочек. – (В моей руке оказалась склянка, доверху заполненная кристаллами.) – Будешь проходить через Ван-Хурэ, отсыпь Казагранди и передавай от меня ему привет. Вы теперь с ним будете по соседству службу нести. Он наш человек, помни об этом! Уходить нам из Урги вместе, мужик он честный, толковый и отчаянный, держись к нему поближе.

Прощание не было долгим. Я разыскал в городе Бурдукова, тот удивился приказу Унгерна выдвигаться вместе со мной на Улясутай, но явно не расстроился. Обещал собраться до вечера. Весь день я готовил к походу свой обоз, получал на складах амуницию, сдавал дела Торновскому. Уже затемно двинулись из Урги по Улясутайскому тракту. Я ехал на заднем сиденье автомобиля, который был уже модернизирован Лисовским под военный транспорт. Пулемет «Кольт» с коробками патронов лежал у меня в ногах, в случае необходимости его можно было довольно быстро установить на приваренную над водительским местом турель. Лисовский научил меня, как это делать. Казаки скакали сзади, замыкая колонну из нескольких верблюдов, груженных патронами и гранатами.

Скорость отряда была невысокой, за сутки мы проходили по сорок-пятьдесят верст, часто останавливались у колодцев, грелись и кормились в юртах кочевников. Дней за шесть добрались до Ван-Хурэ. Казагранди в городе не было, но сообщили, что он приедет со дня на день. Я, как начальник отряда, принял решение дождаться его на месте, а заодно пополнить запас продовольствия. В аймак прибывали новобранцы, активно формировались новые сотни, полным ходом шло обучение в военной школе. Дела были поставлены в Ван-Хурэ чрезвычайно организованно.

Ждать нам пришлось совсем недолго. Казагранди прискакал на следующий день. Сразу же принял меня. Я поделился с ним новостями, рассказал о происходящей в Урге подготовке похода на Чойрын и отсыпал ему по-братски метамфетамину. Он попросил у меня патронов, жалуясь на то, что их катастрофически не хватает. Пришлось отказать, он не обиделся. Прощались в спешке, Казагранди ушел с головой в формирование нового русско-монгольского отряда из прибывших иркутских повстанцев, казаков-забайкальцев, мобилизованных русских бурят и монголов.

До Улясутая шли почти две недели, происшествий в пути не случилось, чему все были рады. По предложению Бурдукова в город обоз вести не стали.

– Пока выясним, что да как. Тут ведь китайцы всем заведуют. Давай, Кирилл, наш небольшой караван отведем в пригород к складам господина Блонского, управляющего крупной американской фирмой «Андерс и Майер». Он человек надежный, и, кроме того, у нас с ним давние дружеские и деловые отношения.

Бурдуков рассказал, как нам добраться до складов и фактории Блонского, который принял нас действительно чрезвычайно радушно. Он же довольно подробно описал сложную ситуацию, что на этот момент сложилась в Улясутае.

Проснулся довольно рано, не потому, что не хотелось спать. В Азиатской конной со временем сформировалась привычка просыпаться затемно. Сам барон, как мне кажется, не спал вовсе. Он посвящал ночь важным занятиям и офицеров своих приучил тратить на сон не более нескольких часов в сутки.

Улясутай тоже не спал. Трубы еще не загудели в монастырях, а город уже пришел в движение. По двору хозяйства Блонского бегали работники, за деревянным частоколом время от времени раздавался дробный топот копыт – всадники куда-то спешили.

– Проснулись уже? – Блонский выходил из конюшни. Одет он был в шинель без знаков различия, на голове сидела папаха. Портупея и маузер на боку, начищенные сапоги и кожаные галифе придавали Блонскому вид скорее военного, нежели гражданского лица. – В городе уже все знают о том, что Урга захвачена Унгерном. Китайцы заперлись в казармах, их патрули наконец-то ушли с улиц. Я же говорил, что вы к нам очень кстати прибыли! Можете умыться в баньке и пожалуйте к чаю. Как и обещал, у нас первый ранний гость, господин Оссендовский, уже часа два как гоняет чаи, боюсь, что скоро лопнет.

Я наспех умылся, стряхивая сонливость, после чего прошел в гостиную, где, к моему удивлению, уже шла оживленная беседа между Бурдуковым и каким-то господином с одутловатым лицом и небольшим квадратом усов под выступающим далеко вперед носом. Собеседнику Бурдукова было лет сорок. Одет в дорогой, но довольно поношенный костюм из черного сукна. Я был абсолютно уверен, что уже встречал его, но не мог вспомнить где.

Заметив мое присутствие, ранний гость встал, церемонно поклонился и протянул мне руку. Пожатие было мягким, но не вялым.

– Томский технологический институт, – вкрадчивым негромким голосом произнес он. – Если не ошибаюсь, зима девятнадцатого года. Помните?

– Конечно помню, в этом году при институте был открыт факультет исследования Сибири и готовилась экспедиция в Урянхайский край. Мы знакомы?

– Да, мы встречались в Томском институте, я это хорошо помню. Вы ведь Ивановский? Я отметил тогда еще забавное сочетание в вашей фамилии, пожалуй, самого распространенного русского имени с совершенно польским окончанием. Имя и отчество ваше, уж простите меня, я запамятовал.

– Кирилл Иванович, а вы господин Оссендовский?

– Да, я Фердинанд Оссендовский, – радостно закивал мой новый знакомец. – Кирилл Иванович… Странно, что я не запомнил и вашего отчества! Если переставить в нем ударение на последний слог, то из него получится замечательная сербская фамилия, которая имеет в основе все то же распространенное русское имя, ставшее во многих странах нарицательным. Я вижу, вы все еще никак не вспомнили нашу встречу на вечере, посвященном объявлению о создании первой геологической экспедиции в Урянхайский край. Я тогда был моложе и усиков не носил совсем, работал лаборантом в Томском технологическом. Чрезвычайно интересуюсь геологией и даже стал первым лауреатом премии Буссе за работу по ископаемым углям Дальнего Востока.

– Теперь вспомнил! – Я наконец выудил из памяти наше знакомство и разговор в оранжерее Томского института. – Вы тогда нарядились в какой-то нелепый синий костюм, который, как мне кажется, был вам великоват.

– Да, да! – захохотал Оссендовский. – Мне действительно нечего было надеть на сие интереснейшее мероприятие, и мой приятель одолжил мне этот забавный костюмчик, в котором я выглядел совершенно нелепо. Знаете, я ведь тоже мечтал присоединиться к вашей экспедиции! Только меня в нее не взяли. А сразу после того, как вы отбыли из Томска, в июне двадцатого года Сибревком закрыл сибирский факультет. Чем он помешал большевикам?

Я неопределенно пожал плечами, сел за стол рядом с Бурдуковым, налил себе чая из самовара и взял из вазочки довольно крупный кусок сахара. Оссендовский говорил без умолку. Местами он ставил ударение в словах не там, где это принято, некоторые буквы гротескно выделял на польский манер.

– Я всегда узнаю обо всем раньше других. Сегодня ночью я услышал новость о том, что китайцев наконец-то выбили из Урги! Не смог не посетить господина Блонского, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение и узнать подробности из первых рук! Скажите, Кирилл Иванович, барон тоже к нам приедет? Очень хочется познакомиться с этим выдающимся полководцем. Это правда, что монголы называют его богом войны? Говорят, его и пули не берут. Слышал, что он иногда съедает печень своих врагов, как это было принято у древнейших племен Халхи!

– Господин Оссендовский, даже не знаю, с ответа на какой из ваших вопросов мне начать… Барон Унгерн при мне не ел ничьих органов, в дивизии я про такое тоже не слышал, но не исключаю, что и это правда. – Я заметил, как Бурдуков бесшумно хохотнул в усищи, подливая себе чая. – В бою он действительно чрезвычайно удачлив, пули и осколки снарядов не наносят ему вреда, невзирая на то что он во время сражения всегда впереди и стремится оказаться в самом пекле. Хотя не исключаю и того, что пекло образуется именно там, где в бою появляется барон Унгерн.

– Замечательно сказано, – похвалил меня Оссендовский, порылся в карманах, достал блокнот, карандаш и начал что-то бегло записывать.

– Вы конспектируете?

– Не только вас! Это многолетняя привычка, я не доверяю своей памяти, она с возрастом лучше ведь не становится. Видите ли, господин Ивановский, я ко всему прочему еще и писатель, и журналист. Халха сама по себе загадочна, мало изучена, а тут еще и весьма необычные события, и такие колоритные исторические фигуры… Не могу удержаться! Надеюсь, вы не станете возражать, если я буду время от времени вести записи?

– Отчего же, пишите, конечно. Только помните, что в нынешних условиях с этой опасной привычкой вас вполне могут принять за шпиона.

– Да, да! – поднял голову от блокнота Оссендовский. – Постоянно принимают! Я уже с этим смирился. Скажите, а много ли теперь бойцов у барона?

– Вопросы у вас тоже весьма опасные. Давайте лучше побеседуем на отвлеченные темы.

Мне не нравилось нарочитое любопытство поляка, вполне возможно, что он и был шпионом. Удобно скрывать разведывательную деятельность под личиной простоватого писателя и журналиста. С этим типом лучше ухо держать востро.

– Хорошо! – немедленно согласился Оссендовский, спрятал свой блокнот и, залпом выпив чай, взял из корзинки рогалик. – А автомобиль во дворе ваш? Не видал никогда такого. Это ведь не броневик? Впрочем, не отвечайте! Это, наверное, тоже военная тайна. В городе теперь суета! Монголы, как узнали про удачный штурм Урги, сразу на коней и прочь из города, через несколько дней весть до Кобдо долетит, а там и дальше! Про генерала Бакича слыхали? Говорят, в Туркестане войско собирает, чтобы двигаться к нам в Халху. Еще ходят слухи, что атаман Анненков из Семиречья выдвинулся в Синьцзян и теперь стоит с войсками в Урумчи.

– Насколько я знаю, он теперь в Гучене, – уверил Оссендовского Бурдуков. – Мы обозы туда недавно послали за нефритом для Пекина. Анненков обозы конфисковал и деньги изъял для своих нужд. Торговля нынче стала делом убыточным.

– Скажите, Кирилл Иванович, вы ведь теперь с Михайловым будете встречаться? Там, конечно, дела военные обсуждать начнете, я не напрашиваюсь вовсе! А вот на встречу с Чултун-бэйсэ непременно меня возьмите. Меня старик хорошо знает и доверяет мне, буду вам полезен на переговорах. – Оссендовский заерзал на стуле и вопросительно улыбнулся.

Я переглянулся с Бурдуковым, тот утвердительно кивнул.

– Хорошо, господин Оссендовский, после встречи с Михайловым поедем к Чултун-бэйсэ вместе, – сказал я.

Мне не хотелось брать с собой этого плутоватого поляка, но, возможно, он и вправду сослужит добрую службу на первой нашей встрече со старым сайдом Улясутая.

– Вот и славно! Я подготовлю роскошные хадаки для себя и для вас!

– Хадаки? – Я удивленно глянул сначала на Оссендовского, потом на Бурдукова.

– Хадак – это шарф такой ритуальный, его нужно будет поднести сайду в знак уважения. Древняя буддистская традиция, – пояснил Бурдуков.

Еще некоторое время мы общались на самые разные темы, потом Оссендовский откланялся и поспешил по своим делам, предварительно выбив у меня клятвенное обещание взять его на встречу с Чултун-бэйсэ.

– Очень разговорчивый и деятельный тип, – резюмировал Бурдуков после ухода говорливого гостя. – Но вы его с весов не сбрасывайте, он чрезвычайно информирован, частенько бывает полезен, ну и без его участия не происходит практически ни одно событие. Да вы этого болтуна скоро в компании Михайлова увидите! Сейчас наверняка к полковнику прибежал и доложил о том, что вас знает тысячу лет и в переговорах с вами будет ему просто необходим.

– А он не шпион ли?

– Может, и шпион, только мне кажется, что он просто заезжий авантюрист, которых в Халхе теперь развелось немало. Славы, видно, ищет, меня вопросами своими извел уже. Все про историю Монголии, быт и нравы интересовался. Не думаю, что шпион, но и не исключаю такой вероятности.

В Ургу пришла весна. Потеплело, снег почти везде растаял, птицы весело щебетали в степи, которая ожила и наполнилась суетливым движением. С момента моего отъезда военных в городе значительно прибавилось. Бойцы в синих халатах, пешие и конные, поодиночке и группами сновали по столице, пробудившейся от зимней спячки вместе со степью.

Здание штаба оказалось открыто, вокруг него толпились солдаты, были привязаны лошади и стояло несколько тяжелогруженых телег, запряженных волами. Я вошел в «тронный зал» и сразу же заметил, как изменилась обстановка. Рабочих столов стало штук шесть, если не больше. Шкафами заставлено пространство вдоль стен. Исчез пулемет, который заботливый Жамболон приволок в первые дни после штурма. Штаб превратился в хорошо освещенное шумное административное здание и растерял всю свою сумрачную загадочность. Теперь уже совершенно не ощущалось того церемонного храмового величия, которое присутствовало здесь раньше.

За моим столом сидел молоденький лейтенант с редкими усиками и опрятно уложенными волосами. Он оторвался от каких-то важных бумаг, глянул на меня и недовольно поморщился. Вид я, конечно, имел непарадный. Весь долгий путь из Улясутая ни разу не мылся целиком, зарос щетиной, шинель моя была покрыта дорожной пылью, кое-где протерта до дыр, знаков различия на мне не было вовсе, сапоги тоже пришли в негодность, да и папаху давно уже нужно было постирать или вовсе выкинуть. Рядом с этим франтоватым юнцом в идеально выглаженном кителе я смотрелся нелепо и гротескно.

– Вы к кому? – не удостоив приветствием, произнес молодой человек, вскинул брови, смерил меня оценивающим взглядом, задержав его лишь на мгновение на грязных сапогах с рваными голенищами, после чего немедленно зарылся в бумаги, продолжая свою кипучую деятельность.

– Мне бы начальника штаба, – обратился я к лейтенанту.

– Начальник штаба еще не прибыл; если у вас депеша, я ее приму и внесу в журнал. Только давайте пошустрее, у меня скоро обед!

Обед! Да тут теперь солидная контора. Я огляделся по сторонам. Народу в помещении было довольно много. На деревянных скамьях сидели бойцы, ожидая своей очереди к военным чиновникам за столами. Офицеры заполняли какие-то формуляры, получали запечатанные пакеты, в помещении стоял вокзальный гул и ощущался характерный канцелярский запах. Среди этой размеренной полугражданской суеты я, несомненно, выделялся своим колоритным видом и запахом, даже солдаты на скамьях поглядывали на меня со скучающим презрением. Масштаб изменений, произошедший всего за пару месяцев моего отсутствия, впечатлял.

– Ивановский! – (Голос этот был мне знаком.) – Вот это да! А мы тебя уже заждались!

Ко мне спешил Рерих. Он выглядел бодрым и подтянутым: синий тарлык, портупея с маузером, вычищенные до блеска сапоги, аккуратно подстриженная бородка. Рерих крепко обнял меня, пожал руку, затем, отстранившись, с широкой улыбкой начал разглядывать мои отрепья. Молодой лейтенант, выскочив из-за стола и приняв положение «смирно», вытянул руки по швам. В его испуганных глазах читалось непонимание, смешанное с подобострастием.

– Что же ты тут застрял! Пошли к тебе в кабинет! – Рерих хлопнул меня по плечу и указал в сторону комнатки, в которой раньше была свалена ритуальная утварь.

– У меня и кабинет теперь есть? – весело поразился я.

– А как же! Начальнику штаба никак нельзя без кабинета! – Рерих бросил взгляд на обезумевшего в мыслительных потугах лейтенанта и скомандовал совсем по-военному: – Тазик теплой воды, мыло, полотенце и горячего чаю начальнику штаба Азиатской конной дивизии! Да пошустрее, время обеда как-никак!

Молоденький офицер метнулся исполнять, а мы прошли к кабинету. Рерих отпер дверь ключом и с улыбкой вручил его мне. Комнатка преобразилась. Теперь тут стоял массивный стол, за ним – удобное кресло. На полу лежал простенький ковер, в углу была устроена вешалка с полкой для головных уборов, рядом висело зеркало. Узкий шкаф со стеклянными дверцами был плотно заставлен картонными папками с разноцветными ярлыками. Было еще несколько стульев, выстроенных в ряд вдоль стены. У стола в углу красовался сейф. Тот самый, в котором Сипайло запер похищенное золото.

– Узнаешь? – Рерих кивнул в сторону сейфа.

– Что там нынче? Важные бумаги? – Я посмотрел на Рериха, который теперь выглядел серьезным.

– Нет, там золото…

– Вы разве его не перевезли? – перешел я на шепот.

– А зачем? Код только поменяли. – Рерих придвинул к столу один из стульев, а мне указал на кресло, которое оказалось чрезвычайно уютным.

– Ты помойся хорошенько и побрейся. Свежее белье, твою форму и новые сапоги скоро принесут, я дам распоряжение. Оружие у тебя есть?

Я достал из кармана шинели наган и положил его на стол перед собой.

– Хорошо. Портупею и кобуру тоже доставят со склада, тут теперь порядок железный. Старайся иметь опрятный вид, а то Дедушка будет недоволен.

– Слушай, здесь все так изменилось за пару месяцев…

– Ага, в город прибывают новобранцы. Сейчас в строю уже несколько тысяч бойцов! Барон готовится к великому походу на Русь… но об этом еще успеется. Я спешу сейчас, не ожидал тебя встретить. Мойся, наряжайся – и ко мне в интендантство, лейтенант проводит. Ты с ним пожестче, это теперь твой заместитель. Слегка надменный, но очень толковый юноша, всю работу тут именно он организовал.

Рерих достал из внутреннего кармана часы на тонкой серебряной цепочке, глянул мельком на циферблат, улыбнулся на прощание и быстрым шагом покинул кабинет.

Сидя в кресле, я размышлял над тем, что успел увидеть в столице. Мои мысли прервал негромкий стук в дверь.

– Входите! – приказал я и приосанился.

– Разрешите?

На пороге стоял тот самый лейтенант, с которым мы беседовали несколько минут назад в «тронном зале». В руках он держал латунный таз, через плечо было перекинуто чистое полотенце. Лейтенант донес таз до моего стола, аккуратно опустил на ковер, переложил полотенце на отодвинутый Рерихом стул и, часто моргая, попятился к двери.

– Сейчас принесу кувшин и мыло.

Кувшин, мыло, синий тарлык, гимнастерку, сапоги, новую папаху с серебряной кокардой, портупею с кобурой, бритву и кисточку для бритья – все это мой заместитель приносил постепенно, в то время как я мылся и обтирался полотенцем. К концу процедур вода стала настолько грязной и мутной, что на краях таза появилась густая темная кайма, полотенце тоже не блистало чистотой, зато я чувствовал себя посвежевшим.

– Давай-ка, дружок, смени воду и принеси мне чистое полотенце! – велел я.

Лейтенант кинулся исполнять поручение с таким усердием, что расплескал часть грязной воды на ковер. Он испуганно посмотрел на меня, ожидая неминуемой кары.

– Доверь дураку хрустальный хуй! – улыбнулся я добродушно, неожиданно вспомнив свою первую встречу с бароном и брошенную им в мой адрес фразу. – Тебя как зовут, лейтенант?

– Войцехович! Леонид Войцехович! – отрапортовал он.

– Еврей, что ли? – с напускным сомнением спросил я для острастки.

– Никак нет! Мать полька, отец наполовину русский, наполовину серб, – без запинки отчитался Войцехович.

После беседы с Рерихом я дождался вечера и пришел к барону с докладом. Унгерн задумчиво восседал в своей юрте, разложив перед собой карты. Его желтый парадный тарлык уже не выглядел новым, был засален и протерт на локтях, – очевидно, барон носил теперь его как повседневную одежду и снимал крайне редко.

Генерал Азиатской конной без интереса слушал мой доклад, безучастно кивал, не поднимая глаз от карт. Возможно, он был не в духе, по этой причине я не углублялся в детали и старался тезисно излагать самую суть событий. Закончив доклад, я умолк. Барон, казалось, этого не заметил, продолжая работать с картами, и в юрте на некоторое время воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь треском горящих в чугунной печке дров. Так прошло несколько долгих минут. Унгерн свернул карты, сложил их в деревянный ящик от патронов и накрыл брезентом. Подойдя ко мне вплотную, он стал пристально глядеть в мои глаза, и этот знакомый мне ритуал продолжался не меньше минуты.

– Про Оссендовского почему не рассказываешь? – спросил барон и кивнул на расстеленную в юрте кошму, предлагая мне сесть.

Очевидно, кроме доклада, у Дедушки был ко мне и какой-то разговор.

– Генерал Резухин в Ван-Хурэ упомянул, что вы Оссендовского забрали с собой в Ургу. Я знаю этого поляка весьма поверхностно, но не составляет труда догадаться, что сам он уже успел рассказать о себе значительно больше, чем о нем смогу рассказать я.

Впервые за время нашей сегодняшней беседы барон улыбнулся. Он подогнул ноги и ловко опустился на кошму, держа руки перед собой и не опираясь на них. Таким виртуозным манером усаживаются кочевники.

– Тип, конечно, болтливый до чрезвычайности, и любопытство у него нездоровое. В другое время я бы, пожалуй, передал его для допроса Сипайло, но теперь он может быть весьма полезен. Оссендовский рассказал мне свою версию событий в Улясутае, она во многом перекликается с твоим докладом. Есть разница в деталях, но тебе, как начальнику собственного штаба, я доверяю больше, чем этому прохвосту.

– Вы меня извините, барон, но я не могу понять, чем это может быть полезен Оссендовский? Он только путается под ногами и разносит сплетни, толку от него в Улясутае было немного.

– Он писатель и журналист. Мечтает стать моим биографом. У меня никогда не было биографа. В своей короткой, но богатой на события жизни я не вижу ничего интересного, однако мне кажется, что потомкам будет полезно узнать о том, что творилось в Халхе и какой ценой она получила свою независимость. Во всем, что теперь происходит, есть доля и моего участия, и я готов брать на себя ответственность за происходящее и хочу поделиться с потомками своим видением истории. Очень скоро в роли генерала Азиатской конной я покину этот мир, оставив после себя лишь лоскутный шлейф мифов и анекдотов. Появятся многочисленные очевидцы моих подвигов и свидетели моих злодеяний, которые опишут в красочных деталях то, что происходило на самом деле, а чаще то, чего не происходило вовсе. Так уж устроена человеческая природа. Оссендовский в роли биографа мне подходит значительно больше других, потому что он существо инородное, не заинтересованное в значительном искажении правды в каких-то личных целях. Он не станет себя выгораживать, наговаривать на других, приврет, конечно, и нагонит мистики, тут уж я бессилен, но потомки отсеют зерна от плевел и сумеют сквозь годы услышать мое послание.

Откровения Дедушки меня удивили до чрезвычайности. Биограф, послание, покинуть мир… Все это было как-то необычно. Я решил не перебивать Унгерна, выслушать этого странного и, как мне показалось, чрезвычайно одинокого человека со столь необычной судьбой.

– Я скоро умру. Умру для этого мира, покину его без сожалений. Мне еще предстоит сделать кое-что, но большая часть пути уже пройдена. Монголия не нуждается больше в боге войны, она стала свободной, а это значит, что я должен уйти. Сегодня будет особенный вечер, наполненный воспоминаниями, вопросами, ответами, удивительными событиями, знамениями и загадками. Ты волен провести его в моей компании не в роли начальника штаба, а как мой гость. Неволить тебя не стану. Если пожелаешь, можешь отказать мне в этой просьбе, что, разумеется, не повлечет за собой никаких последствий. Тебя я считаю человеком честным, хотя и чрезвычайно скрытным, а я ценю в людях честность наравне со смелостью. Полагаю, что оба эти понятия очень тесно связаны, так что независимо от твоего выбора тебе с моей стороны ничто не угрожает.

Все сказанное бароном было полной неожиданностью. Он разжег мое любопытство и польстил своим доверием. Я не мог отказать в странной просьбе стать его гостем на сегодняшний вечер и свидетелем каких-то таинственных событий.

– Я согласен и почту за честь принять приглашение. – Сказано это было официальным тоном, который показался мне наиболее уместным в столь торжественный момент.

– Славно! – Дедушка хлопнул в ладоши, и на пороге юрты неожиданно появился Жамболон. – Веди сюда Оссендовского! – скомандовал Унгерн.

После того как Жамболон скрылся в сумерках, барон достал из снарядного ящика мешочек с чаем, чайник и стаканы, довольно большое блюдце в форме эллипса и миниатюрный саквояж радикально-оранжевого цвета. Расстегнув саквояж, он покопался в нем и извлек на свет небольшую коробочку, размером с ладонь. Раскрыв ее, Унгерн бережно выложил содержимое на блюдце:

– Гляди!

Я встал с кошмы, подошел к барону и с любопытством посмотрел на блюдце. На белом фарфоре лежали сушеные грибы с удлиненной ножкой и острой шляпкой. Эти грибные гербарии напоминали маленькие стрелы.

– Подарок от одного святого из индийского села Ширди. – Барон достал из саквояжа маленький бумажный конвертик и, развернув его, высыпал серый порошок на блюдце рядом с грибами. – А это священный пепел вибхути. Его можно положить на язык и проглотить, но я по привычке его разнюхиваю.

Барон вытащил откуда-то бамбуковую соломинку, ею же он разделил горсточку серого пепла на две части и, вынюхав половину, передал трубочку мне.

– Сильно действует? – поинтересовался я.

– Ага, только не на физическом уровне. Ты ничего такого не почувствуешь, – пообещал Дедушка.

Я втянул через трубочку порошок. Часть его, минуя нос, попала мне в гортань. Чуть сладковатый привкус, запах благовоний, но почти неуловимый.

– А теперь нужно съесть грибы.

Унгерн разделил гербарий на две примерно одинаковые части, собрал пальцами миниатюрный грибной сноп, переложил его в рот и стал усердно пережевывать.

Я последовал его примеру. Никаких неприятных ощущений не было. Обычные сушеные грибы. Прожевал и проглотил.

– Давай теперь попьем чайку, – предложил барон, убрав пустую коробочку в оранжевый саквояж, а саквояж – в деревянный ящик.

– Скажите, барон, а как в Монголии оказался индийский святой, который преподнес вам подарок?

– Да хуй его знает, – пожал плечами Унгерн. – У него есть такая способность – появляться сразу в нескольких местах одновременно. Раньше он часто наведывался, да вот уже года три как перестал. Развоплотился, скорее всего, старенький он был, хотя довольно крепкий.

За юртой послышались шаги, дверь осторожно растворилась, и на пороге возник Оссендовский. На лице его было выражение опасливого любопытства. Заметив меня, он улыбнулся и смело шагнул внутрь, двери за ним закрылись без его участия, – должно быть, невидимый Жамболон все еще находился снаружи.

– Можно? Рад видеть вас в добром здравии, Кирилл Иванович! – Оссендовский кивнул мне приветливо, а барону протянул для пожатия руку.

Я улыбнулся и молча кивнул в ответ. Унгерн жестом предложил поляку сесть. Мы удобно расположились на кошме и взяли стаканы с чаем, который хозяин юрты услужливо всем разлил.

– Доставайте свой блокнот и карандаш, господин Оссендовский. Сегодня я расскажу вам немного о своих предках, память о которых передается в нашей фамилии от поколения к поколению.

Пока Оссендовский копался с блокнотом, Дедушка хитро подмигнул мне, и лукавая улыбка промелькнула на его бледном лице.

– История моего рода восходит к временам Аттилы. В моих жилах течет славная кровь гуннов, германцев и венгров. В конце двенадцатого века древний род Штернберг разветвился на германскую и ливонскую линии. Родоначальником последней, из которой и произошли мои предки, является Иоанн фон Штернберг, служивший в венгерских войсках и из Венгрии прибывший в Ливонию в тысяча двести одиннадцатом году во главе отряда из нескольких сотен гусар. Сам Иоанн фон Штернберг называл себя «Унгам», что значит «венгр», по месту своего происхождения, а потомки его, несколько видоизменив это прозвище, писались вплоть до начала семнадцатого века Унгарнами. Потом некоторое время рыцари Унгарны именовались Унгерн-Штернбергами. Несколькими годами раньше того, как германская ветвь этого рода по воле императора Леопольда Первого получила графский титул, королева шведская Христина в октябре тысяча шестьсот пятьдесят третьего года возвела трех дворян Унгернов в баронское достоинство, приказав именовать их впредь Унгерн фон Штернбергами.

Дальний мой предок сражался вместе Ричардом Львиное Сердце и принял смерть под стенами Иерусалима. Сын основателя династии Иоанна фон Штернберга одиннадцатилетний Ральф Унгерн участвовал в известном Крестовом походе детей и сгинул бесследно в Алжире, так и не дойдя до Святой земли. Барон Гальза Унгерн-Штернберг в рядах ордена меченосцев вел борьбу против язычников – славян, латышей, литовцев и эстов – на восточных рубежах Германии. При Грюнвальдском сражении пали сразу два представителя моего рода. Воинственные рыцари нашего семейства, склонные к аскетизму и мистике, совершили немало ратных подвигов, став героями многочисленных легенд и сказаний. Генрих Унгерн-Штернберг по прозвищу Топор был известным странствующим рыцарем, побеждавшим соперников на многочисленных турнирах в Англии, во Франции, в Германии и Италии. Смерть свою он нашел в Кадиксе, где в поединке противник-испанец ловким ударом разрубил его шлем вместе с головой. Еще один Ральф Унгерн был корсаром и пустил на дно немало кораблей в Балтийском море. Барон Петр Унгерн, другой рыцарь-пират, владел замком на острове Даго и из своего разбойничьего гнезда совершал стремительные атаки на торговый флот в Прибалтике. В восемнадцатом веке в Европе был известен Вильгельм Унгерн, занимавшийся алхимией и получивший за это прозвище Брат Сатаны. Прадед мой также был корсаром, собиравшим дань с английских кораблей в далеком Индийском океане. Англичане долго охотились за ним, а когда наконец схватили, то по договору передали русскому правительству, которое сослало его после суда в Забайкалье.

Как видите, я являюсь продолжателем славного рода рыцарей. Наш девиз с тех давних пор не изменился и звучит так: «Звезда их не знает заката». Родовой герб украшен рыцарскими шлемами, что говорит о доблести; лилии на гербе означают чистоту помыслов; две серебряные розы олицетворяют павших за веру воинов нашего рода; еще на гербе есть три короны и две шестиконечные звезды, орлиные крылья и павлиньи хвосты. – Унгерн перечислял элементы герба по памяти, а Оссендовский скрипел карандашом, записывая за бароном все, что тот находил нужным сообщить о своих предках.

– Позвольте, господин Унгерн… – Поляк поднял голову, обратив растерянный взгляд на Дедушку. – Вы говорите, шестиконечные звезды… Это ведь иудейские символы, если я не ошибаюсь?

Барон нахмурился и потянулся за ташуром. Оссендовский побледнел и выронил карандаш из трясущейся руки.

– Это символ солнца, а совсем не еврейская звезда, – процедил барон сквозь зубы. – Солнце, поднявшееся над землей, как символ очищения и предельной ясности.

Поляк схватил упавший карандаш и принялся строчить в блокноте.

– Но к евреям вы относитесь отрицательно?

– Крайне отрицательно, – прошипел Унгерн, готовый уже взорваться. – Все зло в мире от евреев… ну и еще от большевиков! А теперь, Оссендовский, мы с тобой покончим!

Фраза прозвучала двусмысленно и тревожно. Барон хлопнул себя правой рукой по боку. Хлопок пришелся точно на то место, где обычно на ремне закреплена кобура с наганом. Это было рефлекторное движение, и Дедушка повторял его довольно часто. Он любил, чтобы наган всегда был рядом, но, зная свою вспыльчивую натуру, частенько от греха подальше сдавал его вместе с ташуром Жамболону. Так было и сейчас. Оссендовский спрятал за пазуху блокнот, вскочил с места и, торопливо прощаясь, попятился к выходу. Он так спешил, что, допустив неосторожность, гулко ударился затылком о перекладину, после чего неуклюже развернулся и, споткнувшись о высокий порожек, улетел куда-то во тьму.

Скулы мои сводило, а рот заполнила холодная слюна. Мне казалось, что в воздухе растеклась какая-то неведомая вибрация, огонь в керосиновой лампе пульсировал, меняя освещенность и создавая на решетчатых стенах юрты странные живые тени. Начало подташнивать, и кожа на лице онемела. Я смотрел на барона. На лице его была блаженная улыбка, вокруг его головы и кистей рук я заметил слабое красное свечение. Я наконец осознал, что загадочные грибы начали на меня действовать. А может быть, и не грибы совсем, а тот сладковатый серый пепел, источавший аромат благовоний. Мир становился необычным… Цвета казались ярче, да и было их теперь больше. Я решил потрогать руками лицо и почувствовал пластилиновую податливость, – казалось, я касаюсь чего-то чужого, малознакомого. Стало смешно, и я захохотал. Меня не смешило что-то конкретное, смех был скорее нервного характера. Неожиданно пришло понимание, что Унгерн меня отравил, и, скорее всего, я умираю, а может быть, уже умер. Эта мысль показалась мне настолько естественной, что я в нее немедленно поверил и жуткий страх до боли сжал мое сердце.

– Да, Ивановский, ты действительно умер! – Унгерн начал широко открывать рот, как бы массируя свою нижнюю челюсть… он сейчас походил на крупную рыбу, которая неожиданно подавилась невидимой добычей.

– Но я ведь не по-настоящему умер? – с надеждой в голосе поинтересовался я.

– В этом мире все не по-настоящему, – смиренно констатировал Дедушка и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Он начал с почти неуловимой амплитуды, но через некоторое время отчетливо обозначилось поступательное движение.

В юрте стало светло и просторно. Стены широко разошлись в стороны, а купол поднялся, дым от печурки валил к потолку и втягивался в раскрытый круглый проем, за которым чернел кусок холодного и таинственного звездного неба.

– Начали уже? – спросил кто-то тихо, но четко.

В дверях юрты стоял огромный Вольфович и с интересом переводил взгляд с меня на барона и обратно.

– А мы уже заждались! – Унгерн радостно замахал руками, приглашая гостя сесть рядом.

– Дела задержали, – констатировал иудей, снял тарлык, бросил его на кошму, а сам удобно устроился поверх него полулежа. – Что было в коробочке почтенного старца из Ширди сегодня?

– Сегодня нам посланы грибы и немного вибхути! Ивановского вон штырит как. Бледный стал, будто утопленник, то ржет, как конь, то рыдает, как баба.

– Ну это с непривычки. Не каждый ведь день умираешь. – Вольфович снял портупею с револьвером, положил рядом с собой и сверху накрыл папахой.

Отчетливое ощущение наступившей смерти вернулось из темных уголков подсознания, и я удивился тому, что теперь не было страшно. Если смерть именно такая, то ничего пугающего она с собой не несла. Вольфович налил себе чая и, сделав глоток, повернулся к остекленевшему барону и с любопытством стал его разглядывать.

– Видел, как Оссендовский из юрты вылетел, нарушая сразу несколько аксиом из элементарной физики. Казалось, что полчища демонов гнались вслед за ним. Надо полагать, вы, барон, хватались за отсутствующий наган?

– Да я только чтоб припугнуть. Ему теперь явилась суровая муза по имени Смерть, всю ночь будет строчить в блокнотике, а ближе к утру забудется тревожным сном. – Дедушка сидел в индийской позе, выгнув спину и запрокинув лицо. Веки его были сомкнуты. – В мемуарах он красочно опишет тот момент, когда вся жизнь пронеслась перед глазами, обязательно упомянет про холодное дыхание смерти и печальные шорохи саванов. У поляков богатая фантазия.

– О чем говорили?

– Описывал герб Унгернов. А этот сурок обсосанный меня про звезды шестиконечные начал допрашивать, с намеком на то, что уж не еврей ли я… Представляешь, Вольфович, – считать меня евреем!

– А что тут зазорного, меня вот тоже считают евреем. Ничего, живу и не грущу. – Вольфович подмигнул мне.

Я же не мог ни двинуться с места, ни издать малейший звук. Меня заставили оцепенеть невидимые оковы, ощущение тела было потеряно.

– Ну так то ты! Ты же у нас не совсем еврей, правильнее даже сказать, совсем не еврей…

– Ну если по факту, то, конечно, не еврей. Но иудей – это наверное!

– Я против иудеев ничего не имею, я евреев не переношу… – смиренно сообщил барон и раскрыл глаза. – Ты ведь обо всем на свете знаешь, расскажи мне, пожалуйста, почему на моем родовом гербе Унгернов в самом центре на геральдическом щите красуется шестиконечная звезда?

– Тебе нужно толковое объяснение или правда?

Унгерн повернулся к Вольфовичу и нахмурил брови. Над бароном возникло мерцающее кровавое свечение, некоторое время оно неспокойно колыхалось в воздухе, а потом вдруг неожиданно растворилось.

– Это для меня… Я правду хочу знать!

– Тогда слушай правду. Семейство Унгерн попало в Европу с одним из дальних твоих предков. Слово «унгерн» по-немецки означает «венгр». Некогда венгры занимали обширные территории между Монголией и Хазарским ханством. Вся бескрайняя территория до Европы была занята тюркскими языческими племенами, которые поклонялись множеству богов. Превыше прочих возносили племена бога неба. Его называли Тенгри, в венгерском языке это слово звучит точно так же, потому что венгры были тюрками, назывались они среди своих онгорнами, а ближе к Европе – уграми. «Онгорн» означает в переводе «десять стрел». В народности онгорнов действительно было десять колен, и все они отличались воинственностью, потому, входя в состав Хазарского ханства, несли службу, защищая от посягательств западные рубежи кочевого конгломерата. А потом хазарский хан решил объединить многочисленные племена, выбрав веру в единого бога, под благословением которого исчезнут вражда и распри и возникнет самое могущественное государство из когда-либо созданных на земле.

Хан созвал великих мудрецов от каждой из религий и заставил их толково изложить основные постулаты и догматы своей веры. Он задавал вопросы и сталкивал лбами многочисленных жрецов, пока наконец не определился единственный фаворит, который был сведущ, красноречив и мудр. Им оказался один из раввинов иудейской веры. Хан принял решение о том, что в Хазарском ханстве все, кто сделает обрезание и примет новую веру, будут считаться избранным народом, остальным препятствий и гонений оказывать не будут. Наравне с ханом теперь правил и духовный лидер иудеев верховный коэн, или кохэн по-арамейски. Хазары на свой лад называли его каганом. Строй вскоре тоже сменился, и из ханства Хазарская империя превратилась в каганат. Многие племена приняли новую веру и объединились в единый народ, предав бога Тенгри. Но были среди племен и те, что начали тайно вести борьбу за возврат к язычеству. Среди этих немногочисленных племен были и онгорны. Когда стало понятно, что им не победить, они двинулись на запад и осели в Европе. Там их для благозвучия переделали в унгарнов. Унгарны были незаменимы в стремительном бою. Замечательные всадники и стрелки из лука, они прошли наемниками через все европейские войны, и в нескольких государствах появились регулярные боевые подразделения, называвшиеся гусарами. Очевидно, отголоски хазарского прошлого в сознании европейцев связали их с этими бесстрашными степными вояками. В России тоже появились всадники-венгры, которые широко использовались польскими панами в роли передовых гвардейских частей. Их наряжали в тяжелые доспехи и называли «панцерны казаки». Так под именем казаков они и прописались в государстве российском. Известна была стойкая нелюбовь гусар и казаков к еврейскому народу, стали случаться погромы и убийства; большой поток евреев, покинув насиженные места, хлынул в Хазарский каганат. В Европе и России очень мало евреев семитского происхождения, большая часть – это евреи-тюрки, которые со временем перебрались из степи в города.

Ваш дальний предок из рода Унгерн прибыл из Хазарии именно потому, что отказался принять иудейское учение, не желая отступаться от веры своих языческих предков. – Вольфович сделал из кружки глоток и, посмотрев на Дедушку, тепло улыбнулся.

– Именно таковы мы, Унгерны, – подтвердил барон и, кивнув, широко улыбнулся в ответ.

– Таковы Унгерны, – повторил Вольфович, – однако герб, который вы считаете родовым, возник еще до появления ваших славных венгерских предков в Европе. За пять сотен лет до этого уже существовал древний род Штернберг, который имел значительное влияние на судьбы отдельных людей и даже стран. Герб его был похож на современный, но он имел значительно меньше элементов. На основном геральдическом пространстве было изображено семь шестиконечных звезд и три лилии. Семь шестиконечных звезд означают семь дней творения и, несомненно, отсылают нас к символизму Торы. На нынешнем вашем гербе в центре щита изображена гора, над которой сияет Маген Давид, то есть звезда Давида. Фамилия Штернберг состоит из немецких слов «штерн» – «звезда» и «берг» – «гора». Таким образом, на вашем родовом гербе Штернбергов-Унгернов (так, пожалуй, будет правильнее) изображена гора, над которой горит еврейская звезда. В этой же версии герба, только более ранней, такая же звезда была расположена над левым шлемом, обозначая главенство рода Штернберг над родом Унгерн, чей шлем венчал символ двойной спирали. Как только фамилии поменяли местами и название рода стало произноситься как «фон Унгерн-Штернберг», был изменен и герб. Теперь шлем со звездой Давида, как и еврейская фамилия, перекочевали вправо. Однако в центре композиции звезда осталась, напоминая потомкам о том, что славный тюркский род смешался со столь ненавистной Унгернам еврейской кровью. Так или иначе, ваш прибывший в Европу предок женился на еврейской девушке из известного семейства. В ваших жилах по женской линии течет еврейская кровь. Барон, вы еврей!

Дедушка казался безучастным, он не хватался за бок в поисках нагана, не нервничал, не шумел, не сыпал бранными словами. Создавалось впечатление, что он поглощен осознанием открывшейся для него истины.

– Но ведь я не принял иудейской веры, я до сих пор поклоняюсь небу, а из языческих стихий выбрал любимую для себя войну. – Унгерн говорил растерянно, почти оправдываясь.

– Так вы еврей и при этом еще и не иудей! Барон, вы обязаны в соответствии с вашими словами, сказанными прежде, себя люто ненавидеть. Вы действительно ведете религиозную войну с большевиками, считая социализм религией зла, но вы параллельно ведете и другую религиозную войну против своего тюркского рода, принявшего иудаизм, хотя сами являетесь евреем, исповедующим язычество. Это противоречие не дает вам покоя, заставляя стремительно разрушать не только ненавистный вам мир, наполненный мнимыми врагами, но и прежде всего самого себя. Спираль в вашем гербе и есть символ противоречия и внутренней борьбы, которая погнала семь десятков ваших славных предков на вражеские мечи. Это две переплетающиеся змеи, которые кусают друг друга, не задумываясь даже на секунду о том, что являются единым целым, представляя собой двуглавого уробороса. Этот древний символический монстр, пожирающий сам себя, является частью вашего родового проклятия. Спираль символизирует также извечную цикличность и то, что битва с самим собой будет продолжаться вечно, освещаемая пламенем звезды Давида, которая в соответствии с вашим родовым девизом «не знает заката».

– Пиздец! – Барон громко зашевелился.

Он вскочил на ноги и, широко улыбаясь, вскинул лицо к небу, лампа вдруг часто замерцала и погасла, в комнате повис едкий запах тления фитиля. Было совершенно темно. Кроме алой щели чугунной печурки, в которой плясал огонь, в юрте не было теперь других источников света. Вверху в круглом проеме сияла полная луна в окружении крупных ярких звезд, которых было ровно семь штук.

– Звезда Давида! Уроборос! Проклятие… Я сменю герб и девиз!

– Соломоново решение, – сквозь тьму улыбнулся Вольфович, и эта улыбка, казалось, отчетливо прозвучала. – Вы ведь вернулись в свою исконную стихию! Вам нужен новый герб, это уж без сомнений.

Неожиданно в юрте появился свет. Это Вольфович что-то покрутил в лампе, после чего чиркнул спичкой. Огонек неожиданно выхватил из сумрака улыбающееся и бессмысленное лицо барона. Тени снова побежали по стенам, а Дедушка опять сел на кошму и, обратив взор на Вольфовича, спросил:

– Какой же мне герб взять?

– А чем плох вариант Ивановского? – Хазарский иудей протянул Унгерну свою папаху. На ней красовалась серебряная кокарда с двуглавым драконом, который держал в лапах череп и ташур. – Тут по факту тот же змей с одним телом, но он теперь не грызет сам себя, а зорко глядит по сторонам. Вместо иудейской звезды Давида – буддистский знак «Ом», символ древних языческих культов, собранных воедино мудрым и дальновидным правителем, что несет смерть врагам и наказание отступникам. Вы, как хан, можете запросто основать новую династию и убрать из родовой фамилии досадную приставку «Штернберг».

Дедушка в задумчивости рассматривал герб на кокарде. Он теперь снова покачивался из стороны в сторону и источал завораживающее красноватое свечение. Мне вдруг стало тесно в юрте, захотелось бежать отсюда прочь. Резко вскочив на ноги, я бросился к двери… Не встретив никого снаружи, я побрел куда-то темными переулками. По ощущениям, шел довольно долго. По пути встретил стаю собак-трупоедов, которые с недоверием поглядели на меня, но лаять почему-то не стали. Перешел через реку по мосту, потом по тропинке пробрался к подножию священной горы и стал карабкаться по осыпающемуся щебневому склону вверх. Забрался довольно высоко. Сидел на мягкой хвое, глядя на раскинувшийся передо мной город. Я чувствовал полное единение с окружающим меня миром. Бескрайнее небо с густыми россыпями звезд и удивительной луной восхищало меня и смешило одновременно. Лег на спину и долго не менял позы, наблюдая за движением звезд по небу, за их тусклым мерцанием. Неожиданно надо мной заухал филин. Я вдруг вспомнил о том, что где-то внизу – барон вместе со всезнающим Вольфовичем. Поднялся на ноги и начал спускаться по склону. Мне не хотелось идти в город, но я усилием воли заставил себя сделать это. На улочках Урги ничего не изменилось, город спал, и было решительно непонятно, какой же теперь час. Я добежал до юрты барона, осторожно растворил двери и вошел внутрь. Мое появление заметили. Барон встал со своего места и, подойдя ко мне, протянул стакан теплого чая:

– Попей!

Я подчинился. Чай имел необычный вкус, и, хотя пить совсем не хотелось, из любопытства я сделал еще несколько глотков.

– Ну как, немного пришел в себя?

– Немного, – вымолвил я свое первое слово за несколько последних часов.

– Хорошо, приляг на кошму и постарайся не волноваться.

Я последовал совету барона. Причин волноваться я не видел, мне было очень спокойно и удивительно уютно. Барон и Вольфович что-то негромко обсуждали, и мне показалось, что я чувствую характерный запах гашиша. Приподнявшись, я уселся, отчего на меня нахлынула новая волна ощущений. Вольфович кивнул в мою сторону, и Дедушка протянул мне дымящуюся папиросу. Я сделал несколько затяжек, вкус был непривычным…

О том, что близится утро, я понял по светлеющему небу в круглом проеме купола юрты. Вольфовича и барона рядом уже не было. Я не заметил момента, когда они ушли. Поднялся на ноги, выбрался наружу. Бродил по городу, вдоль реки, а потом в монастырях загудели трубы, возвещая городу о наступлении нового дня.

Шли дни. Я с головой погрузился в штабную работу. Войцехович действительно оказался толковым помощником. Вернее, помощником ощущал себя я, ведь именно мне приходилось каждый день вникать в те многочисленные процессы, которые для молодого офицера давно уже стали рутиной…

После вечера у барона я встретился с Рерихом за дунганской лапшой. Он с любопытством выслушал мой рассказ, ни разу не перебив. Даже когда я закончил, он не спешил с комментариями.

– У меня была с Дедушкой точно такая же встреча за несколько дней до тебя. С коробочкой старца из Ширди и всезнающим Вольфовичем. Тема беседы только была другой.

– О чем же вы говорили? – полюбопытствовал я.

– Речь зашла о военной атрибутике и коснулась погон. Барон спросил, знаю ли я, что означают буквы на его генеральских погонах. Там был, если помнишь, вензель из букв «А» и «С».

– «Атаман Семенов», это же все знают, – ухмыльнулся я.

– Ну да, я тоже так сказал, – кивнул Рерих. – Оказалось, что это не аббревиатура, а слово!

– Какое слово? – не понял я.

– Ас.

– Ас?

– Да. Ас – название клана скандинавских богов, проживающих в небесном городе Асгард. Не помнишь разве наш разговор про загробную жизнь?

– Ага, теперь вспоминаю… Асы, эйнхерии, Валгалла, Хельхейм…

– Я, конечно, в общих чертах имел представление о предмете беседы, но Вольфович заставил меня понять, что познания мои весьма поверхностны. Оказалось, Асгард символизирует небо, что перекликается с тюркскими языческими представлениями о божественной природе. А еще этот небесный город воплощает собой будущее. Но, что самое любопытное, в нашем мире он имеет географическое положение, которое приходится на территорию, простирающуюся от Черного моря до Уральских гор. Живущие в этом краю асы имеют рыжие волосы и голубые глаза, весьма воинственны… Вольфович умело проводил параллели, рассказывал про связь угорцев, скандинавов, хазар и индоиранских племен. Если в твоем рассказе барон оказался потомком евреев, то в моем случае, по Вольфовичу, в одной из своих родовых ветвей Унгерн происходил от скандинавских викингов. Еще весьма интересно было послушать про культ неба у финнов, но запомнить я уже ничего не мог. А в коробочке старца из Ширди были не грибы с пеплом, а глиняный флакончик с густым горьким сиропом и пучок травы куша.

– Что за сироп и какая куша? – уточнил я.

– Сироп барон назвал хаомой, такой напиток божественный у древних персов был. А траву куша я и не знаю даже, меня барон заставил ее курить. Сказал, подействует на духовном уровне. Не знаю, что именно, трава эта или сироп, меня так накрыло, но минут через двадцать я жестко проблевался, ну и Дедушка тоже… Аж посинели от спазмов, так выворачивало. Потом появился Вольфович, некоторое время беседовали, да очень скоро я нить разговора потерял, меня на части разорвало, удивительное состояние…

– Значит, Унгерн не только меня в гости приглашал, – произнес я задумчиво.

– Мне кажется, он многих теперь приглашает. Насколько я понял, он считает, что скоро погибнет, и эти встречи – своеобразный прощальный ритуал. Войска Азиатской конной покидают Ургу. На днях и барон выдвинется в поход на Русь. У меня не очень хорошие предчувствия по этому поводу. Вроде бы я все правильно рассчитал, и все участники предстоящего побега должны остаться в городе, но что-то может пойти не по плану, поэтому будь готов ко всему.

– А кто с нами бежит из города?

– Ты узнаешь это в самый последний момент. Ничему не удивляйся, народу будет довольно много, золотом загрузим четыре автомобиля. До Хайлара отправятся два из них, еще два отделятся в пути и двинутся на юг. Это я говорю на тот случай, если вдруг не смогу сразу присоединиться ко всем. В случае моего отсутствия командовать операцией будет другой человек. Ты ему можешь довериться. Вот это тебе. – Рерих выложил на стол маленький бумажный конвертик, завернутый на аптечный манер. – Тут порошок с темулином.

– Это тот темулин, который содержится в грибах, поражающих библейский плевел? Ты хочешь, чтобы я отравил кого-то?

– Если барон решит взять тебя с собой в поход, назад ты уже не вернешься. Темулин – это твой билет на свободу. Разделишь содержимое на четыре равные кучки и в течение двух дней будешь съедать по одной утром и вечером. Можешь водой запивать, на вкус не противно совсем. У тебя разовьется болезненное состояние, больного тебя в поход не возьмут.

– А если я насмерть траванусь?

– Не ссы, Ивановский, летальных случаев от отравления темулином было не так уж и много, – утешил меня Рерих.